Колин Маккалоу

«Падение титана, или Октябрьский конь»

Послу Эдварду Дж. Перкинсу и Уильяму Дж. Кроу, профессору политологии Университета Оклахомы, за верность долгу и все невоспетые заслуги — с любовью и восхищением

Октябрьские иды отмечали конец сезона кампаний, и в этот день устраивались скачки на траве Марсова поля, сразу за Сервиевой стеной республиканского Рима.

Лучших боевых коней года впрягали парами в колесницы и на бешеной скорости гнали вперед. Правый конь победившей пары становился Октябрьским. Специальный жрец Марса, flamen Martialis, согласно ритуалу, убивал его копьем. Затем у Октябрьского коня отрезали голову и гениталии. Гениталии быстро уносили, чтобы окропить кровью священный очаг в Регии, старейшем храме Рима, после чего отдавали весталкам, которые сжигали их в священном пламени Весты. Пепел смешивали с тестом, из которого пекли лепешки, подносимые богам в годовщину основания Рима его первым царем Ромулом. Голову же коня бросали в толпу, состоявшую из двух противоборствующих команд — Субуры и Священной дороги. Если трофеем завладевала Субура, его прибивали к стене башни Мамилия, если Священная дорога — к стене Регии.

Этим ритуалом, таким древним, что никто и не помнил, как это начиналось, Рим отдавал дань тому, на чем зиждились его мощь, его процветание, его слава, — войне и земле. Заклание Октябрьского коня было одновременно и прощанием с прошлым, и взглядом в грядущее.

I

ЦЕЗАРЬ В ЕГИПТЕ

Октябрь 48 г. до P. X. — июнь 47 г. до P. X

1

— Я был прав, это просто небольшое землетрясение, — сказал Цезарь, отодвигая от себя стопку бумаг.

Кальвин и Брут удивленно подняли головы.

— Ты о чем? — спросил Кальвин.

— Да о знамениях моей божественной сути! Статуя Победы поворачивается в Эпире, звон мечей и щитов слышен в Антиохии, грохот барабанов — в храме Афродиты в Пергаме, припоминаете? Боги обычно не вмешиваются в людские дела, а уж для того, чтобы разбить Магна при Фарсале, им и вовсе незачем было себя утруждать. Поэтому я провел несколько расследований в Греции, на севере провинции Азия и в Сирии, на реке Оронт. Все эти знамения случились в один день, в один и тот же момент — небольшое землетрясение, и только. Такое бывает. Статуи странно ведут себя, в земных недрах что-то грохочет. Это в Италии отмечалось не раз.

— Ты спускаешь нас на землю, Цезарь, — усмехнулся Кальвин. — Я только начал думать, что работаю на бога. — Он посмотрел на Брута. — Ты тоже разочарован, Брут?

Большие печальные глаза под тяжелыми веками были серьезны. Брут задумчиво посмотрел на Кальвина.

— Не разочарован и не огорчен, Гней Кальвин, хотя я тоже не думал о естественной причине. Я просто посчитал эти сообщения лестью.

Цезарь поморщился.

— Лесть — это еще хуже.

Все трое сидели в уютной, но скромно обставленной комнате, которую этнарх Родоса предоставил им для работы. Окно выходило на шумную гавань этого цветущего острова Эгейского моря, где пересекались многие морские пути. Приятный пейзаж: множество кораблей, синева водной глади, горы Линии на горизонте. Но никто в окно не смотрел.

Цезарь сломал печать на очередном письме.

— С Кипра, — пояснил он, прежде чем его подручные вернулись к работе. — Клавдий-младший сообщает, что Помпей Магн отплыл в Египет.

— Я бы поклялся, что он присоединится к своему двоюродному брату Гирру при дворе парфянского царя. Что ему нужно в Египте? — удивился Кальвин.

— Вода и продукты. С такой скоростью, с какой он плывет, пассатные ветры задуют прежде, чем он покинет Александрию. Думаю, Магн намерен присоединиться к остальным беглецам в провинции Африка, — сказал Цезарь с легким сожалением.

— Значит, ничего не кончилось, — вздохнул Брут.

— Это может закончиться в любой момент, — прозвучал резкий ответ. — Стоит только Магну и его «сенату» прийти ко мне и сказать: «Да, Цезарь, мы были не правы. У нас не имелось никаких оснований не позволять тебе баллотироваться на консульскую должность без явки в Рим!»

— О, ты напрасно ждешь здравомыслия от таких людей, как Катон, — заметил Кальвин, игнорируя демонстративное молчание Брута. — Пока он жив, ничего подобного ни от Магна, ни от его сената ты не дождешься.

— Я это знаю.

Цезарь пересек Геллеспонт три рыночных интервала назад и поплыл к югу, следуя вдоль восточного берега Эгейского моря, чтобы проверить степень разорения, нанесенного республиканцами провинции Азия, когда они лихорадочно собирали флот и деньги. Из храмов были изъяты самые дорогие сокровища, были взломаны и опустошены сейфы банков, плутократов и сборщиков налогов. Метелл Сципион, губернатор скорее Сирии, чем провинции Азия, поспешая к Помпею в Фессалию, остановился здесь и незаконно обложил налогами все, что пришло ему на ум: окна, столбы, двери, рабов, неимущих, зерно, скот, оружие, артиллерию и передачу земли. Когда и этого оказалось мало, он ввел и собрал временные налоги на десять лет вперед, а протестующих публично казнил.

Хотя депеши, идущие к Цезарю, больше касались разнообразных подтверждений его божественной принадлежности, чем столь приземленных вещей, поездка была не обзорной, а ревизионной, с целью понять, что же нужно сделать для разоренной провинции, чтобы помочь ей оправиться, ибо она уже была не в состоянии сама залечить свои раны. Цезарь поговорил с городскими и торговыми лидерами, упразднил институт откупщиков, отменил налоги на следующие пять лет, издал приказ вернуть найденные в солдатских палатках в Фарсале сокровища тем храмам, откуда их взяли, и пообещал, что, как только будет организовано новое правительство в Риме, он примет определенные меры для помощи бедной провинции Азия.

Вот почему все в провинции Азия склонны считать его богом, думал Гней Домиций Кальвин, наблюдая, с каким тщанием Цезарь здесь, на Родосе, изучает бумаги, завалившие его стол. Последним человеком, что-то смыслящим в экономике и имевшим дело с этой провинцией, был Сулла, чья справедливая система налогообложения через пятнадцать лет после введения была отменена, и сделал это не кто иной, как Помпей. «Может быть, — размышлял Кальвин, — определять обязанности Рима по отношению к зависящим от него территориям должны именно представители древних патрицианских родов. Наши же связи с прошлым не очень крепки, поэтому мы заботимся больше о настоящем».

В последние дни Цезарь выглядит очень усталым. Нет, он, как всегда, в форме, подтянутый и опрятный, но усталость видна. Поскольку он ест одну лишь здоровую пищу и не берет в рот вина, то каждый день он встречает без сожаления о том, что накануне не смог противиться своим желаниям, и его способность просыпаться свежим после короткого сна не изменилась. Беда только в том, что он взваливает на себя непомерно много работы, а помощников ему под стать у него нет. Взять хотя бы Брута, угрюмо подумал Кальвин (ему Брут не нравился). Как финансист он великолепен, но вся его энергия направлена на защиту интересов его несенаторской фирмы ростовщиков и откупщиков «Матиний и Скаптий», которую, в сущности, следовало бы назвать «Брут и Брут»! Каждый влиятельный человек в провинции Азия должен «Матинию и Скаптию» миллионы, и то же относится к царю Галатии Деиотару и царю Каппадокии Ариобарзану. Поэтому Брут ворчит, и это раздражает Цезаря, а он ненавидит, когда его раздражают.

— Десять простых процентов — это недостаточный возврат, — горестно вздыхает Брут. — Он просто пагубен для римских дельцов.

— Тогда твои римские дельцы — не дельцы, а презренные ростовщики, — хмурится Цезарь. — Сорок восемь сложных процентов — это преступление, Брут! Именно такой барыш твои ставленники Матиний и Скаптий намеревались взять с жителей Саламина на Кипре, а когда они не смогли заплатить проценты, их уморили голодом. Наши провинции должны быть экономически стабильными, чтобы вносить свою лепту в благополучие Рима.

— Заимодавцы не виноваты, что должники соглашаются на такие условия, — возражает обиженно Брут. — Долг есть долг, и его надо возвращать с теми процентами, на какие договорились. А теперь ты объявил незаконными многие добровольно подписанные контракты!

— Ростовщичество всегда было незаконным. Ты, Брут, славен своими эпитомами — кто еще сумел бы втиснуть всего Фукидида в две страницы? Уж не пытаешься ли ты теперь ужать Двенадцать таблиц в одну коротенькую страницу? Если это mos maiorum подталкивают тебя встать на сторону твоего дяди Катона, тогда ты должен помнить, что Двенадцать таблиц вообще запрещают брать с займов проценты.

— Это было шестьсот лет назад.

— Если занимающие согласны на непомерные условия займа, значит, они неподходящие кандидаты на заем, и тебе это понятно. На самом деле ты, Брут, жалуешься на то, что я запретил римским ростовщикам нанимать войска или ликторов, чтобы собирать долги силой.

И так изо дня в день.

Конечно, для Цезаря Брут — проблема. Он был вынужден взять его под крыло после Фарсала, во-первых, из любви к Сервилии, его матери, а во-вторых, чувствуя вину за то, что разорвал помолвку Брута со своей дочерью Юлией, чтобы заполучить Помпея. Он понимал, что тем самым разбивает бедному юноше сердце. Но Цезарь понятия не имел, что за человек Брут, когда пожалел его после Фарсала. Он возобновил отношения через двенадцать лет, не зная, что этот прыщавый мужчина тридцати шести лет был трусом на поле битвы и львом, когда дело касалось защиты его ошеломляющего состояния. Никто не смел сказать Цезарю то, о чем знали все: при Фарсале Брут бросил свой меч, так и не запятнав его вражеской кровью, и отсиживался в болотах, а потом первым кинулся победителю в ноги. «Нет, — твердо сказал себе Кальвин, — мне не нравится трус Брут, и глаза бы мои на него не глядели! Называет себя республиканцем, вот уж действительно! Это просто звучное имя, каким он и все другие так называемые республиканцы думают оправдать гражданскую войну, в которую они ввергли Рим».

Брут поднялся из-за стола.

— Цезарь, у меня назначена встреча.

— Тогда иди, — был ответ.

— Значит ли это, что червяк Матиний на Родосе? — спросил Кальвин, когда внизу хлопнула дверь.

— Боюсь, что да.

Морщинки собрались у внешних уголков голубых глаз, необычных из-за черных ободков по внешнему краю радужной оболочки.

— Веселей, Кальвин! Скоро мы избавимся от Брута.

Кальвин улыбнулся в ответ.

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Оставлю во дворце губернатора в Тарсе. Это наш следующий — и конечный — пункт назначения. Я не могу придумать более подходящего наказания для Брута, чем заставить его вернуться к Сестию, у которого он украл два легиона в Киликии, чтобы привести их к Помпею Магну. Сестий вряд ли об этом забыл.

Один короткий приказ — и все завертелось. На другой день Цезарь покинул Родос и отплыл к Тарсу с двумя полными легионами и с тридцатью двумя сотнями ветеранов, костяк которых составляли остатки его старых легионов, главным образом прославленного Шестого. С ним ушли восемьсот германских всадников, их любимые лошади ремов и горсточка воинов-пехотинцев убиев, отменных метателей копий.

Разрушенный Метеллом Сципионом Тарс продолжал существовать под опекой Квинта Марция Филиппа — младшего сына Луция Марция Филиппа, племянника Цезаря и тестя Катона, эпикурейца, вечно колеблющегося и не знающего, на чью сторону встать. Похвалив молодого Филиппа за здравомыслие, Цезарь тут же посадил Публия Сестия обратно в курульное кресло губернатора и назначил Брута его легатом, а молодого Филиппа — проквестором.

— Тридцать седьмой и Тридцать восьмой легионы нуждаются в отдыхе, — сказал он Кальвину. — Помести ребят на шесть рыночных интервалов в хороший лагерь в горах над Киликийскими воротами, а потом вместе с военным флотом пошли их в Александрию. Я буду ждать их там, а потом мы пойдем на запад и выгоним республиканцев из провинции Африка, прежде чем они уютно устроятся в ней.

Кальвин, высокий светловолосый и сероглазый мужчина лет пятидесяти, ни на мгновение не усомнился в этих распоряжениях. Все пожелания Цезаря всегда оказывались единственно верными. Кальвин, всего лишь год назад присоединившийся к Цезарю, видел достаточно, чтобы понять, что это именно тот человек, к которому будут стремиться все мудрые люди, если они хотят добиться успеха. Консервативный политик, который должен бы был примкнуть к Помпею Великому, Кальвин выбрал Цезаря, после того как смертельно устал от слепой враждебности таких людей, как Катон и Цицерон. Поэтому Кальвин поехал в Брундизий, нашел там Марка Антония и попросил переправить его к генералу. Антоний немедленно согласился, зная, что Цезарь хорошо воспримет переход на его сторону такого консуляра, как Кальвин.

— Ты желаешь, чтобы я оставался в Тарсе, пока не дождусь известий от тебя? — спросил он.

— Как хочешь, Кальвин, — ответил Цезарь. — Я скорее склонен считать тебя моим «кочующим консуляром», если в природе имеется такой зверь. Как диктатор, я сегодня же соберу тридцать ликторов и в их присутствии наделю тебя неограниченными полномочиями во всех землях восточнее Греции. Это даст тебе возможность не подчиняться губернаторам провинций и набирать повсюду войска.

— У тебя какие-то предчувствия, Цезарь? — спросил Кальвин, хмурясь.

— Предчувствий у меня нет, если под предчувствиями ты понимаешь необычный свербеж в мозгу. Скорее, я бы сказал об ощущениях, относящихся к мимолетным событиям, которые мой мыслительный процесс пропустил, но тем не менее они застряли в голове. А потому прошу тебя: держи глаза открытыми, чтобы не пропустить летающих свиней, а уши настрой на эфир, чтобы услышать поющих свиней. Если случится нечто подобное, значит, что-то где-то не так. Тогда применяй свою власть.

И назавтра, в предпоследний день сентября, Гай Юлий Цезарь поплыл по реке Кидн в Наше море, где его подхватил северо-западный ветер и погнал на юго-восток, что и требовалось. Три тысячи двести ветеранов и восемьсот конников с лошадьми теснились на тридцати пяти транспортах, ибо военные корабли остались в ремонтных доках.

Два рыночных интервала спустя Кальвин, «кочующий консуляр», наделенный неограниченными полномочиями, собрался в Антиохию посмотреть, во что превратилась Сирия после губернаторства Метелла Сципиона. Но тут в Тарс на взмыленном скакуне прибыл курьер.

— Киммерийский царь Фарнак со стотысячным войском вторгся в Понт у Амиса! — сообщил он, отдышавшись. — Амис горит, а Фарнак объявил, что намерен отвоевать все земли отца, от Малой Армении до Геллеспонта.

Кальвин, Сестий, Брут и Квинт Филипп оцепенели.

— Еще один Митридат, — глухо произнес Сестий.

— Вряд ли, — возразил Кальвин, овладевая собой. — Сестий, мы выступаем. Квинт Филипп отправится с нами, а в Тарсе останется Брут. — Он посмотрел на Брута так грозно, что тот отшатнулся. — А ты, Марк Брут, хорошенько запомни мои слова: в наше отсутствие никаких сборов долгов! Если выяснится, что хоть один ликтор попытался по твоему указанию кого-нибудь обобрать, я вздерну тебя за яйца! Или, если их не окажется, за что-либо другое!

— Это по твоей вине, — сердито добавил Сестий, — в Киликии не осталось обученных легионов, так что твоей главной работой будет вербовать и обучать солдат. Слышишь меня? — Он повернулся к Кальвину. — А что Цезарь?

— Возникает проблема. Он велел отправить к нему два отпускных легиона, но я теперь не могу этого сделать. Не думаю, что и он в такой ситуации захотел бы лишить Анатолию всего регулярного войска. Поэтому я пошлю ему Тридцать седьмой, а Тридцать восьмой возьму с собой на север. Мы заберем его у Киликийских ворот, потом пойдем в Эзебию Мазаку к царю Ариобарзану, которому придется собрать для нас армию, какой бы бедной сейчас ни была Каппадокия. Я также пошлю гонца к царю Деиотару в Галатию с приказом найти в своих землях как можно больше воинов, а затем ожидать нас на реке Галис, ниже Эзебии Мазаки. Квинт Филипп, пришли ко мне писарей, и побыстрей!

Приняв такое решение, Кальвин все же не обрел спокойствия. Хотя Цезарь и намекнул, что Анатолию ждут неприятности, однако отдал распоряжение прислать к нему именно два легиона, а никак не один. Что же придумать, чтобы не сорвать его планы похода в провинцию Африка? Может быть, обратиться в Пергам, к другому сыну Митридата Великого, не Фарнаку?

Этот Митридат был союзником римлян во время кампании Помпея по чистке Анатолии после тридцатилетней войны Рима с его отцом. Помпей наградил его куском плодородной земли вокруг Пергама, столицы провинции Азия. Этот Митридат царем не был, но в границах своей маленькой сатрапии он не отвечал перед римским законом. Ставший вследствие этого клиентом Помпея, он помогал патрону в войне против Цезаря, но после Фарсала послал вежливое извинительное письмо Цезарю, прося прощения и привилегии стать клиентом Цезаря. Письмо позабавило Цезаря и очаровало. Он ответил Митридату Пергамскому, что тот прощен и что отныне он входит в клиентуру Цезаря, но взамен должен быть готов оказать услугу Цезарю, когда его попросят об этом.

Кальвин писал:

Вот твой шанс оказать услугу Цезарю, Митридат. Без сомнения, ты так же, как и все мы, обеспокоен вторжением в Понт твоего сводного брата. Его зверства в Амисе — прямой вызов всем цивилизованным людям. Войны — это необходимость, иначе они не случались бы, но цивилизованный военачальник обязан убрать мирных граждан с дороги военной машины и уберечь их от физического насилия. Голод и потеря крова в военных кампаниях неизбежны, но совсем другое дело — пытки, надругательства, горы отрубленных рук и ног. Фарнак — варвар.

Вторжение Фарнака поставило меня в трудное положение, дражайший Митридат, но я уверен, что смогу на тебя опереться. Я знаю, что тебе запрещено набирать армию, даже оборонительный гарнизон, но в нынешних обстоятельствах придется проигнорировать этот пункт договора. Я имею на то соответствующие проконсульские полномочия, которыми меня наделил сам диктатор.

Ты, вероятно, не знаешь, что Цезарь поплыл в Египет с очень малым войском. Он попросил меня как можно скорее прислать ему еще два легиона и военные корабли. Флот готов к выходу, но ситуация позволяет отправить с ним лишь один легион.

Поэтому сим письмом я уполномочиваю тебя набрать армию и послать ее к Цезарю в Александрию. Где ты найдешь солдат, я не знаю, ибо сам прошелся по всей Анатолии. Но Марк Юний Брут, оставляемый мною в Тарсе, уже приступает к вербовке нового легиона, так что можешь рассчитывать, что твой командующий получит его. Ты же проверь южные окраины Сирии — лучшие в мире наемники именно из тех мест. Загляни и к евреям.

Получив письмо, Митридат Пергамский вздохнул с облегчением. У него появилась возможность показать новому правителю мира, насколько он ему предан.

— Я сам поведу армию, — сказал он своей жене Беренике.

— Разумно ли это? — усомнилась она. — Почему бы не послать с ней нашего сына?

— Архелай пусть справляется здесь. А я — сын великого воина и, надеюсь, кое-что от него унаследовал, поэтому хочу командовать лично. Кроме того, — добавил он, — я долго жил среди римлян и перенял от них некоторую способность к организации. Мой отец потерпел поражение лишь потому, что этим не обладал.

2

«О блаженство!» — такова была первая реакция Цезаря на его внезапное избавление от провинции Азия, от Киликии и от неизбежного сонма легатов, чиновников, плутократов и местных этнархов. Единственным человеком, которого он взял с собой в путешествие, был некий Публий Руфрий, один из его самых ценных primipilus центурионов периода галльской войны, после Фарсала возведенный в легаты. Этот молчаливый человек никогда и мечтал о том, что однажды составит компанию своему генералу.

Люди действия могут быть и мыслителями, но их мыслительный процесс происходит в движении, в круговерти событий, и Цезарь, который ненавидел бездеятельность, использовал для дела каждый момент. Покрывая сотни, иногда тысячи миль от одной провинции до другой, он держал при себе хотя бы одного секретаря и даже в грохочущей двуколке, запряженной четырьмя мулами, беспрестанно диктовал несчастному. Только женщины или музыка вынуждали его время от времени прерываться. Он был страстным меломаном.

Но женщины, музыканты и секретари остались на суше. Четырехдневный морской переход из Тарса в Александрию превратился в тягучий кошмар. Цезарь очень устал. И понял наконец, что он должен отдохнуть — подумать о других вещах, а не о том, где будет следующая война и случится следующий кризис.

Думать о себе в третьем лице давно стало его привычкой. И даже необходимостью. Способом отстраняться от внутренней боли, от ее лютости, горечи, неизбывности. Цезарь — это Цезарь, а «я» — это «я». Нет «меня» — нет и боли.

Это ведь Цезарь завоевал Длинноволосую Галлию для Рима, но ему не позволили мирно носить свои лавры. И виноват в том совсем не Помпей. Виновата преступная маленькая кучка сенаторов, именующих себя boni. Эти «добрые люди» поклялись сбросить Цезаря с пьедестала, раздавить его, сослать в вечную ссылку и навеки стереть ненавистное имя со всех таблиц. Возглавляемая Бибулом и громко тявкающей дворняжкой Катоном, эта свора сделала жизнь Цезаря постоянной борьбой за выживание.

Почему?

Конечно, он понимал почему. Но чего он не мог понять, так это логики boni, чьи поступки и мысли были невероятно глупы. Бесполезно убеждать себя, что, если бы он смягчился немного в своем стремлении показать их смешную несостоятельность, они могли бы поколебаться в своей решимости низвести его. У Цезаря был характер, и Цезарь не терпел дураков.

Бибул. Это он положил начало всему во время осады Митилен на острове Лесбос тридцать три года назад. Бибул. Такой маленький и так пропитанный злобой, потому что Цезарь тогда поднял его и посадил на высокий шкаф, посмеялся над ним и выставил его смешным перед товарищами.

Лукулл. Лукулл командовал взятием Митилен. Это он пустил слух, что Цезарь получил флот от дряхлого царя Вифинии, переспав с ним. Грязная ложь, которую boni годы спустя снова вытащили на свет и использовали на Римском Форуме как часть своей грязной политической кампании. Если им верить, их политические противники ели фекалии или насиловали своих дочерей, а вот Цезарь подставил свою задницу царю Никомеду. Только время и разумный совет матери положили конец этой сплетне. Лукулл, погрязший в отвратительнейших пороках. Лукулл, близкий друг Луция Корнелия Суллы.

Сулла. Став диктатором, он освободил Цезаря от ужасного жречества, которое Гай Марий возложил на него в тринадцать лет, — жречества, запрещавшего ему носить оружие и видеть смерть. Сулла назло умершему Марию освободил Цезаря от обета и в возрасте девятнадцати лет послал на восток. Верхом не на коне, а на муле, и не к кому-нибудь, а к Лукуллу, который сразу его невзлюбил. В ближайшем сражении он поставил новичка в первые ряды, надеясь, что вражеские стрелы настигнут его. Но Цезарь вышел из боя с corona civica на голове. Этим венком из дубовых листьев награждали за исключительную личную храбрость, причем это делалось так редко, что награжденный имел право носить венок во время всех публичных мероприятий и все без исключения должны были вставать при его появлении и аплодировать ему. И Бибул тоже был вынужден вставать и аплодировать Цезарю каждый раз, когда собирался сенат! Кроме всего прочего, corona civica давала Цезарю право стать членом сената, хотя ему было только двадцать лет — другим приходилось ждать до тридцати. Однако Цезарь уже побывал в сенаторах: специальный жрец Юпитера Наилучшего Величайшего автоматически становился таковым. Это означало, что из пятидесяти двух лет своей жизни тридцать восемь Цезарь был сенатором.

Делом чести для Цезаря было получать каждую очередную политическую должность в положенное по возрасту время, и самое главное — без взятки. Если бы он давал взятки, boni вмиг растерзали бы его. Цезарь с достоинством шел к своей цели, как и положено человеку из рода Юлиев, прямому потомку богини Венеры (через ее сына Энея) и бога Марса (через его сына Ромула, основателя Рима). Марс — Арес, Венера — Афродита.

Мысленно Цезарь вернулся на шесть рыночных интервалов назад, когда он стоял в Эфесе перед своей статуей, воздвигнутой на агоре, и читал надпись на постаменте: «ГАЙ ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ, СЫН ГАЯ, ВЕЛИКИЙ ПОНТИФИК, ПОБЕДИТЕЛЬ, ДВАЖДЫ КОНСУЛ, ПОТОМОК АРЕСА И АФРОДИТЫ, НОСИТЕЛЬ БОЖЕСТВЕННОЙ СУТИ И СПАСИТЕЛЬ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА». Естественно, на каждой рыночной площади между Олисиппоном и Дамаском высились статуи Помпея Великого (разумеется, после его поражения при Фарсале их поспешно снесли), но не было ни одной статуи человека, который мог бы претендовать на предка-бога, не говоря уже об Аресе и Афродите. О, на каждой статуе римского завоевателя написано, что он носитель божественной сути и спаситель человечества. Это обычный хвалебный штамп для восточного склада ума. Но что действительно было важно для Цезаря, так это родословная, и здесь Помпей, галл из Пицена, ни на что не мог претендовать. Его единственным предком был Пик, тотем в виде дятла. Зато родословную Цезаря, представленную на его статуе, мог видеть весь Эфес.

Цезарь очень плохо помнил своего отца, всегда отсутствующего по каким-то делам Гая Мария. Потом он умер. Смерть настигла его, когда он наклонился завязать шнурок на обуви. Очень странная смерть — во время завязывания шнурка. Таким образом, в пятнадцать лет Цезарь стал главой семьи — paterfamilias. С ним осталась мать, Аврелия Котта. Строгая, критичная, суровая, несентиментальная, но всегда способная дать дельный совет. Для статуса сенатора род Юлиев был очень бедным, денег едва хватало, чтобы удовлетворять цензоров. Хорошо еще, что Аврелия владела инсулой — доходным домом в Субуре, одном из самых неблагополучных районов Рима, и семья жила там, пока Цезаря не избрали великим понтификом и он не перебрался в Общественный дом, содержавшийся на государственный счет.

О, как Аврелию беспокоили его беззаботная невоздержанность, его безразличие к гигантским семейным долгам! В какие страшные обстоятельства загоняла его неплатежеспособность! Зато потом он завоевал Длинноволосую Галлию и поправил свои финансовые дела. Так удачно, что сделался даже богаче Помпея Великого, хотя и не перещеголял в этом Брута. Усыновленный Сервилием Цепионом, тот стал наследником золота Толозы, и это сделало его желанным женихом для Юлии, пока в нее не влюбился Помпей Магн. Политическое влияние Помпея было нужно Цезарю больше, чем деньги Брута, поэтому…

«Юлия. Все мои любимые женщины теперь мертвы. Две умерли при попытке родить сыновей. Милая маленькая Циннилла и крошка Юлия, обе только-только входили во взрослую жизнь. Ни одна из них никогда не причинила мне боли, разве что своей смертью. Несправедливо, несправедливо! Я закрываю глаза и вижу их всех. Вот Циннилла, возлюбленная жена моя; вот Юлия, единственная моя дочь. Вот другая Юлия, тетушка Юлия, жена Гая Мария, ужасного старого чудовища. Запах ее духов все еще вызывает у меня слезы, особенно если им вдруг повеет от какой-нибудь незнакомки в толпе. Мое детство без нее было бы лишено любви, она одна целовала и обнимала меня. Мать — нет. Всегда строгая, всегда суровая, она считала, что проявление нежности испортит меня. Ей казалось, что я слишком горд, слишком преувеличиваю свои способности, слишком высокомерен.

Но всех их теперь нет, моих любимых женщин. Я остался один.

Неудивительно, что я начинаю чувствовать возраст».

Только весы богов могли бы показать, кому труднее достался успех — Цезарю или Сулле. Разновес — ниточка, волосинка. Они оба вынуждены были защищать свою dignitas — свое значение в обществе, положение и ценность, — двинувшись на Рим. Оба стали диктаторами, использовав единственную возможность подняться над демократией, не опасаясь будущих преследований. Разница была в том, как они вели себя, получив этот пост. Сулла ввел проскрипции и наполнил казну, убивая богатых сенаторов и всадников и конфискуя их имущество. Цезарь предпочитал милосердие, прощал своих врагов и позволял большинству из них сохранить свою собственность.

Это boni вынудили Цезаря пойти на Рим. Сознательно, намеренно, даже радостно они подталкивали страну к гражданской войне, лишь бы не позволить Цезарю то, что они с превеликой охотой разрешили Помпею. А именно — выдвинуть свою кандидатуру на консула, не присутствуя лично в городе. По закону человек, наделенный определенными полномочиями для деятельности вне Рима, теряет эти полномочия, пересекая священную границу города, и его могут подвергнуть обвинению в суде. И boni добивались, чтобы суды обвинили Цезаря в измене в тот самый момент, когда он сложит с себя полномочия губернатора, чтобы совершенно законно баллотироваться на консула второй раз. Он просил сенат разрешить баллотироваться in absentia — совершенно обоснованная просьба, но boni блокировали ее и блокировали все попытки Цезаря достигнуть соглашения. Потерпев неудачу, он, подобно Сулле, пошел на Рим. Не для того, чтобы сохранить свою голову, — ничто подобное ему не грозило. Однако приспешники boni, несомненно, приговорили бы его к вечной ссылке, а это хуже, чем смерть.

Разве это измена — провести закон, по которому общественные территории Рима будут распределяться более справедливо? Разве это измена — провести закон, запрещающий губернаторам грабить провинции? Разве это измена — отодвинуть границы Римской империи к Рейну и таким образом отгородить Италию и Наше море от германцев? Разве можно считать эти его действия предательскими? Неужели, делая все это, Цезарь предавал свою страну?

Для boni — да, предавал. Почему? Потому что для boni такие действия шли вразрез с mos maiorum — сводом неписаных правил, обычаев и традиций, определяющих ход римской жизни. Не имело значения, что реформы проводились ради общего блага, ради безопасности Рима, ради счастья и процветания не только всех римлян, но и всех жителей римских провинций. Эти реформы шли вразрез со старыми методами управления, которые были приемлемы для небольшого города, расположенного на соляных маршрутах Центральной Италии шестьсот лет назад. Почему boni не потрудились понять, что старые методы уже не годятся для единственной великой страны, образовавшейся западнее Евфрата? Рим подобрал под себя весь западный мир, но многие из тех, кто им управлял, все еще мыслили мерками архаичного города-государства.

Boni шарахались от любых перемен, как от врага, и Цезарь являлся для них самым ярым приверженцем этого врага. Катон вопил с ростры на Римском Форуме, что Цезарь — воплощение настоящего зла. Они не желали понять, что без смены ориентиров Рим умрет, распадется на вонючие клочья, годные только для прокаженных.

И вот теперь здесь, на скользящем к дальнему берегу корабле, стоял диктатор Цезарь, правитель мира. А ведь он всегда хотел только того, что ему причиталось по закону, — сделаться римским консулом во второй раз через десять лет после первого срока, как предписано lex Genucia. Конечно, намечались и более дальние перспективы — стать после второго консульства самым влиятельным государственным деятелем, более здравомыслящим и эффективным, чем боязливый хорек Цицерон. Время от времени возглавлять армию по просьбе сената, то есть делать для блага Рима то, в чем ему нет равных. Он вовсе не претендовал на неограниченную, беспредельную власть. Но это произошло. Вот трагедия, достойная Эсхила или Софокла.

Большая часть службы Цезаря проходила в западной части Нашего моря — в Испаниях, в Галлиях. Восток для него ограничивался провинцией Азия и Киликией. Ни в Сирии, ни в Египте, ни в удаленных от побережья районах необъятной Анатолии он еще никогда не бывал.

Ближе всего он подошел к Египту, посетив Кипр за несколько лет до того, как Катон аннексировал его. В то время островом правил Птолемей Кипрский, младший брат тогдашнего правителя Египта Птолемея Авлета. На Кипре Цезарь развлекался в объятиях дочери Митридата Великого и купался в морской пене, из которой возникла его прародительница Афродита (Венера). Старшей сестрой его любовницы была Клеопатра Трифена, первая жена Птолемея Авлета и мать Клеопатры, занимающей сейчас египетский трон.

Одиннадцать лет назад, когда Цезарь был старшим консулом, он заключил сделку с Птолемеем Авлетом и теперь подумал о нем с некоторой приязнью. Авлет нуждался в том, чтобы Рим подтвердил его право на египетский трон, он очень хотел получить статус «друга и союзника римского народа». Цезарь, как старший консул, с удовольствием наделил его этим статусом в обмен на шесть тысяч талантов золотом. Тысяча талантов ушла Помпею, тысяча — Марку Крассу, а четыре тысячи дали Цезарю возможность сделать то, в чем сенат ему отказал, — набрать и вооружить необходимое количество легионов, чтобы покорить галлов и сдержать германцев.

О Марк Красс! Как он рвался в Египет, сплошь покрытый, по его мнению, золотом и россыпями драгоценных камней! Снедаемый ненасытной алчностью, Красс добивался аннексии этой страны. Ему воспротивились восемнадцать старших центурий, верхушка торгового мира Рима, которые сразу поняли, что выиграет от этой акции один только Красс. Сенат мог считать, что он полностью контролирует Рим, но фактически правили им дельцы-плутократы. Рим был прежде всего экономическим организмом, опиравшимся на коммерцию в международном масштабе.

В конце концов Красс отправился искать свои горы золота и самоцветов в Месопотамии и умер в Каррах. А царь парфян захватил там семь римских орлов. Цезарь знал, что когда-нибудь он пойдет в Экбатану и вырвет их из вражеских рук, что приведет еще к одной огромной перемене. Поглотив Парфянское царство, Рим, уже владеющий Западом, будет править и Востоком.

Видневшаяся вдали сияющая белая башня вывела Цезаря из раздумий. Он стоял, восхищенно глядя, как она приближается. Знаменитый маяк Фароса, острова, словно бы отсекающего обе гавани Александрии от моря, был чудом света. Три шестиугольные секции, одна меньше другой в диаметре, уносились ввысь на триста футов. Их облицовка из белого мрамора слепила глаза, а на вершине постоянно горел огонь, отражаемый далеко в море во всех направлениях благодаря оригинальному устройству из тщательно отполированных мраморных плит (хотя днем огонь был почти не виден). Цезарь много читал о фаросской диковине и знал, что те же плиты защищают пламя от ветра. И ему очень хотелось подняться по шестистам ступеням и взглянуть на все самому.

— Хороший денек для входа в Большую гавань, — сказал ему лоцман-грек, неоднократно бывавший в Александрии. — Буйки будут отлично видны. Это заякоренные куски пробки, слева красные, справа желтые.

Цезарь читал и об этом, но вежливо наклонил голову к моряку, будто слышал впервые.

— В Большую гавань ведут три пролива — Стеганос, Посейдеос и Таврос, — словоохотливо продолжил тот. — Стеганос назван по имени скалы «Спина свиньи», которая расположена у конца мыса Лохий, где стоят дворцы. Посейдеос назван так, потому что он смотрит прямо на храм Посейдона. А Таврос назван в честь скалы «Рог быка», которая лежит у острова Фарос. В шторм — к счастью, они здесь редки — невозможно войти ни в ту ни в другую гавань. Мы, лоцманы не из местных, опасаемся заходить в гавань Эвноста — там повсюду песчаные наносы и мели. Вот видишь, — продолжал он болтать, размахивая рукой, — рифы и скалы разбросаны на многие мили кругом. Маяк — это очень удобно для иноземных кораблей. Говорят, потребовалось восемьсот талантов золота, чтобы его построить.

Цезарь использовал своих легионеров в качестве гребцов: это было хорошим упражнением, снимало приступы раздражения, удерживало от ссор. Римские солдаты ненавидели находиться вдали от твердой земли, и многие ухитрялись в течение всего плавания ни разу не посмотреть через борт корабля на воду. Кто знает, что может оттуда вынырнуть?

Лоцман решил вести все корабли по проливу Посейдеос — сегодня он был самым спокойным из трех. Стоя один на носу, Цезарь любовался открывшейся панорамой. Великолепие красок, золото статуй и колесниц на фронтонах, ослепительно белые стены бесчисленных зданий, купы деревьев и пальм. Несколько разочаровывало то, что весь этот вид был удручающе плоским, за исключением зеленого холма высотой футов двести и прибрежного нагромождения скал, образующих полукружие весьма поместительного амфитеатра. В прежние времена на месте театра стояла крепость Акрон, что по-гречески означает «скала».

Город слева от театра выглядел намного богаче и грандиознее — видимо, это Царский квартал, решил Цезарь. Обширный комплекс дворцов, поставленных на возвышения с пологими ступенями, утопал в садах и пальмовых рощах. Но правее картина менялась. Всю прибрежную линию акватории занимали верфи, ремонтные доки, причалы, склады, тянущиеся до самого основания дамбы Гептастадий, соединяющей остров Фарос с материком. Эта насыпная дамба длиной в милю была прошита в центре двумя высокими арочными проходами для кораблей, обеспечивая таким образом связь Большой гавани с гаванью Эвноста. Не там ли, кстати, прячутся сейчас суда Помпея? По эту сторону гигантской, облицованной мрамором насыпи их вроде бы не видать.

Плоская панорама не позволяла определить размеры Александрии, но Цезарю было известно, что, если прибавить разросшийся город за старыми городскими стенами, в Александрии живут три миллиона человек и это самый большой город в мире. В Риме, в пределах Сервиевой стены, обитал один миллион жителей, в Антиохии — больше, но никто не мог соперничать с Александрией, а ведь со дня ее основания не прошло еще и трехсот лет.

Вдруг на берегу зашевелились, появилось около сорока военных кораблей, на каждом — вооруженные люди. «О, молодцы! — подумал Цезарь. — За четверть часа — от мира к войне». Среди кораблей было несколько массивных квинкверем с большими бронзовыми волнорезами на носу. Все квадриремы и триремы были снабжены волнорезами, но половина их были с низкой посадкой, не позволяющей выходить в море. Наверное, это таможенные катера, патрулирующие семь рукавов Дельты Нила, решил он. На подступах к Александрии римские транспорты никого не встретили, но это не значило, что их не заметили чьи-то острые глаза с высокого дерева в низовьях Дельты. Иначе чем объяснить мгновенную готовность египтян?

Хм. Своего рода комитет по приему гостей. Цезарь приказал горнисту трубить «к оружию», затем сигнальщики замахали флажками, предписывая всей римской флотилии остановиться и ждать. Цезарь приказал слуге уложить на нем складки toga praetexta, надел corona civica на свои редеющие светло-золотистые волосы, обул сенаторские туфли темно-бордового цвета с серебряными пряжками в форме полумесяца — знак старшего курульного магистрата. Очень внушительный, он стоял и смотрел, как к его флагману приближается беспалубное, но очень ходкое судно, на носу которого возвышался сурового вида мужчина.

— По какому праву ты входишь в гавань Александрии, римлянин? — крикнул человек, как только его корабль подошел на расстояние в пределах слышимости.

— По праву любого мирного человека, желающего купить немного воды и еды! — крикнул в ответ Цезарь.

— В семи милях западнее гавани Эвноста есть ручей, там ты можешь взять воду. А едой мы сейчас не торгуем, так что давай уезжай!

— Боюсь, я не могу этого сделать, добрый человек.

— Ты хочешь войны? Нас уже сейчас больше, чем вас, а это лишь десятая часть того, что мы можем выставить!

— Я уже выполнил план по войнам, но, если ты настаиваешь, могу осилить еще одну, — сказал Цезарь. — Мы увидели хорошее представление, но есть по крайней мере пятьдесят способов, чтобы тебя сокрушить. Даже без моих остальных кораблей. Я — Гай Юлий Цезарь, диктатор.

Агрессивный мужчина пожевал губу.

— Хорошо, можешь сойти на берег, кто бы ты ни был, но твои корабли пусть останутся там, где стоят.

— Мне нужен полубаркас на двадцать пять человек, — крикнул Цезарь. — И лучше не мешкай, иначе нарвешься на неприятности, — с усмешкой добавил он.

Агрессивный мужчина гаркнул что-то гребцам, и суденышко отвалило.

За спиной Цезаря возник озабоченный Публий Руфрий.

— Кажется, у них очень много матросов, — сказал он, — но даже самые зоркие среди нас не смогли заметить на берегу ни одного солдата, кроме нескольких человек у дворца — царская стража, я думаю. Как ты намерен поступить, Цезарь?

— Сойду на берег с моими ликторами. В лодке, которую мне подадут.

— Позволь мне спустить на воду наши лодки и послать с тобой немного солдат.

— Ни в коем случае, — спокойно отмел предложение Цезарь. — Твоя обязанность — держать кучно наши суда, следить, чтобы им не причинили вреда, и придерживать придурков вроде Тиберия Нерона, чтобы они своими же собственными мечами не поотрубали себе ноги.

Вскоре после этого большой полубаркас с шестнадцатью гребцами пристал к борту. Глаза Цезаря пробежали по ликторам, возглавляемым верным Фабием, проверяя их внешний вид. Да, все медные шишечки на широких кожаных поясах просто горят, алые туники чистые, без морщинок, малиновые кожаные калиги правильно зашнурованы. Фасции парни обнимают нежнее, чем кошки котят, кожаные обвязки выглядят безупречно, топорики грозно поблескивают среди тридцати красных прутьев. Удовлетворенный Цезарь легко, как юноша, прыгнул в лодку и устроился на корме.

Полубаркас направился к пирсу, соседствующему с театром Акрон, но вне стен Царского квартала. Там бесновалась толпа. Горожане, размахивая кулаками, на жуткой смеси греческого с македонским грозились убить иноземцев. Когда лодка причалила и ликторы вышли на пирс, толпа попятилась и застыла, очевидно пораженная невероятным спокойствием и нездешним великолепием вновь прибывших. Потом вновь зазвучали угрозы. Когда двадцать четыре ликтора построились в колонну по два человека, Цезарь без чьей-либо помощи вышел из лодки и остановился, поспешно поправляя складки тоги. Вскинув брови, он надменно посмотрел на толпу.

— Кто тут главный?

Оказалось, никто.

— Вперед, Фабий, вперед!

Ликторы вошли в толпу, как нож в масло. Следом шел Цезарь. Это лишь словесные угрозы, думал он, улыбаясь налево и направо. Интересно. Выходит, молва не врет: александрийцы действительно не любят римлян. Но где же Помпей Магн?

В стене Царского квартала замечательные ворота: боковые пилоны сверху соединены прямоугольной перемычкой, позолота на каждой детали, многоцветие красок. На воротах изображены какие-то символы, странные плоские, двухмерные сцены. А вот и стражники! Руфрий был прав, они неплохо смотрятся в греческом снаряжении: полотняные латы с нашитыми серебряными пластинами, яркие пурпурные туники, высокие коричневые сапоги, серебряные шлемы с наносниками и плюмажем из конских крашеных хвостов. Прекрасно, но не для боя, а скорее для уличных потасовок. Заинтригованный Цезарь покачал головой. Наверное, хроники этого царского дома не врут. Всегда есть толпа александрийцев, которая может войти во дворец и заменить одного Птолемея другим — все равно какого пола.

— Стой! — крикнул капитан, держа руку на эфесе меча.

Цезарь прошел по коридору из ликторов и послушно остановился.

— Я хотел бы увидеть царя и царицу, — сказал он.

— Ты не можешь видеть ни царя, ни царицы, римлянин. Разговор окончен. Вернись на свой корабль и уплывай.

— Доложи их царским величествам, что я — Гай Юлий Цезарь.

Капитан громко фыркнул.

— Ха! Если ты Цезарь, тогда я — Таверет, богиня-гиппопотам!

— Ты не должен всуе упоминать имена твоих богов.

Капитан метнул на него сердитый взгляд.

— Я не грязный египтянин. Я — александриец! И мой бог — Серапис. А теперь уходи!

— Но я действительно Цезарь.

— Цезарь сейчас в Малой Азии. Или в Анатолии, или еще где-нибудь.

— Сейчас Цезарь в Александрии и очень вежливо просит аудиенции у их величеств.

— Хм, я не верю тебе.

— Хм, тебе лучше поверить, иначе гнев Рима обрушится на Александрию и у тебя не будет работы. Как и у вашей царицы с царем. Посмотри на моих ликторов, олух! И если умеешь считать, сосчитай их! Двадцать четыре, правильно? А впереди какого римского курульного магистрата идут двадцать четыре ликтора? Только впереди диктатора. Теперь пропусти меня и сопроводи в зал для аудиенций, — весело закончил Цезарь.

Несмотря на свой грозный вид, капитан чувствовал страх. Надо же вляпаться в такую историю! Никто не знал лучше, чем он, что во дворце никого нет: ни царя, ни царицы, ни управляющего двором. Ни души, обладающей достаточными полномочиями, чтобы разобраться с этим заносчивым чужаком, путь которому и впрямь расчищают двадцать четыре ликтора. Вдруг это Цезарь? Конечно нет! Что делать Цезарю в Александрии? Тем не менее перед ним стоял римлянин, завернутый в нелепое белое одеяло с пурпурной каймой, с какими-то листьями на голове, с каким-то жезлом из слоновой кости на голой правой руке, между сжатой в кулак ладонью и согнутым локтем. Без меча, без лат, поблизости ни одного солдата.

Македонские предки и богатый отец помогли купить капитану его должность, но способность быстро соображать в приобретенное не входила. Все же, все же… Он облизнул губы и вздохнул.

— Хорошо, римлянин, я проведу тебя в зал для аудиенций. Только не знаю, что ты будешь там делать. Во дворце сейчас никого нет.

— Правда? — спросил Цезарь, пропуская вперед себя ликторов, что заставило капитана спешно послать человека, чтобы тот показал им дорогу. — А где же все?

— В Пелузии.

— Ясно.

Несмотря на разгар лета, денек выдался отменный. Никакой духоты, легкий бриз отгоняет жару, от цветущих деревьев исходит ласкающий обоняние аромат, какие-то колокольчики беспрестанно кивают головками. А дорога вымощена желтовато-коричневым мрамором, отполированным до зеркального блеска. Наверное, тут скользковато во время дождя. Идут ли, кстати, дожди в Александрии?

— Восхитительный климат, — заметил он.

— Лучший в мире, — откликнулся капитан.

— Значит, я — первый римлянин, которого вы тут видите за последнее время?

— Во всяком случае, первый, который объявляет, что он поважней губернатора. С год назад приезжал Гней Помпей. Требовал у царицы военный флот и пшеницу. — Капитан захихикал. — Очень невежливый молодой человек. Отказался войти в наше положение, хотя царица сказала ему, что в стране голод. О, она надула его! Шестьдесят транспортов набили финиками, и он их увез.

— Финиками?

— Финиками. И он отплыл, думая, что увозит пшеницу.

— О боги, бедный молодой Гней Помпей. Наверняка отец его был недоволен. Зато Лентул Крус, наверное, радовался. Эпикурейцы экзотике всегда рады.

Зал для аудиенций, судя по его размерам, помещался в отдельном строении. Вероятно, при нем имелись приемные для отдыха приезжающих с визитом послов, но определенно не для проживания. Это был тот же зал, в котором принимали Гнея Помпея: огромный, пустой, с отполированным мраморным полом, украшенным сложным многоцветным узором. Стены щедро покрыты позолотой либо разрисованы странными (как на воротах) изображениями плоских людей и растений. Пурпурное мраморное возвышение с двумя тронами. Один, из фигурного эбонита и золота, — наверху, другой такой же, но меньших размеров, — ярусом ниже. Больше никакой мебели.

Оставив Цезаря и его ликторов в пустом зале, капитан поспешно вышел — наверное, поискать кого-нибудь, кто сможет их принять.

Встретившись взглядом с Фабием, Цезарь усмехнулся.

— Ну и ситуация!

— Мы бывали и в худших ситуациях, Цезарь.

— Не искушай Фортуну, Фабий. Интересно, что чувствуешь, когда сидишь на троне?

Цезарь быстро взбежал по ступенькам и осторожно сел на великолепное кресло. Его золотые, инкрустированные драгоценностями детали были удивительны при близком рассмотрении. Вот что-то похожее на глаз, со странно вытянутой треугольной слезой во внешнем углу. Голова кобры, жук-скарабей, лапы леопарда, человеческая нога, странный ключ, какие-то символы.

— Удобно ли тебе, Цезарь?

— Ни один стул со спинкой не может быть удобным для человека в тоге, поэтому мы сидим на курульных креслах, — ответил Цезарь.

Он расслабился и закрыл глаза.

— Устраивайтесь на полу, — сказал он немного погодя. — Кажется, ждать придется долго.

Два молодых ликтора вздохнули с облегчением, но Фабий покачал головой.

— Нельзя, Цезарь. Мы будем выглядеть нелепо, если кто-нибудь вдруг войдет.

Без водяных часов трудно было определить, сколько времени пробежало. Может, полдня, может, день. Ликторы совершенно измаялись, но их полукруг не ломался. Фасции осторожно поставлены на ступени, руки лежат на топориках. Цезарь не шевелился, погруженный в одну из своих знаменитых кошачьих дремот.

— Эй, сойди с трона! — выкрикнул молодой женский голос.

Цезарь открыл один глаз, но не двинулся.

— Я сказала, сойди с трона!

— Кто это смеет приказывать мне? — спросил Цезарь.

— Царевна Арсиноя из Птолемеев!

Услышав это, Цезарь выпрямился, но не встал, а лишь в упор посмотрел на девицу, подступившую к подножию возвышения. За ней следовали маленький мальчик и двое мужчин. По прикидке Цезаря, ей было лет пятнадцать. Полногрудая, рослая, с гривой золотистых волос. Голубые глаза, лицо, которое, видимо, могло быть и приятным, но его портила злая гримаса. Высокомерная, сердитая, авторитарная особа. Одета в греческом стиле, но платье сшито из тирского пурпура очень темного цвета, при малейшем движении отливающего сливовым и малиновым. В волосах диадема, усыпанная драгоценностями, вокруг шеи потрясающей роскоши воротник, на голых руках избыток браслетов. Мочки ушей сильно оттянуты вниз, обремененные грузом подвесок.

Маленький мальчик выглядел лет на десять, не больше, и очень походил на сестру. То же лицо, та же кожа, тот же тирский пурпур. И греческая хламида вдобавок.

Ясно, что двое мужчин — своего рода сопровождающие. Тот, что с покровительственным видом стоит возле мальчика, — пустое место, слабак. С другим, что при Арсиное, придется считаться. Высокий, хорошо сложенный, светлокожий. Взгляд умный, расчетливый, рот волевой.

— И куда же нам идти отсюда? — спокойно спросил Цезарь.

— Никуда, пока ты не падешь передо мной ниц! В отсутствие царя я правлю в Александрии, и я приказываю тебе сойти оттуда и пасть ниц! — отрезала Арсиноя. Она зло посмотрела на ликторов. — Вы все — тоже на пол!

— Ни Цезарь, ни его ликторы не подчиняются командам глупеньких царевен, — тихо сказал Цезарь. — В отсутствие царя я правлю в Александрии на основании пунктов завещания Птолемея Александра и вашего отца Авлета. — Он подался вперед. — А теперь, царевна, перейдем к делу. И не сверкай глазами, как избалованный ребенок, иначе я прикажу одному из моих ликторов вытащить прут из его фасций и отстегать тебя. — Взгляд его остановился на стоящем рядом с ней человеке. — Ты кто?

— Ганимед, евнух. Воспитатель и охранник моей царевны.

— Ганимед, ты вроде похож на здравомыслящего человека, так что я буду разговаривать только с тобой.

— Нет, со мной! — крикнула Арсиноя, лицо ее пошло пятнами. — Немедленно сойди с трона!

— Придержи язык! — резко оборвал ее Цезарь. — Ганимед, я нуждаюсь в апартаментах для меня и моих старших офицеров, а также в достаточном количестве свежего хлеба, овощей, масла, вина, яиц и воды для моего войска, которое останется на кораблях, пока я не разберусь, что здесь происходит. Плохи дела, когда диктатора Рима встречают с тупой и бесцельной враждебностью. Ты понимаешь меня?

— Да, великий Цезарь.

— Хорошо! — Цезарь поднялся и сошел вниз по ступеням. — Вот тебе первое поручение: удали от меня этих двух несносных детей.

— Я не могу этого сделать, Цезарь, если ты требуешь, чтобы я был с тобой.

— Почему?

— Долихос — мужчина. Он может увести царевича Птолемея Филадельфа, но не царевну. Ей нельзя находиться в мужском обществе без присмотра.

— Есть ли здесь еще кастраты? — спросил Цезарь с кривой улыбкой: Александрия, кажется, презабавнейший городок.

— Конечно.

— Тогда ступай с детьми, приставь к царевне Арсиное кого-нибудь вроде себя и поскорей возвращайся.

Царевна Арсиноя, временно выбитая из колеи властным окриком, хотела что-то сказать, но Ганимед твердо взял ее за плечо и вывел из зала. Мальчик Филадельф и его воспитатель тоже поспешили уйти.

— Ну и ситуация! — повторил Цезарь Фабию.

— Еще немного, и я бы взялся за прут. У меня просто руки чесались.

— У меня тоже, — вздохнул великий человек. — Все эти Птолемеи довольно своеобразны. По крайней мере, хоть Ганимед воспринимает все здраво, но он, к сожалению, не царских кровей.

— Я думал, евнухи толстые и похожи на женщин.

— Те, кого кастрируют в детском возрасте, — да. А после наступления половой зрелости кастрация мало влияет на правильное развитие организма.

Вернулся Ганимед. На лице осторожная, но не заискивающая улыбка.

— Я к твоим услугам, великий Цезарь.

— Достаточно просто Цезарь, благодарю. А теперь ответь, почему двор в Пелузии?

Евнух удивился.

— Идет война, — сказал он.

— Какая война?

— Война между нашим царем и нашей царицей. В начале года цены на еду возросли, и Александрия восстала. Обвинили царицу, ведь царю лишь тринадцать. — Ганимед посуровел. — Мира здесь давно уже нет. Царя обрабатывают его педагог Феодот и главный дворцовый управляющий Потин. Это очень честолюбивые люди. Царица Клеопатра — их враг.

— Я так понимаю, что она убежала?

— Да, на юг, в Мемфис, к египетским жрецам. Ведь она является также и фараоном.

— Как и любой из Птолемеев, восходивших на трон?

— Нет, Цезарь, далеко не любой. Отец нашей царицы Авлет, например, не носил этого титула. Он свысока смотрел на жрецов, и те платили ему тем же. А ведь они имеют очень большое влияние на коренных египтян. Авлет не учитывал это. Царица же Клеопатра всегда была с ними дружна и даже жила в Мемфисе одно время. Вот жрецы и провозгласили ее фараоном. Царь и царица — это титулы Александрии. В Египте Нила — в настоящем Египте — эти титулы веса не имеют.

— Значит, царица-фараон убежала в Мемфис к жрецам. А почему не в другую страну, как ее отец, когда его скинули с трона? — удивленно спросил Цезарь.

— В чужие страны Птолемеи обычно бегут без гроша. Александрия больших сокровищ не копит. Поэтому если Птолемей не фараон, то денег ему взять негде. А Клеопатра, как фараон, велела жрецам Мемфиса дать ей денег. И получила достаточно, чтобы нанять в Сирии армию. Теперь она с войском стоит под Пелузием, на северном склоне Касиевой горы.

Цезарь нахмурился.

— Горы? Не думал, что тут есть какие-то горы. Во всяком случае, до Синая.

— Это просто высокая дюна.

— Ага. Продолжай.

— Генерал Ахилла привел царскую армию к южному склону горы и там стал лагерем. А недавно Потин с Феодотом перегнали в Пелузий военные корабли. И повезли туда же нашего маленького царя. Похоже, будет сражение.

— Значит, Египет или, скорее, Александрия в разгаре гражданской войны, — сказал Цезарь, расхаживая по залу. — Есть ли где-нибудь поблизости признаки присутствия Гнея Помпея Магна?

— Об этом я ничего не знаю, Цезарь. Определенно он не в Александрии. Это правда, что ты победил его в Фессалии?

— О да. Разбил наголову. Несколько дней назад он покинул Кипр, и я думал, что он направился в Египет.

«Нет, — подумал Цезарь, искоса наблюдая за Ганимедом, — этот человек действительно не знает, где сейчас находится мой старый друг и противник. Тогда где же Помпей? Может быть, его тоже послали к тому ручью в семи милях от гавани Эвноста и он поплыл дальше в Киренаику?»

Он вдруг остановился.

— Очень хорошо. Кажется, мне придется применить власть родителя в отношении этих глупых детей и попытаться примирить их. Поэтому ты пошлешь двух курьеров в Пелузий. Одного к царю Птолемею, другого к царице. Я требую, чтобы они оба явились сюда, в их собственный дворец. Это ясно?

Ганимед смутился.

— С царем я не предвижу никаких трудностей, Цезарь, но царица сюда не поедет. Как только она появится, толпа набросится на нее. — Он презрительно вздернул верхнюю губу. — Любимое занятие александрийской толпы — рвать на куски неугодных правителей. На рыночной площади, где много места. — Он кашлянул. — Должен добавить, Цезарь, что и тебе ради собственной безопасности никуда не надо бы выходить. Город сейчас во власти смутьянов.

— Хорошо, Ганимед. Делай, что можешь. А теперь, если не возражаешь, я бы попросил показать мои комнаты. И проследи, чтобы моих солдат хорошо накормили. Естественно, я заплачу за каждую каплю, за каждую крошку. Даже по вашим теперешним ценам.

— Итак, — сказал Цезарь Руфрию за поздним обедом в своих новых апартаментах, — мне пока ничего не удалось узнать о судьбе бедного Магна, но я боюсь за него. Ганимед ничего о нем не знает, однако я не доверяю этому человеку. Если другой евнух, Потин, стремится править через малолетнего Птолемея, то почему бы Ганимеду не делать ставку на Арсиною?

— Конечно, они поступили с нами низко, — заметил Руфрий, оглядывая помещение. — Сулили хоромы, а поместили в лачуги. — Он усмехнулся. — Особенно страдает Тиберий Нерон. Он выбит из колеи тем, что вынужден делить жилье еще с одним военным трибуном, а отсутствие приглашения отобедать с тобой и вовсе его убивает.

— И почему, скажи на милость, ему так хочется разделить трапезу с самым последним из римских эпикурейцев? Эти аристократы совершенно несносны. Да оградят меня боги от них!

«А сам-то он кто? — улыбаясь про себя, подумал Руфрий. — Такой же несносный аристократ. Правда, его несносность не связана с происхождением. И его бесит необходимость брать на службу таких болванов, как Нерон, только потому, что он патриций из рода Клавдиев. Но Цезарь не может сказать мне об этом, не оскорбив моего происхождения».

Еще два дня римский флот болтался на якоре с пехотой на борту. Только германскую кавалерию истолкователь повелений фараона с большой неохотой позволил высадить на берег и разместить за осыпающимися городскими стенами, на лугах возле озера Мареотида. Местные жители обходили стороной этих странных варваров, которые ходили почти голые, с татуировками и убирали свои ни разу не стриженные волосы в замысловатые узлы и валики на макушках. Кроме того, они ни слова не понимали по-гречески.

Проигнорировав предупреждение Ганимеда, Цезарь все эти два дня исследовал Александрию в сопровождении одних только ликторов, не обращая внимания на опасность. В Александрии обнаружились чудеса, достойные его личного внимания: маяк, Гептастадий, водные и дренажные системы, морские диспозиции, здания, народ.

Сам город занимал сравнительно узкую полосу известняка, отделявшую море от огромного пресноводного озера, даже в очень знойные годы снабжавшего александрийцев вкусной питьевой водой. Расспросы позволили Цезарю заключить, что озеро питается из каналов, связывающих его с самым западным, Канопским рукавом Нила. Поскольку Нил поднимался в разгар лета, а не ранней весной, озеро Мареотида избегало обычной участи озер, питаемых рекой, — застойности и москитов. Один канал длиной в двадцать миль был достаточно широк, чтобы пропускать в обе стороны баржи и таможенные корабли. Он всегда был забит судами.

Единственный выходящий из озера Мареотида канал заканчивался в западной гавани неподалеку от городских Лунных ворот. Его воды не смешивались с морскими, поэтому любое течение в нем было диффузным, а не поступательным.

Ряд больших бронзовых шлюзных ворот, встроенных в его стены, поднимался и опускался с помощью системы блоков от лебедок, приводимых в движение волами. Водоснабжение города обеспечивали отлого спускающиеся трубы, каждая из которых шла в определенный район. Впускные отверстия их периодически перекрывались для выемки ила со дна канала.

Первым делом Цезарь взошел на Панейон, насыпной холм из земли и камней. Засаженный кустами и низкорослыми пальмами, он давно уже превратился в буйно разросшийся сад. Мощеная спиральная дорога вилась по его склонам до самого верха. Искусственные ручейки с водопадами стекали в водоотвод у подножия холма. С вершины его открывался вид на многие мили вокруг благодаря равнинному ландшафту.

Город был построен в виде прямоугольной сетки, без всяких закоулков и кривых аллей. Улицы отличались широтой, но две из них были намного шире всех дорог, какие приходилось видеть Цезарю, — более ста футов от одной водосточной канавы до другой. Канопская улица шла от Солнечных ворот на востоке города к Лунным воротам на западе. Царская улица — от ворот в стене Царского квартала к южной стене. Всемирно известная библиотека-музей находилась внутри Царского квартала, но другие главные общественные строения были расположены на пересечении этих двух улиц: рыночная площадь, гимнасий, суды, Панейон, или холм Пана, бога лесов.

В названиях районов Рима имелась своя логика — они повторяли названия семи холмов, на которых построен город, или долин между ними. В плоской местности педантичные македонские архитекторы разделили город на пять произвольных районов: Альфа, Бета, Гамма, Дельта и Эпсилон. Царский квартал находился в районе Бета. К востоку от него лежал район Дельта, где жили сотни тысяч евреев, которые проникли и южнее, в район Эпсилон, приют многих тысяч метиков — иноземцев с правами проживания, но не гражданства. Район Альфа объединял прибрежную полосу обеих гаваней Александрии, отделенную Канопской улицей от района Гамма, известного также как Ракотис — так звалась деревушка, на месте которой и возник этот город.

Большинство горожан, проживавших в пределах старых стен Александрии, были людьми в лучшем случае умеренного достатка. Состоятельные же александрийцы, все чистокровные македонцы, жили в прекрасных предместьях западнее Лунных ворот, среди лугов и садов, рядом с обширным некрополем. Богатые иноземцы, в том числе римские торговцы, тоже жили вне стен, восточнее Солнечных ворот. Расслоение, думал Цезарь. Всюду, куда ни кинь взгляд.

Социальное расслоение было очень жестким — никаких «новых людей» в Александрии!

В этом городе с трехмиллионным населением только триста тысяч были гражданами Александрии — все они были чистопородными македонцами, потомками тех македонцев, что пришли сюда первыми, и они яростно защищали свои привилегии. Все высшие должностные лица государства были чистокровными македонцами: истолкователь повелений фараона, протоколист, главный судья, бухгалтер, командир ночной стражи. Фактически македонцы главенствовали везде — в торговле, в оборонной, охранной, градостроительной и финансовой сферах. Нижние слои горожан также разделялись по крови. Ближе всех к городской знати стояли смешавшиеся с македонцами греки, потом шли чистые греки, потом евреи и прочие иноземцы. Класс слуг являл собой помесь греков и коренных египтян. А причина всех городских потрясений, как понял Цезарь, коренилась в постоянной нехватке еды. Александрия, в отличие от Рима, свою бедноту не кормила и не собиралась кормить. Поэтому здешняя чернь была так агрессивна и имела такую силу. «Хлеба и зрелищ» — замечательная политика. Корми толпу, развлекай толпу, и она позабудет о мятежах. Как же слепы эти восточные правители!

Два социальных факта изумляли Цезаря больше всего. Первый заключался в том, что египтянам-аборигенам запрещалось жить в Александрии. Другой был еще более странным. Высокородный отец-македонец намеренно кастрировал своего самого умного, самого перспективного сына, чтобы подготовить подростка к работе во дворце, где у него появлялся шанс получить самую высокую должность — главного дворцового управляющего. Иметь родственника во дворце значило пользоваться благосклонным вниманием царя и царицы. Как бы александрийцы ни презирали коренных египтян, думал Цезарь, они переняли у них очень многое, что привело к столь поразительной смеси Востока и Запада.

Но отнюдь не все его время посвящалось подобным раздумьям. По-прежнему игнорируя угрожающее ворчание горожан, Цезарь скрупулезно оценивал оборонительные ресурсы Александрии, ничего, впрочем, не записывая и полагаясь лишь на свою феноменальную память. Никогда не знаешь, что и где тебе пригодится. Укрепления в основном шли по берегу. Александрия не боялась нападения с суши. Враг, если такое случится, придет с моря, и этим врагом будет обязательно Рим.

А потому в нижнем восточном углу гавани Эвноста и появился Кибот («Коробка») — сильно укрепленная внутренняя бухта, защищенная стенами, толстыми, как стены Родоса. Вход в бухту преграждали массивные цепи, ее периметр щетинился всеми видами артиллерии, а береговая линия была сплошь заставлена эллингами для кораблей. На пятьдесят — шестьдесят добротных военных галер, решил Цезарь. А по берегу гавани Эвноста эллингов еще больше.

Да, Александрия была уникальным соединением природной красоты и искусной функциональной инженерии. Но идеальной она — увы! — не являлась. В ней оставалось место и для трущоб, и для преступлений. Широкие улицы в более бедных районах Гамма (Ракотис) и Эпсилон были покрыты толстым слоем гниющих отбросов и падали, а в нескольких шагах от двух главных улиц было очень трудно найти общественный фонтан или уборную, не говоря уже о банях, которых попросту не было.

И еще одно местное помешательство: ибисы. Священные птицы двух видов — белые и черные. Убивать их было нельзя. Иноземца, ненароком или по неведению причинившего вред этим пернатым, толпа тащила на рыночную площадь и рвала на куски. Хорошо сознавая, что никто не осмелится их тронуть, ибисы самым бессовестным образом пользовались своим исключительным положением.

Когда Цезарь прибыл, они были в городе — как всегда, прилетели из Эфиопии на время летних дождей. Летали они хорошо, но в Александрии отказывались это делать. И стояли тысячами на улицах, порой образуя над мостовыми сплошной живой слой. Их обильные и довольно жидкие испражнения покрывали все улицы, и горожане, даже самые знатные, пряча в карман свою гордость, были вынуждены по ним ступать. Ибо Александрия по каким-то, возможно религиозным, соображениям не считала нужным убирать эту грязь. Возможно, когда птицы улетали, город устраивал генеральную уборку, но… Но пока что владельцы повозок должны были нанимать специальных людей, которые шли перед ними, распугивая недовольно попискивающих пернатых. В пределах Царского квартала к делу подключали рабов. Те бережно собирали птиц, сажали в клетки и потом выпускали подальше от города.

Зато ибисы с ненасытной прожорливостью поедали тараканов, пауков, скорпионов, жуков и улиток, а также подбирали отбросы, оставляемые на улицах рыботорговцами, мясниками и пирожниками. Если бы не это, их можно было бы счесть сущим наказанием для Александрии, подумал Цезарь, забавляясь тем, с какой осторожностью его ликторы расчищают ему дорогу.

На третий день одинокая баржа прибыла в Большую гавань, откуда гребцы доставили ее в Царскую гавань — небольшую закрытую акваторию, примыкающую к мысу Лохий. Руфрий сообщил о прибытии баржи генералу, и Цезарь нашел среди пальм местечко, откуда можно было скрытно наблюдать за разгрузкой.

Баржа была очень большой — настоящий плавающий дворец, весь в золоте и пурпуре, с огромной, как храм, каютой, обнесенной колоннами.

На причал были спущены несколько паланкинов, каждый из которых несли шесть человек одинакового роста и телосложения. Паланкин царя был позолочен, усыпан драгоценностями, занавешен тирским пурпуром и украшен плюмажем из пушистых пурпурных перьев на каждом углу крыши паланкина, покрытой фаянсовой плиткой. Царя — смазливого мальчика, недовольного и надутого, — с величайшей осторожностью перенесли на руках из храма-каюты к паланкину. За царем следовал статный высокий мужчина с пепельными кудрями и красивым лицом с тонкими чертами. Судя по его пурпурному одеянию — что-то среднее между тирским пурпуром и ярким фуксином царской охраны — и тяжелому золотому украшению замысловатого фасона, это был Потин, главный дворцовый управляющий. Затем появился худощавый женоподобный пожилой мужчина в пурпуре чуть поскромнее пурпура Потина. Накрашенные кармином губы и нарумяненные щеки кричаще выделялись на его нагловатом лице. Феодот, воспитатель. Всегда полезно увидеть противника прежде, чем он увидит тебя.

Цезарь поспешил вниз, к своему жалкому обиталищу, и стал ждать, когда его позовут.

Ожидание затянулось, но через какое-то время он снова следом за ликторами вошел в зал для аудиенций. Мальчик-царь сидел почему-то не на верхнем троне, а на нижнем. «Любопытно, — подумал Цезарь. — Его старшая сестра отсутствует, но он, видимо, чувствует себя недостаточно подготовленным, чтобы занять ее место». Царь был в облачении македонских царей: туника тирского пурпура, плащ-хламида и широкополая шляпа из тирского пурпура с белой лентой-диадемой, повязанной вокруг высокой тульи.

Аудиенция была очень официальной и очень короткой. Царь, непрестанно поглядывая на Феодота, произнес затверженный текст, после чего Цезаря отпустили, не дав ему возможности что-либо сказать о цели его приезда.

Потин догнал его в коридоре.

— Могу я с тобой поговорить, великий Цезарь?

— Можно просто Цезарь. У меня или у тебя?

— Лучше у меня. Я должен извиниться, — продолжил Потин масляным тоном, семеня рядом с быстро шагающим Цезарем, — за помещение, которое тебе отвели. Глупо и оскорбительно. Этот идиот Ганимед должен был поселить тебя во дворце для гостей.

— Ганимед идиот? Я так не думаю, — возразил Цезарь.

— Его представление о себе выше его реального положения.

— А-а!

У Потина был собственный дворец, расположенный на самом мысу Лохий, с великолепным видом на море, а не на гавань. При желании этот вельможа, отворив специальную дверь, мог босиком побегать по мелководью, не опасаясь замарать свои нежные ножки.

— Неплохо, — сказал Цезарь, садясь на кресло без спинки.

— Могу я предложить тебе вина? Самосского или хиосского?

— Никакого, благодарю.

— Тогда родниковой воды? Или травяного чая?

— Нет.

Потин сел напротив, пристально глядя на гостя непроницаемыми серыми глазами. «Он не царь, но держится словно царь. Лицо постаревшее, но все еще красивое, а глаза тревожащие. Пугающе умные глаза, взгляд очень холоден. Может быть, даже холоднее, чем мой. Абсолютно владеет собой, настоящий политик. Будет сидеть целый день, ожидая, когда с ним заговорят. Ладно, меня это устраивает. Я не прочь начать первым, для меня это даже неплохо».

— Что привело тебя в Александрию, Цезарь?

— Гней Помпей Магн. Я ищу его.

Потин заморгал, искренне удивленный.

— Ты лично ищешь того, кого разгромил? Разве у тебя нет легатов?

— Есть, конечно, но мне нравится оказывать честь моим противникам, а какая же честь в легате, Потин? Двадцать три года мы с Помпеем Магном сотрудничали и дружили, а одно время он был моим зятем. И наше противостояние в гражданской войне не может изменить того, чем мы являемся друг для друга.

Лицо Потина побелело. Он поднес свой бесценный кубок к губам и жадно глотнул, словно у него во рту пересохло.

— Вы были друзьями, но сейчас Помпей Магн твой враг.

— Враги приходят из чужих культур, Потин, а не из своего народа. Противник — более подходящее слово. Нет, я ищу его не как мститель, — сказал Цезарь, не поведя и бровью, хотя где-то внутри его возник холодный комок. — Моя линия поведения — милосердие, и я буду продолжать мою политику милосердия. Я ищу Помпея Магна, чтобы протянуть ему руку дружбы. Нехорошо входить в сенат, где сидят одни лизоблюды.

— Я не понимаю, — сказал Потин, совсем уже белый.

«Нет-нет, нельзя говорить этому человеку о том, что мы сотворили в Пелузии! Мы все перепутали, мы совершили непростительную ошибку. Судьба Помпея Магна должна оставаться нашей тайной. Феодот! Я должен предупредить его, мне надо найти предлог выйти!»

Но не получилось. Феодот вошел уверенно, по-хозяйски, в сопровождении двух слуг в юбках, несущих большой широкогорлый кувшин. Они поставили его на пол и замерли.

Сам Феодот смотрел только на Цезаря, оценивая, изучая.

— Великий Гай Юлий Цезарь! — пропел он. — О, какая честь! Я — Феодот, воспитатель его величества, и я принес тебе подарок, великий Цезарь! — Он хихикнул. — Строго говоря, я принес два подарка!

Цезарь молчал. Он сидел, как всегда, прямо, держа в правой руке жезл из слоновой кости — знак его полномочий, а левой придерживая складки тоги. Благородный, с чуть приподнятыми уголками рот, чувственный и капризный, вдруг сжался, губы сделались тонкими, а глаза превратились в две льдинки с черными ободками вокруг радужной оболочки.

В блаженном неведении Феодот шагнул вперед и протянул руку. Цезарь положил жезл на колени и принял от царского воспитателя кольцо с печатью. Голова льва, вокруг гривы надпись: «ГН ПОМП МАГ». Он не взглянул на кольцо, просто сжал в кулаке так, что костяшки пальцев побелели.

Один из слуг поднял крышку кувшина, другой сунул руку внутрь, немного пошарил там и вынул мертвую голову за густые серебристые волосы, потускневшие от окиси натрия, капающей в широкогорлую емкость.

Выражение лица мирное, веки опущены, скрывая голубые глаза, с невинным лукавством смотревшие, бывало, на собравшихся в сенате, — глаза избалованного ребенка, каким он и был. Курносый нос, небольшой тонкогубый рот, срезанный подбородок, круглое лицо галла. Все хорошо сохранилось, хотя чуть веснушчатая кожа стала серой и похожей на выделанную кожу животного.

— Кто это сделал? — спросил Цезарь у Потина.

— Ну конечно же мы! — воскликнул Феодот с озорным видом. Он был весьма доволен собой. — Я сказал Потину: мертвецы не кусаются. И мы, великий Цезарь, уничтожили твоего врага. Фактически даже двух! Через день прибыл Лентул Крус, так мы и его убили. Но решили, что его голова тебе вряд ли понадобится.

Цезарь молча встал и направился к двери. Открыв ее, он крикнул:

— Фабий! Корнелий!

Тут же вошли два старших ликтора. Только суровая многолетняя школа позволила им сдержать восклицания при виде отрубленной головы, с которой все еще что-то капало.

— Полотенце! — приказал Цезарь Феодоту и забрал голову у слуги, который ее держал. — Принесите мне полотенце! Пурпурное!

Отреагировал только Потин. Он щелкнул пальцами и грозно взглянул на обескураженного слугу.

— Ты слышал? Пурпурное полотенце. И быстро!

Сообразив наконец, что великий Цезарь недоволен, Феодот с открытым ртом уставился на него.

— Но, Цезарь, мы же устранили твоего врага! — выкрикнул он. — Мертвые не кусаются!

Голос Цезаря был ужасающе тих.

— Попридержи язык, ты, жеманный педик! Что ты знаешь о Риме и о римлянах? Что же вы за люди, если решаетесь на такое? — Он посмотрел на мокрую голову. — О Магн, почему ты, а не я? — И повернулся к Потину. — Где его тело?

Худшее уже случилось. Потин решил быть наглым до конца.

— Понятия не имею. Оно было оставлено в Пелузии, на берегу.

— Тогда найди его, слышишь, кастрат, или я набью твою пустую мошонку тем, что останется от Александрии! Неудивительно, что тут все гниет. Ни вы оба, ни ваш кукольный царь ни на что дельное не способны! Сидите тихо, иначе ваши дни сочтены!

— Я хочу напомнить тебе, Цезарь, что ты наш гость и что у тебя сейчас недостаточно войска для нападения на нас.

— Я не гость ваш, я ваш хозяин. У весталок Рима все еще хранится завещание последнего законного царя Египта, Птолемея Одиннадцатого, а у меня на руках завещание покойного Птолемея Двенадцатого. Поэтому я беру бразды правления в свои руки до тех пор, пока не разберусь в ситуации и не решу, как с вами быть. Перенесите мои вещи в гостевой дворец и сегодня же разместите на берегу мою пехоту. В городских стенах. Вы думаете, я не сумею разрушить Александрию с теми людьми, которые у меня есть? Напрягите мозги!

Принесли полотенце из тирского пурпура. Фабий взял его за концы, сделав что-то вроде люльки. Цезарь поцеловал Помпея в лоб, положил голову на полотенце и благоговейно завернул ее. Фабий хотел забрать жуткий сверток, но Цезарь вместо этого вручил ему жезл.

— Нет, я понесу сам. — У двери он обернулся. — Я хочу, чтобы около гостевого дворца сложили небольшой погребальный костер. Еще мне нужны ладан и мирра. И найдите тело!

Он плакал несколько часов, прижимая к груди голову друга, и никто не смел беспокоить его. Наконец, когда совсем стемнело, вошел Руфрий, неся зажженную лампу, и сказал, что все готово и что все вещи перенесены в новые апартаменты, так, может быть, Цезарь тоже перейдет туда? Он помог своему генералу подняться, словно тот был стариком, и провел его по дорожке, освещенной масляными лампами, заключенными в шары, изготовленные знаменитыми александрийскими стеклодувами.

— О Руфрий! Не думал я, что этим все кончится!

— Я знаю, Цезарь. Но есть и хорошие новости. Из Пелузия прибыл вольноотпущенник Помпея Филипп. У него с собой прах его господина. Он сам сжег тело на берегу, после того как уплыли корабли убийц. Поскольку его обязанностью было носить кошелек Помпея, он смог очень быстро перебраться через Дельту.

От Филиппа Цезарь узнал подробности о случившемся в Пелузии и о поспешном отплытии Корнелии Метеллы и Секста, жены и младшего сына Помпея.

Утром в присутствии Цезаря как официального лица голову Помпея сожгли и добавили ее прах к праху тела. Пепел ссыпали в золотую урну, инкрустированную красными карбункулами и океанским жемчугом. Потом Цезарь посадил Филиппа и его бедного, совершенно подавленного раба на торговое судно, направлявшееся на запад. Урну было велено вручить вдове Помпея, а кольцо — его старшему сыну Гнею Помпею, где бы он ни находился.

Покончив с этим, Цезарь послал слугу арендовать двадцать шесть лошадей и отправился инспектировать свое войско. Он нашел его в удручающем состоянии. Потин расположил три тысячи двести римских легионеров в Ракотисе, на каком-то заброшенном пустыре, населенном стаями кошек (тоже священных животных), мириадами крыс и, конечно же, ибисами. Местной бедноте очень не нравились новоявленные соседи. В городе голод, а тут еще лишние рты. Правда, римляне готовы платить за еду, но цены летят вверх быстрее, чем заключаются сделки.

— Что ж, мы построим временную стену и частокол вокруг этого лагеря, но стена должна выглядеть как постоянная. Аборигены раздражены, очень раздражены. И немудрено, ведь они голодают! Из годового дохода в двенадцать тысяч талантов золотом местные власти не выделяют на их прокорм ни гроша. Вот наглядный пример того, почему Рим сверг своих царей. — Цезарь презрительно фыркнул. — Руфрий, через каждые несколько футов расставь часовых и вели людям добавить в рацион жареных ибисов. Мне плевать, что они тут священные птицы!

«О, да он разъярен! — отметил Руфрий, украдкой взглянув на генерала. — Как эти олухи во дворце могли решить, что убийство Помпея Магна — хороший способ наладить отношения с Цезарем? Он вне себя от горя, хотя и пытается это скрыть, и достаточно самой малости, чтобы он обошелся с Александрией хуже, чем с Укселлодуном или Кенабом. А его люди, еще не пробыв и суток на берегу, уже готовы поубивать местных. Напряженность растет, надвигается катастрофа».

Поскольку момент был неподходящим, чтобы что-либо говорить, он просто ехал рядом с великим человеком, мечущим громы и молнии. Нет, не только горе так разгневало его. Олухи из дворца лишили его возможности в очередной раз проявить милосердие, вернуть Магна в лоно Рима. Магн с радостью согласился бы. Катон — нет, никогда, но Магн — да.

Проверка кавалерийского лагеря только подлила масла в огонь. Германцы-убии не были окружены беднотой, имели под боком хорошее пастбище и целое озеро с чистой водой, однако между ними и той частью города, где находилась пехота, лежало непроходимое болото. Следовательно, взаимодействие кавалерии и пехоты практически исключалось. Потин с Ганимедом и истолкователем повелений фараона снова схитрили. Ну почему, в отчаянии спросил себя Руфрий, почему эти люди досаждают ему? Каждое новое препятствие, которое они устраивают на его пути, лишь укрепляет решимость Цезаря. Неужели они действительно считают себя умнее величайшего из полководцев? Годы, проведенные в Галлии, наделили его такой непостижимой стратегической хваткой, что он может все. Но… прикуси язык, Руфрий, следуй за ним, наблюдай, как он планирует кампанию, которая, может быть, и не состоится. А если состоится — он будет готов.

Цезарь отпустил ликторов и отослал Руфрия обратно в лагерь в Ракотисе, дав ему несколько поручений, а сам направил коня по одной улице, затем по другой. Ехал он медленно, давая возможность ибисам уворачиваться от конских копыт. Ни одна мелочь не укрывалась от его зоркого глаза. На перекрестке Канопской и Царской улиц он въехал на рыночную площадь, окруженную со всех сторон широкой аркадой с темно-красной задней стеной и голубыми дорическими колоннами. Потом он двинулся к гимнасию, почти такому же большому, тоже с аркадой, но с горячими и холодными банями, спортивной дорожкой и учебными площадками. Нигде он не слезал с коня, не обращая внимания на ибисов и на глазевших на него александрийцев. Наконец Цезарь спешился, чтобы проверить потолки крытых аркад и пешеходных дорожек. В здание суда он вошел и, казалось, был в восторге от потолков его просторных комнат. Оттуда он поехал в храм Посейдона, затем в Серапейон — святилище Сераписа в Ракотисе, огромный храм среди садов, — и в другие храмы, поменьше. Потом проследовал к берегу — к докам, к складам. Его интересовало все. И гигантское скопище торговых контор, и пирсы, и пристани, и набережные, укрепленные огромными деревянными брусьями. В зданиях, вызвавших его любопытство, он с особой прилежностью приглядывался к потолкам, поддерживаемым массивными деревянными балками. Наконец осмотр был окончен, и Цезарь по Царской улице поднялся к лагерю германцев, чтобы дать инструкции относительно фортификаций.

— Я пришлю тебе две тысячи солдат в помощь, чтобы снести старые городские стены, — сказал он своему легату. — Используй камни для постройки двух новых стен. Каждая будет начинаться у задней стены первого дома по обе стороны Царской улицы, с разрывом в четыреста футов, и веером идти к озеру, с разрывом на концах в пять тысяч футов. Тебе будет трудно, поскольку на западе болото, а восточная стена пересечет дорогу к судоходному каналу между озером и Канопским рукавом Нила. Западную стену сделай высотой в тридцать футов и так оставь — болото защитит подступы к ней. Восточную стену сделай высотой двадцать футов, но с внешней стороны ее пусти траншею глубиной пятнадцать футов и усеянную стрекалами, а за ней выкопай ров и наполни его водой. Дорогу не тронь, пусть в стене будет брешь, но держи там груду камней, чтобы заложить ее по команде. На обеих стенах через каждые сто шагов должны быть наблюдательные вышки, и я пришлю вам баллисты на восточную стену.

С невозмутимым лицом легат выслушал указания и пошел искать Арминия, вождя убиев. Германцы — строители никудышные, но в добывании фуража им нет равных. Кроме того, они могут искать дерево для стрекал — закаленных огнем остроконечных кольев — и начать плести жгуты из лозы для поручней, а германцы это отлично умеют делать!

По Царской улице Цезарь спустился к Царскому кварталу и еще раз осмотрел его стену высотой двадцать футов, которая шла от скал театра Акрон к морю на дальней стороне мыса Лохий. Нигде ни одной наблюдательной вышки, и вообще эта стена не предназначена для защиты. Значительно больше усилий затрачено на декор. Неудивительно, что толпа так часто вторгается в царский дворец! Любой предприимчивый карлик может легко перелезть через эту стену.

Время, время! На все уйдет время, и ему нужно держать в неведении своих глупых врагов, пока приготовления не закончатся. Первое и самое главное: кроме работы в кавалерийском лагере, не должно быть никаких признаков, что происходит нечто чрезвычайное. Потин и его приспешники решат, что Цезарь готовит себе укрытие на случай внезапного нападения. Они подумают, что Цезарь боится. И хорошо. Пусть так и думают.

Руфрий, вернувшийся из Ракотиса, получил еще несколько указаний, после чего Цезарь созвал всех своих младших легатов (включая и Тиберия Клавдия Нерона) и ознакомил их со своим планом. В их осмотрительности он не сомневался. Сейчас не Рим шел на Рим. Сейчас шла война против иноплеменников, к которым римляне не испытывали приязненных чувств.

На следующий день Цезарь призвал к себе в гостевой дворец царя Птолемея, Потина, Феодота и Ганимеда. Посадил их в обычные кресла, а сам сел в курульное на возвышении. Это не понравилось маленькому царю, но он позволил Феодоту успокоить себя. «Какое-то сексуальное рабство, — подумал Цезарь. — Какие шансы у этого мальчика с такими советниками? Сделаться, если выживет, жалкой тенью отца?»

— Я позвал вас сюда, чтобы поговорить об упомянутом мной недавно предмете, — сказал Цезарь, держа на коленях свиток. — А именно о праве наследования трона Александрии, которое, как я теперь понимаю, несколько отличается от права наследования трона Египта. По-видимому, юный царь, трон Египта Нила все еще принадлежит твоей отсутствующей сестре. Понимаю, тебе это не нравится, но Египтом Нила правит лишь фараон, каковым является царица Клеопатра. Так почему же, юный царь, твоя соправительница, сестра и супруга находится в бегах, командуя армией наемников в попытке усмирить своих собственных подданных?

Ответил Потин. Иного и не ожидалось. Маленький царь делал все, что ему говорили, но самостоятельно мыслить не мог.

— Потому что ее подданные восстали против нее.

— Почему же они восстали против нее?

— Из-за голода, — сказал Потин. — Нил уже два года подряд не разливался. В прошлом году показатель ниломера был самый низкий с тех пор, как три тысячи лет назад жрецы стали регистрировать показания. Нил поднялся только на восемь римских футов.

— Объясни.

— Есть три вида паводка, Цезарь: гибельный, обильный и избыточный. Чтобы выйти из берегов и залить пахотную долину, Нил должен подняться на восемнадцать римских футов. Отметки ниже сулят нам трудные, подчас гибельные времена. Влага и ил не осядут на почву, поэтому сеять уже не придется. Египет не знает дождей. Помощь приходит от Нила. Подъем воды от восемнадцати до тридцати двух футов предвещает обильные урожаи. Берега Нила сплошь покрывает вода и плодородный ил. Разливы выше тридцати двух футов смывают деревни, вода вовремя не уходит, и сеять тоже нельзя.

Потин бубнил быстро, заученно, очевидно не в первый раз растолковывая тупым чужеземцам особенности земледелия в долине Нила.

— Что такое ниломер?

— Устройство для определения уровня паводка. Это колодец, выкопанный на берегу Нила. На его внутренней стене нанесены деления, по которым судят, на какой уровень поднялась вода. Колодцев несколько, но самый важный находится в сотнях миль к югу, у первого порога, на острове Элефантина. Там Нил начинает подниматься за месяц до того, как разлив достигнет Мемфиса в верхней части Дельты. Таким образом, мы заранее знаем, каким в этом году будет разлив. Гонец приносит новости по реке.

— Понятно. Однако, Потин, царские доходы огромны. Разве вы не используете их, чтобы закупить зерно, когда посевы не всходят?

— Цезарь, конечно, должен знать, — спокойно возразил Потин, — что засуха прошлась вокруг всего Вашего моря, от Испании до Сирии. Мы купили необходимое, но цены ошеломляющие, и, естественно, наши затраты должны быть возмещены потребителями.

— В самом деле? Как разумно, — так же спокойно отреагировал Цезарь. Он поднял свиток с колен. — Я нашел этот документ в палатке Гнея Помпея Магна после Фарсала. Это завещание Птолемея Двенадцатого, твоего отца, — кивнул он в сторону задремавшего мальчишки. — Здесь ясно сказано, что Александрией и Египтом должны совместно управлять его старшая дочь Клеопатра и его старший сын Птолемей Эвергет, как муж и жена.

Потин вскочил и властно протянул руку.

— Дай это мне! — потребовал он. — Настоящее и законное завещание Птолемея Авлета должно было бы находиться либо в Александрии, либо у римских весталок.

Феодот впился пальцами в плечо маленького царя, чтобы его разбудить. Ганимед, изображая внимание, сидел с бесстрастным лицом. «Ты здесь самый способный, — подумал Цезарь. — Должно быть, тебя раздражает необходимость подчиняться Потину! Подозреваю, ты предпочел бы видеть на троне свою Арсиною. А Клеопатра всем ненавистна. Но почему?»

— Нет, главный дворцовый управляющий, ты его не получишь, — холодно возразил он. — В нем Птолемей Двенадцатый, известный как Авлет, говорит, что его завещание не будет находиться ни в Александрии, ни в Риме из-за… э-э… неспокойствия в государстве. — Он выпрямился, лицо стало суровым. — Пора бы Александрии уняться, а ее правителям стать более щедрыми по отношению к низам. Я не покину ваш город, пока не добьюсь сносных условий существования для всех горожан, а не только для македонцев. Я не потерплю, чтобы после моего отъезда здесь зрел нарыв сопротивления Риму, и не позволю какой-либо стране предлагать себя в качестве ядра дальнейшего сопротивления Риму. Примите тот факт, что Цезарь останется в Александрии, пока не вскроет этот давно созревший нарыв. Поэтому я искренне надеюсь, что вы пошлете гонца к царице Клеопатре, и что мы увидим ее здесь через несколько дней.

«А еще, — добавил он про себя, — я не позволю республиканцам превратить этот порт в свою опорную базу. Пусть собираются в провинции Африка, где их будет легко раздавить».

Он поднялся.

— Все свободны.

И они ушли с кислым видом.

— Ты послал курьера к Клеопатре? — спросил Ганимед главного управляющего, когда они вышли в розовый сад.

— Я послал двоих, — улыбаясь, ответил Потин, — но на очень неповоротливой лодке. И послал третьего — на быстроходном ялике — к генералу Ахилле. Когда два первых курьера догребут до Пелузия, их там уже будут ждать. Я очень боюсь, — вздохнул он, — что Клеопатра не получит послания от Цезаря и он сочтет ее слишком заносчивой и не желающей подчиняться римскому представителю.

— У нее есть шпионы во дворце, — сказал Ганимед, глядя на уменьшающиеся фигуры Феодота и царя, спешащих впереди них. — Она попытается увидеть Цезаря — это в ее интересах.

— Я знаю. Но капитан Агафокл и его люди патрулируют вдоль всей стены и проверяют малейшую рябь по обе стороны мыса Лохий. Она не пройдет сквозь мои сети. — Потин остановился и изучающе посмотрел на собеседника, тоже евнуха и такого же статного, как он сам. — Я так понимаю, Ганимед, что ты предпочел бы, чтобы нами правила Арсиноя?

— Многие предпочли бы, — спокойно ответствовал Ганимед. — Например, сама Арсиноя. И наш маленький царь. А Клеопатра пропитана духом Египта. Для македонцев, как мы, это яд.

— Тогда, — сказал Потин, — я думаю, нам обоим следует действовать заодно. Ты, надеюсь, не претендуешь на мое место, но если твоя питомица займет трон, это ведь не причинит тебе больших неудобств?

— Не причинит, — улыбнулся Ганимед. — Однако хотелось бы знать, что затевает наш гость.

— Затевает?

— Да. Я чувствую это нутром. Кавалерийский лагерь развил бурную деятельность, а в Ракотисе подозрительно тихо.

— Меня раздражает его своеволие! — взорвался Потин. — К тому времени, как он закончит укреплять свой кавалерийский лагерь, в старых городских стенах не останется ни одного камня.

— И почему мне кажется, что все это для видимости? — спросил Ганимед.

На следующий день Цезарь послал только за Потином.

— Я должен обсудить с тобой один вопрос от имени одного моего старого друга, — с легкой улыбкой сказал он вошедшему.

— Да?

— Вероятно, ты помнишь Гая Рабирия Постума?

Потин нахмурился.

— Рабирия Постума?.. Смутно припоминаю.

— Он прибыл в Александрию, после того как ныне покойный Авлет вновь занял трон. Целью Рабирия было собрать около сорока миллионов сестерциев, которые Авлет задолжал римским банкирам. Но оказалось, что ваши хваленые македонские счетоводы ввергли и государственную, и дворцовую бухгалтерию в состояние полной неразберихи. Поэтому Авлет сказал моему другу Рабирию: ты, разумеется, получишь свое, но для начала приведи в порядок наши финансы. Что Рабирий и сделал, работая день и ночь, хотя македонское одеяние, в какое его нарядили, не пришлось ему по нутру. Через год финансовая система Александрии была приведена в идеальный порядок. Но когда Рабирий заикнулся о своих сорока миллионах сестерциев, Авлет и твой предшественник содрали с него одежду и бросили его на корабль, отправлявшийся в Остию, велев благодарить их за то, что он остался жив. Рабирий прибыл в Рим без гроша. Ужасный удел для банкира.

Серые глаза встретились с бледно-голубыми. Никто не отвел взгляда. Но жилка на шее Потина забилась очень быстро.

— К счастью, — как ни в чем не бывало продолжил Цезарь, — я помог моему другу Рабирию встать на ноги, и сегодня он, вместе с другими моими друзьями, Бальбом-старшим, Бальбом-младшим и Гаем Оппием, не испытывает ни в чем недостатка. Однако долг есть долг, и вопрос о его возврате — одна из причин, по которым я прибыл сюда. Считай меня, дорогой мой Потин, судебным исполнителем Рабирия Постума. Немедленно верни сорок миллионов сестерциев. По существующему международному исчислению это тысяча шестьсот талантов серебром. Строго говоря, мне причитаются десять процентов с капитала, но я, пожалуй, от них откажусь. Достаточно основной суммы, без каких-либо начетов.

— Я не уполномочен платить долги покойного царя.

— Но действующий царь уполномочен.

— Царь несовершеннолетний.

— Поэтому я и обратился к тебе, любезный. Плати.

— Мне нужны для доказательства соответствующие документы.

— Мой секретарь Фабий с удовольствием тебе их предоставит.

— Это все, Цезарь? — спросил Потин, вставая.

— На данный момент. — Цезарь, воплощенная любезность, неторопливо проводил гостя до двери. — Есть ли известия от царицы?

— Нет, Цезарь. Пока никаких.

Феодот встретил Потина в главном дворце, распираемый новостями.

— Пришло известие от Ахиллы! — объявил он.

— Слава Серапису! Что он сообщает?

— Что посланные тобой курьеры мертвы и что Клеопатра все еще стоит лагерем под Касиевой горой. Ахилла уверен, что она ничего не знает о присутствии Цезаря в Александрии, хотя можно только догадываться, что она сделает после следующего шага Ахиллы. Он как раз сейчас везет сюда на кораблях из Пелузия двадцать тысяч пехоты и десять тысяч конников. Задули пассатные ветры, так что вся эта армия будет здесь через два дня. — Феодот весело захихикал. — О, я много дал бы, чтобы увидеть лицо Цезаря, когда прибудет Ахилла! Он говорит, что займет обе гавани и встанет лагерем около Лунных ворот.

Он поймал суровый взгляд евнуха и поразился.

— Ты что, не рад?

— Рад, рад, но не это меня беспокоит! — резко ответил Потин. — Я только что виделся с Цезарем, он настойчиво потребовал погасить долг Птолемея Авлета римлянину Рабирию Постуму. Личный долг! Сумасшедшие деньги! Истолкователь мне их не даст!

— О-о-о!

— Ладно, — сказал Потин сквозь зубы, — я самолично ему уплачу. Но он горько о том пожалеет. Очень горько, верь мне, Феодот!

— Неприятности, — сказал Руфрий Цезарю на следующий день, восьмой с тех пор, как они прибыли в Александрию.

— Какого рода?

— Ты получил долг Рабирия Постума?

— Да.

— Агенты Потина всем говорят, что ты ограбил царскую казну, расплавил все золото и опустошил содержимое городских зернохранилищ.

Цезарь расхохотался.

— Уже припекает, Руфрий! Ну ничего. Мой гонец только что вернулся из лагеря Клеопатры. Нет, он не плыл по хваленым каналам Дельты. Он добирался до цели верхом, меняя лошадей на подставах. Конечно, ни один курьер Потина к Клеопатре не прибыл. Я думаю, их убили. А сама царица прислала мне очень любезное и недурное по слогу письмо, в котором сообщила, что Ахилла с армией возвращается в Александрию и намеревается встать лагерем за городом, у Лунных ворот.

Руфрий тут же нетерпеливо спросил.

— Мы начинаем?

— Только после того, как я арестую царя, — сказал Цезарь. — Если Потин и Феодот могут использовать бедного парня как инструмент, то смогу и я. А пока пускай местная клика еще два-три дня сооружает себе погребальный костер. Но проследи, чтобы мои люди были готовы ударить. В любую минуту, ибо времени на раскачку не будет. — Он с наслаждением потянулся. — Славно опять иметь иноземцев в противниках, а?

На десятый день пребывания Цезаря в Александрии небольшое одномачтовое каботажное судно проскользнуло в Большую гавань и, лавируя между неуклюжими транспортами Ахиллы, пристало к пирсу в Царской гавани. Отряд охраны сурово уставился на посудину. Но на ней не было никаких подозрительных лиц. Только два египетских жреца — босые, бритоголовые, одетые во все белое. Обычные рядовые жрецы, которым не полагается носить золото.

— Эй! Куда это вы собрались? — крикнул командир отряда охраны.

Один жрец сложил ладони над пахом, приняв позу раболепия и смирения.

— Мы хотим видеть Цезаря, — сказал он на ломаном греческом.

— Зачем?

— Мы везем ему дар от Уэба.

— От кого?

— От Neb-notru, wer-kherep-hemw, Seker-cha'bau, Ptah-mose, Cha'em-uese, — нараспев ответил жрец.

— Я ничего не понял, жрец. Не зли меня!

— Мы везем дар Цезарю от Уэба, верховного жреца Пта в Мемфисе. Я лишь произнес его полное имя.

— Что это за дар?

— Вот, взгляни.

Жрец жестом пригласил командира подняться на палубу. Там лежала циновка из тростника, свернутая в цилиндр. Безвкусная на взгляд александрийца-македонца, с тусклыми красками и угловатым рисунком. На самом бедном рынке Ракотиса можно купить лучше. Наверное, в ней полно паразитов.

— Вы собираетесь поднести Цезарю это?

— Да, о царский человек.

Командир вынул меч из ножен и осторожно ткнул им в циновку.

— Я бы не стал этого делать, — тихо проговорил жрец.

— Почему?

Жрец поймал взгляд капрала, потом что-то сделал со своей головой и шеей. Страж в ужасе отступил. Он вдруг увидел перед собой не человеческое лицо, а голову и капюшон кобры.

— Ссссссс! — просвистел жрец и высунул раздвоенный язык.

Командир с посеревшим лицом одним прыжком оказался на пристани. Сглотнув, он обрел голос.

— Разве римляне не угодны Пта?

— Пта создал Сераписа, как и всех богов, но он считает Юпитера Наилучшего Величайшего оскорблением Египта, — ответил жрец.

Командир усмехнулся. Перед его глазами замаячила приличная награда от господина Потина.

— Несите свой дар Цезарю, — разрешил он. — И пусть Пта достигнет своей цели. Будьте осторожны!

— Хорошо, о царский человек.

Оба жреца склонились, подняли чуть провисшую скатку и сошли на пирс.

— Куда нам идти? — спросил жрец, знающий греческий.

— Идите по этой дороге через розовый сад. Первый дворец слева после небольшого обелиска.

И они ушли, держа циновку за оба конца. Очень легкую, практически невесомую.

«Великолепно, — подумал командир. — Теперь надо только подождать, пока наш незваный гость не умрет от укуса змеи. Потом меня наградят».

Гай Требатий Теста, очень полный и любящий вкусно поесть человек средних лет, вошел к Цезарю хмурый. Само собой разумеется, он выбрал его сторону в этой гражданской войне, несмотря на то что его официальным патроном был Марк Тулий Цицерон. Но почему он решился поплыть в Александрию, это и ему самому было непонятно. Может быть, в поисках новых восхитительных яств. Но в Александрии гурману было нечего делать.

— Цезарь, — начал он, — тебе из Мемфиса привезли довольно странную вещь. От главного жреца Пта. Не письмо!

— Я заинтригован, — сказал Цезарь, подняв голову от бумаг. — Эта вещь в хорошем состоянии? Она не испорчена?

— Сомневаюсь, что она когда-нибудь была в хорошем состоянии, — брезгливо сказал Требатий. — Выцветшая старая циновка. Даже не ковер!

— Пусть принесут ее в том же виде, в каком она была доставлена к нам.

— Нужны твои ликторы, Цезарь. Дворцовые слуги только взглянули на тех, кто принес этот дар, и стали такими же белыми, как германцы с Херсонеса Кимбрского.

— Пусть будут ликторы, Требатий.

Два младших ликтора вошли, неся свернутую циновку. Они положили ее на пол и посмотрели на генерала.

— Благодарю. Ступайте.

Манлий нерешительно переступил с ноги на ногу.

— Цезарь, позволь нам остаться. Эту… э-э-э… вещь принесли два очень странных человека, мы таких никогда не видели. Едва переступив порог, они заперли дверь, словно за ними гнались сами фурии. Фабий и Корнелий хотели отодвинуть засов, но Гай Требоний запретил им это делать.

— Отлично! А теперь ступай, Манлий. Иди же, иди!

Оставшись один, Цезарь с улыбкой обошел сверток, опустился на колени и заглянул в один конец.

— Ты там не задыхаешься? — спросил он.

Кто-то заговорил внутри, но невнятно. Тут Цезарь заметил, что с обоих концов в скатку вставлены жесткие тростинки, чтобы та имела везде одинаковую толщину. Как изобретательно!

Он вытащил прутья и очень осторожно развернул странный дар Пта.

Неудивительно, что она смогла спрятаться там. Ее почти не было. «Где же крупное телосложение, каким отличается род Митридата?» — спросил себя Цезарь, садясь в кресло, чтобы лучше рассмотреть ее. Ростом меньше пяти римских футов, весит, наверное, таланта полтора, да и то разве что в свинцовой обуви.

Не в привычках Цезаря было тратить свое драгоценное время, разглядывая неизвестных людей, даже если эти люди имели такой статус. Однако он определенно не ожидал увидеть тоненькое маленькое создание без малейших признаков царственности! Пораженный, он обнаружил, что ей наплевать на свой вид. Клеопатра ловко, как обезьянка, выбралась из циновки и даже не огляделась в поисках какого-нибудь полированного металлического предмета, который можно использовать как зеркало. «А она мне нравится! — подумал он. — Она напоминает мне мать. Такая же быстрая и решительная». Однако если его мать слыла первой красавицей Рима, то царицу Египта назвать красавицей было нельзя. По любым меркам.

Без грудей, о которых стоит упоминать, без бедер, просто плоская сверху донизу. Руки, как палки, прикреплены к прямым плечам, шея длинная и тонкая, а голова напоминает голову Цицерона — слишком большая для тела, на котором сидит.

Лицо тоже не отличается привлекательностью. Нос большой, крючковатый, все внимание невольно сосредоточивается на нем. По сравнению с ним остальные ее черты неплохи: полные, но не избыточно, губы, хорошие скулы, овал лица с твердым подбородком. А вот глаза красивы. Очень большие, широко открытые, с темными ресницами под темными бровями. Радужная оболочка как у льва — золотисто-желтая. У кого же он видел такие? Ну конечно, у отпрысков Митридата Великого! Она же как-никак его внучка. Но роднят ее с ним одни лишь глаза. Все Митридаты крупные, с германскими носами и желтыми волосами. А у нее волосы светло-каштановые, закрученные жгутами от лба к затылку, как полосы на арбузе, и свернутые в тугой небольшой узел. Кожа приятная, темно-оливковая, такая прозрачная, что сквозь нее видны голубые вены. Белая лента-диадема охватывает голову. Единственное свидетельство ее царского звания. В остальном — никаких украшений. Платье простое, желто-коричневое, в греческом стиле.

Клеопатра тоже пристально разглядывала его, явно удивленная.

— И что же ты видишь? — спокойно спросил он.

— Большую красоту, Цезарь, хотя я думала, что ты смуглый.

— Есть светлые римляне, есть совсем белокожие, есть смуглые, есть рыжеволосые и веснушчатые.

— Так вот откуда ваши прозвища — Альбин, Флавий, Руф, Нигер?

А голос замечательный! Низкий и мелодичный. Словно она не говорит, а поет.

— Ты знаешь латынь? — спросил он, удивившись в свою очередь.

— Нет, у меня не было случая выучить ее. Я говорю на восьми языках, но все они восточные. Я знаю греческий, древнеегипетский, демотический египетский, иврит, арамейский, арабский, индийский и персидский. — Ее кошачьи глаза блеснули. — Может быть, ты обучишь меня латыни? Я очень способная ученица.

— Сомневаюсь, что у меня будет время, дитя, но если ты хочешь, я пришлю тебе учителя из Рима. Сколько тебе лет?

— Двадцать один год. Я на троне уже четыре года.

— Пятую часть твоей жизни. Да ты ветеран. Сядь, пожалуйста.

— Нет, тогда я не смогу хорошо тебя видеть. Ты очень высокий, — сказала она, глядя на него сверху вниз.

— Да, как галлы и германцы. При надобности я мог бы, как в свое время Сулла, сойти за кого-то из них. А что с твоим ростом? Ведь твои родичи высокие.

— Отчасти я унаследовала свой маленький рост. Мать моего отца — набатейская принцесса, но она не была чистокровной арабкой. Ее бабушкой была парфянская принцесса Родогуна — это другая кровная линия рода царя Митридата. Говорят, что парфяне низкорослые. Но моя мать винила в этом болезнь, которой я переболела еще ребенком. Поэтому я всегда думала, что Гиппопотам и Крокодил вобрали мой рост в себя через ноздри, как они делают это с рекой.

Губы Цезаря дрогнули.

— С рекой?

— Ну да, во время гибельного разлива. Таверет-Гиппопотам и Собек-Крокодил вбирают в себя воду Нила ноздрями, не давая ему разливаться. Они делают это, когда сердятся на фараона, — объяснила она совершенно серьезно.

— Поскольку ты фараон, скажи, почему они сердятся на тебя? Нил не выходит из берегов уже два года, как я понимаю.

Клеопатра застыла в нерешительности. Потом отвернулась, немного походила по комнате и вдруг возвратилась на место и встала прямо перед Цезарем, покусывая нижнюю губу.

— Дело очень важное, — сказала она, — поэтому я не вижу смысла хитрить с тобой в женской манере. Я надеялась, что ты внешне непривлекателен — в конце концов, ты уже стар — и потому не отвергнешь меня, хотя я и некрасива. Но я вижу, что слухи верны и что ты можешь получить любую красавицу, несмотря на преклонный возраст.

Цезарь склонил голову набок, его серые непроницаемые глаза потеплели. Нет, их согрело вовсе не вожделение, он просто наслаждался общением с ней. Она выходила с честью из очень сложных для себя ситуаций: убийство сыновей Бибула, восстание в Александрии; несомненно, были и другие кризисы. И при этом она говорила как невинное дитя. Да она и была невинна. Ясно, что ее брат-муж еще не осуществил свой супружеский долг, а поскольку она была богом на земле, то не имела права сойтись со смертным. Бедняжку окружали евнухи, ей было запрещено оставаться наедине с некастрированным мужчиной. «Видимо, ее положение и впрямь очень серьезное, иначе она не была бы одна здесь со мной, некастрированным смертным мужчиной».

— Продолжай, — сказал Цезарь.

— Я не выполнила своего долга как фараон.

— Какого долга?

— Быть плодовитой, рожать детей. Первый разлив после того, как я села на трон, дошел до обильной отметки, потому что Нил дал мне время доказать, что я не бесплодна. Теперь, спустя два разлива, у меня все еще нет детей. В Египте голод, и через пять дней жрецы Исиды с острова Филы будут брать показания ниломера на острове Элефантина. Скоро время разлива, дуют пассаты. Но если я не забеременею, летние дожди не прольются в Эфиопии и Нил не разольется.

— Летние дожди, а не таяние зимних снегов, — задумчиво произнес Цезарь. — Ты знаешь, где истоки Нила?

«Пусть говорит, мне нужно время, чтобы понять, о чем она толкует. Вот уж действительно, преклонный возраст!»

— Библиотекари, такие как Эратосфен, посылали специальные экспедиции, чтобы найти истоки реки, но, кроме летних дождей в Эфиопии, ничего не нашли. Все это записано, Цезарь.

— Что ж, я надеюсь, у меня будет время прочитать некоторые книги из вашей библиотеки, прежде чем я уеду. Продолжай, фараон.

— Все очень просто, — пожала плечами Клеопатра. — Мне нужно сойтись с богом, но мой брат не хочет меня. Он хочет Феодота для удовольствий и Арсиною для брака.

— Почему ее?

— Ее кровь чище моей, ведь она его родная сестра. Их мать была Птолемеем, а моя — из рода Митридата.

— Не вижу, чем тебе можно помочь, по крайней мере до грядущего разлива. Ты мне симпатична, бедная девочка, но что я могу сделать для тебя? Я не бог.

Лицо Клеопатры просияло.

— Но ты — бог! — вскричала она.

Цезарь прищурился.

— В Эфесе есть моя статуя, под которой написано что-то подобное, но это обычная лесть, как сказал один мой друг. Я действительно потомок двух богов, однако в лучшем случае мне достались лишь две-три капли божественного ихора. В остальном я смертный.

— Ты — бог с Запада.

— Бог с Запада?

— Ты — Осирис, возвратившийся из царства мертвых, чтобы оплодотворить Исиду-Хатор-Мут и зачать сына, Гора.

— И ты веришь в это?

— Что значит «верю»? Это факт, Цезарь!

— То есть, если я правильно понял, ты хочешь со мной переспать?

— Да, да! Зачем бы еще мне быть здесь? Стань моим мужем, дай мне сына! Тогда Нил разольется.

Вот ситуация! Хм. Но… забавно. Как же далеко надо было заехать Цезарю, чтобы узнать, что его семя способно вызвать дожди, разлив реки и процветание всей страны!

— Отказать тебе было бы нелюбезно, — серьезно сказал он. — Но не слишком ли поздно ты сюда пробралась? До промера осталось пять дней, а я не могу гарантировать, что ты непременно забеременеешь. И даже если мне это удастся, пройдет пять-шесть рыночных интервалов, прежде чем ты узнаешь точно.

— Амун-Ра поймет, и я, его дочь, буду знать. Я — Нил, Цезарь! Я — живое воплощение Нила. Я — божество на земле, и у меня одна цель — обеспечить, чтобы мой народ процветал, чтобы Египет оставался великим. Если Нил останется в своих берегах еще один год, к голоду добавятся чума с саранчой. И Египет исчезнет.

— Я потребую услуги в ответ.

— Оплодотвори меня, и ты все получишь.

— Ты говоришь как банкир! Я потребую твоего полного сотрудничества во всем, что бы мне ни пришлось сделать с Александрией.

Она нахмурила лоб.

— Сделать с Александрией? Странный способ выражаться!

— О, ну и ум! — одобрительно воскликнул он. — Я начинаю надеяться, что и сын твой будет неглупым.

— Говорят, что у тебя нет сына.

«Нет, у меня есть сын, — подумал он. — Красивый паренек, галл, которого Литавик украл у меня, убив его мать. Но я не знаю, что с ним теперь, и никогда не узнаю».

— Это правда, — холодно сказал он. — Но отсутствие кровного сына для меня не имеет значения. Мы, римляне, можем усыновлять своих родичей, племянников или кузенов. Или при жизни, или по завещанию. Тот ребенок, который может появиться у нас с тобой, никогда римлянином не станет, ибо ты не римлянка. Поэтому он не сможет наследовать ни мое имя, ни мое состояние. — Цезарь был очень серьезен. — Не надейся иметь сына-римлянина, царица. Наши законы этого не допускают. Я могу заключить с тобой брак, если хочешь, но в Риме его не признают. У меня там есть жена.

— Но у нее нет детей, хотя ты давно женат.

— Меня никогда не бывает дома. — Он усмехнулся, расслабился и посмотрел на нее, подняв брови. — Думаю, мне пора переехать. Здесь поселится твой старший брат, дорогая моя. А мы с тобой переберемся в большой дворец и поглядим, что нам предпринять, чтобы ты непременно забеременела.

Он встал и пошел к двери.

— Фаберий! Требатий!

Те вошли и остановились, раскрыв от изумления рты.

— Позвольте представить вам Клеопатру, царицу Египта. Теперь, когда она с нами, пора за дело. Быстро найдите мне Руфрия и начинайте паковать вещи.

И он ушел, а за ним и его люди. Клеопатра осталась одна. Обладая сильной и страстной натурой, она мгновенно влюбилась в него. С первого взгляда, безоговорочно, сразу. Она уже примирилась с тем, что ей придется улечься под старика, дряхлого и, скорее всего, безобразного, а увидела настоящего мужа. Сильного, умного, очень уверенного, наполнившего радостью ее сердце. Тах-а бросила лепестки лотоса в воду и сказала ей, что сегодняшняя и завтрашняя ночи — самые подходящие для зачатия в ее цикле, если она посмотрит на Цезаря и сочтет его достойным любви. Что ж, она посмотрела и увидела бога с Запада. Столь же высокого и величественного, как Осирис. Даже глубокие морщины не портили его лицо, ибо они говорили, что он много страдал, как страдал и Осирис.

Губы ее задрожали, и она моргнула, чтобы стряхнуть непрошеную слезу. Она уже любит, но Цезарь ее не любит. И вряд ли полюбит в дальнейшем. Не потому, что она некрасива, о нет! Возраст, опыт, культура — вот пропасть, которая их разделяет!

К ночи они уже находились в большом царском дворце со множеством залов, галерей, коридоров и комнат. С внутренними дворами и системой прудов, в которых можно плавать.

Весь вечер город гудел, и Царский квартал тоже. Пятьсот римских легионеров собрали всю царскую стражу и отправили ее в лагерь Ахиллы западнее Лунных ворот с самыми наилучшими пожеланиями, а потом приступили к укреплению защитной стены, построив на ней боевую платформу, брустверы и множество наблюдательных вышек.

Происходили и другие вещи. Руфрий ликвидировал лагерь в Ракотисе, выселил всех горожан из обступавших Царскую улицу зданий и заселил в них солдат. Пока эти ставшие вдруг бездомными люди бегали по Александрии, плача, причитая и грозясь отомстить, римляне занимали бани, спортзалы и государственные конторы. Пришли они и в храм Сераписа, на глазах у пришедших в ужас александрийцев вырвали там все балки из потолков и унесли их на Царскую улицу. Другие легионеры разбирали береговые постройки — причалы, пристани, торговые точки. Все куски дерева им казались полезными, все они уносили, прибирали к рукам.

К ночи большая часть Александрии лежала в руинах.

— Это возмутительно! Это насилие! — вскричал Потин, когда в его владения вторгся непрошеный гость в сопровождении центурии солдат, своей свиты и очень довольной собой Клеопатры.

— Ты! — взвизгнула Арсиноя. — Что ты здесь делаешь? Я тут царица! Птолемей развелся с тобой!

Клеопатра сильно пнула сводную сестру в голень и расцарапала ей ногтями лицо.

— Я — царица! Заткнись, иначе умрешь!

— Сука! Свинья! Крокодил! Шакал! Гиппопотам! Паук! Скорпион! Крыса! Змея! Вошь! — кричал маленький Птолемей Филадельф. — Обезьяна! Жалкая грязная обезьяна!

— И ты тоже заткнись, злобный гаденыш! — разъяренно крикнула Клеопатра, колотя ребенка по голове, пока тот не заревел.

Пораженный такими яркими проявлениями внутрисемейного единения и любви, Цезарь молча стоял, скрестив на груди руки. Ей двадцать один год, она фараон — и, как ребенок, дерется со своими младшими сестрой и братом. Интересно, что ни Филадельф, ни Арсиноя не отвечали ей какими-то действиями. Старшая сестра пугала их. Потом он устал от этой непристойности и ловко разделил троих скандалистов.

— Ты, девочка, ступай со своим воспитателем восвояси, — строго приказал он Арсиное. — Молоденьким царевнам давно пора спать. Ты тоже ступай, Филадельф.

Потин продолжал разоряться. Ганимед с непроницаемым лицом увел Арсиною. Этот, подумал Цезарь, намного опаснее остальных. Его воспитанница несомненно в него влюблена, и ей все равно, евнух он или нет.

— Где царь Птолемей? — спросил он. — И Феодот?

Царь Птолемей и Феодот находились на рыночной площади, еще не тронутой солдатами Цезаря. Они развлекались в личных апартаментах царя, когда вбежал раб и сказал им, что Цезарь занимает большой дворец и что с ним царица Клеопатра. Незамедлительно Феодот развил бурную деятельность. Его и мальчика одели для аудиенции, Птолемей надел пурпурную шляпу, перевязанную диадемой. Потом они оба спустились в подземный туннель, прорытый еще по приказу Птолемея Авлета. Туннель пролегал под защитной стеной и выходил наверх у театра Акрон. Оттуда можно было спокойно добраться до гавани, но Феодот повел маленького царя на агору.

Эта площадь легко вмещала около ста тысяч человек, и уже к полудню она начала заполняться. Солдаты Цезаря выдирали из зданий балки, а возмущенные александрийцы спешили к агоре. Ибо делали так всякий раз, когда их что-нибудь не устраивало. К тому времени, как появилась пара из дворца, агора была набита битком. Феодот зажал мальчика в угол. Свистящим шепотом он вдалбливал ему, что нужно будет сказать, когда придет подходящее время. С наступлением темноты, когда толпа забила проулки и забралась на крыши аркады, Феодот провел царя к статуе Каллимаха-библиотекаря и помог ему взобраться на постамент.

— Александрийцы, на нас напали! — громко крикнул маленький царь. Лицо его в пламени тысячи факелов сделалось неестественно красным. — Рим вторгся, и весь Царский квартал в их руках! Но я хочу вам сказать не только об этом! — Он помолчал, чтобы убедиться, что правильно произносит заученный текст, и продолжил: — Да, не только! Моя сестра Клеопатра, изменница, возвратилась! Она снюхалась с Цезарем! Это она привела Рим сюда! Вся ваша еда ушла в римские животы, а Цезарь спит с Клеопатрой! Они опустошили казну и убили всех во дворце! А также убили всех, кто живет на Царской улице! Ненужную им пшеницу они вываливают прямо в море! Римские солдаты разбирают общественные постройки! Александрия разрушена, ее храмы осквернены, ее женщин и детей насилуют!

Была уже ночь, и в глазах мальчика словно бы полыхал гнев толпы, разгоравшийся с его словами. Это была Александрия, единственное место в мире, где толпа сознавала свою силу и благодаря этой силе держала в руках власть. Сила эта была политическим инструментом и не тратилась на бездумные разрушения. Толпа свалила не одного Птолемея. Она могла свалить и римлянина, разорвать на куски и его самого, и его шлюху.

— Я — ваш царь, но меня свергли с трона римский пес и подстилка его, Клеопатра!

Толпа зашевелилась, окружила царя Птолемея и взяла его на плечи, где он всем был виден в своем пурпурном одеянии.

А он подгонял ее, как игрушечную лошадку, скипетром из слоновой кости.

Передние ряды возмущенных александрийцев докатились до стены, отгораживающей мыс Лохий от Александрии. В воротах, ведущих в Царский квартал, стоял Цезарь. С двумя шеренгами ликторов по бокам, в тоге с пурпурной каймой, с corona civica на голове и с жезлом на правом предплечье. Возле него стояла Клеопатра, все еще в своем желто-коричневом платье.

Толпа остановилась, непривычная к виду противника, который грозно смотрел на них.

— Зачем вы здесь? — спросил Цезарь.

— Мы пришли выкинуть тебя отсюда и убить! — крикнул маленький Птолемей.

— Царь Птолемей, послушай меня: ты не можешь сделать ни того ни другого. Ни выбросить нас, ни убить. Но я уверяю тебя, что в этом необходимости нет.

Определив лидеров в передних рядах, Цезарь теперь обращался лишь к ним.

— Если пошел слух, что мои солдаты опустошили александрийские зернохранилища, то все могут воочию убедиться в обратном. Сходите туда, там нет ни единого римского легионера. И если вы платите за еду слишком много, вините в том свои власти, а не Цезаря. Я привез в Александрию свое собственное зерно, — бесстыдно лгал Цезарь.

Одной рукой он выдвинул Клеопатру вперед, другую простер в сторону мальчика в тирском пурпуре.

— Сойди с шестка, царь Птолемей, и встань сюда, где должен стоять суверен, — лицом к своим подданным, а не среди них, в их власти. Я слышал, что граждане Александрии могут разорвать на куски царя, и это ты виноват в их состоянии, а не Рим. Давай иди ко мне!

Завихрения, вполне естественные в людской гуще, отделили мальчика от Феодота. Птолемей Тринадцатый остался один. Светлые брови нахмурены, в глазах — страх и недоумение. Умом он не блистал, но был достаточно сообразителен, чтобы понять, что каким-то образом Цезарь выставляет его в неправильном свете, что ясный, далеко слышный голос Цезаря поворачивает передние ряды толпы против него.

— Опустите меня! — приказал он.

И, подойдя к Цезарю, нерешительно встал рядом с ним.

— Вот и правильно, — добродушно сказал ему Цезарь. — Посмотрите на вашего царя и царицу! — крикнул он, обращаясь к толпе. — У меня при себе завещание покойного Птолемея, отца этих детей, и я здесь, чтобы выполнить его волю. Египтом и Александрией должны править его старшая дочь, Клеопатра Седьмая, и его старший сын, Птолемей Тринадцатый Эвергет. Как муж и жена, в соответствии с вашим законом!

— Убейте ее! — взвизгнул Феодот. — Арсиноя — царица!

Но Цезарь и этот выкрик обернул в свою пользу.

— Царевну Арсиною ждут другие обязанности! — прогремел он. — Как диктатор Рима, я наделен полномочиями вернуть Египту Кипр! — В его голосе появились сочувственные нотки. — Я знаю, как тяжело вам пришлось, когда Марк Катон аннексировал этот остров. Вы потеряли медные рудники, дешевые продукты и кедровую древесину. Но сената, который узаконил эту аннексию, теперь больше нет. А мой сенат намерен восстановить справедливость! Царевна Арсиноя и царевич Птолемей Филадельф поедут на Кипр как сатрапы. Клеопатра и Птолемей Эвергет будут править в Александрии, Арсиноя и Птолемей Филадельф — на Кипре!

Толпа была побеждена, но Цезарь еще не закончил.

— Я должен добавить, почтенные александрийцы, что это старания вашей царицы возвращают вам Кипр! Как вы думаете, почему она отсутствовала? Потому что она ездила ко мне на переговоры о возвращении Кипра! И она добилась успеха. — Он сделал пару шагов вперед, улыбаясь. — А теперь, может быть, вы поприветствуете вашу царицу?

И замолчал, ожидая, когда новость докатится до задних рядов. Как хороший оратор, Цезарь говорил очень коротко, не вдаваясь в детали, но именно это и импонировало толпе. Александрийцы, удовлетворенные и радостные, оглушительно приветствовали Клеопатру.

— Все это очень хорошо, Цезарь, но ты не можешь отрицать, что твои войска разрушают наши храмы и общественные постройки! — выкрикнул кто-то.

— Да, это очень прискорбно, — согласился Цезарь и развел руками. — Но согласитесь, что даже римляне имеют право себя защищать. Вам ведь известно, что неподалеку от Лунных ворот стоит огромная армия генерала Ахиллы. Он почему-то решил объявить мне войну. Я готовлюсь к атаке, и только. Если вы хотите остановить разрушение, пойдите к Ахилле и посоветуйте ему распустить свое войско.

Толпа развернулась, как солдаты на плацу, и через миг ее уже не было. Теперь ее целью, видимо, сделался Ахилла.

Не зная, что предпринять, дрожащий Феодот смотрел на мальчика-царя со слезами на глазах, потом, крадучись, подобрался к воспитаннику, чтобы облобызать его руку.

— Очень умный ход, Цезарь, — насмешливо заметил из темноты сада Потин.

Цезарь кивнул ликторам, и те перестроились, чтобы идти впереди него во дворец.

— Да, Потин, пора бы тебе понять, что я действительно умный. Могу кое-что посоветовать и такому интригану, как ты. Перестань мутить в городе воду и поскорее вернись к своим прямым обязанностям, в том числе и к царскому кошельку. Если ты пустишь еще хоть слушок обо мне и царице, я предам тебя римской казни. То есть выпорю и обезглавлю. Если ты распространишь два ложных слуха, это будет смерть раба — распятие. Три ложных слуха — распятие без ломки ног.

В вестибюле дворца он отпустил ликторов, но задержал маленького царя, положив ему на плечо руку.

— Больше никаких вылазок на агору, молодой человек. А теперь иди в свои комнаты. Кстати, тайный ход я заблокировал с обеих сторон. — Очень холодный взгляд на Феодота поверх спутанных кудрей Птолемея. — Феодот, ты теперь безработный. К утру я хочу, чтобы тебя здесь не было. И запомни одно! Если ты опять попытаешься подобраться к царю, с тобой проделают то же, что и с Потином, если тот не возьмется за ум.

Цезарь чуть подтолкнул паренька, и тот побежал к себе в комнаты — поплакать. А Цезарь протянул руку Клеопатре.

— Пора спать, моя дорогая. Всем доброй ночи.

Она чуть улыбнулась, опуская ресницы. Требатий изумленно глянул на Фаберия. Цезарь и эта тощенькая малышка? Но она же совершенно не в его вкусе!

Имевший большой опыт обращения с женщинами Цезарь не опасался, что что-то пойдет не так. Соитие есть соитие, хотя бы и ритуальное, имевшее целью вернуть благоденствие всем населявшим Египет народам. У каждого тут была своя роль. Он — бог-муж, она — богиня-жена и девственница в придачу. Никакой страсти, никаких особенных чувств. Ей очень понравилось, что он выщипывает на теле все волоски, она сочла это проявлением его божественной сути. Но в действительности это был просто его способ избежать волосяных паразитов. Цезарь был фанатичным приверженцем чистоты. В этом отношении она последовала его примеру и тоже выщипала все волосы — и от нее пахло естественной свежестью.

Однако в созерцании голого тощего существа удовольствия маловато. Тем более что неопытность и нервозность вызвали поначалу в ней сухость. Грудь ее была почти плоской, как у мужчины, и он боялся, что она хрустнет под ним. Скорей бы отделаться, думал он и, не будучи педофилом, прилагал всю свою волю, чтобы забыть о ее неразвитом детском теле и покончить со всем этим. Но для зачатия одним разом не обойтись.

А она вдруг пробудилась, ей стало очень нравиться то, что он с ней делал, судя по увлажнению ее лона. Похотливое маленькое существо.

— Я люблю тебя, — последнее, что было ему сказано, прежде чем она погрузилась в глубокий сон. Одна рука-палка на его груди, другая — на бедрах.

Цезарю тоже надо поспать, решил он и закрыл глаза.

К утру большая часть работ на Царской улице была завершена. Верхом на наемном коне (он, к сожалению, не взял с собой Двупалого) Цезарь отправился на инспекцию и первым делом приказал легатам кавалерийского лагеря перекрыть дорогу к Канопскому каналу, отрезав тем самым Александрию от Нила.

Фактически все, что он сейчас предпринимал, являлось вариацией его стратегии под Алезией, где шестьдесят тысяч римлян замкнули себя внутри циркумвалляционного коридора, отделенные внутренней стеной от восьмидесяти тысяч галлов, которых они осаждали, и внешней — от двухсотпятидесятитысячной вражеской армии, пытавшейся их раздавить. Но на этот раз контролируемая легионерами территория напоминала не кольцо, а гантель, стержнем которой была Царская улица, а кавалерийский лагерь и мыс Лохий — утолщениями на концах. Сотни балок, натащенных со всего города, были поставлены, как горизонтальные сваи, от одного особняка к другому, чтобы соединить их вместе. На плоских крышах образовали брустверы, где Цезарь поместил свою малую артиллерию. Большие баллисты ушли вверх, к германцам. Холм Панейон стал наблюдательным пунктом, его подножие превратилось в грозный крепостной вал, для чего, правда, пришлось разобрать весь гимнасий. Зато теперь он мог быстро передвигать по образовавшемуся пространству свои малочисленные войска, благо ибисы разом покинули римскую клетку. Каким-то образом эти хитрые птицы почувствовали, что происходит, и расселись на подступах к укреплениям, не нарушая границ. Хорошо, усмехнулся мысленно Цезарь. Дополнительная защита. Александрийцы по ибисам в бой не пойдут! Римляне в подобном случае обратились бы к Юпитеру Наилучшему Величайшему и заключили бы с ним временный договор, освобождавший их от наказания за локальные святотатственные проступки. Но очень сомнительно, что Серапис столь же покладист, как самый могущественный из римских богов.

Восточней «гантели» располагались районы Дельта и Эпсилон. Там в основном проживали евреи и метики. Западные же районы Александрии, заселенные греками и македонцами, представляли нешуточную опасность. С вершины Панейона Цезарь видел Ахиллу (о боги, какой он все же медлительный!), пытавшегося подготовить свое войско. Наблюдалась активность в гавани Эвноста и в бухте Кибот. Военные корабли вышли из укрытия, чтобы сменить прибывшие из Пелузия корабли, которые нужно было вытащить на берег для просушки. Через день-два адмирал, столь же медлительный, как и Ахилла, намеревался проучить неприятеля. Его галеры пройдут под арками Гептастадия в Большую гавань и утопят все тридцать пять римских транспортов.

Поэтому Цезарь послал две тысячи солдат разобрать все дома с западной стороны своих укреплений, создавая таким образом расчищенное пространство шириной в четыреста футов, нашпигованное ловушками всяких сортов: тщательно замаскированными ямами с острыми кольями на дне, цепями, которые появлялись ниоткуда, обматываясь вокруг шеи врага, осколками разбитого александрийского стекла. Остальные легионеры заняли док в Большой гавани, захватили все корабли, нагрузили их колоннами, взятыми у здания суда, у гимнасия и на агоре, и затопили под арками дамбы. Через два часа даже полубаркас не сумел бы проникнуть ближним путем из одной гавани Александрии в другую. Теперь, чтобы осуществить свой план, александрийцы будут вынуждены пройти мимо мелководий и наносных песчаных островов Эвноста, вокруг острова Фарос и войти через проходы Большой гавани. «И все же, Кальвин, поторопись с моими двумя легионами! Мне нужны мои военные корабли!»

Заблокировав арочные проходы под дамбой, солдаты Цезаря забрались на нее и разрушили акведук, поставлявший пресную воду на остров Фарос, а потом отбили крайнюю линию артиллерии у защитников бухты-коробки Кибот. Они, конечно, встретили некоторое сопротивление, но было ясно, что александрийцы не обладают холодной головой. Они бросались в драку, как белги в прежние времена, до того как поняли, что в сражении надо выжить, чтобы потом снова сражаться. Это был легкий противник для легионеров, ветеранов девятилетней войны в Длинноволосой Галлии. А захваченные баллисты и катапульты весьма хороши! Цезарь будет доволен.

Легионеры переправили артиллерию на свою сторону дамбы, потом подожгли корабли, стоявшие на якоре у пристаней и пирсов. Чтобы усугубить панику, они стреляли зажигательными снарядами из захваченных баллист по боевым кораблям в Эвносте и по крышам корабельных навесов. Неплохо поработали сегодня!

Цезарь тем временем занимался другим. Он послал гонцов в районы Дельта и Эпсилон с приглашением троих еврейских старейшин и троих лидеров метиков на совещание. Принять их он решил в зале для аудиенций, где были поставлены удобные кресла и столики с угощением, а на троне восседала царица.

— Держи себя по-царски, — наставлял он ее. — Никаких там «я серая мышка», и сними драгоценности с Арсинои, если у тебя нет своих. В общем, постарайся произвести впечатление. Это важное совещание. Они нам нужны.

Когда она появилась, он чуть не впал в ступор. Вначале в зал вступили египетские жрецы. Позвякивая кадильницами, они тянули низкую монотонную песнь. Все были в белых простых одеяниях, кроме их предводителя. Поверх его золотого нагрудного украшения, инкрустированного драгоценностями, висели золотые ожерелья-амулеты. Он нес длинный золотой с эмалью посох, которым стучал по полу, издавая глухой звук.

— Все приветствуйте Клеопатру, дочь Амуна-Ра, воплощенную Исиду, правительницу Верхнего и Нижнего Египта, повелительницу Осоки и Пчелы! — выкрикнул на хорошем греческом верховный жрец.

Она была одета как фараон: плиссированное белое льняное платье с белыми же полосами, поверх него пышная накидка с очень короткими рукавами, тонкая до прозрачности и вся расшитая узорами из мелких сверкающих стеклянных бусинок. На голове странное сооружение — Цезарь видел такое на настенных рисунках, но двумерное изображение не шло ни в какое сравнение с оригиналом. Внешняя красная корона, украшенная эмалью, с тыльной стороны увенчивалась высоким стержнем, а с фронтальной — головами кобры и ястреба (золото, драгоценные камни, эмаль). Внутри внешней короны располагалась еще одна, более высокая коническая корона белой эмали с закрученной полоской золота, торчащей вверх. Шею женщины-фараона охватывал воротник шириной десять дюймов из золота, эмали и драгоценностей, талию — золотой пояс шириной шесть дюймов. На руках — великолепные золотые и эмалевые браслеты в форме змей и леопардов. На пальцах — десятки сверкающих колец. На подбородке — фальшивая борода, тоже из золота и эмали, прикрепленная золотой проволокой к ушам. На ногах — украшенные драгоценными камнями золотые сандалии на очень высокой позолоченной пробковой подошве.

Лицо Клеопатры было искусно раскрашенной маской. Рот ярко-алый, щеки напудрены, глаза — подобия глаза на ее троне: обведенные черной сурьмой, идущей тонкими линиями по направлению к ушам и заканчивающейся маленькими треугольниками, закрашенными медно-зеленой краской. Эта же краска покрывала верхние веки вплоть до бровей, увеличенных сурьмой, а от глаз вниз по щекам сбегали волнистые линии. Эффект был потрясающим и даже зловещим. Казалось, под слоями краски прячется жуткий и нечеловеческий лик.

Сопровождающие госпожу македонки, Хармиан и Ирас, сегодня тоже были одеты в египетском стиле. С их помощью Клеопатра в тяжелых сандалиях поднялась по ступеням к верхнему трону и села, скрестив на груди золотой крюк и золотой цеп, которые получила от своих спутниц.

Цезарь отметил про себя, что никто не простерся ниц. Низких поклонов оказалось достаточно.

— Мы здесь, чтобы наблюдать за ходом переговоров, — сказала Клеопатра звучным голосом. — Мы — фараон, воплощенное божество на земле. Гай Юлий Цезарь, сын Амуна-Ра, воплощенный Осирис, великий понтифик, победитель народов и диктатор Рима, продолжай!

«Так-то! — подумал он ликующе. — Александрией и Македонией тут даже и не пахнет! Теперь она египтянка до мозга костей. Раз она надела на себя эти невероятные регалии, она олицетворяет власть!»

— Я потрясен твоим величием, дочь Амуна-Ра, — сказал он, затем указал на стоящих рядом старейшин. — Позволь представить тебе евреев Симеона, Абрахама и Иошуа, а также метиков Кибира, Формиона и Дария.

— Приветствую вас. Можете сесть, — сказала женщина-фараон.

После чего Цезарь забыл о ней напрочь. Решив подойти к вопросу издалека, он указал на столики с яствами.

— Я знаю, что мясо должно быть приготовлено в соответствии с вашими религиозными требованиями и что вино должно тоже быть иудейским, — сказал он Симеону, главному среди евреев. — Так все и сделано. Рекомендую вам угоститься, после того как мы с вами поговорим. Таким же образом, — сказал он Дарию, этнарху метиков, — еда и вино приготовлены для вас на втором столике.

— Мы ценим твою доброту, Цезарь, — сказал Симеон, — но даже гостеприимство не может изменить того факта, что твой укрепленный коридор отрезал нас от остального города — нашего основного источника еды, наших средств к существованию и сырья для нашей торговли. Мы заметили, что ты закончил разрушать дома на западной стороне Царской улицы. Значит ли это, что теперь ты возьмешься за восточную сторону?

— Не беспокойся, Симеон, — сказал Цезарь на чистом иврите, — и сначала послушай меня.

Клеопатра вытаращила глаза от удивления. Симеон подскочил.

— Тебе знаком наш язык? — спросил он.

— Немного. Я рос в многоязычном квартале Рима, в Субуре, где у моей матери была инсула — доходный дом. Обитали там и евреи, и я ребенком с большим удовольствием проводил время у них. Самым старым жильцом был золотых дел мастер Шимон. Я знаю природу вашей религии, ваши обычаи и традиции, вашу кухню, ваши песни и вашу историю.

Он повернулся к Кибиру.

— Мне знакома и речь писидов, — сказал он на упомянутом языке. Потом повернулся к его соседу и вернулся к греческому. — Но, увы, Дарий, персидского я не знаю. Так что ради удобства давайте общаться на греческом.

В течение четверти часа Цезарь объяснял собравшимся ситуацию, ни за что не извиняясь. Война в Александрии была неизбежна.

— Однако, — продолжил он после паузы, — я предпочел бы вести ее только на западной стороне коридора: так было бы лучше и для меня, и для вас. Не ополчайтесь против меня, и я гарантирую, что мои солдаты не вторгнутся к вам. Обещаю также, что вы не будете голодать. Что же касается прекращения поставок сырья и утраты прибылей от продажи товаров, то, разумеется, что-то вы потеряете. Война есть война. Однако возможны и компенсации за все издержки, когда я побью Ахиллу и подчиню город. Не мешайте Цезарю, и Цезарь будет у вас в долгу. А долги Цезарь платит.

Он поднялся со своего курульного кресла и подошел к трону.

— Я думаю, о фараон, что это в твоей власти заплатить всем, кто поможет тебе удержать трон?

— Да.

— Тогда готова ли ты компенсировать евреям и метикам их финансовые потери?

— Готова, если они не будут тебе мешать, Цезарь.

Симеон встал, низко поклонился.

— Великая царица, — сказал он, — в ответ на наше сотрудничество не одаришь ли ты нас, евреев и метиков, еще одной вещью?

— Какой, Симеон?

— Александрийским гражданством.

Последовала длинная пауза. Клеопатра сидела, спрятавшись за своей экзотической маской. Глаза прикрыты медно-зелеными веками, крюк и цеп на груди то вздымаются, то опадают в такт дыханию. Наконец блестящие красные губы открылись.

— Я согласна, Симеон и Дарий. Александрийским гражданством будут наделены все евреи и метики, прожившие в этом городе больше трех лет. Плюс к тому вы получите финансовую компенсацию за потери, которые вы понесете в этой войне. А еще каждый еврей или метик, взявшийся за оружие, чтобы меня поддержать, может рассчитывать на премию.

Симеон вздохнул с облегчением; остальные пятеро нерешительно переглянулись, не веря своим ушам. Наконец-то они получат то, в чем им отказывали веками!

— А я, — сказал Цезарь, — добавлю еще римское гражданство.

— Цена более чем справедливая. Мы согласны, — просиял Симеон. — Более того, чтобы доказать нашу лояльность, мы будем охранять побережье между мысом Лохий и ипподромом. К нему, правда, нельзя подойти на больших кораблях, но у Ахиллы много маленьких лодок, он может использовать их. А позади ипподрома, — пояснил он Цезарю, — начинаются болота Дельты Нила. Такова воля бога, а бог — наш лучший союзник.

— Вот и прекрасно, — сказал Цезарь. — Предлагаю отведать еды.

Клеопатра поднялась.

— Фараон вам больше не нужен, — сказала она. — Хармиан, Ирас, помогите мне спуститься.

— О, избавьте меня от всего этого! — простонала она, как только вошла в свои покои.

Прочь сандалии, прочь нелепая фальшивая борода, прочь тяжеленный золотой воротник! Кольца, браслеты и ожерелья посыпались на пол. Испуганные служанки стали их подбирать, косясь с подозрением друг на друга. Велик соблазн присвоить вещицу, но и кара за то велика. Клеопатра сидела, пока Хармиан и Ирас с трудом снимали с нее огромную двойную корону. Под золотом и эмалью та была сплошь деревянной, с выдолбленным в основании углублением, идеально повторявшим форму черепа Клеопатры, чтобы ни при каких обстоятельствах не сползти с ее головы. Двойная страховка, и тяжесть тоже двойная.

Вдруг Клеопатра увидела красивую египтянку в платье храмового музыканта, радостно вскрикнула и упала в ее объятия.

— Тах-а! Тах-а! О моя мать!

Хармиан и Ирас ворчали, что изомнется накидка, расшитая бисером, но Клеопатра их не слышала. Она обнимала и целовала Тах-а.

Ее настоящая мать, возможно, была очень доброй и милой, но всегда слишком занятой, чтобы проявлять к дочери какие-то нежные чувства. Клеопатра ее не винила, ведь она и сама росла в ужасной атмосфере александрийского дворца. Митридат Великий выдал свою дочь Клеопатру Трифену за Птолемея Авлета, незаконного сына Птолемея Десятого, Сотера, прозванного Нутом. Она родила ему двух дочерей, Беренику и Клеопатру, но сыновей у нее не было. У Авлета была сводная сестра, еще ребенок, когда Митридат заставил его жениться на Клеопатре Трифене, но это было тридцать три года назад, и сводная сестра выросла. Однако пока Митридат Великий был жив, Авлет не смел и помыслить о расторжении брака; ему оставалось лишь ждать.

Когда Беренике исполнилось двенадцать лет, а маленькой Клеопатре пять, Помпей Великий положил конец благоденствию Митридата Великого. Тот убежал в Киммерию и был убит одним из своих сыновей (тем самым Фарнаком, который сейчас вторгся в Анатолию). Авлет тут же развелся с Клеопатрой Трифеной и женился на своей сводной сестре. Но дочь Митридата была прагматичной и проницательной. Ей удалось остаться в живых, и она продолжала жить во дворце со своими двумя дочерьми. Новая же супруга родила Авлету еще одну дочь, Арсиною, и наконец двоих сыновей.

Береника достаточно подросла, чтобы присоединиться к взрослым, а Клеопатру оставили в детской. Ужасное место. Потом, когда трон под Авлетом зашатался, мать послала маленькую Клеопатру в Мемфис, в храм Пта. И она вошла в мир, совсем не похожий на дворец в Александрии. Прохладные известняковые здания в древнеегипетском стиле, теплые материнские руки. Ибо Ха-эм, верховный жрец Пта, и его жена Тах-а приняли девочку в свою семью. Они научили ее разным языкам — двум видам египетского, арамейскому, ивриту и арабскому, научили ее петь и играть на большой арфе, научили ее всему тому, что нужно было знать о Египте Нила, о могущественном пантеоне его богов, во главе которых стоял бог-создатель Пта.

Сексуальные извращения и пьяные оргии усугубляли недовольство Александрии Авлетом. Он сел на трон после смерти своего законного сводного брата, Птолемея Одиннадцатого, не оставившего наследников, но оставившего завещание, в котором отдавал Египет Риму. Таким образом, если бы Рим вошел в Египет, это было бы ужасно. В годы консульства Цезаря Авлет заплатил шесть тысяч талантов золота, чтобы Рим узаконил его права на трон. Это золото он украл у Александрии. Ибо Авлет не был фараоном и не имел доступа к сказочным богатствам, хранимым в подвалах Мемфиса. Плохо было то, что доход Александрии принадлежал александрийцам, которые настаивали, чтобы правитель выплатил им долг. Времена стояли тяжелые, цены на продукты росли, давление римлян становилось опасным. Авлет не придумал ничего другого, как понизить качество чеканящихся монет.

Это стало последней каплей, переполнившей чашу народного гнева. Толпа кинулась во дворец. Тайный туннель дал возможность Авлету убежать морем, но… без единого сестерция в кошельке. Александрийцев это не волновало, они заменили Авлета его старшей дочерью Береникой, а ее мать, Клеопатру Трифену, удостоили равных с ней прав. Ситуация во дворце изменилась. Вторая жена Авлета и все его отпрыски от нее вынуждены были занять место позади пары цариц из рода Митридата.

А маленькую Клеопатру отозвали из Мемфиса. Ужасный удар! Как она плакала, покидая Тах-а, Ха-эма и тихую, спокойную жизнь, полную любви и постижения древних истин возле широкого голубого Нила, извилистого, как змея! Атмосфера александрийского двора стала хуже, чем когда-либо. В свои одиннадцать лет Клеопатра опять попала в детскую, которую ей пришлось делить с кусающимися, царапающимися и вечно дерущимися маленькими Птолемеями. Арсиноя была самой вредной, она все твердила, явно повторяя чьи-то слова, что Клеопатра для них недостаточно хороша. В ней слишком мало крови Птолемеев, и к тому же она внучка старого негодяя царя, лет сорок наводившего на Анатолию ужас, но в конце концов получившего по заслугам. Его сломил Рим.

Клеопатра Трифена умерла через год после того, как села на трон. Береника решила выйти замуж. Но Рим этого не хотел. Красс и Помпей все еще планировали аннексию при помощи и подстрекательстве губернаторов Сирии и Киликии. Где бы Береника ни пыталась найти мужа, Рим уже спешил впереди, запугивая кандидатов и вынуждая их отказаться от весьма заманчивых перспектив. Наконец она обратилась к своим родственникам по линии Митридата и среди них нашла себе жениха, некоего Архелая. Не думая о Риме, он поехал в Александрию и женился на Беренике. В течение нескольких дней они были счастливы. Потом Авл Габиний, губернатор Сирии, вторгся в Египет.

Ибо Птолемей Авлет не тратил попусту время в ссылке, а пошел к римским ростовщикам (в том числе и к Рабирию Постуму). Набрав у них денег, он заявил о своей готовности вручить десять тысяч талантов серебром любому, кто поможет ему вновь сесть на египетский трон. Габиний согласился и направился с войском в Пелузии. Авлет, разумеется, был рядом с ним. И еще один незаурядный и совсем еще молодой человек — личный грум Авла Габиния, двадцатисемилетний римский аристократ Марк Антоний.

Тогда Клеопатра не увидела Марка Антония. Как только Габиний пересек границу Египта, Береника отослала ее к Ха-эму и Тах-а в Мемфис. Царь Архелай собрал армию с намерением драться, но ни он, ни Береника не знали, что Александрия не одобряла их брак. Еще один Митридат на троне никому не был мил, поэтому Архелая в походе убили, что положило конец египетскому сопротивлению. Габиний вошел в Александрию и снова посадил Птолемея Авлета на трон. Тот казнил свою дочь Беренику еще до того, как Габиний покинул город.

Клеопатре в те дни было четырнадцать лет, Арсиное — восемь, одному маленькому Птолемею было шесть, другому только что исполнилось три года. Чаша весов склонилась в их сторону. Вторая жена и вторая семья Авлета вновь оказались на высоте. Понимая, что Клеопатру в Александрии убьют, Ха-эм и Тах-а не отпускали ее от себя, пока Авлета не доконали его же пороки. Александрийцы не хотели видеть Клеопатру на троне, но верховный жрец Пта был главным религиозным правителем Египта в течение уже трех тысяч лет, и Ха-эм знал, что надо делать. А именно сделать Клеопатру фараоном, прежде чем она покинет Мемфис. Если она вернется в Александрию как фараон, никто не посмеет тронуть ее. Ни какой-то Потин, ни Феодот, ни Арсиноя. Ибо у фараона был ключ от подвалов с сокровищами, доступ к неограниченному запасу денег, и фараон был богом в Египте Нила, откуда шла еда для Александрии.

Главным источником царских доходов была вовсе не Александрия, а Египет Нила — земля, где суверены существовали с незапамятных лет, и где фараону принадлежало решительно все: поля, посевы, животные, птицы, пчелы (как дикие, так и домашние), строения, все виды производств и съестные припасы. Только производство льняного полотна, которым занимались жрецы, он контролировал не в полной мере. Треть дохода получали производители этой тончайшей в мире ткани, походившей на чуть затуманенное стекло. Нигде, кроме Египта, не умели так плиссировать лен и красить в такие волшебные цвета. Нигде, кроме Египта, не было это полотно таким ослепительно-белым. Еще один уникальный источник дохода — бумага. Папирусные растения в избытке росли в Дельте Нила, и их владельцем, естественно, был фараон.

Поэтому доход фараона достигал свыше двенадцати тысяч талантов золота в год. Доход шел в два фонда — общественный и личный. По шесть тысяч талантов в каждый. Из общественного фонда фараон платил своим администраторам, чиновникам, полиции, в том числе водной, армии, флоту, фабричным рабочим, фермерам и крестьянам. Даже когда Нил не разливался, общественных денег хватало, чтобы закупать зерно в других землях. Личный фонд принадлежал только фараону и удовлетворял только потребности и желания фараона. В нем содержались золото, драгоценности, порфир, эбонит, слоновая кость, специи и жемчуг. Флот, что плавал к мысу Горн за всем этим, тоже принадлежал фараону.

Неудивительно, что все Птолемеи жаждали получить этот титул. Ибо Александрия была совершенно отделена от Египта. Хотя царь и царица брали львиную долю ее доходов от налогов, они не владели имуществом Александрии, будь это корабли, стекольные заводы или компании купцов. И они не обладали титулом, дающим им право на землю, на которой стояла Александрия. Город был основан Александром Великим, который считал себя греком, но был македонцем на все сто процентов. Истолкователь повелений фараона, протоколист и казначей собирали весь общественный доход Александрии и большую его часть использовали для обустройства своего собственного гнезда, используя систему привилегий и прерогатив, которые давал дворец.

Мемфисские жрецы Пта, пережившие многое при Ассирийской, Кушитской и Персидской династиях, пришли к примирению и с Птолемеем, соратником Александра Великого. Они отдали ему общественный фонд Египта с условием, что достаточное количество будет потрачено на Египет Нила, чтобы процветали его храмы и его народ. Если бы Птолемей был еще и фараоном, тогда он взял бы себе и личный фонд. Этот фонд не покидал подвалов Мемфиса. Фараон должен был сам явиться в Мемфис, чтобы получить то, что ему нужно. Таким образом, когда Клеопатра убежала из Александрии, она не стала подражать своему отцу, уплыв из Большой гавани без гроша. Она поехала в Мемфис и получила деньги, чтобы собрать армию наемников и вернуть себе трон.

— Ох, — вздохнула она, избавившись наконец от парадного облачения. — Ну и тяжесть!

— То, что давит на твои плечи, дочь Амуна-Ра, возвышает тебя в глазах Цезаря, — сказал Ха-эм, нежно касаясь ее волос. — В греческом платье ты выглядишь тенью. Тирский пурпур хорош, но не для египетских фараонов. Когда все закончится, не потакай своей слабости и всегда одевайся как фараон. Даже в Александрии.

— Чтобы александрийцы разорвали меня на куски? Ты ведь знаешь, как они ненавидят Египет.

— Ответ Риму должен дать фараон, а не Александрия, — сурово отрезал Ха-эм. — Твой первый долг — отстоять автономию нашей страны раз и навсегда, сколько бы Птолемеев ни отдавали Египет Риму в своих завещаниях. Через Цезаря ты можешь это сделать, и Александрия должна быть благодарной. Что представляет собой этот город? Это же паразит на теле Египта и фараона!

— Возможно, все это переменится, Ха-эм, — задумчиво проговорила Клеопатра. — Я знаю, ты прибыл на лодке, но прогуляйся по Царской улице и посмотри, что творится вокруг. Цезарь произвел в городе страшные разрушения, и я подозреваю, что это только начало. Александрийцы разорены, причем самым бесцеремонным образом. Они будут драться с Цезарем до конца, но я знаю, что победить они не смогут. Когда они поймут это, все навсегда изменится. Я читала комментарии, которые Цезарь написал к своей войне в Галлии, — очень объективные, лишенные эмоций. Но, увидев его, я лучше их поняла. Цезарь проявляет терпимость, он способен понять и принять многое, но если ему постоянно досаждать, он меняется. Прочь милосердие, прочь понимание, он приложит все силы, употребит все средства, чтобы сломить оппозицию. Никто такого уровня никогда не воевал с александрийцами. — Странные глаза взглянули на Ха-эма с почти Цезаревой отстраненностью. — Когда Цезаря вынуждают, он ломает дух и хребты.

Тах-а поежилась.

— Бедная Александрия!

Муж ее ничего не сказал, распираемый радостью. Александрию уничтожают! О сладкий час для Египта! Мемфис вновь возродится, обретет власть. Годы, которые Клеопатра провела в храме Пта, давали плоды.

— Нет известий с Элефантины? — спросила она.

— Еще рано, дочь Амуна-Ра, но мы получим их вместе. Мы прибыли, чтобы в трудное время ты была не одна, — сказал Ха-эм. — Ты не можешь сейчас приехать в Мемфис, мы знаем об этом.

— Это так, — сказала Клеопатра и вздохнула. — Как я скучаю без Пта, без Мемфиса и вас!

— Но Цезарь ведь стал твоим мужем, — сказала Тах-а и взяла ее за руки. — И ты понесла от него.

— Да, у меня будет сын, я знаю это.

Жрецы Пта переглянулись, удовлетворенные.

Да, у меня будет сын, но Цезарь меня не любит. Я полюбила его, как только увидела, — такого высокого, такого красивого, так похожего на бога. Я не ожидала, что он будет выглядеть как Осирис. Старый и молодой одновременно, отец и муж. Полон силы, величия. Я для него лишь обязанность. Выполнив эту обязанность, он сделает что-то в своей земной жизни, что поведет его в новом направлении. В прошлом он любил. Когда он не знает, что я наблюдаю за ним, его боль становится видимой. Наверное, они все ушли — женщины, которых он любил. Я знаю, что его дочь умерла при родах. Но я не умру при родах. Правительницы Египта никогда не умирают при родах. Хотя он боится за меня, ошибочно принимая мою внешнюю хрупкость за внутреннюю, я сделана из хорошего материала. Я доживу до глубокой старости, как и подобает дочери Амуна-Ра. Сын Цезаря из моего чрева состарится, прежде чем получит возможность править вместе со своей женой, а не с матерью. Но он не будет единственным нашим ребенком. Я еще должна родить Цезарю дочь, чтобы наш сын мог жениться на своей кровной сестре. Потом пойдут другие дети — мальчики, девочки. Все переженятся, и все будут плодовиты.

Они образуют новую династию, дом Птолемея Цезаря. Сын, которого я ношу, построит храмы по всей реке, и его тоже провозгласят фараоном. Мы вместе будем выбирать быка Бухиса, быка Аписа и каждый год будем брать показания ниломера на Элефантине. Поколение за поколением разливы Нила будут обильными. При Птолемеях Цезарях страна никогда не узнает нужды. Земля Осоки и Пчелы вернет себе прошлую славу и все свои прежние территории: Сирию, Киликию, Кос, Хиос, Кипр и Киренаику. В этом ребенке заключено будущее Египта, в его братьях и сестрах — богатство таланта и гения.

Когда пять дней спустя Ха-эм сказал Клеопатре, что Нил собирается подняться на двадцать восемь футов, она даже не удивилась. Это был идеальный разлив, а ее ребенок будет идеальным. Сын двух богов, Осириса и Исиды, — Гор, Харерис.

3

Война в Александрии продолжалась до ноября, но ограничивалась западной стороной Царской улицы. Евреи и метики оказались бесстрашными воинами, они сколотили собственные боевые отряды и превратили свои литейные и скобяные цеха в оружейные фабрики. Серьезный урок для александрийцев — македонцев и греков, сосредоточивших все неприятно пахнущие производства, связанные с металлом, в восточной части города, где жили все умелые работники по металлу. Скрипя зубами, истолкователь повелений фараона был вынужден потратить некоторую часть городских фондов на закупку оружия в Сирии. Он уговаривал всех, кто жил на западной стороне и умел работать с металлом, начать делать мечи и кинжалы.

Ахилла несколько раз предпринимал атаки через ничейную землю, но безуспешно. Солдаты Цезаря с легкостью отражали наскоки, кроме того, в них зрела ненависть к надоедливым, словно мухи, врагам.

В начале ноября Арсиное и Ганимеду удалось бежать из дворца. Арсиноя надела кирасу, шлем, наголенники и, размахивая мечом, принялась воодушевлять павших духом александрийцев. Она достаточно надолго овладела всеобщим вниманием, что позволило Ганимеду подобраться к Ахилле и беспрепятственно его убить. Уцелевший истолкователь повелений фараона тут же сделал Арсиною царицей, а Ганимеда произвел в генералы. Умный ход. Ганимед был рожден для такого дела.

Новый генерал приказал впрячь волов в лебедки, регулирующие подъем шлюзных ворот, и перекрыл доступ воды к районам Дельта и Эпсилон. Район Бета и Царский квартал водоснабжения не лишились. Потом, используя искусную комбинацию однообразного механического человеческого труда и колесо старого Архимеда, Ганимед закачал в трубы соленую воду из Кибота, сел и стал ждать.

Через два дня, в течение которых вода становилась все более соленой, римляне, евреи и метики поняли, что произошло. Они запаниковали. Цезарь был вынужден лично заняться возникшей проблемой. Он вскрыл мостовую посреди Царской улицы и выкопал глубокую яму. Как только она наполнилась пресной водой, кризис миновал. Вскоре на каждой улице Дельты и Эпсилона появилось столько колодцев, словно там поработала армия кротов. Всеобщее восхищение Цезарем дошло до того, что его стали считать полубогом.

— Мы сидим на известняке, — объяснил он Симеону и Кибиру, — в котором всегда есть слои пресной воды, потому что он достаточно мягкий и легко разъедается подземными потоками. Как-никак рядом с нами самая большая в мире река.

Ожидая увидеть, какой эффект произведет соленая вода на Цезаря, Ганимед сосредоточился на артиллерийском обстреле, посылая горящие снаряды в сторону Царской улицы с той частотой, с какой его люди могли заряжать баллисты и катапульты. Но у Цезаря имелось оружие противодействия — маленькие катапульты, называемые скорпионами. Они метали короткие деревянные стрелы, которые оружейные мастера делали десятками по шаблонам, чтобы гарантировать правильную траекторию полета. Плоские крыши домов по Царской улице служили отличными площадками для скорпионов. Цезарь расставил их за деревянными балками по всей длине Царской улицы. Стрелявшие же из баллист были открытыми мишенями. Хороший стрелок из скорпиона мог легко поразить свою цель в грудь или в бок. Ганимед был вынужден загородить своих людей железными щитами, которые мешали им целиться.

Во второй половине ноября прибыл долгожданный римский флот, хотя никто в Александрии об этом не узнал. Дули такие сильные ветра, что корабли отнесло на несколько миль к западу от города. Ялик, прокравшийся в Большую гавань, направился к мысу Лохий, после того как гребцы заметили алый флаг генерала, развевающийся на фронтоне главного дворца. Они везли Цезарю сообщение от легата, который командовал флотом, и письмо от Гнея Домиция Кальвина. Хотя в сообщении говорилось, что флот очень нуждается в пресной воде, Цезарь сначала сел читать записку Кальвина.

Мне очень жаль, что не могу послать тебе два легиона, но недавние события в Понте сделали это невозможным. Фарнак высадился в Амисе, и я отправляюсь с Сестием и тридцать восьмым посмотреть, что там и как. Ситуация очень серьезная. Цезарь. В донесениях сообщается об ужасных разрушениях и о том, что у Фарнака больше ста тысяч человек. Все они — скифы, то есть дерутся как львы, если отзывы Помпея о них правдивы хоть вполовину.

Что я сумел — это послать тебе весь мой боевой флот, поскольку он вряд ли мне понадобится в кампании против царя Киммерии, ибо у того нет с собой кораблей. Лучшие в моем флоте — десять родосских трирем, быстрых, маневренных, с бронзовыми носами. Ими командует известный тебе Эвфранор, лучший адмирал, выступавший против Гнея Помпея. Еще десять военных судов — понтийские квинкверемы, очень большие, массивные, но не быстроходные. Мне также удалось превратить двадцать транспортов в военные корабли, я укрепил их носы дубом и добавил скамеек для гребцов. Думаю, лишними они не будут, раз ты собираешься в провинцию Африка, По слухам, Гней Помпей со своим флотом находится уже там. Республиканцы определенно рассчитывают на реванш. Но все равно весть о гибели Помпея Магна огорчила меня. То, что с ним сделали египтяне, ужасно.

Тридцать седьмой легион несет с собой много хорошей артиллерии. Кроме того, поскольку в Египте голод, я подумал, что тебе может понадобиться провиант. И нагрузил сорок транспортов пшеницей, нутом, маслом, беконом и очень вкусными сушеными бобами. А также бочками с соленой свининой. Эти бобы, как и свинина, идеальны для супа.

Я также поручил Митридату из Пергама собрать хотя бы еще один легион для тебя. Ему запрещено набирать армию, но я, пользуясь данными мне чрезвычайными полномочиями, отменил этот запрет. Когда он прибудет в Александрию, ведают одни боги, но он хороший человек, поэтому я уверен, что он поспешит. Кстати, он пойдет по суше, а не морем. Если ты снимешься с места раньше, оставь ему транспорты, и он нагонит тебя.

Следующее письмо тебе я отправлю из Понта. Марк Брут теперь — губернатор Киликии, но ему строго наказано заниматься одной лишь вербовкой и тренировкой солдат, а не сбором долгов.

— Я думаю, — сказал Цезарь Руфрию, сжигая письмо, — что мы немного сплутуем. Давай соберем все наши опустевшие бочки и отплывем вместе с ними из Александрии немного на запад. В открытую, не таясь. Как знать, вдруг Ганимед подумает, что его трюк с соленой водой сработал и что Цезарь покидает город, бездумно бросив свою кавалерию на произвол судьбы.

Поначалу именно так Ганимед и подумал, но тут его конный дозор наткнулся на праздно болтающуюся по берегу группу римских легионеров. Эти римляне, когда их окружили, оказались совсем неплохими парнями, но очень наивными. Они сообщили людям Ганимеда, что Цезарь никуда не уплыл, а просто берет воду из родника. Александрийские всадники поскакали галопом к своим, бросив пленников, которые возвратились к Цезарю.

— Но мы им не сказали, — заверил Руфрия младший центурион, — что наши корабли встретятся там с присланными нам на помощь судами. Они ничего не знают о них.

— Ага! — крикнул Цезарь, выслушав Руфрия. — Наш друг-кастрат теперь непременно выведет свой флот из гавани Эвноста, надеясь подстеречь тридцать пять наших транспортов-водовозов. Подсадные римские утки против александрийских ибисов, а? Где Эвфранор?

Если бы день не клонился к закату, война в Александрии могла бы на том и закончиться. Сорок квинкверем и квадрирем Ганимеда выскочили из гавани Эвноста, когда вдали показались римские транспорты, идущие против ветра, — не слишком трудная задача для гребцов на пустых кораблях. Как только александрийцы приготовились к смертоносной атаке, транспорты расступились, давая дорогу десяти родосским и десяти понтийским военным судам, за которыми следовали два десятка бывших торговых, но переоборудованных в боевые посудин. Два с половиной часа светлого времени — маловато для морского сражения, но Ганимед успел потерпеть серьезный урон. Одна его квадрирема с матросами была взята в плен, одна затонула, еще две, основательно поврежденные, потеряли свои экипажи. Военные корабли Цезаря не пострадали.

На рассвете следующего дня в Большую гавань вошли транспорты с войском и провиантом. Теперь к силам Цезаря в Александрии добавились еще пять тысяч солдат-ветеранов и тысяча нестроевых солдат и военный флот под командованием Эвфранора. А также много хорошей еды. Легионеры обрадовались. Они успели возненавидеть александрийскую пищу! Особенно масло, выжатое из семян кунжута и тыквы.

— Теперь, — объявил Цезарь, — я займу остров Фарос.

Это было достаточно легко сделать. Ганимед не горел желанием терять своих тренированных людей. Он отступил. Жители острова оказали серьезное сопротивление римлянам, но безрезультатно.

А Ганимед сосредоточился на том, чтобы спустить на воду все имеющиеся у него корабли. Победа на море вдруг стала казаться ему залогом победы на суше. Потин ежедневно присылал вести из дворца, думая, что снабжает информацией Ахиллу. Ни Цезарь, ни тем более Ганимед не удосужились сообщить ему, что Ахилла мертв. Ганимед знал, что, если Потин узнает, кто командует войском, поток сведений может иссякнуть.

В начале декабря Ганимед потерял своего информатора во дворце.

— Дело становится слишком серьезным, чтобы долее терпеть рядом шпиона, — сказал Цезарь Клеопатре. — Потин должен умереть. Ты не против?

Она удивилась.

— Нисколько.

— Хорошо. Я подумал, что надо спросить у тебя. В конце концов, он твой главный дворцовый управляющий. Вдруг евнухи сейчас в дефиците?

— У меня масса евнухов, я назначу Аполлодора.

Время их совместного пребывания ограничивалось часом здесь, часом там. Цезарь никогда не спал во дворце и не обедал. Вся его энергия посвящалась войне, затягивавшейся из-за нехватки войск.

Она пока не сказала ему о ребенке. Зачем? Время для этого наступит, когда он будет меньше занят. Она хотела, чтобы он обрадовался, а не рассердился.

— Позволь мне решить проблему с Потином, — сказала она.

— Если только ты не станешь его пытать. Это должна быть быстрая, чистая смерть.

Лицо ее помрачнело.

— Он заслуживает другого, — проворчала она.

— Возможно. Но пока здесь командую я, он получит удар ножом под ребра с левой стороны. Я мог бы выпороть его и обезглавить, но у меня нет на это времени.

Итак, Потин умер от удара ножом под ребра с левой стороны, как было приказано. Но кое-что Клеопатра утаила от Цезаря. А именно то, что показала Потину нож за два дня до его употребления. И Потин в течение этих двух дней лил слезы, умоляя сохранить ему жизнь.

Вскоре произошло морское сражение. Цезарь поставил свои корабли двумя колоннами за отмелями у выхода из гавани Эвноста, оставив центр открытым. Справа десять родосских кораблей, слева — десять понтийских, между ними пространство в две тысячи футов для маневра. Его двадцать бывших транспортов встали на значительном удалении. Стратегия принадлежала Цезарю, выполнение — Эвфранору. Перед тем как первая галера снялась с якоря, все было тщательно разработано. Каждое из резервных судов знало точно, какой корабль в линии оно должно заменить; все легаты и трибуны знали свои обязанности; каждая центурия легионеров знала, каким корвусом она воспользуется для абордажа вражеского судна, а сам Цезарь посетил каждый корабль, чтобы подбодрить людей и вкратце рассказать, какого результата он ждет. Большой опыт показал ему, что тренированные и опытные рядовые солдаты могут взять ситуацию в свои руки и превратить поражение в победу, если им поведать во всех подробностях, каковы планы Цезаря, поэтому он всегда информировал своих солдат.

Корвус — абордажный деревянный мостик с железным крюком под его дальним концом. Это римское изобретение появилось еще во времена войн против Карфагена — державы, не знавшей себе равных на море. Новое приспособление словно бы превратило морские сражения в сухопутные, а на суше не было равных римлянам. Как только мостик перекидывался с палубы на палубу, крюк вцеплялся в борт вражеского корабля, давая возможность римлянам перейти на другой корабль.

Ганимед выстроил двадцать два своих корабля цепочкой, преграждавшей вход в гавань. За ними стояли еще двадцать два корабля. Позади этой второй линии расположились многочисленные беспалубные суденышки и биремы. Они не должны были принимать участие в сражении. Их обязанностью было метать во врага зажигательные снаряды.

Хитрость операции заключалась в мелях и рифах: какая сторона выступит первая, та и рискует быть отрезанной и нарваться на скалы. Пока Ганимед медлил и не решался, Эвфранор бесстрашно провел свои суда в проход и обошел препятствия, чтобы напасть. Его передние корабли были немедленно окружены, но родосцы оказались блестящими моряками. Как ни лавировал, как ни маневрировал Ганимед, его неуклюжим галерам не удалось ни потопить, ни взять на абордаж, ни хотя бы вывести из строя ни одной атакующей единицы. Когда к родосцам присоединились понтийцы, Ганимеду настал конец. Его пришедший в беспорядок флот теперь целиком зависел от милости Цезаря. А Цезарь в сражениях пощады не знал.

К тому времени, как наступившая темнота положила конец боевым действиям, римляне захватили бирему и квинкверему со всеми матросами и гребцами, потопили три квинкверемы и серьезно повредили десяток других александрийских кораблей, которые еле-еле убрались в Кибот, оставив Цезарю всю гавань Эвноста. А римляне не потеряли ни одного корабля.

Зато у противника оставались часть Гептастадия и бухта Кибот, сильно укрепленные и с большим гарнизоном. Да, Фарос римляне взяли, но ближе к Киботу ситуация становилась иной. Серьезным препятствием для Цезаря была узость Гептастадия, которая не позволяла поместиться на нем больше тысячи двухсот человек, а такого количества людей явно недоставало, чтобы сломить оборону александрийцев.

Как и всегда, когда наступал тяжелый момент, Цезарь со щитом и мечом поднялся на крепостной вал, чтобы подбодрить своих людей. Его алый плащ был далеко виден. Однако страшный шум, поднявшийся в задних рядах, создал у солдат впечатление, что их окружили. Они стали отступать, оставив Цезаря в трудном положении. Его собственная лодка была на воде, прямо под ним. Он прыгнул в нее и направил вдоль дамбы, крича, что александрийцев в тылу нет — наступайте, ребята! Но все больше и больше солдат спрыгивали с дамбы на суда, рискуя опрокинуть их. Внезапно решив, что сегодня Кибот не захватить, Цезарь прыгнул из лодки в воду, зажав между зубами свой алый генеральский плащ, который служил всем ориентиром, пока он плыл. И все последовали за ним — к спасению.

В итоге Ганимеду пока удалось удержать Кибот и материковый конец Гептастадия. Цезарь же контролировал теперь остальную часть дамбы, остров Фарос, всю Большую гавань и гавань Эвноста. Без Кибота, к сожалению.

Война опять перешла на сушу. Ганимед, казалось, сделал вывод, что Цезарь уже достаточно разрушил город и что пора за это взяться ему самому. И александрийцы начали разбирать второй ряд домов по другую сторону ничейной полосы, позади особняков на западной стороне Царской улицы, используя камни, чтобы возвести сорокафутовую стену с плоским верхом для размещения на ней крупной артиллерии. Потом они целый день и ночь обстреливали Царскую улицу, правда без особого успеха: роскошные особняки, превращенные Цезарем в своеобразные бастионы, устояли. Галльская кладка murus gallicus (чередование слоев камня и длинных деревянных брусьев) придала этим сооружениям чрезвычайную прочность. Камень обеспечивал жесткость конструкции, а дерево не давало ее разорвать. Эти дома были отличным укрытием для солдат Цезаря.

Поскольку бомбардировка не увенчалась успехом, александрийцы стали катать взад-вперед по Канопской улице деревянную осадную башню в десять этажей высотой, осыпая врага градом булыжников и тучами копий. Цезарь с вершины Панейона начал контробстрел. Башня была буквально завалена связками горящей соломы и подожжена горящими стрелами. Ревущий ад, орды кричащих людей, прыгающих вниз… Башню укатили в недра Ракотиса, и больше ее не видели.

Война зашла в тупик.

Через три месяца постоянных сражений, в которых ни одна сторона не могла ни сдаться, ни запросить перемирия, Цезарь вернулся во дворец, передав ведение осады компетентному Публию Руфрию.

— Ненавижу сражаться в городах! — в ярости сказал он Клеопатре, раздетый до алой туники на подкладке, которую он носил под кирасой. — Это вроде Массилии, только там я поручил все легатам, а сам отправился громить Афрания и Петрея в Ближней Испании. А здесь я застрял, и каждый день этой задержки дает фору так называемым республиканцам, засевшим в провинции Африка.

— Туда ты и направлялся? — спросила Клеопатра.

— Да. Я надеялся найти там Помпея Магна и поговорить с ним о мире, который мог бы спасти драгоценные жизни множества римлян. Но из-за вашей отвратительной продажной системы евнухов и педерастов, отвечающих за детей и за город — не говоря уже об общественных деньгах! — Магн мертв, а я торчу здесь!

— Прими ванну, — предложила она. — Ты сразу почувствуешь себя лучше.

— В Риме говорят, что царицы из Птолемеев купаются в ослином молоке. Откуда пошел этот миф? — спросил Цезарь, погружаясь в воду.

— Понятия не имею, — сказала она, стоя у него за спиной и разминая удивительно сильными пальцами его плечи. — Может быть, это придумал Лукулл. Он был здесь недолго, а потом уехал в Киренаику. Птолемей Нут подарил ему изумрудный монокль. Нет, не монокль. Большой изумруд с чьим-то профилем. То ли Лукулла, то ли своим, я не помню.

— Мне это безразлично. Лукулл по натуре был вздорным. Я презирал его, — пробурчал Цезарь.

Он обернулся, сгреб ее в охапку и поставил перед собой.

Почему-то в воде она не выглядела худосочной. Ее маленькие коричневые грудки словно бы пополнели, а соски стали крупными и очень темными, с отчетливым ореолом вокруг них.

— Ты беременна, — вдруг сказал Цезарь.

— Да, уже три месяца. Я понесла в первую же ночь.

Взгляд скользил по ее зарумянившемуся лицу, а ум лихорадочно работал, пытаясь найти место в его планах для этой удивительной новости. Ребенок! У него не было детей, и он уже не ожидал иметь их. Поразительно. Отпрыск Цезаря будет сидеть на египетском троне. Может быть, станет фараоном. Цезарь зачал царя или царицу. Ему было совершенно все равно, какого пола будет ребенок. Для римлянина дочери так же важны, как и сыновья, с их помощью можно заключить политический союз огромной важности.

— Ты доволен? — заволновалась она.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — вместо ответа спросил он, гладя ее по щеке мокрой рукой.

Оказывается, в этих красивых львиных глазах легко утонуть.

— Я чувствую себя замечательно.

Клеопатра повернула голову, чтобы поцеловать его руку.

— Тогда я доволен.

Он привлек ее к себе.

— Пта сказал, что у нас будет сын.

— Почему Пта? Разве не Аммон-Ра ваш верховный бог?

— Амун-Ра, — поправила она. — Аммон у греков.

— Что мне нравится в тебе, — вдруг сказал он, — это то, что ты не прочь поговорить даже во время интимной игры. Не стонешь, не пытаешься изображать страсть, как профессиональная шлюха.

— Ты хочешь сказать, что я — любительница? — спросила она, целуя его лицо.

— Не говори ерунду. — Он улыбнулся, получая удовольствие от ее поцелуев. — Беременность тебе идет, теперь ты больше походишь на женщину, чем на девочку.

Прошел январь. Александрийцы послали к Цезарю делегацию. Ганимеда среди прибывших не было. Делегацию возглавлял главный александрийский судья, человек, от которого Ганимед посчитал возможным избавиться, если Цезарю захочется взять пленников. Чего никто из них не знал — это то, что Цезарь хворал: у него болел желудок, и болезнь с каждым днем обострялась.

Аудиенция проводилась в большом тронном зале, где Цезарь ранее не бывал. Роскошь невероятная, непостижимая. Вокруг бесценная мебель в египетском стиле. Стены покрыты золотом, инкрустированным самоцветами. Пол выстелен золотыми же изразцами. Так же отделаны потолочные балки; правда, сам потолок очень прост, без сложных карнизов, без накладных сот (видимо, местные умельцы не освоили штукатурку). Но кто в таком блеске заметит подобную мелочь? В глаза первым делом бросались невероятные статуи из цельного золота, водруженные на постаменты. Пантеон египетских богов. Очень странные существа. У большинства человеческие тела, но головы принадлежат различным животным, среди них крокодил, шакал, львица, кошка, гиппопотам, сокол, ибис, бабуин с мордой собаки.

Цезарь отметил, что новый евнух царицы, Аполлодор, одет как египтянин. Длинное плиссированное платье из полосатого красно-желтого льна, золотой воротник с изображением ястреба и головной убор немес — треугольный кусок жесткой золотой ткани, плотно прилегающий ко лбу и завязанный на затылке, так что концы свисают за ушами. Двор явно переставал быть македонским.

Беседу повел не Цезарь. Ее повела Клеопатра, одетая как фараон, — большое оскорбление для главного судьи и для его приспешников.

— Мы пришли договариваться не с Египтом, а с Цезарем! — резко сказал он, глядя на Цезаря, который сидел с посеревшим от недомогания лицом.

— Я правлю здесь, а не Цезарь, и Александрия — часть Египта! — громко, жестко и немелодично отрезала Клеопатра. — Главный управляющий, напомни невеже, кто я и кто он!

— Ты отреклась от своих македонских предков! — крикнул главный судья, когда Аполлодор заставил его преклонить колени перед царицей. — Где Серапис в этом зверинце? Ты не царица Александрии, ты — царица зверей!

Этот выпад позабавил Цезаря. Курульное кресло, в котором он находился, стояло на месте трона маленького царя. Очередное потрясение для заносчивого македонца! Фараон вместо царицы и римлянин там, где должен быть царь.

— Доложи мне, зачем ты пришел, Гермократ, а потом можешь покинуть общество стольких животных.

— Я пришел с просьбой. — Гермократ встал с колен. — Отдай нам царя.

— Зачем?

— Ясно, что здесь он нежелателен! — ядовито сказал Гермократ. — Мы устали от Арсинои и Ганимеда, — добавил он, явно не понимая, что дает Цезарю ценную информацию о настроениях среди высшего командования противника. — Этой войне нет конца. — В голосе главного судьи звучала неподдельная усталость. — Если царь будет с нами, мы сможем через него вести переговоры о мире, прежде чем город перестанет существовать. Корабли гибнут, торговля совсем развалилась…

— Ты можешь вести переговоры со мной, Гермократ.

— Я отказываюсь вести переговоры с царицей зверей, предательницей Македонии!

— Македония, — сказала Клеопатра тоже устало, — это страна, где никто из нас не бывал на протяжении многих поколений. Пора вам перестать называть себя македонцами. Вы — египтяне.

— Нет, никогда! — сквозь зубы сказал Гермократ. — Отдай нам царя Птолемея, который чтит свою родословную.

— Аполлодор, немедленно приведи к нам царя.

Малолетний царь, одетый как македонец, в шляпе и диадеме, явно порадовал Гермократа, и он снова упал на колени, чтобы облобызать монаршую руку.

— О, твое величество, твое величество, ты нам нужен! — простонал он.

После того как шок, вызванный отлучением от Феодота, прошел, Птолемей оказался в обществе младшего брата Филадельфа и с ним нашел выход своей молодой энергии, что понравилось ему намного больше, чем знаки внимания, оказываемые Феодотом. Смерть Помпея Великого толкнула Феодота на преждевременное совращение мальчика, которое, с одной стороны, заинтриговало его, а с другой — вызывало отвращение. Хотя Птолемей провел с Феодотом — близким другом отца — всю свою жизнь, он всегда смотрел на воспитателя как на весьма неприятного старика. Некоторые вещи, которые Феодот проделывал с ним, были приятны, но не все, и к тому же мальчику не доставлял удовольствия сам их исполнитель — с обвисшим телом, черными гнилыми зубами и противным запахом изо рта. Половые трансформации на поведении юного Птолемея пока никак не сказались, его воображение все еще занимали колесницы, армии и сражения, где он представлял себя генералом. Так что когда Цезарь убрал Феодота, маленький Филадельф стал товарищем Эвергета по играм в войну. И такая жизнь была по душе им обоим. Они бегали по дворцу и вокруг него, издавая воинственные вопли, вели разговоры с легионерами, которых Цезарь расставил охранять территорию, слушали их рассказы о грандиозных сражениях в Длинноволосой Галлии. Птолемей узнал такие черты Цезаря, о которых он и не подозревал. Таким образом, хотя он редко видел Цезаря, он перенес свое восхищение военными героями на этого правителя мира, наслаждаясь зрелищем мастера стратегии, выставлявшего дураками его александрийских подданных.

И теперь с подозрением уставился на Гермократа.

— Я вам нужен? Зачем?

— Ты наш царь. Нам нужно, чтобы ты был с нами.

— С вами? Где?

— На нашей части Александрии.

— Ты хочешь сказать, что я должен покинуть дворец?

— Твое величество, у нас для тебя есть другой дворец. В конце концов, тут твое место занято Цезарем. Нам нужен ты, а не твоя сестра Арсиноя.

Маленький царь засмеялся.

— Ну, это меня не удивляет! Арсиноя — заносчивая сука.

— Именно, — согласился Гермократ и повернулся к Цезарю, а не к Клеопатре. — Цезарь, можно нам забрать нашего царя?

Цезарь отер пот с лица.

— Да, главный судья.

Птолемей громко заплакал.

— Нет, я не хочу уходить! Я хочу остаться с тобой, Цезарь! Пожалуйста, не отправляй меня с ними!

— Ты — царь, Птолемей, и ты можешь быть полезным твоему народу. Ты должен идти с Гермократом, — слабым голосом сказал Цезарь.

— Нет-нет! Я хочу остаться с тобой!

— Аполлодор, выведи их обоих, — приказала Клеопатра, которой все это надоело.

Плачущего и протестующего царя увели.

— Что они затевают? — хмуро вопросил Цезарь.

В своих новых апартаментах в нетронутом войной красивом доме на территории Серапейона Птолемей продолжал безутешно рыдать. Горе его еще больше усилилось, когда появился Феодот, которого Клеопатра снова прислала к мальчику. К разочарованию воспитателя, его ухаживания были энергично и со злостью отвергнуты. Но не только против Феодота восстал Птолемей. Он жаждал отомстить Цезарю за его предательство.

Выплакавшись и уснув, он проснулся утром с ожесточившимся сердцем.

— Пришли ко мне Арсиною и Ганимеда! — крикнул он истолкователю повелений фараона.

Арсиноя, увидев его, радостно завизжала.

— О, Птолемей, ты пришел, чтобы жениться на мне?

— Отошли эту лживую суку к Цезарю и моей сестре, — резко приказал он, потом уставился на усталого и изможденного Ганимеда. — А этого немедленно убей! Я сам буду командовать своей армией.

— И никаких разговоров о мире? — спросил истолкователь.

В животе у него что-то словно бы оборвалось.

— Никаких разговоров о мире. Я хочу получить голову Цезаря на золотом блюде.

Итак, война сделалась еще более ожесточенной. Тяжелое бремя для Цезаря, которого мучили тошнота и озноб. Приступы боли настолько усилились, что он уже не мог сам командовать своими войсками.

В начале февраля к нему прибыл еще один боевой флот, а с ним дополнительный провиант и тридцать седьмой легион, состоящий из демобилизованных в Греции бывших республиканских солдат, которым надоела гражданская жизнь.

— Выведите в море все корабли, — сказал Цезарь Руфрию и Тиберию Клавдию Нерону. Он был завернут в одеяла, его била дрожь. — Нерон, ты, как старший римлянин, назначаешься командиром, однако лишь номинально. Я хочу, чтобы ты понял, что фактическим адмиралом останется наш родосский друг Эвфранор. Что бы он ни приказал, ты исполнишь.

— Не подобает иноземцу принимать за римлян решения, — холодно сказал Нерон, выпячивая подбородок.

— Мне наплевать, что подобает, а что нет! — проговорил с усилием Цезарь, стуча зубами. Лицо у него было белое, исхудавшее. — Все, что меня волнует, — это результаты, а ты, Нерон, даже голову Октябрьского коня упустил, не сумев правильно расставить команду! Так что внимательно слушай и запоминай. Пусть Эвфранор делает что хочет, а ты станешь ему помогать абсолютно во всем. Иначе будешь изгнан, причем с позором.

— Позволь и мне пойти с кораблями, — попросил, чуя недоброе, Руфрий.

— Не могу. Ты должен остаться на Царской улице. Эвфранор нас не подведет.

И Эвфранор действительно не подвел, но очень дорого заплатил за победу. Дороже, чем рассчитывал Цезарь. Поначалу все шло хорошо. Напористый родосский адмирал уже уничтожил один александрийский корабль и нацелился на второй. Но тут неприятельские суда окружили его. Он флажками дал знать Нерону, что ему нужна помощь. Нерон проигнорировал этот сигнал. И боевой, хорошо оснащенный корабль был потоплен вместе со всем экипажем и Эвфранором. В остальном оба римских флота не пострадали и благополучно вернулись в Большую гавань. Нерон был уверен, что Цезарь никогда не узнает о его предательстве. Но одна маленькая птичка с корабля Нерона прощебетала в ухо Цезарю.

— Собери свои вещи и убирайся! — прорычал Цезарь. — Я больше не хочу тебя видеть, ты, самовлюбленный, лживый, безответственный идиот!

Нерон стоял пораженный.

— Но я выиграл! — крикнул он.

— Ты проиграл. Это Эвфранор победил. А теперь прочь с моих глаз.

В конце ноября Цезарь написал Ватии Исаврику в Рим, что на какое-то время задержится в Александрии. Планы же на предстоящий год таковы. Он остается диктатором, а курульные выборы должны быть отложены до его возвращения, как бы долго этого ни пришлось дожидаться. Тем временем Марк Антоний пусть его по-прежнему замещает. Риму же придется как-нибудь прожить без старших магистратов, довольствуясь лишь институтом плебейских трибунов.

После этого он больше в Рим не писал, считая, что его вошедшая в поговорку удача оградит город от неприятностей, пока он сам там не появится и лично не разберется во всем. Антоний, несмотря на буйную юность, оказался способным малым. Он справится. Он получил под руку политически стабильное государство с нормально функционирующей экономикой. Но почему, почему только Цезарю по плечу приводить все в порядок? Разве другие не могут отдалиться от круга насущных проблем на достаточное расстояние, чтобы обозреть его целиком, чтобы видеть не только личные перспективы и блюсти не только свои интересы? Взять, например, Египет. Ему совершенно необходим устойчивый трон, с заботливым и просвещенным правительством, над которым не властна толпа. Поэтому Цезарь и останется здесь, возможно надолго. Он просто обязан разъяснить царице Египта, как нужно править страной и как обеспечить, чтобы эта земля никогда больше не становилась убежищем для римлян-ренегатов, а также втолковать александрийцам, что постоянная смена Птолемеев ничего для них не меняет, что им надо жить, ориентируясь только на Нил, на цикличность разливов этой могучей реки, приносящей то хорошие времена, то плохие.

Болезнь иссушила Цезаря, отказываясь оставить его. Она была очень серьезной. В результате он совсем исхудал. Это он-то, в ком никогда не было ни грамма лишнего веса! В середине февраля, несмотря на его протесты, Клеопатра привезла из Мемфиса жреца-врачевателя Хапд-эфане. В конце концов, надо как-то лечиться.

— Твой желудок сильно воспалился, — сказал врачеватель на ужасном греческом. — Единственное лекарство — жидкая каша из ячменного крахмала, смешанная с отваром специальных трав. Ты должен питаться этим хотя бы месяц, а там поглядим.

— Я буду есть все, в чем нет печени и яиц в молоке, — тут же согласился Цезарь, вспомнив прописанную Луцием Тукцием диету, которая чуть не свела его в могилу, когда он болел малярией и прятался от Суллы.

Строго питаясь одной лишь жидкой кашей, Цезарь быстро пошел на поправку и стал набирать вес.

В первый день марта, получив письмо от Митридата Пергамского, он ощутил такое волнение, что даже несколько ослабел. Однако теперь болезнь не затуманивала его разум, и он мог с прежней ясностью схватывать все.

Ну вот, Цезарь, я и дошел до Иеросолимы, еще называемой Иерусалимом. Набрал тысячу кавалерии у Деиотара в Галатии и получил из Тарса, от Марка Брута, один весьма неплохой легион. С северной Сирии взять было вроде бы нечего, но, кажется, еврейский царь без царства Гиркан испытывает к царице Клеопатре приязнь. Он выставил три тысячи великолепных солдат-евреев и отправил меня дальше на юг в компании своего друга Антипатра и его сына Ирода. Через два рыночных интервала мы надеемся дойти до Пелузия, где, по уверениям Антипатра, соединимся с армией царицы Клеопатры, стоящей лагерем возле Касиевой горы. В армии этой одни евреи и идумеи.

Тебе лучше, чем мне, известно, где нас может подстеречь враг. Я узнал от Ирода, очень деятельного и умного молодого человека, что Ахилла увел свою армию из Пелузия несколько месяцев назад, чтобы воевать против тебя в Александрии. Но Антипатр, Ирод и я все равно опасаемся болот и проток Дельты Нила. Кампания может развернуться и там, и мы не хотим в нее ввязываться самостоятельно, без каких-либо директив от тебя. Поэтому мы в Пелузии остановимся и будем ждать твоих указаний.

На понтийском фронте дела обстоят неважно. Гней Домиций Кальвин с войском, которое ему удалось набрать, встретил Фарнака у Никополя в Малой Армении и был разгромлен. Ему не оставалось ничего другого, как отступить на запад, к Вифинии. Если бы Фарнак последовал за ним, Кальвину пришел бы конец. Но Фарнак предпочел остаться в Понте и в Малой Армении, где учинил настоящий погром. Его жестокость не знает границ. Поговаривают, что он через какое-то время планирует захватить и Вифинию. Если это так, то он как-то несобранно и небрежно готовится к этому предприятию. Впрочем, Фарнак всегда был таким. Еще с детских лет, как я помню.

В Антиохии нас нагнал новый слух: будто бы сын Фарнака Асандер, оставленный править в Киммерии, провозгласил себя царем, объявив, что отец его теперь не монарх, а изгнанник. Посему может случиться, что тебе с твоим Кальвином выпадет передышка, если Фарнак вернется в Киммерию, чтобы свергнуть неблагодарного сынка.

С нетерпением жду ответа и всегда к твоим услугам.

Наконец-то избавление!

Цезарь сжег письмо, потом велел Требонию написать новое, будто бы от Митридата Пергамского. Его содержание должно было заставить александрийцев покинуть город для непродолжительной военной акции в Дельте Нила. Но сначала письму следовало сторонним путем попасть во дворец, к Арсиное, причем таким образом, чтобы той стало ясно, что Цезарь его еще не читал и ничего не знает о приближающемся подкреплении. Фальшивое письмо запечатали монетой с изображением Митридата Пергамского, позволив агентам хитрой царевны перехватить его на пути к генералу. Не прошло и часа, как Арсиноя вместе с письмом покинула дворец. А через два дня царь Птолемей, его армия и все македонцы Александрии тайно погрузились на корабли и взяли курс на восток, к Дельте. Город, лишенный своих лидеров, больше не мог сражаться.

Цезарь еще не совсем поправился, хотя и отказывался это признать. Видя, как он надевает доспехи, Клеопатра заволновалась.

— Разве ты не можешь послать Руфрия вместо себя? — спросила она.

— Наверное, мог бы, но чтобы навсегда сломить Александрию и привести ее в чувство, я обязан лично быть там.

Усилия, потраченные на возню с облачением, бросили его в пот.

— Тогда возьми с собой Хапд-эфане, — взмолилась Клеопатра.

Доспехи были надеты. Цезарь сумел справиться с этим без посторонней помощи, у него даже лицо чуть порозовело. Взгляд, который он бросил на Клеопатру, снова стал взглядом Цезаря, от которого ничто не могло ускользнуть.

— Ты напрасно беспокоишься.

Он поцеловал ее. Его дыхание было несвежим, кислым.

Две когорты солдат, оправлявшихся от ранений, остались охранять Царский квартал. Цезарь, прихватив с собой три тысячи двести бойцов из шестого, тридцать седьмого и двадцать седьмого легионов, а также всю кавалерию, покинул Александрию и направился к Дельте, избрав маршрут, который Клеопатра сочла слишком кружным. Вместо того чтобы привольно шагать по берегу судоходного канала, он взял южнее и пошел вдоль озера Мареотида, оставляя его по левую руку от себя. К тому времени как он повернул к Канопскому рукаву Нила, озеро уже скрылось из глаз.

Срочный его курьер, намного опережая армию царя Птолемея, галопом понесся в Пелузий с миссией сообщить Митридату Пергамскому, что тот должен стать одним лезвием «ножниц» Цезаря, поднявшись от Пелузия по восточному рукаву Нила вверх, но не входя в саму Дельту. Зажать Птолемея надо на твердой земле.

Дельта Нила, и впрямь имевшая форму греческой буквы «дельта», была по площади больше, чем у любой другой известной реки: сто пятьдесят миль по берегу Нашего моря от Пелузийского до Канопского рукава и свыше ста миль от побережья до раздвоения самого Нила. Река снова и снова разветвлялась на множество водных потоков, больших и малых, образующих семь основных нильских рукавов, впадающих в Наше море и соединенных друг с другом бесчисленными протоками. Поначалу все водные пути Дельты были естественными, но после того как Птолемеи со своим греческим образованием стали править Египтом, они связали рукава Нила тысячами каналов, чтобы каждый кусок земли не был удален от воды более чем на милю. Почему Дельте уделялось такое внимание, когда тысячемильного русла Нила от Элефантины до Мемфиса вполне хватало, чтобы кормить Египет и Александрию? Ответ прост: в Дельте рос библос, папирусный тростник, из которого делали замечательную бумагу. Птолемеи держали мировую монополию на бумагу, и вся прибыль от ее продажи шла в личный кошелек фараона. Бумага была храмом человеческой мысли, и люди не могли обходиться без нее.

По сезону было начало зимы, по римскому календарю шел март, и хотя летнее наводнение уже отступило, у Цезаря не было желания вводить свою армию в лабиринт водных проток, в системе которых он не разбирался так же хорошо, как советники и проводники Птолемея.

Постоянные беседы с Симеоном, Абрахамом и Иошуа за месяцы войны в Александрии дали Цезарю возможность узнать о египетских евреях намного больше, чем знала о них Клеопатра. До его появления она, по-видимому, не считала евреев достойными ее внимания, в то время как Цезарь был очень высокого мнения об интеллекте этих людей, равно как и об их учености и независимости. Он уже размышлял, каким способом превратить евреев в ценных союзников Клеопатры. Зажатая своим воспитанием, считавшая себя исключительной личностью, тем не менее она обладала потенциалом правителя и вполне могла стать таковым, если ему удастся вбить в ее голову основные принципы управления. Он был рад, когда она с легкостью согласилась дать евреям и метикам александрийское гражданство. Неплохо для начала.

В юго-восточной части Дельты лежала Земля Ониаса, автономный анклав евреев, потомков последователей верховного жреца Ониаса, сосланных некогда из Иудеи за отказ пасть ниц перед царем Сирии. Ониас заявил, что евреи делают это лишь перед богом. Царь Птолемей Шестой Филометор отвел изгнанникам большой кусок территории в ответ на поставку солдат для египетской армии и ежегодную дань. Весть о щедрости Клеопатры дошла и до этой области, чье население безоговорочно встало на ее сторону в гражданской войне, и это позволило Митридату Пергамскому беспрепятственно войти в Пелузий, где обитало много евреев. Пелузий имел тесную связь с Землей Ониаса, что было очень важно для всех египетских евреев, потому что на ней располагался Большой храм — уменьшенная копия храма царя Соломона, вплоть до башни высотой в восемьдесят футов и искусственно сотворенных ущелий, с имитацией долин Кедрон и Геенна.

Малолетний царь на баржах повез свою армию вверх по Фатнитскому рукаву Нила. Этот рукав вытекал из Пелузийского немного выше городов Леонтополис и Гелиополис. Возле Гелиополиса царь Птолемей нашел Митридата Пергамского, засевшего в крепком лагере римского типа, и безрассудно пошел в атаку. Твердо веря в себя, Митридат быстро вывел ему навстречу своих людей и так успешно повел сражение, что многих солдат Птолемея убили, а остальные в панике разбежались. Однако кто-то в разгромленной армии обладал здравым умом, ибо, как только всеобщее безумие стихло, она опять собралась воедино и отошла на естественно укрепленные позиции, защищенные горным хребтом, Пелузийским рукавом Нила и широким каналом с очень высокими и отвесными берегами.

Цезарь прибыл туда вскоре после поражения Птолемея. Марш был быстрым, и его одолевала одышка, более серьезная, чем он соглашался признать даже перед Руфрием. Он остановил своих людей и стал внимательно изучать позиции Птолемея. Главным препятствием для него был канал, а для Митридата — хребет.

— Мы нашли броды, — доложил ему германский убий Арминий. — А в других местах этот канал мы можем легко переплыть, и наши лошади тоже.

Пехотинцев послали валить все высокие деревья поблизости, чтобы построить мост, что они и сделали с превеликим энтузиазмом, несмотря на дневной переход. После полугода войны их ненависть к Александрии и александрийцам накалилась невероятно. Все как один надеялись, что здесь произойдет решающее сражение, после чего они смогут навсегда покинуть эту страну.

Птолемей послал пехоту и легкую кавалерию преградить путь Цезарю, но римские легионеры и германские всадники с такой яростью ринулись через канал, что обрушились на противника, как самые настоящие галлы-белги. Люди Птолемея дрогнули и побежали, но попали в «котел». Лишь немногим удалось вырваться из него и укрыться в царской крепости — в нескольких милях от места бойни.

Сначала Цезарь хотел сразу атаковать крепость, но передумал, рассмотрев ее. Поблизости были руины старого храма — источник огромного количества камня, чтобы усилить естественное преимущество моста. Лучше разбить на ночь временный лагерь и дать парням как следует отдохнуть. Они прошли более двадцати миль, а потом с ходу форсировали канал. Они заслужили хороший обед и сон перед новой дракой. Цезарь и сам выдохся, о чем никому не сказал. Голова у него кружилась, а крепость Птолемея вздымалась и опускалась перед глазами, как обломки разбитого судна на волнах во время шторма.

Утром он съел маленький кусочек хлеба с медом, миску ячменной каши и почувствовал себя намного лучше.

Люди Птолемея — проще называть их так, ибо не все они были александрийцами, — укрепили ближнее селение и соединили его с горой каменными бастионами. Цезарь направил главный удар на селение, намереваясь сначала взять его, а после взять и крепость. Но между Пелузийским рукавом Нила и фортификациями Птолемея лежало пространство, которое невозможно было преодолеть. Оно полностью прошивалось залпами стрел и копий. У Митридата Пергамского, идущего с дальней стороны хребта, были свои проблемы, и помочь он не мог. Хотя селение пало, Цезарь не решался бросить своих людей под смертельный град стрел, чтобы штурмом взять высоту и одним махом со всем покончить.

Оглядывая с коня склон холма, он вдруг заметил, что неприятель несколько переоценил то малое преимущество, какое давала ему обстановка. Люди Птолемея оставили цитадель, чтобы их стрелы долетали до римлян. Цезарь позвал Децима Карфулена, седовласого ветерана, primipilus шестого легиона.

— Возьми пять когорт, Карфулен, обойди нижний ряд их обороны и захвати высоту, которую покинули эти идиоты, — жестко сказал он.

В душе он был рад, что отдых и скромная пища восстановили его обычную способность быстро оценивать ситуацию. Решение было принято автоматически, с легкостью, хотя чувствовал он себя отвратительно. О, вот он возраст! Неужели это начало конца? Тогда пусть он будет для Цезаря скорым. Только не жалкое медленное угасание с превращением в дряхлого старика!

Взятие высоты вызвало панику у «генерала» Птолемея. Всего за какой-то час Карфулен занял цитадель, и армия маленького царя была разгромлена. Тысячи солдат погибли, но некоторые из них, плотным кольцом окружившие Птолемея, сумели добраться до Пелузийского рукава и погрузиться на баржи.

Конечно, было необходимо с надлежащей церемонией принять Малахая, верховного жреца Земли Ониаса, представить его сияющему Митридату Пергамскому, сидеть с ними обоими и пить сладкое еврейское вино. Но когда на вход в палатку упала чья-то тень, Цезарь извинился и встал. Он вдруг ощутил приступ усталости и все же нашел в себе силы выйти.

— Новости о Птолемее, Руфрий?

— Да, Цезарь. Он сел на одну из барж, но повсюду царил такой хаос, что его люди не успели оттолкнуться от берега и в посудину мигом набился народ. Немного проплыв, она опрокинулась. Среди утонувших был и царь.

— Тело достали?

— Да. — Руфрий вдруг усмехнулся, его покрытое шрамами простое лицо засияло, как у мальчишки. — Но царевна Арсиноя жива. Она была в цитадели и, не поверишь, вызвала Карфулена на поединок! Размахивала мечом и кричала как сумасшедшая.

— Какая замечательная новость! — весело воскликнул Цезарь.

— Какие будут приказы? — спросил Руфрий.

— Покончив с формальностями, — Цезарь кивнул в сторону палатки, — я отправлюсь в Александрию. С собой возьму Арсиною и тело царя. Ты и наш друг Митридат все здесь подчистите, а потом с армией последуете за мной.

— Казнить ее! — раздался с трона голос фараона, когда Цезарь ввел в зал Арсиною, растрепанную, но в доспехах.

Аполлодор поклонился.

— Будет немедленно сделано, дочь Амуна-Ра.

— Хм… боюсь, что нет, — сказал Цезарь извиняющимся тоном.

Маленькая фигурка на возвышении напряглась.

— Что значит «нет»? — строго спросила Клеопатра.

— Арсиноя — моя пленница, фараон, а не твоя. Поэтому, как принято у римлян, ее отошлют в Рим для участия в моем триумфе.

— Пока сестра жива, моя жизнь в опасности! Я говорю, что она умрет, и сегодня же!

— А я говорю — нет.

— Ты — гость на этих берегах, Цезарь! Трон Египта тебе не подвластен!

— Ерунда! — раздраженно возразил Цезарь. — Я посадил тебя на этот трон, и мне подвластен любой, кто устроится на этом достаточно дорогом предмете мебели, неважно, на этих ли я берегах или где-то еще. Займись своими делами, фараон: похорони своего брата в Семе, начни восстанавливать город, съезди в Мемфис или Кирену, окружи заботами свое чрево, в котором зреет дитя. Кстати, выйди замуж за оставшегося в живых брата. Ты ведь не можешь править одна. Это не в обычае ни Египта, ни Александрии.

Он вышел. Клеопатра скинула сандалии на огромной подошве и побежала за ним, растеряв все величие, забыв о своем звании и предоставив пораженную аудиторию самой себе. Арсиноя дико захохотала. Аполлодор печально посмотрел на Хармиан и Ирас.

— Хорошо, что сегодня я не позвал сюда истолкователя, протоколиста, казначея, главного судью и начальника ночной стражи, — сказал он. — Но я думаю, мы должны позволить фараону и Цезарю самим уладить свои разногласия. И перестань смеяться, царевна. Твоя сторона проиграла войну — ты никогда не будешь править в Александрии. Самая темная, самая душная камера в подземных узилищах Семы, хлеб и вода — вот твой удел, пока Цезарь не посадит тебя на римский корабль. Не в традициях римлян казнить большую часть идущих за триумфатором пленников. Без сомнения, Цезарь освободит тебя после триумфа. Но предупреждаю, твое высочество, не вздумай вернуться в Египет. Иначе умрешь. Твоя сестра найдет чем встретить тебя.

— Как ты смеешь! — громко крикнула Клеопатра. — Как ты смеешь унижать меня, фараона, перед моими подданными?

— Тогда веди себя как фараон и не будь такой своевольной, моя дорогая, — сказал Цезарь. Стараясь успокоиться, он постукивал себя по колену. — Прежде чем предать кого-нибудь казни, сначала спроси, хочу ли этого я. Нравится тебе это или нет, Рим присутствует в Египте уже сорок лет. Когда я уеду, Рим никуда не уедет. Я намерен оставить в Александрии гарнизон римских солдат. Если ты хочешь продолжать править Египтом и Александрией, будь благоразумной, действуй обдуманно, с оглядкой на все обстоятельства. Начиная с меня. То, что я твой любовник и отец твоего будущего ребенка, теряет значение, как только твои интересы идут вразрез с интересами Рима.

— Говори Рим, подразумевай Цезарь, — с горечью пробормотала она.

— Естественно. Иди сюда, сядь и прижмись ко мне. Ребенку вредны подобные вспышки. Он не возражает, когда мы занимаемся любовью, но, я уверен, очень расстраивается, когда мы ссоримся.

— Ты тоже думаешь, что это мальчик, — сказала она, не желая садиться к нему на колени, но все же смягчаясь.

— Ха-эм и Тах-а убедили меня.

Не успел он произнести эти слова, как его тело резко дернулось, Цезарь в изумлении оглядел себя, потом упал с кресла, спина его выгнулась, руки и ноги вытянулись.

Клеопатра вскрикнула, стала звать на помощь. Не думая о своем парадном убранстве, она наклонилась к нему. Двойная корона слетела с головы и упала на пол. Лицо Цезаря стало сине-багровым, его конечности бились в конвульсиях. Продолжая кричать, пораженная Клеопатра старалась их удержать.

Вдруг все прекратилось так же неожиданно, как и началось.

Думая, что любовники известным способом избавляются от плохого настроения, Хармиан и Ирас не смели войти, пока странная нота в криках хозяйки не убедила их, что случилось нечто серьезное. Когда крики девушек добавились к крикам царицы, в покои вбежали Аполлодор, Хапд-эфане и еще три жреца. Цезарь лежал на полу с посеревшим лицом. Он дышал медленно, с трудом.

— Что с ним? — спросила Клеопатра, когда Хапд-эфане опустился рядом с ней на колени.

Он стал принюхиваться к дыханию Цезаря, слушать биение сердца.

— У него были конвульсии, фараон?

— Да, да!

— Очень сладкого вина! — крикнул жрец-врач. — Очень сладкого вина и гибкую тростинку, полую по всей длине. Побыстрей!

Пока жрецы выполняли приказ, Хармиан и Ирас подняли с пола плачущую, испуганную Клеопатру и убедили ее избавиться от излишка драгоценностей и одежд. Аполлодор орал, что чьи-то головы полетят, если сию же минуту не принесут то, что надо, а Цезарь, будучи в коме, ничего не знал об ужасе, обуявшем всех. Что будет, если правитель мира умрет прямо здесь и сейчас?

Из пристройки для мумифицирования примчался жрец с тростником. Через такие трубки там обычно вводили окись натрия в череп. Хапд-эфане убедился, что тростинкой не пользовались, продул ее, чтобы проверить, что полость ничем не забита, затем открыл рот недвижно лежащего Цезаря, вставил в него конец гибкого стебля, постучал по недвижному горлу и стал осторожно проталкивать свой инструмент, пока тот весь не вошел в горло. Он начал тонкой струйкой вливать в трубку вино, прерываясь, чтобы выпустить воздух. Вина он влил совсем немного, но процесс, казалось, длился века. Наконец Хапд-эфане откинулся на пятки и стал ждать. Когда Цезарь шевельнулся, жрец вынул тростинку и обхватил пациента руками.

— Вот, — сказал он, когда тот открыл затуманенные глаза, — выпей это.

Через несколько секунд Цезарь пришел в себя и даже сумел самостоятельно встать. Сделав шаг-другой, он с удивлением оглядел окружающих, чем-то явно потрясенных. Клеопатра сидела на полу, уставившись на него так, словно он воскрес из мертвых. Краска на лице смазана, лицо мокрое от слез. Хармиан и Ирас ревели в голос. Аполлодор притулился в кресле, уткнув голову в колени. За ним теснились возбужденно перешептывающиеся жрецы. «Почему они все тут? Уж не я ли причина этого сбора?»

— Что произошло? — спросил он, садясь рядом с Клеопатрой и сознавая, что чувствует себя как-то странно.

— У тебя был эпилептический припадок, — прямо сказал Хапд-эфане, — но эпилепсии у тебя нет. Тот факт, что сладкое вино так быстро подействовало, говорит мне об изменениях в твоем теле, произошедших с тех пор, как месяц назад тебя бил озноб. Когда ты ел в последний раз?

— Несколько часов назад. — Он обнял Клеопатру за плечи, посмотрел на худощавого темнокожего египтянина и ослепительно улыбнулся ему, но тут же принял покаянный вид. — Дело в том, что я иногда забываю о пище. Слишком много забот.

— В будущем обязательно держи возле себя человека, который напоминал бы тебе о еде, — строго сказал Хапд-эфане. — Регулярность в питании поможет избежать таких приступов, но если забудешь поесть, выпей хотя бы сладкого вина.

— Нет, — поморщился Цезарь, — только не вина.

— Тогда воды с медом или фруктового сока. Чего-нибудь сладкого. Вели слуге всегда иметь это питье под рукой, даже в разгар сражения. И обрати внимание на предупредительные знаки: тошноту, головокружение, ухудшение зрения, слабость, головную боль, даже просто усталость. Если почувствуешь что-то подобное, Цезарь, немедленно выпей что-нибудь сладкое.

— Я был без сознания. Как ты заставил меня пить, Хапд-эфане?

Хапд-эфане протянул тростинку. Цезарь взял ее, повертел в пальцах.

— Через это? Откуда ты знал, что не попадешь в дыхательное горло? Ведь дыхательное горло и пищевод совсем рядом и пищевод обычно закрыт, чтобы можно было дышать.

— Точно я не знал, — просто объяснил Хапд-эфане. — Я молился Сехмет, чтобы твой обморок не был слишком глубоким, и стучал по твоей гортани, чтобы заставить тебя глотать. Это сработало.

— Ты столько знаешь, но не знаешь, что у меня за болезнь?

— В большинстве случаев, Цезарь, это скрыто от нас. Все методы лечения основаны на наблюдении. К счастью, я много узнал о тебе, когда лечил твой озноб, — лукаво добавил врач. — Например, то, что ты считаешь необходимость питаться пустой тратой времени.

Клеопатра приходила в себя. Слезы перешли в икоту.

— Откуда ты так много знаешь о человеческом теле? — спросила она.

— Я солдат, — сказал Цезарь. — Походи по полям сражений, чтобы спасти раненых и сосчитать убитых, и будешь все знать. Как и этот замечательный врач, я учусь наблюдая.

Аполлодор вскочил с кресла, отер со лба пот.

— Я прикажу подать обед, — прохрипел он. — О, слава всем богам мира, Цезарь, что ты жив, что с тобой ничего не стряслось!

В ту ночь, лежа без сна на огромной, набитой гусиным пухом перине, чувствуя тепло тела Клеопатры, прижавшейся к нему в прохладе александрийской зимы, Цезарь думал о событиях прошедшего дня, месяца, года.

С того момента, как он ступил на египетскую землю, все резко переменилось. Голова Магна… дьявольская дворцовая клика… коррупция и вырождение в размерах, присущих одному лишь Востоку… совсем ненужная кампания на улицах красивого города… упорное желание горожан разрушить то, что строилось три столетия… его собственное участие в этом процессе… И деловое предложение от царицы, решившей спасти свой народ единственным способом, в который она верила, — зачав сына от бога. Веря, что Цезарь и есть этот бог. Только странный. Нездешний.

Сегодня Цезарь почувствовал страх. Сегодня Цезарь, которому нипочем все недуги, столкнулся с неизбежной реакцией организма на пятьдесят два года жизни. Не просто жизни, а безоглядно расточительной жизни. Он использовал ее в своих целях, он ею злоупотреблял. И заставлял себя идти дальше, когда другие остановились бы отдохнуть. Нет, только не Цезарь! Отдых — это не для Цезаря. Ни в прошлом, ни в будущем. Но теперь Цезарь, который никогда не болел, вынужден был признать, что уже несколько месяцев как болен. Все-таки малярия, некогда трепавшая его, леденившая и выворачивавшая наизнанку, оставила след. В какой-то части его организма, сказал жрец-врач, произошли изменения. Цезарь теперь должен будет помнить, что надо принимать пищу, иначе — припадок, иначе скажут, что Цезарь слабеет, что он больше не непобедим. Значит, Цезарь должен сохранить свой секрет, чтобы сенат и народ никогда не узнали, что с ним что-то не так. Ибо кто еще вытащит Рим из трясины, если Цезарь ослабеет?

Клеопатра вздохнула, что-то пробормотала, икнула… Так много слез, и все о Цезаре! «Это трогательное маленькое существо, видимо, меня любит. Надо же. Она любит меня! Для нее я стал мужем, отцом, дядей, братом. Ведь у Птолемеев все так переплетено! Я этого не понимал. Думал, что понимаю. Но нет. Понимание только приходит. Фортуна взвалила заботы и беды миллионов людей на ее хрупкие плечи, она не дала ей выбора, как и я когда-то не дал выбора Юлии. Она — помазанный суверен в традициях, более древних и более священных, чем любые другие. Она — богатейшая женщина в мире, имеющая абсолютную власть над человеческими жизнями. И в то же время она — крошка, ребенок. Римлянину не понять, что с ней сотворили два с лишним десятка лет дворцовой жизни. Убийства, инцест тут в порядке вещей. Катон с Цицерон твердят, что Цезарь жаждет стать царем Рима, но они не имеют понятия, что значит быть настоящим царем. Настоящее царствование так же далеко от меня, как далека от меня эта крошка, лежащая рядом со мной. С моим — вот странность! — ребенком во чреве».

«О, — подумал он вдруг, — я должен встать! Нужно выпить немного сиропа, который принес мне Аполлодор, — сок арбуза и винограда, выращенных в льняных теплицах». Голова его снова легла на подушку, он повернулся и стал смотреть на Клеопатру. Середина ночи, а не так уж и темно. Большие внешние панели раздвинуты, свет полной луны льется в спальню, превращая ее кожу не в серебро, как у римлянок, а в светлую бронзу. Приятная кожа. Он протянул руку, погладил, еле касаясь, провел рукой по ее животу.

«Шесть месяцев. Живот еще не очень растянут и не блестит, как у Цинниллы, когда она собиралась родить Юлию, а после нее — Гая, мертвым пришедшего в мир, потому что у нее повысилось внутриутробное давление. Мы сожгли ее вместе с ребенком, а потом сожгли мою мать, мою тетку Юлию и меня заодно. Не Цезаря. Только меня.

У нее выросли изумительные маленькие грудки, круглые и твердые, как небольшие шары, а соски приобрели темно-сливовый цвет, сравнимый лишь с цветом кожи эфиопов, что держат над ней опахала. Наверное, в ней есть и эта кровь. И ее, может быть, даже больше, чем той, что от Митридатов и Птолемеев. Великолепная на ощупь живая ткань, плоть, цель которой гораздо значительней, чем просто доставлять удовольствие. Я — часть ее, она носит моего сына. О, мы слишком рано становимся родителями! Только теперь наступило время наслаждаться детьми и обожать их матерей. Требуется много лет и много сердечных мук, чтобы понять это чудо жизни».

Ее распущенные волосы раскинулись прядями по подушке. Не густые и черные, как у Сервилии, и не та огненная река, в которую он мог завернуться, как у Рианнон. Это волосы Клеопатры, и тело ее же. И эта Клеопатра любит его не так, как другие. Она возвращает ему юность.

Глаза львицы были открыты, она смотрела ему в лицо. Прежде он тут же отстранился бы, чисто рефлекторно закрыл ей доступ в себя. «Никогда не вооружай женщину мечом лишних знаний, ибо она кастрирует им тебя. Но тут много евнухов, зачем ей еще? Понимает ли она, что я стал ей мужем, отцом, дядей, братом? Я равен ей по власти, но я — мужчина. Я одержал над ней победу. Теперь я должен показать ей, что не собираюсь подчинять ее себе. Ни одна из моих женщин не была мне служанкой».

— Я люблю тебя, — сказал он, раскрывая объятия. — Как мою жену, мою дочь, мою мать, мою тетку.

Она не знала, что он отождествляет ее с реальными женщинами, но вся засияла от любви, облегчения, большой радости.

Цезарь принял ее в свою жизнь.

Цезарь сказал, что любит ее.

На следующий день он посадил ее на осла, и они отправились посмотреть, что сделали с Александрией шесть месяцев войны. Целые улицы лежали в руинах, ни одного неразрушенного дома. Временно возведенные баррикады и стены щеголяли покинутой артиллерией. Повсюду копошились женщины и детишки, выискивая что-либо съедобное или полезное для себя. Бездомные, грязные, в лохмотьях, лишенные всякой надежды. От порта почти ничего не осталось. Когда Цезарь поджег корабли александрийцев, огонь распространился и сжег все склады, то, что осталось от большого торгового центра, эллинги, доки, причалы.

— О, и хранилища книг больше нет! — ломая руки, воскликнула Клеопатра. — Нет каталога, и мы никогда не узнаем, что сгорело!

Цезарь с иронией посмотрел на нее, но ничем не выдал своего удивления. Надо же! Ее совершенно не тронул вид голодных детей, и в то же время она готова заплакать из-за потери каких-то книг.

— Но библиотека в музее, — сказал он, — а музей в порядке.

— Да, но наши библиотекари такие медлительные. Книги прибывали быстрее, чем они успевали их регистрировать, поэтому в последние сто лет их складывали в специальном хранилище. А теперь его нет!

— Сколько книг в музее? — спросил он.

— Почти миллион.

— Тогда беспокоиться нечего. Утешься, моя дорогая! Количество книг, когда-либо написанных в мире, никак не превышает миллиона, а значит, сколько бы книг ни хранилось в сгоревшем складе, все они были либо копиями, либо вновь созданными трудами. Многие книги в музее наверняка тоже копии. А недавние работы легко можно достать. Библиотека Митридата Пергамского насчитывает около четверти миллиона книг, большинство из них, я полагаю, новинки. Запроси у него копии книг, которых нет в музее. Можешь также обратиться к Сосию или Аттику в Риме. Своих книг у них нет, но они займут их у Варрона, Луция Пизона, у меня, у других, у кого есть большие личные библиотеки. Кстати, это напомнило мне, что в Риме нет публичной библиотеки и я должен это исправить.

Двинулись дальше. Аркада агоры пострадала меньше остальных общественных строений. Правда, несколько ее колонн были разобраны на секции, чтобы заблокировать арочные проходы под Гептастадием, но стены выглядели нетронутыми, как и большая часть крыши. А вот от гимнасия осталась лишь часть фундаментов, здание же суда исчезло совсем. Насыпной холм, воздвигнутый в честь Пана, лишился растительности и водопадов. Его ручьи иссякли, в сухих руслах блестела одна только соль. На всяком клочке ровной земли стояла римская артиллерия. Не осталось ни одного целого храма, но Цезарь был рад, что сохранились скульптуры и барельефы, хотя все они были в грязи.

Серапейон в Ракотисе пострадал мало благодаря своей удаленности от Царской улицы. Однако в главном храме недоставало трех массивных балок, и крыша прогнулась.

— А сам Серапис великолепен, — сказал Цезарь, с трудом обходя горы мусора и обломков.

Серапис сидел на золотом троне, усыпанном самоцветами. Похожий на Зевса, с окладистой бородой, с длинными волосами и с трехглавым псом Цербером, жмущимся к его ногам. Голова слегка склонилась под тяжестью огромной короны в форме корзины.

— Очень хорошая статуя, — повторил Цезарь, внимательно разглядывая изваяние. — Конечно, не Фидий, не Пракситель и не Мирон, но очень хорошая. Кто ее делал?

— Бриаксис, — сухо сказала Клеопатра, поджав губы.

Она глядела на храм, вспоминая, какое это было прекрасное здание: удивительно пропорциональное, просторное, с ярко раскрашенными и позолоченными ионическими колоннами, оно стояло на высоком подиуме со ступенями, ведущими к главным дверям. Метопы и фронтон — подлинные шедевры архитектуры. А выжил только Серапис.

«Похоже, Цезарь видел так много разграбленных городов, так много пепелищ, так много свежих развалин, что очерствел сердцем. Картина разрушений не производила на него ни малейшего впечатления, хотя виноваты в них по большей части именно он и его солдаты. Мои люди ограничились бы простыми домами, лачугами и трущобами, которые мало что значат».

— Ладно, — сказала она, когда Цезарь и его ликторы провожали ее обратно в целехонький Царский квартал. — Я соберу все золото и серебро. Все, что смогу отыскать, лишь бы восстановить храмы, гимнасий, агору, суд и остальные общественные строения.

Цезарь резко дернул повод осла. Животное остановилось, удивленно хлопая длинными ресницами.

— Это очень похвально, — строго сказал римлянин, — но не следует начинать с украшательства. Первое, на что ты потратишь деньги, — это еда для тех, кто остался без средств и без крова. Второе, что надо сделать, — это разобрать все руины. Третье — построить новые дома для простых людей, включая бедных. Только когда народ Александрии будет устроен, можно потратиться и на все остальное.

Она открыла рот, чтобы накричать на него, излить свой гнев, но встретилась с его взглядом. О Пта-создатель! Он действительно бог, могущественный и ужасный!

— К твоему сведению, — продолжал он, — большая часть убитых в этой войне — македонцы и македонские греки. Вероятно, их тысяч сто. Так что у тебя остаются еще почти три миллиона людей, бездомных и безработных. Кто их поддержит? Я хочу, чтобы ты поняла: у тебя есть редкий шанс снискать любовь основной массы александрийцев. Рим не подвергался разрушению с тех пор, как стал заботиться о простых людях. Вы, Птолемеи, и вся ваша македонская бюрократия управляли страной, намного большей, чем Рим, как вам вздумается, без оглядки на бедноту и на ее насущные нужды. Это должно измениться, иначе толпа вернется сюда. И гораздо более разъяренная, чем когда-либо.

— Ты утверждаешь, — заговорила она, уязвленная и смущенная, — что мы, находящиеся на вершине власти, не показали себя хорошими правителями. Ты заявляешь, что мы равнодушны к низшим, что мы никогда не наполняем их желудки за наш счет и не даем гражданства большинству горожан. Пусть это так. Но Рим тоже не идеален. Ибо Рим — это империя, он может обеспечить процветание своей черни, эксплуатируя провинции. У Египта их нет. А те, что были, отобрал у него тот же Рим. Что же касается тебя, Цезарь, то твой путь был кровавым. У тебя нет морального права судить Египет и нас.

Рука дернула повод, и осел тронулся в путь.

— В свое время, — бесстрастно сказал Цезарь, — я оставил без крова полмиллиона людей. Четыреста тысяч женщин с детьми умерли, обвиняя меня в своей смерти. Я убил в битвах более миллиона врагов, я отрубал руки пленным. И около миллиона мужчин, женщин, детей продал в рабство. Но все это я делал потом. А сначала заключал договора, пытался мирно преодолеть разногласия и со своей стороны неукоснительно соблюдал условия сделок. И даже сея впоследствии смерть и разруху, я твердо знал, что мои действия послужат на пользу будущим поколениям. Перед этим ничто и тот урон, что я нанес, и те жизни, которые я отнял.

Его голос не возвысился, но стал сильнее.

— Ты думаешь, Клеопатра, я не понимаю, во что встанут этому городу опустошения, причиненные мной? Ты думаешь, это меня не огорчает? Ты думаешь, я не оглядываюсь на все это и не заглядываю вперед, а живу, как живется? Без скорби? Без боли? Без сожалений? Тогда ты ошибаешься. Воспоминания о жестокости — плохое утешение в старости, но мне было сказано, что я до старости не доживу. И я повторяю, фараон, правь своими подданными с любовью и никогда не забывай, что только случай позволяет тебе отличаться от любой из тех женщин, что роются сейчас в обломках среди развалин. Лишь по удачному стечению обстоятельств ты родилась в царской семье, а могло быть иначе. Ты считаешь, что это Амун-Ра дал тебе жизнь. А я знаю, что это прихоть судьбы.

Она слушала, прижав руку к открытому рту, и смотрела в одну точку, прямо между ушами осла, чтобы не разрыдаться. «Значит, он считает, что не доживет до старости, и рад этому. А я теперь понимаю, что мне не постигнуть его до конца. Он говорит, что делает все в своей жизни сознательно и предвидит последствия, в том числе для себя. Во мне нет и никогда не будет такой силы, такой проницательности и жестокости. Я сомневаюсь, что всем этим обладает кто-либо еще».

Спустя один рыночный интервал Цезарь созвал неофициальное совещание в просторной комнате дворца, которую он сделал своим кабинетом. Там были Клеопатра, Аполлодор, Хапд-эфане и Митридат Пергамский. Присутствовали и римляне: Публий Руфрий, Карфулен из шестого легиона, Ламий из сорокового, Фабриций из двадцать седьмого, Макрин из тридцать седьмого, ликтор Цезаря Фабий, его секретарь Фаберий и его личный легат Гай Требатий Теста.

— Наступил апрель, — объявил Цезарь, снова ставший прежним. — В отчетах Гнея Домиция Кальвина из провинции Азия говорится, что Фарнак вернулся в Киммерию, чтобы разобраться со своим неразумным сынком, который решил не сдаваться родителю без борьбы. Значит, обстановка в Анатолии месяца три-четыре будет спокойной. Кроме того, все горные перевалы Понта и Малой Азии засыпаны снегом до середины секстилия — как я ненавижу это дурацкое несоответствие между нашим календарем и сезонами года! В этом отношении, фараон, Египет разумней. Ваш календарь составлен по солнцу, а не по луне, как у нас. Мне надо бы повидать твоих астрономов.

Он сделал глубокий вдох и вернулся к теме разговора.

— Я не сомневаюсь, что Фарнак возвратится, и, планируя свои действия, имею это в виду. Кальвин занят вербовкой и обучением новобранцев, а Деиотару, как бывшему клиенту Помпея Магна, очень хочется искупить свою вину. Что касается Ариобарзана, — усмехнулся он, — Каппадокия всегда останется Каппадокией. От него нам никакой радости, да и Фарнаку тоже. Я приказал Кальвину послать за республиканскими ветеранами, которых я возвратил в Италию вместе с моими парнями. Так что, когда придет время, мы будем готовы. Для нас также хорошо, что Фарнак потеряет часть своих лучших солдат, воюя в Киммерии с Асандером.

Он подался вперед в своем курульном кресле, разглядывая напряженные лица присутствующих.

— Мы застряли в Александрии на целых полгода, провели крайне изнурительную кампанию, и все наши войска заслужили длительный отдых. Поэтому я намерен задержаться в Египте еще на пару месяцев, если ситуация это позволит. С разрешения и при содействии фараона я собираюсь послать своих людей в зимний лагерь под Мемфисом. Это достаточно далеко от Александрии, и ничто там не будет напоминать парням о войне. Кстати, в Египте очень много мест, представляющих интерес для любителей путешествий, которые могут принести нам хорошие деньги при минимальных затратах на их прием. Но это к слову. Мне также хочется отправить с парнями какую-то часть местных девушек. Гибельная для многих александрийцев война лишила их женихов. Город уже через пару лет могут наводнить одинокие женщины, но есть способ этого избежать. Я намерен сделать из этих девушек не проституток, а жен. Двадцать седьмой легион, тридцать седьмой и сороковой останутся в Александрии на срок достаточно долгий, чтобы обзавестись семьями и построить дома. А вот шестому, боюсь, не стоит планировать что-либо длительное.

Фабриций, Ламий и Макрин переглянулись, не зная, как отнестись к обрисованной перспективе. Децим Карфулен из шестого легиона сидел с бесстрастным лицом.

— Главное, чтобы Александрия пребывала в спокойствии, — продолжал Цезарь. — Пройдет время, и все больше римских легионеров будут служить в гарнизонах, не принимая участия в боевых действиях. Но это не значит, что гарнизонная служба — заведомое безделье. Мы все помним, что случилось с солдатами, которых Авл Габиний оставил в Александрии, когда восстановил Авлета на троне. Они настолько ассимилировались с местными жителями, что отказались идти в Сирию на войну и при этом убили сыновей Бибула. Царица справилась с этим кризисом, но ничто подобное не должно повториться. Легионы, оставленные в Египте, обязаны помнить о своем воинском долге, их солдатам необходимо поддерживать себя в форме и быть готовыми к маршу по первому повелению Рима. Однако, с другой стороны, люди, надолго застрявшие на чужбине, дичают без тепла домашнего очага. Сначала в них зреет недовольство, потом они становятся неуправляемыми. Нельзя допустить, чтобы наши легионеры крали женщин у жителей Мемфиса. Пусть лучше женятся на александрийских невестах и, как говаривал Гай Марий, распространяют римские обычаи, римские идеалы и латинский язык через своих детей.

Испытующий взгляд его был устремлен на лица центурионов. Каждый — primipilus в своем легионе. С легатами или военными трибунами Цезарь особенно не церемонился. Все они были аристократами, лишь временно проходившими военную службу. А вот центурионы являлись хребтом римской армии как боевые и постоянно действующие ее командиры.

— Фабриций, Макрин, Ламий! Сказанное относится к вам. Оставайтесь в Александрии и хорошо ее охраняйте.

Бесполезно жаловаться или на что-то пенять. Все могло обернуться и хуже. Например, одним из знаменитых маршей Цезаря в тысячу миль за тридцать дней.

— Да, Цезарь, — ответил за всех Фабриций.

— Публий Руфрий, ты тоже останешься здесь. Ты назначаешься легатом-пропретором.

Эта новость понравилась Руфрию. Он уже обзавелся александрийской женой. Та ожидала ребенка, и ему не хотелось ее покидать.

— Децим Карфулен, когда я отправлюсь в Анатолию, шестой пойдет со мной. Мне жаль, что вам не придется вкусить от домашних хлебов, но вы, ребята, были со мной много лет, начиная с тех пор, как я занял вас у Помпея Магна, и я ценю вас еще больше за вашу лояльность к нему после того, как он отозвал вас к себе. Я пополню ваш личный состав другими ветеранами, когда двинусь на север. В отсутствие десятого шестой будет моим личным легионом.

Улыбка Карфулена продемонстрировала отсутствие двух зубов и изогнула шрам, идущий от одной щеки до другой через подобие носа. Его действия при взятии крепости Птолемея спасли жизни целого легиона, прижатого к земле перекрестным обстрелом. Он был награжден corona civica перед строем, когда отличившимся вручали награды. И, как некогда Цезарь, имел теперь право стать членом сената, в соответствии с декретом Суллы.

— Это большая честь для шестого, Цезарь. Мы все — твои до конца.

— А что касается вас, — приветливо обратился Цезарь к своему старшему ликтору и секретарю, — вы по-прежнему остаетесь при мне. Куда я, туда и вы. Однако, Гай Требатий, я вовсе не требую, чтобы с ними остался и ты. Ты — римский аристократ, отслуживший свой срок. Задержка в армии может застопорить твою карьеру.

Требатий вздохнул, вспомнив порт Итий и ужасные пешие переходы в условиях высокой влажности, когда легатам и трибунам запрещалось ехать верхом. Вспомнил он и стремительные перемещения в подпрыгивающей двуколке. Тебя выворачивает, а Цезарь диктует, и надо писать, писать и писать. О Рим, паланкины, устрицы из Байи, сыр из Арпина, восхитительное фалернское вино!

— Ладно, Цезарь, поскольку рано или поздно твои дороги приведут тебя в Рим, я отложу решение относительно моей карьеры до того времени, — героически ответил он.

Глаза Цезаря блеснули.

— Возможно, — тихо произнес он, — мемфисская кухня придется тебе по вкусу. Ты очень похудел здесь.

Он стиснул ладони коленями и кратко сказал:

— Римляне могут быть свободны.

Они вышли один за другим, их возбужденное бормотание было слышно, даже когда Фабий закрыл дверь.

— Сначала о тебе, дорогой друг Митридат, — сказал Цезарь, расслабляясь. — Ты — сын, а Клеопатра — внучка Митридата Великого, значит, ты ее дядя. Что, если ты вызовешь сюда свою жену и младших детей и задержишься здесь, чтобы присматривать за восстановлением Александрии? Клеопатра говорит, что ей не нужны чужеземные архитекторы, но ты ведь ей не чужой. И прославился преобразованием пустынного побережья ниже пергамского акрополя.

Его лицо приняло задумчивое выражение.

— Я очень хорошо помню то место. В свое время я распял там пятьсот пиратов, к большому неудовольствию губернатора, узнавшего об этом чуть позднее. Но сегодня там аркады, сады, красивые здания общественного назначения, прогулочные дорожки.

Митридат нахмурился. Крупный мужчина пятидесяти лет, сын наложницы, а не жены Митридата Великого, он очень походил на своего могущественного отца: такой же мускулистый, высокий, желтоволосый, желтоглазый. По римской моде он очень коротко стриг волосы и был чисто выбрит, но в облачении тяготел к восточному стилю — к золотому шитью, расшитому бархату и всем оттенкам пурпура, известного в красильнях как «багрянка». Терпимые слабости в столь лояльном клиенте, поначалу клиенте Помпея, а теперь — Цезаря.

— Честно говоря, Цезарь, я бы рад это сделать, но, может быть, ты отпустишь меня? Фарнак так и рыщет вокруг, мне надо быть дома.

Цезарь решительно покачал головой.

— Фарнак не дойдет до провинции Азия, не говоря уже о Пергаме. Я остановлю его в Понте. Судя по сообщениям Кальвина, твой сын отлично тебя замещает, так почему бы тебе не отдохнуть от забот? Ты кровный родственник Клеопатры, александрийцы примут тебя, к тому же, как я заметил, ты и с евреями на короткой ноге. Самые искусные мастера в Александрии — это евреи и метики, а раз ты дружен с евреями, то и метики тебя поддержат.

— Тогда я даю согласие, Цезарь.

— Вот и прекрасно. Благодарю тебя.

Добившись своего, властелин мира кивком головы отпустил Митридата.

— А я благодарю тебя, — сказала Клеопатра, когда ее дядюшка вышел.

«Дядюшка! Надо же! А чему тут, собственно, удивляться? У меня, наверное, тысяча родственников по линии матери! Фарнак, кстати, тоже мой дядя! А через Родогуну и Апама я восхожу к Камбизу и Дарию Персидским! Оба были фараонами! Во мне соединяются целые династии. Что же за кровь получит мой сын!»

Цезарь заговорил с ней о Хапд-эфане, которого он хотел сделать своим личным лекарем.

— Я поговорил бы с ним сам, — сказал он на латыни, которую Клеопатра теперь хорошо понимала и даже могла без труда поддерживать разговор. — Но я пробыл в Египте достаточно долго, чтобы понять, что здесь мало кто может распоряжаться собой, кроме македонцев. Я думаю, он — собственность Ха-эма, поскольку он жрец Сехмет, супруги Пта. И живет он, кажется, при храме Пта. Но так как сам Ха-эм, по крайней мере отчасти, принадлежит тебе, он, без сомнения, сделает, как ты скажешь. Мне очень нужен Хапд-эфане, Клеопатра. После смерти Луция Тукция, который был врачом Суллы, а потом и моим, я не доверяю ни одному римскому врачевателю. Если у Хапд-эфане есть жена и дети, я с удовольствием возьму их с собой.

Хоть что-то она может для него сделать!

— Хапд-эфане, Цезарь хочет, чтобы ты был с ним, когда он уедет, — сказала она на древнейшем из языков. — Если ты согласишься поехать, это понравится Пта-создателю и фараону. Мы в Египте будем читать твои мысли, ты станешь нашим каналом связи с Цезарем, где бы он ни был. Ответь ему сам, расскажи о себе. Ему это интересно.

Лицо жреца-целителя даже не дрогнуло, его черные миндалевидные глаза не мигая смотрели на Цезаря.

— Бог Цезарь, — сказал он на ломаном греческом, — конечно, это сам Пта-создатель хочет, чтобы я тебе служил. Я сделаю это с большим желанием. Я — hem-netjer-sinw, поэтому дал обет не жениться. — В его глазах мелькнула улыбка. — Но я хотел бы лечить тебя с помощью некоторых египетских методов, которые греческие врачи отвергают. Амулеты и заговоры обладают большой магической силой.

— Абсолютно с этим согласен! — оживился Цезарь. — Как великий понтифик, я знаю все римские заклинания. Мы сможем сравнить их с твоими. Не спорю, магия очень сильна. — Он стал серьезным. — Нам нужно прояснить одну вещь, Хапд-эфане. Не зови меня богом и не падай на пол, когда приветствуешь меня. В других местах я не бог, и если ты будешь так делать там, многих это оскорбит.

— Как пожелаешь, Цезарь.

По правде говоря, этот еще довольно молодой человек с голым скальпом был рад новому повороту в своей жизни. Его интересовал весь мир, и он с нетерпением будет ждать, когда сможет посетить незнакомые места, да еще с человеком, который, конечно же, бог. Расстояние ничуть не разделит его с Пта-создателем, с Сехмет и с их сыном Нефертемом-Лотосом. Он сможет посылать свои мысли в Мемфис отовсюду и с той же скоростью, с какой солнечный луч проходит через священные столбовые ворота. Жрец неприметно вздохнул и, когда греческий Цезаря и Клеопатры сделался слишком быстрым для его понимания, принялся мысленно собирать инструменты. Десяток тщательно упакованных гибких полых тростин для начала. Хирургические щипцы, трепаны, ножи, троакары, иглы…

— Что с городскими чиновниками? — спросил Цезарь.

— Все уволены, — ответил Аполлодор. — Я посадил их на корабль и отправил в Македонию. Протоколист пытался сжечь все внутренние уставы и все декреты, принятые городским управлением, а казначей — все бухгалтерские книги. К счастью, я с новой царской стражей вошел и сумел этому помешать. Государственная казна, находящаяся под Серапейоном, цела, целы и расположенные поблизости городские конторы. Все благополучно пережило войну.

— Новые чиновники набраны? Как раньше их выбирали?

— Жеребьевкой из македонцев-аристократов. Многие из них погибли, другие в бегах.

— Жеребьевкой? Ты хочешь сказать, что должности раздавались по жребию?

— Да, Цезарь, по жребию. С подтасовками, разумеется.

— Что ж, это дешевле, чем проводить выборы, как в Риме. Так что происходит сейчас?

В разговор вмешалась Клеопатра.

— Мы реорганизуемся, — твердо сказала она. — Я намерена отменить жеребьевку и провести настоящие выборы. У нас теперь миллион новых граждан. Каждый проголосует за кого-либо из кандидатов и убедится в весомости своих прав.

— Это, конечно, зависит от того, каковы будут кандидаты. Ты намерена разрешить баллотироваться всем желающим?

Она опустила глаза и ответила уклончиво:

— Я еще не решила, каким будет процесс выборов.

Похоже, вопрос застал ее врасплох.

— А ты не думаешь, что греки почувствуют себя ущемленными, если евреи и метики получат гражданство, а они — нет? Почему бы не дать его всем, даже твоим разнородным египтянам? Назови этих людей неимущими, не наделяй их правом голоса, но позволь им быть гражданами Александрии.

По ее лицу он понял, что зашел слишком далеко.

— Благодарю, Аполлодор и Хапд-эфане, вы можете идти, — сказал он, подавляя зевок.

— Итак, мы одни, — сказала Клеопатра, вытягивая его из кресла и сажая рядом с собой на диван. — Ну, ты доволен? Я делаю все, как надо? Я трачу деньги, как ты велел: бедные накормлены, руины расчищены. Со всеми каменщиками и плотниками заключены долговременные контракты, они приступают к строительству обычных жилых домов. Денег достаточно и на то, чтобы начать возводить общественные здания, ибо я беру их из собственного запаса в казне. — Большие желтые глаза сияли. — Ты прав, это лучший из способов добиться народной любви. Каждый день я выезжаю с Аполлодором на моем осле, разговариваю с людьми, успокаиваю их, убеждаю, что все будет хорошо. Тебе это нравится? Я теперь более просвещенный правитель?

— Да, но тебе еще многому надо научиться. Дай гражданство всем своим подданным, и тогда все действительно пойдет хорошо. Ты по природе автократична, но недостаточно наблюдательна. Взять, к примеру, евреев. Они сварливы, но очень умны. Относись к ним с уважением, всегда будь с ними добра. И в тяжелые времена они станут тебе самой надежной опорой.

— Да-да, — нетерпеливо перебила она, устав быть серьезной. — Я еще кое о чем хочу с тобой поговорить, любовь моя.

В уголках его глаз появились лучики.

— Правда?

— Правда. Я знаю, как мы проведем с тобой эти два месяца, Цезарь.

— Если ветер будет попутным, я отправлюсь в Рим.

— Ветер не будет попутным, поэтому мы поплывем по Нилу до Первого порога. — Она похлопала себя по животу. — Как фараон, я должна показать народу, что жду ребенка.

Он нахмурился.

— Я согласен, что ты должна это сделать. Но я должен быть здесь, возле Нашего моря, где легче собрать информацию о том, что творится в других местах.

— Я отказываюсь это слушать! — сердито вскричала она. — Мне наплевать, что происходит вокруг Вашего моря! Ты и я отправляемся на барже Птолемея Филопатора, чтобы увидеть настоящий Египет — Египет Нила!

— Клеопатра, я не люблю, когда меня заставляют.

— Это для твоего же здоровья, глупый ты человек! Хапд-эфане говорит, что тебе нужен длительный отдых, и ты не должен сейчас заниматься делами. А что может быть лучше путешествия по реке? Пожалуйста, согласись! Цезарь, пойми, женщине нужны воспоминания об идиллических днях, проведенных с любимым! У нас еще не было таких дней. И не будет, пока Цезарь живет и думает как диктатор. Пожалуйста! О, пожалуйста!

4

Птолемей Филопатор, четвертый из тех, кто носил имя Птолемей, не принадлежал к числу сильных правителей этого дома. Он оставил Египту только два реальных напоминания о себе — два самых больших корабля, когда-либо построенных человеческими руками. Один, морской, имел четыреста двадцать шесть футов в длину, шестьдесят в ширину и шесть скамей, по сорок гребцов на каждой. Другой корабль был речной баржей с низкой посадкой: триста пятьдесят футов в длину, около десяти в ширину и всего две скамьи с десятью гребцами на каждом из весел.

Местом постоянного пребывания этой баржи служил эллинг, располагавшийся чуть выше Мемфиса по течению Нила. Ее построили сто шестьдесят лет назад, но она хорошо сохранилась, ибо за ней прилежно ухаживали. Поливали водой, смазывали маслом, полировали, постоянно чинили и выводили из укрытия, только когда фараону хотелось проехать по Нилу.

Планировка «Нильского Филопатора», как называла баржу Клеопатра, включала в себя даже купальни. Аркада колонн соединяла палубные надстройки, носовую и кормовую. Одна из надстроек предназначалась для аудиенций, другая — для пиршеств. Под палубой, над гребным трюмом, размещались личные покои фараона и комнаты для множества слуг. Повседневную пищу готовили на жаровнях, защищенных экранами; когда намечалось пиршество, огонь разводили на суше. Большое судно продвигалось со скоростью легионера на марше, и десятки слуг следовали за ним по восточному берегу. Западный берег был царством мертвых и храмов.

Изумительная баржа, отделанная золотом, электроном, слоновой костью, обставленная мебелью из редких пород дерева, привезенных со всех концов света, включая лимонное дерево из Атласских гор, с самой поразительной текстурой, какую Цезарю когда-либо доводилось видеть, хотя в домах у богатых римлян имелись подлинные шедевры из этой ценной породы. Постаменты под статуями либо сплошь золотые, либо из слоновой кости. Сами статуи — работы Праксителя, Мирона, даже Фидия. Всюду висят картины Зевксида и Паррасия, Павсия и Никия. С ними соперничают роскошные гобелены. Много персидских ковров. В драпировке преобладают прозрачные ткани гармонирующих с обстановкой расцветок.

«Вот теперь, старый дружище Красс, — думал Цезарь, — я верю в твои рассказы о невероятных богатствах Египта. Как жаль, что ты не можешь быть здесь и любоваться всем этим! Корабль для воплощенного бога».

Баржа шла вверх по реке, влекомая не только веслами, но и парусом из тирского пурпура, ибо в Египте всегда дул северный ветер. А на обратном пути гребцам помогало сильное течение Нила, спешащего к Нашему морю. Цезарь видел много гребцов, он знал, какова у них жизнь и как с ними обращаются. Гребцы везде были людьми свободными, как и многие профессионалы, но Египет — не место для свободных людей. Каждый вечер перед заходом солнца «Нильский Филопатор» причаливал к какой-нибудь царской пристани на восточном берегу, всегда свободной, потому что там не могли швартоваться никакие другие суда.

Цезарь думал, что ему скоро все это надоест, но скука не приходила. Движение на реке было оживленным и красочным. Сотни одномачтовых каботажных судов под треугольными парусами везли из портов Красного моря всякие товары и еду. Большие глиняные кувшины были наполнены тыквами, шафраном, кунжутом, льняным маслом, тут же теснились ящики с финиками и живыми животными. Вокруг то и дело сновали плавучие лавки. Но все это находилось под строгим контролем речной полиции, всюду поспевавшей на своих быстроходных лодках.

Теперь, когда Цезарь плыл по Нилу, ему было легче понять феномен разливов этой реки. Ее берега в самой низкой своей части не поднимались выше восемнадцати футов, а в самой высокой не превосходили тридцати двух. Если вода не поднималась до первой отметки, разлив был вообще невозможен, если же она перехлестывала через вторую, бурный поток устремлялся в долину, смывал селения и посевы и долго не отступал.

Краски вокруг были яркими, впечатляющими. Небо с рекой — идеальной голубизны; дальние скалы, обозначавшие край безлюдного плато, — где бледно-желтые, где темно-малиновые, а сама долина полыхала всеми оттенками зелени, какие только можно вообразить. В это время года (по сезону — середина зимы) река полностью возвратилась в свои берега, и сочные, буйные всходы спешили заколоситься, чтобы весной дать урожай. Цезарь думал, что деревьев там нет, но с удивлением обнаружил кое-где рощицы, а иногда даже небольшие леса: фруктовое дерево, считавшееся в Египте священным, местный платан, терновник, дуб, фиговое дерево, пальмы всех видов, не говоря уже о знаменитых финиках.

Приблизительно в том месте, где южная половина Верхнего Египта становилась северной его частью, от Нила отходила протока, стремившая свои воды на север — к озеру Мерила. Практически параллельная основному руслу реки, она омывала с востока узкий и длинный кусок земли Та-Ше, достаточно плодородной, чтобы давать в год два урожая пшеницы и ячменя. Предыдущий Птолемей прорыл от озера к Нилу большой канал, сделав эту водную систему проточной. Земля Та-Ше хорошо орошалась, как, впрочем, и вся территория Египта Нила, растянутая на тысячу миль. Голод в стране порождала Александрия, то есть три миллиона нахлебников в ней. Численность коренных египтян, их кормивших, была куда меньше.

Скалы и безлюдное плато за ними назывались Красной Землей, а долина с ее постоянно восполняемыми массами более темного плодородного грунта именовалась Черной Землей.

По обоим берегам Нила стояли бесчисленные храмы, построенные в одну линию: ряды массивных пилонов, соединенных перемычками над воротами; стены, дворы, еще пилоны и ворота, ведущие дальше, вглубь, в святая святых — небольшое помещение, озаренное светом, идущим, казалось бы, ниоткуда. В святилище обычно находилось изваяние — какой-нибудь египетский бог с головой животного или кто-либо из великих фараонов, чаще всего — знаменитый строитель Рамсес II. Перед храмами зачастую тоже ставились статуи фараонов, а к сокровенным святилищам подводили ряды образующих аллеи сфинксов с бараньими, львиными и человеческими головами. В глаза бросалось обилие изображений двумерных людей, растений, животных, ярко раскрашенных всеми мыслимыми цветами. Египтяне любили насыщенные цвета.

— Большинство Птолемеев строили, чинили или заканчивали строительство наших храмов, — рассказывала Клеопатра, когда они с Цезарем бродили по замечательному лабиринту верхнеегипетского города Абидоса. — Даже мой отец Авлет много строил. Он так хотел быть фараоном. Видишь ли, когда пятьсот лет назад Камбиз Персидский вторгся в Египет, он счел здешние храмы и усыпальницы-пирамиды кощунственными и либо покалечил их, либо разрушил совсем. Так что для нас, Птолемеев, осталась масса работы. Птолемеи, первые после коренных египтян, бывших подлинными правителями Египта, не остались равнодушными к этой беде. Я тоже заложила фундамент нового храма Хатор, но хочу, чтобы в этом строительстве ко мне присоединился и наш сын. С этого он начнет и впоследствии станет самым величайшим строителем храмов во всей истории Египта.

— Но зачем бы эллинизированным Птолемеям блюсти в своем строительстве древнеегипетский стиль? Вот и тебе, похоже, милей иероглифы, чем греческое письмо.

— Может быть, дело в том, что многие из нас были не только царями, но и фараонами, и уж конечно, большую роль тут сыграли жрецы — это очень древняя каста. Они столь искусны как архитекторы, скульпторы и художники, что их ценят даже в Александрии. Но подожди, и ты увидишь храм Исиды на острове Филы! Его мы сделали немного эллинизированным. Поэтому, думаю, он и считается самым красивым храмовым комплексом в Египте.

Сам Нил кишел рыбой, включая оксиринка — чудовище весом в тысячу фунтов. Имелся даже город с таким названием. Народ ел рыбу — и свежую, и копченую. Она была основным продуктом питания. Окунь и карп водились тут в изобилии. И к большому удивлению Цезаря, в реке резвились дельфины, легко, почти с высокомерным презрением уворачиваясь от хищников-крокодилов.

Много разных животных считались священными. Иногда тех или иных почитали только в одном городе, а иногда везде. Вид Сухиса, гигантского священного крокодила, которого насильно кормили медовыми пряниками и жареным мясом и поили сладким вином, вызвал у Цезаря смех. Тридцатифутовое существо так утомилось, что пыталось увильнуть от жрецов-кормильцев, но напрасно. Те насильно открывали гигантскую пасть и пихали туда еду, а крокодил лишь стонал и вздыхал. Цезарь видел быка Бухиса, быка Аписа, их матерей, храмовые комплексы, в которых они вели жизнь изнеженных сибаритов. Священных быков, их матерей, а также ибисов с кошками мумифицировали после смерти и помещали на отдых в просторные подземелья. Кошки и ибисы, на взгляд чужеземца, были особенно трогательными — сотни тысяч маленьких фигурок, облитых янтарной смолой, сухих, как бумага, застывших и неподвижных, в то время как души их бродят по царству мертвых.

Пока «Нильский Филопатор» все ближе подплывал к самым южным районам Верхнего Египта, Цезарь размышлял о том, что египтяне неслучайно сделали своих богов полулюдьми-полуживотными, ибо Нил — это весь их мир, где животные органически входят в жизнь человека. Крокодил, гиппопотам и шакал внушают ужас. Крокодил таится, чтобы схватить неосторожного рыбака, или собаку, или ребенка. Гиппопотам сотрясает берег, поедая посевы и втаптывая их в землю своими огромными ножищами. Шакал шастает по домам, крадет младенцев и кошек. Поэтому Собек, Таверет и Анубис — злые боги. А вот Бастет-кошка ест крыс и мышей. Гор-ястреб делает то же самое. Тот-ибис склевывает насекомых-вредителей. Хатор-корова дает мясо и молоко. Хнум-баран производит овец — это то же мясо и молоко, а также шерсть. Для египтян, замкнутых в узкой долине и живущих только тем, что дает им река, боги естественно должны быть и животными, и людьми. А над всем этим Амун-Ра — солнце, ежедневно дарующее всему живому свой свет. Или взять луну. Для римлян она или дождь, или женский цикл, или перепад в настроении, а для египтян луна — это лишь часть Нут, ночного неба, которое тоже дает земле жизнь. Что касается представления о богах, то римляне смотрят на них как на силы, пролегающие связующие пути между двумя весьма разными мирами, а египтяне — нет, они живут по-иному. Там, где есть только солнце, небо, река, человек и животные. Космология без абстрактных концепций.

Хорошо было бы увидеть место, где Нил вытекает из бесконечного красного ущелья, чтобы стать всем для Египта. Клеопатра говорила, что в сухой Нубии река ничего не увлажняет, ибо течет среди скал.

— А в Эфиопии в Нил впадают два притока, и он опять становится добрым, — объясняла она. — Эти два притока собирают летом дожди и разливаются, а сам Нил течет мимо Мероэ, где живут царицы египтян-изгнанников — сембритов, некогда правивших Египтом. Они такие жирные, что не могут ходить. Сам Нил питается от дождей, которые идут круглый год где-то далеко за Мероэ, вот почему он не высыхает зимой.

Они осмотрели первый ниломер на острове Элефантина возле малого водопада и двинулись вверх по реке к Первому порогу, где вода белой пеной падала с обрыва. Затем поплыли к колодцам Сиены, знаменитым тем, что в самый длинный день года полуденное солнце любуется своим отражением в их глубине.

— Да, я читал Эратосфена, — сказал Цезарь. — Здесь, над Сиеной, солнце останавливает свой путь на север и снова идет на юг. Эратосфен назвал это тропиком, поворотной точкой. Выдающийся человек. Помнится, именно он утверждал, что геометрию и тригонометрию изобрели в Египте, а не где-то еще. И мальчишки, такие как я, яростно спорили со своими учителями, отдававшими пальму первенства в этом Эвклиду. А мы говорили, что геодезия в первую очередь была нужна египтянам, чьи межевые камни ежегодно передвигала вода.

— Да, но не забывай, что именно носатые греки обо всем этом написали! — засмеялась Клеопатра, хорошо знавшая математику.

В этом путешествии Цезарь узнал очень многое и о Клеопатре, и о Египте. Нигде, ни у народов, обитавших вокруг Нашего моря, ни у парфян, монарх не пользовался таким почитанием, как фараон в Египте. И это почитание не вызывалось рабским желанием подольститься к высокородной особе или животным страхом, оно было чем-то само собой разумеющимся. Народ собирался на берегу, чтобы бросить цветы на проплывающую мимо баржу и пасть ниц, выкрикивая имя своей властительницы. И так по всему ходу баржи — люди падали, поднимались, падали, поднимались. Само присутствие фараона проливало на них благодать, и разлив Нила был идеальным.

При всякой удобной возможности Клеопатра взбиралась на палубное возвышение и вставала так, чтобы подданные могли видеть ее круглый живот. И его видели все. В каждом городе, в каждом селении. Она стояла величественная, невозмутимая, в белой короне Верхнего Египта. Баржу окружали маленькие рыбацкие лодки из ивовых прутьев, обтянутых кожей. Порой вся палуба утопала в цветах. Шесть месяцев беременности сказывались на ее внешности. Она потеряла всякую привлекательность, подурнела. Но женщина не имела значения. Фараон — вот что было важнее всего.

Несмотря на частые перерывы в общении, они очень много разговаривали. Это доставляло больше удовольствия Цезарю, чем Клеопатре. Упорное нежелание Цезаря обсуждать что-либо касающееся интимных сторон его жизни раздражало ее, даже злило. Ей так хотелось узнать поподробнее и о его романе с Сервилией (об этом судачил весь мир!), и о его жене, с которой он много лет состоял в браке, но вряд ли сожительствовал, и о целой череде брошенных женщин, которых он соблазнял лишь для того, чтобы наставить рога их мужьям, своим политическим противникам. Ох! Так много тайн! Тайн, о которых он отказывался говорить, хотя говорил постоянно. То учил ее, как надо править, как вводить законы и как вести войны. То принимался рассказывать поразительные истории о галльских друидах, о храмах на озере в Толозе, о золоте, которое украл Сервилий Цепион, об обычаях и традициях полсотни разных народов. Пока предмет разговора не касался личного, он с удовольствием рассказывал. Но как только Клеопатра пыталась забросить сети глубже, он замыкался, уходил в себя.

Естественно, во время возвращения на север Клеопатра не могла не посетить храм Пта. Цезарь видел пирамиды с баржи, но теперь, пересев на коня, он отправился к ним, сопровождаемый Ха-эмом. Клеопатра, будучи на последних месяцах беременности, отказалась от этой поездки.

— Камбиз Персидский пытался снять с пирамид полированную облицовку, но ему надоело ее отковыривать, и он сосредоточился на разрушении храмов, — сказала она. — Вот почему они почти нетронуты.

— Хоть убей, Ха-эм, не могу понять, зачем живому человеку, даже провозглашенному богом, посвящать так много времени и труда сооружению, которое ему совершенно не нужно при жизни, — сказал с искренним удивлением Цезарь.

— Что ж, — промолвил Ха-эм с легкой улыбкой, — ты должен помнить, что и Хуфу, и остальные фараоны сами не работали. Возможно, они приезжали понаблюдать за ходом строительства, но дальше этого дело не шло. Пирамиды построены высококвалифицированными мастерами. В пирамиде Хуфу около двух миллионов больших каменных блоков, но ее в основном сооружали во время разливов, когда баржи могли доставлять эти камни к плато. Работы велись в свободные от полевой страды дни. На время уборочных или посевных они прекращались. Полированная облицовка камней — это известняк. Когда-то вершины каждой из пирамид были покрыты золотом, увы, снятым впоследствии чужеземными узурпаторами. Могилы в них были вскрыты тогда же и, разумеется, разграблены. Так что все находившиеся там сокровища бесследно пропали.

— Тогда где же хранятся сокровища здравствующего фараона?

— Ты хотел бы на них посмотреть?

— Очень. — После паузы Цезарь вновь заговорил: — Ты должен понять, Ха-эм, что я пришел сюда не с намерением ограбить эту страну. Все, что в ней есть, отойдет моему сыну… или дочери. — Он пожал плечами. — Но меня не радует мысль, что в будущем мой сын может жениться на моей дочери. Инцест неприемлем для римлян. Хотя — вот странность! — из разговоров солдат я понял, что их больше раздражают ваши боги-животные, чем пресловутый инцест.

— Но сам ты понимаешь наших богов-животных, я вижу это по твоим глазам. — Ха-эм развернул своего осла. — Едем к хранилищу, Цезарь.

Рамсес II возвел храмовый комплекс Пта на площади больше чем в половину квадратной мили. Подходы к нему охраняли ряды великолепных сфинксов с бараньими головами. Возле западных пилонов стояли колоссальные статуи самого же Рамсеса, тщательно раскрашенные.

Цезарь подумал, что никто, даже он сам, не нашел бы входа в подвалы, не зная заранее, где он расположен. Ха-эм провел его через серию однообразных проходов к внутреннему святилищу, освещенному призрачным светом. Там находились статуи мемфисской Триады, тоже раскрашенные и относительно небольшие — в человеческий рост. Сам Пта-создатель стоял в середине, с бритой головой и в золотой шапочке, плотно прилегающей к черепу. Он был, подобно мумии, с ног по шею завернут в бинты и держал в оголенных руках жезл в виде столба, большой бронзовый анкх (Т-образный предмет, увенчанный петлей) и скипетр с навершием в форме крюка. Справа от него стояла его жена Сехмет, с телом стройной женщины, но с головой льва, увенчанной диском Ра и уреем-коброй над гривой. Слева от Пта стоял их сын Нефертем, хранитель Верхнего и Нижнего Египта и бог Лотоса, в высокой голубой короне, изображающей лотос и украшенной с обеих сторон плюмажами из белых страусовых перьев.

Ха-эм потянулся к жезлу Пта, отделил от него анкх и передал этот довольно тяжелый предмет Цезарю. Затем он повернулся, вышел из помещения и двинулся в обратный путь. Однако до привратных пилонов он не дошел, а остановился в ничем не примечательной секции коридора, встал на колени и обеими ладонями надавил на ближайший к нему картуш чуть выше пола. Картуш немного подался вперед, и Ха-эм вынул его из стены, взял у Цезаря анкх и вставил его тупой конец в отверстие.

— Мы долго думали, как обмануть грабителей гробниц, — сказал он, толкая анкх взад-вперед и осторожно поворачивая его за петлю. — Ведь они знают все трюки. В конце концов мы остановились на самом простом механизме, но в трудно определяемом месте. Коридоров здесь много, и это всего лишь один из них. — Он сделал еще усилие, и что-то вдруг громко заскрежетало. — Вся история Рамсеса Великого начертана на стенах проходов, а среди иероглифов и рисунков размещены картуши его многочисленных сыновей. А пол… что ж, он тут такой же, как и везде.

Пораженный Цезарь обернулся на шум и увидел, что гранитная плита в центре пола поднялась несколько выше уровня соседних с ней плит.

— Помоги-ка мне, — сказал Ха-эм, отпуская анкх, оставшийся торчать в скважине незримого механизма.

Цезарь опустился на колени, помог поднять плиту и заглянул в темноту. Пол был выложен рисунком, который позволил им поднять две другие, меньшего размера, плиты вокруг центральной плиты и убрать их в стороны. Дыра в полу стала достаточно большой, чтобы в нее могли пролезть даже очень полные люди.

— Помоги мне, — снова сказал Ха-эм, берясь за бронзовый стержень со сверкающим концом, на который была насажена большая плита.

Стержень свободно поворачивался, и в результате плита оказалась поднятой на пять футов. Ха-эм привычным движением сунулся внутрь, пошарил там и извлек два факела.

— А теперь, — сказал он, поднимаясь, — мы пойдем к священному огню и зажжем их, потому что в подвалах нет света.

— А воздух там есть, чтобы факелы могли гореть? — спросил Цезарь, когда они шли к святая святых, маленькой комнате, где горел огонь под присмотром сидящего Рамсеса.

— Пока плиты подняты — да, если мы не пойдем далеко. Если бы я пришел сюда с намерением что-то забрать, со мной явились бы еще два жреца с кузнечными мехами и вдували бы внутрь воздух.

При слабом свете факелов они спустились по ступеням в подземелье под святилищем Пта, миновали нечто вроде прихожей и попали в лабиринт узких туннелей с рядами дверей по обеим сторонам, ведущих в секретные кладовые. Некоторые кладовые были наполнены золотыми болванками, ящиками с драгоценными камнями и жемчугом всех цветов и сортов. В других комнатах сильно пахло дубильной корой, специями, фимиамом, лазерпицием. В третьих хранились слоновая кость, порфир, алебастр, горный хрусталь, малахит, лазурит. В четвертых — эбонитовое дерево, цитрусовое дерево, электрон (сплав золота с серебром) и золотые монеты. Но никаких статуй или картин — в общем, того, что Цезарь мог бы назвать произведениями искусства.

Он возвратился в обычный мир пораженным. Под его ногами лежало такое богатство, что даже семьдесят крепостей Митридата Великого со всеми их тайниками бледнели перед ним. «Правду говорил Марк Красс: мы в западном мире понятия не имеем о том, какое богатство накопили восточные монархи, ибо не ценим богатство ради него самого. Само по себе оно и впрямь бесполезно, в лежачем, так сказать, виде. Будь все это моим, я тут же переплавил бы металлы, а остальное рассортировал и распродал, чтобы вложить выручку в экономическое развитие Рима. А Марк Красс только ходил бы вокруг сокровищ, напевая себе под нос. Несомненно, все началось с одного яичка в гнезде, но вылупилось из этого яичка чудовище, потребовавшее немыслимой хитрости и изворотливости для своей охраны».

Вернувшись в коридор, они ввинтили обратно пятифутовый бронзовый стержень и отпустили защелку, приводящую в действие невидимый механизм. Потом положили на место окружающие плиты и опустили центральную вровень с остальным полом. Сколько ни смотрел Цезарь на напольные плиты, он не мог найти входа. Он потопал ногами, но звук везде был глухим, ибо четырехдюймовые плиты его с легкостью поглощали.

— Если кто-то присмотрится к картушу, — сказал он Ха-эму, когда тот возвращал анкх Пта, — то сможет заметить, что его трогали.

— Но это будет не завтра, — спокойно ответил Ха-эм, — а тем временем щели заштукатурят, покрасят, состарят, и он будет выглядеть как сотня других.

Еще совсем юношей Цезаря захватили пираты, скрывавшиеся в одной из ликийских бухт. Они были совершенно уверены, что эту бухту нельзя обнаружить, и даже позволили пленнику оставаться на палубе, когда вплывали в нее. Но Цезарь перехитрил их. Он сосчитал бухты и, после того как его выкупили, вернулся и наказал наглецов. Так же и тут: он сосчитал картуши между тем, который выскакивал из стены, и святилищем Пта. Одно дело, думал он, следуя за Ха-эмом к выходу, не знать секрета, и совсем другое, когда ты знаешь его. Чтобы найти подвалы с сокровищами, грабителям потребовалось бы разобрать по камешку весь этот храм. Но Цезарь умел производить простые расчеты. Нет, он, конечно, не собирался похищать то, что однажды будет принадлежать его сыну. Однако человек думающий всегда сможет воспользоваться имеющейся возможностью.

5

В конце мая они вернулись в Александрию. Оказалось, что все развалины уже разобраны и убраны и на их месте строятся новые здания. Митридат Пергамский переехал в удобный дворец с женой Береникой и дочерью Лаодикой, а Руфрий занимался строительством гарнизонного лагеря для оставшегося на зиму войска на восточной стороне города, около ипподрома, считая разумным поместить легионы поближе к евреям и метикам.

А Цезарь все советовал, все напоминал:

— Не скупись, Клеопатра! Корми свой народ. Не заставляй бедноту компенсировать взлеты цен на продукты! Почему, ты думаешь, у Рима почти нет неприятностей с простым людом? Не делай платными гонки на колесницах, подумай и о бесплатных спектаклях на агоре. Пусть греческие актеры ставят там Аристофана, Менандра. Больше веселых пьес — бедные люди не любят трагедий, ибо они в них живут. Они предпочитают посмеяться и хотя бы на полдня забыть о своих проблемах. Сооружай фонтаны в бедняцких кварталах, строй там простые дешевые бани. В Риме помывка в публичной бане стоит четверть сестерция — люди уходят чистыми, в радужном настроении. И пожалуйста, летом возьми под контроль этих несчастных птиц! Найми расторопных мужчин и женщин, пусть моют улицы, и поставь приличные общественные уборные в местах, где есть канавы с проточной водой. Поскольку чиновники Александрии и Египта доказали свою полную несостоятельность, составь новые списки граждан, в которые будут входить и неимущие, и знать. Составь список по зерну, согласно которому бедным будут выдавать по одному медимну пшеницы в месяц плюс норму ячменя, чтобы они могли варить пиво. Доходы, которые ты начнешь получать, надо разумно распределять, а не хранить без всякой пользы. Если ты будешь копить эти деньги, экономику государства ждет скорый крах. Александрия укрощена, но твоя обязанность — сохранить ее укрощенной.

И еще, и еще, и еще. Законы, которые следует провести, постановления и указы. Общественная система проверок. Реформирование египетских банков, тех, что являются собственностью фараона и контролируются им через чиновников. Так не годится, так жить нельзя!

— Трать больше денег на образование, поощряй педагогов устраивать школы в общественных местах и на рынках, плати им за то. Пусть дети учатся. Тебе нужны писари, счетоводы. А поступающие книги помещай прямо в музей! Государственные слуги ленивы, поэтому строго за ними приглядывай и не предлагай никому пожизненных должностей.

Клеопатра покорно слушала, чувствуя себя тряпичной куклой, которая кивает головой всякий раз, когда ее трясут. Теперь, на восьмом месяце, она ходила медленно, не удаляясь надолго от ночного горшка. Сын Цезаря толкал ее изнутри, а сам Цезарь долбил ее мозг. Она терпела. Она была согласна вытерпеть все, кроме мысли о том, что он скоро уедет и ей придется как-то существовать без него.

Наконец наступила последняя ночь, июньские ноны. На рассвете Цезарь, три тысячи двести человек шестого легиона и германская кавалерия должны были отправиться в Сирию и преодолеть первый отрезок пути в тысячу миль.

Клеопатра очень старалась сделать приятной эту ночь, хорошо понимая, что, хотя он по-своему и любит ее, ни одна женщина не может заменить в его сердце Рим или значить для него столько же, сколько десятый или шестой легионы. «Ну что ж, они были с ним намного дольше. Они вошли в его жизнь, в его душу. Но я тоже готова умереть за него. Готова, готова! Он — отец, которого у меня не было, муж моего сердца, идеальный мужчина. Никто в этом мире не может сравниться с ним! Даже сам Александр Великий. Тот тоже был безрассудно смелым завоевателем, но его не интересовали мирские дела разумного правления или пустые животы бедноты. А Цезарь другой. Вавилон его не манит. Он никогда не променяет свой Рим на Александрию. О, если бы он только сделал это! С Цезарем и со мной Египет стал бы центром мира. Египет, а не Рим».

Они могли целоваться и обниматься, но секс был невозможен. Впрочем, Цезаря, умеющего себя контролировать, это ничуть не смущало. «Мне нравится, что он старается доставить мне удовольствие. Его прикосновения ритмичные, сильные, а кожа ладоней такая гладкая. Когда он уедет, я буду ее вспоминать. Его сын будет похож на него».

— После Азии ты направишься в Рим? — спросила она.

— Да, но не надолго. Я проведу кампанию в провинции Африка и навсегда покончу с республиканцами, — ответил Цезарь и вздохнул. — Ох, если бы Магн был жив! Все могло бы пойти по-другому.

Как это иногда с ней бывало, она вдруг почувствовала, что ждет его впереди.

— Это не так, Цезарь. Если бы Магн был жив, если бы он помирился с тобой, ничто бы не изменилось. Слишком много тех, кто никогда не склонится перед тобой.

Какое-то время он молчал, потом засмеялся.

— Ты права, любовь моя, абсолютно права. Это Катон их всех подстрекает.

— Рано или поздно ты навсегда останешься в Риме.

— Может быть, может быть. Но первым делом мне надо покончить с парфянами и отобрать у них римских орлов Красса.

— Но я должна тебя снова увидеть! Должна! Как только твои войны закончатся, ты осядешь в Риме и будешь править им. Тогда я смогу приехать в Рим, чтобы быть с тобой.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее.

— Клеопатра, неужели ты так никогда ничего и не усвоишь? Ни один властелин в мире не может покидать надолго свою страну. Ты монарх, и твой долг — править. Вот почему тебе нельзя ехать в Рим.

— Ты тоже монарх, но ты уезжаешь из Рима. И даже на годы, — упрямо возразила она.

— Я не монарх! В Риме есть консулы, преторы, целая система магистратуры. Диктатор — это временная должность, не больше. Поставив Рим на ноги, я тут же сниму с себя диктаторские полномочия. Как это сделал Сулла. По конституции я не могу править Римом. И я не буду им править. А ты правишь Египтом. Тебе нельзя его покидать.

— О, давай не будем ссориться в нашу последнюю ночь! — воскликнула она, схватив его за руку.

Но про себя подумала:

«Я — фараон, я — бог на земле! Я могу делать все, что захочу, и ничто меня не удержит. У меня есть дядя Митридат и четыре римских легиона. Так что когда ты победишь республиканцев, Цезарь, я приеду к тебе.

Говоришь, ты не будешь править Римом?

Конечно же будешь!»

II

МАРШ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ КАТОНА

Секстилий (август) 48 г. до P. X. — май 47 г. до P. X

1

Лабиен спешил к Катону и Цицерону с вестью о поражении Помпея Великого при Фарсале. Меняя лошадей, он достиг Адриатического побережья Македонии через три дня после битвы. Последнего, десятого, коня он почти загнал. Хотя он был один и в заляпанных дорожной грязью доспехах, часовые у ворот лагеря сразу узнали это смуглое лицо неримского типа. Все рядовые солдаты знали и боялись того, кто командовал кавалерией у Помпея.

Уверенный, что Катон находится в генеральской резиденции, Лабиен спрыгнул с еле держащегося на ногах коня и зашагал по главной улице лагеря к алому флагу, чье полотнище было так натянуто свежим морским бризом, что казалось жестким. Вопреки всему он надеялся, что Катон будет один. Сейчас не тот момент, чтобы выслушивать разглагольствования Цицерона.

Но, увы, великий адвокат был на месте. Его тщательно выверенная, облеченная в официально-гладкие фразы латынь немолчным потоком лилась из открытой двери, словно он обращался к членам жюри, а не к мрачному, насупившемуся Катону. Едва шагнув через порог, Лабиен заметил, что терпением Катона немилосердно злоупотребляют.

Увидев соратника, оба разом вскочили, готовые засыпать его вопросами. Но выражение лица Лабиена заставило их прикусить языки.

— Он разбил нас меньше чем за час, — коротко бросил Лабиен, прямиком направляясь к столу с вином.

Жажда заставила его залпом осушить содержимое чаши. Он содрогнулся от отвращения и, кривя губы, спросил:

— Катон, почему у тебя никогда нет хорошего вина?

На новость первым отреагировал, конечно же, Цицерон.

Он пронзительно закричал, замахал руками.

— Это чудовищно, невозможно, ужасно! — воскликнул он, заливаясь слезами. — Что я здесь делаю? Зачем я только отправился в это злосчастное путешествие? По справедливости я должен быть сейчас в Италии, если не в Риме. Там я мог бы приносить хоть какую-то пользу, а здесь только мешаю!

И так далее, и так далее. Неизвестно, что вызвало этот припадок самобичевания, но остановить его было нельзя.

Катон стоял молча, чувствуя странное онемение в челюстях. Случилось невероятное — Цезарь победил. Но как такое могло случиться? Как? Как неправому удалось доказать, что он прав?

Их реакция не удивила Лабиена. Он слишком хорошо знал этих людей и слишком мало любил. Выбросив Цицерона из головы, он сосредоточил внимание на Катоне, самом закоренелом, самом заклятом из бесчисленных врагов Цезаря. Очевидно, Катон даже и не думал, что его сторонников — республиканцев, как они себя называют, — может побить человек, поправший все догматы неписаной конституции Рима и святотатственно пошедший войной на свою собственную страну. Сейчас Катон был похож на жертвенного быка, которого ударили молотом по лбу и он упал на колени, не понимая, как это случилось.

— Он разбил нас меньше чем за час? — переспросил наконец Катон.

— Да, хотя был в значительном меньшинстве, без резервов и только с тысячью кавалерии. Я и представить себе не мог, что такое важное сражение займет так мало времени. Как теперь назовут наше поражение? Фарсал!

«И это, — поклялся себе Лабиен, — все, что вы услышите от меня о Фарсале. Я командовал легионами Цезаря с первого до последнего дня его пребывания в Длинноволосой Галлии, и я был уверен, что сумею его победить. Я был убежден, что без меня он не сможет выигрывать битвы. Но Фарсал показал мне, что это не так. Мои отношения с Цезарем всегда были отношениями подчиненного и генерала. Генерал отдавал мне приказы, он знал мои возможности. И всегда оставлял стратегию за собой. Он просто превратил Требония, Децима Брута, Фабия и всех остальных в тактические орудия его стратегической воли.

Где-то на пути от Рубикона к Фарсалу я упустил это из виду. И повел свои шесть тысяч конников против тысячи конных германцев, считая сражение уже выигранным. Сражение, которое разработал я сам, потому что великий Помпей Магн слишком устал от постоянных раздоров в своей генеральской палатке и был не в состоянии думать о чем-либо, кроме жалости к самому себе. Я хотел сражения, его „диванные“ генералы хотели сражения, а Помпей Магн хотел вести войну по методу Фабия — морить противника голодом, всячески досаждать ему, но не вступать с ним в открытую драку. Да, он был прав, а мы — нет. В скольких больших сражениях принимал участие Цезарь, зачастую со щитом и мечом и в первых рядах? Почти в пятидесяти. Нет ничего, чего бы он не добился. Все для него достижимо. Причем того, чего я добиваюсь, наводя страх — нет, даже ужас! — на своих подчиненных, он легко добивается, вызывая в солдатах любовь. Они любят его больше жизни».

Горечь этого подведенного в мыслях итога заставила его схватить почти пустую бутылку и швырнуть ее на пол. Она покатилась, звеня.

— Неужели все хорошее вино ушло на восток, в Фессалию? — зло спросил Лабиен. — И в этой дыре нет ни одной капли жидкости, стоящей того, чтобы ее выпить?

Катон наконец ожил.

— Есть или нет, я не знаю и знать не хочу! — пролаял он. — Если ты хочешь лакать нектар, Тит Лабиен, ступай куда-нибудь… куда хочешь! И этого, — добавил он, ткнув пальцем во все еще стенающего Цицерона, — не забудь взять с собой!

Не желая видеть, как они воспримут его слова, он вышел за порог и направился к извилистой тропе, ведущей на вершину каменистого холма Петра.

«Не месяцы, а несколько дней. Сколько дней, восемнадцать? Да, всего восемнадцать дней прошло с тех пор, как Помпей Магн повел нашу огромную армию в Фессалию, на восток. Он не хотел, чтобы я был с ним, — моя критика его раздражала. Поэтому он решил взять с собой моего дорогого Марка Фавония, а меня оставил здесь, в Диррахии, для присмотра за ранеными солдатами.

Марк Фавоний, лучший мой друг, — где он теперь? Если бы он был жив, вернулся бы ко мне с Титом Лабиеном.

Лабиен! Законченный мясник, варвар в шкуре римлянина, дикарь, который испытывал наслаждение, подвергая мучениям своих сограждан просто за то, что они были на стороне Цезаря, а не Помпея. А Помпей, имевший наглость наречь себя Магном — Великим, даже не пикнул, когда Лабиен пытал семьсот пленных солдат из девятого легиона. Людей, которых он очень хорошо знал по Длинноволосой Галлии. Вот в чем причина, вот почему мы потерпели поражение в решительном сражении под Фарсалом. Правильный курс был взят неправильными людьми.

Помпей Магн больше не Великий, и наша любимая Республика в агонии. Меньше чем за час».

С высоты холма Петра открывался великолепный вид на темное, как вино, море под сероватым небом с чуть размытым солнечным диском, на покрытые буйной зеленью холмы, убегающие к далеким вершинам Кандавии, на небольшой островной городок Диррахий, связанный с материком прочным деревянным мостом. Тихий пейзаж. Мирный. Даже бесконечные мили грозных фортификаций, ощетинившихся башнями и повторяющихся по другую сторону ничейной земли, стали ландшафтом, словно они всегда были тут. Немые свидетельства титанической работы обеих сторон во время осады, длившейся месяцы, пока в одну ночь Цезарь вдруг не исчез, позволив Помпею возомнить себя победителем.

Катон стоял на вершине Петры и смотрел в сторону юга. Там, в ста милях отсюда, на острове Коркира, находился Гней Помпей, его огромная морская база, сотни его кораблей, тысячи моряков, гребцов и морских пехотинцев. Странно, но у старшего сына Помпея Магна открылся талант адмирала.

Ветер трепал кожаные полоски его юбки и рукавов, развевал длинные седеющие рыжеватые волосы, прижимал бороду к груди. Прошло полтора года с тех пор, как он покинул Италию, и все это время он не брился и не стригся. Катон был в трауре по потерпевшему крах mos maiorum, по которому Рим всегда жил и должен был жить вечно. Но вот уже в течение ста лет mos maiorum упорно подрывают всякие политические демагоги и военачальники, и Гай Юлий Цезарь — худший из них.

«Как я ненавижу Цезаря! Я ненавидел его еще до того, как достаточно повзрослел, чтобы войти в сенат. За вид, за манеры, за красоту, за изумительное красноречие, за блестящую способность к законотворчеству, за обыкновение наставлять рога своим политическим оппонентам, за беспрецедентный военный талант, за абсолютное презрение к mos maiorum и, наконец, за неоспоримую знатность. Как мы воевали с ним на Форуме и в сенате, мы, назвавшие себя boni — добрыми людьми, патриотами Рима! Катул, Агенобарб, Метелл Сципион, Бибул и я. Катул теперь мертв, Бибул мертв. Где Агенобарб и этот монументальный идиот Метелл Сципион? Неужели я — единственный выживший boni?»

Вдруг пошел дождь, что не было неожиданностью в этих местах, и Катон возвратился в генеральскую резиденцию, где теперь находились только Статилл и Афенодор Кордилион. Два человека, которых он всегда был рад видеть.

Статилл и Афенодор Кордилион были парой его домашних философов так много лет, что никто и вспомнить не мог. Он кормил их и платил им за то, что они составляли ему компанию. Только настоящий стоик мог вынести гостеприимство Катона дольше одного-двух дней, ибо этот правнук бессмертного Катона Цензора гордился простотой своих вкусов. Окружающие стали называть его скрягой, но это нисколько не расстраивало Катона. Он был невосприимчив как к критике, так и к хорошему мнению других о нем. Но не меньше, чем к стоицизму, Катон был привержен к вину. Хотя вино, которое он распивал со своими философами, было дешевым и очень невкусным, зато запас его был бездонным. Катон без тени смущения заявлял, что если раб, стоящий меньше пяти тысяч сестерциев, делает столько же, сколько невольник, стоящий в пятьдесят раз дороже, то зачем переплачивать? А еще он не терпел в доме женщин.

Поскольку все римляне, даже совсем неимущие, любили удобства, странная приверженность к аскетизму выделяла Катона из общего ряда. Многие им даже восхищались. Это качество вместе с его поразительной целеустремленностью и неподкупностью возвысило его до статуса героя. Каким бы неприятным ни было порученное ему дело, он вкладывал в него всю душу. Его грубый, немелодичный голос, его блестящая способность устраивать обструкции на Форуме и в сенате, его слепое стремление скинуть Цезаря с пьедестала — все это дополняло образ несгибаемого борца. Ничто не могло запугать Катона, никто не мог урезонить его.

Статилл и Афенодор Кордилион и не думали его урезонивать. Немногие любили Катона, а вот они любили.

— Тит Лабиен остановился здесь? — спросил Катон, направляясь к столу с вином и наливая себе целую чашу, в которую даже и не подумал долить воды.

— Нет, — ответил Статилл, чуть улыбнувшись. — Он поселился там, где раньше жил Лентул Крус, и выпросил амфору лучшего фалернского вина у квартирмейстера, чтобы утопить свое горе.

— Пусть ему будет хорошо везде, только бы не у нас, — сказал Катон, ожидая, когда слуга снимет с него кожаные доспехи. Потом сел со вздохом. — Думаю, новость о нашем поражении уже распространилась?

— Повсюду, — ответил Афенодор Кордилион. В его старческих ревматических глазах стояли слезы. — О, Марк Катон, как мы будем жить в новом мире, которым будет править тиран?

— Старый мир еще не ушел в прошлое. И не уйдет, покуда я жив. — Катон залпом выпил вино и вытянул длинные мускулистые ноги. — Я полагаю, многие выжившие при Фарсале думают так же, как я. И уж определенно Тит Лабиен. Если Цезарь еще склонен раздавать помилования, Лабиена он ни за что не помилует. Не помилует, а?! Словно он уже царь. Абсолютно всех восхищает его милосердие, им восторгаются, ему поют хвалы! Ха! Цезарь — второй Сулла. Царская кровь в жилах его прямых предков текла еще семь столетий назад! Даже больше чем царская. Сулла никогда не претендовал на происхождение от Венеры и Марса. Если Цезаря не остановить, он провозгласит себя царем Рима. По крови он может быть таковым. А теперь у него есть и власть. Чего у него нет — это пороков Суллы. А лишь пороки помешали Сулле повязать лоб диадемой.

— Тогда мы должны принести жертву богам, чтобы Фарсал не стал нашим последним сражением, — сказал Статилл, наполняя чашу Катона из новой бутылки. — Хорошо бы разузнать больше о том, что случилось! Кто жив, кто убит, кого взяли в плен, кто спасся…

— У этого вина подозрительно хороший вкус, — прервал его Катон, хмурясь.

— Я решил, что… мм… после таких ужасных вестей мы не предадим наших убеждений, если последуем примеру Лабиена, — сказал, словно бы извиняясь, Афенодор Кордилион.

— Потворствовать своим сибаритским наклонностям неправильно, какими бы ужасными ни были новости, — отрезал Катон.

— Я не согласен, — раздался с порога вкрадчивый голос.

— О, Марк Цицерон, — невыразительно сказал Катон с неприветливым видом.

Все еще всхлипывая, Цицерон сел в кресло, с которого он мог видеть Катона, вытер глаза свежим, чистым большим носовым платком — обязательный аксессуар гения судопроизводства — и принял чашу с вином от Статилла.

«Я знаю, — отстраненно подумал Катон, — что горе его неподдельно, но меня от него тошнит. Человек должен победить все свои эмоции, только тогда он станет по-настоящему свободным».

— Что тебе удалось узнать у Тита Лабиена? — рявкнул он так, что Цицерон подскочил. — Где другие? Кто погиб под Фарсалом?

— Агенобарб, — сказал Цицерон.

«Агенобарб! Кузен, зять, неутомимый собрат-boni. Я никогда больше не увижу его решительного лица. Как он ненавидел свою лысину, убежденный, что его сияющий череп отпугивает избирателей всякий раз, когда он выдвигает свою кандидатуру в коллегию жрецов…»

А Цицерон продолжал трещать:

— Кажется, Помпей Магн тоже спасся в числе других. По словам Лабиена, это возможно при беспорядочном бегстве. Обычно в таких сражениях все стоят насмерть. А наша армия, можно сказать, и не сражалась совсем, сдалась почти сразу. Цезарь отбил атаку кавалерии Лабиена, вооружив своих пехотинцев осадными копьями, — и все было кончено. Помпей убежал с поля боя. Другие командиры последовали за ним, а солдаты или побросали оружие, прося пощады, или разбежались.

— А твой сын? — спросил из вежливости Катон.

— Я думаю, он великолепно вел себя в битве, но ранен не был, — сказал, откровенно радуясь, Цицерон.

— А твой брат Квинт и его сын?

Гнев и раздражение исказили черты довольно миловидного лица Цицерона.

— Ни того ни другого в Фарсале не было. Брат Квинт всегда заявлял, что не станет сражаться за Цезаря, но и против не выступит, ибо уважает его. — Он пожал плечами. — Это худшее из того, что несут нам гражданские войны. Распадаются семьи.

— От Марка Фавония есть вести? — вновь рявкнул Катон.

— Никаких.

Катон проворчал что-то, казалось, не желая больше говорить на эту тему.

— Что мы будем делать? — спросил жалобно Цицерон.

— Строго говоря, Марк Цицерон, это ты должен принять решение, — сказал Катон. — Ты здесь единственный консуляр. Я был лишь претором, а не консулом. Поэтому ты по званию старше меня.

— Чепуха! — крикнул Цицерон. — Помпей оставил ответственным тебя, а не меня! Это ты живешь в генеральском доме.

— Мои обязанности вполне определенные и ограниченные. Закон предписывает, что организационные решения должен принимать старший.

— Я категорически отказываюсь что-либо решать!

Красивые серые глаза исследовали испуганное лицо Цицерона. Ну почему он труслив, как мышь или овца? Катон вздохнул.

— Ладно, решение буду принимать я. Но при условии, что ты поддержишь меня, когда нужно будет отчитываться перед сенатом и народом Рима.

— Каким сенатом? — с горечью вопросил Цицерон. — Перед марионетками Цезаря в Риме или перед несколькими сотнями, которые разбежались кто куда из Фарсала?

— Рим имеет истинное республиканское правительство, которое соберется в каком-нибудь другом месте и составит новую оппозицию узурпатору народной власти.

— Ты никогда не сдашься, да?

— Пока дышу — никогда.

— И я, разумеется, но не так, как ты, Катон. Я не солдат. Нет у меня этой жилки. Я собираюсь возвратиться в Италию и организовать гражданское сопротивление Цезарю там.

Катон вскочил, сжав кулаки.

— Не смей! — заорал он. — Возвратиться в Италию — значит унизиться перед Цезарем!

— Ну-ну, успокойся, прости мою глупость, — заблеял Цицерон. — Лучше скажи, что мы будем делать?

— Мы возьмем раненых и отправимся на Коркиру, конечно. У нас есть корабли, но надо поторопиться, пока жители Диррахия их не сожгли, — сказал спокойно Катон. — Соединившись с Гнем Помпеем, мы получим известия о других и тогда окончательно определимся.

— Восемь тысяч больных людей да еще все остальное? У нас же недостаточно кораблей! — ахнул Цицерон.

— Если Гай Цезарь мог втиснуть двадцать тысяч легионеров, пять тысяч нестроевых и рабов, всех своих мулов, повозки, материальную часть и артиллерию в триста потрепанных и дырявых посудин, а затем отплыть в океан, чтобы перевезти все это в Британию, — сказал с насмешливым видом Катон, — почему я не могу погрузить четверть всего того же на сотню хороших, крепких транспортов и потихоньку передвигаться вдоль берега в спокойных водах?

— О! Да, Катон! Да, да! Ты абсолютно прав. — Цицерон поднялся и трясущимися руками передал свою чашу Статиллу. — Я должен упаковать вещи. Когда мы отплываем?

— Послезавтра.

Той Коркиры, какую Катон помнил по предыдущему визиту, больше не было. По крайней мере, на побережье. Изумительный остров, жемчужина Адриатики, гористый, покрытый буйной растительностью, окруженный прозрачной, пронизанной солнцем водой, неузнаваемо изменился. Во всех некогда уютных бухточках теснились транспортные и военные корабли. Все деревушки превратились в пункты обслуживания воинских лагерей, со всех сторон их обступавших. На поверхности когда-то прозрачного моря плавали экскременты людей и животных, вонявшие хуже, чем грязевые равнины египетского Пелузия. Усугубляя всю эту антисанитарию, Гней Помпей расположил свою главную базу в узком проливе с видом на материк. Он объяснял это тем, что там можно рассчитывать на хороший улов, когда Цезарь попытается перебросить войска и припасы из Брундизия в Македонию. К сожалению, течение в проливе не уносило грязь, а, наоборот, накапливало.

Катон почти не замечал вони, а вот Цицерон постоянно твердил о ней, демонстративно закрывая платком свое позеленевшее лицо и оскорбленные ноздри. В конце концов он удалился на пришедшую в упадок виллу на вершине холма, где он мог гулять в прелестном саду и срывать фрукты с деревьев, почти забывая о ностальгии. Цицерон, с корнем вырванный из Италии, был в лучшем случае тенью себя самого.

Внезапное появление младшего брата Цицерона, Квинта, и его сына, Квинта-младшего, лишь прибавило ему неприятностей. Не желая вставать ни на чью сторону, эта пара изъездила всю Грецию и Македонию. После поражения Помпея Великого под Фарсалом они поспешили в Диррахий к Цицерону. Найдя лагерь опустевшим и узнав от жителей Диррахия, что, скорее всего, республиканцы отправились на Коркиру, они тоже поплыли туда.

— Теперь ты понимаешь, — ворчал Квинт, — почему я не хотел связываться с этим дураком Магном, явно переоценившим себя. Он недостоин завязывать Цезарю шнурки на ботинках.

— К чему идет мир, — парировал Цицерон, — когда дела государства решаются на поле брани? Ведь не могут они так решаться! Рано или поздно Цезарь должен вернуться в Рим и взять бразды правления в свои руки. И я намерен быть там же, чтобы ему противостоять.

Квинт-младший фыркнул.

— Чепуха, дядя Марк! Как только ты ступишь на землю Италии, тебя арестуют.

— Вот в этом, племянник, ты ошибаешься, — возразил с презрением Цицерон. — У меня есть письмо от Публия Долабеллы, в котором он умоляет меня вернуться в Италию! Он говорит, что мое присутствие будет приветствоваться, что Цезарю в сенате нужны консуляры моего статуса. Чтобы возглавить здоровую оппозицию.

— Как удобно одновременно стоять в обоих лагерях! — фыркнул Квинт-старший. — Один из главных приспешников Цезаря — твой зять! Хотя я слышал, что Долабелла не очень хороший муж для Туллии.

— Тем более мне нужно быть дома.

— А как же я, Марк? Почему тебе, который был ярым противником Цезаря, можно свободно вернуться домой? А мой сын и я, которые против Цезаря не выступали, должны теперь его разыскивать, чтобы получить прощение, ибо все думают, что мы дрались под Фарсалом. И кстати, как быть с деньгами?

Чувствуя, что краснеет, Цицерон попытался принять равнодушный вид.

— Это твое дело, Квинт.

— Cacat! Ты должен мне миллионы, Марк, миллионы! Не говоря уже о миллионах, которые ты должен Цезарю! И ты сейчас же, сию минуту отдашь мне хотя бы часть этих денег, иначе, клянусь, я распорю твой живот до самой глотки! — заорал Квинт.

Это была пустая угроза — при нем не было ни меча, ни кинжала. Но вопрос о деньгах усугубил растерянность Цицерона, всколыхнул в нем тревогу за дочь и негодование на бессердечность мегеры Теренции, его жены. Обладая независимым состоянием, она отказывалась делиться им с расточительным муженьком. Теренция могла пойти на любые хитрости ради денег — от перенесения пограничных камней на своей земле до объявления самых плодородных участков священными, чтобы не платить налоги. И с этими ее действиями Цицерон так свыкся, что считал их нормальными. Чего он не мог простить ей, так это того, как она обращалась с бедняжкой Туллией, которая имела все основания жаловаться на своего мужа Публия Корнелия Долабеллу. Но Теренции не было до этого дела! Если бы Цицерон не знал, что у Теренции, кроме алчности, нет никаких других чувств, он мог бы заподозрить, что она сама влюблена в Долабеллу. И потому выступает вместе с ним против собственной плоти и крови! А Туллия все хворает после потери ребенка. «Моя девочка, моя дорогая!»

Так думал Цицерон, но он, конечно, не смел высказать многое из всего этого в письме к Долабелле. Долабелла был нужен ему!

К середине сентября (по сезону — самое начало лета) адмирал Коркиры созвал небольшой совет.

В свои неполные тридцать два года Гней Помпей был очень похож на своего знаменитого отца, хотя его золотые волосы имели более темный оттенок, а глаза были скорее серыми, чем голубыми. И нос скорее римским, чем картошка Помпея Великого. Командование легко давалось ему. Унаследовав организаторские таланты родителя, он без труда управлялся с дюжиной флотов и многими тысячами моряков экипажа. Чего у него не было, так это отцовского комплекса неполноценности и его чрезмерного самомнения. Мать Гнея Помпея, Муция Терция, была аристократкой со знаменитыми предками, поэтому темные мысли о неясных пиценских корнях, которые так мучили бедного Помпея Великого, никогда не приходили в голову сыну.

Присутствовали только восемь человек. Сам Гней Помпей, Катон, трое Цицеронов, Тит Лабиен, Луций Афраний и Марк Петрей.

Афраний и Петрей командовали легионами Помпея Великого много лет и даже управляли за него обеими Испаниями, пока Цезарь не выгнал их оттуда в прошлом году. Уже поседевшие, они оставались солдатами до мозга костей, ибо годы не властны над теми, в ком жив воинский дух.

Прибыв в Диррахий как раз перед отплытием транспортов на Коркиру, они, естественно, последовали за Катоном, радуясь предстоящей встрече с Лабиеном, тоже уроженцем Пицена.

Они привезли с собой новости, которые очень порадовали Катона, но повергли в уныние Цицерона. Новая оппозиция Цезарю формируется в провинции Африка, где губернаторствует республиканец. Юба, царь соседней Нумидии, открыто вошел с ним в союз. Поэтому всем уцелевшим под Фарсалом надлежит плыть туда, прихватив с собой столько войск, сколько будет возможно.

— Что слышно о твоем отце? — глухо спросил у Гнея Помпея Цицерон, сидевший между братом и племянником.

Он испытывал ужас при мысли о необходимости тащиться в провинцию Африка, когда он так мечтает о возвращении в Рим!

— Я отправил письма в полсотни разных мест по восточной стороне Нашего моря, — тихо ответил Гней Помпей, — но до сих пор не получил отклика. Вскоре попытаюсь еще раз. Есть информация, что он недолго был на Лесбосе, чтобы встретиться там с Секстом и мачехой, но, видно, письмо мое с ним разминулось. Ни от Корнелии Метеллы, ни от Секста известий тоже пока не пришло.

— Что ты сам намерен делать, Гней Помпей? — спросил Лабиен, обнажая большие желтые зубы в оскале, столь же непроизвольном, как лицевой тик.

«А это уже интересно, — подумал Катон, разглядывая адмирала. — Сын Помпея не любит этого дикаря так же сильно, как я».

— Я останусь здесь, пока не подуют пассаты от Сириуса, — по крайней мере еще месяц, — ответил Гней Помпей. — Потом я поведу весь свой флот и людей на Сицилию. Затем навещу Мелиту, Гаудос, Вулкановы острова. Постараюсь успеть повсюду, откуда к Цезарю могут идти поставки зерна, и прекратить их. Рим и Италия, подтянувшие пояса, утратят покладистость, и Цезарю будет труднее держать их в узде.

— Хорошо! — воскликнул Лабиен и, удовлетворенный, сел. — Я отправляюсь в Африку с Афранием и Петреем. Завтра.

Гней Помпей вскинул брови.

— Корабли я могу дать тебе, Лабиен, но к чему такая спешка? Останься подольше и возьми с собой выздоровевших раненых Катона. У меня достаточно транспортов.

— Нет, — ответил коротко Лабиен. Он встал и кивнул Афранию и Петрею. — Дай мне один корабль. Я поплыву на Киферы и Крит и посмотрю, сколько там собралось беглецов. Если достаточно, я реквизирую весь тамошний флот и, если будет нужно, наберу экипажи, хотя солдаты умеют грести. Прибереги свои корабли для Сицилии.

Он тут же вышел. Афраний и Петрей побежали за ним, как два больших старых преданных пса.

— С Лабиеном покончили, — сквозь зубы сказал Цицерон. — Не могу сказать, что буду скучать по нему.

«Я тоже», — хотел сказать Катон, но промолчал. Вместо этого он обратился к Гнею Помпею:

— А что делать с восемью тысячами раненых, которых я привез из Диррахия? По крайней мере тысяча из них уже могут плыть в Африку, но остальным для поправки нужно какое-то время. Все они готовы к дальнейшей борьбе, и я не могу бросить их здесь.

— Кажется, наш новый Великий человек больше интересуется Малой Азией, чем Адриатикой, — презрительно вздернув губу, фыркнул Гней Помпей. — Целует землю Илиона в память о своем предке Энее, как вам это нравится? Освобождает Трою от налогов! Ищет могилу Гектора! — Внезапно он усмехнулся. — Но любой досуг длится недолго. Сегодня прибыл курьер и сообщил, что царь Фарнак покинул Киммерию и направился к Понту.

Квинт Цицерон засмеялся.

— Следует по стопам своего дорогого родителя? Цезарь намерен его урезонить?

— Нет, Цезарь продолжает двигаться на юг. С сыном Митридата Великого придется сразиться Кальвину, подлому псу и предателю нашего дела. Эти восточные цари словно гидры: отруби голову — вырастут две. Полагаю, Фарнак считает это обычной войной — пройтись из одного конца Анатолии в другой.

— Значит, у Цезаря появится масса забот на восточном краю Нашего моря, — с огромным удовлетворением сказал Катон. — А у нас будет достаточно времени, чтобы укрепиться в провинции Африка.

— А ты понимаешь, Катон, что Лабиен пытается опередить и тебя, и моего отца, и любого, кто будет претендовать на высшее командование в Африке? — спросил Гней Помпей. — Почему еще он так спешит туда? — Он в отчаянии ударил кулаком по ладони. — Если бы я только знал, где сейчас мой отец! Я знаю его, Катон, и знаю, в каком он пребывает отчаянии!

— Не беспокойся, он вскоре объявится, — успокоил его Катон. С необычной для него импульсивностью он сжал мускулистую руку адмирала. — Что до меня, то я вовсе не рвусь занять пост генерала. — Он резко повернул голову к Цицерону. — Вот сидит мой командир, Гней Помпей. Марк Цицерон — консуляр, так что я еду в Африку под его началом.

Цицерон взвизгнул и вскочил с места.

— Нет, нет, нет и нет! Нет, Катон, я уже говорил тебе это! Поезжай куда хочешь, делай что хочешь, Катон. Назначь генералом одного из твоих философов-объедал… или похожего на обезьяну… или вихляющегося, как шлюха, но отвяжись от меня! Я все решил, я еду домой!

При этих словах Катон выпрямился во весь свой внушительный рост, опустив свой не менее внушительный нос и словно бы собираясь ткнуть им в Цицерона, как в расшумевшуюся надоедливую букашку.

— По твоему рангу и твоему пустозвонству, Марк Туллий Цицерон, ты — первый и главный защитник Республики. Но то, что ты говоришь, и то, что ты делаешь, — две разные вещи! Ни разу в твоей изнеженной жизни ты не выполнил своего долга! Особенно когда этот долг требует взять в руки меч! Ты — порождение Форума, там твои подвиги не вступают в противоречие с твоими словами!

— Как ты смеешь! — ахнул Цицерон, покрываясь пятнами. — Как ты смеешь, Марк Порций Катон, ты, лицемерное, самодовольное, упрямое чудовище! Это ты, и никто другой, вверг нас в этот хаос, это ты, и никто другой, заставил Помпея Магна начать войну! Когда я приехал к нему с очень разумным предложением Цезаря помириться, именно ты поднял такой визг, что напугал его до смерти! Ты вопил, ты орал, ты выл, пока Магн не превратился в трясущееся желе. Он унижался, он пресмыкался перед тобой в большей степени, чем Лукулл перед Цезарем! Нет, Катон, я виню не Цезаря за эту гражданскую войну. Я виню тебя!

Гней Помпей тоже вскочил, белый от гнева.

— Что ты несешь, Цицерон, ты, безродный червяк с самнийских задворков?! Мой отец превратился в трясущееся желе? Мой отец унижался и пресмыкался? Возьми эти слова обратно, иначе я вобью их тебе в глотку вместе с твоими гнилыми зубами!

— Нет, не возьму! — заорал вышедший из себя Цицерон. — Я там был! Я видел все это! Твой отец, Гней Помпей, — избалованное дитя, которого борьба с Цезарем лишь забавляла. Она только раздувала его самомнение, ведь он не боялся гражданской войны, ибо не верил, что Цезарь пересечет Рубикон с одним-единственным легионом! Он никогда не верил, что есть такие смелые люди! Он никогда не верил ни во что, кроме как в свой собственный миф! Этот миф, сын Магна, зародился, когда твой отец шантажом заставил Суллу назначить его вторым командующим войсками, а закончился месяц назад у Фарсала! Хотя мне и больно произносить эти слова, но твой отец, сын Магна, не стоит шнурка от ботинка Цезаря, как в военном, так и в политическом смысле!

Оцепенение, которое парализовало Гнея Помпея во время этой тирады, вдруг отпустило его. Он с воплем бросился на Цицерона, явно намеренный его задушить.

Никто из Квинтов не шевельнулся. Им было все равно, что сделает Гней Помпей с их семейным тираном. Это Катон встал перед смертельно оскорбленным сыном Помпея Великого и ухватил его за запястья. Борьба была очень короткой. Катон легко опустил вниз напряженные руки республиканского адмирала и завел их ему за спину.

— Хватит! — крикнул он, сверкнув глазами. — Гней Помпей, займись своим флотом. Марк Цицерон, если ты отказываешься служить Республике, то возвращайся в Италию! Уезжай!

— Да, уезжай! — крикнул сын Помпея Великого и упал в кресло, потирая онемевшие руки. О боги, кто бы мог подумать, что Катон так силен! — Пакуй свои вещи… и твои родичи пусть пакуют! Я больше не хочу видеть вас! Завтра утром вы получите шлюпку, она довезет вас до Патр, откуда вы сможете перебраться в Италию или провалиться в Гадес, чтобы погладить трехголового Цербера! Убирайтесь! Прочь с моих глаз!

С высоко поднятой головой и алыми пятнами на щеках Цицерон прижал массивные складки тоги на левом плече и вышел, сопровождаемый племянником. Квинт-старший чуть задержался на пороге и обернулся.

— Срать я хотел на оба ваших члена! — с вызовом в голосе выкрикнул он.

Это показалось Гнею Помпею очень смешным. Он закрыл лицо руками и расхохотался.

— Не вижу ничего смешного, — сказал Катон, возившийся у винного столика.

Последние несколько минут вызвали в нем неимоверную жажду.

— Ясно, что не видишь, Катон, — сказал Гней Помпей, отсмеявшись. — У стоика по определению нет чувства юмора.

— Это правда, — согласился Катон, садясь снова с чашей отличного самосского вина в руке. Гнею Помпею он не поднес ничего. — Однако, Гней Помпей, мы еще не решили вопроса с моими ранеными подопечными.

— Как ты думаешь, сколько из твоих восьми тысяч смогут когда-нибудь снова встать в строй?

— По крайней мере тысяч семь. Ты сможешь дать мне через четыре дня достаточно транспортов, чтобы доставить в Африку лучших из них?

Гней Помпей нахмурился.

— Катон, подожди, пока задуют пассаты. Они доставят тебя прямиком куда нужно. А так ты будешь зависеть от южного ветра, юго-западного… или западного… или любого другого, какой Эол вздумает выпустить из мешка.

— Нет, я должен отплыть как можно скорее. Прошу тебя, пошли за мной остальных моих людей, прежде чем сам отсюда уедешь. Твоя работа очень важна, но и моя важна тоже. Я обязан сохранить для нашей армии всех храбрецов, которых твой отец поручил моим заботам. Их раны говорят о том, сколь велика их отвага.

— Как хочешь, — со вздохом сказал Гней Помпей. — Но могут возникнуть трудности с теми, кого ты просишь прислать к тебе позже. Во-первых, мне самому нужны транспорты, а как их вернуть? Во-вторых, если пассаты запоздают, я не могу гарантировать, что они доберутся до провинции Африка. — Он пожал плечами. — Фактически их, как и тебя, может прибить к берегу в любом месте.

— Ну, это моя головная боль, — отрезал Катон, как всегда, решительно, но чуть тише, чем обычно.

Спустя четыре дня пятьдесят из тех транспортов, на которых Катон доставил из Диррахия своих людей, оборудование и продовольствие, были загружены и готовы к отплытию. На них разместились тысяча двести выздоровевших солдат, сформированных в две когорты, двести пятьдесят нестроевых солдат, двести пятьдесят вьючных мулов, четыреста пятьдесят тягловых мулов, сто двадцать повозок, месячный запас пшеницы, нута, бекона, масла плюс жернова, печи, посуда, запасное белье, вооружение и… подарок от Гнея Помпея, который погрузили на судно Катона, — тысяча талантов серебряных монет.

— Возьми, у меня этого много, — весело сказал Гней Помпей. — Привет Цезарю! А эта почта… — он передал Катону несколько небольших перевязанных и запечатанных свитков, — пришла из Диррахия для тебя. Вести из дома, я думаю.

Чуть дрожащими пальцами Катон взял письма и сунул под кожаную кирасу.

— Разве ты не прочтешь их сейчас?

Серые глаза смотрели сурово, хмуро, губы скривились, словно от боли.

— Нет, — громко и грубо ответил Катон. — Я прочту их позже, когда будет время.

Целый день понадобился, чтобы вывести из неудобной гавани пятьдесят транспортов, но Гней Помпей все это время оставался на небольшой деревянной пристани, пока последний корабль не скрылся за горизонтом и на фоне вечереющего опалового неба остались лишь черные иглы мачт.

Затем он повернулся и устало направился в свою штаб-квартиру. Конечно, теперь жизнь потечет спокойнее, но почему-то после отъезда Катона образовалась пустота. О, в какой трепет ввергал его в юности этот Катон! Педагоги и риторы без конца твердили о трех величайших ораторах в сенате, обладающих неповторимым стилем, — о Цезаре, Цицероне и Катоне. Звучные, громкие имена, с какими он вырос, обрели плоть, превратились в людей. Его отец, Первый человек в Риме, никогда не слыл хорошим оратором, но он был среди них, ибо всегда умел добиваться того, чего хотел. Теперь все они понемногу рассеялись, но все равно одна жизненная нить нет-нет да и сплеталась с другой. Так, наверное, будет и дальше, пока Атропос не сжалится и не начнет обрезать эти нити.

Его ждал Луций Скрибоний Либон, и Гней Помпей подавил вздох. Этот хороший человек был адмиралом после смерти Бибула, потом любезно уступил должность сыну Помпея Великого. Поступил как подобает. Единственная причина, почему этот отпрыск побочной ветви семьи Скрибониев взлетел так высоко, заключалась в том, что Гней Помпей, только раз взглянув на его обворожительную дочку с ямочками на щеках, тут же развелся со своей постылой Клавдией и женился на ней. Помпей Великий с ужасом отнесся к этому браку, считая его неприемлемым. Он сам был одержим идеей жениться только на самых высокорожденных аристократках и вбил себе в голову, что точно так же должны поступать и его сыновья. Но Секст был еще слишком молод для брака, а Гней пытался следовать примеру отца ради мира в семье, пока не увидел семнадцатилетнюю Скрибонию. Любовь способна разрушить самые продуманные планы — вот о чем думал старший сын Помпея Великого, здороваясь со своим тестем.

Они пообедали вместе, обсудили предстоящий вояж на Сицилию, зреющее сопротивление в провинции Африка и предположения о том, где может теперь находиться Помпей Великий.

— Сегодняшний курьер принес слух, что он увез Корнелию Метеллу и Секста с Лесбоса и плывет по Эгейскому морю, останавливаясь на островах, — сказал Гней Помпей.

— Тогда, — посоветовал Скрибоний Либон, поднимаясь, — я думаю, пора тебе написать ему снова.

И когда он ушел, Гней Помпей решительно сел за стол, взял двойной лист фанниевой бумаги, обмакнул тростниковое перо в чернильницу и стал писать.

Мы все еще живы и не сдаемся. Море под нашим контролем. Мой дорогой отец, я прошу тебя, собери корабли, сколько сможешь, и приезжай ко мне или в Африку.

Так заканчивалось его письмо.

Но прежде чем краткий ответ Помпея Великого дошел до него, он узнал о смерти своего отца на грязевых равнинах египетского Пелузия от рук апатичного царя-мальчика и его дворцовой клики.

Конечно. Конечно. Жестоко, без оглядки на этику, в принятой на Востоке манере они умертвили его, думая, что оказывают услугу Цезарю. Ни на секунду не пришло им в голову, что Цезарь очень хотел помириться с ним. О отец! Так даже лучше! Так ты не будешь обязан Цезарю за то, что он милостиво дозволил тебе продолжать жить.

Только после того как он немного успокоился и пришел в себя настолько, что смог появиться перед подчиненными, не теряя лица, Гней Помпей отослал еще шесть тысяч пятьсот выздоравливающих солдат в Африку, принеся жертву морским ларам, Нептуну и Спесу, чтобы эти парни и Катон отыскали друг друга на двухтысячемильной линии побережья между Дельтой Нила и провинцией Африка. Затем он приступил к тягостной задаче перебазирования своего флота и людей на Сицилию.

Малочисленные островитяне не знали, радоваться или сожалеть об уходе римлян. Коркира медленно стала залечивать свои раны и возвращаться к спокойной жизни. Очень медленно.

2

Катон решил использовать своих солдат и нестроевых в качестве гребцов. Если не требовать от них слишком многого, это послужит хорошей тренировкой для выздоравливающих, полагал он. Задувал порывистый западный ветерок, поэтому паруса были бесполезны. Но погода стояла отменная, а море практически не волновалось, как и всегда при таком мягком бризе. Как бы Катон ни ненавидел Цезаря, но он все же читал его комментарии к войне в Длинноволосой Галлии и не позволил ненависти ослепить себя. Он обратил внимание на кое-какие вещи. Важнее всего было то, что генерал делил все лишения и страдания с рядовыми солдатами: шел пешком, когда шли они, питался крохами мяса вместе с ними, когда не хватало провианта, никогда не чурался их общества и во время продолжительных маршей, и в ужасные моменты отчаяния, когда казалось, что фортификации вот-вот падут, а всех, кто за ними прячется, возьмут в плен и сожгут в плетеных клетках. Политически и идеологически Катон многое почерпнул из этой книги, загнав глубоко внутрь стремление осмеять и отринуть любые действия Цезаря, и в результате взял себе что-то на ум.

В детстве учеба была для Катона сущей мукой. Даже его сводная сестра Сервилия лучше запоминала то, чему его учили, а легендарная память Цезаря вообще была для него недостижимым образцом. Катон постоянно зубрил, зубрил и зубрил, и Сервилия презрительно фыркала, но Цепион всегда его защищал. В том, что Катон сумел пережить свое страшное детство, будучи самым младшим в буйном выводке малолетних сирот, была, несомненно, заслуга одного Цепиона. Официально сводного брата Катона, но на деле, видимо, кровного, ибо многие поговаривали, что Цепион вовсе не сын своему отцу, а плод любви своей матери, Ливии Друзы, и отца Катона, за которого она позднее вышла замуж. О том свидетельствовали немалый рост Цепиона, рыжие волосы и огромный горбатый нос. Вылитый Порций Катон, несмотря на свое августейшее патрицианское имя и огромное богатство, которое он унаследовал, будучи Сервилием Цепионом. Богатство, основанное на пятнадцати тысячах талантов золота, украденного у Рима, — легендарного золотого запаса Толозы.

Иногда, когда вино не помогало и не удавалось отделаться от ночных демонов, Катону на память приходил вечер, когда какой-то прихлебатель врагов его дядюшки Друза воткнул небольшой, но очень острый нож тому в пах и поворачивал его до тех пор, пока ранение не стало смертельным. Политика с ревностью — жуткая смесь. Крики агонизирующего Друза не стихали целую вечность. Огромная лужа крови растеклась по бесценной мозаике пола. Потом пришло чувство защищенности, которое двухлетний Катон обрел в объятиях шестилетнего Цепиона, когда все шестеро были свидетелями ужасной смерти дядюшки Друза. Эту ночь невозможно забыть.

После того как преподавателю все-таки удалось научить Катона читать, он нашел свой кодекс жизни в многочисленных работах своего прадеда Катона Цензора: безжалостное подавление всяких эмоций, незыблемость принципов и бережливость. Цепион терпел это в своем младшем брате, но сам никогда таким постулатам не следовал. Катон, не умевший разбираться в чьих-либо чувствах, не мог правильно понять и Цепиона, уже предвидевшего, к чему могут привести жизненные принципы, которые не позволяют прощать человеку малейший проступок.

Их нельзя было разделить, они даже вместе отслужили свой срок в армии. Катон не представлял себе жизни без Цепиона, своего постоянного защитника от нападок Сервилии, дразнившей его за огненно-рыжие волосы, потому что он был потомком позорного брака Катона Цензора с дочерью своего раба. Конечно, Сервилия знала и об истинном происхождении Цепиона, но поскольку тот носил имя ее собственного отца, она с особой сосредоточенностью изводила Катона.

«Цепиона никогда не волновало, чьим потомком он был на самом деле, — думал Катон, облокотись на поручни и глядя на мириады мерцающих огней своего флота, отбрасывающих золотые ленты на черную водную гладь. — Сервилия. Чудовищный ребенок, чудовищная женщина. Еще грязнее, чем была наша мать. Женщины — презренные существа. Как только какой-нибудь красавчик с безупречными предками и повадками блудливого кота попадается им на глаза, они тут же торопятся раздвинуть перед ним ноги. Как моя первая жена Аттилия, которая раздвинула ноги перед Цезарем. Как Сервилия, которая тоже раздвинула ноги перед Цезарем и до сих пор готова раздвинуть. Как обе Домиции, жены Бибула, отдавшиеся Цезарю. Как половина женщин Рима, побывавшая в его постели. Цезарь! Всегда, всюду Цезарь…»

Потом он подумал о своем племяннике Бруте, единственном сыне Сервилии. Безусловно, он сын ее тогдашнего мужа, Марка Юния Брута, которого Помпей Магн имел смелость казнить за предательство. Безотцовщина Брут годами страдал по дочери Цезаря Юлии, ему даже удалось обручиться с ней. Это очень нравилось Сервилии! Если бы ее сын женился на Юлии, она могла бы удерживать Цезаря в своей семье, ей не пришлось бы так старательно скрывать свою связь с ним от своего второго мужа, Силана. Силан тоже умер, но от отчаяния, а не от меча Помпея Магна.

«Сервилия всегда говорила, что я не смогу перетянуть Брута на свою сторону, но я это сделал! Первым кошмаром был для него день, когда он узнал, что в течение пяти лет его мать спала с Цезарем. Второй ужас он пережил, когда Цезарь разорвал его помолвку с Юлией и выдал дочь за Помпея Магна, по возрасту годившегося ей в дедушки и палача его отца. Чисто политический ход, привязывавший Помпея Магна к Цезарю, пока Юлия не умерла. А вызывающий жалость Брут — какой же он слабый! — отвернулся от матери и повернулся ко мне. Абсолютно справедливо наказывать аморальных людей, и самое худшее наказание, которое я мог найти для Сервилии, — это забрать у нее драгоценнейшего сынка».

Где сейчас Брут? В лучшем случае вялый республиканец, всегда разрывавшийся между долгом республиканца и деньгами — своим постоянным грехом. Не Крез и не Мидас — для этого он, конечно, слишком римлянин. Слишком ушел в проценты, в брокерские барыши, скрытое партнерство и во все тайные махинации римского сенатора, которому по традиции запрещается заниматься коммерцией, но противостоять искушению не дает алчность.

Брут унаследовал состояние Сервилия Цепиона, основанное на золоте Толозы. Катон скрипнул зубами и схватился обеими руками за поручни так, что побелели костяшки пальцев.

«Цепион, любимый Цепион умер. Умер один, по пути в провинцию Азия, напрасно ожидая меня. Но я не взял его за руку и не помог пересечь реку. Я опоздал на час. О жизнь, жизнь! С тех пор как я смотрел в мертвое лицо Цепиона, рыдая, стеная и воя как сумасшедший, моя жизнь изменилась. Я действительно тогда был сумасшедшим. Да и сейчас остаюсь. Какая боль! Цепиону было тридцать лет, мне двадцать семь. Скоро мне будет сорок шесть. Но кажется, что Цепион умер только вчера, и мое горе так же сильно, каким было тогда.

Брут получил наследство в соответствии с mos maiorum. Он был ближайшим родственником Цепиона по мужской линии. Сын Сервилии, его племянник. Я не завидую огромному состоянию Брута и могу утешить себя тем, что богатство Цепиона не могло попасть в более надежные руки. Я просто хочу, чтобы Брут был больше мужчиной и меньше тряпкой. Но с такой матерью чего от него ожидать? Сервилия сделала его таким, каким хотела, — покорным, полезным и пребывающим в ее воле. Как странно, что Брут нашел в себе силы оборвать нити, за которые она дергала его, и присоединился к Помпею Магну в Македонии. Этот дворовый пес Лабиен говорит, что он даже сражался в Фарсале. Может быть, изоляция от матери-гарпии так сильно переменила его? Может быть, он даже покажет свое прыщавое лицо в провинции Африка? Ха! Этому я поверю, только когда сам увижу его!»

Катон подавил зевок и пошел спать — на свой соломенный тюфяк, брошенный между жалкими неподвижными фигурами Статилла и Афенодора Кордилиона. Потрясающе скверные мореходы. Что один, что второй.

Зефир — западный ветер — продолжал дуть, но уже словно бы с севера, под углом, как раз достаточным, чтобы пятьдесят транспортов Катона шли в нужном направлении — к Африке, однако не к нужному пункту. Вместо того чтобы предъявить путешественникам пятку Италии, потом носок и наконец Сицилию, этот ветер пригнал их прямо к западному побережью греческого Пелопоннеса, к мысу Тенар, откуда они с трудом дошли до Кифер, красивого острова, где Лабиен хотел отыскать остатки войска, сбежавшего из-под Фарсала. Если он все еще был там, то не подал сигнала с берега. Подавив беспокойство, Катон поплыл дальше, к Криту, и на одиннадцатый день прошел мимо ощетинившихся утесов Криуметопона.

Гней Помпей не смог дать Катону лоцмана, но прислал к нему на день шесть самых опытных моряков, знавших восточные области Нашего моря, как некогда знали их финикийцы. Таким образом, это Катон определял местоположение флота.

Хотя они не видели других кораблей, Катон не осмеливался остановиться и взять воду где-нибудь в Греции. Поэтому на двенадцатый день он бросил якорь в незащищенной, но тихой бухте у критского острова Гавдос и там наполнил все бочки и амфоры, какие у него были, родниковой водой. Критский Гавдос был последним одиноким аванпостом ближней к ним суши, дальше простиралось Ливийское море. Ливия. Они направлялись в Ливию, где людей казнили так: обмазывали медом, потом клали на муравейник и пороли. Ливия, страна кочевников мармаридов, всегда ясного неба и, если верить греческим географам, подвижных песков.

Катон сел в лодку и объехал все транспорты, чтобы подбодрить людей.

— Друзья, берег Африки все еще далеко, но здесь мы прощаемся с дружественной землей и отправляемся в открытое море, где нас будут сопровождать только крики дельфинов и стаи тунцов. Не бойтесь! Я, Марк Порций Катон, отвечаю за вас, и я благополучно доставлю вас в Африку. Мы будем держаться вместе, мы будем грести в меру наших сил, мы будем петь песни нашей любимой Италии, мы будем твердо верить в себя и в наших богов. Мы — римляне истинной Республики, и мы выживем, чтобы сделать невыносимой жизнь Цезаря! Я клянусь в этом богом Солнца, богиней Земли и древним богом Либером!

Эта небольшая речь была встречена бурными приветствиями и улыбками.

Катон не был ни жрецом, ни авгуром, тем не менее он убил овцу и принес ее в жертву морским ларам, защитникам мореплавателей. Накрыв голову складкой тоги, он произнес молитву:

— О вы, имя которым морские лары или какое-то другое имя, более предпочтительное для вас, вы, то ли боги, то ли богини, толи бесполые божества! Мы просим вас походатайствовать за нас перед могущественным Нептуном, вашим возможным отцом. Прежде чем отправиться к берегам Африки, мы просим вас свидетельствовать перед всеми богами, насколько искренни наши мольбы сохранить нас, избавить нас от штормов и больших глубин, не рассеивать наши корабли по поверхности моря и позволить нам пристать к какому-нибудь цивилизованному месту. В соответствии с нашими соглашениями, восходящими к временам Ромула, мы приносим вам жертву, эту красивую молодую овцу, над которой был совершен обряд очищения.

На тринадцатый день флот снялся с якоря и поплыл туда, куда вели его морские лары.

Оправившись от морской болезни, Статилл покинул постель и присоединился к Катону.

— Я очень старался, но я не могу понять систему верования римлян, — сказал он, радуясь еле заметному скольжению большого, тяжелого корабля по блестящей глади моря.

— Что именно тебе непонятно, Статилл?

— Правомерность, Марк Катон. Как могут люди заключать соглашения со своими богами?

— Римляне так делают и всегда так делали. Хотя, признаюсь, не будучи жрецом, я не помню, когда именно было заключено соглашение с морскими ларами, — очень серьезно ответил Катон. — Но Луций Агенобарб как-то говорил мне, что контракты с numina, такими как лары и пенаты, заключил еще Ромул. Сохранились лишь более поздние контракты, заключенные между сенатом, народом Рима, Великой матерью и — он состроил презрительную гримасу — Исидой. Жрецы знают подробности, это их работа. Но кто выберет Марка Порция Катона в одну из коллегий понтификов, если он не может добиться, чтобы его избрали консулом даже в самый плохой год, при остальных совершенно никчемных кандидатах?

— Ты еще молод, — тихо сказал Статилл, хорошо зная, как разочаровал Катона провал на выборах четырехлетней давности. — Когда восстановится настоящее правительство Рима, ты станешь старшим консулом, выбранным всеми центуриями.

— Как получится. А сначала надо добраться до Африки.

Дни ползли медленно, флот так же медленно полз на юго-восток, главным образом на веслах. Хотя огромный парус, развернутый над каждым транспортом, периодически надувался, это мало помогало. Поникший парус заставлял еще больше налегать на весла, поэтому паруса убрали в ожидании дня, когда подует настоящий ветер.

Чтобы держать себя в форме, Катон регулярно садился на весло. Подобно торговым кораблям, транспорты имели лишь одну гребную скамью, по пятнадцать гребцов с каждого борта. Все суда были с палубами, а это означало, что гребцы сидели в самом корпусе, выносные уключины располагались намного выше воды, и грести было легко и не душно. Военные корабли — совсем другое дело. У них было несколько скамей, от двух до пяти гребцов на каждое весло, причем нижние помещались так близко к воде, что уключины приходилось закрывать кожаными клапанами от волн и от брызг. Военные галеры не предназначались для перевозки каких-либо грузов и в перерывах между сражениями никогда не были на плаву. За ними тщательно ухаживали, большую часть своей двадцатилетней службы они проводили на берегу, в укрытии. Когда Гней Помпей снялся с Коркиры, он оставил жителям острова сотни эллингов — топливо!

Поскольку Катон считал, что бескорыстный тяжелый труд — отличительный признак хорошего человека, он работал с энтузиазмом и воодушевлял остальных гребцов. Известие, что командир участвует в гребле, каким-то образом облетело все корабли, и люди заработали веслами еще энергичнее в такт ударам барабана старшего над гребцами. Учитывая каждую душу на этих кораблях, везущих солдат, а не мулов, повозки или оборудование, людей набиралось только на две команды, что означало: четыре часа гребешь — четыре часа отдыхаешь. И так днем и ночью.

Питание было однообразным. Хлебом, универсальным продуктом питания, они в последний раз позволили себе угоститься на Гавдосе, а потом он исчез из меню. Ни один корабль не рисковал развести лишний огонь и заняться выпечкой хлеба. Постоянный огонь горел лишь в очаге из огнеупорного кирпича, над которым висел огромный железный котел. Только в нем можно было готовить еду — густую гороховую кашу с кусочками бекона или солонины. Экономя запасы пресной воды, Катон издал приказ есть эту кашу без дополнительной соли — еще один удар по солдатскому аппетиту.

Однако погода позволяла всем пятидесяти судам держаться кучно. Постоянно объезжая в небольшой лодке свой флот, Катон мог убедиться, что его люди настроены оптимистично и этот оптимизм помогает им подавлять в себе страх перед таинственной водной стихией. Ни один римский солдат не чувствовал себя хорошо на море. Они с радостью приветствовали дельфинов, но там были и акулы, а косяки всяческих рыб разлетались в разные стороны при приближении стольких весел, бьющих по воде, — значит, не жди появления рыбной похлебки на солдатском столе.

Мулы пили больше, чем рассчитывал Катон, солнце все припекало, и уровень воды в кадках понижался на удивление быстро. Через десять дней после отхода от Гавдоса Катон стал сомневаться, что они доживут до того дня, когда покажется земля. Объезжая корабли в своей лодке, он обещал людям выкинуть мулов за борт задолго до того, как опустеют бочки.

Эту идею никто не одобрил. Мулы ценятся солдатами пуще, чем даже золото. Каждой центурии придается десять этих животных, которые тащат на себе все, что не вмещается в пятидесятифунтовую поклажу легионера, а также одна повозка, запряженная четырьмя мулами, на которую грузят все самое тяжелое.

Подул Кор, северо-западный ветер. С радостными воплями люди бросились ставить паруса. В Италии этот ветер несет с собой влагу, но не в Ливийском море. Скорость возросла, весла сделались легкими, и надежда вновь расцвела.

Прошло четырнадцать дней с тех пор, как Гавдос скрылся за горизонтом. Посреди ночи Катон внезапно проснулся и сел. Ноздри его огромного «клюва» расширились. Он уже понял — море имеет свой запах, сладковатый, отдающий водорослями и рыбой. Но сейчас этот запах заглушался другим. Земля! Это запах земли!

Продолжая принюхиваться, он побежал к поручням и поднял глаза к небу волшебного сине-фиолетового цвета. Небо здесь никогда не было по-настоящему темным. Хотя диск луны стал почти невидимым, небесный свод сверкал бесчисленными звездами, уподобляясь тончайшей вуали. Звезды будто подмигивали людям. А планеты — нет.

«Греки говорят, что планеты вращаются вокруг нашей земли и находятся намного ближе к ней, чем мерцающие звезды, которые невообразимо далеки от людей. Мы благословенны, ибо боги живут рядом с нами. Мы — центр Вселенной. Мы чтим все небесные тела. А в знак почтения к нам и к богам эти ночные лампы гонят прочь тьму, напоминая, что свет есть жизнь.

Мои письма! Ведь я их еще не читал! Завтра мы высадимся в Африке, и мне нужно будет поддерживать дух людей в краю зыбучих песков, где живут мармариды. Хочешь не хочешь, но как только рассветет, я должен буду прочесть их, иначе всеобщее волнение захлестнет и меня. А до рассвета я посижу на веслах».

От Сервилии — квинтэссенция чистого яда. Осердясь, Катон на седьмой колонке бросил читать, скомкал небольшой свиток в шар и бросил за борт: «Достаточно мне тебя, моя дражайшая сводная сестрица!» Елейное послание от тестя, Луция Марция Филиппа, вечно колеблющегося политика и чудовищного эпикурейца, было написано в изысканном стиле. Филипп сообщал, что Рим безмятежен под рукой консула Ватии Исаврика и городского претора Гая Требония. Фактически, вздыхал Филипп, абсолютно ничего не происходит. Проскочил, правда, дикий слух, что Помпей одержал большую победу в Диррахии, а побитый Цезарь бежал. Это письмо вслед за письмом Сервилии тоже полетело за борт и запрыгало на волнах, отгоняемое ударами весел. «И тебя мне достаточно, двуличный Филипп. Ты вечно одной ногой стоишь в одном лагере и другой — в другом. Племянник Цезаря по браку и тесть Катона, самого лютого врага Цезаря. Твои новости устарели. Ты просто смешон».

Действительная же причина, по которой он не хотел читать письмо тестя, косвенно промелькнула в письме от Марции, его жены.

Когда Корнелия Метелла, нарушив традиции, уехала к Помпею Магну, я очень хотела последовать ее примеру. В том, что я не сделала этого, виновата Порция. О, почему твоя дочь блюдет принципы mos maiorum с той же рьяностью, что и ты сам? Увидев, что я пакую вещи, она налетела на меня, словно фурия, потом понеслась к моему отцу и потребовала, чтобы тот запретил мне куда-либо ехать. Ты ведь знаешь отца. Что угодно, только бы все было тихо. Поэтому Порция добилась своего, и я продолжаю киснуть здесь, в Риме.

Марк, дорогой мой, жизнь моя, я живу одна, в духовном вакууме, ничего не знаю и беспокоюсь. Все ли у тебя хорошо? Думаешь ли ты когда-нибудь обо мне? Увижу ли я тебя снова?

Несправедливо, что я была женой Квинта Гортензия дольше, чем твоей, даже если взять оба наших брака. Мы никогда не говорили с тобой о ссылке, в которую ты отправил меня, хотя я сразу поняла, почему ты сделал это. Ты прогнал меня от себя, потому что слишком сильно любил меня и считал эту любовь предательством по отношению к принципам стоицизма, которыми ты дорожишь больше, чем жизнью, не говоря уже обо мне. Так что когда явное одряхление разума побудило Гортензия просить тебя отдать ему меня в жены, ты развелся со мной, ты отдал меня ему — конечно, с молчаливого согласия моего отца. Я знаю, что ты не взял у старика ни одного сестерция, но мой отец взял с него десять миллионов. Его пристрастия очень дорого стоят.

Я считала мою ссылку к Гортензию свидетельством глубины твоего чувства ко мне… но она длилась четыре ужасных года! Четыре года! Да, он был слишком стар и слаб, чтобы оказывать мне какие-то знаки внимания, но можешь представить, что я ощущала, сидя подле него и часами с притворным умилением наблюдая за его любимой рыбкой Парисом. Тоскуя по тебе, желая тебя и страдая от того, что ты от меня отказался.

А после того как он умер и ты второй раз женился на мне, я прожила с тобой только несколько месяцев — и ты уехал из Рима, покинул Италию, чтобы выполнять свой жестокий долг. Это справедливо, Марк? Мне только двадцать семь лет, я была замужем за двумя мужчинами, за одним дважды, но так и не забеременела. Как у Порции и у Кальпурнии, у меня нет ребенка.

Я знаю, ты не терпишь упреков, поэтому больше жаловаться не буду. Если бы ты был другим человеком, я не любила бы тебя так, как люблю. Нас трое тут, кто скучает без своих мужчин. Порция, Кальпурния и я. «Порция? — слышу я твой вопрос. — Порция, скучающая по умершему Бибулу?» Нет, не по Бибулу. Порция скучает по своему кузену Бруту. Она любит его, я уверена, так же сильно, как ты любишь меня, ибо у нее твоя страстная натура. Но страсть в ней заморожена ее абсурдной преданностью учению Зенона. А кто такой был Зенон, в конце концов? Глупый старый киприот, добровольно лишавший себя всех радостей жизни, которыми одарили нас боги, от смеха до хорошей еды. Это во мне говорит дитя эпикурейца! Что касается Кальпурнии, то она скучает по Цезарю. Одиннадцать лет они женаты, из них она провела с ним всего несколько месяцев. Он ведь забавлялся с твоей жуткой сестрой, пока не отправился в Галлию. И с тех пор — ничего. Мы, вдовы и жены, остались совсем без внимания.

Кто-то сказал мне, что ты не брился и не стригся с тех пор, как покинул Италию, но я не могу вообразить твое чудесное римское лицо волосатым, как у еврея.

Скажи мне, Марк, почему нас, женщин, учат читать и писать, а потом обрекают на домашнее заточение и вечное ожидание? Я должна ехать. Я уже полуослепла от слез. Пожалуйста, я прошу тебя, напиши мне! Дай мне надежду!

Солнце уже взошло. Катон читал очень медленно. Письмо Марции было скомкано и брошено за борт. Достаточно о женах.

Его руки дрожали. Такое глупое, глупое письмо! Любить женщину с всепоглощающим жаром погребального костра — это неправильно, не может быть правильно. Неужели она не понимает, что каждое из ее многочисленных писем говорит об одном и том же? Неужели до нее не доходит, что он никогда не напишет ей? Что он мог бы сказать ей? И надо ли вообще говорить?

Ни один другой нос, казалось, не чуял запаха суши. Все занимались своим делом, словно это был еще один обычный день. Утром Катон отсидел свою смену на веслах, после чего вернулся к поручням и стал вглядываться в даль. Ничего не было видно, пока солнце не оказалось над головой, потом над линией горизонта проступила тоненькая голубая полоска. В ту же секунду, когда Катон увидел ее, впередсмотрящий на мачте закричал:

— Земля! Земля!

Его корабль шел впереди, а за ним, как слеза, тянулся весь флот. Не было времени самому прыгать в лодку, поэтому он послал центуриона Луция Гратидия проинструктировать капитанов, чтобы не опережали флагман, а внимательно смотрели, где рифы, где банки, где скрытые скалы. Море стало мелеть, вода сделалась чистой, как лучшее стекло из Путеол, и теперь, когда солнце перестало ее золотить, обрела голубой блеск.

Земля быстро приближалась. Она была очень плоской, непривычной для римлян, привыкших плавать в морях, где горы высились прямо над берегом и поэтому землю можно заметить за много миль. К радости Катона, закатное солнце освещало скорее зеленый, чем коричневато-желтый ландшафт. Там, где растет трава, может быть и какая-то цивилизация. По словам лоцмана Гнея Помпея, где-то на восьмисотмильной линии побережья между Александрией и Киренаикой располагался Паретоний, откуда Александр Великий отправился на юг к сказочному оазису Амона, чтобы поговорить с египетским Зевсом.

Паретоний, нужно отыскать Паретоний! Но где он? На западе или на востоке?

Катон пошарил на дне мешка, и ему удалось набрать горсть нута, похоже последнюю. Он бросил бобы в воду и произнес:

— О все боги, какие бы имена вы себе ни избрали и какого бы пола вы ни были, подскажите мне, куда плыть!

Откликом на его мольбу был порыв северо-западного ветра. Катон пошел к капитану, стоявшему на небольшом полуюте между связанными веревкой румпелями массивных рулевых весел.

— Капитан, курс на восток по ветру.

Меньше четырех миль вдоль берега — и дальнозоркий Катон увидел два небольших утеса со входом в бухту между ними и пару домов. Если это Паретоний, тогда гавань является пропуском в город. И там, и там — скалы, пройти можно только по самой середке. Двое матросов налегли на румпеля, и корабль тяжело повернулся. Вобрав весла в борт для маневра, точнехонько вошли в узкий проход.

Катон ахнул от удивления, глаза его округлились. Три римских корабля уже стояли там на якорях! Кто, кто? Слишком мало для Лабиена, тогда кто?

На заднем плане бухты теснился маленький городок с домами из кирпичей, сделанных из земли с соломой. Но размер города не имел значения. Там, где живут люди, обязательно должны быть питьевая вода и какая-нибудь провизия на продажу. И скоро он узнает, чьи это корабли. На мачтах развеваются вымпелы SPQR. Значит, владельцы у них не простые.

Катон прыгнул в лодку и направился к берегу в сопровождении центуриона Луция Гратидия. Все население Паретония, около шестисот душ, высыпало на берег, пораженное видом пятидесяти больших кораблей, по одному заплывающих в гавань. То, что он, возможно, не сумеет и словом перемолвиться с местными жителями, ему даже в голову не приходило. Все везде говорили на греческом — lingua mundi.

Но первым делом он услышал латынь. К нему бросились двое: какой-то юноша и симпатичная женщина лет двадцати пяти. Катон открыл рот, но ничего не успел сказать. Женщина в слезах упала ему на грудь, а юноша энергично затряс его руку.

— Моя дорогая Корнелия Метелла! И Секст Помпей! Значит ли это, что здесь и Помпей Магн? — спросил он наконец.

Его вопрос вызвал новый поток слез у Корнелии Метеллы. Секст тоже раз-другой всхлипнул. Их горе явственно говорило: Помпея Великого больше нет.

Пока он стоял с четвертой женой Помпея Великого, которая обнимала его за шею и обливала слезами его тогу с пурпурной каймой, пока пытался высвободить свою руку из рук Секста Помпея, к нему подошел важного вида мужчина в греческой тунике, с небольшой свитой.

— Я — Марк Порций Катон.

— Я — Филопэмон, — был ответ, данный с таким безразличием, будто названное Катоном имя абсолютно ничего не значило для жителя Паретония.

Действительно, это был конец света!

За обедом в скромном доме Филопэмона он услышал подробности ужасной смерти Помпея Великого в гавани египетского порта Пелузий и узнал о предательстве отставного центуриона Септимия, заманившего Помпея в лодку, навстречу гибели, свидетелями которой стали Корнелия Метелла и Секст, наблюдавшие с корабля за удалявшейся к берегу лодкой. Хуже всего было то, что Септимий отрубил голову Помпею, положил ее в кувшин, а тело оставил лежать в грязи.

— Наш вольноотпущенник Филипп и мальчик, его невольник, были с отцом. Они выжили лишь потому, что сумели вырваться и убежать, — сказал Секст. — Мы ничем не могли помочь. Гавань Пелузия была забита египетскими судами, и несколько военных кораблей уже направлялись к нам. Нужно было решать, что предпочтительнее: плен и возможная смерть или море. — Он пожал плечами, губы его дрожали. — Я знал, какой курс выбрал бы мой отец, и мы уплыли.

Хотя поток слез иссяк, Корнелия Метелла почти ничего не говорила. Как же она изменилась, вдруг подумал Катон, обычно редко замечающий подобные вещи. Она была самой высокомерной из аристократок-патрицианок, дочь влиятельного Метелла Сципиона. Сначала она стала женой старшего сына Марка Лициния Красса, партнера Помпея по двум его консульским срокам. Потом Красс и ее муж отправились в царство парфян и погибли под Каррами. Овдовевшая Корнелия Метелла сделалась политической картой, ибо Помпей тоже был вдовцом. Смерть Юлии, дочери Цезаря, быстро ушла в прошлое. И boni, включая Катона, задумали оторвать Помпея Великого от Цезаря. Они понимали, что единственный способ перетянуть Магна на свою сторону — это отдать ему в жены Корнелию Метеллу. Чрезвычайно чувствительный к своему собственному скромному происхождению (пиценец, к тому же очень похожий на галла), Помпей всегда женился на женщинах самого высшего круга. А кто мог соперничать в знатности с Корнелией Метеллой, потомком Сципиона Африканского и Эмилия Павла, ни больше ни меньше? Идеальный вариант! План сработал. Явно проникнувшись благодарностью к boni, Помпей с удовольствием женился на ней и стал если не одним из них, то, по крайней мере, их верным союзником.

В Риме она оставалась такой, какой была, — гордой, холодной, почти ледяной, явно считая себя жертвенным животным в политических играх отца. Брак с Помпеем из Пицена стал шокирующим унижением для нее, пусть даже этот самый Помпей был Первым человеком в Риме. Его кровь была ниже ее крови, поэтому она тайно пошла к весталкам и получила у них лекарство, сделанное из спорыньи, чтобы в случае чего вызвать выкидыш.

Но здесь, в Паретонии, она была совсем другой — мягкой, нежной. И, заговорив наконец, рассказала Катону о планах Помпея после поражения в Фарсале.

— Мы собирались в Китай, — печально сказала она. — Гней был сыт Римом, и мы решили сначала посетить Египет, потом направиться в Красное море и плыть в Аравию Феликс, Счастливую Аравию. Оттуда хотели поехать в Индию, а из Индии перебраться в Китай. Муж полагал, что китайцы найдут применение великому военачальнику Рима.

— Уверен, они нашли бы, как его использовать, — с сомнением произнес Катон.

Кто знает, как китайцы обошлись бы с римлянином? Вряд ли они отличили бы его от галла, германца или грека. Их земля расположена так далеко и окутана такой тайной, что даже Геродот ничего толком о ней не сказал. Сообщил лишь, что там делают ткань из нитей, которыми себя обматывают особенные личинки. Он назвал ее bombyx, латинское название — vestis serica. В редких случаях через торговые тропы сарматов эта ткань попадала к царю парфян. Она была такой дорогой, что единственным римлянином, сумевшим купить немного этой ткани, был Лукулл.

Как же низко пал Помпей Магн, чтобы решиться бежать в Китай! Он и впрямь не был истинным римлянином, уроженцем самого Рима.

— Меня так тянет домой! — вздохнула Корнелия Метелла.

— Тогда возвращайся! — пролаял Катон.

Этот вечер он уже счел потраченным понапрасну, а ему еще надо было разместить в лагере своих людей.

Пораженная, она в испуге уставилась на него.

— Как я могу вернуться домой, когда Цезарь главенствует во всем мире? Он сразу внесет нас в проскрипционные списки. Наши имена впишут в первые строки, а наши головы принесут какому-нибудь отвратительному рабу свободу и в придачу небольшое состояние за донос. Даже если мы останемся живы, у нас все отберут.

— Ерунда! — резко возразил Катон. — Цезарь отнюдь не Сулла в этом отношении, моя дорогая. Его политика — милосердие. И это очень умно. В его намерения не входит вызывать ненависть коммерсантов и знати. Он хочет, чтобы и те и другие униженно целовали ему ноги в благодарность за то, что он позволил им жить и владеть всем, чем они и владели. Я допускаю, что имущество Магна конфискуют, но Цезарь не тронет ни твою собственность, ни твои деньги. Как только позволит ветер, я рекомендую тебе вернуться в Италию. — Он резко повернулся к Сексту Помпею. — А ты, молодой человек, сопроводи свою мачеху до Брундизия или Тарента, а после присоединись к противникам Цезаря, которые собираются в провинции Африка.

Корнелия Метелла нервно сглотнула.

— Нет нужды Сексту сопровождать меня. Я верю твоим словам о милосердии Цезаря, Марк Катон, и поплыву одна.

Отклонив предложение этнарха Паретония заночевать у него, Катон отвел его в сторону.

— За все, что ты сможешь выделить нам в смысле воды и продовольствия, мы заплатим серебряными монетами, — заверил он.

Филопэмон и обрадовался, и забеспокоился.

— Мы можем дать вам сколько угодно воды, Марк Катон, но у нас мало еды на продажу. В Египте голод, поэтому нам не удалось закупить пшеницу. Но мы можем продать вам овец и овечий сыр. Пока вы здесь, мы обеспечим твоих солдат дикой петрушкой, но для хранения она не годится.

— Мы будем благодарны за все, что вы сможете нам выделить.

На следующее утро он оставил Луция Гратидия и Секста Помпея разбираться с людьми, а сам предпочел продолжить беседу с Филопэмоном. Чем больше он разузнает об Африке, тем надежней.

Паретоний служил перевалочной базой для многочисленных путешественников, которые следовали к оазису Амона, чтобы проконсультироваться у его оракула, такого же знаменитого на этом берегу Нашего моря, как и оракул греческих Дельф. К его обиталищу вел двухсотмильный путь через пустыню — царство длинных песчаных дюн и голых скал, где лишь мармариды кочевали от колодца к колодцу со своими верблюдами, овцами и большими кожаными палатками.

Когда Катон спросил об Александре Великом, Филопэмон нахмурился.

— Никто не знает, ходил ли Александр в Амон, чтобы задать вопрос оракулу, или это Ра, главный бог Египта, позвал его в оазис, чтобы обожествить, — печально ответил он. — Все Птолемеи, начиная с первого, Сотера, были пилигримами, независимо от того, являлись ли они царями Египта или сатрапами Киренаики. Мы привязаны к Египту через его царей, цариц и оазис, но в нас течет финикийская кровь, а не македонская и не греческая.

Пока Филопэмон рассказывал о стадах верблюдов, которых город держал для сдачи внаем, Катон думал о своем. «Нет, нам нельзя задерживаться здесь надолго, но если мы поплывем, пока дует Кор, он принесет нас в Александрию. А после того, что царь-мальчик сотворил с Помпеем Магном, вряд ли Египет безопасен для римлян, противников Цезаря».

— Пока дует Кор — невозможно, — пробормотал он.

— Кор? — удивился Филопэмон.

— Аргестес, северо-западный ветер, — объяснил Катон, называя ветер по-гречески.

— О, Аргестес! Скоро он затихнет, Марк Катон. В любой день может задуть Апарктиас.

Апарктиас, Аквилон — пассаты! Да, конечно! Сейчас середина октября по календарю, но по сезону — середина июля. Должен вот-вот показаться Сириус.

— Тогда, — сказал Катон, вздохнув с облегчением, — у нас нет необходимости злоупотреблять твоим гостеприимством, Филопэмон.

На следующий день, в октябрьские иды, на рассвете подули пассаты. Катон был занят проводами Корнелии Метеллы и трех ее кораблей. Он смотрел, как они отплывают, испытывая какие-то непривычные для себя теплые чувства. Она передала ему деньги, которые были при Помпее Великом. Двести талантов серебряных монет. Пять миллионов сестерциев!

Флот отплыл на третий день после того, как подули пассаты. Настроение у людей было лучше, чем в те дни, когда Помпей набирал их в свою огромную армию для гражданской войны. Большинству было под тридцать, несколько лет службы в Испании превратили их в опытных ветеранов, и это было очень ценное войско. Как и другие рядовые, они жили, мало что зная о жестокой борьбе между политическими фракциями Рима и о репутации Катона как сумасшедшего фанатика. Они считали его замечательным человеком — дружелюбным, веселым, отзывчивым. Такие эпитеты сильно удивили бы даже Фавония, если бы он узнал, что ими характеризуется его дорогой друг Марк Порций Катон. Солдаты от души приветствовали Секста Помпея и кидали жребий, чей корабль возьмет его на борт. Ибо Катон не хотел брать на свой флагман сына Помпея Великого. Луций Гратидий и два философа — такую компанию он еще мог переварить.

Катон стоял на полуюте, его корабль плыл во главе пятидесяти кораблей, покидающих бухту Паретония. Ветер надувал паруса, первая смена гребцов работала с энтузиазмом. Еды было достаточно — на двадцать дней. Двое из местных фермеров вырастили небывалый урожай нута под хорошими зимними дождями и достаточно пшеницы, чтобы накормить Паретоний. Они с удовольствием продали Катону большую часть нута. Увы, не бекона! Требуется италийский дубовый лес, полный желудей, чтобы растить свиней, из которых получается отличный бекон. О, хоть бы в Киренаике нашелся кто-нибудь, занимающийся свиноводством! Соленая свинина все лучше, чем вообще никакой.

Пятисотмильный вояж на запад, к Киренаике, занял восемь дней. Открытое море, не надо бояться ни мелей, ни рифов. Киренаика — огромная «шишка» на северном побережье Африки, расположенная ближе к Криту и Греции, чем совершенно ровный берег между нею и Дельтой Нила.

Сначала они зашли в Херсонес — семь сбившихся в кучу домов, украшенных гирляндами рыбацких сетей. Луций Гратидий подплыл к берегу и узнал, что чуть дальше, всего в нескольких милях от деревушки, находится огромное поселение Дарнис. Но слово «огромное» на языке рыбаков мало чем соответствовало римскому понятию. Дарнис оказался городком размерами с Паретоний. Там была вода, но из провизии — одна рыба. Восточная Киренаика. Плыть еще тысячу пятьсот миль.

Киренаика была владением Птолемеев, правителей Египта, до того как ее последний сатрап Птолемей Апион завещал ее Риму. Незаинтересованный в новой территории Рим не сделал ничего, чтобы аннексировать ее или хотя бы поставить там гарнизон, не говоря уже о том, чтобы послать туда губернатора. В результате отсутствие крепкой руки позволило местным жителям спокойно нагуливать жир и богатеть, никому не выплачивая налоги. И Киренаика превратилась в легендарную тихую заводь, своего рода землю обетованную. Поскольку она располагалась вдалеке от проторенных морских путей и не имела ни золота, ни залежей драгоценных камней, охотники за наживой туда не стремились. Тридцать лет назад Киренаику посетил великий Лукулл, и все завертелось. Началась романизация, были введены налоги и назначен губернатор со статусом претора, который управлял также Критом и предпочитал жить там. Поэтому Киренаика продолжала вести прежнюю жизнь, оставаясь все той же тихой заводью, с единственным обязательством делиться с Римом доходом. Это ярмо оказалось вполне сносным, ибо засухи, случавшиеся в других землях, снабжавших римлян зерном, не совпадали по времени со зноем в Киренаике. Крупный поставщик зерна, Киренаика вдруг приобрела рынок сбыта на дальней стороне Нашего моря. Из Остии, Путеол и Неаполя с пассатами прибывали транспорты, а когда задувал южный ветер, корабли уже были загружены зерном нового урожая и возвращались домой.

Пока Катон совершал свой вояж, все территории от Греции до Сицилии были охвачены сушью. А Киренаика процветала. Обильные зимние дожди пролились своевременно, пшеница почти созрела, урожай обещал быть богатым, и предприимчивые римские купцы начинали прибывать со своим флотом.

К великой досаде Катона, гавань Дарниса оказалась забита судами. Дергая себя в отчаянии за длинные волосы, он был вынужден плыть дальше, к Аполлонии, являвшейся портом, обслуживающим Кирену, столицу Киренаики. Там он найдет где пристать!

Он нашел, но лишь потому, что Лабиен, Афраний и Петрей, прибывшие туда чуть раньше, нагрузили зерном сто пятьдесят своих транспортов и отправили их в открытое море. Луций Афраний, комендант береговой охраны, узнал Катона, стоявшего на полуюте своего корабля, и впустил его флот в гавань.

— Ну и дела! — проворчал Лабиен, ведя Катона к дому, отобранному у самого богатого жителя Аполлонии. — Вот, выпей приличного вина, — сказал он, когда они вошли в комнату, которую он сделал своим кабинетом.

Катон не заметил иронии.

— Спасибо, не надо.

Лабиен в изумлении открыл рот.

— Но ведь ты самый непросыхающий выпивоха в Риме, Катон!

— Уже нет, с тех пор как я покинул Коркиру, — с достоинством ответил Катон. — Я поклялся богу Либеру, что не выпью ни капли вина, пока не доставлю своих людей в провинцию Африка.

— Побудешь здесь несколько дней и снова запьешь, — уверил его Лабиен, налил себе приличную порцию и выпил залпом.

— Почему? — спросил Катон, усаживаясь.

— Потому что нам тут не рады. Весть о поражении Магна и о его смерти облетела берега Нашего моря. Теперь у всех на уме только Цезарь. Местные жители убеждены, что он дышит нам в спины, и очень боятся его оскорбить: вдруг он подумает, что они сторонники его врагов! Поэтому Кирена заблокировала свои ворота, а Аполлония намеревается вредить нам во всем. Ситуация стала еще хуже, после того как мы реквизировали зерно.

Вошли Афраний и Петрей в сопровождении Секста Помпея, и все пришлось объяснять еще раз. Катон сидел с деревянным лицом, ум его усиленно работал. «О боги, я снова среди дикарей! Мой краткий отдых закончен».

Ему очень хотелось посетить Кирену и осмотреть дворец Птолемеев, по слухам сказочный. Он побывал во дворце Птолемеев на Кипре, в Пафосе, и жалел, что не может взглянуть, как Птолемеи жили в Киренаике. Будучи великой империей еще двести лет назад, Египет владел даже несколькими островами в Эгейском море, а также всей Палестиной и половиной Сирии. Но Эгейские острова и земли в Сирии и Палестине ушли из-под его власти сто лет назад. Однако Птолемеям удалось удержать Кипр и Киренаику. Рим выгнал их оттуда совсем недавно. Катон, бывший агентом Рима по аннексии Кипра, хорошо помнил, что Кипру не понравилось правление Рима. Впрочем, оно не нравится никому от Востока до Запада.

Лабиен нашел на Крите тысячу галльских всадников и две тысячи пехотинцев, сбил их с присущей ему жестокостью в единый кулак, затем реквизировал все имевшиеся на острове корабли. Тысяча лошадей, две тысячи мулов и четыре тысячи человек, считая нестроевых и рабов, были за три дня погружены на двести судов, и Лабиен, дождавшись, когда подуют пассаты, отплыл из критской Аполлонии в Аполлонию Киренаики. (В честь Аполлона города возводились везде.)

Катон отказался ради собственного удобства лишать крова кого-либо из горожан. В комфорте он не нуждался.

— Наше положение меняется от плохого к худшему, — сказал он своим философам, когда они заняли пустой дом, обнаруженный расторопным Статиллом.

— Я понимаю, — ответил Статилл, суетясь вокруг пожилого Афенодора Кордилиона, который быстро худел и стал кашлять. — Нам следовало предусмотреть, что Киренаика встанет на сторону победителя.

— Следовало, — с горечью подтвердил Катон, дергая себя за бороду. — Пассаты будут дуть еще в течение четырех рыночных интервалов, так что мне надо как-то заставить Лабиена уехать отсюда. Когда задуют южные ветры, мы в провинцию Африка не попадем. А Лабиен больше хочет ограбить Кирену, чем сделать что-то полезное для нашего дела.

— Ты своего добьешься, — успокоил его Статилл.

И Катон добился-таки своего, чем был обязан богине Фортуне, которая решила взять его сторону. На следующий день пришло сообщение из порта Арсиноя, удаленного к западу миль на сто. Гней Помпей сдержал слово и отправил оставшихся шесть с половиной тысяч раненых Катона в Африку. Их принесло к Арсиное, и местные жители отнеслись к ним тепло.

— Значит, мы покидаем Аполлонию и плывем в Арсиною, — решительно сказал Катон.

— Через один рыночный интервал, считая сегодняшний день, — сказал Лабиен.

— Еще восемь дней? Ты с ума сошел? Делай что хочешь, глупец, но завтра я забираю мой флот и плыву в Арсиною!

Ворчание перешло в рев, но Катон не был Цицероном. Ему удалось нагнать страху на Помпея Великого, и он ничуть не боялся таких дикарей, как Тит Лабиен. Тот стоял, сжав кулаки, оскалив зубы и сверкая черными глазами, впившимися в холодную серую сталь глаз Катона, но потом обмяк и пожал плечами.

— Очень хорошо, мы отплываем в Арсиною завтра, — сказал он.

И там богиня Фортуна покинула Катона: его ожидало письмо от Гнея Помпея.

Дела в провинции Африка обстоят неплохо, Марк Катон. Если я продолжу путь с такой же скоростью, то смогу организовать базы для моих кораблей по всему южному побережью Сицилии, захватив даже пару островов Вулкана для переправы зерна из Сардинии. Фактически все складывается так хорошо, что я решил оставить своим заместителем здесь моего тестя Либона и отправиться в провинцию Африка с большим количеством солдат, оказавшихся в Западной Македонии и попросивших меня разрешить им сражаться против Цезаря.

Поэтому, Марк Катон, хотя мне и неловко, я вынужден просить тебя незамедлительно прислать мне все твои корабли. Они тут очень нужны, и я боюсь, что здоровые солдаты имеют преимущество перед твоими ранеными. Как только смогу, я пошлю тебе освободившиеся корабли, их будет достаточно, чтобы доставить всех твоих людей в провинцию Африка. Однако предупреждаю, что тебе придется выйти в открытое море. Воды у африканского побережья между Киренаикой и провинцией Африка очень коварные, они не пригодны для плавания, и у нас нет карт. Будь здоров и принеси жертву, чтобы ты и твои раненые после стольких страданий поскорей добрались до нас.

Он остается без кораблей. И они не успеют вернуться до того, как южный ветер сделает их возвращение невозможным.

— Что бы нас ни ожидало, Тит Лабиен, я настаиваю, что ты тоже должен послать свои корабли Гнею Помпею! — громко заявил Катон.

— Не пошлю!

Катон повернулся к Афранию.

— Луций Афраний, как консуляр ты старше нас. Следующим идет Марк Петрей, потом я. Тит Лабиен, хотя при Цезаре ты был пропретором, претором тебя никогда не выбирали. Поэтому решать не тебе. Луций Афраний, что ты скажешь?

Афраний до мозга костей был человеком Помпея Великого, а Лабиен что-то значил в его глазах лишь потому, что тоже родился в Пицене. Все-таки клиент Помпея.

— Если сын Магна требует наши корабли, Марк Катон, значит, он должен получить их.

— А мы застрянем здесь с девятью тысячами пехотинцев и тысячью конников. Поскольку ты, Марк Катон, так предан mos maiorum, что ты предлагаешь делать? — сердито спросил Лабиен.

— Я предлагаю идти пешком, — спокойно ответил Катон.

Никто не осмелился что-либо сказать, но у Секста Помпея забегали глаза.

— Я прочел письмо Гнея Помпея, — начал Катон, — и, прежде чем созвать этот совет, навел справки у местных жителей. Когда ничего больше не остается, единственное, к чему может прибегнуть римский солдат, — это марш. Расстояние от Арсинои до Адрумета, первого большого города в провинции Африка, чуть меньше полутора тысяч миль, как между Капуей и Дальней Испанией. Около тысячи четырехсот. По моим расчетам, силы сопротивления окрепнут достаточно только к маю нового года. Здесь, в Киренаике, нам стало известно, что Цезарь теперь в Александрии и что его втянули в войну. Нам также известно, что царь Фарнак из Киммерии свирепствует сейчас в Малой Азии и что Гней Кальвин с двумя легионами Публия Сестия и еще некоторым количеством солдат спешит туда, чтобы его сдержать. Ты, Лабиен, знаешь Цезаря лучше любого из нас, так что ответь: пойдет ли он на запад, после того как наведет порядок в Александрии?

— Нет, — ответил Лабиен. — Он пойдет на выручку к Кальвину и так поколотит Фарнака, что тот побежит в Киммерию, поджав хвост.

— Да, мы тоже так думаем, — вежливо согласился Катон. — Поэтому, уважаемые курульные магистраты и сенаторы, я пойду к войскам и спрошу у них, сумеем ли мы пройти тысячу четыреста миль до Адрумета.

— В этом нет необходимости. Пусть Афраний принимает решение, — сказал Лабиен и выплюнул вино на пол.

— Никто не может принимать это решение, кроме тех, кого мы собираемся повести в этот путь! — гневно рявкнул Катон. — Тит Лабиен, неужели ты хочешь иметь дело с десятью тысячами возмущенных, несогласных людей? Хочешь? А вот я не хочу! Солдаты Рима — граждане! Они имеют право голоса на выборах, независимо от того, какую ценность имеют эти голоса, если люди бедны. Но многие из солдат вовсе не бедняки. Об этом хорошо знал Цезарь, когда посылал в Рим отпускников, чтобы те проголосовали за него или за его кандидатов. А наши люди — заслуженные ветераны, нажившие состояния на военных трофеях. Они имеют вес как в политике, так и в воинском деле! Кроме того, они отдали нам все свои деньги, лежавшие в банках, чтобы помочь финансировать войну Республики против Цезаря, так что они являются и нашими кредиторами. Поэтому я пойду к ним и спрошу их мнение.

В сопровождении Лабиена, Афрания, Петрея и Секста Помпея Катон пошел в огромный лагерь, разбитый на окраине Арсинои, собрал всех солдат на площади возле складов и объяснил ситуацию.

— Подумайте об этом сегодня, а завтра на рассвете дадите ответ! — выкрикнул он.

На рассвете ответ был готов. Озвучил его Луций Гратидий:

— Мы выступим, но на одном условии.

— Каком условии?

— Что командирскую палатку займешь ты, Марк Катон. В сражениях мы готовы выполнять приказы наших генералов, легатов, трибунов. Но на марше по бездорожью в стране, которую никто не знает, только один человек должен отдавать нам приказы — ты, — решительно заявил Луций Гратидий.

Пятеро аристократов уставились на Гратидия в изумлении, даже Катон. Такого ответа не ждал никто.

— Если консуляр Луций Афраний сочтет, что ваша просьба не противоречит принципам mos maiorum, тогда я поведу вас, — сказал Катон.

— Не противоречит, — глухо произнес Афраний.

Замечание Катона о том, что Помпей Великий являлся должником своей собственной армии, ввергло его в меланхолию. Сам он тоже вручил Помпею целое состояние. Петрей, кстати, тоже.

— По крайней мере, — сказал Секст Катону на следующий день, — ты дал такой пинок в зад Лабиену, что тот полетел далеко.

— Ты о чем это, Секст?

— Он за ночь погрузил свою кавалерию и лошадей на сто кораблей и с рассветом уплыл в провинцию Африка с деньгами и всей пшеницей Арсинои. — Секст усмехнулся. — Афраний и Петрей тоже уплыли.

Огромная радость охватила Катона. Забывшись, он даже заулыбался.

— О, какое облегчение! Хотя теперь, к сожалению, твой старший брат недополучит сто кораблей.

— Мне тоже его жаль, Катон, но не настолько, чтобы скорбеть о потере таких попутчиков, как Лабиен и его драгоценные лошади. В этом походе тысяча лошадей тебе не нужна. Они пьют воду целыми амфорами и очень много едят. — Секст вздохнул. — Плохо лишь то, что он забрал с собой все наши деньги.

— Нет, — спокойно ответил Катон, — он взял не все. У меня еще есть двести талантов, которыми снабдила меня твоя добрая мачеха. Я просто забыл упомянуть о них Лабиену. Не бойся, Секст, мы сможем купить все, что нам нужно для выживания.

— Пшеницы нет, — мрачно сказал Секст. — Он обчистил Арсиною, забрал весь первый урожай, а без транспортов для зерна мы ничего не получим и со второго.

— При том количестве воды, что мы должны будем взять с собой, Секст, нам не удастся тащить еще и пшеницу. Нет, наша еда будет идти рядом с нами. Так сказать, своими ногами. Овцы, козы, быки.

— О нет! — воскликнул Секст. — Мясо? Ничего, кроме мяса?

— Ничего, кроме мяса и съедобной зелени, какую мы сможем найти, — твердо сказал Катон. — Думаю, Афраний с Петреем рискнули плыть морем из опасения, что на марше Катон-командир не позволит им ехать верхом, когда другие идут пешком.

— Значит, верхом не поедет никто?

— Никто. Ну что, тебе уже хочется поспешить следом за Лабиеном?

— Только не мне! Заметь, кстати, что он не взял с собой римлян. Его кавалерия из галлов, а они не граждане.

— Что ж, — сказал Катон, поднимаясь, — надо готовиться к маршу. Сейчас начало ноября. Я думаю, подготовка займет месяца два. А это значит, мы выступим в первых днях января.

— По сезону начало осени. Будет еще очень жарко.

— Мне сказали, что на побережье терпимо. А мы и должны идти вдоль берега, иначе безнадежно заблудимся.

— Тогда два месяца на подготовку — это многовато.

— Этого требует обеспечение материальной части, Секст. Прежде всего я должен поручить кому-нибудь сплести десять тысяч шляп от солнца. Вообрази, каково было бы нам, если бы Сулла не ввел в обиход такую шляпу! В этих широтах она просто бесценна. Как бы мы, хорошие люди, ни презирали Суллу, я отдаю должное его здравомыслию. Люди должны чувствовать себя как можно комфортнее на марше, а это значит, что мы возьмем с собой всех наших мулов и тех, которых оставил здесь Лабиен. Мул может прокормиться везде, где хоть что-то растет, а местные жители уверяют, что на берегу обязательно отыщется фураж. Вьючные животные нам очень нужны, они будут нести солдатское снаряжение. Одно из преимуществ марша по ненаселенной terra incognita, Секст, состоит в том, что нет необходимости облачаться в кольчуги, надевать шлемы, тащить щиты и по вечерам строить очередной временный лагерь. Рассеянные вдоль берега аборигены не посмеют напасть на десятитысячную колонну.

— Надеюсь, ты прав, — серьезно ответил Секст Помпей. — Потому что я не могу и вообразить, чтобы Цезарь разрешил своим людям совершать марш без оружия.

— Цезарь — военный человек, а я — нет. Я руководствуюсь интуицией.

Десять талантов из подарка Корнелии Метеллы дали возможность солдатам в течение двух месяцев есть хлеб, смоченный в хорошем оливковом масле, бекон и нут, которого было вдоволь. Первая тысяча людей Катона благодаря занятиям греблей обрела прекрасную форму, но те легионеры, что прибыли позже, были намного слабее. Катон послал за всеми центурионами и велел начать тренировки. Всех, кто будет от них увиливать и к январю не обретет нужной закалки, оставят в Арсиное, и им придется самим заботиться о себе.

Интендант Арсинои, некий Сократ, был просто кладезем полезных советов. Как только Катон рассказал ему о своих планах, его пораженное воображение воспарило.

— О Марк Катон, творец нового «Анабасиса»! — пронзительно крикнул он.

— Я не Ксенофонт, Сократ, и мои десять тысяч — добрые римские граждане, а не греческие наемники, готовые драться даже за персов, своих исконных врагов, — сказал Катон, старавшийся все эти дни умерять свой голос, чтобы не обижать нужных делу людей.

К тому же он надеялся, что ровный тон его не выдаст той вспышки ужаса, которую он ощутил при невольном сравнении предстоящего марша с другим, известным всему свету маршем десяти тысяч греческих воинов, состоявшимся почти четыре века назад.

— Кроме того, мой марш не войдет в анналы истории. У меня нет нужды, как у Ксенофонта, давать письменные объяснения предательству, ведь никакого предательства нет. Поэтому никаких комментариев к моему маршу десяти тысяч не будет.

— Тем не менее ты поступаешь как спартанец.

— Я поступаю всего лишь разумно, — ответил Катон.

Он поделился с Сократом своим беспокойством. Его люди росли в Италии на крахмале, масле, всяческой зелени и фруктах. Чуть-чуть бекона для запаха — вот рацион бедняка. Они не выживут, питаясь одним только мясом.

— Но ты же должен знать о лазерпиции, — сказал Сократ.

— Да, я знаю о нем, — ответил Катон, и его лицо скривилось от отвращения. — Это средство, способствующее пищеварению, за которое такие люди, как мой тесть, платят целые состояния. Говорят, оно помогает желудку восстановиться после переедания.

Он вздохнул, в отчаянии посмотрел на Сократа.

— Мясо! Одно лишь мясо! Сократ, Сократ! Мне нужен лазерпиций! Но где же взять его в таком количестве, чтобы в течение нескольких месяцев ежедневно пользовать им десять тысяч людей?

Сократ рассмеялся так, что у него на глазах выступили слезы.

— Там, куда ты направляешься, Марк Катон, имеются целые заросли сильфия. Это низкорослый кустарник, которым будут охотно лакомиться твои мулы, быки и козы. Из того же сильфия люди, называющие себя псиллами, извлекают лазерпиций. Они живут на западном побережье Киренаики, у них там есть небольшой порт Филенор. Если бы мясо являлось привычным питанием вокруг Вашего моря, псиллы были бы намного богаче, чем сейчас. Это пройдохи купцы, посещающие Филенор, богатеют, а не псиллы.

— Кто-нибудь из них говорит по-гречески?

— О да. Они вынуждены знать этот язык, иначе ничего не получили бы за свой лазерпиций.

На следующий день Катон верхом отправился в Филенор. Секст Помпей галопом догнал его.

— Возвращайся, ты нужен в лагере, — твердо приказал Катон.

— Ты можешь приказывать всем сколько хочешь, Катон, — нараспев сказал Секст, — но я — сын своего отца и умираю от любопытства. Когда Сократ сообщил мне, что ты отправился закупить несколько талантов лазерпиция у народа, именующего себя псиллами, я решил, что тебе нужна компания получше, чем Статилл и Афенодор Кордилион.

— Афенодор болен, — коротко бросил Катон. — Хотя я и решил запретить кому-либо ехать верхом, боюсь, придется сделать для него исключение. Афенодор не может ходить, и Статилл ухаживает за ним.

Филенор находился в двухстах милях к югу, но местность оказалась достаточно населенной, и можно было найти еду и постель на ночь. Неожиданно для себя Катон обнаружил, что ему нравится общество жизнерадостного и строптивого Секста. «Однако, — подумал он, когда им осталось проехать последние пятнадцать миль, — я, кажется, понял, с чем нам придется бороться. Хотя тут есть чем поживиться скоту, земля совсем голая. Абсолютно».

— Единственная явленная нам милость, — сказал Насамон, вождь псиллов, — это грунтовые воды. Вот почему сильфий растет так хорошо. Травы не растут, потому что их корни не проникают глубоко в землю, то есть не достают до воды. А у сильфия есть стержневой корень, он длинный. Только учтите, что для перехода через солончаки и соленые болота между Хараксом и Большим Лептисом вам понадобится вся вода, какую вы сможете унести. Есть еще соленая пустыня между Сабратой и Тапсом, но этот переход короче, и последнюю его часть вы пройдете по хорошей римской дороге.

— Значит, есть поселения? — просияв, спросил Катон.

— Между нами и Большим Лептисом, что в шестистах милях от нас, только Харакс.

— Как далеко до Харакса?

— Около двухсот миль, но есть и оазисы, и колодцы, а население — мои псиллы.

— Как ты думаешь, — неуверенно спросил Катон, — мог бы я нанять пятьдесят твоих псиллов в проводники до самого Тапса? Тогда, встретив людей, не знающих греческого, мы смогли бы с ними договориться. Нас очень много. Я не хочу устрашать племена.

— Цена найма будет высокой, — ответил Насамон.

— Два таланта серебра?

— За такую сумму, Марк Катон, ты можешь забрать нас всех!

— Нет, полусотни будет достаточно. Только мужчин, пожалуйста.

— Это невозможно! — улыбнулся Насамон. — Извлечение лазерпиция из сульфия — женское дело. Они будут добывать его для тебя и на марше. Ежедневная доза — по маленькой ложке на человека. Ты и половины необходимого с собой не прихватишь. Но я дам тебе бесплатно еще десять мужчин, чтобы те приглядывали за женщинами и справлялись с укусами скорпионов и змей.

Секст Помпей посерел от ужаса.

— Змеи? — Его передернуло. — Скорпионы?

— В больших количествах, — спокойно сказал Насамон, словно змеи и скорпионы всего лишь мелкое будничное неудобство. — Мы лечим укусы, разрезая их и высасывая яд. Но легче сказать, чем сделать. Поэтому лучше используй моих людей. Они это умеют. Если укус обработать как надо, люди практически не умирают. Только женщины, дети, недужные и старики.

«Значит, — угрюмо подумал Катон, — мне нужны свободные мулы, чтобы везти укушенных. Но благодарю за псиллов, милостивая Фортуна!»

— Не смей никому говорить ни слова о змеях и скорпионах! Ни единой душе! — грозно приказал он Сексту на обратном пути в Арсиною. — Если проговоришься, я закую тебя в цепи и отошлю к царю Птолемею.

Шляпы были сплетены, а Арсиноя и ее окрестности лишились ослов. Сократ и Насамон сказали Катону, что мулы слишком много пьют и слишком много едят. А ослы и поменьше их, и сильнее, и лучше таскают вьюки. К счастью, ни фермеры, ни купцы не возражали против обмена. Мулы все же армейские, племенные. И Катон за три тысячи своих мулов получил четыре тысячи ослов. Для повозок он приобрел волов, но купить овец оказалось невозможно. В конце концов пришлось согласиться на две тысячи коров и тысячу коз.

«Это не марш, это целое переселение, — думал он мрачно. — Как, должно быть, хохочет сейчас Лабиен! Он уже в Утике! Но я ему покажу! Пусть даже потом я умру, но я приведу в провинцию Африка мои десять тысяч способных драться людей!» У него действительно набиралось такое количество, ибо он брал с собой и нестроевых. Ни один римский генерал не требовал от своих бойцов полного самообслуживания. Каждая центурия состояла из ста человек, но только восемьдесят из них были воинами. Остальные двадцать мололи зерно, пекли хлеб, раздавали воду на марше, заботились о животных и о повозке центурии, стирали белье, следили за чистотой. Это были не рабы, а римские граждане, просто малопригодные для воинской службы, в основном деревенские простофили. Доля в трофеях у них была небольшой, зато жалованье и питание — как у солдат.

Пока женщины Киренаики трудились над шляпами, мужчины делали курдюки для воды. Глиняные амфоры с острым дном, предназначенные для хранения в рамах или в толстом слое опилок, были слишком громоздкими и не вмещались в корзины, привязываемые к спинам ослов.

— Значит, вина не будет? — огорченно спросил Секст.

— Ни капли, — ответил Катон. — Люди будут пить воду, и мы тоже. Даже Афенодору нечем будет себя подкрепить.

На третий день января гигантское переселение началось под приветственные крики всего населения Арсинои. Это была не аккуратная военная колонна на марше, а бесформенная масса животных и людей в плетеных соломенных шляпах и тонких летних туниках. Люди шли среди животных, стараясь не давать скоту разбежаться. Катон вел всю эту толпу на юг, к Филенору и псиллам. Хотя солнце палило нещадно, он вскоре понял, что скорость передвижения никого не обессилит и не измотает. Десять миль в день — так постановили животные, и обжаловать их решение было нельзя.

Хотя Марк Порций Катон никогда не командовал войском и вся знать Рима не считала его способным к этому из-за его упрямства, озлобленности и отсутствия здравомыслия, в этом походе Катон оказался идеальным командиром. Он успевал замечать все, справлялся с ошибками, которые даже Цезарь не смог бы предвидеть. На рассвете второго дня центурионы получили приказ проследить, чтобы сапоги у всех были туго зашнурованы на лодыжках. Солдаты шли не по мощеной дороге, а по земле, полной скрытых неровностей, впадин. Если человек, попавший в такую ловушку, растягивал или рвал связки, он становился обузой. К концу первой недели, еще не пройдя и половины пути к Филенору, Катон разработал систему, по которой каждая центурия отвечала за определенное количество ослов, коров и коз, как за свою собственность. Если они слишком много ели или пили, то не стоило рассчитывать призанять воды и еды у более экономных соседей.

С наступлением сумерек вся толпа останавливалась и пополняла запас воды из колодцев или родников. Каждый ложился спать на непромокаемый фетровый сагум — круглую накидку с отверстием для головы, защищающую от дождя и от снега. Весь хлеб и весь нут съели в первую же неделю, а лазерпиция не предвиделось до самого Филенора. Десять миль в день. К тому же по сносной местности. Но на этих милях они приобрели опыт. После Филенора ситуация обещала стать хуже.

Когда каким-то чудом они достигли Филенора за восемнадцать, а не за двадцать дней, Катон дал людям три дня отдыха в наскоро устроенном лагере близ длинного песчаного взморья. Они купались, ловили рыбу, платили драгоценный сестерций за секс какой-нибудь женщине из племени псиллов.

Все легионеры умели плавать, этому их обучали в тренировочных лагерях. Как знать, вдруг кто-нибудь вроде Цезаря прикажет им переплыть озеро или могучую реку? Обнаженные и беззаботные, люди веселились, объедались рыбой.

«Пусть резвятся», — думал Катон, тоже плавая с ними.

— Послушай! — воскликнул Секст, глядя на голого командира. — Я никогда не думал, что ты так хорошо сложен!

— Это потому, — ответил напрочь лишенный чувства юмора человек, — что ты не видел меня, когда я не носил туники под тогой в знак протеста против несоблюдения принципов mos maiorum. Ты был слишком мал.

Центурионам не надо было следить за животными и участвовать в других повседневных заботах центурий, но у них была другая обязанность — следить за людьми. Катон созвал их, чтобы предупредить об исключительно мясном рационе в дальнейшем походе и ознакомить с правилами употребления лазерпиция.

— Вам запрещается есть какие-либо растения. Псиллы говорят, что они несъедобны. Следите, чтобы солдаты не тащили их в рот. Каждому из вас дадут ложку и запас лазерпиция на центурию. Каждый вечер, после того как люди съедят очередную порцию говядины или козлятины, вы лично дадите каждому по пол-ложки этого снадобья. Вам вменяется в обязанности охранять женщин-псиллов и двести нестроевых, когда они будут собирать сильфий для обработки. Я понял, что растение надо сначала истолочь, вскипятить, охладить, после чего с отвара снимается верхний слой. Это и есть лазерпиций. И это значит, что нам понадобится топливо там, где нет деревьев. Собирайте по дороге все сухое и способное гореть. Тот, кто попытается изнасиловать женщину, будет лишен гражданства, подвергнут порке и обезглавлен. Я не шучу.

Центурионы подумали, что это все, но они ошиблись.

— Я не закончил! — крикнул Катон. — Любой позволивший козе съесть свою шляпу будет дальше идти с непокрытой головой, независимо от заслуг и от ранга. Это значит — солнечный удар и смерть! Пока у меня достаточно запасных шляп, чтобы выдать их тем, кого козы уже обхитрили, но запас этот невелик. Так что все должны быть внимательными: нет шляпы — нет жизни!

— Вот это до них дойдет, — сказал Секст, сопровождая Катона к дому Насамона. — Единственная трудность, Катон, заключается в том, что если коза захочет съесть шляпу, уследить за ней невозможно, как за проституткой, имеющей виды на богатого старого маразматика. А как ты защищаешь свою шляпу?

— Когда я ложусь спать, я подкладываю ее под себя. Наплевать, что тулья помнется. Каждое утро я снова ее выпрямляю и привязываю шляпу к голове лентой, которую дали мне женщины-плетельщицы.

— До Харакса мои люди будут помогать вам всем, чем смогут, — сказал Насамон, которому было жаль, что этот веселый цирк покидает его. Он деликатно кашлянул. — Э-э, могу я дать тебе небольшой совет, Марк Катон? Козы вам нужны, но вы не дойдете живыми до провинции Африка, если будете позволять им повсюду шнырять. Они съедят не только ваши шляпы, но и вашу одежду. Коза ест все! Поэтому на марше сбивайте их в одно стадо, а на ночь ставьте в специальный загон.

— А чем мы будем огораживать этот загон? — воскликнул Катон, сытый по горло этими козами.

— Я заметил, что у каждого легионера в заплечном мешке есть кол для ограждения лагеря. Колья достаточно длинные, и ночью можно использовать их для загона.

— Насамон, — сказал Катон с такой радостной улыбкой, что Секст удивился, увидев ее, — я не знаю, что бы мы делали без тебя и без псиллов!

Красивые горы Киренаики исчезли из виду. Перед десятью тысячами Катона простиралась ровная пустыня с зарослями дикого сильфия и другой скудной растительностью. Между серыми низкими кустиками проглядывала желтовато-коричневая земля, усеянная камнями размером с кулак. Колья приобрели высочайшую ценность.

Насамон оказался прав. Колодцы и родники попадались часто, но их было недостаточно, чтобы напоить на стоянках десять тысяч людей и семь тысяч животных. На это понадобилась бы река величиной с Тибр. Поэтому Катон приказал каждой центурии пополнять бурдюки у каждого колодца или родника, мимо которых они проходили. Это позволяло орде, представлявшей собой весьма эффектное зрелище, весь день шагать, а на закате все останавливались, чтобы поесть говядины или козлятины, сваренной в морской воде (для чего все десять тысяч «переселенцев» собирали сухие кусты), и поспать.

Помимо багрового неба и кустов сильфия их постоянным спутником было море, огромное пространство блестящего аквамарина с белыми барашками в тех местах, где под водой скрывались скалы. Эти барашки вместе с ленивыми волнами один за другим устремлялись к берегу. Скорость, с какой шли животные, позволяла людям по-быстрому окунуться, чтобы охладиться и держать себя в чистоте. Десять миль в день означали, что Адрумет будет достигнут лишь в конце апреля. «А к тому времени, — думал Катон с огромным облегчением, — споры о том, кто станет главнокомандующим наших армий, закончатся. Я распределю своих людей по легионам, а сам займусь чем-нибудь мирным».

Римляне не ели говядины, римляне не ели козлятины. Крупный рогатый скот имел у них только одно применение — он давал кожу и жир, а также кровь и кости, которые шли на удобрение. А у коз брали лишь молоко и делали из него сыр.

Один молодой бык поставлял около пятисот фунтов пищи, ибо люди ели все, кроме шкуры, костей и внутренностей. Фунт мяса в день на человека (никто не мог заставить себя съесть больше), и за день стадо уменьшалось на двадцать животных, а за шесть дней — на сто двадцать. Восьмидневный интервал завершался двумя днями козлятины, что было еще хуже.

Сначала Катон надеялся, что козы продолжат давать молоко, из которого можно будет делать сыр, но как только Филенор остался позади, они отказались доиться. Ничего не понимавший в козах, он предположил, что это как-то связано со слишком большим количеством съеденного ими сильфия, а не с соломенными шляпами или другими подобными деликатесами. Крупный рогатый скот лениво плелся, совершенно равнодушный к людскому соседству. Ребра, выступавшие из спины, двигались как рудиментарные крылья, у коров высохшее пустое вымя раскачивалось в такт ходьбе. Ничего не понимавший и в них Катон решил, что все неприятности из-за быков, потому что все они были кастрированы. Некастрированное животное, будь то кот, пес, баран, козел или бык, занимается сексом, никогда не толстеет, и мясо его жесткое, жилистое. Они сеют свое семя, а потом собирают огромный урожай котят, щенят, ягнят, козлят или телят.

Некоторые из этих мыслей он высказал Сексту Помпею, и тот пришел в восторг от открывшихся ему сторон фанатичного Марка Порция Катона, которые не были известны никому в Риме. Неужели это тот самый человек, который одним своим криком заставил его отца ввергнуть страну в очередную гражданскую заваруху? Который в качестве плебейского трибуна без колебаний налагал вето на любой закон, направленный на пересмотр чего-то заведомо устаревшего? Который, будучи в теперешнем возрасте Секста, принудил коллегию плебейских трибунов сохранить всем надоевшую колонну посередине зала базилики Порция? Почему? Потому что сам Катон Цензор установил ее там. Потому что она — часть mos maiorum, и убирать ее ни под каким предлогом нельзя. А чего стоили все легенды и анекдоты о неподкупном Катоне, о Катоне-пьянице, о Катоне, продавшем собственную жену! Но вот перед ним тот самый Катон, размышляющий о самцах и об их поразительной сексуальной активности, словно сам он не был самцом, и, кстати, щедро одаренным природой.

— Что касается меня, — непринужденно заметил Секст, — я очень хочу как можно скорее вернуться в цивилизованный мир. Цивилизация подразумевает наличие женщин. Я уже изголодался по женщине.

Взгляд серых глаз стал ледяным.

— Настоящий мужчина должен уметь контролировать свои основные инстинкты, Секст Помпей. Даже четыре года — ничто, — процедил сквозь зубы Катон.

— Конечно, конечно! — поспешил согласиться Секст.

Четыре года, а? Любопытный период времени взят для примера! Между двумя браками с Катоном Марция четыре года была женой Квинта Гортензия. Значит, он ее любил? И страдал?

Харакс оказался деревней в чудесной лагуне. Ее жители — смесь псиллов и гарамантов, материковых аборигенов, — пробавлялись тем, что ныряли за губками и за жемчугом. Питались они только рыбой, морскими ежами и немногими овощами, выращиваемыми их женщинами на усиленно поливаемых клочках земли. Завидев приближавшуюся громаду, те с пронзительными криками стали защищать свои огороды, размахивая мотыгами и осыпая римлян проклятиями. Катон тут же отдал приказ, запрещающий рвать овощи с грядок. Потом сел с местным вождем, чтобы договориться о покупке зелени, какой только можно. Конечно, предложенного оказалось недостаточно, хотя при виде серебряных монет огородницы собрали для него все, что было чуть больше всходов.

Римляне были убеждены, что человечество не может выжить без фруктов и зелени, но до сих пор Катон не заметил никаких признаков цинги у людей, которые привыкли жевать по дороге ветки сильфия, чтобы во рту скапливалось хоть немного слюны. Что бы там ни содержал в себе сильфий кроме лазерпиция, очевидно, это действовало так же, как зелень. «Мы прошли всего четыреста миль, — думал Катон, — но я чувствую, что мы дойдем».

Один день отдыха и объедания рыбой, и десять тысяч двинулись дальше по ужасной стране, плоской как доска. Это было утомительное путешествие по солончаковым котловинам и солоноватым болотцам с немногочисленной порослью сильфия. На протяжении четырехсот миль ни колодцев, ни родников. Сорок дней нещадно палящего солнца, сорок очень холодных ночей среди скорпионов и пауков. Никто в Киренаике не говорил солдатам о пауках, которые стали ужасным потрясением. Италия, Греция, обе Галлии, обе Испании, Македония, Фракия, Малая Азия — эта часть мира была им знакома, они исходили ее вдоль и поперек. Там не было больших пауков. В результате самый заслуженный центурион, ветеран почти стольких же сражений, что и Цезарь, мог упасть замертво при виде такого чудовища. А пауки Фазании (так называлась эта местность) были не просто большими. Они были огромными, размером с детскую ладонь, и с омерзительно волосатыми лапами, которые они прятали под собой, когда отдыхали.

— О Юпитер! — воскликнул утром Секст, вытряхивая такого паука из своего сагума. — Прямо скажу тебе, Марк Катон: если бы я знал заранее об этих тварях, я бы с радостью согласился на общество Тита Лабиена! Признаться, я не очень верил отцу, когда тот говорил, что, достигнув Каспийского моря, он уже через три дня повернул обратно из-за пауков, но теперь-то я знаю, что он имел в виду!

— По крайней мере, — сказал Катон рассудительным тоном, — они хоть не ядовиты, как скорпионы. Да, они больно кусают, но дело тут только в размере их жвал.

В душе он так же боялся и испытывал то же отвращение, что и другие, но гордость не позволяла ему показывать это. Если командир станет вопить и бегать как полоумный, что подумают его десять тысяч? О, иметь бы хотя бы дерево для костров, чтобы обогреваться ночами! Кто бы подумал, что зной, так донимающий тебя днем, может сменяться столь жутким холодом после заката? Причем вдруг, моментально. Только что ты умирал от жары, а через миг дрожишь так, что зубы стучат. А скудные запасы плавника, собранного на берегу, нужны были для приготовления сильфия и мяса.

Мужчины-псиллы оправдывали свой прокорм. Как бы ни очищали места ночлега от скорпионов, они все же попадались. Многие люди были покусаны, но после того как псиллы научили медиков центурий, как разрезать укус и каким образом высасывать яд, мало кто стал нуждаться в ослах для дальнейшего продвижения. Правда, одной женщине, маленькой и щуплой, не повезло. Укус скорпиона убил ее, но не быстро, не милосердно.

Чем труднее было идти, тем веселее становился Катон. Секст совершенно не понимал, как ему удается держаться. Ведь он по нескольку раз в день обегал все свое воинство, не пропуская ни одной малой группы. Приостанавливался поговорить, посмеяться с такими бравыми, замечательными парнями. И те выпрямлялись, улыбались, делали вид, что этот марш для них — просто отдых. И шли дальше. Десять миль в день.

Вода в бурдюках кончалась. Не прошло и двух дней из предполагаемых сорока, как Катон ввел на нее норму даже для животных. И если какая-нибудь корова или бык вдруг падали, их тут же забивали, чтобы в этот же вечер накормить сколько-то человек. Ослы были неутомимы, как Катон. Они упорно продолжали нести свою поклажу, которая становилась все легче из-за пустеющих бурдюков. И все же жажда — ужасней всего. Денно и нощно людей терзали мучительное мычание коров, жалобное блеяние коз и печальный рев длинноухих. Десять миль в день.

Время от времени грозовые тучи, появлявшиеся вдали, дразнили их, набухая и придвигаясь все ближе. Один или два раза был замечен серый занавес падающего дождя. Но на солдат Катона не пролилось ни капли.

Для Катона, в перерывах между приливами энергии, толкавшей его обходить людей, путешествие стало своего рода победой над самим собой. Унылая пустыня, в которую стоицизм превратил его душу, вырвалась наружу откуда-то из-под спуда и поглотила унылую пустыню, по которой брело его тело. Он словно плыл по морю боли, но боль была очищающей, даже приятной.

К полудню, когда солнце превращало воздух в дрожащее марево, ему иногда казалось, что он видит шагающего к нему Цепиона. Рыжие волосы огненно пламенеют, лицо — маяк любви. Однажды ему привиделась Марция, а один раз он увидел другую женщину, темноволосую незнакомку. Он понял, что это была его мать, несмотря на то что никогда не видел ее портретов. Она умерла через два месяца после его рождения. Ливия Друза. Мама, мама.

Последнее видение посетило его на сороковой день после выхода из Харакса. На рассвете Луций Гратидий сообщил, что бурдюки совсем пусты. Ему снова явился Цепион, но на этот раз сверкающий дорогой образ придвинулся почти вплотную. Простертые руки едва не коснулись Катона.

«Не отчаивайся, брат. Вода рядом».

Кто-то крикнул. Видение тут же исчезло. Взамен — внезапный рев десяти тысяч глоток:

— Вода!!!

Какой-то час — и местность неузнаваемо изменилась, вдруг, неожиданно, как гром среди ясного неба. Виной тому была небольшая речушка, появившаяся совсем недавно, судя по чахлым растениям на ее обрывистых берегах. Только по ней Катон понял, что они идут уже восемьдесят дней и что осень уже переходит в зиму, проливая дожди. Те тучи, что дразнили их издали, отдали свою благословенную влагу земле именно там, где ей было позволено накопиться и в чистом виде бежать к морю. За это время стадо коров уменьшилось до пятидесяти голов, а стадо коз — до сотни. Да, Цепион явился весьма своевременно.

Люди и животные растянулись вдоль речушки миль на пять, чтобы напиться досыта, но со строжайшим наказом не справлять нужду близ воды. Катон дал своим десяти тысячам четыре дня, чтобы наполнить водой бурдюки, поплавать в море, половить рыбу и выспаться всласть.

— Земля Фазании позади, — сказал он, растянувшись на песке возле Секста.

«Мы так загорели, что стали коричневыми, — подумал Секст, глядя на бесконечную полосу берега и на фигурки людей. — Даже Катон загорел, хотя он светлокожий. А я, наверное, похож на сирийца».

— Куда мы теперь идем? — спросил он.

— В Триполитану.

«Почему он такой опечаленный? Можно подумать, что мы только что изгнаны с Элисийских полей, а не выбрались из Тартара. Разве он не понимает, что эта вода появилась в самый последний день, после которого мы стали бы гибнуть от жажды? Что и еда у нас почти кончилась? А может быть, он вызвал воду усилием воли? Ничто уже не может удивить меня в Катоне».

— Триполитана, — повторил Секст. — Земля трех городов. Но я не знаю никаких городов между Береникой и Адруметом.

— Греки любят, когда название звучит знакомо. Посмотри на все эти города: Береника, Арсиноя, Аполлония, Гераклея… Думаю, построив три деревни на клочках более плодородной земли, они тут же нарекли всю округу «Три города». Большой Лептис, Эя и Сабрата, если Сократ с Насамоном ничего не напутали. Странно, правда? Единственный Лептис, который я знаю, — это Малый Лептис в нашей провинции Африка.

Триполитана не была рогом всевозможного изобилия, как, например, Кампания или долина реки Бетис в Дальней Испании, но начиная с первой речушки земля стала выглядеть обжитой. Сильфий по-прежнему попадался, но теперь вперемешку с более сочными растениями, которые псиллы объявили съедобными. На равнине росли и деревья, но странные. Их ветки торчали горизонтально, слоями, с редкими — в форме веера — листьями желто-зеленого цвета. Они напомнили Катону два дерева, которые росли в саду перистиля у дядюшки Друза. Говорили, что их привез в Рим Сципион Африканский. Если это те деревья, тогда весной или летом они должны покрываться алыми или желтыми цветами.

Катон снова казался Сексту Помпею прежним.

— Я думаю, — сказал он, — пора мне вскочить на осла и узнать у местных жителей, что бы они посоветовали десяти тысячам людей и горстке коз. Уверен, дорога наша проляжет не через колосящиеся поля или персиковые сады. Но я попытаюсь купить здесь продукты. Рыба приятно разнообразит рацион, но нам нужно пополнить запас животных и — как я надеюсь! — найти зерно для хлеба.

Секст смотрел на Катона, стараясь подавить смех. Верхом на осле тот выглядел очень комично. Ноги у него были такие длинные, что казалось, будто он тащит осла меж ними, а не едет на нем.

Сексту Катон мог казаться смешным, но когда через четыре часа он вернулся, в глазах трех сопровождавших его местных жителей светился благоговейный восторг. «Мы и вправду достигли цивилизованных мест, если тут слышали о Марке Порции Катоне».

— Я обо всем разузнал, — объявил он Сексту и сошел с осла так, словно перешагнул через низкий забор. — Это Аристодем, Фазан и Фокий. Они будут нашими агентами в Большом Лептисе. А в двадцати милях отсюда, Секст, я приобрел стадо годовалых овец. Мясо, конечно, но, по крайней мере, другого рода. Мы с тобой отправляемся в Лептис, так что пакуй свои вещи.

Они миновали селение Мизурата и пришли в город с двадцатитысячным населением в основном греческого происхождения. Большой Лептис. Урожай пшеницы был весь собран, и урожай хороший. Когда Катон показал серебряные монеты, ему продали достаточно мер зерна, чтобы его люди опять получили хлеб, и достаточно масла, чтобы было куда его макать.

— Всего шестьсот миль до Тапса и еще сто — до Утики. Из них только двести безводных миль между Сабратой и озером Тритон, которое уже в нашей провинции.

Катон разломил свежий хрустящий хлеб.

— По крайней мере, пройдя Фазанию, Секст, я твердо знаю, сколько нам понадобится воды на последнем отрезке пустыни. Мы сможем нагрузить несколько ослов зерном, снимать с повозок мельницы и печь свой хлеб. Когда есть топливо, почему бы его не печь? Это ли не прекрасно?

«Стоик до мозга костей, любящий один хлеб, — подумал Секст. — Но он прав. Триполитана — прекрасное место».

Хотя сезон винограда и персиков закончился, местные жители сушили их. Получался изюм, который можно было жевать, забрасывая в рот горстями, и жесткие кусочки персика, которые можно было сосать. Сельдерей, лук, капуста, латук в изобилии росли в диком виде благодаря семенам, разлетающимся с огородов.

Женщины, дети и мужчины Триполитаны носили штаны из плотной шерстяной ткани и кожаные гетры, защищаясь таким образом от змей, скорпионов и громадных пауков, известных здесь под названием «тетрагнаты». Почти все занимались сельским хозяйством — пшеница, оливки, фрукты, вино, — а также держали овец и крупный скот на общей земле, которая считалась слишком бедной и непригодной для выращивания чего бы то ни было. В Лептисе имелись свои дельцы и купцы плюс неизбежный контингент пронырливых римских агентов, вечно разнюхивающих, где можно быстро заработать лишний сестерций. Но ощущение было такое, что они приехали сюда, чтобы жить, а не торговать.

От берега уходило низкое плато — начало пустыни в три тысячи миль, растянувшейся на восток, запад и дальше на юг, но насколько, никто не знал. Гараманты ездили по ней на верблюдах, пасли овец и коз, жили в палатках для защиты не от дождя — там дождя не бывало, — а от песка. Сильный ветер гнал песок с такой силой, что можно было в нем задохнуться.

Намного более уверенные в себе, чем восемьсот миль назад, десять тысяч покинули Лептис в хорошем настроении.

Понадобилось лишь девятнадцать дней, чтобы преодолеть двести миль по пересохшей соленой равнине. Отсутствие топлива не позволяло печь хлеб, но Катон приобрел коров, а также овец, чтобы разнообразить мясную диету. «Все, никаких коз! Если я больше никогда в жизни не увижу козы, я буду счастлив». То же самое чувствовали и его люди, особенно Луций Гратидий, в чьи обязанности входило следить за козами.

Озеро Тритон служило неофициальной границей римской провинции Африка. Но люди были разочарованы, потому что вода в озере оказалась горькой от окиси натрия — вещества, родственного соли. Поскольку в море, восточнее озера, водились улитки-багрянки, на берегу озера была построена фабрика для изготовления пурпурной краски. За ней громоздились дурно пахнувшие кучи пустых раковин и гниющих останков их обитателей. Пурпурную краску извлекали из небольшого отверстия в теле улитки, а остальное выкидывали.

От озера начиналась римская дорога, мощеная, в хорошем состоянии. Смеясь и болтая, десять тысяч постарались как можно быстрее пройти мимо вонючей фабрики. Они были рады этой дороге. Где дорога, там Рим.

На подходе к Тапсу умер Афенодор Кордилион, и так внезапно, что Катон, будучи где-то в другом месте, не успел проститься с ним. Плача, он проследил, чтобы из топляка сложили приличествующий погребальный костер, совершил возлияние Зевсу, положил Афенодору в рот монету для Харона, паромщика, который перевезет его в царство мертвых. После окончания ритуала он снова пошел во главе людской массы. «Нас уже совсем мало. Ушли Катулл, Бибул, Агенобарб, а теперь вот дорогой Афенодор Кордилион. Сколько же дней осталось мне? Если Цезарю уготовано править миром, то, вероятно, немного».

Поход закончился возведением большого лагеря около Утики, столицы римской провинции. Новый Карфаген, построенный рядом с прежним, где жили Ганнибал, Гамилькар и Гасдрубал, тоже имел великолепную гавань, но соперником Утике не был, ибо Сципион Эмилиан в свое время сровнял там все, что возможно, с землей.

Больно было расставаться с десятитысячной армией «переселенцев», которые не хотели терять полюбившегося командира. Пятнадцать когорт и нестроевые будут расформированы, ими укомплектуют регулярные легионы. Но этот невероятный поход окружил всех участвовавших в нем сияющим ореолом в глазах остальных римских солдат.

Единственным, кого Катон и Секст Помпей взяли с собой, был Луций Гратидий, который будет тренировать гражданское ополчение, если Катону удастся осуществить свои планы. В последний вечер перед визитом к губернатору Утики и возвращением в привычный мир, покинутый около полугода назад, Катон сел писать письмо в Арсиною — Сократу.

Я заранее, дорогой мой Сократ, нашел несколько человек, у которых двойной шаг равен точно пяти футам, и поручил им измерить весь наш путь от Арсинои до Утики. В среднем вышло тысяча четыреста три мили. С учетом того, что мы три дня провели в Филеноре, день в Хараксе и четыре дня в окрестностях Большого Лептиса (в общей сложности один рыночный интервал), наш поход длился сто шестнадцать дней. Если ты помнишь, мы покинули Арсиною за три дня до январских нон, а в Утику прибыли в майские ноны. Я думал, пока не сел за расчеты, что мы делали десять миль в день, но получилось двенадцать. Все, кроме шестидесяти семи человек, перенесли поход, а еще мы потеряли одну женщину из племени псиллов: ее укусил скорпион.

Я пишу, чтобы, сообщить тебе, что мы благополучно достигли цели, но если бы не ты и не Насамон, наш поход потерпел бы крах. На всем пути мы встречали только доброе отношение к нам, однако ваши услуги воистину неоценимы. Однажды, когда любимая всеми нами Республика опять утвердится в своих прежних границах, я надеюсь увидеть тебя и Насамона в Риме в качестве моих гостей. Я воздам вам почести в сенате.

Письмо дошло до Сократа только через год, — целый год, за который многое произошло. Сократ читал эти строки сквозь слезы. Потом сел, уронил лист фанниевой бумаги на колени и покачал головой.

— О Марк Катон, ты и вправду не Ксенофонт! — воскликнул он. — Четыре месяца беспримерного марша по бездорожью, а ты сообщаешь мне только факты и цифры. Ты настоящий римлянин. Грек еще в пути делал бы заметки для будущей книги. А ты просто нашел несколько человек, чтобы считать расстояние. Благодарность твою принимаю и письмо твое буду хранить как реликвию, ибо ты нашел время его написать. Но я многое отдал бы за подробное описание марша твоих десяти тысяч!

3

Римская провинция Африка была небольшой, но богатой. После того как Гай Марий шестьдесят лет назад победил нумидийского царя Югурту, ее территория увеличилась за счет некоторых земель Нумидии. Рим предпочитал иметь царей-клиентов, а не посылать губернаторов на их место, поэтому царю Глемпсалу разрешили сохранить большую часть своей страны. Он правил дольше сорока лет, а после него на трон сел его старший сын Юба. Сама провинция Африка имела одно преимущество, которое заставило Рим подобрать ее под себя. Река Баграда, через нее протекавшая, имела сеть сильных притоков, позволявших выращивать хорошие урожаи пшеницы. К тому времени как Катон и его десять тысяч прибыли туда, эта провинция приравнивалась к Сицилии по поставкам зерна. Владельцами огромных полей были члены сената либо всадники восемнадцати старших центурий. Провинция также обладала другим качеством, обязывающим Рим управлять ею напрямую: она занимала северный выступ африканского побережья и находилась вместе с Сицилией прямо напротив подъема италийской ступни. Своеобразный трамплин для вторжения в Сицилию и Италию. В прежние дни Карфаген этим пользовался, и не раз.

После того как Цезарь перешел Рубикон и мирным образом получил контроль над Италией, враждебные ему сенаторы поспешили бежать из страны следом за Помпеем Великим, которого они назначили своим главнокомандующим. Не желая втягивать сельское население Италии в еще одну гражданскую войну, Помпей решил сразиться с Цезарем за границей и выбрал театром военных действий Грецию и Македонию.

Однако для обеих сторон представлялось весьма важным сохранить контроль над основными поставщиками зерна, особенно над Сицилией и провинцией Африка. В связи с этим практически перед побегом республиканский сенат обязал Катона поехать в Сицилию, которой от имени республиканского сената и народа Рима косвенно управлял губернатор провинции Африка Публий Аттий Вар. Цезарь же, в свою очередь, послал очень способного Гая Скрибония Куриона, бывшего плебейского трибуна, отбить и Сицилию, и провинцию Африка у республиканцев. Ему нужно было кормить не только Рим, но и большую часть Италии, давно уже неспособную прокормиться самостоятельно. Сицилия очень быстро сдалась Куриону, ибо Катон не умел командовать войском, он был просто храбрым солдатом. Когда он убежал в Африку, Курион и его армия последовали за ним. Но Аттий Вар не убоялся ни Катона, «диванного» полководца, ни Куриона, совсем еще молодого, зеленого генерала. Поначалу он сделал все, чтобы заставить Катона уехать к Помпею в Македонию, а потом с помощью царя Юбы заманил слишком доверчивого Куриона в ловушку. Курион и его армия перестали существовать.

В итоге Цезарь получил контроль над одной «хлебной» провинцией, а республиканцы обосновались в другой. Что было бы сносно для Цезаря в урожайные годы и недостаточно в неурожайные, которые следовали один за другим из-за ряда засух по всему побережью Нашего моря. Да еще в Тусканском море расположился республиканский флот, охотившийся за транспортами Цезаря с пшеницей. Ситуация обострилась, когда республиканцы проиграли войну на Востоке. Гнею Помпею теперь ничто не мешало бросить все свои силы на перехват столь необходимого италийцам зерна.

Собравшиеся после Фарсала в провинции Африка республиканцы хорошо сознавали, что Цезарь обязательно придет к ним. И что им, не желавшим позволить Цезарю завладеть всем миром, следует постоянно держать свою армию наготове. Ибо Цезарь рано или поздно появится. Скорее рано, чем поздно. Когда Катон покидал Киренаику, все согласились, что это произойдет в июне, поскольку Цезарь сначала должен решить проблему с царем Фарнаком в Анатолии. Но когда десять тысяч героев завершили переход, Катон, к своему изумлению, нашел армию республиканцев в таком беспорядке, словно никакого Цезаря не было и в помине.

Если бы покойный Гай Марий посетил теперешний дворец губернатора в Утике, он не нашел бы в нем больших перемен. Как и шестьдесят лет назад, внутренние оштукатуренные стены были покрыты неяркой красной краской. Помимо довольно большого зала для аудиенций, это был лабиринт маленьких комнат. Но в пристройке имелись два довольно приличных покоя для приезжих торговцев зерном или сенаторов-переднескамеечников, отправлявшихся путешествовать по Востоку. Сейчас дворец был переполнен республиканскими аристократами до такой степени, что грозил лопнуть по швам, а в душных его помещениях стоял несмолкаемый гул голосов вечно сварящейся заносчивой знати.

Молодой и застенчивый военный трибун привел Катона в канцелярию губернатора, где за ореховым столом восседал Публий Аттий Вар в окружении служащих, шуршащих бумагами.

— Я слышал, ты совершил потрясающий переход, Катон, — сказал Вар, не вставая, чтобы пожать гостю руку: к Катону он относился с презрением.

Кивок — и подчиненные, поднявшись, гуськом пошли прочь.

— Я не мог не совершить! — гаркнул Катон, вновь обретая прежнюю манеру кричать при виде всяческой деревенщины. — Нам нужны солдаты.

— Да, это так.

Очень способный военачальник, но недостаточно хороших кровей, Вар считался клиентом Помпея Великого, однако не только долг перед своим патроном привел его на сторону республиканцев. Он всей душой ненавидел Цезаря и был этим горд. Кашлянув, он посмотрел на Катона.

— Боюсь, Катон, я не смогу предложить тебе помещение. Все, кто не был хотя бы плебейским трибуном, спят в коридорах, а экс-преторы вроде тебя — в стенных шкафах.

— Я и не жду, что ты пригласишь меня погостить, Публий Вар. Один из моих людей как раз сейчас подыскивает мне пристанище.

Вспомнив, как обычно устраивался Катон, Вар вздрогнул. В Фессалонике это был жалкий кирпичный домишко всего с тремя комнатами и тремя слугами: для самого Катона, для Статилла и для Афенодора Кордилиона.

— Хорошо. Вина? — предложил он.

— Не для меня! — рявкнул Катон. — Я поклялся не пить, пока Цезарь не будет повержен.

— Благородная жертва, — заметил Вар.

Неприятный визитер молча сел. Его волосы и борода выглядели ужасно. Он что, не нашел времени помыться, прежде чем явиться с докладом? О чем тогда можно с ним говорить?

— Я слышал, в прошедшие четыре месяца вы ели только мясо, Катон.

— Иногда нам удавалось поесть и хлеба.

— Правда?

— Я уже сказал.

— Я также слышал, что вас донимали скорпионы и гигантские пауки.

— Да.

— Многие умерли от их укусов?

— Нет.

— И все твои люди совершенно оправились от ранений?

— Да.

— И… э-э-э… случались ли песчаные бури?

— Нет.

— Должно быть, это кошмар — идти без воды.

— Вода у нас всегда имелась.

— На вас нападали разбойники?

— Нет.

— Вам удалось сохранить все вооружение?

— Да.

— Тебе, должно быть, не хватало политических схваток, дискуссий.

— В гражданских войнах политики нет.

— Ты был лишен благородного общества.

— Нет.

Аттий Вар сдался.

— Что ж, Катон, хорошо, что ты вернулся, и я надеюсь, тебе удастся пристойно устроиться. Теперь, когда ты здесь и наше войско полностью укомплектовано, можно собирать большой совет. Он состоится завтра, через два часа после восхода. Нам следует, — продолжал он, провожая Катона к выходу из канцелярии, — решить, кто станет главнокомандующим.

Что ответил бы Катон, так и осталось неясным, ибо за порогом Вар увидел Секста Помпея, развлекающего часовых болтовней.

— Секст Помпей! Катон не сказал, что и ты тоже здесь!

— Это меня не удивляет, Вар. Тем не менее я здесь.

— Ты тоже пришел из Киренаики?

— Под защитой Марка Катона это было приятной прогулкой.

— Входи же, входи! Могу я предложить тебе вина?

— Конечно можешь, — ответил Секст и, подмигнув Катону, исчез рука об руку с Варом.

Луций Гратидий подпирал ворота дворца, жуя соломинку и глазея на женщин, стиравших белье у фонтана. Поскольку на нем не было ничего, кроме забрызганной грязью туники, внутрь его не впустили. Никто из стражи не мог поверить, что этот тощий и грязный верзила был старшим центурионом первого легиона Помпея.

— Нашел тебе неплохую квартирку, — сообщил он щурящемуся на солнце Катону. — Девять комнат и ванна. С уборщицей, поваром и двумя слугами. Пятьсот сестерциев в месяц.

Для римлянина весьма умеренная цена, даже для скряги.

— Отличная сделка, Гратидий. Статилл появился?

— Нет еще, но вот-вот появится, — весело ответил Гратидий, ведя Катона по узкой улочке. — У него много хлопот. Ему ведь надо убедиться, что Афенодора Кордилиона похоронят как подобает. Конечно, философу хорошо бы покоиться рядом с другими философами, но, не разрешив Статиллу принести прах в Утику, ты был прав. Топляк плохо занялся, осталось слишком много костей, да и тело сгорело не полностью.

— Я об этом как-то и не подумал, — сказал Катон.

Квартира занимала первый этаж восьмиэтажного здания, ближайшего к гавани. В окнах — лес мачт, серебристо-серые пристани с верфями и невероятно синее море. Пятьсот сестерциев в месяц — это действительно удачная сделка, решил Катон, увидев, что слуги уже приготовили ему теплую ванну. Когда, как раз к поздней трапезе, появился Статилл, он не сдержал довольной улыбки. Статилла сопровождал Секст Помпей, который отказался разделить с ними хлеб, масло, сыр и салат, но, удобно устроившись в кресле, стал выкладывать, что ему удалось почерпнуть из общения с Варом:

— Тебе, наверное, будет приятно узнать, что Марк Фавоний жив и здоров. Он встретился с Цезарем в Амфиполисе и попросил у него прощения. Цезарь вроде бы с удовольствием простил его, но Фарсал, кажется, повлиял бедняге на мозги. Ибо он, плача, объявил Цезарю, что ничего более не хотел бы, как вернуться в Италию и вести в своих поместьях тихую, мирную жизнь.

«О Фавоний, Фавоний! Ну что же, я это предвидел. Пока я сидел с ранеными в Диррахии, ты должен был выносить бесконечные ссоры диванной клики Помпея, умело подогреваемые дикарем Лабиеном. В своих письмах ты подробно рассказывал мне обо всем, но теперь меня вовсе не удивляет, что после Фарсала ты замолчал. Тебе, наверное, страшно было сообщить мне, что ты больше не на стороне республиканцев. Что ж, наслаждайся покоем, дорогой Марк Фавоний. Я не виню тебя. Нет, я не могу тебя винить».

— Один мой информатор, — продолжал болтать Секст, — не буду называть его имени, шепнул мне, что здесь, в Утике, обстановка еще хуже, чем та, что складывалась в Диррахии и Фессалонике. Даже такие дурни, как Луций Цезарь-младший и Марк Октавий, которые не побывали и в плебейских трибунах, претендуют на должность армейских легатов. Что же касается тех, у кого статус повыше, дело еще хуже! Лабиен, Метелл Сципион, Афраний и губернатор Вар — каждый видит себя в командирской палатке.

— Я надеялся, что этот вопрос будет решен до моего прибытия, — резко сказал Катон, сохраняя каменное выражение лица.

— Нет, это будет решаться завтра.

— А что твой брат Гней?

— Он где-то у южного берега Сицилии. Лижет зад своему дорогому тестю. Попомни мои слова, — добавил Секст с ухмылкой, — мы не увидим его, пока кого-нибудь не поставят командующим.

— Разумный человек, — прокомментировал Катон. — Ну а ты сам, Секст?

— О, я вцеплюсь в папочку моей мачехи, как колючка в овечью шерсть. Метелл Сципион, возможно, не очень умен и совсем не талантлив, но, я думаю, мой отец велел бы мне быть с ним.

— Да. Он так и сказал бы.

Серые глаза в упор посмотрели на Секста.

— А что Цезарь?

Секст нахмурился.

— Вот здесь абсолютная неразбериха, Катон. Насколько известно, он все еще в Египте, хотя явно не в Александрии. Разные ходят слухи, но истина в том, что он ничего не дает знать о себе с ноября, когда написал из Александрии письмо, которое пришло в Рим спустя месяц.

— Невероятно, — сквозь зубы сказал Катон. — Этот человек любит писать, а теперь, как никогда в жизни, ему нужно быть в курсе происходящего. Цезарь — и молчит? Цезарь — и не поддерживает ни с кем связи? Тогда он, наверное, мертв. О, какой поворот судьбы! Цезарь — и умер от какой-то заразы или от копья аборигена в такой тихой заводи, как Египет! Есть ощущение, что меня водят за нос.

— Нет, он определенно не умер. По слухам, он здоровее других. И фактически совершает вояж по Нилу. На золотой, усыпанной цветами барже, а рядом — царица Египта. Арф столько, что их звуки способны заглушить рев десятка слонов. Везде едва прикрытые танцовщицы и ванны, полные ослиного молока.

— Ты смеешься надо мной, Секст Помпей?

— Смеяться над тобой, Марк Катон? Ни за что!

— Тогда это хитрость. Но в Утике на нее могут купиться. И видно, купились. Этот кусок дерьма Вар не захотел ничего мне сказать, поэтому я тебе благодарен. Нет, молчание Цезаря — это уловка. — Он скривил губы. — А что слышно о знаменитом консуляре и юристе Марке Туллии Цицероне?

— Сидит в Брундизии и не может решить дилемму. Ватиний позвал его обратно в Италию, но тут с основной армией Цезаря появился Марк Антоний и приказал Цицерону уехать. Цицерон в ответ показал письменное приглашение Долабеллы, и Антонию пришлось извиниться. Но ты знаешь эту бедную старую мышь. Цицерон слишком робок, чтобы отважиться высунуть из Брундизия нос. А его женушка напрочь отказывается ему помочь. — Секст хихикнул. — Она так безобразна, что ее лик может служить водостоком фонтана.

Взгляд Катона несколько отрезвил его.

— А что в Риме? — спросил Катон.

Секст присвистнул.

— Катон, там полный цирк! Правительство довольствуется десятью плебейскими трибунами, потому что никому не удается провести выборы эдилов, преторов или консулов. Долабеллу усыновил кто-то из плебса, и теперь он плебейский трибун. Долги у него баснословные, поэтому он пытается провести через Плебейское собрание закон об отмене долгов. Каждый раз, когда он выносит его на обсуждение, парочка сторонников Цезаря, Поллион и Требеллий, налагают вето, поэтому он по примеру Публия Клодия организовал уличные банды, терроризирующие и бедных, и богатых, — весело частил Секст. — Поскольку диктатор в Египте, его замещает Антоний. Ну, тот шокирует всех. Вино, женщины, алчность, злость и коррупция.

— Тьфу! — плюнул Катон, сверкнув глазами. — Марк Антоний — хищник, бешеный хряк! О, это прекрасная новость! Цезарь наконец перехитрил сам себя. Поручил Рим пьянице и буяну! Заместитель диктатора! Глава конницы! Задница он конницы, а не глава!

— Ты недооцениваешь Марка Антония, — очень серьезно возразил Секст. — Нет, Катон, он что-то задумал. Ветераны Цезаря стоят лагерем вокруг Капуи. Они ропщут, поговаривают о походе на Рим, чтобы отстоять свои права, а какие права — неизвестно. Моя мачеха, которая, кстати, посылает тебе привет, считает, что Антоний обрабатывает солдат в своих целях.

— В своих целях? Не в целях Цезаря?

— Корнелия Метелла говорит, что у Антония большие амбиции и что он хочет сравняться с Цезарем.

— Как там она?

— Хорошо. — Лицо Секста беспомощно сморщилось, но он быстро справился с приступом слабости. — Она построила мраморный склеп на территории своей виллы в Альбанских горах, после того как Цезарь прислал ей прах отца. Кажется, он где-то встретил нашего вольноотпущенника Филиппа, который сжег тело отца в Пелузии, на берегу. Сам Цезарь кремировал голову. Прах сопровождало теплое, приятное письмо — это ее слова, — в котором говорилось, что ей разрешено сохранить свое имущество и состояние. Она держит это письмо при себе, на случай если Антонию вздумается все у нас конфисковать.

— Я поражен и… и очень обеспокоен, Секст, — сказал Катон. — Где сейчас Цезарь? Что он замышляет? Как я могу об этом узнать?

На другой день, через два часа после рассвета, семнадцать человек собрались в зале для аудиенций губернаторского дворца.

«О, — подумал Катон с упавшим сердцем, — я вернулся на свою арену, но, кажется, потерял вкус ко всему, что тут творится. Может быть, это мой недостаток — отсутствие всяческого стремления к высшим командным постам, но если так, то этот изъян очень хорошо сообразуется с философией, безжалостно и безраздельно владеющей моей душой. Я точно знаю, что мне следует делать. Люди могут смеяться над моими самоограничениями, но потакать своим прихотям намного хуже. А что такое стремление к власти, как не потачка себе? Вот мы здесь, тринадцать человек в римских тогах, готовые разорвать друг друга из-за пустой скорлупы, именуемой генеральской палаткой. Неплохая метафора! И очень верная! Сколько людей занимали подобную скорлупу? А главное, чем они ее наполняли? Кто пребывал в ней скромно, без роскоши? Один только Цезарь. Как я его ни ненавижу, но вынужден это признать!

А эти четверо наверняка нумидийцы. Один из них явно царь Юба. Весь в тирском пурпуре, на вьющихся длинных локонах — белая диадема. Борода тоже курчавая, перевита золотыми нитями. Как и другим двоим, ему около сорока. А четвертый совсем еще молод».

— Кто эти… персоны? — спросил Катон своим самым громким и самым противным голосом.

— Марк Катон, говори тише, пожалуйста! Это царь Нумидии Юба, царевич Масинисса с сыном Арабионом и царевич Сабурра, — ответил Вар, немного смутясь.

— Удали их, губернатор! Они не римляне! Это собрание не для них!

Вар еле сдержался.

— Нумидия — наш союзник в войне против Цезаря, Марк Катон, и они имеют право присутствовать здесь.

— Может быть, они и имеют право присутствовать на военном совете, но не имеют права наблюдать, как тринадцать римских аристократов выставляют себя идиотами, споря о чисто римских делах! — заорал Катон.

— Собрание еще не началось, Катон, а ты уже буянишь, — сквозь зубы проговорил Вар.

— Я повторяю: это собрание римлян! Извинись за меня, но пусть иноземцы уйдут!

— Извини, но я не могу этого сделать.

— Тогда я останусь здесь, но в знак протеста не пророню ни слова! — рявкнул Катон.

Сопровождаемый пристальными взглядами четверых нумидийцев, он отошел в глубь помещения и встал за спиной Луция Юлия Цезаря-младшего. Тоже побег от древа Юлиев, чей отец Цезарю — двоюродный брат, а также правая рука и верный сторонник. «Интересно, — думал Катон, сверля взглядом спину Луция-младшего. — Сын идет против отца».

— Он и в подметки родителю не годится, — прошептал Секст, бочком придвигаясь к Катону. — Способный, конечно, но не в состоянии это признать.

— А ты сам не хочешь стоять где-нибудь в первых рядах?

— В моем возрасте? Нет, рановато!

— Я замечаю в тебе некоторое легкомыслие, Секст Помпей. Тебе следует от него избавляться, — сказал, опять по обыкновению трубно, Катон.

— Я знаю об этом, Марк Катон, поэтому и стараюсь держаться к тебе поближе, — так же громко ответил Секст.

— Тихо там, в задних рядах! Я призываю к порядку!

— К порядку? К какому такому порядку? Что ты имеешь в виду, Вар? Я вижу здесь по крайней мере одного жреца и одного авгура! С каких это пор собрание римлян, намеревающихся обсудить государственные дела, проводится без предварительных молитв и прочтения знаков? — крикнул Катон. — Неужели наша дорогая Республика дошла до того, что даже такие люди, как Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика, принуждены стоять и молчать, не возражая против твоих незаконных действий? Я не могу заставить тебя выдворить иноземцев, Вар, но я запрещаю тебе начинать собрание, не воздав почестей Юпитеру Наилучшему Величайшему и Квирину!

— Если бы ты подождал немного, Катон, ты бы понял, что я как раз и собирался предложить нашему уважаемому Метеллу Сципиону произнести положенные молитвы и попросить уважаемого Фауста Суллу истолковать знаки, — сказал Вар, быстро сориентировавшись, что не обмануло никого, кроме нумидийцев.

«Было ли когда-нибудь собрание, более обреченное на неудачу, чем это? — спросил себя Секст Помпей. Он получал удовольствие от спектакля, наблюдая, как сноровисто Катон делает фарш из десяти римлян и четверых нумидийцев. — Я прав, Катон очень переменился с тех пор, как мы встретились в Паретонии, но сегодня я получил представление о том, каким он был в сенате, яростно протестуя против любого предложения Цезаря или отца. Перекричать его невозможно, игнорировать тоже нельзя».

Высказав свой протест и проследив, чтобы религиозные формальности были соблюдены, Катон остался верен своему слову, встал позади всех и замолчал.

На звание командующего претендовали четверо: Лабиен, Афраний, Метелл Сципион и, как ни странно, сам губернатор провинции Африка Вар. Резоны у каждого были разными, но довольно весомыми, чтобы рьяно отстаивать их. У не-консуляра Лабиена был лучший боевой послужной список, а консуляр и экс-губернатор Сирии Метелл Сципион упирал на свою родовитость. Афраний, понятно, вступил в драку, чтобы исподволь поддержать Лабиена, но он тоже был видным военачальником и консуляром. Однако, увы, у него, как и у Лабиена, предки не стоили того, чтобы о них говорить. Неожиданно сильным соперником оказался Аттий Вар, мотивировавший свои претензии тем, что он — законный губернатор провинции, практически ведущей войну, а следовательно, военное положение ставит его выше всех прочих.

Катон понимал, что греческий язык слабоват для страстей, накалявшихся все сильнее. В греческом брани практически нет, зато латынь может лить ее непрерывным потоком. Поэтому неизбежно возобладала латынь. Нумидийцы сразу же потеряли нить разговора, что не понравилось Юбе, весьма проницательному и хитрому человеку. Он втайне презирал всех этих шумно спорящих римлян, но считал, что его шансы расширить свое царство за счет Мавретании намного выше с ними, чем они были бы с Цезарем, которому Юба не нравился. Вспоминая тот день в римском суде, когда Цезарь, ненавидевший ложь, потерял терпение и дернул его за бороду, Юба всякий раз испытывал боль.

Возмущение нумидийцев усугублялось еще и тем, что Вар никому не предложил кресел. Предполагалось, что все будут стоять, сколько бы времени ни длился спор. Просьба предоставить кресло уставшему царю была равнодушно отклонена. Натренированные на своих идиотских собраниях римляне чувствовали себя неплохо и стоя. «Хотя я должен поддерживать их в сражениях, — думал Юба, — это еще не значит, что я не могу начать борьбу против них. Какой богатой сделалась бы Нумидия, если бы земли реки Баграда принадлежали лишь мне!»

Четыре коротких весенних часа, по сорок пять минут в каждом, пролетели почти незаметно. Споры все продолжались, решение так и не находилось, колкости делались все ядовитее с каждой падающей каплей в часах.

— Ты мне не конкурент! — наконец грубо крикнул Вар Лабиену. — Это твоя тактика потерпела крах под Фарсалом, и я плюю на твое утверждение, будто ты — лучший наш генерал! Если ты лучший, то как мы сможем побить того, кто побил тебя? Пора понять, что возглавить войско должен новый человек — Аттий Вар! Я повторяю: это моя провинция, законно порученная моему попечению истинным сенатом Рима, а губернатор провинции стоит в ней выше всех.

— Сущая чушь, Вар! — крикнул Метелл Сципион. — Я тоже все еще губернатор Сирии, пока не пересеку померий Рима. А этого не случится, покуда Цезарь не сломлен. Мало того, сенат предоставил мне imperium maius! А ты всего лишь пропретор! Ты мелко плаваешь, Вар.

— Возможно, я не имею неограниченных полномочий, Метелл Сципион, но я, по крайней мере, могу найти, чем занять свое время помимо голеньких мальчиков и порнографических альбомов!

Метелл Сципион взвыл и кинулся к Вару. Лабиен и Афраний, сложив на груди руки, наблюдали за дракой. Высокий, хорошо сложенный, с верблюжьей, как кто-то однажды подметил, надменностью на лице, Метелл Сципион оказался намного сильнее, чем ожидал более молодой Аттий Вар.

Катон отодвинул плечом Луция Цезаря-младшего и вышел на середину, чтобы разнять эту пару.

— Мне это надоело! Хватит! Сципион, ступай вон в тот угол и стой там спокойно. Вар, ты встань здесь и тоже уймись. Лабиен, Афраний, смените позу и постарайтесь не выглядеть парочкой бритых танцовщиц, слоняющихся у стен базилики Эмилия.

Он прошелся по залу. Волосы и борода всклокочены, в глазах отчаяние и гнев.

— Очень хорошо, — сказал он, встав лицом к присутствующим. — Мне ясно, что это может продолжаться весь день, и завтра, и весь следующий месяц, и весь следующий год, но вы так ничего и не решите. Поэтому решение приму я, и сейчас же. Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика, — обратился он к Метеллу, тщательно выговорив его ужасно длинное имя, — палатку главнокомандующего займешь ты. Я выбираю тебя по двум причинам, обе из которых соответствуют mos maiorum. Во-первых, ты консуляр, обладающий на данный момент imperium maius, что превышает все прочие полномочия, — и это тебе отлично известно, Вар, так что помолчи!.. Во-вторых, одно из твоих имен — Сципион. Суеверие это или нет, но люди считают, что Риму не победить в Африке без Сципиона. Испытывать сейчас Фортуну глупо. Однако, Метелл Сципион, ты не лучший военачальник, чем я, поэтому ты не будешь вмешиваться в действия Тита Лабиена на поле боя. Это понятно? Твое положение номинальное, и только номинальное. Лабиен будет командовать на самом деле, а Афраний будет ему помогать.

— А я? — ахнул запыхавшийся Вар. — Где мое место в твоей грандиозной системе, Катон?

— Там, где ты и находишься, Публий Аттий Вар. Ты — губернатор этой провинции. Твой долг — поддерживать в ней спокойствие и порядок, а также следить, чтобы армия была обеспечена всем, и осуществлять связь с Нумидией. Ясно, что ты крепко дружишь с Юбой и его приспешниками, поэтому тут от тебя будет толк.

— Ты не имеешь права! — крикнул Вар, сжав кулаки. — Кто ты такой, Катон? Ты — экс-претор, который не смог даже выбиться в консулы, и ничего больше собой не представляешь. Если бы у тебя не было луженой глотки, ты был бы ничем!

— Да я и не спорю, — ответил Катон, не обижаясь.

— А я оспариваю твое решение. И даже больше, чем Вар! — злобно прорычал Лабиен, скаля зубы. — Мне надоело воевать за других, не имея плаща генерала!

— Алый цвет не подходит к цвету твоего лица, Лабиен, — дерзко заметил Секст Помпей. — Успокойтесь, господа, Катон прав. Кто-то должен принять решение, и у него есть на то основания, ибо сам он не претендует на командирский пост.

— Если нет, Катон, то чего же ты хочешь? — вопросил Вар.

— Стать префектом Утики, — нормальным голосом ответил Катон. — Эта работа как раз по мне. Я с ней справлюсь. Однако, Вар, ты должен найти мне приличный дом. Квартира, которую я арендую, слишком мала.

Секст пронзительно вскрикнул и засмеялся.

— Молодец, Катон!

— Quin taces! — крикнул Луций Манлий Торкват, сторонник Вара. — Закрой свой рот, молодой Помпей! Кто ты такой, чтобы аплодировать действиям правнука раба?

— Не отвечай ему, Секст! — прогремел Катон.

— Что происходит? — строго спросил Юба на греческом. — Решение принято?

— Принято, царь, — ответил Катон по-гречески. — Теперь о тебе. Твоя функция — снабжать нашу армию дополнительными войсками, но Цезаря здесь еще нет. Значит, и от тебя пока что нет пользы. Ты можешь ехать домой.

Какое-то время Юба молча слушал, что шепчет Вар ему в ухо.

— Я одобряю твое решение, Марк Катон, но не манеру, в какой ты огласил его, — царственным тоном произнес он. — Однако я не поеду домой. У меня есть дворец в Карфагене, и я буду жить там.

— Что до меня, царь, ты можешь залезть хоть в задницу и устроиться там, свесив ноги, но предупреждаю: занимайся Нумидией и не вмешивайся в дела римлян. Нарушишь приказ — и я велю тебе собирать барахло, — сказал Катон.

Расстроенный, мрачный, с пошатнувшейся верой в себя, Публий Аттий Вар сделал вывод, что лучший способ поладить с Катоном — дать ему все, что он просит, и постараться не видеться с ним. Поэтому Катон переехал в очень приличный дом на главной городской площади, по соседству с портом, но не на его территории. Владелец дома, отсутствующий зерновой плутократ, был сторонником Цезаря и поэтому не мог бы протестовать, даже если бы и захотел. В доме имелись полный комплект прислуги и управляющий с подходящим ему именем Прогнант, что означает «выдвинутая челюсть», — очень высокий человек с мощной нижней челюстью и нависающим лбом. Катон набрал еще свой собственный штат служащих (за губернаторский счет), но согласился и на услуги агента хозяина дома, некоего Бута, когда Вар прислал его.

Решив эту проблему, Катон созвал триста самых влиятельных в городе лиц.

— Те из вас, у кого есть скобяные лавки и мастерские, должны перестать делать котлы, горшки, ворота и плужные лемехи, — объявил он. — Отныне от вас потребуются мечи, кинжалы, наконечники копий, шлемы и кольчуги. За все, что вы сможете изготовить, буду платить я как заместитель губернатора Утики. Занимающиеся строительством начнут немедленно строить силосные ямы и новые склады. Утика должна обеспечить нашу армию всем необходимым. Каменщики, я хочу усилить наши фортификационные линии и стены, чтобы они могли выдержать осаду посерьезнее той, что в конце концов уничтожила Карфаген, прославив Сципиона Эмилиана. Подрядчики в доках сосредоточатся на поставках продовольствия и военной техники, поэтому запрещается завозить в город духи, пурпурные красители, красивые, но непрочные ткани, мебель и тому подобную ерунду. Любой корабль с грузом, не отвечающим военным нуждам, будет отправлен обратно. И наконец, все мужчины от семнадцати до тридцати лет должны записаться в отряды гражданской милиции. Их вооружат и обучат. Завтра утром на плацу Утики мой центурион Луций Гратидий начнет тренировки. — Он оглядел пораженных дельцов. — Вопросы есть?

Вопросов не было, и Катон отпустил всех.

— Вполне очевидно, — сказал он Сексту Помпею (который в отсутствие Цезаря решил держаться поближе к нему), — что они стосковались по твердой руке.

— Жаль, что ты все время утверждаешь, будто у тебя нет воинский жилки, — с искренней горечью заметил Секст. — Мой отец всегда говорил, что хороший генерал больше заботится о подготовке к сражению, чем о нем самом.

— Поверь мне, Секст, я не могу руководить войском! — раздраженно ответил Катон. — Это особый дар богов, щедро отпущенный таким людям, как Гай Марий или Цезарь. Людям, которые видят ситуацию и тут же понимают, где самое слабое место у противника, чем может помочь ландшафт и где могут дрогнуть их собственные войска. Дай мне хорошего легата и хорошего центуриона, и я выполню все, что они мне прикажут. Но сообразить сам, что надо делать, я не могу.

— Ты очень строг к себе, — сказал Секст. Он подался вперед, карие глаза сверкнули. — Но скажи мне, дорогой Катон, есть ли эта способность командовать у меня? Мое сердце говорит мне, что есть, ибо, послушав всех этих дураков, превозносящих себя до небес, самый безнадежный идиот поймет, что нет у них никакого таланта. Я прав?

— Да, Секст, ты прав. Всегда сверяйся со своим сердцем. Оно тебя не подведет.

За два рыночных интервала в Утике установился новый, военный ритм жизни, и это вроде бы нравилось городу. Но потом в дом возле порта пришел Луций Гратидий, чем-то обеспокоенный.

— Что-то происходит, Марк Катон, — сказал он.

— Что?

— Моральный дух парней не так высок, каким должен бы быть. Моя молодежь приуныла, считает, что все наши усилия напрасны. Поговаривают, что Утика втайне симпатизирует Цезарю и что в ней деятельно работают его эмиссары. — Он помрачнел. — А наш нумидийский друг, царь Юба, будто бы до такой степени уверовал в это, что собирается взять Утику штурмом и покарать всех изменников. Но я думаю, что именно Юба и распускает все эти слухи.

— Ага! — воскликнул Катон, вскакивая. — Я целиком согласен с тобой! Да, Гратидий. Это Юба мутит здесь воду, а не какие-то мифические сторонники Цезаря. Его цель — заставить Метелла Сципиона уступить свое место ему. Нумидиец хочет командовать римлянами! Ничего, я его урезоню! Вот ведь наглец!

Разгневанный Катон поспешил в Карфаген, во дворец, где некогда царевич Гауда, претендент на нумидийский трон, хандрил и хныкал, пока Югурта воевал с Гаем Марием. Здание более грандиозное, чем резиденция губернатора в Утике, отметил он, слезая с двуколки, запряженной двумя мулами. На нем была toga praetexta с пурпурной каймой, с безукоризненно уложенными складками. Впереди шесть ликторов в алых туниках, с топориками в фасциях — знак больших полномочий. Следом за ними Катон прошел во дворец, коротко, по-хозяйски кивнув оторопевшей охране.

«Все-таки каждый раз это срабатывает, — подумал он. — Один взгляд на ликторов, на топорики, на белую с пурпуром тогу — и даже стены Илиона готовы упасть».

Во дворце было просторно и пусто. Катон приказал ликторам ожидать его в вестибюле, а сам прошел дальше, в глубину здания, обставленного с тошнотворной, непозволительной роскошью. Неправомерность вторжения в личные покои Юбы его ничуть не смущала. Юба нарушил mos maiorum, он был преступник, и больше никто.

Царь возлежал на ложе в просторной комнате с действующим фонтаном и выходящим во внутренний двор широким окном, через которое непрерывным потоком лились солнечные лучи. На мозаичном полу перед ним медленно извивались полуголые танцовщицы.

— Постыдное зрелище! — пролаял Катон.

Царь судорожно выпрямился на ложе, потом соскочил с него и в бессильной ярости уставился на непрошеного посетителя. Женщины с визгом кинулись по углам и сгрудились там, пряча лица.

— Вон отсюда, ты, сластолюбец! — рявкнул Юба.

— Это ты убирайся, нумидийский распутник! — взревел Катон так, что крик Юбы показался беспомощным лепетом на фоне этого трубного гласа. — Вон, вон, вон! Сегодня же вон из провинции Африка, ты слышишь меня? Какое мне дело до твоей омерзительной полигамии или до твоих бедных невольниц, лишенных даже малейшей свободы! Я — моногамный римлянин, у меня есть жена, которая занимается моим домом, умеет читать и писать. И умеет блюсти себя без всяких евнухов и запоров! Плевать мне на твоих шлюшек и на тебя!

Катон плюнул в подтверждение сказанного, но не как человек, избавляющийся от излишней слюны, а как разъяренная кошка.

— Стража! Стража! — завопил Юба.

В комнату вбежали стражники, за ними три нумидийских царевича. Масинисса, Сабурра и молодой Арабион изумленно застыли, с невольным страхом глядя на римлянина, который даже не шелохнулся, когда десятки копий едва не уперлись ему в грудь, в спину, в бока.

— Убей меня, Юба, и ты вызовешь бурю! Я — Марк Порций Катон, сенатор, пропретор, префект Утики! Почему ты решил, что можешь меня напугать? Меня, противостоявшего таким людям, как Цезарь и Помпей Магн? Вглядись повнимательнее в мое лицо и пойми, что оно принадлежит человеку, которого нельзя подкупить или подчинить! Сколько ты платишь Вару, чтобы он терпел таких, как ты, в своей провинции? Ладно, Вар может поступать, как ему диктует кошелек, но даже не думай показывать мне твои мешки с деньгами! Сегодня же покинь провинцию Африка, иначе — клянусь всеми богами, Юба! — я пойду к армии, в один час мобилизую ее и вы все умрете смертью рабов. Мои люди распнут вас!

Он с презрением оттолкнул от себя копья, повернулся на пятках и вышел.

К вечеру царь Юба со своей свитой был уже в пути. Когда он пришел с жалобой к губернатору Аттию Вару, тот поежился и сказал, что с Катоном в таком настроении лучше не спорить. Лучше сделать, как он говорит.

Отъезд Юбы положил конец нервозности в Утике. Город успокоился, благословляя землю, по которой ступал Катон, но делая это скрытно. Ибо тот, прознав о таком, тут же собрал бы всех горожан и прочел бы им лекцию о греховности богохульств.

Что касалось Катона, то он был счастлив. Новая работа ему очень нравилась, он знал, что справляется с ней хорошо.

«Но где же Цезарь?» Этим вопросом он задавался, прогуливаясь по гавани и наблюдая за бесконечными перемещениями кораблей. «Когда он появится? Где скрывается? До сих пор это никому не известно, а кризис в Риме разрастается с каждым днем. Это значит, что, когда он объявится, ему добавится дел. Чем он займется сначала, неважно. Либо прогонит Фарнака из Анатолии, либо возьмется приводить в чувство Рим. Главное, до его появления здесь пройдет еще несколько месяцев. Мы выдохнемся к тому времени, когда он к нам придет. Вот в чем заключается его хитрость. Никто лучше его не знает, что единомыслия среди нас нет. Значит, я должен держать этих упрямых дурней подальше друг от друга еще месяцев шесть. Одновременно надо умерять Лабиена и приглядывать за царем Юбой. Не говоря уже о губернаторе, чьей главной амбицией может стать стремление сделаться правой рукой нумидийца».

Погруженный в эти безрадостные размышления, Катон вдруг заметил, что к нему со смущенной улыбкой приближается какой-то молодой человек. Прищурясь (после похода дальнее зрение стало его подводить), он внимательно вглядывался в чем-то знакомую фигуру, пока его вдруг не озарило. Это был удар молнии. Марк! Его единственный сын!

— Почему ты здесь, а не в Риме? — спросил он, не обращая внимания на протянутые к нему руки.

Лицо, так похожее на его собственное, дрогнуло, искривилось.

— Я решил, отец, что пора мне присоединиться к республиканцам, вместо того чтобы слоняться без дела, — сказал Катон-младший.

— Правильный выбор, Марк, но я тебя знаю. Что именно спровоцировало это запоздалое решение?

— Марк Антоний грозится конфисковать наше имущество.

— А как же моя жена? Ты что, оставил ее на милость Антония?

— Это Марция настояла, чтобы я ехал к тебе.

— А твоя сестра?

— Порция все еще живет в доме Бибула.

— А моя собственная сестра?

— Тетушка Порция убеждена, что Антоний конфискует имущество Агенобарба, поэтому она купила небольшой дом на Авентине. На всякий случай. Агенобарб выгодно распорядился ее приданым — вложил в надежное дело под хороший процент и на тридцать лет. Тебе от нее привет. И от Марции, и от Порции тоже.

«Какая ирония, — подумал Катон, — что и умом, и способностями из моих двоих детей наделена только дочь. Моя воинственная и бесстрашная Порция. Что там писала Марция в своем последнем письме? Что Порция любит Брута. Я попытался бы поженить их, но Сервилия не позволит. Чтобы ее драгоценный безвольный сынок женился на своей кузине и сделался зятем Катона? Ха! Сервилия его просто убьет».

— Марция умоляет тебя написать ей, — сказал Катон-младший.

На это Катон ничего не ответил.

— Пойдем-ка со мной. У меня для тебя сыщется комната. Ты не забыл еще канцелярское дело?

— Нет, отец, не забыл.

А он-то надеялся, что отец после долгой разлуки простит ему все его слабости и недостатки. Его неудачи. Но этому не бывать. У Катона нет слабостей, нет недостатков, нет неудач. Катон никогда не сворачивал с праведного пути. Ужасно быть сыном человека без недостатков.

III

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПРАВИЛЬНОГО ПОРЯДКА ВЕЩЕЙ В МАЛОЙ АЗИИ

Июнь — сентябрь 47 г. до P. X

1

По смерти старой царицы Александры, случившейся в том же году, когда родилась Клеопатра, обстановка в Иудее ухудшилась. Вдове грозного Александра Яннея даже в распадавшейся Сирии как-то удавалось править страной. Впрочем, это не вызывало благодарного отклика у большинства ее подданных, ибо Александра симпатизировала фарисеям. Что бы она ни делала, плохо воспринималось и саддукеями, и раскольниками самаритянами, и обитавшими в центральных районах страны еретиками галилеянами, а также нееврейским населением Декаполиса. Иудею терзали религиозные распри.

У царицы Александры было два сына — Гиркан и Аристобул. После смерти мужа она выбрала своим наследником старшего сына, Гиркана, может быть потому, что он был более смирным. Она сразу назначила Гиркана верховным жрецом, но умерла, не успев укрепить его власть. Едва ее похоронили, как младший брат захватил трон и сам стал верховным жрецом.

Но самым умным человеком при еврейском дворе был идумей Антипатр. Большой друг Гиркана, он давно враждовал с Аристобулом, так что, когда тот узурпировал власть, Антипатр освободил Гиркана, и они оба сбежали. И укрылись у царя Арета в арабской стране Набатее, очень богатой, потому что она торговала с Малабарским берегом Индии и островом Тапробана. Антипатр был женат на Кипрос, племяннице тамошнего царя Арета. Это был брак по любви, который стоил Антипатру шанса самому сесть на еврейский трон, а его четыре сына и дочь не могли называться евреями.

Война Гиркана и Антипатра с Аристобулом продолжалась с неослабевающей силой. Она еще более осложнилась внезапным вторжением Рима. После поражения Митридата Великого и его армянского союзника Тиграна Помпей Великий прибыл в Сирию, чтобы сделать ее римской провинцией. Евреи тут же восстали, чем очень разозлили Помпея. Он вынужден был пойти на Иерусалим и взять его, вместо того чтобы мирно зазимовать в Дамаске. Гиркан был назначен верховным жрецом, но сама Иудея стала частью новой римской провинции Сирия, лишенной какой-либо автономии.

Аристобул и его сыновья продолжали провоцировать беспорядки, и первые римские губернаторы в Сирии не могли их утихомирить. Наконец туда прибыл Авл Габиний, друг и сторонник Цезаря, хорошо смысливший в военном деле. Он утвердил власть Гиркана и выделил ему как верховному жрецу пять доходных районов: Иерусалим, галилейскую Сепфору, Газару, Амат и Иерихон. Разгневанный Аристобул выступил против него, но Габиний провел молниеносную кампанию, и Аристобул с одним из своих сыновей второй раз оказался на корабле, отправлявшемся в Рим. Габиний пошел дальше, в Египет, где опять посадил на трон Птолемея Авлета при горячей поддержке Гиркана и его друга Антипатра. Опираясь на них, Габиний без труда сдвинул границу Египта к Пелузию, еврейское население которого отнеслось к этому совершенно спокойно.

Марк Лициний Красс, тоже хороший друг Цезаря и следующий губернатор Сирии, наследовал мирную провинцию, даже в лице Иудеи. К сожалению для евреев, Красс не испытывал ни малейшего уважения к религиозным традициям покоренных народов. Он вошел в Большой храм и забрал оттуда все ценное, включая две тысячи талантов золота, хранившегося в святая святых. Верховный жрец Гиркан проклял его от имени еврейского бога, и вскоре Красс погиб возле Карр. Но ценности в Большой храм так и не вернулись.

А к власти в Сирии неофициально пришел простой квестор Гай Кассий Лонгин. Он единственный из тех, кто выжил у Карр, имел хоть какой-то статус. Несмотря на шаткость своего положения, Кассий спокойно принял бразды правления Сирией в свои руки и начал тур по провинции с целью ее укрепить, ибо туда вот-вот могли нагрянуть парфяне. В Тире он встретил Антипатра, который попытался объяснить ему суть иудейских проблем, подвигавших евреев постоянно бороться на два фронта — между религиозными фракциями и против любой иноземной власти, пытавшейся ввести их в рамки. Когда Кассию удалось набрать два легиона, он опробовал их на армии галилеян, пытавшихся скинуть Гиркана. Вскоре после этого парфяне действительно вторглись в Сирию, и тридцатилетний квестор Гай Кассий оказался единственным генералом, выступившим против них. Он замечательно проявил себя, нанеся захватчикам решительное поражение и прогнав прочь парфянского царевича Пакора.

Итак, когда противник Цезаря и идеолог фракции boni Марк Кальпурний Бибул, назначенный губернатором Сирии, наконец (незадолго до начала гражданской войны) соизволил туда прибыть, там царил мир и все регистрационные книги были в порядке. Но как посмел простой квестор прикасаться к ним? Как он отважился управлять огромной провинцией? С точки зрения boni, простой квестор, оказавшись в такой ситуации, должен сидеть и вертеть пальцами, пока не прибудет законно назначенный губернатор. И не имеет никакого значения, что происходит в это время на территории, где он сидит. Всякие там восстания или вторжения не должны его волновать. Таково было мировоззрение boni. Результат — леденящий холод при встрече, ни благодарностей, ни похвалы. Наоборот, Бибул приказал Кассию немедленно покинуть Сирию, предварительно прочитав ему проповедь о том, что никто не имеет права брать на себя больше, чем предписывает mos maiorum.

Почему тогда Кассий выбрал сторону boni в гражданской войне? Определенно не из любви к своему шурину Бруту, хотя он обожал мать Брута Сервилию. Но она в этом конфликте держала нейтралитет, у нее были родственники в обоих лагерях. Одна из причин, которыми руководствовался Кассий, заключалась в его инстинктивной антипатии к Цезарю. В чем-то они были похожи. Например, оба в раннем возрасте не побоялись без высшего одобрения взять на себя командные функции: Цезарь — в Тралах, а Кассий — в Сирии. Оба были храбры, энергичны, оба серьезно относились к карьере. Но по мнению Кассия, Цезарь забрал себе слишком много славы в Длинноволосой Галлии, в той поразительной девятилетней войне. Как мог Кассий, когда пришло его время, совершить нечто подобное? Ясное дело, никак. Но это было ничем в сравнении с тем фактом, что Цезарь пошел на Рим как раз тогда, когда Кассий стал плебейским трибуном. В результате правительство разбежалось, а Кассий потерял свой шанс произвести сенсацию в этой самой полемической и неумирающей должности. Другая причина неприязни крылась в том, что Цезарь был биологическим отцом жены Кассия — третьей дочери Сервилии, Тертуллы. По закону она была дочерью Силана и получила огромное приданое из его состояния. Но половина Рима — включая Брута знала, кто зачал Тертуллу, а Цицерон по этому поводу имел даже наглость шутить!

Когда Кассий со свойственной ему решительностью опустошил подвалы нескольких храмов, чтобы пополнить финансы республиканцев, Помпей послал его в Сирию — собирать флот. Плавать по морям нравилось ему гораздо больше, чем быть незначительным членом команды того, кто стоит гораздо выше тебя. Военный талант Кассия проявился и на море, когда он с блеском разбил флот Цезаря у сицилийской Мессаны. Затем у Вибона на Тусканском море он перехватил флот Сульпиция Руфа, адмирала Цезаря, и тоже разбил бы его, если бы не Фортуна! Легион ветеранов Цезаря сидел на берегу, наблюдая за боем, и в конце концов им надоело смотреть на неумелые действия Сульпиция. Они реквизировали местные рыболовецкие лодки, вышли в море, ввязались в бой и так насели на Кассия, что он вынужден был перескочить на соседнее судно, спасаясь, а его собственный корабль потонул.

Зализывая душевные раны, Кассий решил уйти на восток, чтобы набрать там кораблей и пополнить свой основательно потрепанный ветеранами Цезаря флот. Когда он плыл из Нумидии, к нему возвратилась удача. Он повстречал десяток транспортов, груженных львами и леопардами для арен Рима. Какое счастье! Это же огромное состояние! С пленными транспортами он зашел в греческую Мегару набрать воды и еды. Мегара была фанатически преданным Республике городом и обещала позаботиться о грозных хищниках, пока Кассий не найдет, куда их поместить. После победы он продаст их Помпею для триумфальных игр в его честь. Оставив на берегу клетки с кошачьими, Кассий поплыл с десятком пустых транспортов к Коркире, чтобы отдать их Помпею.

Но на одной из стоянок до него дошла весть о поражении при Фарсале. Потрясенный Кассий кинулся в Аполлонию в Киренаике, где встретил множество беглецов. Среди них были Катон, Лабиен, Афраний, Петрей. Однако никто не хотел замечать многообещающего молодого человека, избранника плебса, потерявшего свою должность в результате гражданской войны. Поэтому Кассий, уязвленный до глубины души, уплыл от них, отказавшись передать свои корабли республиканцам в провинции Африка. «Пусть засунут эту провинцию себе в задницы! Не хочу больше принимать участие в затеях Катона и Лабиена! Пусть их обхаживает напыщенный кусок дерьма Метелл Сципион!»

Кассий вернулся в Мегару, чтобы забрать своих леопардов и львов, но их и след простыл. Приходил Квинт Фуфий Кален и взял город для Цезаря. Жители Мегары открыли клетки и выпустили львов и леопардов, чтобы те растерзали захватчиков. Вместо этого звери накинулись на горожан! Фуфий Кален поймал животных, посадил в клетки и отправил их в Рим — для игр в честь триумфатора Цезаря! Кассий остался ни с чем.

Но в Мегаре он узнал кое-что интересное: Брут сдался Цезарю после Фарсала, был прощен и сейчас сидит во дворце губернатора в Тарсе, а сам Цезарь поехал искать Помпея. Кальвин и Сестий отправились в Малую Армению, чтобы сразиться с Фарнаком.

Таким образом, не зная, куда деваться, Гай Кассий поплыл в Тарс с намерением передать флот Бруту, своему шурину и ровеснику. (Четыре месяца разницы нечего и считать!) По крайней мере, Брут ему скажет, что правда, что вымысел, и он, поостыв, сможет решить, как поступить с остатком своей неудавшейся жизни.

Брут так обрадовался встрече с Кассием, что бросился его обнимать и целовать. Потом провел во дворец, предоставил удобные апартаменты.

— Я настаиваю, чтобы ты остался здесь, в Тарсе, — сказал Брут за обильным и вкусным обедом, — и подождал Цезаря.

— Он объявит меня вне закона, — мрачно сказал Кассий.

— Нет, нет, нет! Кассий, я даю слово, что его политика — милосердие! Твой случай похож на мой. Ты не воевал с ним после того, как он простил вас, и он не видел тебя, чтобы простить в первый раз! Вот увидишь, тебя с охотой простят! А после этого Цезарь займется твоей карьерой, словно ничего не было и в помине.

— Кроме одного, — пробормотал Кассий. — Сам я всегда буду помнить, что всем обязан ему. Его щедрости, его, скажем так, снисхождению. Какое право имеет Цезарь прощать меня после того, что было сказано или сделано? Он не царь, а я не его подданный. Перед законом мы оба равны.

Брут решился на откровенность.

— У Цезаря есть это право. Он — победитель в гражданской войне. Послушай, Кассий, это не первая гражданская война в Риме. Их было уже по меньшей мере восемь со времен Гая Гракха, и те, кто был на стороне победителя, никогда не страдали. Страдали побежденные. До сих пор. А теперь, при Цезаре, мы имеем победителя, который фактически хочет, чтобы прошлое поросло быльем, и как можно скорее. Впервые, Кассий, впервые! Что плохого в этом прощении? Если тебе не нравится слово, замени его на другое. Прощение или, скажем, забвение — не все ли равно? Он не заставит тебя преклонять колени и не допустит, чтобы ты ощутил, будто к тебе относятся как к какому-то насекомому! Он был очень добр со мной, я совсем не почувствовал, что меня в чем-то винят. Он искренне радовался, что может оказать мне услугу, незначительную по его мнению. Он и вправду так считает, Кассий, поверь! Словно пребывание в войске Помпея даже в какой-то степени заслуга, раз человек делал то, что считал своим долгом. Манеры Цезаря столь безупречны, что ему нет нужды как-либо возвеличивать себя в чужих глазах.

— Ну если ты так говоришь… — пробормотал, опустив голову, Кассий.

— Хотя моя приверженность конституции не давала мне встать на сторону Цезаря, — продолжал Брут, всегда плевавший на конституцию во всех ее видах, — истина в том, что Помпей Магн намного больший дикарь. Я был в его лагере, я видел, что там происходит. Он позволял Лабиену творить такое… такое… о чем я даже говорить не могу! И если взять прошлое, у меня нет сомнений, что Цезарь никогда не допустил бы, чтобы моего отца убили без суда. А Помпей допустил. Что бы ты ни думал о Цезаре, он римлянин до мозга костей.

— Я тоже! — огрызнулся Кассий.

— А я разве нет? — спросил Брут.

— Но… ты действительно так в нем уверен?

— Абсолютно, безоговорочно.

Затем они поговорили о других новостях. Ничего определенного, только слухи да сплетни. Цицерон вроде бы возвратился в Италию, Гней Помпей направляется на Сицилию. И никаких писем от Сервилии, или Порции, или Филиппа. Рим вообще замолчал.

Наконец Кассий успокоился настолько, что Брут счел возможным поговорить о насущных делах.

— Кстати, ты можешь быть здесь полезным. Мне приказано набирать еще рекрутов и обучать их. Набрать-то я их наберу, но обучить не сумею. Ты привел Цезарю флот и транспорты, за что он будет тебе благодарен и без того, но у тебя есть возможность упрочить свое положение, взявшись за превращение новобранцев в солдат. В конце концов, это ведь нужно не для гражданской войны, а для схваток с Фарнаком. Кальвин отступил в Пергам, Фарнак мог бы добить его там, но он сейчас слишком занят опустошением Понта. Так что чем больше солдат мы обучим, тем лучше. Противники — чужеземцы.

Это было в январе. А в конце февраля, когда Митридат Пергамский проследовал мимо Тарса в Египет, Брут и Кассий смогли передать ему полный легион довольно неплохо обученных рекрутов. Весть о том, что Цезарь проводит в Александрии кампанию, до них еще не дошла, но они уже знали, что Помпей Магн убит дворцовой кликой царя Птолемея. Новость пришла не из Египта, а из Рима. Вестником была Сервилия, точнее, письмо, в котором она написала, что Цезарь прислал Корнелии Метелле прах ее мужа. Сервилия была настолько осведомленной, что даже назвала имена убийц: Потин, Феодот и Ахилла.

Брут и Кассий продолжили свою работу по превращению гражданского населения Сицилии в ауксилариев для Рима, терпеливо ожидая возвращения Цезаря. Он должен возвратиться, чтобы решить вопрос с Фарнаком. Но не раньше, чем на Анатолийских перевалах растают снега. Придет весна — появится и Цезарь.

В начале апреля спокойная гладь вдруг подернулась рябью.

— Марк Брут, — доложил капитан дворцовой стражи, — мы задержали у ворот человека. Нищего в лохмотьях. Но он утверждает, что принес важную информацию из Египта.

Брут нахмурился, в его, по обыкновению, печальных глазах засветилось сомнение.

— Он назвал себя?

— Он сказал, его зовут Феодот.

Брут напрягся, выпрямился в кресле.

— Феодот?

— Он так сказал.

— Введи его и останься, Амфион.

Амфион ввел человека лет шестидесяти. Действительно в лохмотьях, но эти лохмотья имели когда-то пурпурный цвет. На морщинистом лице — что-то среднее между раздражением и раболепием. Брут почувствовал физическое отвращение к неримскому женоподобию странного визитера и к его жеманной улыбке, обнажившей черные гнилые зубы.

— Феодот? — спросил Брут.

— Да, Марк Брут.

— Тот самый Феодот, который был воспитателем египетского царя Птолемея?

— Да, Марк Брут.

— Что привело тебя сюда и в таком ужасном виде?

— Царь потерпел поражение и мертв, Марк Брут. — Губы растянулись, сквозь страшные зубы пробился присвист. — Цезарь после сражения утопил его в реке.

— Цезарь утопил его?!

— Да, лично.

— Зачем Цезарю делать это, если он уже его победил?

— Чтобы очистить египетский трон. Он хочет, чтобы его шлюха Клеопатра царствовала одна.

— Почему ты пришел ко мне с этой новостью, Феодот?

Ревматические глаза удивленно расширились.

— Потому что ты не любишь Цезаря, Марк Брут. Все знают это. А я знаю способ его уничтожить.

— Ты действительно видел, как Цезарь топил царя?

— Собственными глазами.

— Тогда почему ты еще жив?

— Я убежал.

— Такой заморыш? Как ты мог от него убежать?

— Я спрятался в тростниках.

— И видел, что Цезарь топил царя своими руками?

— Да, с того места, где я стоял.

— Это была публичная казнь?

— Нет, Марк Брут. Они были одни.

— Поклянись, что ты действительно Феодот-воспитатель!

— Клянусь мертвым телом моего царя.

Брут закрыл глаза, вздохнул, затем повернул голову в сторону капитана стражи.

— Амфион, отведи этого человека на площадь и распни его там. И ног ему не ломай.

Феодот ахнул, икнул.

— Марк Брут, я свободный человек, а не раб! Я пришел к тебе по доброй воле!

— Ты умрешь смертью раба или пирата, Феодот, потому что ты заслуживаешь такой смерти. Глупец! Если уж ты врешь, думай, что врать, и выбирай, кому врать. — Брут отвернулся. — Уведи его и немедленно приведи приговор в исполнение, Амфион.

— На главной площади висит какой-то жалкий старик, — сказал Кассий, усаживаясь. — Стража сказала, что ты запретил ломать ему ноги.

— Да, — спокойно ответил Брут, кладя на стол бумагу.

— Не слишком ли это, а? Без ломки ног смерть наступает лишь через несколько дней. Что тебе старый раб? Прояви к нему жалость.

— Он не раб, — ответил Брут и рассказал Кассию, как все было.

Кассий выразил недовольство.

— Юпитер! Что с тобой, Брут? Ты должен был немедленно отослать его в Рим. Он ведь свидетель убийства.

— Чепуха, — возразил Брут, затачивая тростниковое перо. — Кассий, ты можешь ненавидеть Цезаря сколько угодно, но многолетнее общение с ним позволяет мне с абсолютной уверенностью утверждать, что Феодот его оболгал. Цезарь, конечно, способен убить, но тут ему достаточно было передать мальчишку сестре. Птолемеи вообще любят казнить друг друга, а эти к тому же еще и воевали между собой. Нет, Цезарь никак не мог утопить ребенка в реке. Это не в его стиле. Меня занимает другое. Почему Феодот решил, что в моем лице он найдет человека, готового вступить с ним в сговор? Он ведь знал, что я ему не поверю. Ему, одному из организаторов предательского убийства Помпея! Кстати, маленький царь к этому тоже причастен. Я не мстительный человек, Кассий, но меня греет мысль, что Феодот провисит еще несколько дней.

— Сними его, Брут.

— Нет! И не спорь со мной, Кассий! Губернатор Сицилии я, а не ты. И я говорю, что Феодот умрет именно так.

Позже Кассий послал Сервилии письмо, в котором поддержал версию Феодота. То есть попросту сообщил, что Цезарь утопил четырнадцатилетнего мальчика, чтобы доставить удовольствие царице Клеопатре. Кассий не боялся, что Брут предложит ей свой вариант. Брут не ладит со своей матерью, так что вряд ли будет ей писать. Если он кому-нибудь и напишет, то единственно Цицерону. А они оба — трусливые мыши.

2

Из Пелузия на север уходила только одна дорога. Она вела по берегу Нашего моря, через унылую, голую местность до сирийской Палестины и города Газа. Дальше ландшафт менялся, становился приветливее, селения попадались все чаще. Зерно еще, правда, не убирали, но Клеопатра дала им верблюдов, вывезенных из Аравии. Странные существа постоянно стонали — такие были у них голоса, — но исправно тащили поклажу и в отличие от германских лошадок не требовали ежедневно питья.

Цезарь нигде не останавливался, пока не достиг Птолемаиды, большого города в северной части большого залива. Там он остановился на пару дней, чтобы обговорить некоторые вопросы с влиятельными иудеями, которых он вызвал из Иерусалима письмом, вежливо объяснив, что времени у него очень мало. Антипатр, его жена Кипрос и два их старших сына, Фазиль и Ирод, уже ожидали его.

— А где же Гиркан? — спросил Цезарь, удивленно подняв брови.

— Верховный жрец не может покинуть Иерусалим, — ответил Антипатр, — даже для встречи с диктатором Рима. Это религиозный запрет, и он уверен, что великий понтифик поймет его и простит.

Голубые глаза блеснули.

— Конечно. Как я мог забыть!

Интересная семья, думал Цезарь. Клеопатра рассказывала ему о них. Куда Антипатр, туда и Кипрос. Очень преданная друг другу пара. Антипатр и Фазиль были красивы. Кожа такая же темная, как у Клеопатры, но носы совершенно другие. Оба черноглазые, черноволосые, очень высокие. Фазиль держался как царевич-воитель, а отец его больше походил на энергичного гражданского служащего. Ирод казался привоем к семейному древу — небольшого роста, склонный к полноте. Его можно было принять за кузена любимого банкира Цезаря, Луция Корнелия Бальба-старшего, выходца из испанского Гадеса. Финикийский тип: полные губы, горбатый нос, большие глаза под тяжелыми веками. Все трое чисто выбриты, с короткой стрижкой, из чего Цезарь заключил бы, что они не евреи, даже не зная об их принадлежности к идумеям, исповедующим иудаизм. Удивительно, но евреи Иерусалима очень нежно относятся к ним. Кипрос, набатейская арабка, выглядела как Ирод. Но обладала определенным шармом, которого у Ирода не имелось. Полнота ее приятна, глаза — омуты чувственных обещаний. Возможно, она всюду ездит за мужем, чтобы знать твердо, что он принадлежит только ей.

— Ты можешь сказать Гиркану, что Рим полностью признает его верховное жречество и что он может называть себя царем Иудеи, — объявил Цезарь.

— Иудеи? Какой Иудеи? Царства Александра Яннея? Будет ли у нас опять порт в Иоппе? — спросил Антипатр скорее с опаской, чем с пылом.

— Боюсь, что нет, — спокойно ответил Цезарь. — Границы были определены Авлом Габинием. Иерусалим, Амат, Газара, Иерихон и галилейская Сепфора.

— Пять районов вместо единой большой территории?

— Верно, но каждый район богат, особенно Иерихон.

— Нам нужен выход к Вашему морю.

— Есть у вас выход, поскольку Сирия во власти Рима. Никто не помешает вам пользоваться любыми портами. — Взгляд сделался холоднее. — Дареному коню в зубы не смотрят, мой дорогой Антипатр. Я гарантирую, что на любой иудейской территории римские войска расквартировываться не будут, и освобождаю все ваши области от налогов. Учитывая доход от иерихонского бальзама, это хорошая сделка для Гиркана, даже если ему нужно будет платить портовые пошлины.

— Да, конечно, — согласился Антипатр с выражением благодарности на лице.

— Ты можешь также сказать, что ему разрешено перестроить стены Иерусалима и укрепить их.

— Цезарь! — ахнул Антипатр. — Это очень хорошая новость!

— А что касается тебя, Антипатр, — продолжал Цезарь, и взгляд его стал теплее, — я даю римское гражданство тебе и твоим потомкам, освобождаю тебя от всех личных налогов и назначаю главным министром Гиркана, понимая, что обязанности верховного жреца очень трудны и что он нуждается в человеке, способном вершить государственные дела.

— Слишком щедро, слишком щедро! — воскликнул Антипатр.

— Но есть условие. Ты и Гиркан должны поддерживать на юге Сирии мир. Я не хочу ни восстаний, ни новых претензий на трон. Что там останется от ветви Аристобула, меня не волнует. Эти люди всегда доставляли неприятности Риму и постоянно провоцировали волнения на местах. Я хочу лишь, чтобы ни одному губернатору Сирии не было нужды идти на Иерусалим. Это понятно?

— Понятно, Цезарь.

На лицах обоих сыновей Антипатра не отразилось ничего. Что бы они ни подумали в связи с услышанным, это останется при них, пока все семейство не удалится на расстояние, недосягаемое для римских ушей.

В Тире, Сидоне, Библе и остальных городах Финикии все прошло не так гладко, как и в Антиохии, когда Цезарь прибыл туда. Эти города с энтузиазмом давали Помпею деньги и корабли. Поэтому, сказал Цезарь, с каждого из них взыщется в соответствии с тем, какую активность они развивали в поддержку Помпея и какую намереваются развить сейчас, но уже в другом направлении. Чтобы быть уверенным, что все заверения не останутся только словами, он посадил в Антиохии Секста Юлия Цезаря, своего молодого кузена, назначив его временным губернатором Сирии. Молодой человек был польщен и поклялся все делать как надо.

Однако Кипром больше не будут управлять из Сирии как ее частью. Цезарь послал туда квестора, молодого Секстилия Руфа, но без губернаторских полномочий.

— Некоторое время Кипр не будет платить Риму ни налогов, ни дани. Все, что там производится и выращивается, должно направляться в Египет. Царица Клеопатра послала туда губернатором некоего Серапиона, а твоя обязанность, Руф, обеспечить, чтобы Серапион вел себя хорошо, — сказал Цезарь. — То есть в соответствии с нормами Рима, а не Египта.

Тиберий Клавдий Нерон первым сообразил, что Кипр изымается из римской империи, и это ему не понравилось. Цезарь обнаружил его в Антиохии, где он прятался, все еще убежденный, что не совершил в Александрии ничего плохого.

— Значит ли это, — скептически вопросил он, — что ты фактически самостоятельно решил вернуть Кипр короне Египта?

— Решил, не решил — твое дело маленькое, — очень холодно ответил Цезарь. — Попридержи язык.

— Ты глупец! — сказал Нерону чуть позже Секстилий Руф. — Цезарь никогда не отдаст ничего из того, что принадлежит Риму! Он только разрешает царице взять там лесоматериалы и медь, чтобы восстановить свой город и флот, а также зерно, чтобы Египет пережил голод. Если она верит, что Кипр стал снова египетским, то пусть себе верит.

Итак, проведя месяц на марше, к началу июля Цезарь прибыл в Тарс. Наведение порядка в Сирии заняло какое-то время.

Благодаря ненавязчивой опеке Хапд-эфане он чувствовал себя хорошо. Вес его восстановился, предвестники приступов — головокружение и тошнота — ни разу не возвращались. Он научился безропотно пить соки с сиропами, которые регулярно давал ему Хапд-эфане, и даже ночами прикладывался к поставленной у кровати бутылке.

Сам Хапд-эфане был в восторге от нового образа жизни. Он ездил повсюду на осле по кличке Пасер, а все его принадлежности тащили еще три осла — Пеннут, Хейна и Сут. В корзинах хранились аккуратно уложенные таинственные пакетики и пучки трав. Цезарь думал, что египетский жрец продолжит брить голову и носить плотные белые одеяния, но ничего подобного не произошло. Незачем выделяться, ответил он Цезарю, когда тот спросил, в чем тут дело. Ха-эм разрешил ему одеваться, как одеваются греки, а волосы стричь в римском стиле. Если они останавливались где-нибудь на ночь, он уходил, искал нужные травы на рынке или, присев на корточки, вел тихие разговоры с каким-нибудь вызывающим отвращение стариком с ожерельем из мышиных голов на груди и поясом из собачьих хвостов.

Для личных нужд Цезарь держал несколько слуг из вольноотпущенников. Он был помешан на чистоте, часто менял одежду, а в походную обувь требовал ежедневно вкладывать свежие стельки. Отдельный человек выщипывал ему волосы на теле. Цезарь завел это обыкновение так давно, что волосы практически перестали расти. Слугам понравился Хапд-эфане, и они приняли его в свою компанию. Бегали по рынкам в поисках нужных фруктов, чистили их, крошили и выжимали сок, когда он просил. Цезарю и в голову не приходило, что таким образом они выражают свою любовь к нему, а вовсе не к египтянину, хотя тот тоже был им симпатичен. Да, симпатичен, но в первую очередь тем, что обеспечивал Цезарю хорошее самочувствие. Поэтому они учили загадочного египетского жреца латыни, поправляли ошибки в греческом и даже ухаживали за его забавными осликами.

В Антиохии верблюдов разгрузили и переправили в Дамаск, чтобы повыгоднее сбыть. К сожалению, Цезарь хорошо понимал, каких колоссальных затрат потребует новое становление Рима. Любая мелочь тут не была лишней, даже выручка от продажи первоклассных верблюдов жителям знойных пустынь.

Наиболее богатым городом на побережье ему показался Тир, мировой центр изготовления пурпурной краски. С него и было взято поболее, чем с других городов, в плане налагаемых на эту область Сирии репараций. Уже за Тиром римлян догнала группа всадников и преподнесла Цезарю три ящика — от Гиркана, от Антипатра и от Кипрос. В каждом лежала золотая корона — не изящное хитросплетение тончайших золотых листиков, а тяжелое изделие в виде оливкового венка, ношение которого вызывает головную боль. Короны, которые позже стали прибывать от царя парфян, были копиями восточной тиары, высокого сооружения в форме усеченного конуса. Такая отяготила бы даже слона, шутил Цезарь. После этого короны пошли потоком, от каждого правителя, из каждой второстепенной сатрапии на реке Евфрат. Сампсикерам прислал ленту из плетеного золота, инкрустированную великолепным океанским жемчугом. От династии Пахлави из Селевкии-на-Тигре прислали огромный граненый и отполированный изумруд в золотой оправе. «Если так будет продолжаться, — весело думал Цезарь, — я смогу оплатить эту войну!»

В результате Цезарь приблизился к Тарсу с шестым легионом, германцами и двенадцатью мулами, нагруженными одними коронами.

Тарс казался преуспевающим, несмотря на отсутствие губернатора Сестия и его квестора Квинта Филиппа. Увидев лагерь близ реки Кидн, Цезарь подивился, с каким талантом Брут расположил его и обустроил. Загадка разрешилась, когда во дворце он столкнулся с Гаем Кассием Лонгином.

— Я знаю, Цезарь, мое заступничество излишне, но все равно хочу просить тебя за Гая Кассия, — сказал Брут со свойственным только ему виноватым выражением на лице. — Он привел тебе хороший флот и теперь помогает обучать новобранцев. Он намного лучше меня разбирается в военном деле.

«О Брут, со всей твоей философией, с прыщами, невзгодами и ростовщичеством!» — подумал Цезарь, вздохнув про себя.

Он не мог вспомнить, видел ли Гая Кассия раньше. Его старшего брата Квинта он, естественно, знал — по кампании против Афрания и Петрея в Ближней Испании, после которой Квинт был послан управлять Дальней Испанией. Но это не значило, что Цезарь не держал в уме Гая. Просто до известных событий Гай Кассий был обычным молодым человеком, делавшим первые шаги на юридическом поприще, поэтому едва ли заслуживал внимания. Сервилия, кстати, была очень довольна, устроив его помолвку с Тертуллой. «О боги, этот человек — муж моей дочери! Надеюсь, он с ней достаточно строг. Юлия не раз говорила, что Сервилия слишком разбаловала ее».

Теперь Гаю Кассию было тридцать шесть. Высокий, но не слишком, крепко сложенный, с военной выправкой, с правильными чертами лица, привлекательными для женщин. Уголки рта чуть приподняты. Волевой подбородок. Волосы жесткие, курчавые, непослушные, поэтому их приходится очень коротко стричь. Они светло-каштановые, как глаза и кожа.

Кассий в упор, не мигая смотрел в глаза Цезарю. Во взгляде читались плохо скрываемое презрение и гнев. «Ого, — подумал Цезарь, — Кассию вовсе не нравится быть в роли просителя. Если я допущу хоть малейший намек на его зависимость от моей воли, он выбежит вон и заколется. Понятно, почему он так нравится Сервилии. Он именно таков, каким она хотела бы видеть бедного Брута».

— Я знал одного человека, который в свое время построил несколько неплохих лагерей, и знаю, кто построил лагерь под Тарсом, — весело сказал он, широко улыбаясь и протягивая правую руку. — Конечно, это Гай Кассий! Чем Рим может отблагодарить тебя за то, что ты прогнал парфян из Сирии после смерти Красса? Я искренне надеюсь, что тебя приняли здесь хорошо.

Итак, милость была явлена без словесного оформления. У Гая Кассия не оставалось другого выбора, кроме как пожать протянутую ему руку, улыбнуться в ответ и вежливо возразить против столь высокой оценки своих сирийских заслуг.

При помощи рукопожатия и теплого дружеского приветствия этот статный и неодолимо располагающий к себе человек сумел дать понять побежденному, что тот прощен.

— Я послал гонца к Кальвину, чтобы он встретил нас с тем войском, которое ему удастся набрать в Иконии за десять дней, — сказал Цезарь за обедом. — Брут и Кассий, вы пойдете со мной. Брут, ты нужен мне как личный легат, а тебе, Кассий, я буду рад дать под командование легион. Кальвин возвращает Квинта Филиппа губернатором в Тарс, так что, как только он прибудет, мы двинемся к Киликийским воротам. Марк Антоний из Италии морем отправил Кальвину два легиона бывших республиканцев. Кальвин горит желанием снова схватиться с Фарнаком. — Он улыбнулся, глядя куда-то вдаль, за пределы столовой. — На этот раз все пойдет по-другому. Цезарь здесь, он пришел.

— Невероятное самомнение! — зло заметил Кассий позднее. — Неужели никогда и ничто не сможет поколебать его?

Брут удивленно взглянул на зятя. И невольно вспомнил тот день, когда Цезарь пришел в дом его матери, одетый как великий понтифик, и спокойно объявил, что собирается выдать Юлию за Помпея. Брут потерял тогда сознание. Не столько от шока — он так любил ее! — сколько страшась материнского гнева. Цезарь совершил непростительное, отверг Сервилия Цепиона в пользу Помпея Магна, мужика из Пицена. О, как она разъярилась! И конечно, винила во всем не Цезаря, а Брута. До сих пор у него все дрожит, когда он об этом вспоминает.

— Ничто и никогда, — наконец уверил он Кассия. — Это врожденное качество.

— Тогда, возможно, остается одно — пырнуть его ножом в грудь, — сквозь зубы проговорил Кассий.

Прыщи на лице не позволяли Бруту бриться, он просто стриг свою черную бороду как можно короче, волосок к волоску. При этих словах он почувствовал, как каждый из них встает дыбом.

— Кассий! Даже не думай об этом! Никогда! — прошептал он в ужасе.

— Почему нет? Долг каждого свободного человека — убить тирана.

— Он не тиран! Это Сулла был тираном!

— Тогда придумай ему другое имя, — фыркнул Кассий.

Он посмотрел на исхудавшее лицо Брута. Пусть фурии заберут Сервилию за то, что она превратила своего сына в такой кисель! Потом пожал плечами.

— Не падай в обморок, Брут. Забудь мои слова, я ничего не говорил.

— Обещай, что ты не сделаешь этого! Обещай мне!

Вместо ответа Кассий отправился в свои комнаты и там ходил из угла в угол, пока его гнев не утих.

Еще до Тарса к Цезарю прибились несколько раскаявшихся республиканцев. Все они были прощены, как и Кассий, не испытав унижения, не услышав задевающих их достоинство слов. В Антиохии прятался молодой Квинт Цицерон, в Тарсе — его отец. Эти двое для Цезаря значили больше других. Но ни один из них не пожелал принять участие в кампании против Фарнака.

— Я бы вернулся в Италию, — вздохнув, сказал Квинт-старший. — Мой глупый брат все еще томится в Брундизии, обмирая от страха и не отваживаясь куда-либо ехать. Теперь даже Греция его страшит. — Карие глаза смотрели печально. — Как бы там все ни складывалось, Цезарь, ты был для меня замечательным командиром. Когда пришло время, я не мог поднять оружие против тебя, что бы ни говорил мне Марк. — Он распрямил плечи. — Мы жутко поссорились в Патрах перед его отъездом в Брундизии. Ты знал, что Катон пытался принудить его возглавить республиканские силы?

Цезарь засмеялся.

— Это сюрприз. Катон для меня загадка. Обладая невероятной силой убеждения, он так и не сформировал своих собственных убеждений. И любыми путями отказывается брать на себя ответственность за свои же поступки. Это ведь он заставил Магна выбрать не мир, а войну. А когда Магн упрекнул его в этом, Катон дерзко заявил, что начавший дело должен его и закончить. Он имел в виду нас, военных. Катон считает, что политики не порождают войн. А это значит, что он не понимает природы власти.

— Мы таковы, какими делает нас воспитание, Цезарь. Как ты этого избежал?

— Моя мать была достаточно сильной, чтобы противостоять мне, не раздавив меня при этом. Она одна на миллионы, я думаю.

Итак, оба Квинта помахали ему на прощание рукой, и Цезарь тронулся в путь с довольно приличным войском: два сицилийских легиона, плюс шестой, плюс преданные германцы, которые уже так давно покинули дебри своих туманных лесов, что перестали об этом и думать.

Десять тысяч футов для гор Анатолии вовсе не максимальная высота, и перейти через них невозможно. Но имелись проходы. Киликийские ворота были одним из таких коридоров с узкой, крутой дорогой, едва пробивавшейся через сосновые заросли. В каждой расщелине ярятся каскады талой, сбегающей сверху воды; ночи холодные. Но Цезарь знал, как бороться с мелкими неприятностями вроде низких температур и большой высоты. Надо всего лишь подгонять армию, чтобы, возведя вечером временный лагерь, солдаты падали от усталости. Тогда они не будут чувствовать холода, а высотное головокружение поможет им крепко уснуть. Он настаивал, чтобы лагеря строились по всем правилам, ибо не имел информации, где может сейчас находиться Фарнак. В своем единственном письме Кальвин сообщил ему лишь то, что он определенно покинул Киммерию, но о его дальнейшем маршруте можно было только гадать.

Пройдя перевал, армия спустилась к плато, походившему на чашу в центре анатолийских пространств. В это время года холмы покрывались сочной зеленой травой. Идеальное пастбище для лошадей. И как заметил Цезарь, лошадей было очень много! Ликаония — не Галатия.

Иконий, главный город Ликаонии, прижавшийся к южному подножию горной цепи Тавр, располагался на пересечении многочисленных торговых путей. На севере, за плато, находились Галатия и Западный Понт. Один торговый путь вел в Каппадокию и оттуда к Евфрату. Другой, через Киликийский проход, — к Тарсу, в Сирию и к восточному побережью Нашего моря. Третий — в провинцию Азия и оттуда к Смирне, к Эгейскому морю. Четвертый — в галатийскую Анкиру и дальше к Эвксинскому морю. И наконец, пятый путь пересекал Вифинию, Геллеспонт и оттуда шел в Рим, уже по Эгнациевой дороге. Двигались по этим путям в основном караваны, длинные вереницы верблюдов, лошадей и мулов в сопровождении хорошо вооруженных охранников, напряженно высматривающих, нет ли где-либо засады, ибо к этим дорогам нередко наведывались отряды грабителей из племен, обитающих в глухих лесах. Караван мог быть римским, снаряженным азиатскими греками, киликийским, аравийским, армянским, мидийским, персидским или сирийским. Иконий видывал во всех видах и дорогую крашеную шерсть, и мебель, и красное дерево, и вино, и оливковое масло, и краски с пигментами, и обитые железом галльские колеса, и железные сеялки, и мраморные статуи, и стекло из Путеол. Все это двигалось на восток. На запад текли ковры, гобелены, олово для изготовления бронзы, медные сеялки, урюк, ляпис-лазурь, малахит, кисти из верблюжьих волос, меха, каракуль и высокосортная кожа.

Что Иконию не нравилось — это армии, то и дело его обступавшие. Так и произошло в середине июля. Из Тарса пришел Цезарь с тремя легионами и германской кавалерией, из Пергама — Кальвин с четырьмя римскими легионами. А огромным количеством лошадей усеял пастбища царь Деиотар, прибывший сюда из Галатии с двухтысячной конницей. Кальвин должен был обеспечить всю эту орду едой, за исключением галатийцев, которые привезли пищу собой.

Кальвин лопался от информации.

— Когда Фарнак вернулся в Киммерию, у Асандера хватило ума применить тактику Фабия, — сообщил он Цезарю в личной беседе. — Куда бы его родитель ни кинулся, Асандер всегда был на шаг впереди. В конце концов Фарнак решил, что Асандера ему не поймать, снова посадил свое войско на корабли и поплыл по Эвксинскому морю к бедному Амису, чтобы вторично ограбить его. А затем засел в Зеле. Эта часть Понта мне незнакома. Я только слышал, будто там неплохая дорога от Эвксинского побережья, проходящая около Амазеи, усыпальницы древних понтийских царей. Еще я слышал, что земля там помягче, чем та, которую мы нашли в Малой Азии в декабре и январе.

Склонившись над начерченной на пергаменте и ярко раскрашенной картой, Цезарь повел по ней пальцем.

— Зела, Зела, Зела… Да-да, понятно. — Он нахмурился. — Я стосковался по приличным римским дорогам! Первой обязанностью следующего губернатора Понта будет строительство новых дорог. Боюсь, Кальвин, нам придется избрать кружной путь — по восточному краю озера Татта. Мы перейдем реку Галис, а там опять горы. Нам понадобятся хорошие проводники. Значит, я должен простить Деиотара за то, что он снабжал республиканцев людьми и деньгами.

Кальвин усмехнулся.

— Он здесь — с фригийским колпаком в руке и весь в дерьме от страха. Когда Митридат потерпел поражение, а Помпей Магн, будучи в Анатолии, раздавал земли, Деиотар расширил свое царство во всех направлениях, в том числе и за счет старого Ариобарзана. После того как тот Ариобарзан умер и на трон Каппадокии сел новый царь, тоже «друг римлян», ему едва ли досталась сколь-нибудь приличная территория.

— Этим, наверное, объясняются и долги Каппадокии Бруту. Ой, я обмолвился! Я, конечно, имел в виду Матиния, а не Брута.

— Разумеется, Цезарь. Деиотар тоже по уши в долгах. Магн все время требовал денег, денег и денег. А где Деиотар мог их взять?

— Отвечаю: у римского ростовщика, — раздраженно ответил Цезарь. — Почему они ничему не учатся? Они рискуют всем ради увеличения территории, словно надеются найти десятимильный пласт чистого золота.

— Я слышал, что ты сам купаешься в золоте или, по крайней мере, в золотых коронах, — заметил Кальвин.

— Да, это так. Я подсчитал, что, если их расплавить, получится талантов сто золота. Да еще драгоценные камни. Изумруды, Кальвин! Изумруды размером с детский кулак. Я предпочел бы, чтобы мне дарили слитки. Короны изумительно сделаны, просто шедевры, но кто их купит, кроме тех, кем они присланы? Я их расплавлю, другого выхода нет. Жаль, конечно. Зато изумруды я надеюсь продать. Богуду, Бокху, да и любому, кто сядет на нумидийский трон вместо Юбы, — сказал Цезарь, демонстрируя свойственную ему практичность. — Жемчуга не проблема, их легко сбыть и в Риме.

— Надеюсь, корабль не потонет, — сказал Кальвин.

— Корабль? Какой корабль?

— Тот, что повезет короны в казну.

Светлые брови взметнулись вверх, глаза весело блеснули.

— Мой дорогой Кальвин, я ведь не дурак. Судя по ситуации в Риме, даже если корабль не потонет, эти короны никогда не дойдут до казны. Нет, пусть они побудут со мной.

— Умно, — отреагировал Кальвин.

Какое-то время они посвятили отчетам из Рима, пришедшим в Пергам.

Головной убор Деиотара действительно являл собой фригийский колпак. Как еще можно назвать матерчатую шапку с закругленным и свешивающимся на одну сторону верхом! Но сшит колпак был из тирского пурпура с вплетенной золотой нитью. Во время аудиенции Деиотар сжимал свою шапку в руке. Из озорства Цезарь сделал их встречу публичной. Помимо Гнея Домиция Кальвина в зале присутствовали и некоторые легаты, включая Брута и Кассия. «Теперь посмотрим, как ты поведешь себя, Брут! Здесь, перед Цезарем, стоит один из твоих основных должников».

Деиотар уже пожил свое, но держался бодро. Как и все его подданные, он был галлом, потомком тех галлов, что мигрировали на восток — в Грецию — двести пятьдесят лет назад. Встреченные неласково, они в большинстве своем повернули домой, но остальные упрямо двигались дальше, пока не осели в Центральной Анатолии — воплощенной мечте для людей, всю жизнь связанных с лошадьми. Там было много великолепных пастбищ с отличной травой, а в перспективе просматривалась работа и для умелых воинов-всадников, которых в Анатолии не имелось. Но Митридат Великий, придя к власти, решил указать галатийцам дорогу обратно. Он пригласил всех вождей на пир и устроил резню. Это случилось во времена Гая Мария, шестьдесят лет назад. Деиотар был слишком мал, чтобы идти с отцом на пир, и потому избежал смерти. С возрастом он сделался лютым врагом Митридата. Заключал союзы с Суллой, с Лукуллом, а потом с Помпеем — и всегда против Митридата с Тиграном. И вот мечты его сбылись. Помпей дал Деиотару огромные территории и убедил сенат (с молчаливого согласия Цезаря) позволить ему называться царем, а Галатия стала царством-клиентом Рима.

Ему и в голову не приходило, что Помпей Великий может потерпеть поражение. Никто так энергично не помогал Помпею, как Деиотар. А теперь он стоял перед этим незнакомцем, Гаем Юлием Цезарем, диктатором Рима, с колпаком в руке и бешено колотящимся в груди сердцем. Незнакомец, спокойно разглядывавший его, казался очень высоким для римлянина, а благодаря светлым волосам и бледно-голубым глазам мог бы сойти за галла, но черты лица его были римскими — рот, нос, разрез глаз, острые скулы. Трудно вообразить человека, так отличающегося от Помпея Великого, хотя Помпей тоже был светлым, как галл. Может быть, Помпей и понравился Деиотару с первой встречи именно тем, что действительно походил на галла, даже чертами лица.

«Однако, если бы мне первым встретился этот человек, я бы еще подумал, оказывать ли помощь Помпею Магну. Цезарь действительно воплощает в себе все, что я слышал о нем. Держится царственно, как властелин, а его холодный, пристальный взгляд пронизывает тебя насквозь. О Дани! О Дагда! У Цезаря глаза Суллы!»

— Цезарь, я прошу милостиво выслушать меня, — начал он. — Ты должен понять, что я был клиентом Помпея Магна. Всегда его самым преданным и покорным клиентом! Если я и помогал ему, то лишь как клиент. Ничего личного! Фактически необходимость поддерживать его в этой войне сделала меня нищим, я должен… — он бросил взгляд в сторону Брута и запнулся, — определенным фирмам ростовщиков огромные деньги!

— Каким фирмам? — спросил Цезарь.

Деиотар растерялся, переступил с ноги на ногу.

— Я не могу назвать их имен, — сглотнув, ответил он.

Цезарь, не поворачивая головы, взглянул туда, где сидел Брут. Кресло для него было специально поставлено так, чтобы Цезарь мог его видеть. «Ах! Мой Брут очень нервничает, как и его зять Кассий. Значит ли это, что у Кассия тоже есть доля в фирме „Матиний и Скаптий“? Очень интересно!»

— А почему? — холодно спросил он.

— Это оговорено в контракте, Цезарь.

— Я хотел бы взглянуть на этот контракт.

— Я оставил его в Анкире.

— Очень жаль. В этом контракте есть имя Матиний? Или Скаптий?

— Я не помню, — потерянно пролепетал Деиотар.

— Да будет тебе, Цезарь! — резко воскликнул Кассий. — Перестань мучить бедного человека! Ты с ним играешь, словно кот с мышью. Он прав, это его дело, кому он задолжал. Если ты диктатор, то это не значит, что ты имеешь право соваться в дела, не имеющие государственного значения! У него есть долги, и ладно, и пусть. Это единственное, что имеет касательство к Риму.

Если бы это сказал Тиберий Клавдий Нерон, Цезарь приказал бы ему выйти, вернуться в Италию и уехать туда, где он его никогда не увидит. Но это был Гай Кассий, и он ждал реакции. Не боится высказывать все, что думает, вспыльчив.

Брут прокашлялся.

— Цезарь, позволь мне заступиться за царя Деиотара, которого я знаю по его приездам в Рим. Не забывай, что в нем Митридат имел непримиримого врага, а Рим — постоянного союзника. Неужели действительно имеет значение, какую сторону выбрал царь Деиотар в этой гражданской войне? Я тоже выбрал Помпея Магна, но я был прощен. Гай Кассий выбрал Помпея Магна, но тоже был прощен. Какая разница? Ведь для войны с Фарнаком Рим в твоем лице нуждается в союзниках — в как можно большем числе их. Царь здесь, чтобы предложить свои услуги. Он привел к нам две тысячи конников, в которых мы очень нуждаемся.

— Значит, ты просишь, чтобы я простил царя Деиотара и отпустил его, не наказав? — спросил Цезарь Брута.

Большие печальные глаза вспыхнули. О, он понимает, что денежки уплывают!

— Да, — ответил Брут.

Кот с мышью. Нет, Кассий, не кот с мышью. Кот с тремя мышами!

Цезарь подался вперед в своем курульном кресле и пробуравил Деиотара глазами Суллы.

— Я сочувствую твоему положению, царь. Это похвально, когда клиент помогает патрону всем, чем только может. Но дело в том, что Помпей привлек к финансированию своих нужд очень много клиентов, а Цезарь — ни одного. Поэтому Цезарь вынужден был взять средства на войну из казны Рима. И эти деньги теперь надо вернуть с надбавкой в десять процентов. В Римской империи это максимально возможный по закону процент. Что, царь, должно облегчить твою участь. Есть вероятность, что тебе дозволят сохранить за собой большую часть твоего царства, но решение я приму не сейчас, а после того, как Фарнак будет разбит. Тогда Цезарь примется собирать каждый сестерций, чтобы возвратить деньги в казну. Поэтому сбор с Галатии соответственно возрастет, но на чуть меньший процент, чем тот, что ты платишь своим анонимным ростовщикам. Думай, царь, до следующего совета, который я соберу в Никомедии после поражения Фарнака. — Он поднялся. — Ты можешь идти. И благодарю тебя за кавалерию.

Письмо от Клеопатры было одной из причин, по которым Цезарь поторопился закончить свой разговор с Деиотаром. Письмо было доставлено караваном верблюдов с пятью тысячами талантов золота во вьюках.

Мой милый, мой замечательный, всемогущий земной бог, мой Цезарь! Бог Нила, бог разлива, сын Амуна-Ра, воплощение Осириса, возлюбленный фараона, я так скучаю!

Но это ничто, дорогой Цезарь, по сравнению с той радостной новостью, что в пятый день прошлого месяца перет я родила твоего сына. Незнание не позволяет мне перевести название этого месяца на ваш язык, но это произошло в двадцать третий день вашего июня. Он родился под знаком Хнум Рам, и я, по твоему настоянию, пригласила к себе римского астролога и даже заплатила ему. Гороскоп сказал, что наш сын сделается фараоном. Напрасная трата денег, я и так это знала! Твой астролог вел себя очень уклончиво и все бормотал, что, когда мальчику исполнится восемнадцать, произойдет что-то критическое, но все аспекты ему не видны. О Цезарь, любимый, наш сын так красив! Воплощенный Гор. Он родился преждевременно, но полностью развит. Только худенький, сморщенный. Однако, представь, уже похож на отца! Все волоски у него золотые. И он будет голубоглазым, как утверждает Тах-а.

У меня есть молоко! Женщина-фараон должна сама выкармливать своих детей, таков обычай. Мои соски постоянно мокры. У сына мягкий нрав, но сильная воля. Я клянусь, что, открыв впервые глаза и увидев меня, он улыбнулся. Он очень длинный, больше двух римских футов. У него большая мошонка и большой пенис. Ха-эм сделал ему обрезание в соответствии с египетскими традициями. Роды были легкими. Когда начались схватки, я просто присела на корточки над ворохом чистого полотна — и он появился!

Его зовут Птолемей Пятнадцатый Цезарь. Но мы зовем его Цезарион.

Дела в Египте идут неплохо, даже в Александрии. Руфрий и легионы устроены в хорошем лагере. Женщины, которых ты дал солдатам в жены, кажется, смирились со своей участью. Восстановление города продолжается, и я начала строить храм Хатор в Дендере с картушами Клеопатры Седьмой и Птолемея Пятнадцатого Цезаря. Большая стройка затеяна и в Филах.

О мой любимый, мой Цезарь, я так соскучилась по тебе! Будь ты здесь, я передала бы тебе всю власть в стране, все заботы. Мне ненавистны разлуки с Цезарионом. Но я должна часами выслушивать всяких сутяг, владельцев кораблей и капризных землевладельцев! Мой муж Филадельф все больше и больше походит на нашего с ним погибшего брата, по которому я ничуть не скучаю. Как только Цезарион достаточно подрастет, я отделаюсь от Филадельфа, а на трон посажу нашего сына. Очень надеюсь, кстати, что ты не позволишь Арсиное сбежать из римской тюрьмы. Это еще одна угроза моему пребыванию на египетском троне. Дай ей возможность, и она разделается со мной в один миг.

А теперь — самая хорошая новость. При таком гарнизоне в Александрии я сочла возможным заручиться согласием моего родича Митридата править в мое отсутствие, пока я буду с тобой. Разумеется, когда ты вернешься в Рим. Да, я знаю, ты говорил, что фараоны не должны покидать свой народ, но есть причина, заставляющая меня не прислушаться к твоим словам. Я должна еще раз понести от тебя, прежде чем ты начнешь войну с парфянами на Востоке. У Цезариона должна быть сестра, на которой он мог бы жениться, чтобы не подвергать опасности Нил. Конечно, наш следующий ребенок может оказаться и мальчиком. Но дети, рождающиеся с небольшим перерывом, обычно бывают разного пола! Итак, нравится тебе или нет, я приеду в Рим, как только ты победишь в Африке республиканцев. От Аммония, моего агента в Риме, пришло письмо. В нем говорится, что римская обстановка должна на какое-то время привязать тебя к Риму, ведь власть в нем, бесспорно, принадлежит лишь тебе.

Я поручила ему построить для меня дворец, но мне нужно, чтобы ты выделил под него землю. Аммоний говорит, что у римских граждан, владеющих в Риме землей, очень трудно выторговать хороший участок. Поэтому пожалование земли от тебя все упростит. Лучше бы получить ее на Капитолии, около храма Юпитера Наилучшего Величайшего. Я спрашивала у Аммония, с какого места открываются наиболее красивые виды.

Посылаю тебе пять тысяч талантов золота в честь рождения нашего сына. Пожалуйста, о, пожалуйста, напиши мне! Я соскучилась по тебе! Я скучаю! Скучаю! Особенно по твоим рукам. Я ежедневно молюсь за тебя Амуну-Ра и Монту, богу войны. Я люблю тебя. Цезарь.

Итак, у него сын, и он, очевидно, здоров. Цезарь был до смешного растроган. Ведь он уже пожилой человек, который должен бы радоваться рождению внуков. Но она родила и дала ребенку греческое имя Цезарион. Может быть, это и лучше. Он ведь не римлянин и никогда римлянином не будет. Зато будет богатейшим человеком в мире и могущественным властелином. Но мать его еще совсем ребенок. Письмо такое простодушное и в то же время хвастливое и тщеславное. Дать ей землю под строительство дворца на Капитолии, около храма Юпитеру Наилучшему Величайшему, — какое кощунственное желание, к счастью абсолютно невыполнимое! Но она решила приехать в Рим, и запретить ей нельзя. Пусть тогда сама со всем справляется и за все отвечает.

«Цезарь, Цезарь, ты слишком строг к ней. Никто не может перескочить через отпущенный ему ум и таланты. А у нее еще и кровь не слишком-то благородная. Но, несмотря на все это, она славная малышка. Ее поступки естественны для ее воспитания, ее ошибки не от излишней самонадеянности, а от невежества, от незнания. Боюсь, она никогда не обретет проницательности, но, надеюсь, этим качеством будет не обделен наш ребенок».

Но одно решение Цезарь все-таки принял: у Цезариона никогда не будет сестры. От Цезаря она больше не забеременеет. Coitus interruptus, Клеопатра.

Он сел и написал ей, вполуха слушая звуки, проникающие в комнату: шум легионов, покидающих лагерь, ржание лошадей, крики и ругань людей. Вот Карфулен орет благим матом на проштрафившегося солдата.

Клеопатра, моя дорогая, какая хорошая весть! Сын, как и предначертано. Да и действительно, разве Амун-Ра захотел бы разочаровать свою дочь на земле? Правда, я очень рад. И за тебя и за Египет.

За золото спасибо. Вновь окунувшись в мирную жизнь, я понял, как глубоко завяз Рим в долгах. Гражданская война не приносит трофеев, выгодна только завоевательная война. Твой вклад в мои фонды в честь рождения нашего сына не будет растрачен впустую.

Поскольку ты настаиваешь на приезде в Рим, я возражать не стану, только предупреждаю, что получится не совсем то, чего ты ожидаешь. Я организую для тебя землю у подножия Яникула — по соседству с моим прогулочным садом. Вели Аммонию обратиться к посреднику Гаю Матию.

Любовная переписка — далеко не мой жанр. Просто прими мою любовь и знай, что я очень доволен тобой. И тем, что у нас теперь есть сын. Я снова тебе напишу, когда буду в Вифинии. Береги себя и нашего сына.

Вот и все. Цезарь свернул в рулон единственный лист, капнул на него воск и запечатал своим кольцом. Новым, которое подарила ему Клеопатра, и не из одной лишь любви. Это кольцо таило в себе скрытый упрек за его нежелание обсуждать с ней свою личную жизнь. Недаром в аметист был врезано изображение сфинкса в греческом стиле, с человеческой головой и телом льва и с обегающей вокруг надписью «ЦЕЗАРЬ». Полное имя, без общепринятых сокращений. Печатные буквы в зеркальном отображении. Кольцо ему очень понравилось. Когда он решит, кто из племянников или двоюродных братьев станет его приемным сыном, оно перейдет к этому человеку вместе с именем. О боги, где взять достойную кандидатуру! Луций Пинарий? Даже Квинт Педий, лучший племянничек, что-то не вдохновлял. Среди кузенов имелся один молодой человек в Антиохии, Секст Юлий Цезарь — Децим Юний Брут — и тот, кого весь Рим считал его наследником, — Марк Антоний. Кто, кто, кто? Ведь не Птолемей же Пятнадцатый Цезарь!

Выходя, он отдал письмо Гаю Фаберию.

— Пошли это царице Клеопатре в Александрию, — коротко сказал он.

Фаберий умирал от любопытства. Он хотел было спросить, родился ли ребенок, но один взгляд на лицо Цезаря сказал ему, что благоразумнее молчать. Старик в боевом настроении, значит, вся лирика побоку. Включая детей.

Озеро Татта было огромное, мелкое, с очень соленой водой. Может быть, думал Цезарь, изучая его, это остаток когда-то существовавшего внутреннего моря. В мягкие берега вросли ракушки. Озеро оказалось очень красивым. Пенистая поверхность сверкала. Блеск был то зеленым, то едко-желтым, то красновато-желтым, разноцветные полосы переплетались и расходились. А окружающий осенний ландшафт словно бы повторял этот спектр.

В Центральной Анатолии Цезарь еще никогда не бывал, и он находил ее столь же великолепной, сколь и странной. Река Галис, большой красный водный путь, изгибалась на много миль, как загнутый посох авгура. Она бежала по узкой долине между высокими красными скалами, которые своими башнями и карнизами напоминали городские застройки. Потом открылась широкая плодородная пустошь, как и предупреждал Деиотар. И опять начались горы, высокие, все еще покрытые снегом. Но галатийские проводники знали все перевалы. Армия двигалась традиционной римской змеей длиной в восемь миль, по бокам сновали кавалеристы. Солдаты горланили марши, чтобы сохранять темп.

Вот. Так-то гораздо лучше! Теперь враг — иноземец, это будет настоящая кампания в новой, чужой, незнакомой стране, чья красота западает в память.

Где-то в начале перехода царь Фарнак прислал Цезарю свою первую золотую корону. Она тоже напоминала тиару, но скорее армянскую, чем парфянскую. Не усеченный конус, а митра, усыпанная круглыми, звездообразными рубинами одинаково небольшого размера.

— Если бы знать кого-нибудь, кто мог бы мне дать за нее настоящую цену! — тихо сказал Цезарь Кальвину. — Сердце стонет при мысли, что и ее придется расплавить.

— Ох! — вздохнул Кальвин. — Нужда есть нужда. Но эти маленькие карбункулы пойдут задорого в Жемчужном портике. Их возьмет, не торгуясь, любой ювелир. Ни у кого там нет таких звезд. А тут их много, золота почти не видно. Словно сдоба, обвалянная в орехах.

— Ты думаешь, наш друг Фарнак забеспокоился?

— Да. А степень его беспокойства, Цезарь, мы определим по тому, сколько корон он пришлет.

В течение следующего рыночного интервала Цезарь получил еще две короны. Точь-в-точь такие же, как и первая. После второго дара до лагеря киммерийцев оставалось дней пять ходьбы.

С четвертой короной Фарнак прислал и посла.

— В знак уважения от царя царей, великий Цезарь.

— Царя царей? Это Фарнак себя так именует? — спросил Цезарь с притворным удивлением. — Скажи своему хозяину, что этот титул не сулит ничего хорошего тому, кто его носит. Последним царем царей был Тигран. Посмотри, что содеял с ним Рим в лице Гнея Помпея Магна. А я победил Помпея Магна. Так кто же я теперь, скажи мне, посол?

— Могущественный победитель народов, — ответил посол смиренно.

Почему эти римляне не выглядят могущественными победителями? Ни золотого паланкина, ни жен, ни наложниц, ни надлежащей охраны, ни роскошных одежд. Простая стальная кираса, обвязанная красной лентой. Одна только эта лента и отличает его от других.

— Возвращайся к своему царю, посол, и скажи, что пора ему идти домой, — сказал Цезарь деловым тоном. — Но прежде чем он уйдет, я хочу получить золото в слитках, причем достаточно, чтобы оплатить тот ущерб, который он нанес Понту и Малой Армении. Тысячу талантов за Амис, три тысячи за остальное. Чтобы восстановить то, что он разрушил, учти. В казну Рима это золото не пойдет.

Он повернул голову и в упор посмотрел на Деиотара. Потом опять обратился к послу.

— Однако, — продолжил он очень вежливо, — царь Фарнак был клиентом Помпея Магна и не выполнил своих обязательств перед патроном. Поэтому я налагаю на него штраф в две тысячи талантов золота. Эти деньги пойдут уже римской казне.

Деиотар побагровел, что-то прошипел, подавился и не сказал ни слова. У этого Цезаря совсем нет стыда? Он наказывает Галатию за выполнение обязательств клиента перед патроном, а Киммерию — за невыполнение этих же обязательств!

— Если сегодня же твой царь не ответит, посол, я пойду дальше по этой красивой долине.

— Во всей Киммерии нет и десятой доли такого количества золота, — сказал Кальвин, поглядывая на возмущенного Деиотара и с трудом сдерживая смех.

— Ты не прав, Гней. Не забывай, что Киммерия была важной составной частью царства прежнего здешнего властелина, а он собрал целые горы золота. И далеко не все из собранного спрятал в семидесяти крепостях Малой Азии, опустошенных Помпеем Магном.

— Ты слышал его? — пропищал Деиотар Бруту. — Ты слышал его?! Царь-клиент не прав в любом случае, что бы он ни сделал! Я поражаюсь! Какое нахальство!

— Тихо, тихо, — принялся увещевать его Брут. — Это лишь способ получить деньги, чтобы заплатить за эту войну. Цезарь и вправду взял деньги из казны Рима, и теперь надо их возвратить.

Брут в упор, угрожающе посмотрел на царя Галатии, словно родитель на непослушного отпрыска.

— А ты, Деиотар, должен и мне вернуть деньги. Надеюсь, тебе это понятно.

— А ты, я надеюсь, понимаешь, Марк Брут, что когда Цезарь говорит десять процентов, значит, так и должно быть! — вскипел Деиотар. — Такую сумму я готов заплатить, если, конечно, сохраню свое царство, но ни сестерция больше. Ты хочешь, чтобы книги Матиния показали аудиторам Цезаря? И потом, как ты думаешь прижать своих должников сейчас, когда тебя не поддерживают легионы? Мир изменился, Марк Брут, и человек, который диктует нам всем свою волю, не любит ростовщиков, даже римских. Десять процентов, при условии что я сохраню царство! А это очень зависит теперь от того, как усердно ты будешь защищать мои интересы в Никомедии, после того как нам сдастся Фарнак!

При виде Зелы у Цезаря захватило дух. Мощный скалистый пласт возвышался посреди пятидесятимильного моря весенней изумрудно-зеленой пшеницы, окруженной со всех сторон сиреневыми горами, еще покрытыми шапками снега. Река Скилак рассекала равнину широкой голубовато-стальной полосой.

Лагерь киммерийцев располагался под этим пластом, а наверху обосновались Фарнак и гарем. Увидев римскую змею, перетекавшую через северный перевал, царь киммерийцев послал свою третью корону. Посол, повезший четвертую, возвратился с посланием Цезаря. Но убежденный в своей непобедимости Фарнак проигнорировал ультиматум. Он бестрепетно наблюдал, как легионы и кавалерия Цезаря возводят лагерь в какой-то миле от его людей.

На рассвете Фарнак атаковал всеми силами. Как и его отец и Тигран до него, он не мог поверить, что малочисленное войско, сколь бы хорошо оно ни было организовано, способно выстоять против стотысячной армии прекрасно вооруженных бойцов. Он дрался лучше, чем Помпей у Фарсала. Его воины продержались четыре часа, но потом дрогнули. Точно так же, как в свое время галльские белги, скифы дрались до последнего, считая невыносимым позором спасать после поражения свои жизни.

— Если все анатолийские враги Магна были такого калибра, — сказал Цезарь Кальвину, Пансе, Винициану и Кассию, — он не заслуживает, чтобы его называли Великим. Не велика заслуга их разгромить.

— Наверное, галлы — намного более великие воины, чем павшие здесь храбрецы, — сквозь зубы процедил Кассий.

— Прочти мои мемуары, — улыбнулся Цезарь. — Храбрость не главное. У галлов есть два качества, которых у нашего сегодняшнего противника нет. Во-первых, они учатся на своих ошибках. А во-вторых, обладают неистребимым чувством патриотизма, и я должен был приложить все усилия, чтобы направить это чувство в русло, полезное и для них, и для Рима. Но ты, Кассий, делал все хорошо и командовал своим легионом как настоящий vir militaris. Через несколько лет у меня будет много работы для тебя, когда я справлюсь с парфянами и верну Риму орлов. К тому времени ты уже отбудешь свой первый консульский срок, чтобы стать одним из моих старших легатов. Я так понимаю, что тебе нравится воевать и на суше, и на море.

Это должно было бы воодушевить Кассия, но он рассердился: «Этот человек говорит так, словно все это — его личная заслуга. А какую славу обретаю в этом я, его подчиненный?»

Великий человек ушел, чтобы осмотреть поле сражения и повелеть рыть огромные могилы для павших скифов. Сжечь их всех не представлялось возможным даже при обилии леса вокруг.

Сам Фарнак убежал, забрав с собой все армейские деньги и остальные сокровища. Ускакал в северном направлении, убив предварительно всех своих жен и наложниц. Когда Цезарю доложили об этом, он искренне опечалился. Не о потере денег, о нет.

Он отдал все трофеи своим легатам, трибунам, центурионам, легионам и кавалерии, отказавшись взять генеральскую долю. У него были короны — вполне достаточный куш. После оценки добычи и дележа каждый его рядовой стал богаче на десять тысяч сестерциев, а легатам, таким как Брут и Кассий, досталось по сто талантов. Вот сколько добра обнаружилось в лагере киммерийцев, а ведь что-то успел прихватить с собой и Фарнак. Нельзя сказать, что людям все выдали сразу. Выборная комиссия подсчитала общую стоимость тех трофеев, которые имело смысл придержать до триумфа. Для демонстрации, после которой каждый получит свое.

Через два дня армия вступила в Пергам, где ее встретили приветственными криками и цветами. Угроза развеялась, провинция Азия могла спать спокойно. Хотя прошло сорок два года, никто тут не забыл, как Митридат Великий, вторгшись на ее территорию, зарезал сто тысяч человек.

— Я пришлю сюда хорошего губернатора, как только вернусь в Рим, — сказал Цезарь Архелаю, сыну Митридата. — Он прибудет, зная, что делать, чтобы поставить провинцию на ноги. Римские сборщики налогов больше здесь не появятся. После пятилетнего моратория на любого рода поборы каждый район сам соберет все, что с него причитается, и привезет деньги в Рим. Но я позвал тебя не по этому поводу.

Цезарь подался вперед, положив на стол руки.

— Я снесусь с твоим отцом, пребывающим в Александрии, но и тебе стоит знать о моих планах. Я намерен перевести губернаторскую резиденцию из Пергама в Эфес. Пергам слишком уж на отшибе. Но я сделаю его обособленным царством с твоим отцом во главе. Не столь огромным, какое последний Аттал завещал Риму, но все же более обширным, чем оно есть сейчас. Я добавлю к Пергаму Западную Галатию — для выращивания зерна и для пастбищ. Мне порой кажется, что провинции нужны Риму, только чтобы плодить бюрократов. Слишком много затрат, слишком много посредников, слишком много бумажной возни. Всякий раз, когда мне приглянется какое-нибудь семейство, способное разумно править своими сородичами, я планирую создавать подобные государства-клиенты. Вы будете платить нам налоги и пошлины самостоятельно, Рим не станет вытряхивать их из вас.

Он прокашлялся.

— Но всему есть цена. И этому тоже. А именно: вы должны обещать мне в любой ситуации сохранять Пергам для Рима, то есть лелеять его, ограждать от врагов. Чтобы остаться не только личными клиентами Цезаря, но и личными клиентами наследников Цезаря. Исходя из этого, вам следует править весьма осмотрительно и способствовать процветанию всех своих подданных, а не только высших персон.

— Я всегда знал, что мой отец умный человек, — сказал Архелай, пораженный этим невероятным по щедрости даром, — но самое умное, что он когда-либо сделал, — это помог тебе. Мы… мы благодарны. Это самое малое, что я могу сейчас сказать!

— Я не ищу благодарности, — твердо произнес Цезарь. — Мне нужна верность, а это куда более ценная вещь.

Дальше к северу лежала Вифиния, государство на южном берегу Пропонтиды. Это огромное озеро было своеобразным предвестником могучего Эвксинского моря, наполнявшего его через фракийский пролив Босфор, на котором стоял древний греческий город Византии. Пропонтида, в свою очередь, несла свои воды в Эгейское море через пролив Геллеспонт, связывая таким образом широкие реки сарматских и скифских степей с Нашим морем.

Никомедия тоже нежилась на берегу Пропонтиды. В спокойных водах залива, как в зеркале, отражались покрытое облаками небо, деревья, горы, люди, животные. Что внизу, то и наверху. Как миниатюрный глобус, который рассматриваешь изнутри. Для Цезаря Никомедия была одним из мест, которые он любил больше всего, ибо оно полнилось согревающими душу воспоминаниями о восьмидесятилетнем старике, который носил завитой парик, гримировал лицо и держал армию женоподобных рабов, выполнявших все его прихоти. Нет, царь Никомед и Цезарь никогда не делили ложе. У них сложились намного лучшие отношения — они стали друзьями. А ведь была еще и крупная, шумная царица Орадалтис. В день приезда двадцатилетнего Цезаря ей в зад вцепилась ее же собачка, которую звали Сулла. А Нису, единственную дочь Никомеда и Орадалтис, украл Митридат Великий. Лукулл позже освободил ее и отослал обратно к матери. К тому времени старый царь уже умер, а Нисе стукнуло пятьдесят. Когда Рим сделал Вифинию своей провинцией, Цезарь обхитрил губернатора Юнка, переведя деньги Орадалтис в византийский банк. Он поселил ее в приличном доме в рыбацкой деревне на берегу Эвксинского моря. Там Орадалтис и Ниса зажили счастливо, они удили с пирса рыбешку и гуляли со своей новой собачкой, которую теперь звали Лукулл.

Сейчас, конечно, все уже умерли. Дворец, который Цезарь очень хорошо помнил, давно сделался губернаторской резиденцией. Все самое дорогое в нем уплыло вместе с первым губернатором Вифинии Юнком, но золоченый и пурпурный мрамор никто пока еще не решился отковырять. Именно Юнк и привел Цезаря к решению покончить с засильем губернаторов в провинциях, с их казнокрадством и откровенными грабежами. Первым под руку Цезаря попал Верес, но он, строго говоря, губернатором не являлся, а действовал от своего имени, как доказал Цицерон.

Губернаторы же продолжали управлять провинциями и наживать себе там целые состояния. Они торговали римским гражданством, освобождали за мзду от налогов, у неугодных конфисковали имущество, жонглировали ценами на зерно, отбирали у законных владельцев картины и изваяния, снимали пенку с откупщиков и предоставляли своих ликторов, а порой и войска римским ростовщикам для сбора долгов.

Юнк забрал в Вифинии все, что мог, но какое-то божество, очевидно, обиделось на него. Возвращаясь домой, он вместе со всем неправедно нажитым добром ушел на дно Нашего моря. К сожалению, уворованные картины и статуи вернуть было уже нельзя.

О, Цезарь, да ты стареешь! Это все было в другое время, и воспоминания, возникающие в этих стенах, в сущности, схожи с лемурами — духами умерших, каких выпускают из подземного мира единожды в год на две ночи. Слишком много событий, слишком быстр их ход. Совершенное Суллой повторилось, его сменил Цезарь. И тоже стал жертвой этой ловушки. Не может быть счастлив тот, кто пошел на свою страну. И добрые дела он творит теперь, словно замаливая свой грех. Цезарь больше не ждет от жизни чудес, ибо он знает, что им нет места в этом мире. Потому что люди, и мужчины и женщины, упрямо рушат все доброе в нем своими неправедными поступками, неуправляемыми порывами, своим бездушием, тупостью, алчностью. Какой-нибудь Катон при поддержке какого-нибудь Бибула может упорно затаптывать все хорошие начинания. А какой-нибудь Цезарь может очень устать, пытаясь их придержать. Тот Цезарь, соревновавшийся в остроумии с капризным старым царем, был совсем не таким, каков сегодняшний Цезарь. Сегодняшний Цезарь стал холодным, циничным и ощущает одну лишь усталость. Он лишен всех других чувств и опасно близок к тому рубежу, когда не захочется жить. Как может один человек надеяться вернуть Рим в нормальное состояние? Особенно человек, которому уже пятьдесят три года.

Однако надо что-то делать, нравится это тебе или нет. Один из самых перспективных протеже Цезаря, Гай Вибий Панса, будет губернаторствовать в Вифинии. Но без Понта, решил Цезарь. Понтом пока будет управлять другой перспективный малый — Марк Целий Винициан. Его задача — ликвидировать следы буйства Фарнака.

Когда организационные дела были завершены, он запер дверь кабинета и стал писать письма. Клеопатре и Митридату в Александрию, Публию Сервилию Ватии Исаврику в Рим, своему заместителю Марку Антонию и, наконец, своему старейшему другу Гаю Матию. Они были ровесниками. Отец Матия арендовал вторую половину первого этажа инсулы Аврелии, что находилась в Субуре. Два мальчика играли вместе в красивом саду, который отец Матия вырастил на дне светового колодца инсулы. Сын наследовал талант Матия-старшего к декоративному садоводству и в свободное время спроектировал Цезарю парк для отдыха по другую сторону Тибра. Матий изобрел искусство стрижки кустов и деревьев и воспользовался случаем превратить заросли самшита и бирючины в птиц, животных и прочих тварей самых разных размеров и форм.

К последнему письму Цезарь приступил с открытой душой, ибо у этого адресата, в отличие от всех прочих, не только не было, но и не могло быть топора, направленного в его спину.

VENI, VIDI, VICI!

Пришел, увидел, победил. Я думаю сделать эти слова моим девизом. Подобное теперь происходит со мной практически регулярно, да и краткость фразы сама по себе хороша. А еще хорошо, что я только что победил иноземца.

Восток приведен в порядок. Но что там творилось! Ненасытная алчность губернаторов и постоянные вторжения разбойных царьков довели Киликию, провинцию Азия, Вифинию и Понт до полного изнеможения. Сирия менее мне симпатична. Здесь я шел по следам другого диктатора Рима — Суллы. Просто воскресил его меры по оказанию первой помощи всем этим странам, и они замечательно привились. Поскольку ты не сборщик налогов, мои реформы в Малой Азии в убыток тебя не введут. Однако среди откупщиков и других азиатских охотников за наживой поднимется буча. Я ощиплю им крылья, когда вернусь в Рим. Жалко ли мне их? Нет, нисколько. Беда Суллы в том, что он мало смыслил в политике и снял с себя диктаторство, не убедившись, что его новая конституция прочно стоит на ногах. Цезарь такой ошибки не сделает, ты уж поверь.

Я совсем не хочу, чтобы сенат целиком состоял из моих сторонников, но боюсь, что именно это и произойдет. Ты можешь подумать, что послушный сенат делу только полезен, однако это не так, Матий, совсем не так. При здоровой политической оппозиции самых ретивых моих приверженцев можно легко держать в узде. Но если правительство целиком сложится из моих подпевал, что помешает более молодому, более амбициозному, чем я, человеку перешагнуть через меня и занять диктаторский пост? Правительству нужна оппозиция! Однако не в виде boni, которые возражают всему и вся просто из чувства противоречия, даже не понимая, против чего они восстают. Нерациональная политика boni не имела аналитической базы, вот почему она была всем вредна. Заметь, я употребил прошедшее время. Boni больше нет, провинция Африка их поглотит. А я хочу иметь настоящую оппозицию. Но вижу, что фактически гражданская война ее убивает. Я в тупике.

После Тарса я получил сомнительное удовольствие от общения с Гаем Кассием и Марком Юнием Брутом. Оба теперь прощены и работают неустанно, но… лишь на себя. Нет, не на Рим и, конечно же, не на Цезаря. Уж не потенциальный ли это зародыш здоровой сенаторской оппозиции? Боюсь, что нет. Ни один из них не любит свою страну больше, чем себя самого. Но пребывание с этой парой имело и хорошую сторону. Мне удалось узнать много нового о подоплеке денежных ссуд.

Я только-только закончил формирование государств-клиентов на территории Анатолии, главным образом в Галатии и Каппадокии. Деиотару нужно было преподать урок, и я его преподал. Сначала я хотел урезать Галатию до первоначально небольшой площади вокруг Анкиры, но — о, о, о! — Брут вдруг взревел, аки лев, и с жаром накинулся на меня, защищая Деиотара, который должен ему несколько миллионов. Как смею я отбирать у такого замечательного человека три четверти его земель и превращать стабильно доходное царство в вечного должника всем и вся? Брут не может этого допустить и никогда не допустит! Шквал красноречия! Блистательные ораторские приемы! Правда, Матий, если бы Цицерон услышал все это, он бы от зависти рвал и метал. Кассий тоже внес свою лепту. Определенно они теперь больше чем друзья детства и даже чем шурин и зять.

В конце концов я отдал Деиотару значительно больше, чем хотел сначала, но он потерял Западную Галатию, которую поглотил Пергам. А Малая Армения слилась с Каппадокией. Брута мало что интересует, но за свое он дерется отчаянно. А именно за свои деньги.

Мотивы Брута столь же прозрачны, как ключевая вода Анатолии. Но Кассий — самая темная личность из всех, что я встречал. Высокомерен, тщеславен и очень амбициозен. Я никогда не прощу его за тот оскорбительный отчет, который он послал в Рим по смерти Красса у Карр. Собственные заслуги он превознес до небес, превратив бедного Красса в ничто, в стяжателя и сквалыгу. Да, признаю, Красс имел слабость к деньгам, но в остальном он был велик.

В моей организации государств-клиентов Кассию не понравилось то, что сделал я это самоуправно, никого ни о чем не спросив, без дебатов в палате, без проведения каких-либо законов, без занесения их на таблицы, без учета чьих-либо желаний. Я все решил сам и сам же осуществил. В этом отношении быть диктатором просто прекрасно. Колоссальная экономия времени при подходе к проблемам, справедливо и беспристрастно справиться с каковыми можешь лишь ты. Но именно это не нравится Кассию. Или скажем так: ему бы это понравилось, если бы диктовал свою волю он, а не я.

У меня, кстати, есть теперь сын. Царица Египта подарила его мне в июне. Конечно, он не римлянин, но будет править Египтом, поэтому я не очень печалюсь. Что касается матери, то ты вскоре увидишь ее и все поймешь. Она хочет приехать в Рим после того, как с республиканцами — какое неверное слово! — будет покончено. Ее агент, некий Аммоний, собирается прийти к тебе и просить, чтобы ты выделил ей участок земли у Яникула, рядом с моим садом. Там начнут строить дворец для ее пребывания в Риме. Когда будешь составлять документы, запиши эту недвижимость на меня, а Клеопатра пусть ведет все расчеты.

Я не хочу разводиться с Кальпурнией, чтобы жениться на ней. Это было бы некорректно. Дочь Пизона всегда была мне примерной женой. Мы, правда, весьма редко виделись с ней, но у меня есть шпионы. Итог таков: Кальпурния вне подозрений. Настоящая жена Цезаря. Очень хорошая девочка.

Я знаю, мои слова могут тебе показаться где-то грубыми, где-то неделикатными, а иногда и уклончивыми. Но я изменился, Матий, меня теперь не узнать. Нельзя, чтобы человек так возвышался над другими людьми, но я боюсь, что именно это со мной и произошло. Те люди, которые могли бы встать рядом и чем-то мне за мои же деньги помочь, все умерли. Публий Клодий, Гай Курион, Марк Красс, Помпей Магн. Я чувствую себя маяком на Фаросе — вокруг нет и вполовину чего-либо столь же высокого. Если бы у меня был выбор, я бы себе такой участи не избрал.

Когда я перешел Рубикон и пошел на Рим, что-то во мне словно сломалось. Как же несправедливо они со мной обошлись! Неужели они действительно думали, что я не решусь на такой шаг? Я — Цезарь, и мое достоинство, мое dignitas мне дороже жизни. Разве мог Цезарь позволить им облыжно обвинить его в измене и приговорить к вечной ссылке? Немыслимо, невозможно. Если бы надо было повторить все, что сделано, я повторил бы не колеблясь. И все же что-то во мне надломилось. Я никогда уже не смогу стать тем, кем хотел быть, — просто дважды консулом, великим понтификом, полководцем, которому нет равных, и старейшим государственным деятелем, чье мнение интересует палату первым после мнения избранных на новый срок и правящих в данное время консулов.

Теперь я — бог в Эфесе и бог в Египте. Я — диктатор Рима и правитель мира. Но это не мой выбор. Ты меня знаешь достаточно, чтобы понимать, о чем я говорю. Это мало кто понимает. Все ставят себя на мое место и подменяют мои мотивы своими.

Известие из Салоны о смерти Авла Габиния потрясло меня. Замечательный человек, сосланный по ложному обвинению. Откуда бы Птолемей Авлет взял десять тысяч талантов, чтобы ему заплатить? Я сомневаюсь, что бедняга вообще получил за работу что-либо сверх двух тысяч. Если бы Лентул Спинтер поторопился уйти из Киликии и перехватил у Габиния тот контракт, скажи, его тоже занесли бы в проскрипционные списки? Разумеется, нет! Он был boni, а Габиний голосовал за Цезаря. Вот чего не должно быть, Матий: чтобы для одного — один закон, а для другого — другой.

Все-таки в одном случае мой inimicus Гай Кассий словно бы утратил дар речи. Когда я сказал ему, что его брат Квинт обобрал Дальнюю Испанию, погрузил награбленное на корабль и отплыл в Рим, не дождавшись приезда нового губернатора Гая Требония, Кассий не проронил ни слова. И когда я сказал ему, что перегруженный корабль опрокинулся и затонул в устье реки Ибер вместе с Квинтом Кассием, он тоже ничего не сказал. То ли потому, что Квинт был моим человеком, то ли потому, что Квинт запятнал всех Кассиев.

Буду в Риме приблизительно в конце сентября.

Еще одно письмо Цезарь написал несколько раньше, сразу после битвы, и отправил его в Киммерию — Асандеру. В письме он повторил то, что сказал послу-киммерийцу. Киммерия должна четыре тысячи талантов золота Понту и две тысячи — казне Рима. Он также сообщил Асандеру, что его отец убежал в Синопу, очевидно направляясь домой.

Перед отъездом Цезаря из Никомедии пришел ответ. В нем Асандер благодарил Цезаря за внимание и сообщал, что по прибытии в Киммерию Фарнак был убит. Теперь царем Киммерии стал Асандер, безмерно желающий войти в клиентуру диктатора Рима. В качестве свидетельства его доброй воли письмо сопровождалось двумя тысячами талантов золота. Еще четыре тысячи талантов были посланы новому губернатору Понта Винициану.

В результате, когда Цезарь плыл по Геллеспонту, его корабль вез семь тысяч талантов золота и большое количество золотых же корон.

Первую остановку он сделал на острове Самос, где обнаружил одного из своих более или менее умеренных оппонентов — влиятельного консуляра-патриция Сервия Сульпиция Руфа. Тот встретил Цезаря с радостью и покаянно вздохнул:

— Цезарь, мы были несправедливы к тебе. Прости меня, если можешь. Честно говоря, я никогда не думал, что дело зайдет так далеко.

— В том, что затеяли эти люди, твоей вины нет. Я только надеюсь, что ты возвратишься в Рим и возобновишь работу в сенате. Вовсе не для того, чтобы поддакивать мне, а чтобы рассматривать мои законы и предприятия с точки зрения их ценности для общего блага.

Там, на Самосе, Цезарь оставил Брута, которому было обещано жречество. Поскольку Сервий Сульпиций являлся большим знатоком жреческих законов и процедур, Бруту хотелось у него поучиться. Единственное, о чем Цезарь жалел, — это что со своим приятелем не остался и Кассий.

От Самоса он поплыл к Лесбосу, где повидался с наиболее непримиримым своим оппонентом Марком Клавдием Марцеллом, который яростно отклонил все его предложения.

Следующая остановка — Афины, горячо поддерживавшие Помпея. Этому городу не повезло: Цезарь наложил на него огромный штраф. Большую часть времени он потратил на поездку в Коринф, расположенный на перешейке, отделявшем Грецию от Пелопоннеса. Несколько поколений назад Гай Муммий ограбил Коринф, и город так и не оправился. Цезарь прошел по покинутым зданиям, поднялся к цитадели с названием Акрокоринф. Сопровождавший его Кассий не мог понять, чем он так восхищен.

— В этом месте просто необходимо пробить канал через перешеек, — заметил великий человек, стоя на узкой полоске твердой скалистой породы, вздымавшейся высоко над водой. — Тогда кораблям не надо будет плыть вокруг мыса Тенар, особенно в штормовую погоду. Они смогут прямо из Патр попадать в Эгейское море. Хм…

— Это невозможно! — фыркнул Кассий. — Тут до воды футов двести.

— Нет ничего невозможного, — спокойно возразил Цезарь. — Что касается старого города, его надо вновь заселить. Еще Гай Марий хотел разместить здесь своих ветеранов.

— Но ему это не удалось, — резко сказал Кассий. Он пнул камень и пронаблюдал за тем, как тот, подпрыгивая, катится вниз. — Я хочу остаться в Афинах.

— Боюсь, не получится, Гай Кассий. Ты поедешь со мной в Рим.

— Почему? — потребовал объяснения Кассий и весь напрягся.

— Потому, дорогой мой, что ты не любишь Цезаря. И Афины его не любят. Я думаю, разумнее держать вас друг от друга подальше. Нет, постой и послушай меня.

Кассий, уже собравшийся уходить, остановился и медленно повернулся. Думай, Кассий, думай! Ты можешь ненавидеть его, но правит пока еще он.

— Я намерен повысить в должности и тебя, и Брута, но не потому, что это моя прихоть, а потому, что оба вы могли бы стать уже преторами или консулами. И это однажды произойдет, — сказал Цезарь, пристально глядя в глаза Кассия. — Перестань возмущаться. И благодари богов, что я терпелив. Будь я Суллой, ты был бы мертв. Направь свою энергию в верное русло. Приноси пользу Риму. Я не имею значения, ты не имеешь значения. Значение имеет один только Рим.

— Поклянись головой твоего новорожденного сына, что ты не хочешь стать царем Рима.

— Клянусь, — ответил Цезарь. — Царем Рима? Да я лучше стану одним из сумасшедших отшельников, живущих в пещере близ Асфальтового болота! А теперь подумай, Кассий. Еще раз и объективно. Канал тут все же возможен.

IV

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ДИКТАТОРА

Конец сентября — конец декабря 47 г. до P. X

1

Шестой легион и германская кавалерия были посланы из Пергама в Эфес, чтобы образовать ядро армии провинции Азия, поэтому, когда Цезарь ступил на землю Италии в день рождения Помпея Великого, с ним были только Децим Карфулен и центурия пехотинцев. А также Авл Гиртий, Гай Кассий, его помощник Гай Требатий и несколько других легатов и трибунов, желавших возобновить свою общественную карьеру. Карфулен с центурией охранял золото — этому грузу сопровождение было просто необходимо.

К большому сожалению, ветер погнал их вокруг «пятки» италийского «сапога» к Таренту. Если бы они пристали, как и планировали, к Брундизию, Цезарь мог бы легко увидеться с Марком Цицероном. А так пришлось приказать остальным следовать дальше по Аппиевой дороге, а самому в быстроходной двуколке ехать в Брундизий.

По счастливой случайности, не успели четыре мула пробежать несколько миль, как вдали показался паланкин, движущийся им навстречу. Цезарь радостно вскрикнул. Цицерон, это должен быть Цицерон! Кто еще может выбрать такое медленное средство передвижения по самой жаре в начале лета? Двуколка шла быстро, Цезарь соскочил на ходу, не дожидаясь, когда она остановится. Он подошел к паланкину и действительно увидел Цицерона, склонившегося над складным письменным столиком. Цицерон открыл в изумлении рот, громко вскрикнул и выбрался на дорогу.

— Цезарь!

— Пройдемся немного.

Два старых противника молча сделали несколько шагов по горячей дороге в намерении удалиться от посторонних ушей. Цезарь остановился, внимательно оглядел спутника. «Как он изменился! Не столько внешне (хотя и похудел, и стало больше морщин), сколько внутренне, что явственно видно по красивым умным карим глазам, делавшимся уже ревматическими. Вот еще один хотевший быть просто выдающимся консуляром, старейшим государственным деятелем, может быть, цензором, чье мнение непререкаемо для многих коллег. Но как и для меня, это уже невозможно. Слишком много воды утекло».

— Как ты? — спросил Цезарь и почувствовал комок в горле.

— Ужасно, — откровенно ответил Цицерон. — Я застрял в Брундизии на год. Теренция денег не присылала, Долабелла бросил Туллию, и бедняжка так разругалась с матерью, что прибежала ко мне. Она прихварывает и все еще любит Долабеллу, хотя я и не пойму почему.

— Поезжай в Рим, Марк. Фактически я очень хочу, чтобы ты вернулся в сенат. Мне нужна приличная оппозиция.

Цицерон возмутился.

— О, только не это! Все будут думать, что я тебе уступил.

Кровь бросилась в голову. Сжав губы, Цезарь сдержался.

— Не будем сейчас обсуждать это, Марк. Просто упакуй свои вещи и отвези Туллию туда, где климат поздоровее. Поживи на одной из своих красивых вилл. В Кампании, например. Напиши что-нибудь. Подумай. Наладь отношения с Теренцией.

— С Теренцией? С ней ничего не наладишь, — с горечью возразил Цицерон. — Поверишь ли, она грозится отдать на сторону все свои деньги, когда у нее есть и сын, и дочь!

— Собакам, кошкам или храму? — серьезно спросил Цезарь.

Цицерон быстро заговорил:

— Нет, в этом случае нужно иметь хоть какое-то сердце! Подозреваю, что ее выбор пал на людей, изучающих… э-э-э… «мудрость Востока» или что-то вроде этого. Тьфу!

— О боги! Она привержена культу Исиды?

— Теренция? Чтобы она позволила кнуту прикоснуться к ее спине? Никогда!

Они поговорили еще немного, так, о всяческих пустяках. Цезарь выложил Цицерону все, что знал об обоих Квинтах, удивляясь, что ни один из них пока еще не появился в Италии. Цицерон рассказал, что у Аттика и его жены Пилии все хорошо, их дочь очень быстро растет. Затем они коснулись ситуации в Риме, но Цицерон не хотел в нее слишком вдаваться.

— Какие неприятности у Долабеллы, кроме долгов? — наконец спросил Цезарь.

— Откуда мне знать? Я только слышал, что он связался с сыном Эзопа, очень дурно влияющим на него.

— Это сын трагического актера? Долабелла водится с низкосортной компанией?

— Эзоп, — с достоинством возразил Цицерон, — мой хороший друг. Дружки Долабеллы не низкого сорта, они просто плохие люди.

Цезарь сдался, возвратился к двуколке и продолжил путь в Рим.

Его кузен и хороший друг Луций Юлий Цезарь ожидал под Мизенами, на вилле Филиппа. Рим был уже в двух шагах. Будучи на семь лет старше Цезаря, Луций весьма походил на него и лицом, и сложением, и голубыми глазами. Только взгляд их был мягче, добрей.

— Ты знаешь, конечно, что Долабелла развил в этом году бурную деятельность? — спросил Луций, когда они удобно расположились для разговора. — Он ратует за списание всех долгов, но одна поразительно способная пара плебейских трибунов стойко ему противостоит.

— Знаю с тех пор, как выехал из Египта. Асиний Поллион и Луций Требеллий. Это мои люди.

— Очень хорошая пара! Каждый раз, рискуя жизнью, они не дают хода предложениям Долабеллы. Тот, используя тактику Публия Клодия, пытается запугать их. Организовал уличные банды, добавил к ним несколько бывших гладиаторов и стал терроризировать Форум. Но это не действует на Поллиона и Требеллия. Они продолжают налагать вето.

— А что Марк Антоний, мой заместитель? — спросил Цезарь.

— Антоний — дикарь, Гай. Ленивый, ненасытный, с дурными манерами, распущенный и много пьет.

— Я знаком с его нравами, Луций. Но я полагал, что, отрезвев на войне, он забудет о прежних привычках.

— Он не забудет о них никогда! — резко возразил Луций. — Как только в Риме начались беспорядки, ему сразу вздумалось, как он выразился, «проверить обстановку в Италии». Во время этой проверки его сопровождали паланкины с любовницами, повозки с вином, колесница, запряженная четырьмя львицами, а еще карлики, мимы, фокусники и танцоры. Плюс оркестр фракийских дудочников и барабанщиков. Ни дать ни взять Дионис!

— Дурак! Я ведь предупреждал его, — тихо проговорил Цезарь.

— Если ты и предупреждал, то он не обратил внимания. В марте пришла депеша из Капуи, что в легионах, стоящих там, начались волнения. Антоний со своим цирком поехал туда и торчит там уже полгода, ведет какие-то переговоры. А беспорядки в Риме тем временем невиданно разрослись. До такой степени, что Поллион и Требеллий послали Публия Суллу и Валерия Мессалу к тебе… ты их, кстати, не видел?

— Нет. Продолжай, Луций.

— Ситуация все ухудшалась, а потому два рыночных интервала назад сенат принял senatus consultum ultimum, приказав Антонию во всем разобраться. Отреагировал он не сразу, а когда отреагировал, то сделал это отвратительным способом. Четыре дня назад он привел из Капуи десятый легион прямо на Форум и приказал солдатам атаковать хулиганов. Гай, они с мечами накинулись на людей, вооруженных одними дубинками! Восемьсот человек были убиты. Долабелла немедленно прекратил свои демонстрации, но Антоний проигнорировал это. Он покинул Форум, заваленный трупами, и послал несколько подразделений десятого легиона выловить всех зачинщиков смуты. Кто их определял, я понятия не имею. Набралось пятьдесят человек, из них — двадцать римских граждан. Неграждан он порол, рубил головы, а граждан сбрасывал с Тарпейской скалы. Потом вернулся с десятым легионом в Капую.

Цезарь побелел, сжал кулаки.

— Я ничего об этом не слышал.

— Я уверен, что ты не слышал, хотя новость мгновенно разнеслась по стране. Но кто осмелится рассказать о таком Цезарю? Кто решится разгневать диктатора? Никто, разумеется, кроме меня.

— Где Долабелла?

— В Риме, но прячется.

— А Антоний?

— Наверное, в Капуе. Там ведь, как он утверждает, мятеж.

— А правительство помимо Поллиона с Требеллием?

— А правительства не существует. Тебя слишком долго не было, Гай. Ты слишком мало сделал необходимого до отъезда. Восемнадцать месяцев! Пока Ватия Исаврик был консулом, дела шли достаточно хорошо. Но откровенно скажу, нельзя в такие смутные времена оставлять город без консулов или преторов! Ни у Ватии, ни у Лепида не было соответствующих полномочий, к тому же Лепид — размазня. Как только Антоний привел легионы из Македонии, начались неприятности. Он и Долабелла — какими дружками они раньше были! — кажется, вознамерились разнести Рим по кускам. Так, что и ты их не соберешь, если дело усугубится. Ты должен собрать воедино Рим, Гай. Иначе они будут драться до конца и с тобой, и друг с другом. Не за какие-то принципы — за диктаторский пост.

— Это их цель? — спросил Цезарь.

Луций Цезарь встал, заходил по комнате. Лицо его было мрачным.

— Почему ты так долго отсутствовал, кузен? — спросил он, вдруг повернувшись и в упор глядя на Цезаря, все еще продолжавшего молча сидеть. — Слишком долго! Развлекался в объятиях восточной искусительницы, путешествовал по реке, сосредоточил все свое внимание на чужой стороне Нашего моря. Гай, только со смерти Магна прошел уже год! Где ты был? Твое место в Риме!

Цезарь понимал, что никто другой не решился бы высказать ему это. Без сомнения, Ватия, Лепид, Филипп, Поллион, Требеллий и все, кто находится сейчас в Риме, намеренно делегировали к нему Луция, на чью критику он огрызнуться не мог. Ведь это многолетний друг и союзник Луций Юлий Цезарь, консуляр, главный авгур, преданнейший легат, герой галльской войны! Поэтому он вежливо слушал, пока Луций не выдохся, а потом поднял руки.

— Даже я не могу одновременно быть в двух местах, — сказал он ровным, бесстрастным голосом. — Конечно, я знал, как много еще не сделано в Риме, и, конечно, я понимал, что в первую голову должен думать о нем. Но я не мог гнаться сразу за двумя зайцами, Луций, и все еще считаю, что выбрал правильный путь. Никак нельзя было позволить восточному краю Нашего моря стать осиным гнездом интриг, главной республиканской опорой и ареной грабительских войн при абсолютной анархии в структурах власти. И я решил остаться там, считая, что Рим сможет как-нибудь протянуть до моего возвращения. Я ошибся в одном: слишком доверился не тому человеку. Но, Луций, он ведь не раз демонстрировал мне здравомыслие и недюжинную компетентность! Ах, Юлия Антония! Что же сотворили с твоими детьми твои мигрени, твои приступы меланхолии, неудачный выбор мужей и неспособность вести дом? В итоге Марк — пьяница и дикарь, Гай просто туп, а Луций так хитер, что его левая рука не знает, что делает правая.

Две пары голубых глаз встретились. У каждой — морщинки-лучики в уголках. Фамильное сходство! Беда, да и только.

— Но теперь я здесь. Такое не повторится. И полагаю, я не очень опоздал. Если Антоний и Долабелла намереваются бороться за диктаторство над моим телом, то пускай лучше подумают о другом. Цезарь-диктатор не доставит им удовольствия своей смертью.

— Я понимаю, ты должен был разобраться с Востоком, — сказал Луций, несколько успокоившись. — Но не позволяй Антонию очаровать себя, Гай. Ты всегда был к нему снисходителен, но в этот раз он зашел далеко. — Он нахмурился. — В легионах обстановка какая-то странная. Я нутром чую, что мой племянник замешан и в этом. Он никого к ним не подпускает.

— В чем причины их недовольства? Может быть, им не платят?

— Полагаю, платят, потому что я знаю, что Антоний брал серебро из казны для чеканки монет. Может быть, они попросту застоялись? Там же и твои галльские ветераны, и испанские ветераны Помпея, — сказал Луций Цезарь. — Бездействие должно томить таких бравых парней.

— Как только дела в Риме наладятся, у них будет много работы в провинции Африка, — сказал Цезарь, вставая. — Луций, мы незамедлительно отправляемся в Рим. На рассвете я хочу ступить на Форум.

— Еще одно, Гай, — сказал, следуя за ним, Луций. — Антоний перебрался во дворец Помпея Магна на Каринах.

Цезарь резко остановился.

— Кто ему разрешил?

— Он сам, как заместитель диктатора. Сказал, что старый дом ему мал.

— Совсем сдурел, — проворчал Цезарь. — Сколько ему лет?

— Тридцать шесть.

— Уже не ребенок. Пора бы соображать.

Каждый раз по возвращении в Рим Цезарь находил его все более обветшавшим. Может быть, потому, что бывал в других городах, красивых, построенных замечательными греческими архитекторами, которые не боятся сносить старое во имя прогресса? А вот мы, римляне, обожаем все древнее, чтим предков, не решаемся убрать что-либо надоевшее, не отвечающее больше своим функциям. Нет, бедный, пусть ты велик, но красотой явно не блещешь. Сердце твое бьется на дне сырого распадка, который сомкнулся бы с Церолитным болотом, если бы скалистая толща Велия не протянулась от Эсквилина до Палатина, тем самым превращая донце распадка в подобие застоявшегося пруда. Он и весь стал бы прудом, если бы прямо под ним не протекала Большая Клоака. Краски везде облупились, храмы на Капитолии выцвели, даже храм Юпитера Наилучшего Величайшего. А сколько лет не подновляли Юнону Монету? Века, надо думать, хотя здание постоянно подтачивают пары от чеканки монет. Дома строятся наобум, не по плану. Первозданный хаос, в котором Цезарь пытается что-то улучшить, оплачивая проекты из своего кошелька. Истина в том, что Рим устал от гражданской войны. Так дальше нельзя. Разруха должна прекратиться.

Он не замечал результатов строительства, начатого им семь лет назад, хотя они были: форум Юлия рядом с Римским Форумом, базилика Юлия на Нижнем Римском Форуме, где раньше стояли две старые базилики Опимия и Семпрония, новая курия для сената, конторы сената.

Нет, в глаза ему в первую очередь бросились гниющие тела, упавшие статуи, разрушенные алтари, оскверненные закоулки. Смоковница богини Румины обезображена, у двух других священных деревьев обломаны нижние сучья, а Курциев пруд покоричневел от пролитой крови. Наверху, на первом ярусе Капитолия, картина не лучше. Двери табулария Суллы настежь распахнуты, вокруг — каменные осколки.

— Неужели он даже не попытался прибрать тут? — тихо спросил Цезарь.

— Не попытался, — ответил Луций.

— И никто другой тоже?

— Простые люди боятся тут появляться, а сенат ждет, когда родственники разберут всех убитых, — грустно объяснил Луций. — Это еще одно следствие отсутствия правительства, Цезарь. Кто за такое возьмется, когда в городе нет ни претора, ни эдилов?

Цезарь повернулся к своему старшему секретарю, совсем зеленому и прижимавшему к носу платок.

— Фаберий, ступай в порт и предложи тысячу сестерциев любому, кто согласится увезти отсюда разлагающиеся останки, — коротко и отрывисто приказал он. — Я хочу, чтобы к наступлению сумерек тут не осталось ни одного тела. Пусть сложат всех в известковые ямы на Эсквилинском поле. Они все-таки были мятежниками, хотя и не заслуживали такой смерти. Кроме того, за ними никто не пришел.

Отчаянно жаждущий очутиться где-нибудь в другом месте, Фаберий поспешил удалиться.

— Копоний, найди начальника государственных служб и скажи ему от меня, что к завтрашнему утру весь Форум должен быть вымыт и вычищен, — приказал Цезарь другому секретарю. — Худший вид кощунства — бессмысленное кощунство.

Он миновал храм Согласия, прошел вдоль небольшого древнего здания, где заседал когда-то сенат, подошел к табуларию и наклонился посмотреть на осколки.

— Варвары! — вскипел он. — Вот, полюбуйтесь. Наших старейших законов, выбитых еще на камнях, теперь больше нет. Их раскололи и раскидали. Зачем? Надо нанять толковых рабочих, чтобы снова составить таблицы. А Антонию я вырву яйца! Где, кстати, он?

— Вон идет тот, кто может ответить, — сказал Луций, глядя на приближавшегося к ним человека в окаймленной пурпуром тоге.

— Ватия! — крикнул Цезарь, протягивая правую руку.

Публий Сервилий Ватия Исаврик происходил из знатного плебейского рода и был сыном самого преданного клеврета Суллы. Тот процветал, пока действовала конституция Суллы, а когда она рухнула, сумел извернуться и ничего в итоге не потерял. Теперь он доживал свой век в загородном поместье, а его сын взял сторону Цезаря, что было загадкой для людей, склонных оценивать поведение римских аристократов по традиционным пристрастиям их семей. Все Сервилии Ватии слыли замшелыми консерваторами, к каковым, собственно, причислял себя и Сулла. Однако именно этот Ватия был в душе игроком и сделал ставку на крайнюю политическую лошадку. Он был достаточно умен, чтобы понять, что Цезарь не демагог и не авантюрист.

Серые глаза сверкнули, худощавое лицо озарилось улыбкой. Ватия взял руку Цезаря в обе ладони и энергично потряс.

— Хвала богам, ты вернулся!

— Пройдемся с нами. Где Поллион и Требеллий?

— Они придут. Мы не ждали тебя так рано.

— А Марк Антоний?

— Он в Капуе, но сообщил, что едет в Рим.

Они подошли к массивным бронзовым дверям в боковой грани очень высокого подиума храма Сатурна, где находилась государственная казна. После продолжительного стука одна створка двери приоткрылась и показалось испуганное лицо Марка Куспия, tribunus aerarius.

— Сам открываешь двери, а, Куспий? — спросил Цезарь.

— Цезарь! — Двери распахнулись. — Входи же, входи!

— Не могу понять, чем ты так напуган, Куспий, — сказал Цезарь, шагая по слабо освещенному коридору. — Тут ведь пусто, как в кишках после клизмы.

Он заглянул в ближайшую кладовую, нахмурился.

— Хорошее промывание. Сколько ушло лазерпиция? Никак не менее полутора тысяч фунтов, я полагаю. Кто ставил клистир?

Куспий не стал притворяться непонимающим.

— Марк Антоний, Цезарь. Как заместитель диктатора. Он сказал, что ему надо заплатить легионам.

— Чтобы оплатить всю войну, я взял только тридцать миллионов сестерциев монетами, десять тысяч талантов серебра и пятнадцать тысяч талантов золота, — сказал Цезарь ровно. — А того, что взяли после меня, даже двумстам легионам хватило бы с лихвой. Я умею считать и прикинул, даже с учетом издержек, сколько должен найти в казне, заглянув сюда снова. Но не ожидал увидеть ее совершенно пустой.

— Золото все еще здесь, Цезарь, — нервно сказал Марк Куспий. — Я просто перенес его подальше. А тысяча талантов серебра ушла на чеканку монет во время консульства Публия Сервилия Ватии.

— Да, я чеканил, — подтвердил Ватия, — но в оборот были пущены только четыре миллиона сестерциев. Остальное вернулось сюда.

— Я записывал все. У меня есть все цифры!

— Никто не винит тебя, Куспий. Но пока диктатор в Италии, никто не имеет права взять ни одного сестерция без его разрешения, это ясно?

— Да, Цезарь, яснее ясного!

— Послезавтра придет корабль с семью тысячами талантов золота и большим количеством золотых корон. Золото пойдет в казну, его надлежит опечатать. Короны пусть ждут моего триумфа. Доброго тебе дня.

Куспий закрыл двери и, обессиленный, сполз по ним на пол.

Ватия оглядел обоих Цезарей.

— Антоний что-то замыслил?

— Скоро узнаем, — ответил диктатор.

Публий Корнелий Долабелла происходил из старинного патрицианского рода, но обедневшего — обычная вещь. Как и другой Корнелий, Сулла, Долабелла всеми правдами и неправдами добывал средства на жизнь. Он был привилегированным членом клуба Клодия в те дни, когда Клодий вкупе с другими отъявленными буянами будоражил своими скандальными выходками весь благонравный Рим. Около семи лет назад Милон убил Клодия на Аппиевой дороге, и это, естественно, привело к распаду клуба.

Но некоторые члены клуба обрели нешуточную политическую известность или прославились на поле брани. Гай Скрибоний Курион, например, стал блестящим плебейским трибуном, сторонником Цезаря, и лишь смерть в бою помешала его звезде взлететь выше других. Децим Юний Брут Альбин, которого все звали просто Децимом Брутом, вырос из предводителя уличных банд Клодия в очень способного командира и сейчас замещал Цезаря в Длинноволосой Галлии. А Марк Антоний добился таких успехов, что теперь, как заместитель диктатора, был вторым человеком в Риме.

А вот Долабелла ничего особенного добиться не смог. Получалось так, что он всегда оказывался не в том месте, когда раздавались хорошие должности, хотя и объявил себя сторонником Цезаря, как только тот перешел Рубикон.

Во многом он и Марк Антоний были очень похожи: оба крупные, дородные, до приторности самовлюбленные и крикливые. Отличались они только одним: Долабелла был привлекательнее. Оба хронически нуждались в финансах, оба женились, чтобы их обрести: Антоний — на дочери богатого провинциала, а Долабелла — на Фабии, бывшей старшей весталке. Богатый провинциал умер во время эпидемии, а Фабия слишком долго была девственницей, чтобы стать хорошей женой. Оба по-быстрому развелись, но сделались богаче. Затем Антоний женился на Антонии, своей двоюродной сестре, дочери вечно мятущегося Антония Гибриды. Она, как и ее отец, славилась тем, что пытала своих рабов. Но вскоре Антоний выбил из нее эту привычку. А Долабелла женился во второй раз по любви — на Туллии, очаровательной дочери Цицерона. Он был действительно ею очарован. Разочарование пришло позже.

Но пока все шло вроде бы хорошо. Антоний служил старшим легатом у Цезаря, сначала руководил в Брундизии погрузкой армии на корабли, потом сражался в Македонии, в Греции. А Долабелла получил под руку флот на Адриатике, где его так разгромили, что Цезарь о нем тут же словно бы позабыл. Сказать по чести, у Долабеллы были не корабли, а лоханки, а республиканцы вывели в море либурнийские, лучшие в мире боевые суда. Но учел ли это Цезарь? Нет, не учел. Поэтому, пока Марк Антоний поднимался все выше, Публий Долабелла слонялся без дела.

Его положение становилось отчаянным. Состояние Фабии давно уже было растрачено, а поступления от Цицерона в счет приданого Туллии исчезали со скоростью падения капель в часах. В результате бурного (как у Антония, хотя и скромнее) образа жизни долги Долабеллы росли и росли. Ростовщики, которым тридцатишестилетний повеса задолжал миллионы, стали так настойчиво и неприятно требовать погашения векселей, что он едва смел показываться в приличных местах.

Затем, приблизительно в то время, когда Цезарь, пребывая в Египте, словно бы исчез с лица земли, Долабелла нашел ответ, как избавиться от своих бед. Собственно, здесь не было ничего кардинально нового. Он просто возьмет пример с Публия Клодия, основателя лучшего римского клуба, и постарается стать плебейским трибуном. Правда, патрициям баллотироваться на эту должность нельзя. Но ведь Клодий обошел этот запрет, добившись, чтобы его усыновил кто-то там из плебеев. Долабелла тоже нашел женщину по имени Ливия и уговорил ее усыновить его. После чего, как полноправный плебей, пошел регистрировать свою кандидатуру.

Добиваясь этой должности, Долабелла отнюдь не хотел прославиться на политическом поприще. Он хотел одного — провести закон о списании всех долгов. При наступившем кризисе это не выглядело презренным преследованием своих шкурных интересов. Стонущий под гнетом лишений, которые всегда приносила гражданская война, Рим просто ломился от обнищавших дельцов и компаний, жаждущих найти выход из положения, не влекущий за собой выплату денег. И это стало предвыборным лозунгом Долабеллы: «Долой все долги!» В результате он возглавил список победивших на выборах, и ему выдали полагающийся мандат.

Но он не принял во внимание двух других плебейских трибунов, Гая Асиния Поллиона и Луция Требеллия, которые имели наглость наложить вето на его законопроект на первом же собрании, которое он созвал для его обсуждения. Собрание за собранием Поллион и Требеллий упорно налагали вето.

Долабелла порылся в памяти, опять вспомнил Клодия и вывел на улицы банды хулиганов. Затем по Римскому Форуму прокатилась волна бесчинств, призванная вынудить Поллиона и Требеллия отправиться в добровольную ссылку. Но это не сработало. Они остались на Форуме, они остались на ростре, они не сдались. Вето, вето, вето. И никакого аннулирования долгов.

Наступил март, а патовая ситуация все тянулась. До сих пор Долабелла держал своих уличных громил под контролем, но было ясно, что надо бы отпустить поводок. Зная Антония, Долабелла хорошо понимал, что у того долгов еще больше. Следовательно, и ему очень нужен этот злосчастный закон.

— Но дело в том, мой дорогой Антоний, что я не могу заставить моих ребят поднять серьезную бучу, пока заместитель диктатора находится в Риме, — объявил Долабелла после распития пары ведер вина.

Курчавая рыжая голова Антония опустилась. Он громко рыгнул и ухмыльнулся.

— Долабелла, легионы вокруг Капуи и впрямь неспокойны, поэтому я действительно должен поехать туда и разобраться, в чем, собственно, дело. — Он вытянул губы, прижал их к кончику носа. Эта гримаса давалась ему легко. — И ситуация может показаться мне настолько серьезной, что я там застряну на… хм… то время, какое тебе понадобится, чтобы провести свой закон.

Итак, они договорились. Антоний поехал в Капую — официально, как заместитель диктатора, а Долабелла устроил погром на Римском Форуме. Хулиганы сильно избили Поллиона и Требеллия, таскали их по Форуму, немилосердно колотили дубинками. Но как и других плебейских трибунов, их не удалось запугать. Каждый раз, когда Долабелла созывал Плебейское собрание, Поллион и Требеллий приходили, чтобы наложить вето, демонстрируя синяки и повязки. Их громко приветствовали. Завсегдатаям Форума нравились храбрые люди, а бандиты — нет.

К сожалению, Долабелла не мог позволить своим громилам убить или забить до полусмерти этих упрямцев. Как-никак они люди Цезаря, а Цезарь вернется. И он против всеобщего аннулирования долгов. А Поллион ему особенно дорог, ведь он был с Цезарем, когда тот переходил Рубикон, и вроде бы пишет историю последних двадцати лет римской жизни.

Чего Долабелла не ожидал, так это активного протеста сената. В дни уличной смуты на его заседания мало кто приходил. Кворума там практически не было никогда, и Долабелла напрочь забыл о правительстве Рима. А что сделал Ватия Исаврик? Он набрал-таки кворум и заставил почтенных отцов принять senatus consultum ultimum! Закон, вводящий чрезвычайное положение, во всем равносильное военному. И никому иному, как Марку Антонию, было поручено покончить с насилием в Риме. А тому надоело полугодовое напрасное ожидание. Даже не подумав предупредить Долабеллу, он привел на Форум десятый легион и приказал унять хулиганов. Несчастные завсегдатаи Форума оказались в эпицентре резни. А каких именно людей казнил после Антоний, Долабелла понятия не имел. Он мог только догадываться, что солдаты Антония просто похватали первых встречных, пока не набрали пятьдесят человек. С улиц Велабра, разумеется, где проживали торговцы. Антоний хоть и мясник, но патриций, он никогда не решится тронуть своих.

А теперь Цезарь вернулся. И Публия Корнелия Долабеллу вызвали в Общественный дом, к диктатору Рима.

Звание великого понтифика обязывало Цезаря жить в государственном здании, принадлежащем Риму. Улучшенное и расширенное сначала великим понтификом Агенобарбом, а потом великим понтификом Цезарем, это огромное строение находилось в самом центре Римского Форума и было разделено. На одной его половине жили шесть весталок, на другой — великий понтифик. Весталки были в ведении главного жреца Рима, и потому он их опекал. Они жили не как затворницы, но их девственность служила залогом благополучия Рима, притягивала к нему удачу, и об этом помнили все. Приняв посвящение лет в шесть или семь, весталка блюла свой обет тридцать лет, затем ее освобождали от него. Она уходила в мир и даже, если хотела, могла выйти замуж. Как сделала, например, Фабия, выйдя замуж за Долабеллу. Религиозные обязанности этих жриц не были обременительными. Но имелись у них и светские обязательства, ибо весталки являлись хранительницами завещаний всех римских граждан. Ко времени возвращения Цезаря в Рим у них накопилось более трех миллионов таких документов. Все они были аккуратно подшиты, пронумерованы, размещены по районам, ибо их составляли даже беднейшие жители Рима. Вручив весталкам свое завещание, гражданин твердо знал, что оно никуда теперь не денется и что никто к нему не прикоснется, пока он не умрет и к жрицам Весты не придет человек, облеченный правом официально утвердить его волю.

Так что когда Долабелла явился к Общественному дому, он пошел не на половину весталок и не в храм (в Общественном доме, естественно, имелся храм), над чьим входом красовался новый роскошный фронтон, а поскребся в дверь личных покоев главного жреца Рима.

Все старики времен инсулы Аврелии в Субуре уже умерли, включая Бургунда и его супругу Кардиксу, но их сыновья и невестки остались при Цезаре, на хозяйстве. Третьим из них по рангу и возрасту был Гай Юлий Трог. Он приветствовал посетителя легким поклоном, но все равно смотрел сверху вниз, и рослый, всегда выделявшийся в любом обществе Долабелла едва ли не в первый раз ощутил себя карликом.

Цезарь был в своем кабинете, одетый как великий понтифик, при всех регалиях. Долабелла знал, что это важное обстоятельство, но не очень-то понимал, каким боком оно ему выйдет. Эти пурпурные и алые полосы на тоге и на тунике, этот покрытый золотом потолок, золотые карнизы… Множество горящих ламп, хотя в окно льется свет… Великолепное жреческое одеяние словно бы повторяло цветовой спектр обстановки.

— Сядь, — коротко сказал Цезарь, положил свиток, который читал, и пригвоздил Долабеллу к месту своим ужасным, холодным, пронзительным, почти нечеловеческим взглядом. — Что ты можешь сказать в свое оправдание, Публий Корнелий Долабелла?

— Что ситуация вышла из-под контроля, — честно сказал визитер.

— Ты набрал банды, чтобы терроризировать город.

— Нет, нет! — со всей убедительностью возразил Долабелла, широко открывая невинные голубые глаза. — Правда, Цезарь, вовсе не я их организовал! Я только вынес на рассмотрение проект закона о списании всех долгов. И как только я сделал это, обнаружилось, что в Риме очень много людей с большими долгами. Мой законопроект собирал сторонников, как снежный ком, катящийся с холма Виктории.

— Если бы ты не предложил столь безответственный законопроект, Публий Долабелла, этот ком никогда бы не вырос, — сурово сказал Цезарь. — Неужели твои долги так велики?

— Да.

— Значит, твой законопроект чисто эгоистический?

— Честно говоря, да.

— А тебе не приходило в голову, Публий Долабелла, что два плебейских трибуна, выступившие против твоего предложения, не дадут тебе провести его?

— Да, конечно.

— В таком случае что ты должен был сделать как плебейский трибун? Каковы обязанности трибуна?

Долабелла удивился.

— Обязанности?

— Я понимаю, что твое патрицианское происхождение не дает тебе вникнуть в заботы каких-то плебеев, Публий Долабелла, но ведь у тебя уже есть небольшой политический опыт. Ты должен бы знать, что надо делать, когда тебе так упорно противостоят. Что же?

— Э-э… я не знаю.

Стальные глаза не мигали. Они ввинчивались в глаза Долабеллы, как два сверла.

— Настойчивость — качество, достойное восхищения, Публий Долабелла, но не в бесконечном своем варианте. Когда двое твоих коллег отвергают твое предложение на всех собраниях в течение трех месяцев, вопрос ясен: оно неприемлемо, его надо снять. Но ты мучаешь всех уже десять месяцев! И бесполезно сидеть тут с видом кающегося ребенка. Уличные банды организовал, возможно, не ты, это до тебя сделал Клодий, но раз уж они существовали, ты решил их поднять. И стоял в стороне, когда избивали твоих коллег, кстати неприкосновенных по статусу. Марк Антоний сбросил с Тарпейской скалы двадцать римлян, твоих соотечественников, но ни на ком из них не было и сотой доли твоей вины, Публий Долабелла. По справедливости я должен приговорить тебя к той же судьбе. Кстати, и Марка Антония тоже, который должен был знать, кто виновен на деле. Но вы с ним уже лет двадцать мочитесь рядом, придерживая друг друга за пенис.

Наступило молчание. Долабелла сидел, стиснув зубы, на лбу его выступил пот. О, только бы капли не попали в глаза! Он боялся сморгнуть, поднять к ним руку.

— Публий Корнелий Долабелла, как великий понтифик я обязан сообщить тебе, что твое усыновление плебейской семьей незаконно. Ты не получил моего согласия, а в соответствии с lex Clodia таковое согласие необходимо. Поэтому ты немедленно сложишь с себя обязанности плебейского трибуна и не будешь принимать участия в общественной жизни до заседания суда по делам о банкротстве, куда ты сможешь обратиться с просьбой о рассмотрении твоего случая. У закона есть механизмы, позволяющие справиться с такими ситуациями, как твоя, и поскольку жюри будет состоять из людей твоего ранга, ты отделаешься легче, чем заслуживаешь. А теперь иди.

Цезарь опустил голову.

— И это все? — не веря своим ушам, спросил Долабелла.

Цезарь уже взял в руки свиток.

— Это все, Публий Долабелла. Ты считаешь меня неспособным отличать виновных от невиновных? В этой ситуации ты просто орудие.

«Просто орудие» с большим облегчением поднялось.

— Еще одно, — остановил его Цезарь, не отрываясь от свитка.

— Да, Цезарь?

— Тебе запрещается видеться с Марком Антонием. У меня есть информаторы, Долабелла, так что советую тебе не нарушать этот запрет. Vale.

Спустя два дня заместитель диктатора прибыл в Рим. Он въехал через Капенские ворота во главе эскадрона германской кавалерии, верхом на государственном коне, крупном красивом животном, таком же белом, как и прежний государственный конь Помпея Великого. Но Антоний превзошел Помпея. У того конь был накрыт ярко-красной кожаной попоной. А у Антония попоной служила шкура леопарда. Сам же он был в коротком плаще, схваченном золотой цепью под горлом. Одна пола картинно откинута на спину, демонстрируя восхитительную огненно-алую подкладку в тон тунике того же цвета. Золотая кираса плотно облегает мощную грудную клетку. На ней Геркулес (Антонии вели род от Геркулеса) убивает Немейского льва. Красные кожаные полоски рукавов и юбки отделаны золотым кружевом и сплошь усыпаны золотыми бляшками и шипами. Золотой афинский шлем украшен ярко-красными страусовыми перьями (по своей редкости они вместе с окраской обошлись ему в десять талантов) и привязан к левому заднему рогу седла. Антоний не надел шлем, чтобы глазеющая толпа сразу узнала, кто это едет, столь ослепительный, столь похожий на бога. Чтобы потешить свое тщеславие еще пуще, он раздал эскадрону германцев ярко-красные покрывала для их черных коней, а самих всадников разодел в нефальшивое серебро и львиные шкуры, причем головы хищников были надеты на шлемы, а лапы завязаны на груди.

Женщины Капенской рыночной площади, не сводя с него глаз, решали вопрос, красив он или безобразен. Мнения разделились, потом сошлись на одном: ростом, торсом, мускулатурой — красив, а тем, что выше, — не очень. Рыжеватые волосы слишком густы, лицо слишком круглое и слишком крупное, а шея короткая и такая толстая, что кажется продолжением головы. Глаза, как и волосы, с рыжиной, очень маленькие, посажены глубоко и слишком близко друг к другу. Нос и подбородок мечтают о встрече над полногубым маленьким ртом. Кончик носа опускается вниз, а подбородок тянется вверх. Красотки, которых он удостоил внимания, сравнивали его поцелуй со щипком птичьего клюва. Но… раз увидев, такого не позабудешь. Этого не отрицал никто.

Он обладал потрясающей, богатейшей фантазией. Много есть фантазеров, но в отличие от всех прочих Антонию удавалось претворять свои фантазии в жизнь. Себя он видел и Геркулесом, и новым Дионисом, и легендарным восточным царем Сампсикерамом, умудряясь походить разом на всех троих обликом и поступками.

Хотя его необузданный нрав и тяга к роскоши довлели над интеллектом, он не был ни глупым, как его брат Гай, ни совсем уж мужланом. У Марка Антония имелась практическая жилка, он был хитер, и эта хитрость помогала ему выпутываться из многих сомнительных положений. Он знал, как распорядиться своей потрясающей мужественностью, чтобы та надежно прикрыла его от чьего-либо гнева, особенно от гнева Цезаря, диктатора Рима, доводившегося ему троюродным братом. В дополнение к этому у него была семейная способность к ораторству — о нет, конечно, не такая, как у Цезаря или Цицерона, но определенно он говорил лучше, чем большинство членов сената. Он был храбр, смел, быстро соображал и не терялся на поле сражения. Он не признавал ни морали, ни этики, не испытывал уважения к чужой жизни и вообще к живым существам, но он мог быть очень щедрым и был хорош в компании. Антоний, как бык, весь состоял из импульсов и горы плоти. Он был рожден патрицием, однако желал еще большего, хотя желания его были противоречивы. С одной стороны, он хотел быть Первым человеком в Риме, с другой — жаждал дворцов, гульбы, секса, еды, вина, веселых представлений и постоянных развлечений.

Год назад он с легионами Цезаря вернулся в Италию, и с той поры все вышеперечисленное вошло в непременную атрибутику его жизни. Как заместитель диктатора, Антоний по конституции обладал практически неограниченной властью, и то, как он ею пользовался, Цезарю определенно не могло понравиться. Он хорошо это понимал, однако жил как восточный владыка, тратя значительно больше того, что имел. Более благоразумный человек давно бы смекнул, что наступит день, когда его за все это потянут к ответу, но Антоний продолжал жить, как жилось. Он считал, что времени у него еще полно. И просчитался. Этот день наступил.

У него хватило ума оставить своих дружков в Геркулануме, на вилле Помпея. Не следует раздражать кузена Гая сверх меры. Такие люди, как Луций Гелий Попликола, Квинт Помпей Руф-младший и Луций Варий Котила, были, разумеется, известными лицами в Риме, но кузен Гай почему-то их не любил.

Въехав в Рим, Антоний в первую очередь поспешил не к Общественному дому и даже не к огромному особняку Помпея на Каринах, в котором он теперь проживал, а к дому Куриона на Палатине. Оставив своих германцев в саду возле дома Гортензия, он постучал в знакомую дверь и спросил госпожу Фульвию.

Она была внучкой Гая Семпрония Гракха. Ее мать, Семпрония, очень удачно вышла в свое время за Марка Фульвия Бамбалиона. Подходящий союз, учитывая, что Фульвии были самыми стойкими сторонниками Гая Гракха и потерпели вместе с ним крах. Семпрония же унаследовала огромное состояние своей бабки, несмотря на то что по lex Voconia женщинам запрещалось быть главными наследницами. Но бабкой Семпронии была Корнелия, мать Гракхов, достаточно влиятельная особа. Она добилась издания сенатского декрета, аннулирующего этот закон. Когда Фульвий и Семпрония умерли, другой сенатский декрет позволил Фульвии унаследовать состояния как матери, так и отца, что сделало ее самой богатой женщиной Рима. Но обычная судьба наследниц не для Фульвии! Она сама выбрала себе мужа — Публия Клодия, патриция-мятежника, основателя скандально известного клуба. Почему она выбрала Клодия? Потому что была влюблена в образ своего деда, блестящего демагога, и видела в Клодии большой политический потенциал. И она не ошиблась. Сама Фульвия была не похожа на обычную жену-римлянку, которая должна сидеть дома. Даже будучи на сносях, она исправно посещала Форум, где криками подбадривала своего муженька, не стесняясь, целовала его — в общем, вела себя как завзятая шлюха. А в частной жизни Фульвия сделалась полноправным членом клуба Клодия, хорошо знала Долабеллу, Попликолу, Антония и Куриона.

Когда Клодия убили, она была безутешна, но ее старый друг Аттик убедил ее жить ради детей: со временем, мол, ужасная рана затянется. Так это или нет, но через три года вдовства она вышла замуж за Куриона, еще одного способного демагога. От него у нее появился озорной рыжеволосый сын, однако их совместная жизнь трагически оборвалась, ибо Курион погиб в бою.

Сейчас в свои тридцать семь при пятерых детях (четверо от Клодия, пятый от Куриона) она выглядела от силы на двадцать пять, и никак не больше.

Впрочем, у Антония, отменного ценителя женских прелестей, не было времени как следует ее оценить. Войдя в атрий, Фульвия вскрикнула и с такой радостью бросилась ему на грудь, что ударилась о кирасу и упала на пол, смеясь и плача одновременно. Антоний тоже сел на пол рядом с ней.

— Марк, Марк, Марк! Дай посмотреть на тебя! — повторяла она, держа его лицо в своих ладонях. — Похоже, ты ни на день не постарел.

— Ты тоже, — сказал он тоном знатока.

Да, как всегда, притягательна. Соблазнительно большие груди, упругие, будто ей восемнадцать, тонкая талия — она не скрывала своих сексуальных активов! Морщины не портили ее симпатичное лицо с чистой кожей, черными ресницами и бровями, огромными синими глазами. А ее волосы! Блестящие, все того же чудесного каштанового цвета. Какая красавица! Да еще при деньгах!

— Я люблю тебя. Выходи за меня.

— Я тоже тебя люблю, Антоний, но сейчас не время. — Глаза ее вновь наполнились слезами, уже не радостными, а горькими при воспоминании о Курионе. — Предложи мне то же самое через год.

— Как всегда, три года между замужествами?

— Да, кажется, так. Но не сделай меня вдовой в третий раз, Марк, заклинаю! Ты все время нарываешься на неприятности, поэтому я тебя и люблю. Но мне хотелось бы встретить старость с тем, кто дорог мне еще с юности, а кто еще остался, кроме тебя?

Он помог ей встать, но, обладая достаточным опытом, даже не попытался обнять.

— Децим Брут, Попликола?

— О, Попликола! Паразит, — презрительно охарактеризовала она. — Если мы поженимся, ты порвешь с ним — я его не приму.

— А Децим?

— Децим неплохой человек, но он… не знаю… вокруг него свет большого несчастья, я явственно вижу это. Кроме того, он слишком холоден для меня. Думаю, это отклик на поведение его матери, Семпронии Тудитании. Та сосала пенисы лучше всех в Риме, даже лучше профессионалок. — Фульвия привыкла называть вещи своими именами. — Признаюсь, я была рада, когда она наконец уморила себя диетой и умерла. Думаю, и Децим был рад. Он даже ни разу не написал ей из Галлии.

— Кстати, о секс-мастерицах: я слышал, мать Попликолы тоже умерла.

Лицо Фульвии исказила гримаса.

— В прошлом месяце. Я держала ее руку, пока она не остыла… тьфу!

Они прошли в сад перистиля. Стоял отличный летний денек. Фульвия села на край фонтана и опустила руку в воду. Антоний устроился на каменной скамейке напротив. «Клянусь Геркулесом, она красавица! И через год…»

— Цезарь тобой недоволен, — вдруг сказала она.

Антоний насмешливо фыркнул.

— Кто? Старый добрый кузен Гай? Да я сделаю его одной левой! Я — его любимчик.

— Не будь таким самоуверенным, Марк. Я очень хорошо помню, как он манипулировал моим Клодием! Пока Цезарь сидел в Риме, он все вкладывал в голову Клодия, а тот лишь исполнял: отправил Катона аннексировать Кипр, проводил какие-то непонятные законы о религии, об управлении религиозными школами. — Она вздохнула. — Только после отъезда Цезаря в Галлию мой Клодий обрел себя. И начал буйствовать. Цезарь контролировал его, пока мог. А теперь примется за тебя.

— Мы — семья, — возразил спокойно Антоний. — Он может меня отругать, но не больше.

— Советую тебе принести жертву Геркулесу, чтобы все вышло по-твоему, Марк.

От Фульвии он пошел во дворец Помпея, к своей второй жене Антонии Гибриде. Она была неплохая, хотя лицо у бедняжки, как и у всех Антониев, не блистало особой красой. К тому же то, что хорошо смотрится у мужчины, женщину определенно не украшает. От этой рослой девицы он очень быстро устал, хотя не так быстро, как потратил ее состояние. Она родила ему дочь, которой уже исполнилось пять лет. Но брак кузена с кузиной — не самый удачный из вариантов. И маленькая Антония стала тому подтверждением: некрасивая, умственно отсталая да еще толстая. Вряд ли ее кто-то возьмет без умопомрачительного приданого… разве какой-нибудь плутократ-иноземец? Тот, пожалуй, отдаст и половину своего состояния за шанс породниться с Антониями. А что, это мысль!

— Ты угодил в кипяток, — сказала Антония Гибрида, ожидавшая мужа в гостиной.

— Я не обварюсь, Гибби.

— Но не на этот раз, Марк. Цезарь очень сердит.

— Cacat! — зло закричал Антоний, подняв кулак.

Она вздрогнула и отскочила.

— Нет, не надо, прошу тебя! Я ни в чем не виновна, ни в чем!

— Перестань хныкать, никто тут не собирается тебя бить! — фыркнул он.

— Цезарь прислал записку, — сказала Антония Гибрида, успокоившись.

— Какую?

— С приказом немедленно явиться к нему в Общественный дом. В тоге, а не в доспехах.

— Заместитель диктатора всюду ходит в доспехах.

— Я просто передала его слова.

Антония Гибрида внимательно смотрела на мужа, не решаясь заговорить. Могут пройти месяцы, прежде чем она опять его увидит, даже если он будет жить в этом же доме. Он регулярно бил ее после свадьбы, но не сломил ее дух. Разве что отучил пытать рабов.

— Марк, — наконец решилась она. — Я хочу еще ребенка.

— Ты можешь хотеть все, что угодно, но только не еще одного ребенка. Одной идиотки нам более чем достаточно.

— Она пострадала от родов, не в матке.

Он прошел к большому серебряному зеркалу, в которое когда-то вглядывался Помпей Великий, тщетно надеясь увидеть в нем хотя бы тень умершей Юлии. Склонил голову набок, оглядел себя. Да, впечатляет! Но тога! Никто не знал лучше Антония, что мужчина его сложения в тоге теряет весь шик. Тоги хороши лишь для Цезарей. Тоге нужен не рост, а умение ее носить. «Но надо признать, что старику идут и доспехи. Он просто так выглядит — величественно. Таким он родился. Семейный тиран. Так мы называли его между собой в детские годы — Гай, Юлия, я. Он помыкал нами, даже дядюшкой Луцием. Сущий диктатор. А теперь правит Римом».

— К обеду не жди, — бросил он и вышел, звеня доспехами.

— В этом нелепом наряде ты выглядишь как хвастливый воин Плавта, — сказал Цезарь вместо приветствия.

Он не поднялся из-за стола, не протянул руку.

— Солдатам нравится, когда их начальник выглядит лучше других.

— Как и у тебя, у них вкусы на уровне задницы, Антоний. Я просил тебя надеть тогу. Доспехи не носят в пределах померия.

— Как заместитель диктатора, я имею право их носить.

— Как заместитель диктатора, ты будешь делать то, что велит тебе диктатор.

— Могу я сесть или мне слушать стоя? — требовательно спросил он.

— Садись.

— Я сел. Что теперь?

— Думаю, надо объяснить события на Форуме.

— Какие события?

— Не прикидывайся тупицей, Антоний.

— Просто я хочу поскорее покончить с нотациями.

— Значит, ты думаешь, тебя звали для этого? Как ты мягко выразился, для нотаций?

— А разве не так?

— Боюсь, я тебя разочарую, Антоний. Я подумываю о кастрации.

— Это несправедливо! Что я, собственно, сделал? Твой ставленник Ватия провел senatus consultum ultimum и поручил мне унять хулиганов. Именно так я и поступил! И по-моему, хорошо выполнил эту работу. Никто не решается даже пикнуть с тех пор.

— Ты привел на Римский Форум профессиональных солдат, ты приказал им пустить в ход мечи, хотя у толпы были только дубинки. Но ты это проигнорировал, ты устроил резню! Ты убивал римских граждан там, где они собираются, чтобы выразить свое мнение! Такого не позволял себе даже Сулла! Неужели меч, обнаженный тобой против соотечественников на поле сражения, сподвиг тебя превратить в арену битвы и Римский Форум? Римский Форум, Антоний! Ты залил кровью камни, на которых стоял Ромул! Ромул, Курций, Гораций Коклес, Фабий Максим Веррукос Кунктатор, Аппий Клавдий Цек, Сципион Африканский, Сципион Эмилиан — тысячи римлян, более знатных, более уважаемых и более знаменитых, чем ты! Ты надругался над всем, что было им дорого, ты совершил святотатство!

Цезарь говорил медленно, отчетливо выговаривая слова ледяным тоном.

Антоний вскочил, сжав кулаки.

— О, как я ненавижу твой сарказм! Не трать зря свое красноречие, Цезарь! Просто скажи, что ты хочешь сказать, и все! И я смогу вернуться к своей работе. К попыткам утихомирить твои легионы! Потому что они неспокойны! Потому что они недовольны, возбуждены и близки к мятежу! — кричал он с хитрым блеском в глазах.

Ловкий ход. Он должен отвлечь старика, очень чувствительного к настроению в своих легионах.

Старик не отвлекся.

— Сядь, грубиян неотесанный! Закрой рот, или я отрежу тебе яйца здесь и сейчас! И не думай, что я не смогу это сделать! Вообразил себя воином, да? Ездишь на красивом коне в бутафорских доспехах? А в бою тебя что-то не видно! Ты никогда не шел в первых рядах! Ты не боец, а сопляк. Я в любой миг могу обезоружить тебя и изрубить в мелкий фарш!

Цезарь определенно вышел из себя. Антоний, потрясенный до глубины души, сделал глубокий вдох. Как он мог забыть о его крутом нраве?

— И ты еще смеешь дерзить мне? Задумайся, кто ты есть? Я создал тебя, я вытащил тебя из нищеты и безвестия. Но я же могу и низвергнуть тебя туда, откуда ты вышел. Да, ты мой родич, но я с большой легкостью найду тебе замену среди дюжины более эффективных и умных людей! Где твое благоразумие, где здравый смысл? Очевидно, я просил слишком о многом! Ты — мясник и дурак, и твое безрассудство осложняет до бесконечности стоящие передо мной задачи. Я принужден устранять последствия твоей жестокости! Я, неуклонно проводивший политику милосердия в отношении наших сограждан с того самого момента, как перешел Рубикон! И как прикажешь теперь назвать эту резню? Неужели Цезарь не может надеяться, что его заместитель станет вести себя как цивилизованный, образованный человек! Как ты думаешь, что скажет Катон, когда услышит об этой бойне? Или Цицерон? Ты — злой дух, который задушил мое милосердие, и я не поблагодарю тебя за это!

Заместитель диктатора поднял руки, сдаваясь.

— Ладно, ладно! Я совершил ошибку! Прости, прости!

— Раскаяние запоздало, Антоний. Было по меньшей мере полсотни способов справиться с беспорядками, ограничившись одной-двумя жертвами. Почему ты не вооружил десятый легион щитами и палками, как сделал Гай Марий, когда урезонивал значительно большую орду Сатурнина? Тебе не пришло в голову, что, приказав десятому убивать, ты переложил на них часть своей вины? Как я объясню им такое, не говоря уже о гражданском населении? — В ледяных глазах плескалось отвращение. — Я никогда тебе этого не забуду и никогда тебя не прощу. Более того, твой проступок явственно говорит мне, что тебе нравится власть и ты используешь ее так, что это становится опасно не только для государства, но и для меня.

— Я разжалован? — спросил Антоний, приподнимаясь с кресла. — Ты закончил?

— Нет, ты не разжалован, и я не закончил. Опусти свою задницу на место, — сказал Цезарь с прежней степенью неприязни. — Куда делось серебро из казны?

— Ах, это!

— Да, это.

— Я взял его, чтобы заплатить легионам, но еще не успел отчеканить монеты, — ответил Антоний, пожимая плечами.

— Значит, оно в храме Юноны Монеты?

— Хм… нет.

— Где же оно?

— В моем доме. Я думал, так будет безопаснее.

— В твоем доме. Ты имеешь в виду дом Помпея Магна?

— Ну да.

— Почему ты решил, что можешь переехать туда?

— Мне понадобилось жилье попросторнее, а дом Магна все равно пустовал.

— Я понимаю, почему ты выбрал его. У тебя такой же вульгарный вкус, как у Магна. Но будь добр, возвратись в свой дом, Антоний. Как только я найду время, дом Магна будет выставлен на аукцион вместе с остальным его имуществом, а также имуществом тех, кто не получит прощения после кампании в провинции Африка. Вся выручка от продаж пойдет государству. Ни моим родичам, ни наемным служащим на эти торги лучше не соваться. У меня на службе я не потерплю Хрисогонов. Уничтожу на месте, без суда и без Цицерона. Даже и не пытайся украсть что-то у Рима. А серебро верни в казну. Теперь можешь идти.

Он выждал, когда Антоний дойдет до двери, и заговорил опять:

— Кстати, сколько мы должны моим легионам?

Антоний растерялся.

— Не знаю, Цезарь.

— Не знаешь, а серебро взял. Причем все серебро. Послушай, заместитель диктатора, я очень советую тебе убедить армейских кассиров прислать свои книги ко мне в Рим. Тебе ведь было велено доставить солдат в Италию, поместить в лагерь и аккуратно им платить. Им вообще хоть что-нибудь заплатили?

— Я не знаю, — повторил Антоний и в мгновение ока исчез.

— Почему ты сразу не погнал его с должности, Гай? — спросил дядя Антония, заглянувший к Цезарю отобедать.

— Я очень хотел бы. Но, Луций, это не так просто.

Во взгляде Луция беспокойство уступило место грусти.

— Объясни.

— Прежде всего, ошибся я сам, доверившись Антонию. Но выпустить его из-под контроля сейчас было бы еще большей ошибкой, — сказал Цезарь, сосредоточенно разжевывая корешок сельдерея. — Подумай, Луций. Почти год Антоний управлял всей Италией и был единственным командиром находящихся в ней легионов. С ними он проводил большую часть своего времени, особенно с марта. Я был далеко, а он внимательно следил, чтобы ни один мой человек не подобрался к войскам. Есть свидетельства, что солдатам вообще не платили, так что к настоящему времени мы задолжали им года за два. Антоний сделал вид, что вообще ничего не знает, но восемнадцать тысяч талантов серебра взял из казны и унес в дом Магна. Якобы для последующей чеканки монет в храме Юноны Монеты. Но в храме этого серебра до сих пор нет.

— У меня сердце заходится, Гай. Продолжай.

— У нас под руками нет счетов, но я неплохо считаю в уме. Пятнадцать легионов умножаем на пять тысяч людей, берем по тысяче на человека в год — это будет около семидесяти пяти миллионов сестерциев, или три тысячи талантов серебра. Прибавим еще, скажем, триста талантов на нестроевых, удвоим эту цифру и получим наш долг за два года. Шесть тысяч шестьсот талантов серебра. А Антоний взял восемнадцать тысяч.

— Он жил на широкую ногу, — вздохнув, сказал Луций. — Я знаю, что он не платит ренту за использование резиденций Помпея. Но ужасные доспехи, которые он носит, стоят целое состояние. Плюс доспехи германцев. Плюс вино, женщины, антураж. Мой племянник, я думаю, погряз в долгах и, как только услышал, что ты в Италии, залез в казну.

— Он должен был залезть в нее еще год назад.

— Ты думаешь, он обрабатывает легионы, не платя им и виня в этом тебя? — спросил Луций.

— Несомненно. Если бы он был столь же организован, как Децим Брут, или столь же амбициозен, как Гай Кассий, мы оказались бы в полном дерьме. У нашего Антония великие идеи, но нет метода.

— Он интриган, но планировать наперед не умеет.

— Вот именно.

Толстый кусок белого козьего сыра выглядел аппетитно. Цезарь насадил его на другой корешок сельдерея.

— Когда ты намерен начать кампанию, Гай?

— Я узнаю это у моих легионов, — ответил Цезарь.

Вдруг по его лицу пробежала судорога. Он положил сыр и схватился за грудь.

— Гай! С тобой все в порядке?

«Как сказать ему, самому преданному из друзей, что болит вовсе не тело? Только не мои легионы! О Юпитер Наилучший Величайший, только не мои легионы! Два года назад мне и в голову бы ничего подобного не пришло. Но мне преподал урок мой девятый. И теперь я не доверяю никому, даже десятому. Цезарь не доверяет теперь никому, даже десятому».

— Просто спазм в желудке, Луций.

— Тогда, если можешь, объясни.

— Остаток этого года я буду маневрировать. Сначала Рим, потом легионы. Я отчеканю шесть тысяч талантов, чтобы им заплатить, но платить сейчас не буду. Я хочу знать, что говорил им Антоний, а этого я не узнаю, пока они сами не скажут. Поехав в Капую, я мог бы все пресечь уже завтра. Но это было бы преждевременным: нарыв должен назреть. И лучший способ добиться этого — держаться от легионов подальше.

Цезарь взял корешок сельдерея и снова принялся за еду.

— Антоний заплыл очень далеко, под ним большая глубина. И взгляд его устремлен на прыгающий в волнах кусок пробки, сулящий спасение. Он не вполне представляет, в какой форме придет к нему это спасение, но он плывет, прилагая все силы. Может быть, он надеется, что я умру. С человеком ведь всякое может случиться. Или я уеду в провинцию Африка со всем войском, вновь оставив его пастись на привольных лугах. Он — человек Фортуны, он хватается за любой шанс, но сам подстилку себе не готовит. Перед тем как ударить, я хочу, чтобы он заплыл еще дальше, и мне надо в точности знать, что он делал и что говорил моим людям. Необходимость вернуть серебро будет теперь его тяготить, заставляя еще больше напрягаться, чтобы доплыть до куска пробки. Но там буду ждать я. Честно говоря, Луций, я надеюсь, что он продержится на плаву еще месяца три. Мне нужно поставить на ноги Рим, а уж потом я примусь за него и за легионы.

— Но, Гай, он ведет себя как изменник!

Цезарь подался вперед, похлопал Луция по руке.

— Не волнуйся, в нашей семье никого не будут судить за измену. Я не стану его вытаскивать, но головы не лишу. — Он хихикнул. — Вернее, обеих голов. В конце концов, большую часть времени за него думает член.

2

Когда обезображенный болезнью, растерявший всю свою знаменитую красоту Сулла вернулся с Востока во второй раз, он был назначен диктатором Рима. (Он сам это организовал, только предпочитал об этом молчать.)

Несколько рыночных интервалов он вроде бы ничего не делал. Но от некоторых внимательных глаз не укрылось, что по городу расхаживает сердитый маленький старичок, закутанный в плащ. Его видели и у Квиринальских ворот, и у Капенских, и у цирка Фламиния, и у Агера. Это был Сулла, который бродил по узким аллеям и широким улицам, чтобы понять, в чем нуждается Рим, разоренный двадцатью годами внешних и внутренних войн.

Теперь диктатором Рима был Цезарь. Более молодой и все еще статный, он тоже ходил по городу, по узким аллеям и широким улицам, от Квиринальских ворот до Капенских, от цирка Фламиния до Агера. Чтобы понять, в чем нуждается Рим, разоренный пятьюдесятью пятью годами внешних и внутренних войн.

Оба диктатора в детстве и юности жили в худших районах города, видели бедность, преступления, пороки, грубую несправедливость и (что не вполне в характере римлян) веселое принятие своей судьбы. Но в отличие от Суллы, однажды отринувшего все и вся, чтобы полностью погрузиться в мир плоти, Цезарь знал, что никогда не оставит работу. Работа была нужна ему, чтобы жить. Ибо свою жизненную энергию он черпал в безостановочном напряжении интеллекта. Плоть же его вела себя спокойно и не требовала постоянного ублажения, как плоть Суллы.

Анонимность ему тоже не требовалась. Цезарь всюду ходил не таясь. С удовольствием останавливался и выслушивал каждого — от прежних дружков, что теперь ведали общественными нужниками, до шестерок из клана Декумиев, снимавшего денежки с лавок, ларьков и лотков. Он разговаривал с греками-вольноотпущенниками, с матерями, вечно таскающими повсюду детей, с евреями, с римскими гражданами четвертого и пятого классов, с неимущими, с педагогами, кондитерами, пекарями, мясниками, аптекарями, астрологами, с домовладельцами и простыми жильцами. А также с изготовителями восковых масок-портретов, скульпторами, художниками, врачами, ремесленниками, среди которых были и женщины, что не считалось в Риме чем-то из ряда вон выходящим. Простым римлянкам не возбранялось лепить горшки, плотничать, врачевать и заниматься любым другим посильным трудом. Где-то работать или торговать было заказано только женщинам высшего класса.

Цезарь тоже был домовладельцем — владел инсулой Аврелии. Теперь ею управлял старший сын Бургунда, Гай Юлий Арверн. Наполовину германец, наполовину галльский арверн (свободнорожденный), он получил замечательное образование под патронажем матери Цезаря, которая разбиралась в математических и бухгалтерских тонкостях даже лучше, чем Красс или Брут. Поэтому Цезарь долго беседовал и с Арверном.

Эта беседа весьма удовлетворила его. Как удивительно, подумал он. Бургунд и Кардикса, в прошлом раб и рабыня абсолютно дикарских кровей, родили семерых сыновей, стопроцентных римлян! Те, возможно, имели какую-то дополнительную поддержку от хозяев, которые дали им вольную, а после зачислили в сельские трибы, чтобы их голоса засчитывались на выборах. Хорошее воспитание и обучение вызвали у них желание получить свой нынешний статус. Но и помимо всего этого они стали бы римлянами. Римлянами до мозга костей!

И если это сработало, то почему бы не взять неимущих римлян, слишком бедных, чтобы принадлежать к одному из пяти классов, посадить их на корабли, отвезти и поселить в иноземных местах? Доставить Рим в провинции, заменить греческий язык латынью, сделав ее lingua mundi. Гай Марий пробовал претворить нечто подобное в жизнь, но эти попытки противоречили mos maiorum, рушили исключительность положения римлян. Правда, это было шестьдесят лет назад, а теперь все изменилось. Мозг Мария впоследствии пострадал, и он сошел с ума. Но ум Цезаря с годами становился только острее, и к тому же он был диктатором. Не было никого, кто мог перечить ему, особенно теперь, когда boni больше не представляли силы в политике.

Первое и самое важное, что надо сделать, — уладить вопрос с долгами. А уже потом посетить старых друзей — собрать сенат. Через четыре дня после приезда в Рим Цезарь созвал Трибутное собрание, где могли присутствовать и патриции, и плебеи. Колодец комиций, ярусами спускавшийся к Нижнему Форуму, сейчас был снесен. Там по велению Цезаря строилось новое здание для заседаний сената. Поэтому собрание проходило в храме Кастора и Поллукса.

Обычный голос Цезаря был низким, но речи он произносил на высоких тонах, и голос его легко доходил до всех собравшихся. Луций Цезарь, стоявший с Ватией Исавриком, Лепидом, Гиртием, Филиппом, Луцием Пизоном, Ватинием, Фуфием Каленом, Поллионом и остальными сторонниками Цезаря в передних рядах, в который раз поразился способности своего кузена овладевать вниманием людских скоплений. Он всегда умел управляться с массами. Годы на это умение не влияли. Автократия идет ему, думал Луций. Он сознает свою власть, но не упивается ею, не увлекается, не пытается проверять, как далеко ему можно зайти.

Тоном, не допускающим возражений, Цезарь объявил, что никакого всеобщего списания долгов не будет.

— Как может Цезарь списать долги? — спросил он, простирая к согражданам руки. — Во мне вы видите самого большого должника в Риме! Да, я занял у казны огромную сумму! И ее надо вернуть! Вернуть с надбавкой, которая мной установлена по всем займам. Десять простых процентов от суммы — вот максимальный рост, который могут требовать с должника кредиторы. И тут я не потерплю никаких уловок! Теперь подумайте! Если я не верну деньги, которые занял, чем мы тогда будем оплачивать пособие зерном? Где тогда достать денег на ремонт Форума? На финансирование римских легионов? На строительство дорог, мостов, акведуков? На оплату государственных рабов? На строительство зернохранилищ? На финансирование игр? На строительство нового водохранилища у Эсквилина?

Толпа внимательно слушала, без разочарования и без гнева, какие могли бы ее охватить, начни он речь по-другому.

— Спишите долги — и Цезарю не надо будет возвращать Риму ни одного сестерция! Он сможет сесть, положить ноги на стол и облегченно вздохнуть. И ему не надо будет ронять слезы при мысли о пустой казне. Он ничего не должен Риму, его долг списан вместе со всеми другими долгами. Скажите-ка мне, допустимо ли это? Нет, нет и нет! Об этом смешно даже думать! Цезарь — честный человек, считающий, что долги надо платить, и любой честный человек вместе с ним должен сказать «нет» всеобщему аннулированию полученных в прошлом кредитов.

«О, очень умно!» — подумал Луций, получая огромное удовольствие.

А Цезарь шел дальше. Конечно, говорил он, следует ввести определенные меры, которые облегчат решение проблемы. И они будут введены обязательно. Он понимает, какие трудные сейчас времена. Римским домовладельцам снизят годовую ренту на две тысячи сестерциев, италийским домовладельцам — на шестьсот. Потом он объявит о других мерах, но может заверить, что погашение самых больших долгов будет проведено на условиях, выгодных как для должников, так и для кредиторов. Однако пока надо потерпеть, потому что новые правила должны быть справедливыми и объективными, а на выработку таких правил потребуется какое-то время.

Затем он объявил о новой фискальной политике, которая, опять же, не вступит в действие прямо с утра. Почему? Потому что следует провернуть уйму бумажной работы! А суть новой политики заключается в том, что государство будет занимать деньги у частных лиц, у фирм, у городов и районов Италии, да, собственно, и всей Римской империи. Цари-клиенты тоже не откажутся стать кредиторами Рима под десять простых процентов. Государство, говорил Цезарь, уже не может жить на налоги, которые оно сейчас собирает с перевозки товаров через границу, с хозяев, освободивших раба, с провинций, с военных трофеев. Но у нас нет подоходного налога, нет подушного налога, нет налога на собственность и на частные банки, так откуда взять деньги? Ответ Цезаря прост: государство будет их занимать. Занимать, а не множить налоги. Таким образом, даже бедняки смогут стать кредиторами Рима! Что послужит залогом? Да тот же Рим! Самое величайшее государство на свете, неспособное обанкротиться ни сейчас, ни в грядущем!

Однако, предупредил он, для мужчин, имеющих страсть к дорогим украшениям на одежде, и томных дам, разъезжающих в паланкинах, отделанных тирским пурпуром и океанским жемчугом, скоро наступят черные дни. Еще один налог все-таки будет введен! Без солидного взноса в казну больше никаких экстравагантно-пышных банкетов, никакого пурпура и дорогущего лазерпиция, чтобы избавиться от симптомов обжорства!

В заключение он сказал, что в глаза ему бросилось огромное количество собственности, принадлежащей лицам, высланным из Рима и лишенным гражданства за преступления против государства. Эта собственность будет выставлена на аукцион, а выручка пойдет в казну, которая уже немного пополнилась благодаря пяти тысячам талантов золота, подаренным египетской царицей Клеопатрой, и двум тысячам талантов золота от киммерийского царя Асандера.

— Никаких проскрипций не будет! — крикнул он. — Никто не извлечет пользы из бед тех несчастных, что аннулировали свое право называться римскими гражданами! Я не стану освобождать рабов за донос! Я даже не стану давать за это награду! Я уже знаю все, что должен знать. Всадники-предприниматели — вот источник благополучия Рима, и именно их я призываю оказать стране помощь для скорейшего исцеления нанесенных ей ужасных ран. — Он вскинул вверх руки. — Да здравствует сенат и народ Рима! Да здравствует Рим!

Великолепная речь. Простая, понятная, без каких-либо риторических ухищрений. И это сработало. Тысячи римлян ушли с чувством, что Рим теперь под надежной защитой того, кто искренне хочет ему помочь, не проливая еще большей крови. В конце концов, Цезаря не было в Риме, когда на Форуме случилась резня. Если бы он был здесь, ничего не произошло бы. Ибо в речи его, помимо всего прочего, прозвучало и извинение за эту бойню. Все причастные к ней будут наказаны — так он сказал.

— Он скользкий, как угорь, — скаля зубы, сказал Гай Кассий своей теще.

— Дорогой мой Кассий, у него больше ума в безымянном пальце, чем в головах всей знати Рима, — ответила Сервилия. — Ты весьма упрочишь свое положение, даже если вынесешь из общения с ним только это. Сколько у тебя наличных?

Он удивился вопросу.

— Около двухсот талантов.

— Ты трогал приданое Тертуллы?

— Нет, конечно! Ее деньги — это ее деньги, — возмущенно ответил он.

— Многим мужьям это соображение не мешает.

— Мне мешает!

— Хорошо. Я подскажу ей, как их реализовать.

— Что ты задумала, Сервилия?

— Ты, конечно, уже догадался. Часть лучшей в государстве недвижимости скоро пойдет с молотка. Особняки в Риме, в сельской местности, виллы на побережье, латифундии, может быть, пара рыбоводческих предприятий. Я хочу купить кое-что и тебе советую сделать то же самое, — ласково сказала она. — Хотя я и верю, что ни сам Цезарь, ни его приближенные не извлекут из этого пользы, тем не менее аукционы пройдут по схеме Суллы. Нужны только деньги. Сначала продадут куски пожирней примерно за то, чего они стоят. После продажи полудюжины таких «кусков» цены станут падать, да так, что заурядные лоты пойдут почти даром. И тогда я начну их скупать.

Кассий вскочил, его лицо пошло пятнами.

— Сервилия, как ты можешь? Ты думаешь, что я способен нажиться на несчастье людей, с которыми я общался, сражался бок о бок, чьи идеалы разделял? О боги! Да я скорее умру!

— Ерунда! — спокойно возразила она. — Сядь! Этика, без сомнения, великолепная вещь, но абстрактная, а нам надо опираться на факты. Кто-то обязательно наживется. Так почему же не мы? Если тебя что-то царапает, купи землю Катона и скажи себе, что ты будешь лучше заботиться о ней, чем пиявки Цезаря или Антония. Разве лучше, если какой-нибудь Котила, или Фонтей, или Попликола захватит в Лукании его замечательные поместья?

— Это софистика, — пробормотал он, успокаиваясь.

— Это лишь здравый смысл.

Вошел ее управляющий, поклонился.

— Госпожа, пришел Цезарь, диктатор, он хочет видеть тебя.

— Введи его, Эпафродит.

Кассий снова поднялся.

— Ну, тогда я ухожу.

Не успела она и слова сказать, как он выскользнул в боковую дверь, ведущую к кухне.

— Мой дорогой Цезарь! — воскликнула Сервилия, подставляя губы для поцелуя.

Он ограничился целомудренным чмоком и сел напротив, с грустью оглядывая ее.

Будучи старше его, она уже приближалась к шестидесяти, и годы стали сказываться, впрочем, мало что меняя в ее красоте, темной, ночной — от внешнего антуража до сердца. Правда, теперь две широкие полосы чисто-белого цвета рассекали массу черных, как сажа, волос, что придавало ей странно-озлобленный вид, как нельзя лучше отвечавший ее внутренней сути. Ни дать ни взять отравительница-карга, однако это зло хорошо декорировали осанка и все еще привлекательный облик. Конечно, талия несколько оплыла, но красивые некогда груди были умело приподняты тугой бинтовкой. Ей бы еще чуть пополнеть, чтобы ликвидировать едва заметную дряблость щек, а в остальном все в порядке. Острый подбородок, маленький, полный, загадочный рот. Тот же нос — слишком короткий по римским канонам и на конце закругленный. Недостаток, который прощался ей за рот и глаза, огромные даже под тяжелыми веками, черные, как безлунная ночь, суровые и очень умные. Кожа белая, руки тонкие, изящные, с длинными пальцами и ухоженными ногтями.

— Как ты? — спросил он.

— Буду счастливее, когда Брут вернется домой.

— Зная Брута, я думаю, он хорошо проводит время на Самосе с Сервием Сульпицием. Я, видишь ли, обещал ему жреческий сан, так что сейчас он учится у признанного авторитета.

— Какой же он дурак! — проворчала она. — Это ты признанный авторитет, Цезарь. Но конечно, у тебя он учиться не хочет.

— А с чего бы ему хотеть этого? Отняв Юлию, я разбил ему сердце.

— Мой сын, — убежденно проговорила Сервилия, — малодушный трус. Даже если привязать к его спине палку от метлы, он не выпрямится. — Она закусила нижнюю губу мелкими белыми зубками и искоса посмотрела на Цезаря. — Думаю, его прыщи не претерпели перемен к лучшему?

— Нет.

— Как и он сам, судя по твоему тону.

— Ты недооцениваешь его, дорогая. В Бруте спрятаны и кот, и хорек… и даже лиса.

Она раздраженно замахала руками.

— О, давай не будем о нем! — И очень ласково поинтересовалась: — Так каков же Египет?

— Весьма впечатляет.

— А его царица?

— По красоте, Сервилия, она не может сравниться с тобой. Она тощая, маленькая, некрасивая. — Его лицо осветила улыбка, он прикрыл глаза. — Но… ее голос — чистая музыка, глаза как у львицы, она потрясающе образованна, интеллект далеко выше среднего. Она говорит на восьми языках. Теперь на девяти — я обучил ее латыни. Amo, amas, amat.

— Просто образец совершенства!

— Скоро ты в этом убедишься. Она будет в Риме, когда я покончу с провинцией Африка. У нас с ней есть сын.

— Да, я слышала. Твой наследник?

— Не говори ерунды, Сервилия. Его зовут Птолемей Цезарь, и он будет фараоном Египта. Неплохая судьба для неримлянина.

— Действительно. Так кто же будет твоим наследником? Ты надеешься на Кальпурнию?

— Нет.

— Ее отец, кстати, совсем недавно снова женился.

— Да? Я еще не успел повидаться с Пизоном.

— Твой наследник — Марк Антоний? — продолжала допытываться она.

— На данный момент никакого наследника у меня нет. Но… надо подумать о завещании. — В глазах его что-то блеснуло. — Как поживает Понтий Аквила?

— Все еще мой любовник.

— Как мило. — Он поднялся, поцеловал ей руку. — Не печалься о своем сыне. Он еще может тебя удивить.

«Итак, возобновилось еще одно из старых знакомств. Значит, Пизон снова женился? Интересно. Кальпурния мне ничего не сказала. Такая же тихая, мирная. Мне нравится спать с ней, но детей у нас с ней не будет. Сколько я еще проживу? Сколько ни проживу, ребенка мне уже не вырастить, если Катбад прав».

Все дни были заполнены разговорами с плутократами, банкирами, с хранителем казны Марком Куспием, с кассирами легионов, с крупными домовладельцами и т. д. и т. п. А по ночам — бумаги, мерное щелканье счетов из слоновой кости. Где взять время на дружеские визиты? Теперь, когда Марк Антоний вернул серебро, казна значительно пополнилась, даже с учетом двух лет войны. Но Цезарь знал, что сделать надо еще очень многое и что одна из проблем будет стоить огромных денег. Их надо уплатить за тысячи и тысячи югеров хорошей земли, чтобы раздать ее отслужившим свое ветеранам тридцати легионов. Это ой как немало, а дни, когда такие участки отбирались у мятежных италийских городов и городишек, канули в прошлое. Дело еще осложнялось тем, что все ветераны были родом из Италии или Италийской Галлии и каждому полагался надел в десять югеров в тех местах, где они родились.

Гай Марий, который первым стал набирать в легионы неимущих, мечтал после службы селить их в провинциях, тем самым распространяя повсюду римский стиль жизни и латинский язык. Он даже начал осуществлять эту мечту — на острове Керкина, соседствовавшем с провинцией Африка. Отец Цезаря, главный агент в этом деле, постоянно там пропадал. Но все кончилось ничем. После сумасшествия Мария весь сенат воспротивился его программе. Так что, если ничего не изменится, земля будет куплена в Италии и Италийской Галлии — самая дорогая в мире земля.

В конце октября он все же выкроил вечер на званый обед в триклинии Общественного дома, свободно вмещавшем девять просторных лож и выходившем с одной стороны на широкую колоннаду вокруг сада перистиля. Поскольку день был солнечным, теплым, Цезарь велел открыть двери. Здесь, в этой трапезной, на фоне изысканных фресок, изображавших сражение у озера Регилл, Помпей Великий впервые увидел Юлию и влюбился в нее. Как радовалась Аврелия! Какой был триумф!

Но и сегодня в триклинии собрались далеко не последние римляне. Гай Матий со своей супругой Присциллой, Луций Кальпурний Пизон со своей новой женой, тоже Рутилией, но другой. Публий Ватиний также счел возможным прийти со своей обожаемой половиной Помпеей Суллой, хотя та некогда была замужем за хозяином дома. Луций Цезарь, как вдовец, был один. Его сын находился в провинции Африка под началом у Метелла Сципиона. Цезарь — республиканец, единственный из гнезда. Ватия Исаврик пришел с женой, старшей дочкой Сервилии Юнией. Луций Марций Филипп прибыл с небольшой армией, которую составляли его вторая жена Атия (племянница Цезаря), ее дочь от Гая Октавия, Октавия-младшая, и ее сын Гай Октавий-младший. А еще собственная дочь Филиппа, Марция (жена Катона, но близкая подруга Кальпурнии), и его старший сын, домосед Луций. Отсутствовали (но были приглашены) Марк Антоний и Марк Эмилий Лепид.

Меню было тщательно продумано, ибо Филипп слыл известным эпикурейцем, а Гай Матий, наоборот, любил простую еду. На первое подали креветок, устриц и крабов с рыбоводческих ферм Байи в изысканных соусах, а также в естественном и в слегка поджаренном виде. Гарниром к ним служили салат-латук, огурцы и сельдерей. Все щедро сдобрено маслом и полито уксусом. Копченый пресноводный угорь соседствовал с окунем в рыбном соусе и обвалянными в пряностях яйцами. Тут же лежал свежий хлеб с хрустящей корочкой, к нему было подано очищенное оливковое масло, в которое все желающие окунали ломти. Вторым эшелоном шло разнообразное мясо — от хрустящей, аппетитно потрескавшейся свиной ноги до всех разновидностей домашней птицы и поросят, запеченных в овечьем молоке, где их томили часами. Были тут и нежные свиные сосиски, слегка обжаренные и покрытые разбавленным тимьяновым медом, и тушеная баранина, ароматизированная душицей и луком, и ягненок, зажаренный в глине. Десерт составляли медовые пряники, сладкие пирожные с измельченным изюмом, выдержанным в приправленном специями крепленом вине. Плюс сладкие омлеты, свежие фрукты, клубника, привезенная из Альбы Фуценции, и персики из Кампании, где у Цезаря был свой сад. Плюс твердый и мягкий сыры, компот из слив и орехи. Плюс вина из лучшего фалернского винограда, красного и белого, а также вода из родника богини Ютурны.

Цезарю все это было не нужно. Он с удовольствием поел хлеба с маслом, немного сельдерея и густой ореховой каши, сваренной с куском бекона.

— Я не могу по-другому. Я солдат, — засмеялся он, вдруг помолодев и расслабившись.

— Ты все еще пьешь уксус с горячей водой по утрам? — спросил Пизон.

— Пью, если нет лимонов.

— А что ты сейчас пьешь? — опять спросил Пизон.

— Фруктовый сок. В качестве нового целебного средства. Со мной из Египта приехал жрец-врач. Это его идея, и она мне понравилась.

— Тебе больше понравилось бы это фалернское, — сказал Филипп, смакуя вино.

— Нет, я по-прежнему ничего в нем не понимаю.

Ложа мужчин образовывали букву U, низкие столики вокруг позволяли гостям легко дотянуться до желаемой снеди. При чашах с жидкими или липкими яствами имелись ложки, а более твердые деликатесы были разделены на порции, легко помещавшиеся во рту. Желавший сполоснуть руки просто оборачивался, и внимательный слуга тут же подавал ему полотенце и миску с водой. Тоги сняли: в них есть неудобно. Туфли сброшены, ноги омыты — ничто не мешает облокотиться на валик.

К противоположной стороне столиков были приставлены стулья. По современным веяниям считалось особенным шиком позволять и женщинам возлежать на приемах, но в Общественном доме царили традиции, так что все дамы по старинке сидели. Если и было введено что-то новое, то оно заключалось в произвольном выборе мест на пиру. Гостям предоставили право рассаживаться как угодно, но с двумя исключениями. Своего кузена Луция Цезарь посадил на locus consularis — по правую руку от себя, а между ним и собой поместил своего внучатого племянника Гая Октавия. Его благосклонность к мальчику была замечена всеми, некоторые удивленно подняли брови, но…

Желание выделить молодого Гая Октавия появилось спонтанно, когда Цезарь с удивлением увидел среди гостей юношу, очень корректно и ненавязчиво державшегося в тени, в отличие от своего отчима. Тот, откровенно радуясь, что его пригласили, шумно приветствовал всех. А, вот и еще один не похожий на других! Конечно, Цезарь хорошо помнил Октавия. Два с половиной года назад он разговаривал с ним, когда останавливался на вилле Филиппа в Мизенах.

Сколько же ему теперь лет? Шестнадцать, наверное, хотя на нем все еще детская тога с пурпурной каймой и детский медальон-булла на обруче вокруг шеи. Да, ему определенно шестнадцать, потому что Октавий-старший обрел наследника в год консульства Цицерона. Он весьма шумно отмечал это радостное событие в самый разгар растущего подозрения о намерении Катилины устроить государственный переворот, в конце сентября, когда сенат ждал новостей из мятежной Этрурии, а непокорный Катилина все еще отрицал свою вину. Хорошо! Видимо, мать и отчим молодого Октавия решили отметить его совершеннолетие в декабре, в праздник Ювенты, богини юности, когда многие римские юноши получают toga virilis, простую белую тогу римского гражданина. Некоторые богатые и влиятельные родители, впрочем, разрешают своим сыновьям приурочивать этот обряд ко дню их рождения, но молодому Гаю Октавию не разрешили. Его не балуют. Хорошо!

Он поразительно красив, так и тянет назвать его двуполым. Густые, слегка вьющиеся, блестящие золотистые волосы. Чуть длинноватые, чтобы скрыть уши — единственный его изъян. Они не очень большие, но оттопыриваются, как ручки кувшина. Умна та мать, что не развивает тщеславия в сыне. Мальчик не держится как красавчик. Чистая смуглая кожа, хороший рот, твердый подбородок, чуть длинноватый нос, плавно приподнятый на конце, высокие скулы, овальное лицо, темные брови, ресницы и замечательные глаза, широко расставленные, очень большие и светло-серые, без примеси зелени. Немного таинственные, но не такие, как у Суллы или Цезаря. Не холодят и не беспокоят. Скорее омывают теплом. «И при этом, — думал Цезарь, анализируя эти глаза, — они ничего не выдают. Осторожные глаза. Кто сказал мне это в Мизенах? Или я сам так определил?»

Было видно, что высоким Октавий не станет, но и низкорослым его никто не сочтет. Худощав, но икры сильные. Хорошо! Значит, родители не дают ему засиживаться. Но грудная клетка невелика, что делает его узкоплечим. Кожа под поразительными глазами голубая от утомления.

«Где я видел этот взгляд раньше? Я знаю, я видел, но это было давно. Хапд-эфане. Я должен спросить у Хапд-эфане.

О, эти волосы! Просто копна. Полное облысение не грозит человеку с третьим именем Цезарь, что значит „кудрявый“. Отец его был таким. Мы с ним дружили. Встретились при осаде Митилен, позже объединились с Филиппом против мелкой блохи, какой тогда был Бибул. Мне пришлось по душе, когда Октавий женился на моей племяннице. Старинный латинский род, очень, кстати, богатый. Но Октавий умер преждевременно, и Филипп занял в жизни Атии его место. Интересно, что теперь сталось с младшими военными трибунами, служившими под началом Лукулла? Взять хоть Филиппа. Кто мог бы подумать, что он сделается таким, как сейчас?»

— Что ты задумал, Гай? — прошептал Луций, когда Цезарь усаживал юношу.

Ему не ответили. Цезарь был слишком занят: он следил, чтобы Атия, устраивавшаяся напротив, уселась удобнее, потом переключил внимание на Кальпурнию. Как бы та не ошиблась и не поместила Марцию слишком близко к Пизону! Тот уже хмурил густые черные брови. Неужели эта отличная трапеза будет подпорчена? Соседство с женой Катона не очень приятный нюанс! Пара манипуляций со стульями — и Марция сидит рядом с Атией, Кальпурния тоже. А Пизон уже хмурит брови на Присциллу, супругу Матия, красивую идиотку Помпею Суллу и свою собственную Рутилию. У этой восемнадцатилетней Рутилии, заметил Цезарь, довольно кислый видок. Вся их семья такова. Рыжеватые волосы, веснушчатая кожа, зубы выдаются вперед. Живот округлился. В конце концов, должен же Пизон получить сына!

— Когда ты думаешь ехать в Африку? — спросил Ватиний.

— Как только соберу достаточно кораблей.

— Я буду легатом в этой кампании?

— Нет, Ватиний, — ответил Цезарь, сделав гримасу рыбе и протягивая руку за хлебом. — Ты останешься консулом в Риме.

Разговоры затихли. Глаза всех присутствующих устремились к Цезарю, потом к Публию Ватинию, который сидел, словно аршин проглотив и потеряв дар речи.

Он был клиентом Цезаря, этот тщедушный человек со слабыми ногами и большой шишкой на лбу, которая помешала ему когда-то стать авгуром. Его остроумие, веселое расположение духа и высокий уровень интеллекта привлекали к нему всех, кто входил с ним в контакт на Форуме, в сенате, в судах. К тому же, несмотря на физические недостатки, Ватиний доказал, что он не только способный политик, но и отважный солдат. Посланный, чтобы помочь Габинию при осаде Салоны в Иллирии, он со своим легатом Квинтом Корнифицием не только взял город, но пошел дальше и сокрушил все иллирийские племена, не дав им соединиться с Буребистой и племенами бассейна Данубия, что явилось бы для Рима и Цезаря куда большей неприятностью, чем Фарнак.

— Консульство непродолжительное, Ватиний, — продолжал Цезарь. — Только двухмесячное, до конца года. При других обстоятельствах я бы на это не пошел, но есть причины, почему мне нужны два действующих консула уже в этом году.

— Цезарь, я был бы счастлив стать консулом и на два рыночных интервала, — наконец проговорил Ватиний. — Будут выборы? Или ты сам назначишь меня? С кем еще, кстати?

— С Квинтом Фуфием Каленом, — сказал Цезарь. — О да, выборы будут. Вовсе не желая огорчить некоторых сенаторов, я все же надеюсь одержать верх.

— Эти выборы пройдут в стиле Суллы или ты разрешить баллотироваться и другим? — спросил Пизон, мрачнея.

— Да пусть хоть пол-Рима баллотируется, Пизон. Я… э-э-э… назову, кого я хочу, а решать будут центурии.

Никто не прокомментировал это заявление. При нынешней ситуации и после недавней замечательной речи всадники восемнадцати старших центурий будут счастливы выбрать даже марокканскую обезьяну, если Цезарь ее назовет.

— Почему тебе так необходимо иметь действующих консулов в конце года, когда ты сам здесь присутствуешь, Цезарь? — спросил Ватия Исаврик.

Цезарь предпочел сменить тему.

— Гай Матий, можно тебя попросить кое о чем? — спросил он.

— О чем угодно, Гай, ты же знаешь, — ответил Матий, человек спокойный и неамбициозный.

Благодаря старой дружбе с Цезарем дела его процветали. Чего же еще можно было желать?

— Я знаю, что агент царицы Клеопатры Аммоний приходил к тебе и получил землю у Яникула для возведения там дворца рядом с моим садом. Не можешь ли ты заняться устройством и ее сада? Я уверен, что потом царица подарит свой дворец Риму.

Матий очень хорошо понимал, что она так и поступит. Недвижимость была записана на имя Цезаря, как он приказал.

— Я рад буду помочь, Цезарь.

— Царица так же красива, как Фульвия? — спросила Помпея Сулла, твердо знавшая, что сама она краше вдовы Куриона стократ.

— Нет, — ответил Цезарь тоном, не располагающим к дальнейшим вопросам, и повернулся к Филиппу. — Твой младший сын хорошо себя проявил.

— Я рад, что он понравился тебе, Цезарь.

— Следующие год-два я намерен управлять Киликией как частью провинции Азия. Если ты не возражаешь, Филипп, я хотел бы оставить его в Тарсе. Пропретором, замещающим губернатора.

— Отлично! — просиял Филипп.

Цезарь взглянул на старшего сына Филиппа, которому было уже за тридцать. Очень красивый и, по слухам, такой же одаренный, как Квинт, он никогда не покидал Рима, упуская свои возможности, хотя и не был эпикурейцем в противоположность отцу. Причина столь странного поведения открылась вдруг Цезарю и даже в какой-то мере шокировала его. Луций не отрывал от своей мачехи голодного взгляда, исполненного беззаветной любви. Но взгляд этот оставался незамеченным, ибо любовь была также и безответной. Атия сидела спокойно, время от времени улыбаясь своему мужу, как улыбаются женщины, когда они абсолютно довольны замужеством. Хм. Подводные течения в семье Филиппа. С Атии Цезарь перевел взгляд на Октавия-младшего, который не проронил пока что ни слова. Не из застенчивости, а скорее из сознания своего статуса. Он смотрел на своего сводного брата с пониманием, но без сочувствия или одобрения, — ситуация явно не нравилась ему.

— Кто будет управлять провинцией Азия и Киликией? — многозначительно спросил Пизон.

Он очень хотел эту работу, и во многих отношениях он хороший человек, но…

— Ватия, ты согласен поехать? — спросил Цезарь.

Ватия Исаврик испугался, потом обрадовался.

— Это честь для меня, Цезарь.

— Хорошо. Тогда собирайся. — Он посмотрел на обиженного Пизона. — Пизон, у меня есть работа и для тебя, но в Риме. Я все еще корплю над проектами оказания помощи по долгам, но мне не удастся узаконить их до отъезда в провинцию Африка. Поскольку законотворчество твой конек, я хотел бы какое-то время сотрудничать с тобой в этом вопросе, чтобы затем оставить все на тебя. — Он помолчал и очень серьезно продолжил: — Одним из самых несправедливых аспектов римской манеры правления является недооценка квалифицированного труда. Почему состояния у нас сколачиваются лишь в провинциях? Это порождает волну злоупотреблений, но я положу им конец. Почему человек не может получать жалованье губернатора в Риме, если его работа столь же важна? Я поступлю так: положу тебе жалованье губернатора-проконсула за доведение моих предложений, сформулированных вчерне, до ранга законов.

Это заткнет ему рот!

— Это заткнет ему рот, — прошептал молодой Октавий.

Когда со столов все убрали, оставив только вина и кувшины с водой, женщины удалились наверх, в просторные покои Кальпурнии, чтобы всласть поболтать.

Теперь Цезарь мог сосредоточиться на самом молчаливом и самом молодом своем госте.

— Ты не передумал относительно стиля своего будущего поведения, Октавий? — спросил он.

— Ты имеешь в виду, сначала анализировать, а потом принимать решения, Цезарь?

— Да.

— Нет, я все еще думаю, что это как раз по мне.

— Я помню, ты говорил, что язык Цицерона тащит его за собой. Ты прав. Я вспомнил твои слова, когда встретил его на Аппиевой дороге недалеко от Тарента, возвращаясь в Италию.

Октавий замолк, потом решился заговорить.

— В нашей семье говорят, дядя Гай, что, когда тебе было около десяти лет, ты стал вроде няньки для Гая Мария, оправлявшегося после удара. Он говорил, а ты слушал. И, слушая, понял, как вести войны.

— Да, первое верно. Однако, Октавий, я понял не все. И не знаю почему. Может быть, Марий увидел, что я слишком внимательно слушаю, и что-то от меня утаил. Во всяком случае, военных качеств во мне он не обнаружил.

— Обнаружил, но он ревновал, — прямо сказал Октавий.

— Ты проницателен. Да, он ревновал. Было ясно, что его время кончилось, а мое еще не наступило. Больные старики становятся подчас вредными.

— И все же, хотя его время кончилось, он возвратился к общественной жизни. Тоже из ревности, но уже к Сулле.

— Сулла был достаточно взрослым, чтобы себя отстоять. А мои притязания Марий пресек очень ловко.

— Назначив тебя flamen Dialis и женив на маленькой дочери Цинны? Жречество на всю жизнь запрещало тебе касаться оружия и видеть чью-либо смерть.

— Это так. — Цезарь улыбнулся своему внучатому племяннику. — Но я выскользнул из этой ловушки. Оставил жречество по инициативе Суллы. Сулла не любил меня, но хотя к тому времени Мария уже не было, он продолжал ненавидеть его. Это была просто мания. Поэтому он освободил меня назло мертвецу.

— Но ты не пытался избавиться от брака. И отказался оставить Цинниллу, даже когда Сулла тебе приказал.

— Она была хорошей женой, а хорошие жены редки.

— Я запомню это.

— У тебя много друзей, Октавий?

— Нет. Я учусь дома, мне негде знакомиться с ними.

— А на Марсовом поле, где все твои сверстники постигают воинское ремесло?

Октавий густо покраснел, закусил губу.

— Я редко хожу на Марсово поле.

— Отчим запрещает? — спросил с удивлением Цезарь.

— Нет-нет! Он очень хорош со мной, очень добр ко мне. Я просто бываю на Марсовом поле недостаточно часто, чтобы найти там друзей.

«Еще один Брут? — испугался Цезарь. — Неужели этот очаровательный юноша уклоняется от военных занятий? Во время нашего разговора в Мизенах он сказал прямо, что воинской жилки в нем нет. Не переросло ли это самовнушение в нежелание, в трусость? Нет, он не трус и на Брута совсем не похож. Готов поклясться, что он не трус и что ему это небезразлично».

— Ты хорошо учишься? — спросил он, оставив щекотливую тему: в свое время все прояснится и так.

— Математика, история и география мне даются легко, — ответил Октавий, успокаиваясь. — А вот греческий — трудно. Нет, я читаю свободно, пишу и даже говорю, но мне не удается думать на греческом. Я сперва думаю на латинском. После перевожу, если надо.

— Н-да, — сказал озадаченно Цезарь, автоматически думавший на любом употребляемом им языке. — Может быть, позже, когда ты поживешь с полгодика в Греции, это умение к тебе придет.

— Да, наверное, — спокойно согласился Октавий.

Цезарь передвинулся к краю ложа, видя, что Луций без тени смущения вслушивается в их разговор.

— Скажи мне, Октавий, как высоко ты хочешь подняться?

— Хочу стать консулом, избранным всеми центуриями.

— Может быть, и диктатором?

— Нет, не диктатором. Решительно нет.

Прозвучало неубедительно.

— Почему так категорически?

— С тех пор как тебя вынудили перейти Рубикон, дядя Гай, я наблюдал и анализировал. Хотя я не очень хорошо тебя знаю, но думаю, что диктаторство — это последнее, чего ты хотел.

— Любой другой пост, только не этот, — угрюмо подтвердил Цезарь. — Но лучше это, чем незаслуженное бесчестье и ссылка.

— Я регулярно буду молиться Юпитеру Наилучшему Величайшему, чтобы подобный выбор передо мной никогда не вставал.

— Но ты готов к нему, если что?

— О да. В глубине души я ведь Цезарь.

— Гай Юлий Цезарь?

— Нет, просто Цезарь. Из рода Юлиев.

— Кто твои герои?

— Ты, — просто ответил Октавий. — Только ты.

Он встал с ложа.

— Пожалуйста, извините меня, дядя Гай и дядя Луций. Матушка взяла с меня обещание, что я пораньше отправлюсь домой.

Двое оставшихся на lectus medius смотрели, как юноша идет к выходу — мягко, как тень, не привлекая к себе внимания.

— Ну-у-у! — протянул Луций.

— Что ты думаешь о нем, Луций?

— Это тысячелетний старик.

— Плюс-минус сто лет, да? Он тебе нравится?

— Что тебе он нравится, это ясно. Но нравится ли он мне? Да… с оговорками.

— Какими?

— Он не из рода Юлиев Цезарей, как бы он этого ни хотел. Конечно, что-то в нем есть от древних патрициев, но ум не от них. Я не могу определить его стиль, но он у него имеется. Может быть, Рим еще не готов принять этот стиль.

— Ты хочешь сказать, что он далеко пойдет?

Красивые темно-голубые глаза блеснули.

— Я не дурак, Гай! На твоем месте я взял бы его личным контуберналом, как только ему стукнет семнадцать.

— Я тоже подумываю об этом с тех пор, как встретил его в Мизенах несколько лет назад.

— Но я понаблюдал бы за ним.

— Зачем?

— Чтобы он не слишком увлекся задницами.

Теперь блеснули бледно-голубые глаза.

— Я тоже не дурак, Луций.

3

А под Капуей между тем зрела буря в стане легионеров. И первый гром прогремел в конце октября, как раз наутро после приема. От Марка Антония пришло письмо.

Цезарь, беда. Большая беда. Ветераны разгневаны, и я не могу усмирить их. Или, скорее, их представителей. В десятом и двенадцатом ситуация всего хуже. Ты удивлен? Я — вдвойне.

Последней каплей был мой приказ седьмому, восьмому, девятому, десятому, одиннадцатому, двенадцатому, тринадцатому и четырнадцатому сняться с лагеря и идти в Неаполь и Путеолы. Их делегаты пришли в Геркуланум (к вилле Помпея, где я живу) и заявили, что никто никуда не пойдет, пока легионерам официально не сообщат дату их увольнения, не скажут, где им выделили участки, и не выдадут премий за дополнительную кампанию. Ты только представь — «дополнительная кампания»! Хотя они всего лишь выполняли свой долг. А еще они хотят, чтобы им заплатили за два года.

Также они хотят видеть тебя. Им весьма не понравилось, когда я сказал, что ты очень занят, что у тебя много дел в Риме и что ты не можешь приехать в Кампанию. Десятый и двенадцатый совсем вышли из-под контроля, просто взбесились и принялись грабить все деревни вокруг Абеллы, где у них лагерь.

Цезарь, я больше не могу с ними справляться. И советую тебе срочно приехать. А если ты действительно не можешь приехать, пришли того, кого они знают и кому доверяют.

«Вот! Но — слишком скоро. Ох, Антоний, неужели ты никогда не научишься быть терпеливым? Будучи терпеливым, ты многого бы достиг. Но ты опять сделал неправильный ход. Ты выдал свою лживость. Это единственный умный поступок, который ты совершил вовремя, именно тогда, когда надо, а не позднее. И то благодаря своему нетерпению. Нет, я не могу сейчас покинуть Рим, и ты хорошо это знаешь! Хотя не по тем причинам, о которых ты думаешь. Мне нельзя уезжать из Рима, пока я не проведу выборы. Вот истинная причина. Ты предвидел это? Не думаю, несмотря на твои действия. Ты чересчур предсказуем.

Цезарь, используй тактику проволочек. Отложи все расчеты до выборов, кем бы тебе ни пришлось пожертвовать».

Он послал за одним из своих самых преданных и самых компетентных в военном деле сторонников, Публием Корнелием Суллой. Племянником Суллы.

— А почему не послать Лепида? — спросил Публий Сулла.

— У него недостаточно влияния на двенадцатый и десятый, — коротко объяснил Цезарь. — Лучше послать человека, которого они знают по Фарсалу. Поезжай, Публий, и постарайся им втолковать, что я буду заниматься их землями, но сначала мне нужно принять закон о долгах.

— Ты хочешь, чтобы я взял с собой деньги, Цезарь?

— Думаю, нет. У меня есть на это причины. Нарыв назревает, бальзам вроде выплат может всего лишь залечить его. Просто сделай, что можешь.

Через четыре дня Публий Сулла вернулся, весь в синяках и ссадинах — на лице, на руках.

— Они закидали меня камнями! — в ярости закричал он. — Цезарь, сотри их в порошок!

— Я хочу стереть в порошок тех, кто их обрабатывает, — мрачно откликнулся Цезарь. — Подозреваю, что парням нечем заняться, и потому они постоянно пьяны. Дисциплину никто не поддерживает. Центурионы с трибунами наверняка тоже пьют. И разумеется, даже больше, чем рядовые. Это значит, что они все в долгах у владельцев таверн. Антоний торчит в Кампании месяцами, но почему-то допускает все это. Кто еще может служить самым ярким примером употребления алкоголя в кредит?

Публий Сулла вдруг все понял. Он метнул в сторону Цезаря испытующий взгляд, но не сказал ни слова.

Следующим Цезарь вызвал Гая Саллюстия Криспа, блестящего оратора.

— Возьми с собой двух сенаторов, Саллюстий, и попытайся вразумить этих cunni. Как только выборы закончатся, я приеду сам. Просто продержись там какое-то время.

Центуриатное собрание наконец было созвано на Марсовом поле, чтобы избрать двоих консулов и восьмерых преторов. Никто не удивился, когда Квинт Фуфий Кален прошел в старшие консулы, а Публий Ватиний стал младшим. Все остальные протеже Цезаря были, конечно, тоже избраны.

Сделано! Теперь можно заняться и легионами, а начать с Марка Антония, например.

Через два дня, вскоре после рассвета, Марк Антоний въехал в Рим в сопровождении германских всадников. В паланкине, несомом двумя мулами, покачивался сильно побитый Саллюст.

Антоний нервничал, был на грани срыва. Теперь, когда наступал решающий час, он не мог придумать, как повести разговор. Трудно ведь говорить с человеком, который надрал тебе задницу в детстве и продолжает метафорически делать это сейчас. Трудно добиться хоть какого-то перевеса.

Он решил, что лучшая защита — нападение. Оставил Попликолу с Котилой на улице — держать коня, а сам быстро вбежал в Общественный дом и сразу направился в кабинет Цезаря.

— Они идут к Риму, — сообщил он с порога.

Цезарь поставил бокал с уксусом и горячей водой.

— Кто?

— Десятый и двенадцатый.

— Не садись, Антоний. Ты на службе, а не в гостях. Встань, как положено, и докладывай своему командиру, в чем дело. Почему два старейших моих легиона идут на Рим?

Под шейным платком неожиданно защипало. Золотая цепь, скреплявшая леопардовую накидку, вдруг стала натирать. Антоний поднял руку и поправил платок, насквозь пропитанный потом.

— Они взбунтовались.

— Что случилось с Саллюстием и его сопровождающими?

— Они пытались унять их, Цезарь, но… но…

Голос стал леденящим.

— Я знал времена, Антоний, когда ты подбирал слова быстрее. Лучше тебе найти их и сейчас. Хотя бы ради себя самого. Пожалуйста, расскажи, что случилось.

Это «пожалуйста» прозвучало грознее, чем окрик. Сосредоточься, сосредоточься!

— Гай Саллюстий собрал десятый и двенадцатый легионы. Они пришли в очень плохом настроении. Он стал говорить, что всем заплатят перед отправкой в Африку, а вопрос с землей сейчас рассматривается. Но тут вмешался Гай Авиен…

— Гай Авиен? Не избранный, а назначенный военный трибун из Пицена? Тот Авиен?

— Да… из десятого.

— Что сказал Авиен?

— Он сказал Саллюстию, что легионам все надоело, что они не хотят больше воевать. Они хотят, чтобы их немедленно распустили и дали землю. Саллюстий кричал, что каждый, кто поднимется на борт, получит четыре тысячи дополнительно…

— Это неверно, — хмуро прервал Цезарь. — Продолжай.

Чувствуя себя более уверенно, Антоний продолжил:

— Несколько горячих голов оттолкнули Авиена и метнули камни… ну… на самом деле булыжники. Потом полетел целый град. Мне удалось спасти Саллюстия, но два его спутника были убиты.

Цезарь откинулся в кресле, потрясенный.

— Два моих сенатора умерли? Их имена?

— Я не знаю, — ответил Антоний, вновь покрываясь холодным потом. Он судорожно искал что-нибудь оправдательное и наконец выпалил: — Я имею в виду, что не посещал заседаний сената. У меня, как у твоего заместителя, была куча дел.

— Если ты спас Саллюстия, то почему он сейчас не с тобой?

— Он в очень плохом состоянии. Я привез его в паланкине. Ему пробили голову. Но он не парализован, и у него не удар. Армейские хирурги говорят, что он поправится.

— Антоний, почему ты допустил это? Я жду объяснений.

Рыжевато-коричневые глаза расширились.

— Я не виноват, Цезарь! Ветераны вернулись в Италию такие недовольные, что любые увещевания только подливали масла в огонь. Они смертельно оскорблены, что всю работу в Анатолии ты поручил бывшим республиканцам, и их возмущает тот факт, что при демобилизации выделят землю и им.

— А теперь скажи мне, что сделают десятый с двенадцатым, когда придут в Рим?

Антоний тут же ответил:

— Поэтому я и поспешил сюда, Цезарь! Они настроены убивать. Я думаю, ты должен уехать из города, чтобы обезопасить себя.

Изрезанное морщинами, но все еще не стареющее лицо окаменело.

— Ты отлично знаешь, Антоний, что в такой ситуации я никуда не уеду. Это меня они хотят убить?

— Они убьют тебя, если найдут, — сказал Антоний.

— Ты в этом уверен? Ты не преувеличиваешь?

— Нет, клянусь!

Цезарь осушил бокал и поднялся.

— Ступай домой и переоденься, Антоний. Надень тогу. Я через час соберу сенат. В храме Юпитера Статора, на Велии. Будь добр, приди.

Он прошел к двери, высунул голову и позвал:

— Фаберий! — Потом взглянул на Антония. — Что ты застыл там, как кретин? Я ведь сказал, заседание через час.

«Не так уж плохо», — думал Антоний, выходя на Священную дорогу, где его ожидали друзья.

— Ну? — нетерпеливо спросил Луций Геллий Попликола.

— Он собирает сенат через час, хотя не знаю зачем.

— Как он все воспринял? — спросил Луций Варий Котила.

— Плохие новости делают его Тарпейской скалой, и я не знаю, как он их воспринял, — нетерпеливо ответил Антоний. — Пошли ко мне, в мой старый дом, я должен поискать тогу. Он хочет, чтобы я тоже присутствовал.

Лица у его спутников вытянулись. Ни Попликола, ни Котила сенаторами не являлись, хотя по рождению имели на это право. Но Попликола однажды пытался убить своего отца, цензора, а Котила был сыном ссыльного. Когда Антоний возвратился в Италию, они связали все свои чаяния с его восходящей звездой, надеясь на взлет, если Цезаря вдруг не станет.

— Он уедет из Рима? — спросил Котила.

— Он? Уедет? Да никогда! Успокойся, Котила. Легионы принадлежат теперь мне, и через два дня старик будет мертв. Солдаты разорвут его на куски. В Риме наступит хаос, и я, как заместитель диктатора, займу диктаторский пост. — Он остановился, пораженный. — Не могу понять, почему мы не провернули все это раньше?

— Как мы могли, когда его не было? — сказал Попликола и нахмурился. — Одно меня теперь беспокоит…

— Что? — испугался Котила.

— У него больше жизней, чем у кошки.

Настроение у Антония улучшилось. Чем дольше он думал о разговоре с Цезарем, тем больше убеждался, что все сделал правильно.

— Даже кошки когда-нибудь умирают, — самодовольно заявил он. — Ему пятьдесят три. Пора как-никак.

— Мне доставит огромное удовольствие объявить вне закона этого жирного слизняка Филиппа! — вскричал Попликола.

Антоний разыграл возмущение.

— Луций, он же твой сводный брат!

— Он вычеркнул нашу мать из нашей жизни! За это мало и казни.

Сенаторов в храме Юпитера Статора собралось очень мало. «Вот что еще надо сделать, — подумал Цезарь. — Пополнить сенат». Двадцать четыре ликтора застыли у стен. Он поискал глазами великого говоруна Цицерона. Тщетно. Хотя тот был в Риме и его тоже оповестили о срочном собрании. Нет, как же можно войти в сенат Цезаря?! Это капитуляция. Этому не бывать.

Курульное кресло из слоновой кости, подобающее диктатору, стояло между курульными креслами консулов на временном возвышении. Поскольку народ сжег курию Гостилия, устроив Клодию погребальный костер, олигархический орган правления Рима вынужден был искать пристанища то здесь, то там. А такими пристанищами для заседаний могли служить только действующие храмы, в большинстве своем не способные вместить много народу. Но храм Юпитера Статора легко вобрал в себя около шестидесяти почтенных отцов.

Марк Антоний пришел в тоге с пурпурной каймой. Худшей нельзя и представить: помятая, в пятнах. «Неужели Антоний не способен управиться даже с прислугой?» — раздраженно спрашивал себя Цезарь.

Как только он вошел, Антоний поспешил к нему.

— Где должен сидеть заместитель диктатора?

— Ты похож на Помпея Магна в его первое консульство, — ледяным тоном осадил его Цезарь. — Пусть кто-нибудь напишет для тебя памятку. Ты уже шесть лет сенатор.

— Да, но фактически очень редко бываю на заседаниях. Приходил регулярно, только когда был плебейским трибуном, да и то лишь три рыночных интервала.

— Поставь свой стул в первый ряд, Антоний, чтобы я мог видеть тебя, а ты — меня.

— Зачем тебе консулы?

— Скоро узнаешь.

Молитвы сказаны, знаки прочитаны. Цезарь выждал, когда все усядутся.

— Два дня назад вступили в должность консулы Квинт Фуфий Кален и Публий Ватиний, — начал он. — Это очень хорошо, что теперь Рим находится под опекой старших магистратов — двух консулов и восьми преторов. Суды смогут функционировать, равно как и собрания. — Тон его изменился, стал спокойнее, прозаичнее. — Я собрал вас, почтенные отцы, чтобы сообщить, что два мятежных легиона, десятый и двенадцатый, в данный момент приближаются к Риму и — по свидетельству моего заместителя — они настроены убивать.

Никто не шевельнулся, никто не промолвил ни слова, хотя от напряжения, казалось, завибрировал воздух.

— Настроены убивать. И очевидно, начнут с меня. В свете этого я хочу уменьшить мое значение в римской жизни. Если диктатора убьют его собственные солдаты, наша страна может впасть в хаос. Наш любимый Рим снова наполнят бывшие гладиаторы и другие уличные хулиганы. Деловые операции сократятся. Общественные работы, так необходимые для всеобщей занятости и подрядного строительства, приостановятся, особенно те, за которые я плачу из своего кошелька. Не будет ни игр, ни фестивалей. Юпитер Наилучший Величайший продемонстрирует свое неудовольствие, громом разрушив свой храм. А Вулкан устроит землетрясение. Юнона Спасительница изольет свой гнев на наших еще не рожденных детей. Казна в один миг опустеет. Отец Тибр выйдет из берегов и зальет нечистотами улицы Рима. Ибо убийство диктатора — это катастрофическое событие. Ка-та-стро-фи-че-ское. Это надо понять.

Все сидели с открытыми ртами.

— Но, — продолжал Цезарь тихо, — убийство частного лица — это не катастрофа. Поэтому, почтенные члены старейшего и священного органа римской власти, я слагаю с себя imperium maius и оставляю диктаторский пост. У Рима теперь есть два законно избранных консула, с которых была взята традиционная клятва, и ни один авгур, ни один жрец не нашли в этой акции никаких упущений. Я с радостью передаю им бразды правления.

Он повернулся к своим ликторам, стоявшим у закрытых дверей, и поклонился.

— Фабий, Корнелий и все остальные, я благодарю вас от всего сердца за заботу о диктаторе Рима и уверяю, что, если меня когда-нибудь вновь изберут на государственный пост, я вновь прибегну к вашим услугам.

Он прошел между стульями и передал Фабию веско позвякивающий кошель.

— Небольшая премия, Фабий. Разделите между собой в обычных пропорциях. А теперь возвращайтесь в коллегию ликторов.

Фабий кивнул с невозмутимым лицом и открыл двери. Двадцать четыре ликтора один за другим покинули храм.

Тишина стояла такая, что, когда вдруг на балке завозилась какая-то птица, все подскочили.

— По пути сюда, — сказал Цезарь, — я получил lex curiata на освобождение себя от диктаторских полномочий.

Антоний слушал, не веря ушам, не понимая, что делает Цезарь, а главное — почему. На мгновение ему показалось, что тот просто шутит.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что оставляешь диктаторский пост? — спросил он хрипло. — Ты не можешь этого сделать, ведь два мятежных легиона идут на Рим! Ты нужен Риму!

— Нет, Марк Антоний, не нужен. У Рима есть консулы и преторы. Теперь за все отвечают они.

— Ерунда! Сейчас критическое положение!

Ни Кален, ни Ватиний не произнесли ни слова. Они переглянулись и решили молчать. Происходило что-то большее, чем простой отказ от власти. Оба очень хорошо знали Цезаря как друга, как политика и как командира. Спектакль явно связан с Марком Антонием. Никто ведь не глух и не слеп. Все знают, что это он разложил легионы. Поэтому пусть Цезарь сам и доводит свою игру до конца. К такому же решению пришли Луций Цезарь, Филипп и Луций Пизон.

— Конечно, — сказал Цезарь, обращаясь к палате, а не к Антонию, — я не допущу, чтобы консулы подбирали за мной мою грязь. Я встречусь с двумя мятежными легионами на Марсовом поле и узнаю, почему они готовы уничтожить не только меня, но и себя со мной тоже. Но встречусь я с ними как частное лицо. Не важнее, чем они. — Он заговорил громче: — Давайте посмотрим, что из этого выйдет.

— Ты не можешь уйти в отставку! — задыхаясь, произнес Антоний.

— А я уже в отставке, по lex curiata и в связи со всем прочим.

Антоний обмяк, ему стало трудно дышать. Он кинулся к Цезарю.

— Ты сошел с ума! — выпалил он. — Несешь какой-то бред! В этом случае ответ ясен. Диктатор свихнулся, и, как заместитель диктатора, я принимаю его полномочия на себя!

— Ты ничего не можешь принять на себя, Марк Антоний, — с места сказал Луций Цезарь. — Диктатор ушел в отставку. В тот же момент должность его заместителя перестала существовать. Ты тоже теперь частное лицо, и не больше.

— Нет! Нет, нет, нет! — заорал Антоний, сжав кулаки. — Как заместитель сбрендившего диктатора, я его преемник!

— Сядь, Антоний, — сказал Фуфий Кален. — Ты уволен. Ты не заместитель диктатора, ты — частное лицо.

Что произошло? Куда все девалось? Собрав последние остатки самообладания, Антоний посмотрел в глаза Цезаря. И нашел в них презрение, насмешку и… удовольствие.

— Уйди, Антоний, — прошептал Цезарь, взял его за правую руку и повел к открытым дверям под невнятный шум шестидесяти голосов.

Выйдя на улицу, он отбросил руку Антония как что-то ненужное и неприятное.

— Ты думал обвести меня вокруг пальца, кузен? — спросил он. — У тебя для этого не хватает ума. Зато я теперь знаю, что доверять тебе совершенно нельзя, что ты и впрямь дикарь, как всегда называл тебя Луций. Наши политические и профессиональные отношения кончены, а наше родство вызывает у меня один стыд. Прочь с моих глаз, Антоний, и не смей показываться мне в дальнейшем! Ты теперь частное лицо и останешься им до конца своих дней.

Антоний повернулся на пятках, засмеялся, стараясь показать, что опять владеет собой.

— Однажды я понадоблюсь тебе, кузен Гай!

— Тогда я использую тебя, как мне нужно. Но всегда буду помнить, что ты способен предать. Так что не слишком-то надувайся. Ты просто задница без зачатка мозгов.

Единственный ликтор, одетый в простую белую тогу и без топорика в фасциях, обвел десятый и двенадцатый легионы вокруг городских стен. Они подошли к городу с юга, а Марсово поле находилось за северным его пределом.

Цезарь встретил их абсолютно один, верхом на своем знаменитом боевом Двупалом, одетый в простую стальную кольчугу и алый плащ генерала. На голове венок из дубовых листьев, чтобы напомнить, что он — герой редкой храбрости, не однажды сражавшийся в первых рядах. Одного вида его было достаточно, чтобы у легионеров вдруг ослабели колени.

Долгий марш из Кампании их отрезвил, ибо двери всех таверн по Латинской дороге захлопывались перед ними. У них не было денег, а ручательства Марка Антония совсем не котировались в этой части страны. Они знали, что Цезарь уже не диктатор и что Марк Антоний растерял свою власть. Это обескуражило всех еще на солидном удалении от Рима. И по мере того, как расстояние миля за милей сокращалось под их сапогами, недовольство гасло, и они все больше думали о Цезаре как о своем друге. Как о солдате и командире, который всегда был с ними рядом — и в сражениях, и в невзгодах рутинной воинской жизни. И когда они увидели его, такого спокойного, на знакомом всем Двупалом, в их головах зазвенело одно лишь: о, как они любят его! Всегда любили и всегда будут любить.

— Что вы здесь делаете, квириты? — холодно спросил он.

Раздался мощный единый вздох, усиленный новым вздохом, когда его слова докатились до последних рядов. Квириты? Цезарь назвал их обычными гражданами? Но они не были обычными гражданами, они были его солдатами! Его парнями!

— Вы не солдаты, — презрительно сказал он, не обращая внимания на громкие возражения. — Даже Фарнак подумал бы, называть ли вас так. Вы пьяницы, вы ни к чему не способное, жалкое дурачье. Вы взбунтовались! Вы грабили, рушили, жгли! Закидали камнями Публия Суллу, а ведь он вел вас в бой при Фарсале! Забили камнями троих сенаторов, двоих до смерти! Если бы мой рот не был так сух, квириты, я бы плюнул на вас! Плюнул бы на всех разом!

Поднялся стон, некоторые заплакали.

— Нет! — крикнул кто-то. — Нет, это ошибка! Это недоразумение! Цезарь, мы просто думали, что ты нас забыл!

— Лучше забыть вас, чем помнить о мятеже! Лучше бы все вы умерли, чем явились сюда мятежниками! Разве им не сказали, что Цезарь должен сперва привести Рим в порядок? Он надеялся, что они подождут его, ибо думал, что они его знают!

— Но мы любим тебя! — опять крикнул кто-то. — А ты любишь нас!

— Люблю? Люблю? Люблю ли? — рявкнул Цезарь. — Цезарь не может любить бунтовщиков! Вы, солдаты, — опора сената и римлян. Вы — единственная защита отечества от врагов! Но вы доказали, что это не так! Вы — сброд, недостойный убирать блевотину с улиц! Вы взбунтовались, а ведь вы хорошо знаете, что это значит! Вы лишились своей доли в трофеях, которые будут распределяться после триумфа, вы лишились земельных наделов, вы лишились всех премий! Вы — неимущие! Вы простые квириты!

Они плакали, умоляли, просили прощения. Нет, они не квириты, не обычные граждане! Никогда, никогда они такими не станут! Они принадлежат Ромулу, Марсу, они солдаты, а не жалкий сброд!

И так в течение нескольких часов. Пол-Рима наблюдало за происходящим с Сервиевой стены, с крыш домов Капитолия. Сенат тоже, включая консулов, с приличного расстояния наблюдал, как частное лицо гасит мятеж.

— Он — чудо! — вздохнув, сказал Ватиний Калену. — И как Антонию только взбрело на ум, что солдаты Цезаря решатся тронуть хотя бы один волосок на его голове? Тем более что их так немного.

Кален усмехнулся.

— Я думаю, Антоний был уверен, что ему удастся заменить Цезаря в их сердцах. Поллион, ты ведь помнишь его еще по Галлии. Он всегда твердил, что унаследует легионы Цезаря, когда того не станет. И в течение года покупал ветеранам вино, подвозил хлеб, полагая, что они почтут это за счастье. Совершенно забывая, что эти люди по доброй воле пробивались сквозь шестифутовый слой снега в течение нескольких дней лишь для того, чтобы угодить своему генералу, чтобы не подвести его. И они его не подводили в любом бою, даже самом трудном из них.

Поллион пожал плечами.

— Антоний думал, что настал его час, — сказал он, — но Цезарь надул его. А я-то все удивлялся, зачем старик так хочет провести выборы на каких-то два месяца и почему он не едет в Кампанию, чтобы успокоить людей. Ему был нужен Антоний, и он точно знал, как далеко может зайти, чтобы его получить. Но мне жаль Цезаря: как ни кинь, а дельце ужасное. Впрочем, надеюсь, что он получил хороший урок.

— Какой урок? — спросил Ватиний.

— Что даже Цезарь не должен оставлять войска без дела надолго. О да, это Антоний их разложил, но имеются и другие. В любой армии всегда находятся недовольные и смутьяны. И безделье — самая благодатная почва для них, — сказал Поллион.

— Я никогда не прощу их! — сказал Цезарь Луцию Цезарю.

На его щеках горели два красных пятна.

Луций поежился.

— Но ты ведь простил их.

— Я действовал лишь разумно, ради благополучия Рима. Но я клянусь тебе, Луций, что каждый в десятом и двенадцатом заплатит за этот мятеж. Сначала девятый, теперь еще два. Десятый! Я взял его у Помптилия под Генавой. С тех пор они всегда были моими ребятами! И сейчас я в них нуждаюсь, но их поведение подсказало мне, что следует предпринять. Надо внедрить в их ряды пару надежных агентов, чтобы знать имена зачинщиков смуты. Завелась гниль — некоторые сочли, что солдаты Рима сами способны управлять Римом.

— По крайней мере, теперь все кончено.

— О нет. Еще не все, — уверенно возразил Цезарь. — Может быть, я и вырвал клыки у Антония, но в траве еще прячутся змеи.

— Кстати, об Антонии. Я слышал, что у него есть деньги на уплату долгов, — сказал Луций. Он подумал немного и поправился: — По крайней мере, части долгов. Он намерен принять участие в аукционе. Хочет купить дворец Помпея Магна на Каринах.

Нахмурив брови, Цезарь насторожился.

— Расскажи поподробнее.

— Начну с того, что он незаконно захватил все принадлежавшие Помпею вещи. Например, виноградная гроздь из чистого золота, которую Магну подарил Аристобул, царь евреев, появилась на днях в Жемчужном портике. За нее заплатили целое состояние, едва Курций выставил ее на прилавок. И у Антония есть еще один источник дохода — Фульвия.

— О боги! — возмущенно воскликнул Цезарь. — После Клодия и Куриона что она может найти в таком грубом животном?

— Третьего демагога. Фульвии нравятся возмутители общественного спокойствия, а Антоний вполне отвечает этому званию. Попомни мои слова, Цезарь, она выйдет за него замуж.

— Он развелся с Антонией Гибридой?

— Нет, но разведется.

— У Антонии Гибриды есть свои деньги?

— Отцу ее удалось скрыть могильное золото, которое он нашел на острове Кефалления, и это очень скрасило его вторую ссылку. Антоний потратил ее приданое в двести талантов, но я уверен, старый Гибрида будет счастлив выделить ей еще двести талантов, если ты вызволишь его из ссылки. Я знаю, он отвратителен, я очень хорошо помню твою борьбу с ним в суде, но это способ обеспечить будущее его дочери. Она не найдет нового мужа. К тому же у нее больной ребенок.

— Я отзову Гибриду, как только вернусь из Африки. Что значит еще один прощенный, когда я собираюсь вернуть всех, кого сослал Сулла?

— И Веррес вернется? — спросил Луций.

— Никогда! — с яростью выкрикнул Цезарь. — Нет, нет и нет!

Наказанным легионам заплатили и постепенно вывезли их из Неаполя и Путеол на Сицилию — в главный лагерь у Лилибея — для дальнейшей отправки в провинцию Африка.

Никто, включая обоих консулов, даже и не пытался спросить себя, почему или на каком основании обычный во всех отношениях римлянин ведет себя как главнокомандующий, стягивая римские войска в кулак, чтобы сокрушить республиканцев. Со временем все разъяснится, как это было и до сих пор. В конце ноября Цезарь назначил выборы очередных магистратов и, милостиво удовлетворяя многочисленные просьбы сторонников, решил тоже принять в них участие в качестве кандидата на главную должность. Когда его спросили, кого бы он хотел видеть своим помощником, ответ был — Марк Эмилий Лепид, старый испытанный друг и коллега.

— Надеюсь, ты понимаешь, что от тебя потребуется, Лепид, — сказал он этому достойному человеку, после того как они под приветственные крики толпы вышли из избирательной палатки Ватиния.

— Думаю, да, — ответил Лепид, отнюдь не смущенный такой прямотой.

Консульство ему было обещано. Обещание выполнялось. В первый день нового года он займет второй в Риме пост.

— Тогда расскажи мне что.

— Я должен в твое отсутствие сохранять в Риме и Италии мир, выполнять программу законотворчества, стараться ничем не задевать всадников и не мешать им в делах, продолжать в соответствии с твоими критериями пополнять сенат и зорко следить за Марком Антонием. А также за его окружением, от Попликолы до его нового приятеля Луция Тиллия Кимбра, — перечислил Лепид.

— Ты умница, Лепид!

— Ты снова хочешь стать диктатором, Цезарь?

— Нет, но может так выйти, что это будет необходимо. Если такое произойдет, готов ли ты быть моим заместителем? — спросил Цезарь.

— Конечно. Уж лучше я, чем кто-либо другой. Да и в армии мне всегда было неуютно.

4

Брут вернулся домой в начале декабря, после того как Цезарь уехал в Кампанию, чтобы закончить отправку войск. Мать печально смерила сына взглядом.

— Перемен к лучшему в тебе нет, — вынесла она приговор.

— А я думаю, есть, — возразил Брут, не садясь. — Последние два года меня многому научили.

— Я слышала, ты бросил свой меч в Фарсале и спрятался.

— Если бы я не бросил его, вряд ли бы мы сейчас свиделись. Что, об этой истории уже знает весь Рим?

— Брут, ты чуть было не накинулся на меня! Говоря «весь Рим», кого, собственно, ты имеешь в виду?

— Я имею в виду весь Рим.

— И Порцию в частности?

— Она твоя племянница, мама. Почему ты так ее ненавидишь?

— Потому что, как и ее отец, она — потомок рабыни.

— Ты забыла добавить: и тускуланского крестьянина.

— Я слышала, ты скоро станешь понтификом.

— О, значит, Цезарь тут был? Вы не возобновили роман?

— Брут, не груби мне!

Значит, Цезарь не захотел ее, подумал Брут, уходя. Из гостиной матери он пошел в комнаты Клавдии. Дочь Аппия Клавдия Пульхра стала его женой семь лет назад, вскоре после смерти Юлии. Но этот союз доставил ему мало радости. Бруту время от времени удавалось выполнять супружеские обязанности, но без всякого удовольствия. И что хуже, без тени симпатии, не говоря уже о какой-то любви. Он ложился с ней не столь часто, чтобы она зачала, и это весьма ее удручало. Она очень хотела детей. Простодушная, добрая, миловидная. Но детьми с завидной регулярностью обзаводились ее многочисленные подруги, и она старалась навещать их почаще. А дома почти не выходила из своих комнат, часами склоняясь над ткацким станком. К счастью, у нее не было никакого желания вести хозяйство. Сервилия всегда всем тут заправляла, и пусть все идет, как идет, хотя она только мать, а не супруга хозяина дома.

Брут клюнул Клавдию в щеку, улыбнулся рассеянно и пошел дальше — искать своих домашних философов Стратона Эпирского и Волумния. Наконец-то два приятных лица! Они были с ним в Киликии, но он отослал их домой, когда присоединился к Помпею. Дяде Катону могло бы понравиться, если бы он взял философов на войну, но Брут не решился. Как и Волумний и Стратон из Эпира, Брут был академик, не стоик.

— Консул Кален хочет видеть тебя, — сказал Волумний.

— Зачем бы?

— Марк Брут, садись! — радостно воскликнул Кален, увидев его. — Я уже беспокоился, что ты не вернешься вовремя.

— Вовремя для чего, Квинт Кален?

— Конечно же, для того, чтобы приступить к своим новым обязанностям.

— Новым обязанностям?

— Правильно. Цезарь очень ценит тебя, да ты и сам это знаешь. Он велел передать тебе, что никто лучше тебя не справится с этой работой.

— Работой? — тупо переспросил Брут.

— С массой работы! Хотя ты еще не был претором, Цезарь дает тебе полномочия проконсула и назначает тебя губернатором Италийской Галлии.

Брут открыл рот.

— Полномочия проконсула? Мне? — взвизгнул он, задохнувшись.

— Да, тебе, — подтвердил Кален невозмутимо. Он не был ни возмущен, ни раздражен тем, что такой выгодный пост достается бывшему республиканцу. — В соседних провинциях сейчас мир, так что никаких военных действий там не предвидится. Фактически в настоящий момент там нет ни одного легиона. Нет даже никаких гарнизонов.

Старший консул положил руки на стол и доверительным тоном добавил:

— Видишь ли, в будущем году будет проводиться всеобщая перепись, как в Италии, так и в Италийской Галлии, причем на совершенно новой основе. Перепись, проведенная два года назад, больше не отвечает… э-э-э… целям Цезаря, скажем.

Кален наклонился, чтобы поднять с пола корзину для свитков, потом выпрямился и передал ее через стол Бруту. Алая кожа, крышка запечатана пурпурным воском. Брут с любопытством посмотрел на печать. Сфинкс со словом «ЦЕЗАРЬ» по внешнему кругу.

Взяв корзину, он почувствовал ее вес. Похоже, набита свитками до отказа.

— Что внутри?

— Указания, продиктованные самим Цезарем. Он хотел дать их тебе лично, но в этом случае ты припозднился. Может, и к лучшему. — Кален встал, обошел стол и тепло пожал руку Бруту. — Сообщи мне, когда ты намерен отправиться, и я организую для тебя lex curiata на полномочия. Это хорошая работа, Марк Брут, и я согласен с Цезарем: она именно для тебя.

Брут ушел, пораженный. Его слуга нес корзину так, словно она была золотой. Выйдя на узкую улочку, Брут потоптался в раздумье. И вдруг выпрямился, расправил плечи.

— Снеси корзину домой, Фил, и немедленно запри ее в моем сейфе.

Он кашлянул, пошаркал ногами и смущенно добавил:

— Если госпожа Сервилия увидит корзину, она может захотеть заглянуть в нее. Я бы предпочел, чтобы этого не случилось. Понятно?

Фил с невозмутимым видом поклонился.

— Предоставь это мне, господин. Я все сделаю незаметно.

Они расстались. Фил возвратился в дом Брута, а Брут пошел к дому Бибула.

Там царил хаос. Как у большинства домов Палатина, тыльная часть этого здания выходила в проулок. С фасада же посетитель попадал в небольшой холл с привратником. Боковые ответвления вели к кухням, ванной комнате и уборной, а центральный проход выводил в перистиль с большим садом и прогулочной колоннадой, обегавшей комнаты домочадцев. В дальнем конце перистиля располагались столовая, кабинет хозяина и огромная гостиная с просторной лоджией и шикарным видом на Форум.

Но сад теперь представлял собой склад множества корзин и кое-как запакованных статуй. Тут же валялись обвязанные веревками кастрюли, горшки. Вся колоннада была забита кроватями, кушетками, креслами, тумбами, разного вида столами, комодами и шкафами. Белье кидали в одну сторону, одежду в другую — образовались две рыхлые кучи.

Брут стоял в ступоре, сразу сообразив, что здесь происходит. Бибула, пускай и мертвого, объявили nefas. Его имущество и поместья теперь подлежат конфискации и распродаже. Единственный выживший сын Бибула Луций остается без собственности, равно как и его мачеха. Они освобождают дом.

— Ecastor, Ecastor, Ecastor! — произнес знакомый голос, громкий, трубный и низкий, весьма схожий с мужским.

Появилась Порция, одетая в свой обычный ужасный коричневый балахон, с копной ярких, каким-то чудом собранных воедино волос — шпильки на этих огненных завитках не держались.

— Быстро верни все на место! — выкрикнул Брут, подаваясь навстречу.

В тот же момент его оторвали от пола и стиснули в объятиях так, что он чуть не задохнулся. В нос ударили запахи чернил, бумаги, несвежей шерсти и обивочной кожи. Порция, Порция, Порция!

Как это получилось, он понятия не имел, потому что в ее приветствии не было ничего нового. На протяжении многих лет она сгребала его в охапку и сжимала в объятиях. Но его губы, прижатые к ее щеке, вдруг стали искать ее губы и, найдя их, впились в них. Тут словно огонь обжег его душу, он с трудом освободил руки и сам ее обнял. Он целовал ее с доселе неведомой ему жаждой. Она ответила на поцелуй, вкус ее слез мешался с чистотой ее дыхания — свежего, без приправ в виде винных паров или душных запахов какой-либо экзотической снеди. Кажется, это длилось часы, и она не отталкивала его, не притворялась ни удивленной, ни оскорбленной. Ведь ее тоже охватил исступленный восторг. Желание, слишком долго томившее молодое здоровое тело, переходило во всепоглощающую любовь.

— Я люблю тебя! — сказал он, гладя великолепные волосы и ощущая приятное покалывание в кончиках пальцев.

— О Брут, я всегда любила тебя! Всегда, всегда, всегда!

Они нашли два кресла, одиноко стоявшие среди развала, и сели, словно только что обрученная парочка. Глядя сквозь слезы и улыбаясь, улыбаясь друг другу. Двое детей, очарованных пробудившимся чувством.

— Наконец-то я дома, — произнес он дрожащими губами.

— Не верится, — сказала она, наклонилась и снова его поцеловала.

Не таясь, на виду у десятка людей! Впрочем, все это были слуги. Кроме сына Бибула, который подмигнул управляющему и, осторожно ступая, ушел.

— Верни все на место, — повторил Брут через какое-то время.

— Не могу, мы уже получили уведомление.

— Я куплю дом, поэтому расставь все по местам, — настаивал он.

Прелестные серые глаза посуровели. Внезапно в ней проглянул Катон.

— Нет, мой отец этого не одобрит.

— Да, любимая, в обычной ситуации так бы и было, — очень серьезно сказал Брут. — Успокойся, Порция, ты же знаешь Катона! Он отнесет это к победе республиканцев. И посчитает правильным. Наши семьи должны помогать друг другу. Чтобы дочь Катона оставалась без дома? Я осуждаю Цезаря за этот шаг. Луций Бибул слишком юн, чтобы причислять его к республиканцам.

— Зато отец его был самым ярым из них.

Порция отвернулась, демонстрируя профиль, очень похожий на профиль Катона. Огромный горбатый нос, благородный с точки зрения Брута. Рот… о, рот вообще безумно красив!

— Да, ты прав, — сказала она, повернулась к нему и со страхом спросила: — Но ведь на торги придет много народу. Что, если кто-то другой приобретет этот дом?

Он засмеялся.

— Порция! Кто может предложить более высокую цену, чем Марк Юний Брут? Кроме того, это хороший дом, но он вряд ли сравнится с дворцами Помпея Магна или Метелла Сципиона. Большие деньги будут сражаться там. Сам я не стану покупать дом, а прибегну к услугам агентов. Так что сплетен в Риме не будет. А я скуплю и поместья твоего отца в Лукании. Больше ничего, только их. Я хочу, чтобы у тебя от него что-нибудь сохранилось.

Она заплакала.

— Ты говоришь так, словно он уже мертв, Брут.

— Многие могут быть прощены, Порция, однако мы с тобой знаем, что Цезарь никогда не достигнет согласия ни с кем из тех, кто уехал в провинцию Африка. Но Цезарь не вечен. Он старше Катона, который, возможно, однажды вернется домой.

— А почему ты попросил у него прощения? — вдруг спросила она.

Он помрачнел.

— Потому что я не Катон, дорогая. Хотел бы я быть таким, как Катон! О, как хотел бы! Но если ты действительно собираешься связать со мной свою жизнь, ты должна знать, каков я. Мать моя говорит, что я трус. Права ли она, я не знаю. Я… я не могу объяснить, что со мной происходит, когда дело доходит до битвы или до противоборства таким людям, как Цезарь. Я теряюсь.

— Мой отец скажет, что я не имею права любить того, кто сдался Цезарю.

— Да, он тебя не одобрит, — согласился Брут и улыбнулся. — Значит ли это, что у нас с тобой нет общего будущего? Я не поверю.

Она крепко обняла его.

— Я женщина, а женщины слабы, как говорит мой отец. Он не одобрит, но я не могу жить без тебя и не стану!

— Тогда ты будешь ждать меня? — спросил он.

— Ждать?

— Цезарь облек меня полномочиями проконсула. Я должен немедленно ехать в Италийскую Галлию как новый ее губернатор.

Руки упали. Порция отодвинулась.

— Цезарь, — прошипела она. — Все вертится вокруг Цезаря, даже твоя ужасная мать!

Брут сгорбился.

— Я понял это еще ребенком, когда он вернулся после своего квесторства в Дальней Испании. Он стоял среди женщин как бог. Такой ослепляющий! Источая величие! Моя мать влюбилась в него, и он буквально поработил ее. Это ее-то! Со всеми амбициями! Патрицианку Сервилию Цепиону! Она ради него отринула всю свою гордость, смирила свой нрав. А после смерти моего отчима Силана решила, что он на ней женится. Но Цезарь отказался на том основании, что она изменяла своему мужу. «С тобой, только с тобой!» — кричала она. Но он сказал, что это не имеет значения. Факт есть факт. Измена всегда остается изменой.

— Как ты узнал об этом? — спросила Порция с интересом.

— Придя домой, она орала и визжала, как Мармолик. Все домашние слышали, — просто сказал Брут и поежился. — Но в этом весь Цезарь. Чтобы противостоять ему, нужен кто-нибудь вроде Катона, а я, любовь моя, не Катон и никогда им не стану. — Его глаза наполнились слезами, он взял ее руки в свои. — Прости мне мои слабости, Порция! Полномочия проконсула — несказанная щедрость, а я ведь даже претором еще не был! Италийская Галлия! Как я могу отказать ему? Я не смею.

— Да, я понимаю, — угрюмо сказала она. — Поезжай и управляй своей провинцией, Брут. Я буду ждать.

— Ты не против, если я пока ничего не скажу о нас моей матери?

Она засмеялась своим странным смехом, но отнюдь не радостно, а печально.

— Нет, дорогой Брут, я не против. Если она на тебя наводит ужас, то на меня и подавно. Давай не будем будить чудовище до поры. Оставайся пока мужем Клавдии.

— Ты слышала что-нибудь о Катоне? — спросил он.

— Ни слова. И Марция тоже. Она очень страдает. Конечно, теперь ведь ей придется вернуться к отцу. Филипп пытался заступиться за Марцию, но Цезарь был неумолим. Все, что принадлежало моему отцу, конфисковано, а она отдала ему все свое приданое на восстановление базилики Порция после сожжения Клодия. Филипп недоволен. Она так плачет, Брут!

— А что с твоим приданым?

— Оно тоже пошло на восстановление базилики Порция.

— Тогда я положу кое-что для тебя к банкирам Бибула.

— Катон не одобрил бы.

— Если Катон забрал твое приданое, любовь моя, он утратил право на свое мнение по этому вопросу. Пойдем, — сказал он, поднимая ее с кресла, — я хочу еще раз поцеловать тебя где-нибудь, где не будет свидетелей.

У двери ее комнаты он серьезно посмотрел ей в глаза.

— Мы ведь двоюродные брат и сестра, Порция. Может быть, нам не стоит заводить детей?

— Мы только сводные брат и сестра, — резонно заметила она. — Твоя мать и мой отец, кстати, тоже.

Очень много денег было вынуто из кубышек, когда собственность непрощенных республиканцев пошла с молотка. Через Скаптия Брут легко приобрел дом Бибула, его большую виллу в Кайете, его латифундию в Этрурии и фермы в Кампании, а также все виноградники. Брут решил, что лучший способ обеспечить Порцию и молодого Луция — это скупить все, чем владел Бибул. Но с поместьями Катона в Лукании ему не повезло.

Агент Цезаря, Гай Юлий Арверн, дал за поместья Катона значительно больше, чем они стоили, и когда сумма стала чрезмерной, Скаптий перестал набавлять. У Цезаря были две причины купить эти виллы. Во-первых, его грело то, что ими владел сам Катон. А во-вторых, он хотел отдать их троим экс-центурионам, чтобы упрочить их положение среди сенаторов. Ведь Децим Карфулен и двое других храбрецов были увенчаны corona civica и по закону Суллы имели право войти в сенат.

— Странно, но мне кажется, что мой отец это одобрил бы, — сказала Порция Бруту, когда тот пришел попрощаться.

— Я совершенно уверен, что Цезарь совсем не стремится получить его одобрение, — сказал Брут.

— Значит, он не понимает отца. Отец ценит храбрость столь же высоко, как и Цезарь.

— При той ужасной вражде между ними, Порция, им друг друга никогда не понять.

Особняк Помпея на Каринах достался Марку Антонию за тридцать миллионов сестерциев, но когда он небрежно сказал аукционистам, что задержит выплату до тех пор, пока у него не наберется достаточно денег, старший аукционист отвел его в сторону.

— Боюсь, Марк Антоний, ты должен заплатить всю сумму немедленно. Приказ Цезаря.

— Но я же останусь без сестерция! — возмутился Антоний.

— Плати сейчас, или лишишься права на эту собственность и заплатишь штраф.

Антоний, ругаясь, заплатил.

А приобретения Сервилии, новой владелицы латифундии Лентула Круса и нескольких доходных виноградников в фалернской Кампании, обошлись ей даже дешевле, чем она себе мыслила.

— Мы получили инструкции взять с тебя сумму на треть меньше той, которую ты предложила, — сказал старший аукционист, когда она пришла рассчитаться.

Сервилия не стала обращаться к агентам, ей, как женщине, было намного выгоднее участвовать в торгах самой. Ведь на нее не смотрели как на серьезного покупателя, давая шанс ударить исподтишка.

— Инструкции от кого? — спросила она.

— От Цезаря, госпожа. Он сказал, что ты поймешь.

Понял весь Рим, включая Цицерона, который чуть не упал с кресла от смеха.

— Ай да Цезарь! — крикнул он Аттику, другому успешному покупателю, пришедшему к нему, чтобы сообщить новость. — Треть срезал! Треть! Что бы там ни было, но согласись, он человек остроумный!

Соль анекдота крылась, конечно, в том, что третья дочь Сервилии, Тертулла, была и дочерью Цезаря.

Сервилии анекдот, разумеется, не понравился, но не настолько, чтобы отвергнуть скидку. В конце концов, десять миллионов есть десять миллионов.

Гай Кассий, который не покупал ничего, тоже был не в восторге.

— Как он смеет прохаживаться на счет моей жены! — брюзжал он сердито. — Кого ни встретишь, все потешаются, все каламбурят!

Но кое-что большее, чем родство его жены с Цезарем, беспокоило Кассия. Брут, одного с ним возраста и на таком же уровне cursus honorum, будет править Италийской Галлией как проконсул, а ему, Гаю Кассию, всучили должность легата-пропретора в провинции Азия. Хотя Ватия, губернатор провинции Азия, был его шурином, Кассий его не любил.

V

ГОРЕЧЬ ПОБЕДЫ

Январь — квинктилий (июль) 46 г. до P. X

1

Публий Ситтий относился к сословию римских всадников. Родом он был из Нуцерии, располагавшейся в Южной Кампании. Очень богат, образован. В своих друзьях числил и Суллу, и Цицерона. Несколько неудачных инвестиций после первого консульства Помпея Великого и Марка Красса заставили его присоединиться к заговору Катилины, имевшему своей целью свергнуть законное правительство Рима. Его привлекло обещание Катилины добиться всеобщего списания долгов. Хотя поначалу Ситтий так не считал, но впоследствии получилось к лучшему, что его финансовые трудности оказались слишком большими, чтобы задерживаться в Италии в ожидании, когда Катилина возьмет власть. Он убежал в Дальнюю Испанию в начале консульства Цицерона и Гибриды, а когда этого оказалось недостаточно, эмигрировал в Тинге, столицу Западной Мавретании.

Эта серия печальных событий выявила в нем качества, о существовании которых он совершенно не подозревал. Незадачливый предприниматель превратился во внушающего доверие и очень способного авантюриста, который взялся реорганизовать армию правителя Западной Мавретании Бокха и даже обеспечить его небольшим приличным флотом. Хотя царство Бокха было дальше от Нумидии, чем царство его брата Богуда, владеющего Восточной Мавретанией, Бокх приходил в ужас от захватнических настроений царя Нумидии Юбы. Тот возомнил себя еще одним Масиниссой, но поскольку римская провинция Африка граничила с Нумидией на востоке, расширять свои владения он мог только в западном направлении.

Реорганизовав войско Бокха, Ситтий проделал то же самое с армией Богуда. Награда была приличной: деньги, дворец в Тинге, целый гарем прелестных женщин и никаких неприятностей в деловом плане. Определенно жизнь талантливого авантюриста была предпочтительнее бытия италийского дельца, заигрывающего с заговорщиками!

Когда нумидийский царь Юба объявил себя сторонником республиканцев, после того как Цезарь перешел Рубикон, Бокху и Богуду волей-неволей пришлось встать на сторону Цезаря. Публий Ситтий привел в боевую готовность армии Мавретании и весь превратился в слух. Большим облегчением для него стала весть, что Цезарь победил при Фарсале. Но потом он пришел в ужас: республиканцы, выжившие в Фарсале, решили сделать провинцию Африка очагом нового сопротивления. Слишком близко к его домашнему очагу!

Ситтий нанял несколько шпионов в Утике и Гадрумете, чтобы получать информацию о действиях республиканцев, и стал ждать вторжения. Цезарь обязательно должен был появиться со дня на день.

Но вторжение во многих отношениях началось для Цезаря плохо. Его первый флот вынужден был пристать у Малого Лептиса, потому что во всех остальных портах к северу от него кишели республиканцы. Они так хорошо укрепились, что сделали высадку там невозможной. А в Малом Лептисе не имелось портовых сооружений. Корабли просто-напросто подвели ближе к берегу, и солдаты попрыгали в воду. Цезарь прыгнул первым, конечно. Но его знаменитое везение изменило ему. Он побежал, но споткнулся и растянулся на мелком месте. Ужасный знак! Все видевшие это замерли от испуга, у многих перехватило дыхание, потом все закричали.

С проворством кошки Цезарь вскочил, потрясая над головой крепко стиснутыми кулаками. Мокрый песок, зажатый в них, стекал вниз, к локтям.

— Африка, ты у меня в руках! — крикнул он, превратив дурной знак в благоприятный.

Он не забыл и о старом поверье, гласившем, что Рим не может победить в Африке без кого-нибудь из Сципионов. У республиканцев командующим был Метелл Сципион, а Цезарь сделал своим чисто номинальным помощником Сципиона Сальвиттона. Он буквально вытащил из борделя этого порочного отпрыска семейства Корнелиев Сципионов. Полная чушь, Цезарь сознавал это. Гай Марий победил в Африке без Сципиона… хотя Сулла был Корнелием. Бред, полный бред.

Но все это не имело большого значения по сравнению с тем фактом, что его легионы продолжали бунтовать. К девятому и десятому присоединился четырнадцатый. На Сицилии мятеж подавили, но волнения снова вспыхнули, как только произошла высадка в Африке. Цезарь построил недовольные подразделения, несколько человек выпорол, потом отобрал пятерых зачинщиков, включая невыборного военного трибуна Гая Авиена, больше всех виновного в смуте. Их посадили на корабль и отвезли со всем личным скарбом обратно в Италию. Опозоренных, демобилизованных без земли и без доли в трофеях.

— Если бы я был Марком Крассом, то обезглавил бы каждого десятого! — крикнул Цезарь. — Вы это заслужили! Но я не могу казнить людей, храбро сражавшихся вместе со мной!

Естественно, новость, что легионы Цезаря недовольны, достигла республиканцев. Лабиен торжествовал.

— Что за ситуация! — жаловался Цезарь Кальвину, который, как и всегда, находился при нем. — Из моих восьми легионов три состоят из сырых рекрутов, еще не побывавших в бою, а из пяти боевых легионов трем нельзя доверять.

— Они будут доблестно драться, — успокаивал его Кальвин. — Ты умеешь держать их в руках, в отличие от таких глупцов, как Марк Красс, который никогда этого не умел. Да, я знаю, что ты любил его, но генерал, который рубит головы своим солдатам, дурак.

— Я проявил слабость, — сказал Цезарь.

— Приятно знать, что и у тебя есть слабости, Гай. Да и им приятно. Твое мягкосердечие не заставит их думать о тебе хуже. — Он похлопал Цезаря по руке. — Больше волнений не будет. Иди и тренируй своих рекрутов.

Цезарь последовал его совету и почувствовал, что удача вернулась к нему. Обучая сырых солдат, он наткнулся на Тита Лабиена. Сил у того было больше, но, совершив дерзкий маневр, Цезарь избежал поражения. Лабиен сник.

Публий Ситтий получил сообщение о ситуации и со своими двумя царями стал опасаться, что Цезарь с малыми силами может и проиграть.

Что же предпринять, чтобы ему помочь? В провинции Африка — ничего, потому что армия Мавретании, как и нумидийская армия, в основном состояла из кавалерии, сражавшейся копьями и не знавшей тактики ближнего боя. Кроме того, нигде вокруг нельзя было набрать достаточно кораблей, чтобы перевезти людей и лошадей за тысячу миль. Поэтому Публий Ситтий решил вторгнуться в Западную Нумидию, чтобы принудить царя Юбу защищать свое царство. Это оставит республиканцев без конницы да и без одного из каналов снабжения.

Как только Юба услышал о нахальном вторжении, он всполошился и понесся на запад.

«Не знаю, надолго ли, — писал Ситтий Цезарю, — но мы надеемся, что отсутствие Юбы, по крайней мере, даст тебе передышку».

Передышкой Цезарь воспользовался неплохо. Он послал Гая Саллюстия Криспа с одним легионом на большой остров Керкину, где республиканцы скопили огромные запасы зерна. Хотя урожай уже был снят, зерно из провинции Африка к Цезарю не поступало, потому что бассейн реки Баграда контролировал Метелл Сципион. А земля вокруг Малого Лептиса была самой неплодородной в провинции — вплоть до Тапса, находившегося южнее.

— Республиканцы забыли, — сказал Цезарь Саллюсту, оправившемуся от ран, полученных во время попытки утихомирить мятежные легионы в Абелле, — что Гай Марий заселил Керкину своими ветеранами и что мой отец весьма активно помогал ему в этом. Имя Цезарь Керкине знакомо не понаслышке. Ты запросто справишься с этим, Саллюстий, потому что способен даже птицу уговорить не летать. Тебе надо только напомнить детям и внукам солдат Гая Мария, что Цезарь — его племянник и что они просто обязаны его поддержать. Говори убедительно, и тебе не придется драться. Я хочу, чтобы они добровольно передали нам зерно. Тогда мы будем сыты.

Пока Саллюст плыл со своим легионом к не очень далекой Керкине, Цезарь укрепил свои позиции и стал посылать соболезнования зерновым плутократам в бассейнах рек Баграда и Катада, которых Метелл Сципион притеснял без всякой необходимости.

Взяв даром достаточно зерна для своей армии, Метелл Сципион по причинам, ему одному ведомым, сжег уже давшие всходы поля.

— Похоже, — сказал Цезарь своему племяннику Квинту Педию, — Метелл Сципион боится, что республиканцы проиграют войну.

— Победитель, кто бы он ни был, все равно проиграет, — ответил Квинт Педий, фермер до мозга костей. — Лучше будем надеяться, что все закончится быстро и можно будет успеть сделать новый посев. Основные зимние дожди еще впереди, а пепел сожженных ростков послужит дополнительным удобрением.

— Будем надеяться на Саллюстия, — сказал Цезарь.

Через два рыночных интервала Саллюстий вернулся, улыбаясь во весь рот. Выслушав его, жители Керкиры единодушно решили противостоять республиканцам, когда придут их транспорты за пшеницей, и присылать зерно Цезарю, если оно ему нужно.

— Отлично! — похвалил Цезарь. — Теперь нам осталось только заставить их принять бой.

Легче сказать, чем сделать. Без Юбы ни Метелл Сципион, номинальный главнокомандующий, ни Лабиен, фактический командир, не хотели вступать в сражение с таким скользким противником, даже если его ветераны и недовольны.

Цезарь написал Публию Ситтию, чтобы тот возвращался домой.

На самом деле времени прошло больше, чем по календарю, потому что коллегия понтификов по указанию Цезаря включила в март дополнительные двадцать три дня. Это включение, называемое мерцедонием, сделало март таким длинным, что казалось, он никогда не закончится. Республиканские легионы, стоявшие лагерем вокруг Гадрумета, и легионы Цезаря у Малого Лептиса бездействовали уже месяца два, пока Юба гонял по западной части Нумидии хитроумного Публия Ситтия. Тот наконец получил письмо Цезаря и к концу марта убрался с чужой территории. Юба поспешил в провинцию Африка.

Цезарь стремился навязать бой, но республиканцы остерегались его. Они нападали и скрывались, опять нападали и опять скрывались. Ну хорошо, пусть будет так! Цезарь атакует Тапс со стороны суши. Этот город, почти соседствовавший с Малым Лептисом, был плотно заблокирован с моря, но держался, поскольку Лабиен хорошо его укрепил.

Преследуемый Метеллом Сципионом и Лабиеном, включая Юбу с его эскадроном боевых слонов, Цезарь вышел из Малого Лептиса и в начале апреля пришел с легионами к Тапсу.

Конфигурация тамошнего негостеприимного побережья дала Цезарю долгожданный шанс. Это была плоская песчаная намывная коса шириной в полторы мили и длиной в несколько миль. С одной ее стороны плескалось море, с другой блестела огромная соленая лагуна. Внутренне торжествуя, Цезарь повел свою армию на косу. В местах сужения плотные ряды быстро шагающих легионеров практически перегораживали ее.

Он очень надеялся, что Лабиен не догадается, почему его войско движется широким четырехугольником, а не обычной (по восемь человек в ряд) змеей. Змея сильно растягивает марширующую колонну, а четырехугольное построение нешуточно поджимает ее. Со стороны казалось, что Цезарь просто боится преследования и хочет как можно скорее убраться с косы. На деле же Цезарь готовился к бою.

Как только Цезарь ступил на косу, Лабиен понял, что ему надо делать, и поспешил претворить это в жизнь. Пока основная масса его солдат под командованием Афрания и Юбы перекрывала Цезарю путь к отступлению, сам Лабиен и Метелл Сципион повели кавалерию и самые быстроходные пешие подразделения вокруг лагуны к дальнему концу косы, чтобы ударить неприятелю в лоб.

Раздалось пение горнов. Армия Цезаря разделилась на две половины. Одна из них во главе с Гнеем Домицием Кальвином развернулась и атаковала Афрания с Юбой, а Цезарь и Квинт Педий продолжали вести вторую половину вперед, на Лабиена и Метелла Сципиона.

Овеянные боевой славой легионы Цезаря шагали на марше в голове четырехугольника и в хвосте. В середине двигались рекруты. Как только колонна распалась на две половины, новобранцы автоматически оказались позади ветеранов.

Тапс был взят. Пристыженные мягкостью наказания за бунтарство и презрительным отношением Цезаря к ним, ветераны дрались с той рьяностью, какой, возможно, не проявляли за всю свою долгую службу. Особенно яростно бился десятый. К концу дня тела десяти тысяч убитых республиканцев устлали поле сражения, и с организованным сопротивлением в провинции Африка было покончено. Самым большим разочарованием для Цезаря явилось отсутствие среди пленных известных всем лиц, таких как Метелл Сципион, Лабиен, Афраний, Петрей, Секст Помпей, губернатор Аттий Вар, Фауст Сулла и Луций Манлий Торкват. Все сбежали, и царь Юба тоже.

— Я очень боюсь, что это продолжится где-нибудь в другом месте, — позже сказал Цезарю Кальвин. — В Испании, может быть.

— Если так, то я поеду в Испанию, — мрачно ответил Цезарь. — Республиканцы должны потерпеть полный крах, Кальвин, иначе Рим вернется к boni и к mos maiorum.

— Тогда ты прежде всего должен избавиться от Катона.

— Нет, если ты под этим подразумеваешь убийство. Я не хочу ничьей смерти, и более всего — смерти Катона. Остальные могут понять, что ошиблись, но Катон — никогда. Почему? Потому что той части мозга, которая отвечает за понимание, у него просто нет. И все же он должен выжить и должен войти в мой сенат, как диковинный экспонат.

— Он не согласится играть эту роль.

— А он и не будет ничего знать о ней, — уверил Цезарь. — Я разработаю ряд поведенческих норм для сената и для комиций. Например, никакого авантюризма, лимит времени на выступления. И никаких бездоказательных обвинений в адрес коллег.

— Значит, мы идем на Утику?

— Идем на Утику.

2

Курьер от Метелла Сципиона принес в Утику известие о поражении, на несколько часов опередив беглецов с поля битвы. Рангом выше младших военных трибунов среди них не было никого.

Записка Метелла Сципиона гласила:

Луций Торкват, Секст Помпей и я присоединимся к флоту Гнея Помпея в Гадрумете. Мы еще не знаем, куда направимся после, но это будет не Утика, если только ты, Марк Катон, не попросишь нас об обратном. Если ты сможешь набрать достаточно людей, чтобы оказать сопротивление Цезарю, тогда мы сразимся вместе с тобой.

— Но армия Цезаря бунтует, — глухо сказал Катон своему сыну. — Я был уверен, что мы побьем его.

Младший Катон не ответил. Что тут можно сказать?

Написав Метеллу Сципиону, чтобы тот не думал об Утике, Катон весь остаток дня провел в одиночестве. На рассвете нового дня он взял Луция Гратидия и отправился посмотреть на беглецов из Тапса, которые собрались в старом воинском лагере вне городских стен.

— Нас достаточно, чтобы дать Цезарю еще одно сражение, — сказал он их старшему командиру, младшему легату Марку Эппию. — У меня есть пять тысяч хорошо натренированных молодых горожан, которые очень хотят влиться в ваши ряды. Я снова вооружу вас.

Эппий покачал головой.

— Нет, Марк Катон, с нас уже хватит. — Он вздрогнул и поднял руку, словно заслоняясь от сглаза. — Цезарь непобедим, мы теперь это знаем. Мы взяли в плен Тития, одного из центурионов десятого легиона, и сам Квинт Метелл Сципион допросил его. Титий сообщил, что девятый, десятый и четырнадцатый легионы дважды поднимали мятеж с тех пор, как оставили Италию. Но когда Цезарь послал их в бой, они дрались за него, как герои.

— Что случилось с этим центурионом Титием?

— Его казнили.

«Вот почему, — подумал Катон, — мне не надо было ставить Метелла Сципиона главнокомандующим, хотя бы и номинальным. Или Лабиена. Цезарь простил бы храброго пленного центуриона, как все нормальные люди».

— Я советую вам всем направиться в гавань Утики и сесть на корабли, которые там ждут, — сказал он беззаботно. — Они принадлежат Гнею Помпею, а он, я думаю, собирается плыть на запад, к Балеарским островам и в Испанию. Впрочем, я уверен, что он не будет настаивать, чтобы вы сопровождали его. Захотите вернуться в Италию — скажите ему, вот и все.

Он и Луций Гратидий вернулись в Утику.

Вчерашняя паника утихла, но Утика приостановила производство оружия. Триста самых известных ее жителей ожидали Катона на рыночной площади, чтобы он, как префект, сказал, чего хочет от них. Они искренне любили его, как и почти все горожане, за справедливость, внимание к каждой жалобе и неиссякаемый оптимизм.

— Нет, — сказал непривычно тихо Катон, — я больше не могу решать что-то за вас. Вы должны сами решить, сопротивляться Цезарю или просить у него прощения. В первом случае вас осадят и Утику постигнет судьба Карфагена, Нуманции, Аварика и Алезии. Цезарь умеет брать города. Он в этом смысле превосходит даже Сципиона Эмилиана. В результате Утика будет разрушена и многих из вас убьют. Конечно, Цезарь наложит огромный штраф, но вы богаты и сможете заплатить его. Просите прощения.

— Марк Катон, освободив наших рабов и пополнив ими армию, мы могли бы не дать себя заблокировать, — сказал кто-то из старейшин.

— Это против морали и незаконно, — твердо ответил Катон. — Ни одно правительство не имеет права приказать человеку освободить своих рабов.

— А если их освободят добровольно? — спросил кто-то другой.

— Тогда я допустил бы это. Но я настоятельно прошу вас не сопротивляться. Обговорите это между собой, а потом позовите меня.

Они с Гратидием отошли в сторону и сели на каменную ограду фонтана, где к ним присоединился младший Катон.

— Отец, они будут сражаться?

— Надеюсь, не будут.

— А я надеюсь, что будут, — сказал Гратидий, едва не плача. — Если они решат сдаться, я останусь ни с чем. Мне ненавистна сама мысль о покорном подчинении Цезарю!

Катон не ответил. Он не сводил глаз со спорящих горожан.

Решение приняли быстро: Утика попросит прощения.

— Верьте мне, — сказал Катон, — это лучший выход из положения. Хотя я и не люблю Цезаря больше, чем все вы, вместе взятые, он милосердный человек. Он был милосердным с самого начала этого печального предприятия. Никто из вас не пострадает, никто ничего не лишится.

Некоторые из трехсот старейшин все же решили бежать. Катон обещал организовать для них транспорт из кораблей, принадлежавших республиканцам.

— Вот и все, — вздохнув, сказал он, входя с Гратидием и своим сыном в столовую.

Вошел Статилл, чем-то напуганный.

— Налей мне вина, — велел Катон своему управляющему Прогнанту.

Присутствующие застыли, удивленно глядя на хозяина дома, который взял в руки глиняный кубок.

— Я выполнил свою задачу, почему бы не выпить? — спросил он, отпил немного, и его чуть не вытошнило. — Удивительно! Мне разонравилось пить!

— Марк Катон, у меня новости, — сказал Статилл.

В это мгновение внесли еду: свежий хлеб, масло, жареную курицу, салаты и сыры, поздние фрукты.

— Тебя не было все утро, Статилл, — сказал Катон, вгрызаясь в куриную ножку. — Как вкусно! И что же так напугало тебя?

— Конница Юбы грабит окрестности Утики.

— Другого я и не ожидал. А теперь сядь и поешь.

На следующий день пришло сообщение, что Цезарь быстро приближается и что Юба ушел к Нумидии. Катон наблюдал из окна, как депутация от трехсот старейшин выезжает из города для переговоров с победителем, затем посмотрел на гавань. Там суетились беглецы и солдаты, спешащие сесть на корабли.

— Сегодня вечером мы устроим пирушку. Только втроем, я думаю. Гратидий хороший человек, но ему не нравится философия.

Он сказал это так весело, что Катон-младший и Статилл в изумлении переглянулись. Неужели он действительно радуется тому, что выполнил свою задачу? Что же тогда он будет делать теперь? Сдастся Цезарю? Нет, это немыслимо. И все же он не приказывает паковать свои немногие вещи и книги, не пытается обеспечить себе место на корабле.

В благоустроенном доме префекта, фасад которого выходил на главную площадь, имелась просторная ванная комната. Днем Катон приказал наполнить ванну и долго лежал в ней, отмокая и с наслаждением смывая с себя походную грязь. К тому времени, как он вышел из ванной комнаты, в столовой все было готово. Двое гостей уже возлежали на ложах. Катон-младший — на правом, Статилл — на левом. Среднее ложе пока пустовало, там должен был возлечь сам Катон. Когда он вошел, Катон-младший и Статилл уставились на него, открыв рты.

Длинные волосы и борода исчезли. На вошедшем была сенаторская туника с вертикальной широкой пурпурной тесьмой.

Он выглядел великолепно, словно бы сбросив несколько лет, хотя рыжина из волос куда-то девалась. Зато они были аккуратно причесаны, как когда-то. Многомесячное воздержание от возлияний вернуло его серым глазам прежний блеск, не осталось никаких следов пьяного помутнения.

— Как я голоден! — воскликнул он, занимая свое место на lectus medius. — Прогнант, неси еду!

Невозможно было грустить, слишком уж заразительной была веселость Катона. Прогнант принес великолепное тонкое красное вино, Катон попробовал его, похвалил и время от времени прикладывался к своему кубку.

Когда на столе осталось только вино, два сорта сыра и виноград, а все слуги, кроме Прогнанта, ушли, Катон повозился на ложе, облокотился на валик и глубоко вздохнул с удовлетворением.

— Мне не хватает Афенодора Кордилиона, — сказал он, — но ты должен заменить его, Марк. Что Зенон считал реальным?

«О, я снова в школе!» — подумал Катон-младший и ответил автоматически:

— Материальные вещи. Вещи, которые цельны.

— Мое ложе цельно?

— Да, конечно.

— Бог — целен?

— Да, конечно.

— Считал ли Зенон душу цельной?

— Да, конечно.

— Что появилось прежде всего?

— Огонь.

— А после огня?

— Воздух, вода и земля.

— Что должно случиться с воздухом, водой и землей?

— В конце цикла они должны стать огнем.

— Душа — это огонь?

— Зенон так считал, но Панеций не соглашался.

— У кого еще помимо Зенона с Панецием мы можем найти рассуждения о душе?

Катон-младший стал вспоминать, посмотрел на Статилла, не получил подсказки и вновь с растущим испугом уставился на Катона.

— Можно найти у Сократа в пересказе Платона, — дрогнувшим голосом сказал Статилл. — Критикуя Зенона, он считал Сократа истинным стоиком. Материальное благополучие не интересовало Сократа. Он был равнодушен к жаре, к холоду, к зову плоти.

— Где рассуждается о душе? В «Федре» или в «Федоне»?[1]

Шумно выдохнув, Статилл ответил:

— В «Федоне». Там Платон излагает, что сказал Сократ своим друзьям, перед тем как осушить чашу с болиголовом.

Катон засмеялся, раскинул руки.

— Все хорошие люди — свободны, а все плохие — рабы! Рассмотрим парадоксы!

О душе, казалось, забыли, разговор коснулся любимой темы Катона. Статилл должен был отстаивать точку зрения эпикурейца, Катон-младший — точку зрения перипатетика, последователя Аристотеля, а Катон, верный себе, оставался стоиком. Аргументы сыпались со всех сторон, перемежаясь смехом и быстрым обменом посылками, уже так хорошо известными, что их парировали автоматически.

Послышался отдаленный раскат грома. Статилл поднялся и пошел взглянуть в южное окно на горы.

— Идет гроза, — сказал он и добавил тише: — Просто ужасная.

Он снова опустился на ложе, чтобы изложить эпикурейскую точку зрения на свободу и рабство.

Вино стало действовать на Катона. Сам он этого не замечал, но внезапно в приступе ярости выбросил свой кубок в окно.

— Нет, нет, нет! — заревел он. — Свободный человек, соглашающийся на рабство в любой его форме, уже плохой человек. Так-то вот! Мне все равно, что им владеет: похоть, еда, вино, пунктуальность, деньги. Раб всегда плох. В нем сидит зло! Дьявол! Его душа оставит тело настолько грязной, что под тяжестью этой грязи будет опускаться все ниже и ниже, пока не попадет в Тартар, где и останется навек, навсегда! Только душа хорошего человека воспаряет в эфир, в царство Бога! Не богов, а именно Бога! Хороший человек никогда не поддастся никакой форме рабства! Никакой! Никакой!

Статилл с трудом поднялся и сел рядом с Катоном-младшим.

— Если найдешь момент, — прошептал он, — проберись в его спальню и унеси его меч.

Катон-младший вскочил, с ужасом глядя на Статилла.

— И все здесь разыгрывается лишь с этой целью?

— Конечно! Он собирается убить себя.

Катон наконец замолчал, дрожа и глядя безумными глазами на собеседников. Вдруг он вскочил и кинулся в кабинет. Двое оставшихся слушали, как он роется в книгах.

— «Федон», «Федон», «Федон»! — повторял он, хихикая.

Катон-младший испуганно смотрел на Статилла. Тот подтолкнул его.

— Иди, Марк! Немедленно убери меч!

Катон-младший вбежал в просторную спальню своего отца и схватил меч, повешенный за перевязь на крюк, вбитый в стену. Потом вернулся в столовую, где Прогнант откупоривал очередную бутылку вина.

— Возьми и спрячь! — сказал он, отдавая управляющему меч. — Шевелись! Быстро! Быстро!

Прогнант едва успел скрыться, как вошел Катон со свитком в руке. Он бросил его на свое ложе и повернулся.

— Темнеет, я должен сообщить пароль страже, — коротко бросил он и исчез, громко требуя водонепроницаемый сагум: собирается дождь!

Гроза и впрямь приближалась. Вспышки молний заливали столовую бело-голубым светом. Лампы еще не горели. Вошел Прогнант со свечой.

— Меч спрятал? — спросил его Катон-младший.

— Да, господин. Будь спокоен, хозяин его не найдет.

— Статилл, это невозможно! Мы не должны это допустить!

— Мы и не допустим. Спрячь и свой меч.

Через какое-то время Катон вернулся, бросил мокрый плащ в угол, взял с ложа «Федона». Затем подошел к Статиллу, обнял его и поцеловал в обе щеки.

Потом настала очередь Катона-младшего. Совершенно незнакомое ощущение — почувствовать, как руки отца обнимают тебя, эти сухие губы на твоем лице, на губах. В голове у него вспыхнули воспоминания о том дне, когда он рыдал, уткнувшись в грубое платье Порции. Отец тогда позвал их в свой кабинет, чтобы сообщить им, что он развелся с их матерью за ее связь с Цезарем и что они никогда, никогда больше не увидят ее. Ни на мгновение. Даже чтобы проститься. Маленький Катон безутешно ревел и звал маму, а отец велел ему не быть тряпкой. Показывать свою слабость неправильно, тем более по такой ничтожной причине. О, отец и потом был с ним часто жесток. И с другими тоже, безжалостно насаждая свою этику, свое приятие жизни. И все же… и все же… как он гордился тем, что Катон так велик и что он — его сын! Он опять плакал, демонстрируя свою слабость.

— Пожалуйста, отец, не надо!

— Чего не надо? — спросил Катон, удивленно глядя на сына. — Читать на ночь «Федона»?

— Не имеет значения, — плакал Катон-младший. — Неважно.

«Душа… душа, которую греки считали существом женского пола. Как правильно, — думал он, вслушиваясь в грозу за окном, — что природа отзывается бурей… где?., в моем сердце?., в уме?., в теле? Даже этого мы не знаем, так как же мы можем знать что-нибудь о душе, о ее чистоте или нечистоте? О ее бессмертии? Мне нужны подтверждения. Такие, чтобы у меня не осталось и тени сомнения!»

Облитый светом нескольких ламп, он сел в кресло, развернул свиток и стал медленно вникать в греческий текст. Ему всегда легче было разбирать греческий, чем латынь. Почему?

Он не знал. Он нашел то место, где Сократ задавал Симмию свой знаменитый вопрос. Сократ учил, задавая вопросы.

«— Скажи, как мы рассудим: смерть есть нечто?

— Да, конечно, — отвечал Симмий.

— Не что иное, как отделение души от тела, верно? А быть мертвым — это значит, что тело, отделенное от души, существует само по себе и что душа, отделенная от тела, — тоже сама по себе?»

«Да, да, да, так и должно быть! Я — это не только тело, во мне есть еще чистый огонь моей души, и когда мое тело умрет, моя душа станет свободной. Сократ, Сократ, уверь меня в этом! Дай мне силу, дай мне решимость сделать то, что я должен сделать!»

«— Чтобы постичь истину, мы должны сбросить тело с себя… Душа создана по образу Бога, она бессмертна, она разумна, она постоянна и не может меняться. Она непреложна, в то время как тело сделано по образу человечества. Оно смертно, у него нет разума, оно имеет множество форм, и оно разлагается. Можешь ты отрицать это?

— Нет.

— Значит, если то, что я говорю, истинно, тогда тело должно разрушиться, а душа — нет».

«Да, да, Сократ прав, она бессмертна! Она не исчезнет, когда мое тело умрет!»

Почувствовав огромное облегчение, Катон положил свиток на колени и посмотрел на стену, ища глазами меч. Сначала он подумал, что несколько перепил, потом его смертные, наполненные фальшивыми видениями глаза признали истину: меч исчез. Он положил свиток на пристенный столик, поднялся и ударил мягким молотком в медный гонг. Звук унесся во тьму, разрываемую молниями и раскатами громом.

Вошел слуга.

— Где Прогнант? — спросил Катон.

— Гроза, господин, гроза. Его дети плачут.

— Мой меч исчез. Немедленно найди мне мой меч.

Слуга поклонился и исчез. Через некоторое время Катон снова ударил в гонг.

— Мой меч исчез. Немедленно разыщи его.

Слуга с испуганным видом кивнул и поспешил скрыться.

Катон взял «Федона» и продолжил чтение, но смысл слов не доходил до него. Он ударил в гонг третий раз.

— Да, господин?

— Пошли всех слуг в атрий, включая Прогнанта.

Когда те пришли, он сердито посмотрел на управляющего.

— Где мой меч, Прогнант?

— Господин, мы искали, искали, но не могли найти.

Катон молниеносно подскочил к управляющему. Никто даже не успел увидеть, как все произошло. Просто раздался сухой резкий звук. Это был удар кулаком по массивной челюсти. Прогнант упал без сознания, но никто не осмелился подойти к нему. Слуги сбились в кучку, дрожа и со страхом посматривая на Катона.

Катон-младший и Статилл ворвались в комнату.

— Отец, пожалуйста, пожалуйста! — плакал Катон-младший, обнимая отца.

Катон оттолкнул сына так, словно от того плохо пахло.

— Марк, я что, сумасшедший, раз ты лишаешь меня средства защиты от Цезаря? По-твоему, я недееспособен, раз ты посмел взять мой меч? Мне незачем кончать жизнь самоубийством, если именно это вас беспокоит. Убить себя очень просто. Все, что надо сделать, — это задержать дыхание или стукнуться головой о стену. Иметь меч — мое право! Принесите мне меч!

Сын убежал, рыдая, а четверо слуг подняли бесчувственного Прогнанта и унесли его. Остались только два раба.

— Принесите мне мой меч, — сказал он им.

В доме что-то затеялось, послышался какой-то шум. Дождь стал стихать, грозовые тучи сместились к морю. Маленький ребенок, едва научившийся ходить, втащил в атрий меч, обеими ручонками ухватившись за орла из слоновой кости. Клинок скрежетал по полу, пока ребенок старательно волок его за собой. Катон наклонился, взял меч, проверил лезвие. Оно было острым как бритва.

— Вот. Я снова сам себе хозяин, — сказал он и вернулся в свою комнату.

Теперь он мог вникнуть в «Федона». Понять смысл. «Помоги мне, Сократ! Покажи, что мои страхи напрасны».

«— Те, кто любит знание, знают, что их души не более чем присоединены к их телам, как клеем или булавками. А те, кто не любит знание, не знают, что каждое удовольствие, каждая боль — это форма гвоздя, прикрепляющего душу к телу. Как заклепка, та, что подражает телу и считает его источником всех ее истин… Есть ли противоположность жизни?

— Да.

— Что?

— Смерть.

— А как мы называем то, что не имеет смерти?

— Бессмертным.

— Есть ли смерть у души?

— Нет.

— Тогда душа бессмертна?

— Да.

— Душа не может погибнуть, когда тело умирает, ибо душа не признает смерти для себя».

Вот подтверждение, истина всех истин.

Катон свернул и перевязал «Федона», поцеловал свиток, потом лег на кровать и заснул глубоким сном без сновидений. Он спал, пока гроза совсем не стихла.

В середине ночи сильная боль в правой руке разбудила его. Он с испугом посмотрел на нее, ударил в гонг.

— Пошли за врачом Клеанфом, — приказал он слуге, — и позови ко мне Бута.

Агент пришел подозрительно быстро. Катон с иронией взглянул на него, понимая, что по крайней мере треть Утики уже знает, что префект потребовал вернуть ему меч.

— Бут, иди в гавань и проследи за погрузкой.

Бут ушел. Проходя к двери, он остановился и прошептал Статиллу:

— Он не думает о самоубийстве, ибо слишком озабочен происходящим. Вам все показалось.

Домашние повеселели, и Статилл, который уже хотел призвать Луция Гратидия, передумал. Катон не поблагодарит его за то, что он пришлет к нему центуриона с уговорами!

Когда пришел врач Клеанф, Катон протянул правую руку.

— Она сломана. Зафиксируй ее чем-нибудь, чтобы я мог ею пользоваться.

Пока Клеанф бился над этой трудной задачей, возвратился Бут. Он сообщил Катону, что гроза раскидала корабли и беглецы не знают, что делать.

— Бедняжки! — пожалел их Катон. — Возвратись на рассвете со свежими новостями, Бут.

Клеанф деликатно кашлянул.

— Я сделал все, что мог, господин, но можно ли мне еще побыть в твоем доме? Мне сказали, что управляющий Прогнант все еще без сознания.

— Ах да! Челюсть этого малого… как его там?.. тверда как камень. Это сломало мне руку, ужасная неприятность. Да, иди и осмотри его, если нужно.

Он не спал, когда Бут сообщил ему на рассвете, что обстановка в порту нормализовалась. Катон лег на кровать.

— Закрой дверь, Бут, — сказал он уходившему Буту.

Как только дверь закрылась, он взял меч, прислоненный к изножью кровати, и попытался воткнуть его в грудь под ребро, слева от грудины. Но сломанная рука отказалась подчиниться, даже когда он сорвал с нее все повязки. В конце концов он просто воткнул лезвие в живот как можно выше и стал двигать его из стороны в сторону, чтобы увеличить дыру в брюшной полости. Пока он стонал и резал, стараясь освободить свою чистую и незапятнанную душу, предательское тело вдруг перестало подчиняться ему и резко дернулось. Катон скатился с кровати, счеты упали на гонг с громким гулом.

Прибежали домашние, впереди всех сын Катона. Они нашли Катона на полу в луже крови. Выпавшие внутренности лежали рядом дымящимися кучками, серые невидящие глаза были широко открыты.

С Катоном-младшим случилась истерика, но Статилл, будучи слишком в шоке, чтобы плакать, увидел, что глаза Катона моргнули.

— Он жив! Он еще жив! Клеанф, он жив!

Врач уже стоял на коленях возле Катона. Он посмотрел на Статилла и рявкнул:

— Помоги же мне, идиот!

Вместе они собрали внутренности Катона и вернули на место. Клеанф, ругаясь, запихивал их в живот, перетряхивая, пока они не разложились как нужно и он смог соединить края раны. Потом он взял кривую иглу, чистые нитки и туго зашил ужасный разрез отдельными стежками, но близко друг к другу. Десятки стежков.

— Он сильный, он может выжить, — сказал он, отступив, чтобы посмотреть на результат своей работы. — Все зависит от того, сколько крови он потерял. Мы должны благодарить Асклепия, что он без сознания.

Катон очнулся. После состояния мирного покоя наступила ужасная агония. Раздался страшный вопль, словно взрыв. Не крик, не стон. Его глаза открылись, он увидел много людей вокруг, лицо сына, отвратительное от слез и соплей. Статилл скулил, как собака, врач Клеанф с мокрыми руками отвернулся от таза с водой, кучка рабов, плачущий ребенок, голосящие женщины.

— Ты будешь жить, Марк Катон! — радостно крикнул Клеанф. — Мы спасли тебя!

Взгляд Катона прояснился. Он посмотрел вниз, на пропитанное кровью полотенце, лежащее у него на животе. Левой рукой он судорожно отодвинул полотенце и увидел раздувшийся живот, разрезанный неровно поперек, а теперь аккуратно зашитый, словно на нем пытались вышить какой-то узор.

— Моя душа! — пронзительно крикнул он и собрал все силы, все частички себя, которые всегда боролись, боролись, боролись независимо от того, каков будет результат.

Руки потянулись к швам. Они стали рвать их с отчаянной силой, пока рана опять не открылась, а потом принялись вытаскивать блестящие перламутровые внутренности и отбрасывать в сторону.

Никто не двинулся, чтобы остановить его. Словно парализованные, его сын, его друг и его врач смотрели, как он разрушает себя по частям, раздирая рот в немом крике. Вдруг тело его выгнулось в ужасной судороге. В серых глазах, все еще открытых, видна была смерть. Радужные оболочки скрылись за расширившимися черными зрачками. Наконец появился слабый золотой блеск, последний смертный налет. Душа Катона покинула тело.

Жители Утики сожгли его на следующий день на огромном погребальном костре с ладаном, миррой, нардом, корицей и иерихонским бальзамом. Тело завернули в тирский пурпур и расшитую золотом ткань.

Марку Порцию Катону, врагу всяческой помпы, это не пришлось бы по вкусу.

У него не было времени, чтобы подготовиться к смерти, но он сделал, что мог. Оставил письма бедному разоренному сыну, Статиллу и Цезарю. Оставил некоторые суммы денег для Луция Гратидия и управляющего Прогнанта, все еще безжизненного. И не оставил ни слова Марции, своей жене.

Когда Цезарь на Двупалом, гнедой круп которого покрывал тщательно уложенный алый генеральский плащ, въехал на главную площадь, прах был уже собран, а костер представлял собой черную ароматную кучу, окруженную молча смотревшими на нее людьми.

— Что это? — спросил Цезарь, покрываясь мурашками.

— Погребальный костер Марка Порция Катона Утического! — пронзительно крикнул Статилл.

Глаза стали холодными, жуткими, нечеловеческими. С каменным лицом Цезарь спешился. Плащ красивыми складками свисал с его плеч. Да, решили жители Утики, так и должен выглядеть победитель.

— Где его дом? — спросил он Статилла.

Тот повел его к дому.

— Его сын здесь? — спросил Цезарь.

Кальвин вошел вслед за ним.

— Да, Цезарь, но он очень переживает.

— Самоубийство, конечно. Расскажи мне.

— А что говорить? — спросил Статилл, пожимая плечами. — Ты же знаешь Марка Катона, Цезарь. Он ни за что не подчинился бы тирану, даже и милосердному.

Он полез в рукав своей черной туники и вытащил тонкий свиток.

— Это оставлено для тебя.

Цезарь взял свиток, проверил печать — колпак свободы со словами «М ПОРЦ КАТОН» вокруг него. В письме — ни единого упоминания о борьбе, которую Катон вел против того, что считал тиранией. Подчеркнуто лишь, что его прабабка была дочерью рабыни.

Я отказываюсь быть обязанным своей жизнью тирану, человеку, который издевается над законом, прощая других людей, словно закон дает ему право быть их хозяином. Закон этого права ему не дает.

Кальвин сгорал от желания прочесть письмо. Он уже отчаялся получить этот шанс. Сильные, длинные тонкие пальцы смяли записку, отбросили. Цезарь посмотрел на них так, словно они принадлежали кому-то другому, и издал звук, не похожий ни на рычание, ни на вздох.

— Я не хотел, чтобы ты умер, Катон, как ты не захотел сохранить для меня свою жизнь, — сказал он резко.

Вошел молодой Катон, едва шевеля ногами, поддерживаемый двумя слугами.

— Разве ты не мог убедить своего отца подождать хотя бы до моего приезда, чтобы поговорить со мной?

— Ты знаешь Катона намного лучше, чем я, Цезарь, — ответил молодой человек. — Он умер, как и жил, — очень трудно.

— Что ты будешь делать теперь, когда твой отец мертв? Ты знаешь, что все его имущество конфисковано.

— Попрошу у тебя прощения и буду как-то продолжать жить. Я не похож на отца.

— Ты прощен, как и его простили бы, будь он жив.

— Можно попросить тебя об одолжении, Цезарь?

— Да, конечно.

— Можно Статиллу поехать в Италию вместе со мной? Отец оставил ему немного денег, чтобы он мог добраться до Марка Брута, который примет его.

— Марк Брут в Италийской Галлии. Статилл может присоединиться к нему.

Так-то вот. Цезарь резко повернулся и вышел. Кальвин за ним — после того как поднял записку и разгладил. Архивная ценность.

Оказавшись на улице, Цезарь отбросил мрачное настроение, словно его не было и в помине.

— Ничего другого я от Катона и не ожидал, — сказал он. — Самый непримиримый мой враг, он всегда ставил меня в тупик.

— Абсолютный фанатик. Подозреваю, что от рождения. Он никогда не понимал разницы между жизнью и философией.

Цезарь засмеялся.

— Разницы? Нет, дорогой мой Кальвин, не разницы, нет. Катон никогда не понимал жизни. Философия была его способом справиться с тем, чего он не мог понять. Философия диктовала ему, как себя вести. То, что он решил стать стоиком, соответствовало его натуре. Очищение через самоотречение.

— Бедная Марция! Ужасный удар.

— Подлинным ужасом была ее любовь к Катону, который совсем не желал, чтобы его кто-то любил.

3

Из высшего командования республиканцев только Тит Лабиен, оба Помпея и губернатор Аттий Вар достигли Испании.

Причина — Публий Ситтий, работавший на Бокха и Богуда, царей обеих Мавретаний. Узнав о победе Цезаря и падении Тапса, он тут же послал свой флот патрулировать море, а сам вторгся в Нумидию с суши.

Метелл Сципион и Луций Манлий Торкват плыли вдоль африканского побережья. Гней и Секст решили уйти в открытое море и запастись провиантом на Балеарских островах. Лабиен примкнул к ним, во-первых, не доверяя Метеллу Сципиону, а во-вторых, ненавидя его.

Флот Публия Ситтия встретился с жмущимися к побережью судами и атаковал их с такой силой, что захват был неминуем. Подобно Катону, Метелл Сципион и Торкват решили, что лучше самоубийство, чем унижение перед врагом.

Нумидийская легкая конница не могла противостоять Ситтию, который смял ее и безжалостно прошелся по царству Юбы.

Марк Петрей и царь Юба побежали в столицу Юбы Кирту, но нашли ворота запертыми. Жители Кирты в большом страхе перед гневом Цезаря не пустили их в город. Оба укрылись на вилле Юбы, невдалеке от Кирты, и там решились на поединок — самый благородный способ уйти из жизни. Результат был неизбежен: Юба был намного моложе и сильнее Петрея, постаревшего и поседевшего на службе у Помпея Великого. Петрей погиб. Но когда Юба попытался нанести себе смертельный удар, оказалось, что у него слишком короткие руки. Раб подержал меч, и Юба проткнул себя им.

Но самая большая трагедия разыгралась с сыном Луция Цезаря, которого взяли в плен и посадили под домашний арест на вилле под Утикой — дожидаться, пока у Цезаря появится время решить его судьбу. Слуги Цезаря присматривали за ним, а также за дикими животными в клетках, которые обнаружились среди брошенного Метеллом Сципионом добра. Цезарь решил придержать их для игр, которые он непременно хотел устроить в честь покойной Юлии. В свое время злокозненные сенаторы Катон и Агенобарб не разрешили провести в честь ее погребальные игры.

Может быть, сомнительное положение единственного отпрыска рода Юлиев Цезарей, который решился встать на сторону республиканцев, сыграло тут роль, или события спровоцировала его всегдашняя внутренняя неуравновешенность, но, как бы там ни было, вскоре группа легионеров-республиканцев присоединилась к Луцию Цезарю-младшему, захватила виллу и до смерти замучила слуг. Не имея больше человеческого материала, Луций Цезарь-младший стал убивать животных. Легионеры ушли, он остался. Трибун, посланный с проверкой, ужаснулся, найдя его бродящим по залитой кровью вилле. Он то бормотал что-то, то неистовствовал. Как Аякс после падения Трои, он, казалось, считал животных своими врагами.

Цезарь решил, что его надо судить. И, как единственного сына его кузена, публично. Военный суд и другие должны воочию убедиться, что Луций Цезарь-младший лишился рассудка. В ожидании суда преступника заперли на той же вилле, приставив охрану.

Когда солдаты пришли с кандалами, чтобы отвести в них Луция Цезаря в Утику, они нашли его мертвым — но не покончившим с собой. Судьба Публия Веттия! Кто пробрался в узилище и убил его, осталось тайной, но ни один самый младший клерк штата Цезаря не подумал, что Цезарь в этом замешан. Много слухов ходило о новом диктаторе, однако его никогда не обвиняли ни в чем подобном. Цезарь сам, как великий понтифик, провел обряд похорон, а прах послал Луцию, дав объяснения в том объеме, какой Луций, по его мнению, мог воспринять без тяжелых последствий.

Утика тоже была прощена, но Цезарь напомнил тремстам старейшинам, что во время своего первого консульства тринадцать лет назад он провел lex Julia, от которого город очень выиграл. Потом он подвел итог:

— Штраф в двести миллионов сестерциев. Вы будете платить его частями, каждые полгода в течение трех лет. Не мне, жители Утики. Прямо в казну Рима.

Огромный штраф! Восемь тысяч талантов серебра. Но поскольку Утика не могла отрицать, что она помогала республиканцам, а также восхваляла и обожала злейшего врага Цезаря Катона, триста старейшин смиренно выразили согласие.

Что тут поделать, особенно если деньги надо платить прямо в казну? Этот тиран не стремился к личному обогащению.

Республиканцы — владельцы пшеничных латифундий в долинах рек Баграда и Катада тоже пострадали. Цезарь немедленно выставил их имущество на аукцион. А остальные фемеры провинции Африка сделались его клиентами. Цезарь считал это жизненно важным для благополучия Рима — кто знает, что еще может произойти?

Из провинции Африка он пошел в Нумидию, где выставил на аукцион все личное имущество Юбы, прежде чем полностью ликвидировать Нумидию как царство. Восточная часть ее, самая плодородная, вошла в состав провинции Африка как Новая Африка. Публий Ситтий получил приличную территорию, граничащую с Новой Африкой, в личное владение, при условии что он сохранит верность Риму, Цезарю и наследнику Цезаря. Богуд и Бокх получили Западную Нумидию. Но Цезарь заставил царей провести между своими владениями границу.

В последний день мая Цезарь поплыл на Сардинию, оставив в Африке Гая Саллюстия Криспа.

Преодоление дистанции в сто пятьдесят миль заняло двадцать семь дней. Море бушевало, корабль Цезаря дал течь и вынужден был заходить на каждый остров. Его относило то на восток, то на запад. Все это раздражало, и вовсе не по причине морской болезни. Цезаря никогда не мутило в морях. Просто качка была такой, что мешала читать, писать и даже думать.

Наконец добрались до Сардинии. Цезарь увеличил десятину нелояльного к нему острова Сардинии до одной восьмой и наложил отдельный штраф в десять миллионов сестерциев на портовый город Сулки за особенно активное содействие республиканцам.

После второго июля он уже готов был плыть в Остию или Путеолы, в зависимости от того, куда подуют ветры. Но начались экваториальные штормы, причем такие, что ветер, трепавший его корабли на пути к Сардинии, казался нежным зефиром. Цезарь увидел мыс Карали, гавань, и внял просьбам капитана переждать бури там. Они бушевали без перерыва три рыночных интервала, но, по крайней мере, находясь на твердой земле, Цезарь мог не торопясь разобраться в накопившейся корреспонденции.

Но времени на осмысление произошедшего он так и не выкроил до самого отплытия в Остию. Задул юго-западный ветер и понес его прямехонько к устью Тибра.

Война будет длиться, пока Гай Требоний в Дальней Испании не возьмет в плен Лабиена и двух Помпеев, прежде чем они смогут организовать новое сопротивление. Для этого задания нет человека лучше Требония, беда только в том, что эта провинция не желает сотрудничать с ним после грабительского губернаторства Квинта Кассия. Вот неприятность, а, Цезарь? Ты не можешь за все браться сам, а на каждого Гая Требония всегда найдется свой Квинт Кассий. На каждого Кальвина есть свой Антоний.

Испания в руках богов, в данный момент нет смысла думать о ней. Лучше подумай, что до сих пор война идет так, как ты, Цезарь, хочешь. Африка в глазах всех подтверждает Фарсал. Но… так много мертвых! Так много талантливых и способных людей потеряно зря!

А эта история с «Федоном»? Долго Цезарь не мог заставить Статилла выложить ему все. Но намек на то, что он готов отступить от своего обещания послать Статилла к Бруту, сразу развязал тому язык. О, как приятно все же было узнать, что стальная основа Катона имела внутренние пороки! Когда пришло время умирать, он испугался и сначала захотел убедиться, что будет жить вечно. Для этого и перечитал «Федона». Как интересно! Это ведь самое красивое поэтическое сочинение на греческом языке. Но человек, написавший его, говорил лишь то, что слышал. Ни он, ни Сократ, великий философ, не были сильны ни в логике, ни в обосновании своих доводов, ни в здравом смысле. «Федон», «Федр» и другие подобные сочинения полны софистики, а подчас и прямого обмана. В них совершается одно и то же древнее философическое преступление. Каждый делает вывод, лучше всего ему подходящий, тот, какой ему лично нравится, вместо поиска истинной сути. Что касается стоицизма, какая еще философия уже, какой другой кодекс духовного поведения может успешнее породить законченный фанатизм?

В результате Катон не решился совершить самоубийство, предварительно не убедившись, что после смерти он будет жить вечно. И искал подтверждение в «Федоне». Это успокаивает Цезаря, который не жаждет жизни после смерти. Чем может быть смерть, как не вечным сном? Единственное бессмертие, которого человек может когда-либо достигнуть, — это вечно жить в памяти человечества. Конечно, это судьба Цезаря, но Цезарь сделает все, чтобы лишить Катона этого же удела. Не будь Катона, не было бы гражданской войны. «И даже я не могу простить его за нее. Даже Цезарь не может простить ему это».

Ах, но Цезарь становится все более и более одиноким. Вот и Катона уже нет. Нет Бибула, Агенобарба, Лентула Круса, Лентула Спинтера, Афрания, Петрея, Помпея Магна, Куриона. Рим становится городом вдов, а у Цезаря не осталось реальных соперников. Как Цезарь может выделиться без оппозиции, которая заставляла его упрямо шагать к своей цели? Но нет, нет и нет оппозиции легионов.

Легионы Цезаря. Девятый, десятый, двенадцатый, четырнадцатый. Их штандарты тяжелы от наград. Их доля в трофеях достаточна, чтобы рядовые могли обрести статус всадника третьего класса в центуриях, а центурионы — статус второго класса. И все равно они взбунтовались. А почему? Да потому, что остались без дела, без контроля. Именно поэтому они сделались легкой добычей для таких смутьянов, как Авиен. Эти люди внушили им, что они могут диктовать условия своему генералу. Их мятеж прощен, но, что важней, не забыт. Ни один мятежный солдат никогда не получит землю в Италии или полную долю трофеев после триумфа.

После триумфа. Цезарь ждет его вот уж четырнадцать лет, с испанской кампании. Сенат тогда заставил его пересечь померий Рима, чтобы он лично зарегистрировал свою кандидатуру на консульский пост. Это лишило его и полномочий командующего, и триумфа. Но теперь он отметит свой триумф, и это будет триумф, который затмит все триумфы — и Суллы, и Помпея Магна. В этом году. Да, еще в этом. Время есть, ибо Цезарь наконец выправит календарь, правильно разобьет сезоны по месяцам, сделав год трехсотшестидесятипятидневным. А к каждому четвертому по счету году добавит один лишний день, чтобы отныне не было никаких расхождений. Если Цезарь, кроме этого, больше ничего не сделает для Рима, то его имя все равно останется жить в веках.

Вот что такое бессмертие. Только таким оно должно быть. О Катон, как ты жалок с твоим желанием иметь бессмертную душу, с твоим страхом смерти! Чего можно бояться в смерти?

Корабль накренился, задрожал. Ветер менялся, усиливался, стал юго-восточным. Цезарю показалось, что он несет в себе запах Египта, залах Нила — сладковатый, немного зловонный, исходящий от черной земли, напитанной водой после разлива, от незнакомых цветов в чужих садах и от Клеопатры.

Клеопатра. Цезарь скучает по ней, хотя не думал, что будет скучать. Интересно, как выглядит маленький человечек? Тот, что сейчас неотлучно при ней? Она пишет, что он похож на него, но Цезарь смотрит на вещи более объективно. Сын Цезаря, но не римлянин? Вздор. Сыном Цезаря будет римлянин, тот, кого он усыновит в своем завещании. Что ждет Цезаря впереди? Пора, давно пора изъявить свою волю. Но кого выбрать? Ни в чем себя еще не проявившего, никому не известного шестнадцатилетнего юношу или мужчину тридцати семи лет? Боги, дайте время сделать правильный выбор!

Сенат проголосовал за то, чтобы продлить диктаторство Цезаря еще на десять лет, с полномочиями цензора на три года и правом публично высказывать свое мнение относительно кандидатов на должности магистратов. Хорошо получить такое известие перед отъездом из Африки.

Голос шепчет: «Куда ты идешь, Гай Юлий Цезарь? И почему это кажется тебе несущественным? Неужели ты сделал все, что хотел, хотя и не с одобрения конституции? Нет смысла сожалеть о том, что сделано, раз этого нельзя исправить. Даже за миллион золотых корон, украшенных рубинами, изумрудами или океанским жемчугом размером с гальку».

Но без соперников победа ничего не стоит. Без соперников как Цезарь может сиять?

Нет радости в победе, если ты остался один на поле брани.

VI

ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА, НЕБЛАГОДАРНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ

Секстилий (август) — конец декабря 46 г. до P. X

1

Внешний вид Общественного дома если и менялся, то к лучшему. Поначалу это было одноэтажное здание из туфовых блоков с прямоугольными традиционными окнами. Великий понтифик Агенобарб добавил к нему верхний этаж с окнами арочной формы, построенный методом opus incertum и облицованный кирпичом. А великий понтифик Цезарь построил над главными дверями храма фронтон и придал наружной части некрасивого особняка единообразный вид, облицевав его полированным мрамором. Внутри же здание сохраняло свою первозданную красоту, ибо там вот уже семнадцать лет ничего не меняли.

Пора устроить прием, подумал он, наконец-то вернувшись с Сардинии. Надо посоветовать Кальпурнии выступить в роли хозяйки ноябрьского праздника Bona Dea. Раз уж Цезарь-диктатор задерживается в Риме надолго, стоит вызвать сенсацию, наделать шума.

Его апартаменты находились на первом этаже. Спальня, кабинет, комнаты, где жила мать, два служебных помещения, отданных в распоряжение его старшего секретаря Гая Фаберия, который приветствовал хозяина с преувеличенной радостью, но пряча взгляд.

— Ты что, обиделся, что я не взял тебя в Африку? Фаберий, я просто хотел, чтобы ты отдохнул от скитаний, — сказал ему Цезарь.

Фаберий даже подпрыгнул, затряс головой.

— Нет, Цезарь, конечно же, я ничуть не обижен! Я сумел в твое отсутствие проделать большую работу и всласть пообщался с семьей.

— Как они?

— Были счастливы переехать на Авентин. На холме Орбий, к сожалению, уровень жизни понизился.

— Понизился на холме? Отличный каламбур, — заметил Цезарь и больше к этой теме не возвращался, но отметил для себя, что надо бы выяснить, чем встревожен старейший из его приближенных.

Пройдя наверх к жене, он тут же пожалел об этом. У Кальпурнии были гости: вдова Катона, Марция, и дочь Катона, Порция. И почему это женщины выбирают столь странных подруг? Но отступать было поздно. Надо как-то выпутываться. А Кальпурния все хорошеет. В восемнадцать она была просто симпатичной девушкой, застенчивой, тихой. Он хорошо знал, что многолетнее его отсутствие ничего в ней не изменило. Она вела себя скромно, как и всегда. Но к тридцати у нее появилась фигура, и она стала причесываться по-другому, что очень ей шло. Завидев мужа, она осталась спокойной, несмотря на то что ее застали врасплох.

— Цезарь, — сказала она, поднимаясь и подходя к нему для поцелуя.

— Это тот же кот, что я подарил тебе? — спросил он, указывая на пухлый шар рыжеватого меха.

— Да, это Феликс. Он постарел, но здоров.

Цезарь подошел к Марции, взял ее за руку. Порции он дружески улыбнулся.

— Дамы, это печальная встреча. Я многое отдал бы, чтобы она была счастливее.

— Я знаю, — ответила Марция, сморгнув слезы. — Он… он был здоров… перед этим?

— Совершенно здоров. Его все любили, особенно в Утике. Так любили, что дали ему дополнительное имя — Утический. Он был храбрецом, — ответил Цезарь, даже не пытаясь присесть.

— Конечно был! Он ведь Катон! — воскликнула Порция столь же громко и трубно, как это сделал бы ее отец.

Как они похожи! Жаль, что она родилась девочкой, а Марк-младший — мальчиком. Тем не менее она тоже никогда не попросила бы прощения у него. Убежала в Испанию или умерла бы.

— Ты живешь у Филиппа? — спросил он Марцию.

— Сейчас да, — ответила она и вздохнула. — Он хочет, чтобы я снова вышла замуж, но я не хочу.

— Если не хочешь, не выходи. Я поговорю с ним.

— О да, пожалуйста, сделай это! — съязвила Порция. — Ведь ты теперь царь Рима, и все, что ты ни скажешь, будет исполнено!

— Нет, я не царь Рима и не хочу им быть, — спокойно возразил Цезарь. — Это просто любезность с моей стороны, Порция. Как у тебя дела?

— Поскольку Марк Брут купил всю собственность Бибула, я живу в доме Бибула вместе с его младшим сыном.

— Я очень рад, что Брут столь щедр.

Заметив других кошек, Цезарь воспользовался предлогом удрать.

— Тебе они в радость, Кальпурния. А у меня от этих существ слезятся глаза и появляется зуд. Ave, дамы.

И он исчез.

Фаберий положил на стол корреспонденцию. Цезарь, хмурясь, заметил, что на бирке одного из свитков стоит майская дата. Печать Ватия Исаврика. Еще не сломав ее, он уже знал, что ничего хорошего ждать не стоит.

Сирия осталась без губернатора, Цезарь. Твой молодой кузен Секст Юлий Цезарь мертв. Ты, случайно, не встретил некоего Квинта Цецилия Басса, когда проходил через Антиохию в прошлом году? Если нет, я тебе объясню, кто это. Римский всадник, поселившийся в Тире и занявшийся красильным делом после службы у Помпея Магна во время его восточных кампаний. Он бегло говорит на медийском, персидском. Говорят, что у него есть друзья при дворе царя парфян. Конечно, он очень богат и имеет доход не только с продажи тирского пурпура.

Когда ты наложил очень большие штрафы на Антиохию и города финикийского побережья за поддержку республиканцев, это сильно задело Басса. Он поехал в Антиохию и среди военных трибунов сирийского легиона нашел несколько старых друзей, служивших вместе с ним у Помпея. Губернатору Сексту Цезарю сказали, что ты умер в провинции Африка и что сирийский легион волнуется. Он собрал легион с намерением успокоить волнения, но солдаты убили его и объявили Басса своим командиром.

Басс же провозгласил себя новым губернатором Сирии, и все твои клиенты и сторонники, проживавшие в Северной Сирии, убежали в Киликию. Я, находясь в то время в Тарсе у Квинта Филиппа, не сумел быстро что-либо предпринять. Лишь отправил письмо Марку Лепиду в Рим и попросил его как можно скорее послать в Сирию губернатора. Согласно ответу, на этот пост назначен Квинт Корнифиций. Он должен справиться с ситуацией. Он и Ватиний блестяще провели иллирийскую кампанию в прошлом году.

Однако Басс не унимается. Он направился в Антиохию, которая закрыла ворота и отказалась впустить его. Тогда наш торговец пурпуром пошел в Апамею. В ответ на щедрые посулы коммерческого плана Апамея встала на его сторону. Басс вошел в город и остается там, провозгласив его столицей Сирии.

Цезарь, он наделает много бед. Он определенно связан с парфянами и заключил союз с новым царем скенитских арабов, неким Алкавдонием, который, оказывается, был с Абгаром, когда тот поймал Марка Красса в ловушку при Каррах. Теперь Алкавдоний и Басс усиленно набирают солдат для новой сирийской армии. Я думаю, что парфяне готовят вторжение и что эта новая сирийская армия присоединится к ним, чтобы выступить против Рима в Киликии и провинции Азия.

В ответ мы с Квинтом Филиппом также набираем войска. А еще послали предупреждения царям-клиентам.

В Южной Сирии пока спокойно. Твой друг Антипатр зорко следит, чтобы евреи не ввязывались в авантюры Басса, а сам послал к царице Клеопатре в Египет за людьми, оружием и едой. Так что восстановление и укрепление стен Иерусалима может оказаться намного более важной и своевременной акцией, чем ты это предполагал.

Парфяне устраивают набеги по всему Евфрату, но территория скенитских арабов ничуть не страдает. Ты, возможно, надеялся, что в восточной области Нашего моря будет царить долгий мир, но все оказалось не так. И я вообще сомневаюсь, что Рим когда-нибудь сможет надеяться на долговременное затишье в любой части своей империи. Всегда кто-то жаждет отнять у него что-нибудь.

Бедный молодой Секст, внук дяди Цезаря Секста! Эту ветвь рода — старейшую ветвь — обошло знаменитое везение Цезарей. Прежние Юлии Цезари имели в обиходе три имени — Секст, Гай и Луций. Первого сына нарекали Секстом, второго Гаем и третьего Луцием. Согласно этому, его собственный отец был вторым сыном в семье, и только брак старшей сестры отца со сказочно богатым новым римлянином Гаем Марием дал ему деньги, чтобы остаться в сенате и подняться по общественной лестнице к должностям старших магистратов. Младшая сестра отца вышла замуж за Суллу, так что Цезарь мог по праву считаться племянником и Мария, и Суллы. Как показало время, весьма удобная вещь!

Старший брат отца, Секст, умер первым от воспаления легких во время очень холодной зимней кампании в Италийской гражданской войне. Легкие! Вдруг Цезарь вспомнил, где он раньше видел нечто замеченное им у молодого Гая Октавия. Дядя Секст! Октавий очень похож на него, такой же узкогрудый. Не было времени поговорить с Хапд-эфане, зато теперь он может сказать целителю гораздо больше. Дядя Секст страдал хрипами и раз в год ездил на «огненные поля» за Путеолами, где вдыхал пары серы, бьющие из земли вместе с брызгами лавы и языками огня. Он вспомнил, как отец говорил, что такие хрипы возникают время от времени у кого-нибудь из Юлиев Цезарей, что это наследственная черта. Неужели же эту болезнь унаследовал и молодой Гай Октавий? Может быть, поэтому парень не может регулярно тренироваться на Марсовом поле?

Цезарь позвал Хапд-эфане.

— Трог хорошо тебя устроил, Хапд-эфане?

— Да, Цезарь. Красивые гостевые покои с видом на большой перистиль. У меня есть место, где хранить мои травы и инструменты. Трог также нашел мне ученика. Мне нравится этот дом, мне нравится Римский Форум — за его старость.

— Расскажи мне о хрипах.

— А-а! — воскликнул жрец-врач, черные глаза его расширились. — Ты имеешь в виду хрипы, когда больной дышит?

— Да.

— Но — когда выдыхает или вдыхает?

Цезарь попробовал сымитировать.

— При выдохе, определенно.

— Да, мне они известны. Когда нет ветра и сухо, а по сезону не весна и не осень, больной чувствует себя хорошо, если его не беспокоит какая-нибудь неприятность и он не волнуется. Но когда воздух полон пыльцы, или мельчайших кусочков соломы, или пыли, или вокруг слишком влажно, больному становится трудно дышать. Если он будет продолжать находиться в такой обстановке, у него начинаются хрипы, он кашляет до рвоты, почти задыхается. Иногда умирает.

— У моего дяди Секста была такая болезнь. И он умер, но явно от воспаления легких, после переохлаждения. Наш семейный врач, как я помню, называл это одышкой, — сказал Цезарь.

— Нет, это не одышка. Одышка скорее постоянная борьба за дыхание, а не прерывающаяся, — твердо сказал Хапд-эфане.

— Эта прерывающаяся неодышка может быть наследственной?

— О да. Греки зовут ее астмой.

— Как лучше всего лечить ее, Хапд-эфане?

— Конечно, не так, как лечат ее греки, Цезарь! Они прописывают кровопускание, слабительное, горячие припарки, настойку гидромеля с иссопом и лепешки из гальбана и скипидара. Последние два средства могут немного помочь, признаю. Но в египетской медицине сказано, что астматики очень чувствительные люди. Они принимают близко к сердцу то, на что другие и внимания не обратят. Мы лечим приступы парами серы, но прежде всего мы стараемся предотвращать эти приступы. Советуем больному избегать дышать пылью, не бывать там, где есть солома или сухая трава, держаться подальше от шерсти или меха, пыльцы цветов и морских испарений, — перечислил Хапд-эфане.

— Это на всю жизнь?

— Во многих случаях да, Цезарь, но не всегда. Дети иногда выздоравливают. Гармоничная домашняя обстановка и общее спокойствие помогают.

— Благодарю, Хапд-эфане.

Его беспокойство по поводу состояния здоровья Гая Октавия частично улеглось, хотя возникали проблемы. Мальчика нельзя подпускать к мулам и лошадям. Да, их избегал и дядя Секст! И военные тренировки практически невозможны, а ведь для мужчины, желающего стать консулом, они абсолютно необходимы. Правда, Брут обошелся без них! Но его род слишком влиятелен, богат славными предками, а его состояние столь велико, что ни один коллега или кто-либо равный ему не решится неделикатно намекнуть, что у него напрочь отсутствует боевой дух. А у Октавия нет внушительных предков со стороны отца, и Юлий он лишь по женской линии, что, естественно, не отражается в его имени. Бедняжка! Его путь к консульству будет трудным, может быть, непреодолимым. Если он доживет до той поры.

Цезарь поднялся, заходил по комнате, испытывая горькое разочарование. Казалось, не было шанса сделать Гая Октавия своим наследником. Остается Марк Антоний — какая ужасная перспектива!

Луций Марций Филипп прислал приглашение отобедать в его просторном доме на Палатине: «…чтобы отпраздновать твое возвращение в Рим!» Очень вежливая записка.

Проклиная потерю времени, но зная, что семейная этика требует принять приглашение, Цезарь и Кальпурния в девятом часу прибыли к Филиппу и с удивлением обнаружили, что оказались единственными гостями. Имея столовую, способную вместить шесть пиршественных кушеток, Филипп обычно созывал много гостей. Но не сегодня. Тревожащий знак. Цезарь скинул тогу, убедился, что редкие волосы аккуратно лежат (он отращивал их на затылке, зачесывал на лоб и в торжественных случаях прижимал венком), после чего отдал себя заботам слуги. Тот принес таз с водой, чтобы омыть гостю ноги. Естественно, ему предоставили locus consularis, почетное место на собственном ложе Филиппа. Сам Филипп устроился между ним и молодым Гаем Октавием. Старший сын его почему-то отсутствовал. Может быть, именно потому Цезарь и почувствовал, что что-то не так? Неужели он приглашен, чтобы узнать, что Филипп разводится со своей женой из-за ее шашней с собственным пасынком? Нет-нет, конечно нет! Такие новости не сообщают за званым обедом в присутствии той же жены. Марция, кстати, тоже отсутствует. Только Атия и ее дочь Октавия присоединились к Кальпурнии, заняв три стула напротив единственного стола, придвинутого к ложу.

Кальпурния выглядит просто великолепно. Платье цвета лазурита прекрасно гармонирует с цветом ее глаз. У рукавов новый фасон: от плеча до кисти разрез, скрепленный в нескольких местах маленькими драгоценными камнями. Атия в чем-то светло-лиловом, удачно подчеркивающем ее красоту, а юная барышня выбрала бледно-розовый цвет. Ох, как она походит на брата! Та же копна вьющихся золотистых волос, тот же овал лица, высокие скулы, нос, чуть приподнятый на конце. Только глаза другие — чистый аквамарин.

Когда Цезарь улыбнулся Октавии, она улыбнулась в ответ, показав великолепные зубы и ямочку на правой щеке. Их взгляды встретились, и у Цезаря перехватило дыхание. Тетушка Юлия! Ласковая, мирная, она смотрела на него, обдавая теплом его душу. «Вторая тетушка Юлия! Я подарю этой девочке флакон любимых ее духов и, когда она ими надушится, порадуюсь еще раз. Эта малышка будет покорять всех, кто встретится ей, она просто перл, и бесценный». Он перевел взгляд на юношу и увидел в его глазах безграничное восхищение. О, он обожает свою сестру!

Обед соответствовал нормам Филиппа и включал его знаменитое угощение — однородную желтоватую массу, сливки, взбитые с медом и яйцами. Их доставляли галопом с самой высокой италийской горы в бочонке, засыпанном снегом и солью. Брат и сестра с удовольствием черпали ложками холодную, тающую на глазах массу, равно как и Кальпурния, и Филипп. Цезарь отказался, и Атия тоже.

— Яйца со сливками, — я просто не хочу рисковать, дядя Гай, — нервно засмеялась она. — Вот, попробуй клубнику.

— Для Филиппа не имеет значения, сезон или не сезон, — вежливо сказал Цезарь, еще больше заинтригованный предчувствием чего-то нехорошего, веявшего в воздухе. Он откинулся на валик ложа и насмешливо взглянул на Филиппа, вскинув светлую бровь. — Для такого обеда должна быть какая-то причина. Просвети меня.

— Как было сказано в моей записке, мне просто хочется отпраздновать твое возвращение в Рим. Но признаюсь, есть еще кое-что, — спокойно ответил Филипп.

Цезарь оживился.

— Поскольку мой внучатый племянник лишь восемь месяцев назад стал совершеннолетним, это не может касаться его. Видимо, дело в моей внучатой племяннице. Она что, помолвлена?

— Да, — ответил Филипп.

— А где же будущий муж?

— В Этрурии, в своих поместьях.

— Можно узнать его имя?

— Гай Клавдий Марцелл-младший, — не задумываясь, сообщил Филипп.

— Младший.

— Ну конечно младший, не старший. Ведь старший все еще за границей, поскольку он не прощен.

— А младший, значит, прощен?

— Раз он ничего не сделал и оставался в Италии, почему ему нужно прощение? — раздраженно спросил Филипп.

— Потому что он был старшим консулом, когда я перешел Рубикон, и не попытался убедить Помпея Магна и boni договориться со мной.

— Да ладно, Цезарь, ты же знаешь, что он был болен! Лентул Крус выполнял всю работу, хотя как у младшего консула у него не было фасций на январь. Сразу после принятия клятвы Марцелл-младший слег в постель и оставался в ней несколько месяцев. Никто из врачей не мог определить, чем он болеет, так что я лично считаю это уловкой, способом избежать недовольства его намного более воинственных братьев, родного и двоюродного.

— Ты хочешь сказать, что он трус?

— Нет, не трус! О, Цезарь, иногда ты слишком уж въедлив! Марцелл-младший просто осторожный человек, сумевший в свое время понять, что тебя нельзя победить. Для любого человека не позор хитрить со своими менее проницательными родичами, — сказал Филипп, состроив гримасу. — Родня порой доставляет нам множество неудобств. Посмотри на меня, с моей матушкой Паллой и сводным братцем, пытавшимся убить собственного отца! Не говоря уже о моем отце, который постоянно хитрил и лавировал. Вот почему я стал эпикурейцем и остаюсь нейтральным в политике. И посмотри на себя, с твоим Марком Антонием!

Филипп нахмурился, сжал кулаки, потом с усилием расслабился.

— После Фарсала Марцелл-младший поправился и с тех пор, как ты уехал в Африку, исправно посещал сенат. Даже Антоний ничего не имел против. А Лепид только приветствовал это.

Выражение лица Цезаря осталось прежним, взгляд не потеплел.

— Тебе нравится предстоящий союз, Октавия? — спросил он, глядя на нее и вспоминая, что тетушка Юлия выходила за Гая Мария с чувством самопожертвования, хотя тот нравился ей.

Октавия вздрогнула.

— Да, нравится, дядя Гай.

— Ты сама настояла на этом союзе?

— Я не имею права на чем-то настаивать, — сказала она, бледнея.

— Ты знакома с этим сорокапятилетним мужчиной?

— Да, дядя Гай.

— И ты хочешь быть его женой?

— Да, дядя Гай.

— Есть ли кто-то, за кого ты охотнее вышла бы замуж?

— Нет, дядя Гай, — прошептала она.

— Ты говоришь мне правду?

Она подняла на него огромные испуганные глаза. Ее лицо стало пепельно-белым.

— Да, дядя Гай.

— В таком случае, — сказал Цезарь, кладя на стол ягоды, — мои поздравления, Октавия. Однако, как великий понтифик, я запрещаю брак confarreatio. Брак будет обычным, и ты сохранишь за собой право распоряжаться своим приданым.

Бледная, как и ее дочь, Атия поднялась — на редкость неуклюже.

— Кальпурния, пойдем, я покажу тебе приданое Октавии.

Три женщины, опустив головы, быстро покинули комнату.

Цезарь спокойно обратился к Филиппу:

— Это очень странный союз, друг мой. Ты хочешь выдать внучатую племянницу Цезаря за одного из его врагов. Что дает тебе право поступить так?

— У меня есть все права, — ответил Филипп с горящими глазами. — Я — paterfamilias. Ты — нет. Когда Марцелл-младший пришел ко мне с предложением, я посчитал его лучшим из вариантов.

— Твой статус paterfamilias спорный. По закону за нее отвечает ее брат. Теперь он совершеннолетний. Ты говорил с ее братом?

— Да, — процедил сквозь зубы Филипп. — Говорил.

— И что ты ответил, Октавий?

Как официальное лицо, Октавий поднялся с ложа и пересел на стул напротив Цезаря, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

— Я тщательно обдумал предложение, дядя Гай, и посоветовал отчиму согласиться.

— По каким же резонам, Октавий?

Дыхание парня участилось, при каждом выдохе стал слышен хрип, однако он явно не собирался отступать, хотя эмоциональное напряжение, согласно теории Хапд-эфане, грозило ему приступом астмы.

— Во-первых, Марцеллу-младшему достались поместья его брата Марка и его двоюродного брата Гая-старшего. Он купил их на аукционе. Когда ты составлял списки отторгаемых от владельцев поместий, дядя, ты не внес туда поместья Марцелла-младшего, поэтому мой отчим и я посчитали, что как жених он приемлем. Таким образом, его состояние — это первый мой довод. Во-вторых, Клавдии Марцеллы — это известный плебейский род с консулами во многих поколениях и крепкими связями с патрициями Корнелиями ветви Лентулов. Дети Октавии от Марцелла-младшего будут иметь большое общественное и политическое влияние. В-третьих, я не считаю, что поведение этого человека или его брата, консула Марка, было нечестным или неэтичным, хотя признаю, что Марк был твоим ярым противником. Но он и Марцелл-младший встали на сторону республиканцев лишь потому, что считали их точку зрения правильной, а ты, дядя Гай, в отличие от всех других, никогда не наказываешь за это. Если бы женихом был Гай Марцелл-старший, я бы его отверг, ибо он ввел в обман и Помпея Магна, и сенат — поступок, который ты, я и все порядочные люди сочли отвратительным. В-четвертых, я внимательно наблюдал за Октавией, когда они встретились, а потом поговорил с ней. Хотя тебе он может не нравиться, дядя, Октавии он очень понравился. Он не безобразен, начитан, обходителен, добродушен и безумно в нее влюблен. В-пятых, его будущее положение в Риме напрямую зависит от твоего расположения. И наконец, в-шестых, он будет отличным мужем. Я сомневаюсь, что Октавия когда-нибудь сможет упрекнуть его в неверности или в плохом обращении, что мне, например, не пришлось бы по вкусу.

Октавий расправил свои узкие плечи.

— Таковы мои доводы в пользу того, что он будет подходящим мужем для моей сестры.

Цезарь расхохотался.

— Очень хорошо, молодой человек! Даже Цезарь не мог бы быть более объективным. Я понимаю так, что на очередном созыве сената мне надо будет замолвить словечко за Гая Клавдия Марцелла-младшего, достаточно хитрого, чтобы в сложный момент притвориться больным, достаточно практичного, чтобы скупить имущество своих родичей, и достаточно предприимчивого, чтобы укрепить свое положение при диктаторе Цезаре политическим браком. — Он выпрямился на ложе. — Скажи мне, Октавий, если бы ситуация изменилась и появился бы более выгодный жених для сестры, ты разорвал бы эту помолвку?

— Разумеется, Цезарь. Я очень люблю свою сестру, но нам весьма трудно заставить наших женщин понять, что они всегда должны помогать нашей карьере и нашим семьям, выходя замуж за тех, кого мы им укажем. Октавия ни в чем не нуждается, от самых дорогих одежд до образования, достойного Цицерона. Она знает, что цена ее комфорта и привилегий — покорность.

Хрипы стихали. Октавий вышел из тяжелого испытания относительно невредимым.

— Какие сейчас ходят слухи? — спросил Цезарь Филиппа, который обмяк и вздохнул с облегчением.

— Я слышал, что Цицерон сейчас на своей вилле в Тускуле, пишет новый шедевр, — напряженно ответил Филипп.

Не получается спокойной трапезы. Надо бы срочно принять лазерпиций.

— Ты сказал это с некоторым неодобрением. Тема шедевра?

— Надгробное слово Катону.

— О, понимаю. Из этого я заключаю, что он все еще отказывается войти в сенат?

— Да, хотя Аттик регулярно взывает к его здравому смыслу.

— Бесполезно! — раздраженно воскликнул Цезарь. — Что еще?

— Бедный Варрон вне себя. Антоний, будучи твоим заместителем, использовал свою власть и лишил Варрона некоторых наиболее приличных поместий, записав их на свое имя. И получает с них доходы, сделавшись частным лицом. Деньги эти ему очень кстати. Ростовщики требуют возвратить им заем, который он брал для покупки дворца Помпея на Каринах. Этот памятник дурновкусию очень дорого ему встал.

— Благодарю тебя за эти сведения. Я отнесусь к ним со вниманием, — мрачно сказал Цезарь.

— И еще одно, Цезарь, о чем ты должен знать, хотя, боюсь, это станет для тебя ударом.

— Наноси свой удар, Филипп.

— Твой секретарь, Гай Фаберий.

— Я уже понял, что с ним что-то не так. Ну же?

— Он торгует римским гражданством.

«О Фаберий, Фаберий! После всех этих лет! Кажется, никто, кроме самого Цезаря, не может набраться терпения и подождать своей доли в трофеях. Триумфы свои я начну отмечать совсем скоро, через месяц-другой. А доля Фаберия дала бы ему возможность получить статус всадника. Теперь же он не получит вообще ничего».

— И много он берет?

— Достаточно, чтобы купить хоромы на Авентине.

— Он говорил о доме.

— Я бы не назвал особняк Афрания просто домом.

— Я тоже.

Цезарь резко повернулся на ложе, подождал, когда слуга обует его и застегнет пряжки.

— Октавий, проводи меня, — приказал он. — Кальпурния может остаться еще ненадолго и поболтать. Я пошлю за ней паланкин. Благодарю тебя, Филипп, за угощение и за информацию. Ты меня просветил.

Страшный гость ушел. Филипп сунул ноги в шлепанцы и прошел в гостиную своей жены. Там Кальпурния и Октавия с тщанием перебирали груды новой одежды. Атия просто наблюдала за ними.

— Он успокоился? — подходя к двери, прошептала она.

— Октавий ответил на все вопросы, и его настроение улучшилось. Твой сын — замечательный парень, моя дорогая.

— О, какое облегчение! Октавия действительно хочет этого брака.

— Я думаю, Цезарь сделает Октавия своим наследником.

Ее лицо исказилось от ужаса.

— Ecastor! Нет!

Поскольку просторный дом Филиппа находился на той стороне Палатина, где и Большой цирк, фасад его больше смотрел на запад, а не на север. Цезарь и юноша, оба в тогах, прошли к Верхнему Форуму и обогнули угол торгового центра, чтобы спуститься по склону Священного холма к Общественному дому. Цезарь остановился.

— Скажи, пожалуйста, Трогу, чтобы он послал паланкин за Кальпурнией, — попросил он Октавия. — Я хочу оглядеть мои постройки.

Октавий почти сразу вернулся, и они возобновили прогулку. Уже смеркалось. Солнце садилось, золотя арочные этажи табулария и слегка изменяя цвета возвышающихся над ним храмов. Храм Юпитера Наилучшего Величайшего доминировал, а Юнона Монета расположилась на более низкой площадке. Почти каждый дюйм пространства вокруг них занимали святилища, воздвигнутые в честь каких-нибудь богов или их ипостасей. Старые храмы были маленькими, однообразными, а самые новые сияли богатыми красками, сверкали позолотой. Только так называемое священное убежище, небольшой распадок между двумя уступами, было свободным. Там росли сосны, тополя и несколько африканских папоротниковых деревьев.

Строительство базилики Юлия уже полностью завершилось. Цезарь стоял, с удовлетворением любуясь ее соразмерностью и красотой. Фасад этого нового двухэтажного Дома суда покрывал цветной мрамор, а между коринфскими колоннами, разделенными арками, стояли статуи его предков, от Энея и Ромула до Квинта Марция Рекса, построившего акведук. С ними соседствовали Гай Марий, Сулла и Катулл Цезарь. А еще его мать, его первая жена Циннилла, обе тетушки Юлии и третья Юлия — его дочь. Вот лучшее из преимуществ правителя мира: он мог воздвигать любые статуи, включая и женские, какие хотел.

— Она такая красивая, я часто прихожу сюда, чтобы посмотреть на нее, — сказал Октавий. — Больше суды не будут откладываться из-за снега или дождя.

Цезарь прошел к еще не отделанной новой курии Гостилия, будущему Дому сената. Колодец комиций был снесен, чтобы уступить место этому строению. Цезарь построил другую, более высокую и широкую ростру во всю длину Форума, украшенную статуями и колоннами с носами захваченных кораблей, от которых, собственно, и пошло название «ростра». Некоторые ворчали, что Цезарь нарушает mos maiorum, внося столько изменений, но он проигнорировал их недовольство. Пора Риму выглядеть лучше, чем Александрия или Афины. Новая базилика Порция, построенная Катоном, жалась к подножию Холма банкиров, пусть небольшая, но достаточно привлекательная, чтобы ее сохранить.

За базиликой Порция и курией Гостилия располагался форум Юлия. Это огромное предприятие, имевшее целью возобновить римскую торгово-промышленную деятельность, упиралось в Холм банкиров. Сам холм был выровнен. С тыла на него наседала Сервиева стена, поэтому Цезарь хорошо заплатил, чтобы передвинуть ее в углубление, обегавшее новую площадь, вымощенную мрамором и обнесенную колоннадой из великолепных коринфских колонн, пурпурных, с позолоченными капителями в форме листьев. В центре площади играл струями роскошный фонтан, украшенный статуями резвящихся нимф, а за ним на высоком ступенчатом подиуме располагалось единственное здесь здание — храм Венеры Прародительницы. Тот же пурпурный мрамор, те же коринфские колонны, а на пике фронтона — золотая статуя Виктории в колеснице, влекомой парой крылатых коней. Солнце почти село, только колесница теперь улавливала и отражала его лучи.

Цезарь вынул ключ, и они вошли в целлу, большую комнату с великолепным ячеистым потолком, украшенным розами. При виде картин на стенах у Октавия перехватило дыхание.

— «Медея» кисти Тимомаха из Византия, — сказал Цезарь. — Я заплатил за нее восемьдесят талантов, но стоит она намного больше.

«Наверняка!» — подумал пораженный Октавий. Медея, бросающая в море окровавленные куски расчлененного ею брата, казалась до жути живой. Она убила его, чтобы задержать отца и получить шанс сбежать вместе с Ясоном.

— «Афродита, выходящая из морской пены» и «Александр Великий» написаны непревзойденным гением Апеллесом. — Цезарь усмехнулся. — Но о цене, пожалуй, я умолчу. Восемьдесят талантов не покроют и стоимости одной ракушки на первой из них.

— Но они здесь, в Риме, — горячо возразил Октавий. — Уже одно это делает эти несравненные картины достойными любой цены. Если они в Риме, значит, их нет ни в Афинах, ни в Пергаме.

Статуя Венеры Прародительницы стояла в центре удаленной от входа стены, так искусно раскрашенная, что казалось, богиня вот-вот сойдет со своего золотого пьедестала. Как и у статуи Венеры Победительницы, у нее было лицо Юлии.

— Это работа Аркесилая, — коротко сказал Цезарь, отворачиваясь.

— Я почти не помню ее.

— Жаль. Юлия была, — у него дрогнул голос, — бесценной жемчужиной. Это самое малое, что о ней можно сказать.

— Кто делал твои статуи? — спросил Октавий.

По одну сторону от Венеры стоял Цезарь в доспехах, по другую — он же, но в тоге.

— Мастера нашел Бальб. Мои банкиры поручили ему и мою конную статую, чтобы поставить на самой площади, у фонтана. А я заказал отдельную статую Двупалого, чтобы поставить ее с другой стороны. Он ведь не менее знаменит, чем Буцефал Александра.

— А что будет там? — спросил Антоний, указывая на пустой постамент из черного дерева, инкрустированного эмалью и самоцветами, образующими замысловатые узоры.

— Статуя Клеопатры с моим сыном. Она готовит мне этот дар. Из чистого золота, как она обещает. Так что на улице эту статую ставить нельзя. Предприимчивый люд вмиг растащит ее по кусочкам, — смеясь, сказал Цезарь.

— Когда она прибудет в Рим?

— Я не знаю. Этим ведают боги, как всеми нашими путешествиями, даже последним.

— Когда-нибудь я тоже построю форум, — сказал Октавий.

— Форум Октавия. Амбициозно. Весьма и весьма.

Октавий проводил Цезаря до порога его дома и стал подниматься к дому Филиппа. Идти было трудно. Вскоре он понял, что задыхается. «Сумерки, ночь приближается», — думал Октавий, слушая, как трепетание крылышек дневных птиц сменяется тяжелыми взмахами больших крыльев филинов. Огромное розовое облако нависло над Виминалом, озаренное последними лучами солнца.

«Я замечаю в нем перемены. Он выглядит очень усталым. Но это не физическая усталость. Скорее, он словно бы понимает, что за все усилия его даже не поблагодарят. Что крохотные существа, ползающие у его ног, всегда будут возмущаться его величием и его способностью делать то, чего они даже не надеются сделать. „Как и всеми нашими путешествиями, даже последним“. Почему он так сказал?»

За древними, покрытыми лишайником столбами Мугониевых ворот склон делался еще круче. Октавий остановился передохнуть, прислонившись спиной к одному из столбов. Второй столб, бочкообразный, с утолщенным навершием, напоминал лемура, беглеца из подземного мира. Октавий выпрямился, с трудом прошел еще немного и остановился у узкой улочки, ведущей к Бычьим Головам — самому неприятному кварталу на Палатине.

«Я там родился, когда отец моего отца, печально известный всем неудачник, был еще жив, а мой отец еще не стал его наследником. Потом, не успели мы переехать, умер и он, и матушка выбрала ему в замену Филиппа. Несерьезный человек, у которого на уме одни плотские удовольствия.

А вот Цезарь презирает удовольствия плоти. Не как философию, подобно Катону, просто он не придает им большого значения. Для него мир наполнен вещами, которые надо упорядочить, и только он видит, как это надо сделать. Потому он постоянно задает всем вопросы, во всем разбирается, все анализирует, препарирует, потом соединяет разъятые части в единое целое, но уже лучшее, уже более практичное, если так можно сказать.

Как получилось, что он, самый знатный аристократ, избежал присущих своему классу пороков? Откуда в нем способность заглядывать далеко-далеко? Ответ прост. Цезарь не принадлежит ни к какому сословию. Он вне сословий. Он единственный из тех, кого я знаю или о ком читал, видит как всю гигантскую картину мира, так и любую мельчайшую ее деталь. Я очень хотел бы стать еще одним Цезарем, но у меня нет его ума. Я не универсален. Я не могу писать пьесы, поэмы, произносить блестящие импровизации, проектировать мосты или осадные платформы. Не умею легко формулировать важнейшие из законов, играть на музыкальных инструментах, вести сражения, писать сжатые комментарии, драться со щитом и мечом в первых рядах, путешествовать быстрее ветра и диктовать четырем клеркам сразу. Не могу гениально выполнять и другие — очень многие — вещи, которые ему доступны благодаря уникальности его ума.

Мое здоровье оставляет желать лучшего и может еще ухудшиться — я это вижу, вглядываясь ежедневно в свое лицо. Но я умею планировать, у меня есть интуиция, я быстро думаю и учусь извлекать максимум из тех немногих талантов, которыми обладаю. Если мы с Цезарем и имеем что-то общее, то это абсолютный отказ уступить или сдаться. И может быть, в конечном счете это и есть ключ ко всему.

Как-то, каким-то образом, но я стану таким же великим, как Цезарь».

Он начал подъем на Палатин. Хрупкая фигура постепенно погружалась в темноту, пока не сделалась ее частью. Кошки на Палатине охотились за мышами или выискивали партнеров, перебегая из тени в тень. Старая собака с наполовину оборванным ухом подняла ногу на столб Мугониевых ворот, совершенно не обращая внимания ни на них, ни на удаляющиеся шаги.

Гай Фаберий, служивший Цезарю двадцать лет, был уволен с позором. Цезарь созвал Трибутное собрание и ликвидировал прилюдно таблицы с именами людей, купивших гражданство.

— Эти имена взяты на заметку, и тем, кто их носит, гражданства уже никогда не видать! — сказал он собравшимся. — Гай Фаберий отдал все деньги, полученные незаконным путем, они будут переданы в храм Ромула, бога и покровителя всех истинных римлян. Более того, доля Гая Фаберия в моих военных трофеях будет возвращена в их общую массу для нового распределения.

Цезарь прошел по своей новой ростре, сошел по ступенькам вниз и провел наверх Марка Теренция Варрона.

— Марк Антоний, подойди сюда! — позвал он.

Зная, что сейчас произойдет, хмурый Антоний поднялся на ростру и встал лицом к Варрону. Цезарь сообщил собранию, что Варрон был хорошим другом Помпея Великого, но никогда не участвовал в действиях республиканцев. Сабинский аристократ, большой ученый, он получил обратно документы на свою собственность плюс штраф в один миллион сестерциев, который Цезарь наложил на Антония за причиненные Варрону неприятности. Затем Антонию было велено публично перед ним извиниться.

— Это неважно, — промурлыкала Фульвия, когда Антоний пришел к ней с жалобами. — Женись на мне, и ты сможешь пользоваться моим состоянием, дорогой Антоний. Теперь ты разведен, никаких препятствий нет. Женись на мне!

— Я не хочу быть обязанным женщине! — огрызнулся Антоний.

— Чепуха! — прожурчала она. — А две твои жены?

— Мне их навязали, а тебя — нет. Но Цезарь наконец назначил даты своих триумфов, и я получу мою долю галльских трофеев. Меньше чем через месяц. Тогда я женюсь на тебе.

Лицо его исказила ненависть.

— Столько кампаний! Сначала в Галлии — против всех галльских племен, потом в Египте — против царя Птолемея и царевны Арсинои, потом в Малой Азии — против царя Фарнака и затем в Африке — против царя Юбы! Словно и не было гражданской войны и Цезарь никогда не слышал слова «республиканцы»! Нет, какой фарс! Я готов убить его! Он назначил меня своим заместителем и тем самым лишил выплат за Египет, за Малую Азию и за Африку. Я должен был торчать в Италии, вместо того чтобы с выгодой воевать! А меня поблагодарили? Нет! Он просто плюет на меня!

Вбежала возбужденная нянька.

— Госпожа, госпожа, маленький Курион упал и ушиб голову!

Фульвия ахнула, вскинула руки и выбежала, причитая:

— Ох уж этот ребенок! Он сведет меня в могилу!

Три человека были свидетелями этой довольно неромантичной интермедии: Попликола, Котила и Луций Тиллий Кимбр.

Кимбр вошел в сенат как квестор за год до того, как Цезарь перешел Рубикон, и активно там его поддерживал. В отличие от Антония он надеялся получить долю азиатских и африканских трофеев, но они были ничем по сравнению с выплатами за Галлию. Его пороки дорого ему стоили, его многолетняя дружба с Попликолой и Котилой весьма укрепилась с тех пор, как Антоний возвратился в Италию после Фарсала. С их помощью он очень коротко сошелся и с ним. Чего он не понимал до разыгравшейся сцены, так это глубины ненависти Антония к Цезарю. Да, он, похоже, вполне способен убить!

— Антоний, разве ты не говорил, что обязательно будешь наследником Цезаря? — как бы между прочим поинтересовался Попликола.

— К чему ты спрашиваешь? Я говорю это уже несколько лет.

— Я думаю, Попликола пытается таким способом свести наш разговор к этой теме, — спокойно объяснил Котила. — Ты ведь наследник Цезаря, так?

— Я должен им быть, — просто ответил Антоний. — А кто же?

— Тогда, если ты не хочешь зависеть от Фульвии из любви к ней, почему бы тебе не поискать денег где-то еще? По сравнению с Цезарем Фульвия нищая, — сказал Котила.

Антоний остановился, глаза его налились кровью. Он посмотрел на Котилу.

— Я правильно тебя понял, Котила?

Кимбр спокойно отошел в сторону, чтобы дать им договориться.

— Мы все правильно поняли, — сказал Попликола. — Все, что тебе нужно сделать, чтобы навсегда избавиться от долгов, — это убить Цезаря.

— Квириты, блестящая идея! — Антоний вскинул сжатые кулаки. — И легко осуществимая.

— Кто из нас? — спросил, вновь приблизившись, Кимбр.

— Я сам это сделаю. Я знаю его привычки, — сказал Антоний. — Он работает до восьми, потом ложится и спит четыре часа как убитый. Я смогу перелезть через стену его личного перистиля, проделать все и уйти прежде, чем кто-нибудь узнает, что я там был. Часов в десять ночи. Если будет расследование, мы, все четверо, скажем, что сидели в таверне старого Мурция на Новой улице.

— Когда ты это сделаешь? — спросил Кимбр.

— Сегодня, — весело ответил Антоний. — Пока у меня есть настроение.

— Но он ведь твой близкий родственник, — напомнил Попликола.

Антоний рассмеялся.

— Кто бы говорил, Луций! Ты сам пытался убить собственного отца!

Раздался общий хохот. Когда Фульвия возвратилась, она нашла Антония в отличнейшем настроении.

Далеко за полночь Антоний, Попликола, Котила и Кимбр, пошатываясь, ввалились в таверну старого Мурция и заняли столик в глубине зала под тем предлогом, что там ближе к окну, на случай если кого-нибудь начнет выворачивать. Когда звонок ночного сторожа на Форуме возвестил десятый час ночи, Антоний выскользнул через это окно, а Котила, Кимбр и Попликола сгрудились вокруг стола, продолжая шумную пьяную болтовню, словно их по-прежнему было четверо, а не трое.

Они полагали, что отсутствовать он будет совсем недолго, поскольку Новая улица шла по уступу высотой в тридцать футов. Антонию нужно было только добежать до лестницы Ювелиров, а потом спуститься по ней к Жемчужному портику и тыльной стороне Общественного дома.

Но он возвратился гораздо быстрее и в ярости.

— Невероятно! — задыхаясь, воскликнул он. — Я подошел к стене перистиля, но там были слуги, причем с факелами!

— Он что, завел моду выставлять стражу? — удивленно спросил Кимбр.

— Почем я знаю? — огрызнулся Антоний. — Я впервые пытался пробраться тайком в его дом.

Через два дня Цезарь впервые после своего возвращения созвал сенат в курии Помпея на Марсовом поле, примыкавшей к двору в сто колонн и массивному зданию построенного Помпеем театра. Хотя идти было далековато, сенаторы облегченно вздохнули. Курия Помпея строилась специально для заседаний и могла вместить всех удобно, по рангам. Поскольку она находилась вне померия, ее даже в те дни, когда существовала прежняя курия Гостилия, по большей части использовали для обсуждения предстоящих иноземных кампаний и других вещей, разговор о которых в пределах города считался не очень уместным.

Цезарь уже находился на подиуме, удобно устроившись в курульном кресле. Перед ним стоял складной стол с документами, которые он изучал, с восковыми табличками и прилагавшимся к ним стальным стилем. Он не смотрел на входящих сенаторов, для которых слуги расставляли стулья на соответствующих ярусах. Верхний ярус занимали pedarii — заднескамеечники, не имевшие права на выступление, но могущие голосовать. Средний ярус заполнялся младшими магистратами, а именно обладавшими сенаторским статусом бывшими плебейскими трибунами и эдилами. Нижний передний ярус предназначался для экс-преторов и консуляров.

Только когда Фабий, старший ликтор, слегка тронул его за плечо, Цезарь поднял голову и огляделся. Неплохо на задних скамьях, подумал он. Пока ему удалось назначить только две сотни новых сенаторов, включая трех центурионов, награжденных corona civica. Остальные были отпрысками родов, составлявших костяк восемнадцати старших центурий. Впрочем, среди новичков также замешалось несколько италийцев, и уж совсем немногие, такие как Гай Гельвий Цинна, родились в Италийской Галлии. Представители старинных римских семей, издревле пополнявших ряды почтенных отцов, считали подобные назначения «несуразными». Пущен был слух, что Цезарь наводнил сенат галлами в шароварах и рядовыми легионерами в сапогах. А еще ширилось мнение, что Цезарь намерен сделаться царем Рима. Каждый день с тех пор, как он вернулся из Африки, кто-нибудь спрашивал его, когда наконец восстановят Республику. А Цезарь молчал. Зато Цицерон разглагольствовал о падении исключительности сената, хотя сам являлся вовсе не римлянином, а выскочкой из села. Чем больше ему подобных вливалось в сенат, тем меньше ему представлялось возможным туда возвратиться. Надо же, какой сноб!

Несколько человек, которых Цезарь очень хотел видеть в сенате, сидели в переднем ряду. Оба Мания Эмилия Лепида, отец и сын, Луций Волкатий Тулл-старший, Кальвин, Луций Пизон, Филипп, двое представителей семьи Аппия Клавдия Пульхра. И несколько человек не столь желанных, в том числе Марк Антоний и жених Октавии Гай Клавдий Марцелл-младший. Цицерона, естественно, не было. Цезарь сжал губы. Без сомнения, он слишком занят панегириком в адрес Катона.

Подиум был весь заполнен. Он, Лепид, два консула, шесть преторов, включая верного союзника Авла Гиртия и сына Волкатия Тулла. Грубиян Гай Антоний развалил свою задницу на скамье для плебейских трибунов, в длинной шеренге задов его столь же неинтересных коллег.

«Достаточно», — подумал Цезарь, прикинув, что кворум уже набрался. Он поднялся, накрыл голову складкой тоги, чтобы прочесть молитвы, потом подождал, пока Луций Цезарь определится со знаками, и лишь после этого перешел к делу.

— Сначала печальные новости, почтенные отцы, — сказал он своим обычным, низким голосом. Акустика в курии Помпея была замечательной. — Мне сообщили, что последний из Лициниев Крассов, Марк, младший сын великого консуляра, умер. Его нам будет очень недоставать.

И продолжил с таким видом, словно не знал, что следующая новость должна вызвать сенсацию. Так было проще поддеть их всех на крючок.

— Я должен довести до вашего сведения и еще кое-что. Марк Антоний пытался убить меня. Кое-кто видел, как он пробовал проникнуть в Общественный дом в час, когда, как всем известно, я сплю и в доме нет слуг. Одет он был не для приема — только туника и нож. И способ войти в дом тоже был странноватый — через стену моего личного перистиля.

Антоний сидел, застыв на месте. Как Цезарь узнал? Ведь никто не видел его, никто!

— Я говорю здесь об этом не для того, чтобы возбудить дело в суде. Я просто обращаю ваше внимание на это и хочу сообщить всем, что я не так уж незащищен, как это может казаться. Поэтому те из вас, кто не одобряет меня или мои методы, лучше дважды подумайте, прежде чем решить избавить Рим от тирана. Говорю прямо: я уже видал многое — и по моим заслугам, и по годам. Однако я еще не настолько устал от жизни, чтобы дать ей закончиться от удара убийцы. Избавьтесь от меня, и, уверяю, Рим пострадает гораздо больше, чем Цезарь. Сегодняшнее положение Рима очень похоже на то, когда в нем стал диктатором Луций Корнелий Сулла. Рим нуждается в сильной руке, и в моем лице он эту руку имеет. Когда я проведу все необходимые законы и буду уверен, что Рим не только выживет, но и станет еще более великим, я сложу с себя чрезвычайные полномочия. Однако я этого не сделаю, пока не закончу работу, а на нее может уйти несколько лет. Так что предупреждаю: прекратите пустопорожнюю болтовню о том, чтобы вам возвратили Республику в ее прежней славе. В какой славе? — прогремел он так, что сенаторы подскочили. — Я спрашиваю: в какой такой славе? Не было никакой славы! Была лишь капризная, упрямая, тщеславная группка людей, ревностно защищавших свои привилегии. Привилегию давать коллегам-дельцам возможность поехать в провинцию, чтобы грабить ее. Привилегию иметь один закон для одних и другой закон для других. Привилегию давать должности некомпетентным людям просто потому, что у них известные имена. Привилегию голосовать против законов, которые очень нужны. Привилегию сохранять mos maiorum в форме, удобной для небольшого города-государства, а не для империи мирового масштаба.

Они сидели прямо, с кислыми лицами. Некоторые уже подзабыли, каким громогласным может быть этот Цезарь, насаждая свои идеи. Другие столкнулись с этим впервые.

— Если вы считаете, что все богатство и все привилегии должны принадлежать восемнадцати центуриям Рима, тогда я немного умерю ваш аппетит. Я намерен перестроить наше общество и распределить богатство более равномерно. Я введу законы, способствующие росту третьего и четвертого классов, и улучшу судьбу неимущих, поощряя их уезжать в те места, где они смогут упрочить свое положение. Более того, я проведу проверку необходимости зерновых дотаций. Люди, которые могут купить зерно, больше не будут получать его бесплатно. Сейчас триста тысяч римлян получают дармовое зерно. Я уменьшу это количество вдвое. Я также запрещу освобождать рабов ради права на такую дотацию. Как я это сделаю? Очень просто: в ноябре проведу новую перепись населения. Мои агенты войдут в каждый дом в Риме, в Италии и во всех провинциях. Они соберут горы сведений о жилищных и санитарных условиях, в каких живут люди, об их доходах, о рентах, о грамотности, об умении считать, о преступлениях, о пожарах, о количестве детей, стариков и рабов в каждой семье. Мои агенты будут также спрашивать у неимущих, хотят ли они переселиться в другие земли, в мои будущие колонии. Поскольку сейчас в Риме большой излишек транспортных кораблей, я воспользуюсь ими…

Встал Пизон.

— Любой житель Рима, будь он беден или богат, имеет право получать бесплатно зерно. Я предупреждаю, что буду возражать против любой попытки проверить необходимость дотаций! — громко крикнул он.

— Делай что угодно, Луций Пизон, все равно закон вступит в силу. Я не потерплю возражений! И я не советую тебе возражать — это навредит твоей карьере. Мера справедливая. Почему Рим должен тратить деньги на людей вроде тебя, которые в состоянии купить зерно сами? — грозно спросил Цезарь.

Послышалось бормотание, лица насупились. Прежний, властный, надменный Цезарь вернулся, чтобы всем им отомстить. Однако тоже взволнованные заднескамеечники отнюдь не брюзжали. Они были обязаны Цезарю своим положением и собирались голосовать за все его законопроекты.

— Планируется очень много аграрных законов, — продолжал Цезарь, — но торопиться нет нужды, так что не кипятитесь. Любая земля, которую я куплю в Италии и Италийской Галлии для демобилизованных легионеров, будет оплачена сразу и по полной стоимости. Большинство аграрных законов коснется земель в Испаниях, Галлиях, Греции, Эпире, Иллирии, Македонии, Вифинии, Понте, Новой Африке, Мавретаниях и во владениях Публия Ситтия. В то же время, поскольку некоторые из наших бедняков и легионеров поселятся там, я также начну давать полное гражданство достойным провинциалам, докторам, школьным учителям, ремесленникам и торговцам. Те из них, что живут в Риме, будут причислены к четырем городским трибам, живущих в Италии запишут в районные сельские трибы.

— Ты будешь что-нибудь делать с судами, Цезарь? — спросил претор Волкатий Тулл, пытаясь успокоить палату.

— О да. В списке присяжных больше не будет tribunus aerarius, — объявил диктатор, с удовольствием меняя тему. — Сенат увеличится до тысячи членов, что вместе с всадниками восемнадцати центурий даст более чем достаточно кандидатур для жюри. Преторы будут избираться по четырнадцать человек на год, чтобы ускорить слушание накопившихся дел. К тому времени, как мои законы войдут в силу, суд за вымогательство канет в небытие. Потому что у губернаторов и прочих дельцов в провинциях будут подрезаны крылья и они не смогут заниматься вымогательством. Отлаженная выборная система исключит взятки, сделает их бессмысленными. А к рядовым преступлениям, таким как убийство, кража, насилие или растрата, суды, экономя драгоценное время, начнут относиться строже. Особенно это коснется убийств, но не в ущерб mos maiorum. Не будет ни казней, ни тюремного заключения — это чуждо римскому духу. Но я увеличу срок ссылок и сделаю абсолютно невозможным для ссыльных брать с собой свои деньги.

— Хочешь получить идеальную республику Платона, Цезарь? — насмешливо спросил Пизон, более всех оскорбленный.

— Вовсе нет, — добродушно возразил Цезарь. — Моя цель — справедливая и практичная Римская республика. Возьмем, например, насилие. Организовывать уличные банды и шайки станет намного труднее, ибо я собираюсь отменить все клубы и общины, кроме тех, что не представляют угрозы, — это еврейские синагоги, торговые и профессиональные гильдии и похоронные конторы, конечно. Общины на перекрестках и в других местах, где могут регулярно собираться смутьяны, будут ликвидированы. Вынужденные сами оплачивать свою выпивку, люди задумаются, стоит ли пить.

— Я слышал, — сказал Филипп, очень богатый землевладелец, — что ты планируешь отменить латифундии.

— Спасибо, что напомнил, Луций Филипп, — сказал Цезарь, широко улыбаясь. — Нет, латифундии не будут ликвидированы, если государство не купит их для солдат. Однако в будущем ни одному владельцу латифундий не разрешат обрабатывать их исключительно рабами. Одна треть рабочих должна быть набрана из свободных людей. Это поможет и безработным сельским беднякам, и местным купцам.

— Это смешно! — рявкнул Филипп, смуглое лицо его налилось краской. — Ты собираешься ввести законы, которые вмешиваются во все! Человек скоро должен будет просить разрешения пернуть! Ты, Цезарь, намеренно лишаешь Рим сословия первого класса. Откуда у тебя эти бредовые идеи? Помочь сельским беднякам! Ну и ну! У человека есть права, и одно из них — право заниматься своими делами и управлять своими предприятиями так, как ему хочется! Почему я должен платить жалованье рабочим, когда я могу купить дешевых рабов и вообще не платить им?

— Все должны платить жалованье своим рабам, Филипп. Разве ты не понимаешь, что ты вынужден покупать своих рабов? Потом ты должен построить помещение, где они будут жить, покупать еду, чтобы кормить их. Ты должен нанимать вдвое больше рабочих, чтобы они следили за рабами, которые не очень хотят работать. Если бы ты знал арифметику или имел агентов, умеющих сложить два и два, ты скоро понял бы, что нанимать свободных людей дешевле. Ты не должен покупать свободных людей, строить для них жилье, кормить их. Они каждый вечер уходят домой и едят пищу со своих огородов, потому что у них есть жены и дети, которые выращивают все для них.

— Чепуха! — проворчал Филипп, успокаиваясь.

— И что, никаких законов, регулирующих расходы? — спросил Пизон.

— Очень много, — тут же ответил Цезарь. — Больше всего на предметы роскоши. Например, пока я не запрещу воздвигать дорогие надгробные памятники, человек, который заказывает такой памятник, будет обязан заплатить вдвое. И мастеру, и в казну.

Он посмотрел на Лепида, который не проронил пока что ни слова, и поднял бровь.

— Младший консул, еще одно, и ты сможешь распустить собрание. Дебатов не будет!

Он опять повернулся к сенаторам и сообщил им, что намерен привести календарь в соответствие с сезонами, вследствие чего этот год увеличится до четырехсот пятидесяти дней. Мерцедоний закончился, но к последнему дню декабря будет добавлен дополнительный шестидесятисемидневный период. И первый день нового года, когда он наступит, окажется точно там, где ему следует быть, — в конце первой трети зимы.

— Не знаю, как и назвать тебя, Цезарь, — объявил Пизон, дрожа всем телом от гнева. — Ты… ты… придурок!

С видом оскорбленной невинности Антоний ждал, когда они останутся с Цезарем один на один.

— Что ты имел в виду, Цезарь, когда стал плести эту чушь об убийстве? Ты даже не дал мне возможности защититься, тут же заговорив о Республике и о днях ее славы! — Он вызывающе придвинулся к Цезарю, лицо в лицо. — Сначала ты унижаешь меня публично, а потом, уже в сенате, обвиняешь в попытке лишить тебя жизни! Это неправда! Спроси у любого, с кем я пил в ту ночь. Мы были только в таверне Мурция, и больше нигде!

Цезарь перевел взгляд на Луция Тиллия Кимбра, спускавшегося с верхнего левого яруса. За ним шел раб, неся стул. Какой интересный человек! Кладезь полезной информации.

— Уходи, Антоний, — устало попросил он. — Я ведь сказал, что не хочу больше все это ворошить. Просто твое неудачное покушение на мою жизнь явилось отличным предлогом дать понять палате, что от меня не так-то просто избавиться. Ты, как я понимаю, в финансовой яме. И глубже, чем всегда, что ли?

— Я женюсь на Фульвии и к тому же вскоре получу свою долю в галльских трофеях. Зачем мне убивать тебя?

— Один вопрос, Антоний. Как ты узнал, в какую ночь это происходило, если тебя там не было? Я ведь не называл даты. Конечно, ты пытался убить меня! В гневе, как объяснил Варрон. А теперь уходи.

— Антоний приводит меня в отчаяние, — сказал подошедший Луций Цезарь.

Дойдя почти до порога и пропуская вперед своих ликторов, Цезарь повернулся, чтобы еще раз взглянуть на пышущий роскошью зал с великолепным, но безвкусно подобранным мрамором. Типичная для заказчика гамма. Зато его статуя, воздвигнутая в глубине подиума, где заседали курульные магистраты, была хороша. Помпей Великий стоял в тоге из белого мрамора с пурпурной и тоже мраморной вставкой там, где шла свидетельствующая о его полномочиях полоса. Его лицо, кисти, правое предплечье и икры были покрыты краской, идеально совпадающей с цветом его кожи. Даже веснушки были нанесены. Яркие золотистые волосы искрились, голубые глаза излучали энергию, он казался живым.

— Очень похож, — сказал Луций, проследив за взглядом кузена. — Надеюсь, ты не будешь соревноваться с Магном и не поставишь свою статую позади курульных магистратов в твоей новой курии?

— Неплохая идея, если вдуматься, Луций. Я бы мог отсутствовать еще, скажем, лет десять, но каждый раз на очередном заседании она напоминала бы сенаторам, что я возвращусь.

Они вышли на улицу, прошли по колоннаде и выбрались на дорогу, ведущую в город.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, Луций. Как молодой Гай Октавий справляется со своей ролью городского префекта?

— А ты его сам не спрашивал, Гай?

— Он не упоминал, а я, признаюсь, забыл поинтересоваться.

— Не волнуйся, все хорошо. Будучи всего лишь префектом, он занял палатку претора с очаровательной смесью скромности и спокойной уверенности. И разобрался с парой довольно запутанных ситуаций весьма хладнокровно, как ветеран. Задавал правильные вопросы, вынес верный вердикт. Да, с ним все в порядке.

— Ты знаешь, что у него астма?

Луций остановился.

— Edepol! Нет, я не знал.

— Дилемма, не так ли?

— О да.

— И все же я думаю, что это должен быть он, Луций.

— Есть еще время. — Луций обнял кузена за плечи, слегка сжал. — Не забывай о своем знаменитом везении, Цезарь. Что бы ты ни решил, удача пребудет с тобой.

2

Клеопатра прибыла в Рим в сентябре, в конце первого рыночного интервала. Из Остии она ехала в занавешенном паланкине, впереди и позади которого шла огромная процессия слуг, включая отряд царской охраны в замысловатых и тяжелых пехотных доспехах, зато верхом на снежно-белых конях с пурпурной сбруей. Ее сын, немного приболевший и опекаемый няньками, находился в другом паланкине, а в третьем паланкине пребывал ее муж, тринадцатилетний царь Птолемей Четырнадцатый. Все три паланкина были задрапированы парчой, драгоценные камни в резной позолоте сверкали на ярком солнце. Начало лета, чудесный денек. Плюмажи из страусовых перьев с золотым напылением величественно колыхались над углами покрытых фаянсовой плиткой крыш. Каждый паланкин несли восемь сильных мужчин с иссиня-черной кожей, в парчовых юбках и широких золотых воротниках. Шли они босиком. Аполлодор покачивался в кресле-носилках под балдахином во главе колонны: в правой руке длинный золотой посох, на голове парчовая шапка, руки унизаны перстнями, вокруг шеи и на плечах золотая (символ высокого положения) цепь. Слуги — все! — в дорогих одеяниях, даже самые незначительные из них. Царице Египта хотелось произвести впечатление.

Они выехали на рассвете в сопровождении большого количества жителей Остии. Когда Остия осталась позади, одних провожающих сменили другие. Любой, кто случайно оказывался близ Остийской дороги в то утро, предпочитал поглазеть на царский поезд, чем заниматься своими делами. Ликтор Корнелий, посланный в качестве сопровождающего, встретил процессию в одной миле от Сервиевой стены. Он отнесся к своей обязанности с благоговейным страхом, граничащим с ужасом: «Ох, что я всем понарасскажу, вернувшись в коллегию ликторов!» Близился полдень, и Аполлодор смотрел с облегчением на видневшиеся вдали крепостные валы. Но Корнелий повел египтян вокруг Авентина к причалам римского порта, и там они остановились. Евнух нахмурился. Почему они не входят в город, почему ее величество находится в столь жалком месте?

— Здесь мы переправимся через реку, — объяснил Корнелий.

— Переправимся? Но ведь город справа от нас!

— Мы не будем входить в город, — очень вежливо сказал Корнелий. — Дворец царицы на той стороне Тибра, возле Яникула, а в этом месте хорошая переправа. Пристани есть как тут, так и там.

— Почему дворец царицы не в городе?

— Ц-ц-ц, это ведь невозможно, — ответил Корнелий. — Иноземным правителям нельзя входить в город, потому что это значило бы пересечь священный померий и сложить с себя все имперские полномочия.

— Померий? — переспросил Аполлодор.

— Невидимую границу города. В ее пределах никто не имеет власти, кроме диктатора.

К этому времени вокруг них собралась половина обитателей порта. Прибежали грумы, конюхи, мясники, пастухи с Овечьего поля. Корнелий жалел, что не взял еще ликторов, чтобы держать зевак на расстоянии от всего этого цирка! Простой люд Рима так и считал — к ним прибыл цирк. Замечательно, неожиданно, в разгар рабочего дня. К счастью для египтян, к пристани уже подплывала череда барж. Паланкины и кресло-носилки быстро перенесли на первую из них, а орда слуг заполонила другие. Царская стража садилась последней, спешившись и успокаивая нервничавших коней.

Недовольство Аполлодора усугубилось, когда поезд двинулся через запутанные лабиринты улиц на другом берегу Тибра.

Он приказал царской охране окружить паланкины и не подпускать к ним грязных, оборванных жителей этих трущоб, чтобы те не принялись выковыривать ножами драгоценности из обшивки. Казалось, тут даже у женщин имелись ножи. И ему совсем не понравилось, когда в конце долгого пути обнаружилось, что дворец царицы не обнесен защитной стеной. Как же теперь отгораживаться от бродяг?!

— Они потом разойдутся, — равнодушно сказал Корнелий, вводя поезд через арочные ворота во двор.

В ответ Аполлодор выставил стражу у входа и приказал караульным стоять там, пока толпа не рассосется. Что за дыра? Царскую резиденцию от всякого сброда не отделяет практически ничто. И что это за страна, если встретить ее величество был прислан единственный ликтор, к тому же без фасций? И где же сам Цезарь?

Вещи царицы прибыли много раньше, так что теперь глаза ее могли отдохнуть в более привычной для них обстановке. Все нашло свое место: картины, ковры, гобелены, кресла, столы, ложа, статуи и даже огромная коллекция бюстов всех Птолемеев и их жен. Желанная атмосфера уюта, жилья.

Настроение у нее было отвратительное. Естественно, она чуть раздвинула занавески, чтобы оглядеть незнакомый ландшафт. Дальние горы, массивная Сервиева стена, терракотовые крыши, как пятна на склонах холмов, высокие сосны, простые и зонтичные, какие-то лиственные деревья. Она, как и Аполлодор, впала в ступор, когда поезд на территории дока огибал гору зловонных отбросов и битых горшков. Где почетный эскорт, который должен был прислать Цезарь? Почему ее перевезли через эту… эту речушку, протащили через отхожее место, а потом сунули неизвестно куда? Кстати, почему Цезарь не ответил ни на одну из записок, которые она ему посылала по прибытии в Остию? В единственном коротком письме от него сообщалось, что она может, когда пожелает, занять свой дворец!

Корнелий поклонился. Он виделся с Клеопатрой в Александрии, но, знакомый с нравами восточных правителей, понимал, что она не узнает его. Она и не узнала. Она была оскорблена.

— Я должен передать тебе, о властительница, привет от Цезаря, — сказал он. — Как только у него будет время, он посетит тебя.

— Как только у него будет время, он посетит меня, — повторила она ему в спину. — Он посетит! Что ж, когда посетит, пожалеет!

— Успокойся, Клеопатра, веди себя как подобает, — решительно сказала Хармиан.

Они с Ирас выросли вместе с царицей, знали все ее настроения и потому ничуть не боялись ее.

— А что, неплохо, — сказала Ирас, оглядываясь. — Мне нравится этот огромный бассейн в центре комнаты. Как остроумно! В нем дельфины с тритонами. Это очень красиво.

Она подняла голову, посмотрела вверх и сморщила носик.

— Можно подумать, что они накрыли его крышей, правда?

Клеопатра едва сдержалась.

— Что с Цезарионом? — спросила она.

— Его унесли сразу в детскую, не беспокойся, ему уже лучше.

Несколько мгновений царица раздумывала, кусая губу, потом пожала плечами.

— Мы на чужой земле. Тут много странного. И эти горы, и непривычного вида деревья. Надо думать, что и обычаи тут непривычны для нас. Поскольку очевидно, что Цезарь не собирается бежать ко мне со всех ног, то нет смысла быть при параде. Где детская и мои комнаты?

Переодевшись в простое греческое платье и удостоверившись, что Цезарион действительно поправляется, она обошла с наперсницами дворец. Маловат, но приемлем — таков был их вердикт. Цезарь прислал одного из своих вольноотпущенников, Гая Юлия Гнифона, в качестве управляющего, способного отвечать, например, за покупку продуктов и всякой домашней утвари.

— Почему нет кисейных занавесок на окнах и вокруг кроватей? — спросила Клеопатра.

Гнифон очень удивился.

— Прошу прощения, я не понял.

— Разве здесь нет москитов? Ночных мотыльков, клопов?

— У нас их очень много, царица.

— Тогда не надо впускать их в дом. Хармиан, у нас есть кисея?

— Более чем достаточно.

— Тогда проследи, чтобы ее повесили там, где надо. И немедленно — у колыбели Цезариона.

О религии не забыли. Клеопатра привезла с собой пантеон богов, из крашеного дерева, а не из цельного золота, но надлежащего вида. Амун-Ра, Пта, Сехмет, Гор, Нефертем, Осирис, Исида, Анубис, Бастет, Таверет, Собек и Хатор. Чтобы заботиться о них и о ней самой, она привезла с собой верховного жреца Пу'эм-ре и шестерых mete-en-sa ему в помощь.

Агент Аммоний несколько раз приезжал к ней в Остию, а потому строителям было приказано гладко оштукатурить стены одной из комнат дворца. Там будет святилище. Mete-en-sa нанесут на штукатурку молитвы и заклинания, а также картуши Клеопатры, Цезариона и Филадельфа.

Ее настроение уже никуда не годилось. Клеопатра опустилась на колени перед Амуном-Ра. Официальную молитву на древнеегипетском она прочла вслух и достаточно громко. Но, закончив, не встала с колен, а прижала лоб и руки к холодному мрамору пола и стала молиться про себя:

«Бог Солнца, даритель света и жизни, сохрани нас в этом страшном месте, где мы воздаем тебе хвалу. Мы вдали от дома и от вод Нила, но мы по-прежнему лелеем веру в тебя, во всех наших богов, великих и малых, как небесных, так и речных. Мы пришли на Запад, в царство мертвых, чтобы снова забеременеть, ибо Воплощенный Осирис не может приехать в Египет. Нил замечательно разливается, но, чтобы его плодоносные разливы продолжились, нам надо еще раз родить. Помоги нам, молим тебя, перенести наше пребывание здесь, среди толп неверующих, сохранив нашу божественность незапятнанной, тело здравым, сердце сильным, а чрево — плодородным. Пусть наш сын Птолемей Цезарь Гор узнает своего отца, и дай нам сестру для него, чтобы он мог жениться на ней и сохранить нашу кровь в чистоте. Нил должен разлиться, фараон — понести, и не единожды, а еще и еще раз».

Когда Клеопатра покидала Александрию с флотом в десять боевых кораблей и шестьдесят транспортов, ее радостное волнение передалось всем, кто с ней отправлялся. За Египет в свое отсутствие она не боялась. Публий Руфрий охранял его с четырьмя легионами, а Митридат из Пергама (родной дядя, не кто-нибудь) проживал во дворце и вершил все дела.

Но к тому времени, как они подошли к Паретонию, чтобы набрать там воды, все ее приятное возбуждение улетучилось. Кто бы мог подумать, что так скучно плыть по морю, видя вокруг только море? За Паретонием скорость движения возросла, ибо задул Апелиотес (восточный ветер) и погнал корабли на запад, к Утике, очень спокойной и покорной после недавней войны. Затем Аустер (южный ветер) принес их прямехонько к западному побережью Италии. Флот зашел в гавань Остии через двадцать пять дней после того, как покинул Александрию.

Там, в Остии, царица ждала на своем флагмане, пока всех богов перенесут на берег, а ей самой сообщат, что ее дворец готов ее принять. Бомбардируя Цезаря письмами, она каждый день стояла у леера в надежде увидеть его, спешащего к ней. Но его коротенькое письмо сказало, что в данный момент он как раз составляет lex agrarian (что это значит, она не знала) и потому не может сейчас ехать в Остию. О, почему его отписки всегда такие сухие, такие холодные? Словно она рядовой, что-то выпрашивающий надоедливый царек, на которого жаль тратить время. Но она не какой-то царек и ничего у него не выпрашивает! Она — фараон, его жена, мать его сына, дщерь Амуна-Ра!

Цезариона еще в этой страшной, грязной гавани угодило подцепить лихорадку. Имело ли это значение для Цезаря? Нет, Цезаря это ничуть не волновало. Он не ответил и на то письмо.

И вот она уже здесь, совсем близко от Рима, если верить ликтору Корнелию. И все равно Цезаря нет.

С наступлением сумерек она согласилась поесть то, что ей принесли Хармиан и Ирас, но только после того, как они сами все попробовали. При дворе Птолемея давали снимать пробу с пищи и напитков не просто рабу, а ребенку того раба, который очень любил свое чадо. Отличная предосторожность. В конце концов, ее сестра Арсиноя здесь, рядом, и, не будучи помазанной правительницей, живет прямо в Риме у какой-то Цецилии, знатной римлянки. Пользуясь всеми благами, как сообщил Аммоний.

Здесь и воздух другой, и он ей не нравится. С наступлением темноты становится холоднее, несмотря на раннее лето. Незнакомое ощущение. Холод каменного мавзолея дополняют миазмы, исходящие от так называемой речки, которая видна с лоджии. Так сыро. Так чуждо все. И Цезаря нет.

Только в середине ночи по водным часам она улеглась, но долго ворочалась и уснула лишь с первыми петухами. Уже сутки на суше, а Цезаря нет. И придет ли он когда-нибудь, неизвестно.

Разбудило ее особое внутреннее ощущение. Не звук, не луч света, не изменения в атмосфере. Этому Ха-эм научил ее еще ребенком, в Мемфисе. «Когда кто-то войдет туда, где ты спишь, ты проснешься», — сказал он и дунул ей в рот. С тех пор чье-либо молчаливое присутствие рядом всегда пробуждало ее. Как вот сейчас. Она проснулась так, как учил ее Ха-эм: «Открой чуть-чуть глаза и не шевелись. Наблюдай, пока не поймешь, кто вошел, и только тогда реагируй, как должно».

В кресле у изножия кровати сидел Цезарь, глядя не на нее, а куда-то вдаль, словно в свои воспоминания, которые он умел приближать. В комнате было светло, она видела его всего. Сердце ее бешено заколотилось, омытое великой любовью и горем. Он уже не тот. Стал старше, такой усталый. Нет, красота его переживет даже смерть, но что-то ушло. Глаза, всегда бледные, теперь словно размыты, черное кольцо вокруг радужной оболочки стало еще отчетливее. Вдруг все ее обиды и раздражения показались ей чем-то мелким, ничтожным. Она улыбнулась, делая вид, что проснулась лишь только что, и призывно подняла руки. «В помощи тут нуждаюсь не я».

Взгляд вернулся оттуда, где он находился, и Цезарь увидел ее. И улыбнулся своей чудесной улыбкой, выскальзывая из тоги, в которую был завернут. Она никогда не могла понять, как это ему удается. В тот же миг его руки крепко обхватили ее — так утопающий хватается за обломок затонувшего корабля. Они поцеловались. Сначала было лишь ощущение мягкости губ, но поцелуй быстро обрел настоящую сладость. «Нет, Кальпурния, с тобой он не такой. Если бы он был с тобой таким, я была бы ему не нужна. Я это чувствую своим телом и отвечаю ему своим телом».

— Ты округлилась, худышка, — сказал он, уткнувшись лицом в ее шею и поглаживая ладонями груди.

— А ты похудел, старичок, — ответила она, выгибаясь.

Он уже входил в ее лоно, и оно раскрылось для него, приняло его в себя и удерживало в себе с нежной силой.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— А я тебя, — ответил он, и это было правдой.

Этим соитием с помазанной повелительницей Египта словно бы правило некое и божественное, и магическое начало, чего он ранее не ощущал, но Цезарь оставался Цезарем. Ни страсть, ни продолжительность любовных игр не отключили полностью его разум. Он все-таки не извергся в нее. Никакой сестры для Цезариона, у Цезариона никогда не будет сестер. Позволить ей сейчас зачать — значит совершить преступление. Против таких браков и Юпитер Наилучший Величайший, и Рим, и он сам.

Она не заметила. Ей было слишком хорошо. В такие мгновения она не могла сознательно мыслить, слишком опустошенная их обоюдной пылкостью после почти полуторагодичной разлуки.

— Из тебя сейчас выльется все, пора принять ванну, — сказал он, чтобы усилить ее заблуждение.

Хорошо, что она сама исторгает так много влаги. Пусть не знает. Так лучше.

— Ты должен поесть, Цезарь, — сказала она после ванны. — Но может, сначала в детскую?

Цезарион был уже совершенно здоров, как обычно веселый и шумный. Раскрыв руки, он бросился к матери. Та подхватила его и с гордостью показала отцу.

«Мне кажется, — подумал Цезарь, — что когда-то я тоже так выглядел. Он, безусловно, мой, хотя больше напоминает мою мать и сестер. Безапелляционный, как у Аврелии, взгляд. И выражение лица не мое. Красивый ребенок, крепкий, откормленный, но не толстый. Да, это Цезарь. Он не будет жирным, как Птолемеи. От матери у него только глаза, но не ее цвета. Моего. Правда, они не так глубоко посажены, как мои, и голубизна в них погуще».

Он улыбнулся и обратился к нему на латыни:

— Скажи ave своему отцу, Цезарион.

Раскрыв в изумлении глаза, ребенок повернул голову к матери.

— Это мой папа? — спросил он тоже на латыни, но с едва уловимым акцентом.

— Да, твой папа наконец здесь.

В тот же миг маленькие ручонки потянулись к нему. Цезарь взял сына, прижал к груди, поцеловал, погладил густые красивые золотистые волосы. Цезарион прильнул к незнакомцу так, словно век его знал. Когда мать хотела забрать его, он не дался. В его окружении мало мужчин, подумал Цезарь, а ему нужен мужчина.

Забыв о еде, он сидел с сыном, держа его на коленях. На греческом Цезарион говорил значительно лучше, чем на латыни. Он не болтал без умолку, как все дети, а внимательно следил за своей речью и произносил фразы грамматически правильно. Пятнадцати месяцев от роду, а уже словно старец.

— Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? — спросил Цезарь.

— Великим генералом, как ты.

— Не фараоном?

— Фу, фараоном! Фараоном я буду и так, еще до того, как вырасту, — сказал мальчик, явно не пребывая в восторге от такой перспективы. — Я хочу быть генералом.

— Против кого же ты будешь воевать?

— Против врагов Рима и Египта.

— Все игрушки — военные, — вздохнув, сказала Клеопатра. — В одиннадцать месяцев он выбросил куклы и потребовал меч.

— Он и тогда уже говорил?

— О да. Целыми предложениями.

Пришли няньки, чтобы его покормить. Ожидая слез и протеста, Цезарь с удивлением увидел, что его сын безропотно дал себя увести.

— Характер у него не мой, он быстро соглашается с обстоятельствами, — сказал он, входя с ней в столовую. Цезариону было обещано, что папа вскоре вернется. — Добродушный.

— Он — бог на земле, — просто сказала она, усаживаясь с ним на ложе. — А теперь скажи мне, почему ты такой усталый.

— Это все люди, — неопределенно ответил Цезарь. — Риму не нравится диктаторское правление, поэтому он постоянно сопротивляется.

— Но ты ведь всегда говорил, что тебе нужна оппозиция. Вот, выпей свой сок.

— Оппозиция оппозиции рознь. Я бы хотел, чтобы в сенате и в комициях мне противостояли разумно, а не призывали ежеминутно вернуть им Республику. Словно Республика — это некая исчезнувшая реальность вроде Утопии Платона. Утопия! — Он презрительно фыркнул. — Даже само это слово означает «нигде»! Когда я спрашиваю, что плохого в моих законах, сенаторы жалуются, что они слишком длинные, и отказываются их читать. Когда я прошу высказать свои предложения, они говорят, что я не оставил им ничего из того, над чем можно было бы потрудиться. Когда я приглашаю к сотрудничеству, они брюзжат, что я заставляю их работать, не спрашивая, хотят они того или нет. Они признают, что многие из моих реформ очень выгодны, а потом вдруг заявляют, что я меняю порядки, а этого делать нельзя. Такая оппозиция лишена смысла, как и та, которую возглавлял прежде Катон.

— Тогда приходи ко мне, и мы поговорим, — быстро сказала она. — Покажи мне твои законопроекты, я их внимательно просмотрю. Расскажи мне о своих планах, и получишь самую объективную критику. Проверь на мне свои идеи. Мнение коронованного диктатора как-никак тоже мнение. Позволь мне тебе в этом помочь.

Он взял ее руку в свою, поднес к губам и поцеловал. Тень улыбки мелькнула в глазах, в них вновь появились бодрость и живость.

— Обязательно. Обязательно, Клеопатра.

Улыбка все разгоралась, взгляд сделался чувственным.

— А ты расцвела, дорогая. Особенной красотой. Не Афродита Праксителя, разумеется, но материнство и зрелость превратили тебя в восхитительную и желанную женщину. Я скучал по твоим львиным глазам.

В письме, написанном Цицероном Марку Юнию Бруту два рыночных интервала спустя, говорилось:

Ты не увидишь триумфов великого человека, дорогой Брут, сидя там, среди инсубров. Счастливец! Первый триумф, галльский, назначен на завтра, но я не пойду. А потому не вижу причин не сообщить тебе во всех подробностях все наши амурные и брачные новости.

Прибыла царица Египта. Цезарь поселил ее во дворце у подножия Яникула с видом на Капитолий и Палатин, а не на римские доки. Никто из нас не видел, как она двигалась по Остийской дороге, но говорят, что процессия просто сияла. От паланкинов до облачений там все было сплошь золотым.

С собой она привезла предполагаемого сына Цезаря, только-только начавшего ходить, и своего тринадцатилетнего мужа, царя Птолемея. Ни то ни се, угрюмый, жирный. Сам сказать ничего не может и очень боится своей старшей сестры-супруги. Инцест! В эту игру можно играть целыми семьями. На ум почему-то приходят сестры Публия Клодия и он сам.

С ней прибыли рабы, евнухи, няньки, воспитатели, советники, клерки, писцы, счетоводы, врачи, травники, старухи, жрецы с верховным во главе, мелкие придворные, царская охрана в двести человек, четыре философа, включая великого Филострата и еще более великого Сосигена. Еще она привезла с собой музыкантов, танцоров, мимов, фокусников, поваров, посудомоек, прачек, портних и разного рода прислугу. Естественно, не забыли и любимую мебель. А как же обойтись без белья, без одежды, без драгоценностей, без сундуков, набитых деньгами, без странной утвари для своих странных религиозных обрядов? Нужны еще ткани для новых платьев, опахала и перья, матрасы, подушки, валики, ковры, занавески, экраны, косметика, собственный запас специй, эссенций, бальзамов, смол и духов. Плюс книги, плюс зеркала, астрономические приборы и личный халдей-предсказатель.

Ее свита, по слухам, насчитывает свыше тысячи человек, поэтому, конечно, они не помещаются во дворце. Цезарь построил для них деревню на той стороне Тибра, и тамошние жители очень сердиты. Между аборигенами и вновь прибывшими разыгралась нешуточная война. Цезарь даже издал приказ, гласящий, что любой житель Заречья, взявший в руки нож, чтобы отрезать ноздри или уши у неприятного иноземца, будет отправлен в одну из дальних колоний, нравится это ему или нет.

Я видел эту женщину — невероятно надменная и высокомерная. С официального благословения Цезаря она устроила для нас, римских мужланов, прием. Возле Эмилиевого моста нас посадили на великолепные баржи и переправили на ту сторону Тибра. А потом в паланкинах и креслах с многочисленными подушками и коврами принесли во дворец. Она приняла нас в огромном атрии и пригласила прогуляться по лоджии. Совсем коротышка, мне до пупка, а ведь и я не высок.

Нос клювом, но потрясающие глаза. Стыдно смотреть, как он держится с ней. Как мальчишка со своей первой шлюхой.

Маний Лепид и я походили кругом и ненароком набрели на святилище. Дорогой Брут, мы были потрясены! Там находилось не менее двенадцати статуй существ весьма странного вида. Тела мужские и женские, а головы — нет. Ястреб, шакал, крокодил, лев, корова. И т. д. Самой страшной была женщина с ужасно раздутым животом и большими отвислыми грудями. На всех — короны в форме головы гиппопотама. Отвратительно! Потом вошел верховный жрец и на отличном греческом языке стал рассказывать, кто есть кто или, вернее, что есть что в этом странном, производящем отталкивающее впечатление пантеоне. Голова у него бритая, сам в льняном белом, собранном складками платье, а его золотой и усыпанный драгоценностями воротник стоит, наверное, столько же, сколько мой дом.

Царица была в парче с головы до ног. Ее драгоценности равны по стоимости цене целого Рима. Затем откуда-то вынырнул Цезарь, держа на руках сына. Малыш совсем не смутился! Улыбнулся нам, словно мы его новые подданные, и поздоровался на латыни. Должен сказать, он очень походит на Цезаря. О да, это был чисто царский прием! Обработка Цезаря идет полным ходом. Подозреваю, что он скоро сам захочет стать царем Рима. Дорогой Брут, наша любимая Республика все дальше уходит от нас, и этот обвал новых законов закончится тем, что первый класс лишится всего, что имеет.

О другом. Марк Антоний женился на Фульвии. Теперь эту женщину я действительно презираю! Думаю, ты слышал, что Цезарь объявил в палате, что Антоний пытался убить его. Как бы я ни отвергал и Цезаря, и все, что за ним стоит, я рад, что Антонию не удалась эта попытка. Если бы Антоний стал диктатором, дела обстояли бы гораздо хуже.

Вот новость еще интереснее: внучатая племянница Цезаря вышла замуж за Гая Клавдия Марцелла-младшего. Да, ты все прочел правильно, можешь верить своим глазам! Он хорошо устроился, при двух непрощенных и лишенных имущества братьях. Кстати, их имущество он же и приобрел. Этот союз привел к изумительному пассажу. Я даже пожалел, что не поступился своими принципами и не посетил в тот день сенат. Все произошло на заседании, которое Цезарь созвал, чтобы обсудить первый пакет своих аграрных законов. Когда сенаторы уже расходились, Марцелл-младший стал просить Цезаря простить томящегося на Лесбосе его брата Марка. Когда Цезарь несколько раз повторил «нет», ты не поверишь, Марцелл-младший упал на колени! И этот отвратительный тип Луций Пизон тоже принялся просить за Марка, хотя на колени падать не стал. Говорят, Цезарь был так поражен, что в ужасе попятился, пока не наткнулся на статую Магна. Тогда, опомнившись, он заорал на Марцелла-младшего, чтобы тот встал и не выставлял себя дураком. В результате Марк Марцелл теперь прощен. А Марцелл-младший всем говорит, что возвратит ему его поместья. И сожалеет, что не может сделать того же для кузена Гая Марцелла. Тот, как я слышал, чем-то отравился и умер. А Марк, по словам Марцелла-младшего, съездит в Афины и вернется домой.

Конечно, я не в восторге от всех этих Клавдиев Марцеллов. Что бы в далеком прошлом ни заставило их отказаться от статуса патрициев и стать плебеями, факт есть факт. И он как-то их характеризует, верно?

Когда появятся еще новости, я опять тебе напишу.

После того как Цезарь растолковал властительнице Египта религиозную подоплеку пересечения городской священной границы, а заодно подоплеку нелюбви римлян к царям, возмущение тем, что ее не пускают в Рим, сошло на нет. В каждом месте есть свои табу, а все табу Рима, похоже, связаны с республиканской формой правления и отвращением к абсолютизму. Настолько стойким, что оно породило массу фанатиков. Таких, например, как Марк Порций Катон Утический. О его ужасном самоубийстве в Риме все еще говорили.

Для Клеопатры абсолютизм являлся непреложной реальностью, но раз ей нельзя войти в город, значит, нельзя. И все же она разрыдалась, когда поняла, что не увидит триумфального шествия. Однако Цезарь поспешил утешить ее. Один римский всадник, друг его банкира Оппия, некий Секст Перквитиен, с удовольствием предоставит в ее распоряжение весь свой дом. Он расположен на заднем выступе Капитолия, и с его лоджии хорошо видно Марсово поле. Клеопатра сможет посмотреть начало парада, пока процессия не завернет за угол холма, чтобы войти в Рим через Триумфальные ворота, всегда закрытые и открывающиеся только в дни празднования триумфов.

В первом триумфе должны были участвовать ветераны галльской войны. Правда, во всех легионах их теперь насчитывалось всего пять тысяч человек. Регулярной армии в Риме пока еще не имелось. Хотя старейшему из вышеупомянутых ветеранов только-только перевалило за тридцать, служить эти парни начинали семнадцатилетними желторотиками. Естественные потери в боях, ранения и уходы в отставку значительно поубавили их число.

Но когда поступил приказ идти в Рим, десятый легион, к великому сожалению, узнал, что он не возглавит марш. Эту честь предоставили шестому легиону. Трижды подняв мятеж, десятый потерял расположение Цезаря и пойдет последним.

Представлены были все одиннадцать легионов — от пятого, «Жаворонка», до пятнадцатого. Всем ветеранам выдали новые туники, на шлемах — новые плюмажи из конского волоса, в руках — посеребренные палки. Подлинное оружие вносить в Рим запрещалось. Знаменосцев одели в серебряные доспехи, а на тех, кто нес римских орлов, накинули еще и львиные шкуры. Несчастный же десятый ничем таким не отметили, и он решил особым образом отомстить.

Это был триумф, в котором действующие консулы могли принять участие, поскольку диктаторский империй триумфатора перевешивал все другие. Поэтому Лепид пришел на Форум и сидел с другими курульными магистратами на подиуме храма Кастора. Остальные члены сената возглавляли парад. Большинство из них были новыми выдвиженцами Цезаря, так что их набралось почти пятьсот человек. Внушительное зрелище, но, увы, маловато окаймленных пурпуром тог.

За сенатом шли трубачи. Целая сотня молодцов дула в золоченые трубы в форме лошадиных голов. Их еще Агенобарб вывез из Галлии, отобрав у арвернов. За трубачами катились телеги с трофеями, перемежаемые обширными передвижными платформами, на которых разыгрывались наиболее славные эпизоды кампании. Проделывали это актеры в соответствующих костюмах. Банкиры, которые получили задание организовать этот гигантский спектакль, чуть с ума не сошли, выискивая похожих на Цезаря лицедеев. Ведь он принимал активное участие почти в каждом из эпизодов, и весь Рим знал его в лицо.

Ни о чем не забыли, все было представлено. Модель осадной террасы, подступающей к Аварику, дубовый корабль венетов с цепными вантами и кожаными парусами. Много Алезии. Вот Цезарь идет на помощь лагерю, в который прорвались галлы, вот карта двойной циркумвалляционной линии, вот Верцингеториг, сидящий по-турецки на земле в момент своей капитуляции, вот модель самой крепости на плоской высокой горе. А еще платформы со странными галлами. Их длинные волосы намазаны глиной и смешно торчат в разные стороны, они в клетчатых ярких накидках и вскидывают вверх мечи (посеребренные деревяшки). Далее целый эскадрон кавалерии ремов в своей самой блестящей экипировке, и знаменитое противостояние Квинта Цицерона с седьмым всем силам нервиев, и британская цитадель, и британская военная колесница с возницей, копьеметателем и парой низкорослых лошадок. И еще двадцать картин. Телеги с платформами влекли упряжки волов, накрытых попонами всех красок спектра и увитых цветами.

А вокруг всего этого в ярко-огненных тогах плясали блудницы, прыгали карлики в разноцветных лоскутных накидках. Буйная клика. Музыканты всякого рода, фокусники, уроды, люди, изрыгающие огонь. Никаких золотых корон или венков, поскольку галлы не подносили их Цезарю, но телеги с трофеями ломились от драгоценностей, поскольку Цезарь нашел спрятанный клад германских кимбров и тевтонов в Атватуке, а также забрал сотни драгоценных приношений друидов в Карнуте.

Следом шли жертвенные животные, два чисто-белых вола, обреченных на заклание в честь Юпитера Наилучшего Величайшего, когда триумфатор достигнет подножия лестницы, ведущей к его капитолийскому храму. Но до этого храма надо было только по городу проделать три мили, ибо процессии надлежало пройти через Велабр и Бычий форум, повернуть к Большому цирку, сделать внутри его один круг, затем опять выбраться на Триумфальную улицу, чтобы наконец спуститься к Римскому Форуму и достичь подножия Капитолия, где движение останавливалось.

Военнопленных, которые должны были умереть, забирали, чтобы задушить в Туллиане, актеры покидали платформы, и все прочие участники шествия расходились. Золото отправляли обратно в казну, а легионеры поворачивали на улицу, идущую по южной стороне Капитолия, и возвращались на Марсово поле через Велабр. Там их ожидали угощение и кассиры с еще не поделенными деньгами. И только сенат, жрецы, пара белых волов и триумфатор поднимались по Капитолию вверх к храму Юпитера Наилучшего Величайшего, сопровождаемые специальными музыкантами, играющими на флейтах, сделанных из большеберцовых костей павших врагов.

Два белых вола были увиты гирляндами, их позолоченные рога и копыта сверкали. Этих животных, уже заторможенных, вели рора, culturius и другие прислужники, которым вменялось убить их.

За ними являли себя римлянам понтифики и авгуры, все в пестрых тогах с пурпурными и алыми полосами. Отличало одних от других в основном то, что каждый авгур нес свой lituus, особым образом загнутый посох. Младшие жреческие коллегии тоже имели свои специфические одеяния. Flamen Martialis, главный жрец Марса, выглядел очень странно в тяжелой круглой пелерине, деревянных башмаках и остроконечном шлеме из слоновой кости. Не было, правда, flamen Quirinalis, поскольку Луций Цезарь, исполняющий эту обязанность, уже шел в процессии как главный авгур. Не присутствовал и flamen Dialis, ибо этим специальным жрецом Юпитера являлся фактически сам триумфатор.

Следующие участники шествия всегда имели успех у толпы. Военнопленные, каждый при полном параде, со всеми регалиями, в золоте и драгоценностях, — воплощение здоровья и процветания. Не в римских правилах было выводить на всеобщее обозрение грязных, забитых и изможденных врагов. По этой причине пленников отдавали на попечение богатым людям, в чьих домах они жили, дожидаясь триумфа того, кто их победил. Республиканский Рим никого не держал в узилищах.

Первым шел царь Верцингеториг. Он знал, что умрут только трое: он, Котий и Луктерий. Веркассивелаун, Эпоредориг и Битургон, а также все другие, менее важные пленные смогут вернуться домой без какого-либо ущерба. В свое время Верцингеториг был весьма удивлен, когда ему предсказали, что между его пленением и смертью пройдет шесть лет. Теперь он хорошо понимал почему. Гражданская война и другие события целых шесть лет не давали Цезарю поставить точку в войне с Длинноволосой Галлией.

А сейчас сенат издал декрет, предоставлявший Цезарю довольно специфическую привилегию. Теперь путь ему должны были прокладывать семьдесят два ликтора, а не двадцать четыре, положенные диктатору по прежним законам. Они очень долго выстраивались, раздвигая неугомонных певцов и танцоров. Первые славили Цезаря-триумфатора во весь голос, вторые тоже, но молча.

Заминка не имела значения, ибо очередь Цезаря двинуться с места подошла лишь через пару долгих летних часов. Ему подали очень древнюю триумфальную колесницу. Четырехколесную, как церемониальные колесницы армянских царей, мало похожую на двухколесные боевые. Ее влекли четыре одинаково серых коня с белыми гривами и хвостами. Цезарь сам выбирал их. Он был при всех триумфальных регалиях, в тунике с вышивкой в виде пальмовых листьев и в пурпурной, обильно расшитой золотом тоге. На голове — лавровый венок, в правой руке — лавровая ветвь, в левой — специальный крученый скипетр триумфатора из слоновой кости, увенчанный золотым орлом. Возницу одели в пурпурную тунику, а в глубине колесницы стоял еще один человек в такой же тунике, облеченный обязанностью держать над головой Цезаря позолоченную корону из стилизованных дубовых листьев и время от времени произносить нараспев традиционное предостережение: «Respice post te, hominem tememento!»[2]

Помпей Великий был слишком тщеславен, чтобы подчиняться древним обычаям, но Цезарь отнесся к ним с тщанием. Он покрыл лицо и руки ярко-красной краской в тон терракоте лица и рук статуи Юпитера Наилучшего Величайшего, стоявшей в храме, сделав таким образом свой триумф вариацией прославления этого бога. Ибо это, конечно же, был небывалый триумф.

За триумфальной колесницей стоял боевой конь Цезаря, знаменитый Двупалый (фактически последний из нескольких Двупалых, потомков первого Двупалого, подаренного ему Суллой). Круп его покрывал алый генеральский плащ. Цезарь посчитал немыслимым отмечать триумф, не удостоив Двупалого, символа своей знаменитой удачи, собственного маленького триумфа.

За Двупалым толпились те, кто считал, что галльская кампания Цезаря освободила их от порабощения. Все как один в конусных шапках, именуемых колпаками свободы.

Далее на государственных лошадях, поблескивая серебром парадных доспехов, восседали легаты галльской войны, те, кому посчастливилось быть сейчас в Риме.

Последними полегионно строились ветераны. Пять тысяч глоток неутомимо ревели: «Io triumphe!» Непристойные песенки будут потом, при большем скоплении праздного люда, всегда готового похихикать в рукав.

Когда Цезарь поднялся на триумфальную колесницу, ее левое переднее колесо соскочило. Цезарь качнулся, навалившись на передок колесницы, и чуть не упал, ибо на него в свой черед повалился стоящий у него за спиной человек. Кони нервно попятились и заржали.

Из уст всех свидетелей этой сцены вырвался громкий возглас.

— Что случилось? Почему народ так взволнован? — спросила Клеопатра у побледневшего Секста Перквитиена.

— Страшный знак! — прошептал он и поднял руку, отгоняя злой глаз.

Клеопатра последовала его примеру.

Заминка, впрочем, была минимальной. Тут же появилось новое колесо, и его принялись ставить на место. Цезарь стоял рядом, губы его шевелились. Клеопатра решила, что он читает заклинание, хотя и не знала этого наверняка.

Подбежал Луций Цезарь, главный авгур.

— Нет-нет, — сказал, улыбаясь, Цезарь, — я очищу знак, Луций, поднявшись на коленях к Юпитеру Наилучшему Величайшему.

— Edepol, Гай, ты не сможешь! Ведь там пятьдесят ступеней!

— Я смогу, и я сделаю это. — Он указал на флягу, пристегнутую к борту колесницы. — У меня есть магическое средство, и я к нему приложусь.

Триумфальная колесница тронулась с места, и вскоре за ней двинулась армия, завершающая парад. Между легионерами и сенаторами, возглавляющими процессию, было примерно две мили.

На Бычьем форуме триумфатор остановился поприветствовать статую Геркулеса, всегда обнаженного, но сейчас принаряженного, как и во все дни триумфов.

Сто пятьдесят тысяч римлян набились в этот день в Большой цирк. Появление Цезаря было встречено ревом, который слышали даже слуги во дворце Клеопатры. Когда колесница, описав полный круг, направилась к Капенскому выезду, на арену вступили легионеры. Толпа вновь зашлась в крике, но когда десятый грянул свой свежеиспеченный походный марш, все разом смолкли, чтобы не пропустить ни словечка.

Шлюхи с блудницами, падайте ниц!

Наш безволосый затрахает вас!

Трахает он и девиц, и цариц.

А если надо, то сам тоже даст!

Наш безволосый везде чемпион!

Всюду пройдет и свое отберет!

Зад свой подставил в Вифинии он

И получил замечательный флот.

Завтра он снова свой хвост задерет

И понесется куда-нибудь вскачь.

Всем снова вставит и всех отдерет.

Новый царь Рима, хитрец и ловкач!

Цезарь окликнул Фабия и Корнелия, шагавших позади семидесяти двух ликторов.

— Идите и велите десятому прекратить этот балаган, иначе я лишу их доли в трофеях, распущу и не дам земли! — гневно приказал он.

Слова Цезаря были переданы, и марш сразу затих, но коллегия ликторов потом долго спорила, что в нем задело Цезаря больше всего. Фабий и Корнелий пришли к заключению, что Цезаря оскорбил чересчур толстый намек на его близость с царем Вифинии. Но некоторые грешили на последнюю фразу. «Новый царь Рима!» Вот что его возмутило. А в самой непристойности песни десятого нет ничего такого уж особенного. Обычная практика на всех триумфах.

К тому времени, как все закончилось, подошла ночь. Раздел трофеев отложили на завтра. Марсово поле превратилось в большой воинский лагерь, ибо все демобилизованные ветераны, смотревшие на триумф из толпы, тоже толклись теперь там. Долю каждому следовало вручить лично, кроме тех ветеранов, что проживали в Италийской Галлии, а таких набралось предостаточно. Но они сбились по местам жительства в группы и послали на триумф Цезаря своих представителей, снабдив каждого документами, подтверждающими его полномочия. Это, конечно, еще больше затрудняло работу кассиров.

В итоге каждый рядовой ветеран получил двадцать тысяч сестерциев (больше, чем он получил бы за двадцать лет службы). Младшим центурионам досталось свыше сорока тысяч сестерциев на душу, а старшим — по сто двадцать тысяч. Огромные куши, превышавшие все подобные премии за всю историю армии Рима. Даже у войск Помпея Великого на круг вышло меньше, а ведь он завоевал Восток и удвоил содержимое римской казны. Но, несмотря на такую щедрость, солдаты всех рангов ушли недовольными. Почему? Потому что Цезарь отделил от трофеев малую часть и отдал ее римской черни. Каждый бедняк получил четыреста сестерциев, тридцать шесть фунтов масла и пятнадцать мер пшеницы. Что они сделали, чтобы брать их в долю? Бедняки радовались, в отличие от ветеранов.

Общее мнение сошлось на том, что Цезарь что-то задумал, но что? В конце концов, кто мешал неимущим записываться в легионы? А раз они не записывались, зачем же умасливать их?

Триумфы за Египет, Малую Азию и Африку последовали один за другим, но великолепия в них было меньше. Тем не менее каждый из них бил по всем пунктам девять из десяти когда-либо проводившихся в Риме триумфов. Триумф за Азию весьма украшала картина: Цезарь под Зелой со всеми коронами. А над всем этим — огромный девиз: «VENI, VIDI, VICI». Африка была последней и меньше всего понравилась римской элите, потому что Цезарь позволил своему гневу возобладать над этическими соображениями и использовал платформы, чтобы высмеять самых именитых республиканцев. Там были Метелл Сципион, наслаждающийся порнографией, Лабиен, калечащий римских солдат, и Катон, с жадностью пьющий вино.

Триумфами развлечения того года не кончились. Цезарь устроил великолепные погребальные игры в честь своей дочери Юлии, которую очень любил простой римский люд. Она выросла в Субуре среди бедноты и никогда не задавалась. Вот почему ее сожгли прямо на Римском Форуме, а прах упокоили на Марсовом поле — невероятная вещь.

В каменном театре Помпея, как и во всех временных павильонах, построенных всюду, где только можно, разыгрывались представления. Большой популярностью пользовались комедии Плавта, Энния, Теренция, но от мимов Ателлы публика была просто без ума. Игра без масок, фарсы с простыми понятными персонажами и каскады смешных ситуаций приветствовались везде. Но учитывались все вкусы, а потому имела место и высокая драма: Софокл, Эсхил, Еврипид.

Цезарь решил провести конкурс новых спектаклей и установил щедрую премию за лучшую пьесу.

— Ты должен писать и пьесы наряду с историческими трудами, мой дорогой Саллюстий, — говорил он Саллюсту, которого очень любил.

Для Саллюста — к великому счастью, ибо тот был отозван из провинции Африка после того, как самым бессовестным образом обчистил ее. Дело замяли, Цезарь лично выплатил миллионы пострадавшим зернопромышленникам, но все равно любить Саллюста не перестал.

— Нет, я не драматург, — сказал, качая головой, Саллюст, которому претила сама мысль о труде на потребу бездумного люда. — Я слишком занят. Хочу подробно описать заговор Катилины.

Цезарь удивился.

— О боги, Саллюстий! Тогда, я думаю, ты вознесешь до небес Цицерона.

— Все, что угодно, только не это, — весело возразил нераскаявшийся мздоимец и вор. — Я как раз обвиняю его во всем. Это он сам спровоцировал кризис, чтобы его бездарное консульство не осталось в банальном безвестии.

— Когда ты это опубликуешь, Рим может раскалиться, как Утика.

— Опубликую? О нет, я не посмею опубликовать это, Цезарь. — Он хихикнул. — По крайней мере, при живом Цицероне. Надеюсь, мне не придется дожидаться лет двадцать!

— Неудивительно, что Милон отхлестал тебя за шашни с его дражайшей Фаустой, — смеясь, сказал Цезарь. — Ты неисправим.

Погребальные игры в честь Юлии не ограничились одним лицедейством. Цезарь покрыл навесом весь Римский Форум, а также свой собственный, новый, и устроил бои гладиаторов, бои между пленными, приговоренными к смерти, а потом вывел и диких зверей. С блеском прошла выставка последних веяний военной моды. Гвоздем ее были длинные, тонкие, гибкие, как прутья, мечи, совершенно бесполезные в битве.

Потом состоялся банкет для всего Рима. Не менее двадцати двух тысяч столов. Среди деликатесов — шесть тысяч пресноводных угрей, которых Цезарь призанял у своего друга Луцилия Гирра. Тот отказался продать их и отдал с условием, что потерю восполнят. Вина текли рекой, столы ломились от яств. После пиршества осталось столько всего, что бедняки набивали снедью мешки и уносили домой, чтобы разнообразить свое меню на день-другой, а может, и на все пять.

А Цицерон все продолжал писать Бруту в Италийскую Галлию.

Знаю-знаю, я уже сообщал тебе о бессовестном осмеянии героев-республиканцев, но я до сих пор возмущен. Как может человек с таким тонким вкусом опуститься до того, что бы тешить разнузданную толпу карикатурами на самых достойных из римлян, пусть даже и своих оппонентов?

Но я поведу сейчас речь не о том. Представь, я наконец развелся с Теренцией. С этой мегерой, тридцать лет меня изводившей! Так что теперь я потенциальный шестидесятилетний жених. Очень странное ощущение. Мне уже предложили двух вдовушек. Одна — сестра Помпея Магна, другая — его дочь. Ты ведь знаешь, что Публий Сулла скоропостижно скончался? Это весьма огорчило великого человека, хотя не пойму почему. Любой отпрыск того, кто усыновлен таким типом, как Секст Перквитиен-старший, и рос в его доме, не может считаться воспитанным человеком. Как бы там ни было, Помпея — вдова. Но я предпочел бы вторую Помпею. Во-первых, она лет на тридцать моложе. А во-вторых, у нее жизнерадостный вид. Кажется, о Фаусте Сулле она особенно не горюет. Вероятно, потому, что великий человек разрешил ей сохранить все свое состояние, кстати довольно большое. Ну разумеется, на женщине бедной я не женюсь, дорогой Брут. Но после Теренции я не женюсь и на женщине, которая сама управляет своими деньгами. Так что ни одна Помпея Магна мне, по всей видимости, не подходит. Между нами, мы, римляне, слишком много даем воли бабам.

И еще развод в рядах Туллиев Цицеронов. Моя дорогая Туллия разорвала свой союз с этим бешеным кабаном Долабеллой. Я потребовал, чтобы он возвратил мне все мои выплаты ему в счет ее приданого, что полагается сделать, когда при разводе жена — пострадавшая сторона. К моему удивлению, Долабелла согласился! Я думаю, он пытается вновь добиться расположения Цезаря, поэтому и обещал вернуть деньги. Цезарь не любит, когда с женщинами обращаются плохо. Взять хотя бы его сочувственное отношение к Антонии Гибриде. Но пойдем дальше. Туллия вдруг сообщает мне, что ждет ребенка от Долабеллы! О, что творится с этими женщинами? Туллия теперь в глубокой депрессии. Она, кажется, не хочет рожать, но винит во всем меня! Говорит, это я заставил ее развестись. Я повержен. Сдаюсь.

Без сомнения, Гай Кассий уже написал тебе, что он возвращается из провинции Азия. Я догадываюсь, что между ним и Ватией Исавриком нет ничего общего, кроме жен, твоих сестер. Ватия предан Цезарю, поэтому у него ничего нельзя выведать. Из того, что Кассий писал мне, я также понял, что как губернатор Ватия очень строг. Он так хитро урегулировал налоги в провинции Азия, что их нельзя будет увеличить еще несколько лет. А это делает невозможным для публиканов или любых других предприимчивых римлян обогатиться хоть на сестерций на территории от Амана до Пропонтиды. Я спрашиваю тебя, Брут, для чего тогда Риму провинции, если не для того, чтобы дать возможность его гражданам добавить в свой кошелек несколько монет? Похоже, Цезарь считает, что это Рим должен содержать занятые им области, а не наоборот, как должно быть!

Гай Требоний приехал в Рим из Дальней Испании. Беднягу оттуда прогнали Лабиен и оба Помпея. Но он вроде бы не внакладе. Ему там приходилось трудненько после печально известного губернаторства Квинта Кассия. Говорят, это был сущий Гай Веррес. А три республиканца высадились в тех краях без помех, к всеобщей радости, и с большой легкостью набрали войско. Гней Помпей, поставив на якорь свой флот в водах, омывающих Балеарские острова, обосновался в Кордубе и ведет себя как губернатор. Лабиен — военачальник при нем.

Интересно, что сделает Цезарь?

* * *

— Я думаю, Цезарь уедет в Испанию, как только покончит с законотворчеством, — сказала Кальпурния Порции и Марции.

Глаза Порции блеснули, лицо озарилось надеждой.

— На этот раз все пойдет по-другому! — вскричала она, с силой ударив кулаком по ладони. — С каждым днем волнение в легионах Цезаря усиливается, а со времен Квинта Сертория испанцы воюют не хуже нас. Вот увидите, Испания будет для Цезаря крахом. Я молюсь только об этом!

— Хватит, Порция, — остановила ее Марция, встретившись взглядом с помрачневшей Кальпурнией. — Не забывайся.

— Ну и что? — резко ответила Порция, схватив Кальпурнию за руку. — Кальпурния не рассердится. Почему это должно ее волновать? Цезарь проводит все свое время на той стороне Тибра. С другой!

«Она права, — подумала Кальпурния. — Он остается в Общественном доме только накануне собраний сената, которые начинаются на рассвете. Остальное время он там, с ней. Я ревную, а я это ненавижу. И ее ненавижу, но его я люблю».

— Царица, — спокойно сказала она, — очень сведуща в вопросах государственного управления. Он говорит, что они обсуждают законы и политические проблемы. Вряд ли у них остается время на что-то еще.

— Ты хочешь сказать, что он имеет наглость говорить о ней с тобой? Со своей законной женой? — не веря ушам, изумилась Порция.

— Да, и довольно часто. Вот почему я не очень-то беспокоюсь. Цезарь нисколько не изменился ко мне. Я его жена. В лучшем случае она его любовница. Хотя, — с легкой завистью добавила Кальпурния, — я очень хотела бы увидеть мальчика.

— Отец говорит, он красивый, — сказала Марция и нахмурилась. — Любопытно то, что сын Атии, Октавий, ненавидит царицу и отказывается верить, что этот ребенок от Цезаря, хотя мой отец утверждает, что он очень похож на него. Октавий называет ее царицей зверей из-за ее богов, у которых звериные головы.

— Октавий просто ревнует к ней, — сказала Порция.

Кальпурния очень удивилась.

— Ревнует? Но почему?

— Я не знаю, но мой Луций знаком с ним по тренировкам на Марсовом поле. Он говорит, что Октавий не делает из этого секрета.

— Я не знала, что Октавий и Луций Бибул — друзья, — сказала Марция.

— Они ровесники, им по семнадцать лет, а Луций один из немногих, кто не высмеивает Октавия, когда тот приходит на тренировки.

— А почему кто-то должен высмеивать его? — удивилась еще раз Кальпурния.

— Потому что у него астма. Мой отец, — продолжала Порция, преобразившись при одной мысли о своем знаменитом родителе, — говорил, что Октавия нельзя винить. Он уже наказан богами. И мой Луций согласен с ним.

— Бедный мальчик. Я и не знала, — сказала Кальпурния.

— Я живу в этом доме, я знаю, — мрачно сказала Марция. — Бывают случаи, когда Атия боится его потерять.

— Я все равно не понимаю, почему он должен ревновать к Клеопатре! — сказала Кальпурния.

— Потому что она украла у него Цезаря, — ответила Марция. — Цезарь проводил с ним много времени, пока не появилась царица. Теперь он о нем совершенно забыл.

— Мой отец, — протрубила Порция, — осуждал ревность. Говорил, что она разрушает душевный покой.

— Я не думаю, что мы очень уж ревнивы, но никто из нас не может похвастать душевным спокойствием, — сказала Марция.

Кальпурния подхватила с пола котенка и поцеловала его лоснящуюся маленькую головку.

— У меня такое чувство, — сказала она, прижавшись щекой к круглому меховому животику, — что царица Клеопатра тоже не знает покоя.

Ее догадка была близка к истине. Узнав, что Цезарь убывает в Испанию, чтобы подавить там восстание республиканцев, Клеопатра не на шутку встревожилась.

— Но я не могу жить тут без тебя! Я запрещаю тебе покидать меня!

— Я посоветовал бы тебе вернуться домой, но осенью и зимой море между Италией и Александрией непригодно для путешествий, — сказал Цезарь, стараясь сохранять ровный тон. — Потерпи, любовь моя. Кампания будет недолгой.

— Я слышала, что у республиканцев тринадцать легионов.

— Думаю, так оно и есть.

— А ты распустил всех солдат, оставив себе только два.

— Пятый, «Жаворонок», и десятый. Но Рабирий Постум, который опять согласился быть моим praefectus fabrum, набирает рекрутов в Италийской Галлии. Очень многим парням там уже надоело бездельничать, и они вновь готовы служить. У меня будет восемь легионов, достаточно, чтобы побить Лабиена, — сказал Цезарь, наклонился и с удовольствием поцеловал ее.

Но она продолжала сердиться. Надо менять тему.

— Ты просмотрела результаты переписи? — спросил он.

— Просмотрела. Она превосходно проведена, — ответила Клеопатра, отвлекаясь. — Когда я возвращусь в Египет, то проведу такую же перепись. Меня поражает, как тебе удалось заставить тысячи человек ходить от дома к дому.

— Люди любят совать нос в чужие дела. Их только надо научить, как справляться с теми, кому не нравятся всяческие вопросы.

— Твоя гениальность потрясает меня. Ты делаешь все так результативно, так быстро. Нам за тобой не угнаться.

— Продолжай делать мне комплименты, и моя голова скоро не войдет в твои двери, — беспечно сказал он и нахмурился. — По крайней мере, твои комплименты искренние. Ты знаешь, что эти идиоты воздвигли в портике Юпитера Наилучшего Величайшего?

Она знала. Одобряя и соглашаясь с этим, она уже достаточно хорошо изучила Цезаря, чтобы понимать, почему это так рассердило его. Сенат и восемнадцать старших центурий решили заказать золотую скульптуру: Цезарь в колеснице, запряженной четверкой коней, а под ним — земной шар. Еще одна почесть вопреки его воле.

— Я стою перед дилеммой, — говорил он ей какое-то время назад. — Если запретить им это, я буду выглядеть неблагодарным, скупым, а если разрешить, все сочтут, что я тщеславен и высокомерен. Я сказал им, что эта конструкция, с моей точки зрения, ужасна, но они сделали вид, что не услышали, и продолжают свое.

«Ужасную конструкцию» он не видел до момента торжественного совлечения с нее ткани. Скульптор Аркесилай постарался. Четыре коня были великолепны. Приятно удивленный, Цезарь медленно обошел вокруг скульптуры и увидел пластинку, прикрепленную к переднему борту колесницы. Надпись, сделанная на греческом, повторяла надпись под его статуей на рыночной площади в Эфесе: «НОСИТЕЛЬ БОЖЕСТВЕННОЙ СУТИ» и все остальное.

— Снимите эту мерзость! — рявкнул он.

Никто не двинулся с места.

У одного из сенаторов на поясе висел кинжал. Цезарь схватил его и вонзил в золото. Еще немного усилий — и пластинка отскочила.

— Никогда, никогда больше не говорите так обо мне! — крикнул он и отошел, разъяренный до такой степени, что отброшенную пластинку быстро смяли, превратив ее в металлический шар.

Поэтому в ответ Клеопатра примирительно сказала:

— Да, я знаю об этом. Мне жаль, что ты оскорблен.

— Я не хочу быть царем Рима, и я не хочу быть богом! — проворчал он.

— Но ты — бог, — просто сказала она.

— Нет, я не бог! Я смертный человек, Клеопатра, и меня ждет судьба всех смертных! Я умру! Слышишь? Умру! А боги не умирают. Если бы меня сделали богом после моей смерти, все было бы по-другому. Я спал бы себе вечным сном, не ведая, что я — бог. Но живой и смертный я быть таковым не могу. Да и зачем мне быть царем Рима? — сердито добавил он. — Как диктатор я и так могу делать все, что хочу.

— Он как бык в загородке, которого дразнит и мучает толпа сорванцов, чувствующих себя в безопасности, — с большим удовлетворением сказала Сервилия Гаю Кассию. — О, как я рада! И Понтий Аквила доволен.

— Как поживает твой преданный любовник? — мило поинтересовался Кассий.

— Работает на меня против Цезаря, но очень осторожно. Конечно, Цезарь не любит его, но одна из слабых сторон Цезаря — его хваленая справедливость, так что он будет продвигать перспективного человека, даже если это бывший республиканец. И настоящий любовник Сервилии, — промурлыкала она.

— А ты стерва.

— Я всегда была стервой. Я должна была ею стать, чтобы выжить в доме милейшего дядюшки Друза. Ты знал, что он запер меня в детской и запретил мне покидать ее, пока я не вышла замуж за отца Брута? — спросила она.

— Нет, не знал. Почему Ливии Друз сделал это?

— Потому что я шпионила за ним для моего отца, который был врагом Друза.

— В каком возрасте?

— Лет с девяти.

— А почему ты жила у брата твоей матери, вместо того чтобы жить со своим отцом? — спросил Кассий.

— Моя мать изменила моему отцу с отцом Катона, — сказала она, и лицо ее исказила мучительная гримаса, хотя с тех пор прошла целая вечность. — И мой отец счел, что ее дети могут быть не от него.

— Это логично, — хмыкнул Кассий. — И все же ты шпионила для него?

— Он был патрицием Сервилием Цепионом, — сказала она, словно этим все объяснялось.

Зная ее, Кассий принял ответ.

— Что у вас вышло с Ватией в провинции Африка? — спросила она.

— Он не разрешил ни мне, ни Бруту собирать долги.

— Понимаю.

— Как дела у Брута?

Вскинув черные брови, она равнодушно ответила:

— Откуда мне знать? Он пишет мне не чаще, чем тебе. А с Цицероном переписывается. Почему нет? Они как две старухи.

Кассий усмехнулся.

— Я встретил Цицерона в Тускуле и провел с ним вечер. Он сейчас пишет хвалебную песнь в честь Катона. Как тебе это понравится, а? Думаю, что не очень. Но назревающая война в Испаниях так пугает его, что он буквально трясется от страха при всей его неприязни к Цезарю. Я спросил его почему, и он сказал, что, если дети Помпея побьют Цезаря, Рим узнает более худшие времена.

— И что ты ответил ему, дорогой Кассий?

— Что, как и он, предпочел бы существовать при спокойном хозяине, которого знаю. Помпеи родом из Пицена, а я не знаю ни одного пиценца, который бы в глубине души не был жесток. Поскреби пиценца — и проглянет дикарь.

— Вот почему из них получаются столь замечательные плебейские трибуны. Они любят ударить в спину и счастливы этим. Тьфу! — плюнула Сервилия. — По крайней мере, Цезарь чистопородный римлянин.

— Настолько чистопородный, что имеет право быть царем Рима.

— Как и Сулла, — согласилась она. — Но опять же как и Сулла, он не хочет.

— Если ты так уверена в этом, почему стараешься убедить всех, что он спит и видит себя коронованным?

— Просто от нечего делать, — созналась Сервилия. — Кроме того, во мне, наверное, есть что-то пиценское. Я обожаю доставлять неприятности.

— Ты видела царицу? — спросил Кассий, чувствуя приятную теплоту от сознания, что он римлянин и находится в Риме.

О, как хорошо дома! Тертулла, может быть, наполовину и Цезарь, но другая ее половина — Сервилия, а в результате он получил обворожительную, обольстительную жену.

— Дорогой мой, царица Египта и я — теперь подружки, — проворковала Сервилия. — Какие все-таки римлянки дуры! Поверишь ли, большинство женщин моего положения решили считать ее infra dignitatem! Глупо, правда?

— А почему ты так не считаешь?

— Мне с ней интересно. Как только Цезарь уедет в Испанию, я введу ее в моду.

Кассий нахмурился.

— Уверен, тещенька, что твои мотивы не слишком хороши, но, как бы там ни было, они выше моего понимания. Ты знаешь ее так мало. Она, возможно, более коварна, чем ты.

Сервилия вскинула вверх руки, потянулась.

— О, тут ты ошибаешься, Кассий. Я очень много знаю о Клеопатре. Видишь ли, ее младшая сестра провела в Риме почти два года. Цезарь держал ее здесь как пленницу для своего египетского триумфа. Ее поселили у старой Цецилии, а так как мы с ней подруги, то я сблизилась с Арсиноей. Мы часами болтали о Клеопатре.

— После триумфа прошло почти три месяца. Где же теперь эта царевна? — Кассий с притворной озабоченностью огляделся. — Разве она не у тебя?

— Она была бы здесь, если бы ей дали шанс. Но к сожалению, сразу после триумфа Цезарь посадил ее на корабль, идущий в Эфес. Я слышала, она будет там жрицей в храме Артемиды. А если попытается убежать, ее просто убьют, причем за хорошее вознаграждение. Очевидно, Цезарь обещал Клеопатре подрезать крылышки Арсиное. Очень жаль! Я так хотела соединить двух сестер!

Он поежился.

— Иногда, Сервилия, я рад, что тебе нравлюсь.

В ответ она поменяла тему:

— Кассий, ты действительно предпочитаешь иметь своим хозяином Цезаря?

Лицо его помрачнело.

— Я предпочел бы вообще не иметь хозяина. Признать кого-либо своим хозяином — значит нанести оскорбление Квирину, — зло ответил он.

VII

ТРЕЩИНЫ ПОЯВЛЯЮТСЯ

Intercalaris 46 г. до P. X. — сентябрь 45 г. до P. X

1

В ноябре племянник Цезаря Квинт Педий и Квинт Фабий Максим вывели четыре новых легиона из Плаценции на западе Италийской Галлии и через месяц привели их в Дальнюю Испанию. По сезону шло позднее лето, погода была жаркой. К их удовольствию, они нашли провинцию не совсем уж на побегушках у трех республиканских генералов, поэтому смогли построить хороший лагерь в верховьях реки Бетис и закупить урожай в этом районе. Приказ Цезаря был ожидать его, используя время на заготовки, хотя он и не предвидел каких-то затяжек в войне. Но лучше запасаться, чем голодать, говорил он, когда дело касалось снабжения.

Потом, в начале дополнительных дней, шедших за последним числом декабря, ситуация изменилась. Появился Лабиен с двумя легионами хорошо натренированных римлян и четырьмя легионами сырых местных рекрутов. Лагерь был осажден. Открытый бой легаты Цезаря Педий и Фабий Максим провели бы успешно, но осада давала Лабиену возможность использовать свои превосходящие силы с большим эффектом, что и сделал. Конечно, лучше запасаться, чем голодать. В осаде или не в осаде, но солдаты Цезаря были сыты. Опасаясь, что враг перекроет протекающий через лагерь ручей, четыре запертых легиона вырыли колодцы и стали ждать дальше. Цезарь вот-вот придет и освободит их.

С десятым, пятым, «Жаворонком», и двумя свежими легионами заскучавших на вольных хлебах ветеранов Цезарь вышел из Плаценции как раз тогда, когда его два легата в Дальней Испании оказались в осаде. По Домициевой дороге до Кордубы было около тысячи миль. Их покрыли в типичном для Цезаря темпе за двадцать семь дней при средней скорости тридцать семь миль за переход. Этому немало способствовало то обстоятельство, что на большей части пути не было необходимости строить на ночь временные лагеря. Галлия вдоль Домициевой дороги была такой мирной, что даже всегда бдительный Цезарь понимал, что все эти стены, канавы и частоколы никому в данном случае не нужны. Все изменилось, когда они спустились через перевал из Ламиния в Ближней Испании в Орет в Дальней Испании. Но к тому времени оставалось пройти сто пятьдесят миль.

Как только Цезарь появился, Лабиен исчез.

Секст Помпей остался в хорошо укрепленной Кордубе, а его старший брат Гней с основными силами пошел разбираться с демонстративно антиреспубликанской Улией. Но когда Лабиен прислал сообщение, что Цезарь идет на Кордубу, Гней Помпей, сняв осаду, вернулся к брату. И как раз вовремя!

— У нас тринадцать легионов, у Цезаря восемь, — сказал он Лабиену, Аттию Вару и Сексту Помпею. — Надо сразиться и навсегда с ним покончить!

— Да! — крикнул Секст.

— Да, — сказал Аттий Вар, но не так энергично.

— Категорически нет, — отрубил Лабиен.

— Почему? — спросил Гней Помпей. — Давайте покончим с ним. О, прошу вас!

— Сейчас Цезарь сыт, но скоро наступит зима, и, по словам местных, она будет суровой, — здраво рассудил Лабиен. — Пусть Цезарь дождется зимы. Надо надоедать ему, не давать делать новые запасы, пусть проедает старые.

— Но у нас на пять легионов больше, — сказал оставшийся при своем мнении Гней. — Четыре легиона из наших тринадцати — ветераны-римляне, другие пять почти так же хороши, и только четыре легиона вновь набранных рекрутов. Но и они теперь не так уж плохи. Я слышал, ты это сам говорил, Лабиен.

— Ты не знаешь, а я знаю, Гней Помпей, что у Цезаря есть еще галльская кавалерия. Восемь тысяч конников перешли перевал через девять дней после него, но теперь они здесь. Год был сухой, пастбища скудные, и если в верховьях Бетис выпадет снег, кавалерия перестанет быть силой. Ты ведь знаешь галльскую кавалерию. — Он умолк, фыркнул, скривил губы. — Нет, конечно не знаешь. Но я знаю. Я был с ними восемь лет. Почему, ты думаешь, Цезарь стал предпочитать галлам германцев? Когда драгоценные галльские лошади начинают недоедать, галлы снимаются и уходят домой. Поэтому мы задержим здесь Цезаря до весны. Как только лошади начнут голодать, он попрощается со своей кавалерией.

Слова Лабиена горько разочаровали обоих Помпеев. Но они были сыновьями своего отца. Помпей Великий никогда не вступал в бой, не имея численного преимущества. А с восемью тысячами кавалеристов у Цезаря был перевес.

Гней Помпей вздохнул, стукнул кулаком по столу.

— Хорошо, Лабиен, я тебя понял. Мы здесь зимуем, не давая Цезарю выйти к Бетис, где можно найти пастбища, не покрытые снегом.

— А Лабиен учится, — заметил Цезарь своим легатам, к которым присоединились теперь Долабелла, Кальвин, Мессала Руф, Поллион и адмирал Гай Дидий. Конечно, был среди них и Тиберий Клавдий Нерон, чья ценность заключалась только в его имени. Цезарь нуждался в любом из представителей старых патрицианских родов, чтобы облагородить свое дело. — Будет тяжеловато найти корм для лошадей. Это, конечно же, неудобство. Но конница нам сейчас очень нужна. У Лабиена отличная испанская кавалерия в несколько тысяч всадников. И он может набрать еще.

— Что ты намерен делать, Цезарь? — спросил Квинт Педий.

— Сидеть здесь, в верховьях Бетис, какое-то время. К зиме созреют кое-какие идеи. А пока нам следует убедить Лабиена, что его тактика действует. — Цезарь посмотрел на Квинта Фабия Максима. — Квинт, я хочу, чтобы твои младшие легаты в свободное время нашли достойных доверия людей среди наших центурионов, — пусть следят за настроением в легионах. Пока я не замечаю ничего подозрительного, но прошли те дни, когда я верил своим парням. Большинство людей, которых Вентидий набрал в Плаценции, ветераны, и он тщательно отбирал их. Я знаю. Но как бы то ни было, нужно держать ухо востро.

Наступило неловкое молчание. Ужасно, что Цезарь, любимый солдатами генерал, теперь им не верит! Но он прав. Недовольство коварно. Раз люди, сеющие зерна смуты среди рядовых, узнали, что это возможно, значит, они обрели рычаг воздействия на генерала. Армия постоянно меняется с тех пор, как Гай Марий стал набирать в ее ряды неимущих, и волнения были новым симптомом этого изменения. Цезарю поневоле приходится что-то решать.

С первого дня нового года календарь и сезоны пришли в абсолютное соответствие. Цезарь осуществил одну из своих идей. В начале января он повел легионы, чтобы осадить город Атегва на расстоянии одного дня пути от Кордубы, стоящей у реки Сале. Прямо в пасть льва. В Атегве было огромное количество провианта, но, что самое важное, Лабиен складировал там весь зимний запас фуража для своих лошадей.

Погода стояла суровая, марш Цезаря был неожиданным, тайным. К тому времени, как Гней Помпей почуял неладное и вывел свои войска из Кордубы, чтобы помешать захвату Атегвы, Цезарь уже окружил город двойным кольцом фортификаций, точь-в-точь как он некогда проделал это с Алезией. Внутреннее кольцо окружало город, внешнее сдерживало силы, пришедшие на выручку осажденным. Восемь легионов Цезаря были недосягаемы, а его галльская конница постоянно изматывала Гнея Помпея. Прибыл отсутствующий Тит Лабиен. Он угрюмо смотрел на циркумвалляцию.

— Ты не можешь ни помочь Атегве, ни прорвать кольцо, Гней, — сказал он. — Ты только теряешь людей. Отходи к Кордубе. Атегву мы потеряли.

Падение Атегвы, несмотря на ее героическое сопротивление, во многих отношениях стало ударом для республиканцев. Цезарь не только накормил своих лошадей, но и вынудил Лабиена отойти к побережью в поисках пастбищ и фуража, а испанцы стали терять веру в победу. Участились случаи дезертирства среди местных солдат.

Но спокойная радость Цезаря был отравлена письмом от Сервилии, присланным в сопровождении футляра со свитками.

Я думаю, ты получишь такое же удовольствие от приложения к моему письму, Цезарь, какое получила я. В конце концов, ты единственный, человек, чья ненависть к Катону достигает высоты Арарата. Этот перл создал деревенщина Цицерон, а опубликовал, естественно, Аттик. Случайно встретив этого двуличного плутократа, которому удается сохранять хорошие отношения и с тобой, и с твоими врагами, я его так отделала, что он долго теперь будет чесаться.

«Ты — паразит и лицемер. Аттик! — сказала я. — Типичная посредственность, сосущая прибыль из всего, что тебе не принадлежит, не имея притом никаких личных талантов. Я очень рада, что Цезарь начал заселять колонистами твою латифундию в Эпире. Это отучит тебя присасываться к государственным землям! Надеюсь, что ты сгниешь заживо, а беднота угробит все твое достояние!»

Я не могла придумать ничего лучшего, чтобы нагнать на него страху. Очевидно, он и Цицерон думали, что твоя колония будет расположена подальше от скота и кожевенного завода Аттика, не в Бутроте. Но оказывается, это все же Бутрот. Цезарь, не позволяй Аттику отговорить тебя от колонизации столь лакомого участка! Эта земля Аттику не принадлежит, он не платит за нее ренты. И заслуживает всего, что потерпит от неимущих! Опубликовать столь отвратительную хвалебную песнь худшему из людей, что когда-либо сидели в сенате! Я так зла! Прочтя этот опус, разозлишься и ты, а вот мой слабоумный сынок считает это произведение замечательным. Кажется, он тоже написал небольшой некролог, превозносивший до небес его дражайшего дядюшку, но разорвал свое сочинение после того, как прочел панегирик Цицерона.

Брут говорит, что он возвратится в Рим, как только Вибий Панса прибудет в Италийскую Галлию ему на смену. Честно, Цезарь, где ты выискиваешь таких ничтожеств? Панса разбогател, женившись на дочери Фуфия Калена, так что, думаю, он пойдет далеко. Кстати, в Риме находятся несколько твоих старых легатов по Галлии, от претора Децима Брута до экс-губернатора Гая Требония.

Я знаю, Клеопатра пишет тебе по четыре раза на дню, но решила, что для разнообразия тебе не помешает и стороннее мнение о ее положении. Оно просто бедственное. Ей удается держаться, но без тебя она очень страдает. Зачем ты сказал ей, что кампания будет короткой? Ведь Рим, как я понимаю, не увидит тебя целый год. И почему ты поселил ее в этом мраморном мавзолее? Бедняжка постоянно там мерзнет! Эта зима такая холодная, ранняя. На Тибре лед, а в Риме уже выпал снег. Я думаю, в Александрии зима сравнима с нашей поздней весной. Однако мальчик доволен. Он считает, что игры в снегу — самое интересное занятие в мире.

А теперь сплетни. Фульвия ждет ребенка от Антония. Выглядит как всегда, то есть сияет. Вообрази! Вероятно, родится мальчик. Копия третьего из ее хулиганов! Клодий, Курион, а теперь еще и Антоний.

Цицерон — о, меня прямо преследует этот мужлан! — женился на днях на своей подопечной, на семнадцатилетней Публилии. Как тебе нравится? Омерзительно, да?

Прочти «Катона». Цицерон, кстати, очень хотел посвятить свое творение Бруту, но Брут отклонил эту честь. Почему? Потому что знал, что я его за это убью.

Цезарь читал «Катона» с тем же чувством гадливости и омерзения, что и Сервилия. К концу его гнев раскалился добела. Катон, говорил Цицерон, был знатнейшим из римлян, когда-либо живших на свете, а также самым преданным и самым непоколебимым слугой Республики, канувшей в небытие. Враг всех тиранов, таких как Цезарь, стойкий защитник mos maiorum, герой даже в своей смерти, идеальный муж и отец, блестящий оратор, он умел смирять свои плотские аппетиты, до конца оставался истинным стоиком, и т. д. и т. п. Вероятно, если бы Цицерон на этом остановился, Цезарь смог бы переварить его труд. Но Цицерон пошел дальше. Вся соль панегирика заключалась в противопоставлении превосходных достоинств Марка Порция Катона и отвратительных злодейств диктатора Цезаря.

Дрожа от гнева, он сидел в кресле, выпрямившись и кусая до крови губы. Значит, вот что на деле ты думаешь, да? Что ж, Цицерон, кончились твои дни. Отныне Цезарь никогда ни о чем тебя не попросит. И ты никогда больше не войдешь в сенат, даже если будешь умолять о том на коленях. А что касается тебя, Аттик, издатель этого клеветнического сгустка беспримесной злобы, Цезарь сделает то, что советует Сервилия. Бедняки ринутся в Бутрот!

Во время марша в Дальнюю Испанию он написал поэму под названием «Iter» («Путы»). Проглядев ее снова, Цезарь нашел, что она более хороша, чем он ранее о ней думал. Это, пожалуй, лучшее из всего, что он написал за последние годы. Достойное тиражирования. Конечно, еще вчера он обратился бы с этим к Аттику, чья небольшая армия копиистов работала просто отменно. Но теперь он отдаст «Iter» для публикации братьям Сосиям. А Аттик отныне не получит от него ничего. Никаких привилегий. Совсем не обязательно быть царем Рима для репрессалий. Достаточно быть диктатором Рима.

Гнев его не остыл, а воплотился в решение. Цезарь вдруг понял, что ему следует опровергнуть напраслину, какую возвел на него Цицерон. Четко и доказательно, по каждому пункту. Поставить с головы на ноги все, что тот накропал. Пусть Цицерон устыдится, когда его уличат в подтасовке фактов, во лжи. «Катон» не должен сойти ему с рук. Иначе все, кто прочтет его, будут считать Цезаря чудовищем почище любого греческого тирана. Извращенный, односторонний, клеветнический пасквиль. Нет, не ответить на него просто нельзя!

Обычно Цезарь всегда искал боя, чтобы быстрее закончить войну, но в Испании ему опять противостояли республиканцы, а потом он был слишком поглощен написанием «Анти-Катона», чтобы думать о битвах.

Сексту Помпею очень понравился «Катон» Цицерона, хотя его сильно разочаровало, что там даже не упоминалось о марше десяти тысяч. Секст Помпей принимал в нем участие и был тогда поистине счастлив. А сама провинция Африка была отвратительна. Впрочем, Испания еще хуже. Ему не нравился Тит Лабиен, а Аттия Вара он вообще считал продажным ничтожеством. Оставался только брат, Гней Помпей, но и тот, казалось, потерял вкус к борьбе за дело республиканцев.

— Я не гожусь для суши, Секст, и это правда, — признался мрачный Гней, когда они шли на совещание с Лабиеном и Аттием Варом. Был первый день марта. Снег в Кордубе таял. Испанское солнце начало пригревать. — Я адмирал.

— Я тоже лучше чувствую себя на море, — сказал Секст. — Что будет теперь?

— Мы попытаемся навязать Цезарю бой, и как можно скорее. — Гней остановился, схватил брата за руку и крепко сжал. — Секст, ты выполнишь то, о чем я тебя попрошу?

— Конечно, ты же знаешь.

— Если меня убьют в сражении или смерть настигнет меня в другом месте, ты женишься на Скрибонии?

Кисть онемела. Секст выхватил руку.

— Най-Най! — вновь становясь маленьким мальчиком, выкрикнул он. — Это смешно! С тобой ничего не случится!

— У меня предчувствие.

— Все ведь сражаются, и ничего!

— Я согласен, это, возможно, фантазия. А что, если нет? Я не хочу, чтобы моя дорогая Скрибония зависела от прихоти Цезаря. У нее нет денег и нет родственников с его стороны.

В голубых глазах Гнея Секст увидел отчаяние, которое он раньше видел в глазах отца, когда тот говорил с ним о бегстве в далекую Серику.

— Но в отношении тебя у меня нет такого предчувствия. Победим мы или проиграем, ты будешь жить и спасешься. Пожалуйста, я прошу тебя, возьми с собой и Скрибонию! Пусть она понесет от тебя и родит нашему отцу внуков. Мне это не удалось. Обещай мне! Обещай!

Не желая, чтобы Гней видел его слезы, Секст обнял его, переполненный любовью и жалостью к брату.

— Я обещаю, Най-Най.

— Хорошо. А теперь послушаем, что скажет Лабиен.

Военный совет согласился, что армия должна покинуть окрестности Кордубы и идти на юг, чтобы заманить Цезаря подальше от всех его баз и запасов. Для Гнея Помпея явился полной неожиданностью отказ Лабиена командовать будущей битвой.

— У меня нет везения Цезаря, — просто сказал он. — Понадобилось два сражения, чтобы я это понял. Теперь я понимаю. Каждый раз, когда стратегию отрабатывал я, мы проигрывали. Так что теперь твоя очередь, Гней Помпей. Я возьму на себя кавалерию и буду делать все, что ты прикажешь.

Старший сын Помпея Великого в ужасе уставился на седеющего Лабиена. Если этот закаленный в боях, стареющий воин пасует заранее перед врагом, что же тогда будет? Он знал, что будет. Лабиен мог, конечно, ссылаться на удачливость Цезаря, но Гней Помпей считал, что дело не в ней. Дело в разных уровнях воинского таланта.

Его мнение подтвердилось на пятый день марта, в сражении около города под названием Сорикария. Гней Помпей понял, что у него нет ни отцовского опыта, ни его интуиции для ведения боя на суше. Его пехота понесла тяжелые потери, но, несмотря на них, решающей эта битва не стала. Гней Помпей отошел зализывать раны. Он совсем было пал духом, когда раб сообщил ему, что испанские трибуны и солдаты удирают тайком. Не вполне уверенный в правильности своих действий, он всю ночь сторожил потенциальных дезертиров. А утром, пожав плечами, отпустил их. Если люди не хотят драться, зачем их удерживать?

— Нас, приверженных нашему делу, очень мало, — сказал он Сексту со слезами на глазах. — Нет на земле такого гения, который мог бы победить Цезаря, и я устал. — Он протянул Сексту небольшой лист бумаги. — Это пришло на рассвете от Цезаря. Лабиен и Вар еще не оповещены.

Гнею Помпею, Титу Лабиену, легатам и солдатам республиканской армии. Это предупреждение. Цезарь отзывает свое милосердие. Прощений больше не будет, даже для тех, кто еще ни разу не был прощен. Испанские рекруты также будут считаться виновными и пострадают соответственно, как и все города, что помогали республиканцам. Все мужчины призывного возраста, найденные в таких городах, будут казнены без суда.

— Цезарь в ярости! — прошептал Секст. — О Гней, у меня такое ощущение, что мы разворошили осиное гнездо! Почему он так сердит? Почему?

— Понятия не имею, — ответил Гней и пошел показывать записку Лабиену и Аттию Вару.

Лабиен знал. Покрывшись потом, он смотрел на двоих Помпеев неподвижными черными глазами.

— У него лопнуло терпение. Последний раз такое с ним случилось в Укселлодуне, где он отрезал руки четырем тысячам галлов и послал их бродяжничать по всей Галлии.

— О боги, зачем? — ахнул Секст.

— Чтобы показать Галлии, что, если она продолжит сопротивляться, пощады не будет. Восьми лет мягкого обращения, посчитал он, было вполне достаточно, чтобы галлы взялись за ум. Ты уже должен знать, Гней, какой у него нрав. Когда удерживающая его узда сильно натягивается, он рвет ее. Но Цезаря порвать невозможно.

— Что же мне делать? — спросил Гней.

— Прочти это армии перед боем. — Лабиен выпрямился. — Завтра мы поищем удобное место и будем биться там до конца. Что касается меня, то я сделаю этот бой самым тяжелым в череде его беспримерных сражений.

Они нашли такое место около города Мунда, по дороге из Астиги к горе Кальпа, испанскому Геркулесову столпу. Низкий горный перевал. Мунда предлагала республиканцам отличное место на спуске. Цезарь, по прибытии поднявший боевое знамя, находился внизу. Поначалу его план был стоять, пока огромная галльская кавалерия, сосредоточенная на левом крыле, не сомнет правый фланг неприятеля и не обойдет республиканскую армию сзади. Непростой вариант на подъеме, к тому же когда противник предупрежден, что после боя не пощадят никого.

Обе стороны встретились вскоре после рассвета, и разразился жестокий, бесконечно длинный кровавый бой, где не имелось возможности использовать ни старую, ни новую тактику. Похоже, это была самая честная во всей карьере Цезаря битва, которую он едва не проиграл. Республиканцы с форой в четыре легиона пехоты отказывались отступить и не позволяли Цезарю развернуть свою кавалерию. На горе было тесно, рубились вплотную. Солдаты Цезаря находились в очень невыгодном для себя положении, а войска Гнея Помпея восприняли предупреждение очень серьезно и дрались с упорством отчаяния.

Прошло восемь часов, а исход схватки еще не был ясен. Верхом на Двупалом, заняв удобное для наблюдения место, Цезарь вдруг увидел, что его передняя линия дрогнула и распалась. Мгновение — и он был уже на земле. Взял щит, выхватил меч и кинулся сквозь ряды к дрогнувшему десятому легиону.

— А ну, вперед, мятежные cunni, перед вами же просто дети! — пронзительно крикнул он, рубя налево и направо. — Если не сможете драться лучше, то это будет и ваш, и мой последний день, потому что я умру рядом с вами!

Десятый услышал, сомкнул ряды и продолжил бой. Вместе с Цезарем, так и не покинувшим передовую.

Солнце вот-вот зайдет, а бой не кончается. Место Цезаря на наблюдательном пункте занял Квинт Педий. Очень способный ученик Цезаря, он не упустил появившийся для кавалерии шанс и приказал ее командиру, молодому трибуну Сальвидиену Руфу, напасть на правый фланг Гнея Помпея. Галлы, усиленные эскадроном германцев, последовали за Сальвидиеном, смяли конницу Лабиена и ударили сзади.

Когда стемнело, тела тридцати тысяч республиканцев и их испанских союзников устилали поле сражения. Из десятого легиона едва ли кто уцелел. В конце они искупили свою вину. Тит Лабиен и Публий Аттий Вар по собственной воле пали в сражении, а оба Помпея ушли.

Гней убежал в Гиспалис, пытаясь найти там убежище, но Цезенний Лентон, младший легат Цезаря, выследил его, убил и отрезал голову, которую вывесил на рыночной площади. Гай Дидий, заканчивая очистку территории, нашел ее и послал Цезарю — он знал, что тому не понравится подобное варварство. Цезеннию Лентону за этот поступок грозила немилость.

Ничего не видя от изнеможения, Секст взгромоздился на какую-то потерявшую седока лошадь и инстинктивно направился в Кордубу, где Гней оставил Скрибонию. Вынужденный крадучись переезжать с места на место, ибо испанцы теперь горячо раскаивались, что выбрали сторону республиканцев, Секст проехал свыше сотни миль кругом, прежде чем увидел вдали городские огни. На вторую ночь после Мунды.

Заметив группу всадников, он спрятался в небольшой роще, откуда смотрел на залитую лунным светом дорогу и на проезжавших мимо людей. И увидел голову своего брата, насаженную на чье-то копье. Подернутые пленкой глаза слепо смотрели на небо, рот раздернут в гримасе. Най-Най, Най-Най!

«Предчувствие Гнея оправдалось. Мой отец, теперь мой брат. Оба обезглавлены. Неужели и мне отрубят голову? Если нет, тогда клянусь богом Солнца, богиней Земли и богом Либером, что я переживу Цезаря и стану смертельным врагом его потомков. Ибо Республика никогда не вернется, я это чую нутром. Отец был прав, когда хотел убежать в Серику, но сейчас уже слишком поздно. Я останусь на берегах Нашего моря. У Гнея на Балеарах есть флот. Пик, наше пиценское божество, сохрани его для меня!»

Возле стен Кордубы он встретил Гнея Помпея Филиппа, того самого вольноотпущенника, который сжег тело отца на пелузийском берегу и оставил службу у Корнелии Метеллы, чтобы быть с обоими сыновьями своего господина в Испании. С лампой в руке он ходил взад-вперед, слишком старый, чтобы привлекать чье-то внимание.

— Филипп! — шепотом позвал Секст.

Вольноотпущенник уткнулся ему в плечо и заплакал.

— Господин, они убили твоего брата!

— Да, я знаю. Я видел его. Филипп, я обещал Гнею, что позабочусь о Скрибонии. Они еще не забрали ее?

— Нет, господин. Я ее спрятал.

— Ты можешь тайком привести ее ко мне и принести немного еды? Я попытаюсь найти, на чем ехать.

— В стене есть потайной ход, господин. Через час я приведу ее.

Филипп повернулся и исчез.

Секст использовал время вынужденного безделья на поиски. Как и во многих городах, в самой Кордубе было мало конюшен. Но он точно знал, где они расположены. Когда Филипп возвратился со Скрибонией и ее служанкой, Секст уже ждал их с лошадьми.

Бедная милая девочка, потрясенная горем, вцепилась в него, как безумная.

— Нет, Скрибония, у нас мало времени! И мы не можем взять с собой твою служанку. Только ты и я. А теперь вытри глаза. Я нашел тебе смирную лошадь. Ты только должна сесть на нее и крепко держаться. Давай, будь храброй ради Гнея.

Филипп принес одежду, которую носят испанцы, и заставил Скрибонию надеть что-нибудь неприметное. Они вдвоем попытались посадить ее на лошадь, но она отказалась. О нет, это очень неприлично сидеть на чем-то, широко раздвинув ноги! Особенно женщинам! Пришлось Сексту найти ей ишака, на что ушло время. Наконец он простился с Филиппом, взял ишака Скрибонии за уздечку и скрылся во тьме. Хорошо, что жена Гнея хоть миловидная. Но ум у нее с горошину, не иначе.

Днем они прятались, а ночью ехали по проселкам. Выбрались к побережью значительно выше Нового Карфагена и направились в Ближнюю Испанию, к старым владениям Помпея Великого. Филипп дал Сексту денег, так что когда взятая с собою еда закончилась, он покупал ее на хуторах, встречавшихся по пути. Они пробирались на север, объезжая места, занятые силами Цезаря. Через сотни миль, перейдя реку Ибер, Секст вздохнул с облегчением. Он точно знал теперь, куда идти. К лаккетанам, у которых отец годами держал своих лошадей. Там они со Скрибонией будут в безопасности, пока Цезарь и его приближенные не покинут Испанию. Потом он пойдет к Майору, самому большому из Балеарских островов. Возьмет под свое командование флот Гнея и женится на Скрибонии.

— Я думаю, мы можем с уверенностью считать, что Мунда положила конец сопротивлению республиканцев, — сказал Цезарь Кальвину по дороге в Кордубу. — Лабиен наконец мертв. Это был хороший бой, лучшего я не пожелал бы. Я сражался вместе со своими людьми, и они были прежними, какими я их помню. — Он потянулся, сморщился от боли в мышцах. — Однако, признаюсь, на пятьдесят пятом году это уже не проходит легко. — Тон его стал холоднее. — Мунда также решила проблему с десятым. Те немногие, что остались живы, будут рады тому, где я их поселю.

— И где же ты их поселишь? — спросил Кальвин.

— Возле Нарбона.

— К концу марта в Риме будут знать о Мунде, — сказал Кальвин, не скрывая удовольствия. — Когда ты возвратишься, Рим уже смирится с неизбежным. А сенат, наверное, проголосует за твое пожизненное диктаторство.

— Они могут голосовать за что хотят, — равнодушно ответил Цезарь. — В следующем году в это время я буду на пути в Сирию.

— В Сирию?!

— С Басом, занявшим Апамею, Корнифицием, занявшим Антиохию, и Антистием Ветом, который станет губернатором и посмотрит, что можно сделать, чтобы пресечь беспорядки, ответ очевиден. Парфяне обязательно туда вторгнутся в течение этих двух лет. Поэтому я обязан опередить их. Я хочу последовать примеру Александра Великого, то есть завоевать земли от Армении до Бактрии и Согдианы и от Гедросии и Кармании до Месопотамии, да еще прихватить Индию, — спокойно объяснил Цезарь. — Парфяне очень зарятся на территории к западу от Евфрата, поэтому наши интересы на восточной его стороне.

— О боги, на это понадобится как минимум лет пять! — ахнул Кальвин. — Разве ты не боишься предоставить Рим самому себе так надолго? Посмотри, что произошло, когда ты исчез в Египте на каких-то несколько месяцев, а тут пройдут годы. Цезарь, и не рассчитывай, что Рим будет процветать, пока ты будешь мотаться по свету!

— Я не собираюсь мотаться по свету! — сквозь зубы возразил Цезарь. — Я удивлен, Кальвин, твоему непониманию, что гражданские войны стоят денег! Денег, которых у Рима нет! Денег, которые я найду в Парфянском царстве!

Они заняли Кордубу без боя. Город открыл ворота и просил пощады, взывая к знаменитому милосердию Цезаря. Но пощады не было. Цезарь собрал всех мужчин призывного возраста и казнил их на месте, а потом приказал городу заплатить штраф, равный штрафу, наложенному на Утику.

2

Накануне отъезда в Испанию, чтобы служить у Цезаря личным контуберналом, Гай Октавий тяжело заболел воспалением легких. И только к середине февраля он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы покинуть Рим, несмотря на отчаянное сопротивление матери. Календарь точно совпадал с сезонами впервые за сотню лет, значит, февраль — это засыпанные снегом перевалы и холодные ветры.

— Ты не доедешь туда живым! — в отчаянии крикнула Атия.

— Нет, мама, доеду. Что со мной может случиться, если я буду ехать в экипаже с горячими кирпичами и множеством пледов?

Таким образом, несмотря на все протесты, молодой человек уехал, с удивлением обнаружив, что зимнее путешествие (в тепличных, правда, условиях) не вызывает у него приступов астмы, как он теперь называл свою болезнь. Цезарь прислал к юноше Хапд-эфане, давшего ему несколько полезных советов. На дорогах снег, в воздухе нет ни цветочной пыльцы, ни прочей пыли, включая шерстинки животных. Да и морозец сухой, а не влажный. К своему удовольствию, Октавий почувствовал себя даже лучше, когда взял лопату и стал помогать расчищать Домициеву дорогу, ибо на Генавском перевале экипаж застрял в снегу. Трудно дышалось ему лишь единожды, когда пришлось ехать по гати через болота в устье реки Родан. Но это длилось какую-то сотню миль. На пике перевала через прибрежные Пиренеи он остановился посмотреть на трофеи Помпея Великого, изрядно потрепанные погодой, потом спустился в Ближнюю Испанию лаккетанов, где уже наступила весна, влажная и безветренная. Но приступы все равно не возобновились.

В Кастулоне он узнал, что под Мундой разыгралось решающее сражение и что Цезарь в Кордубе. Октавий поехал в Кордубу.

И прибыл туда на двадцать третий день марта. В городе стояло зловоние. Всюду кровь и дым от десятков погребальных костров, но, к счастью, дворец губернатора располагался выше того места, где, как догадался Октавий, проходила массовая казнь. Удивляясь своей физической выносливости, он с неменьшим удивлением понял, что может спокойно смотреть на последствия бойни. По крайней мере, хоть в этом смысле он ничем не отличается от других. Факт, который ему очень понравился. Болезненно опасаясь, что из-за хрупкой внешности все сочтут его хилым неженкой, он также боялся, что вид и запах крови лишат его мужества, но этого не произошло.

В фойе дворца сидел молодой человек в военном платье, явно облеченный обязанностью фильтровать посетителей. Часовые снаружи, глядя на богатое убранство личного экипажа Октавия, без возражений пропустили его. Но этот юноша не собирался быть таким услужливым.

— Да? — рявкнул он, глядя из-под густых бровей.

Октавий молча уставился на него. Вот это солдат! Именно таким Октавий хотел бы быть сам, но никогда не будет. Когда малый поднялся, Октавий увидел, что ростом он с Цезаря, что его плечи как два холма, а шее, толстой и жилистой, позавидовал бы и буйвол. Но все это было ничем по сравнению с его лицом, поразительно привлекательным, но абсолютно мужским. Копна волос, кустистые черные брови, суровый взгляд глубоко посаженных карих глаз, тонкий нос, твердый рот и волевой подбородок. Мускулистые голые руки, кисти крупные, хорошей формы, пригодные как для грубой, так и для тонкой работы.

— Да? — снова спросил страж, но уже не так грозно и с улыбкой в глазах.

Александровский тип, подумал он про себя (слово «красавчик», по его мнению, было неприменимо к мужчинам). Но — поизящней, поизысканней, что ли.

— Прошу прощения, — сказал визитер вежливо, но чуть царственно. — Я с докладом к Гаю Юлию Цезарю. Я его новый контубернал.

— Из великих аристократов? — спросил солдат. — Тебе туго придется, когда он увидит тебя.

Октавий улыбнулся, вся царственность вмиг исчезла.

— О, он знает, как я выгляжу. Он сам меня запросил.

— Так значит, родич! И кто же ты будешь?

— Меня зовут Гай Октавий.

— Это мне ни о чем не говорит.

— А тебя как зовут? — спросил Октавий, ощущая растущую симпатию к стражу.

— Марк Випсаний Агриппа. Контубернал Квинта Педия.

— Випсаний? — переспросил Октавий, сдвинув брови. — Какое странное имя. Откуда ты родом?

— Из самнитской Апулии, но имя мессапийское. Обычно меня зовут Агриппа, по прозвищу.

— Что значит «рожденный ногами вперед». По твоему виду не скажешь, что ты хромаешь.

— С ногами у меня все в порядке. А что за прозвище у тебя?

— У меня нет прозвища. Я — просто Октавий.

— Ступай вверх по лестнице. Третья дверь налево.

— Ты не посмотришь за моими вещами, пока я их не заберу?

Вещи внесли. Агриппа с иронией их оглядел. Контубернал, а барахла больше, чем у иного легата. Кто же он в семье? Несомненно, какой-нибудь дальний кузен по браку. На вид ничего, не зазнается, но, похоже, довольно высокого мнения о себе. Определенно без воинской жилки. Если он и напоминал Агриппе кого-то, так это одного малого из истории о Гае Марии, некоего кузена Мария по браку, который был убит рядовым солдатом за заигрывания. Вместо того чтобы казнить солдата, Марий его наградил! Не то чтобы Агриппа того малого видел, но вообще.

Гай Октавий? Наверняка латинянин. В сенате много Октавиев, даже среди консулов. Агриппа пожал плечами и снова занялся списком казненных.

— Да, — ответил Цезарь на стук.

Суровое лицо его смягчилось, когда он узнал вошедшего. Положив перо, Цезарь встал.

— Мой дорогой племянник, ты сумел выдержать такой большой путь. Я очень рад.

— Я тоже рад, Цезарь. Жаль, что я пропустил сражение.

— Не жалей. В этом сражении я ничем не блеснул и потерял слишком много людей. Но я надеюсь, это не последняя моя битва. Ты хорошо выглядишь, но я пришлю Хапд-эфане, пусть осмотрит тебя для уверенности. На перевалах много снега?

— На Генавском — да, а на Пиренеях снег уже сошел. — Октавий сел. — Ты был очень мрачным, когда я вошел, дядя Гай.

— Ты читал цицероновского «Катона»?

— Эту злобную чушь? Да, она меня немного развлекла во время болезни. Надеюсь, ты ответишь ему?

— Этим я и занимался, когда ты постучал. — Цезарь вздохнул. — А Кальвин и Мессала Руф, например, считают, что отвечать не стоит. Все, что бы я ни написал, назовут мелочным. Так они говорят.

— Может, они и правы, но ответить необходимо. Промолчать — значит признать, что все в «Катоне» правда. Люди, которые сочтут мелочным твой ответ, все равно не поверят в твою правоту. А ведь Цицерон обвиняет тебя в очень серьезных вещах. В том, что ты губишь на корню демократию, лишаешь римлян права распоряжаться собой… и даже в смерти Катона. Когда у меня появятся деньги, я скуплю все копии «Катона» и сожгу, — сказал Октавий.

— Какой интересный ход! Я мог бы сделать это и сам.

— Нет, люди догадаются, кто за этим стоит. Позволь, я сам все устрою. Позже, когда утихнет скандал. Как ты намерен построить опровержение?

— Начну с нескольких стрел в адрес Цицерона. Потом перейду к характеристике Катона и разделаюсь с ним получше, чем Гай Кассий с Марком Крассом. От скаредности перейду к пьянству, к ручным философам, к недостойному обращению с женами. Там будет все, — с удовольствием сказал Цезарь. — Я уверен, что Сервилия будет счастлива познакомить меня с малоизвестными подробностями жизни Катона.

Начало военной стажировки Гая Октавия было далеким от обычного постижения уклада воинской службы. Надеясь получше сойтись с очаровательным Марком Випсанием Агриппой, он уже на следующий день после прибытия понял, что знакомить его с сослуживцами вовсе не входит в первостепенные намерения Цезаря.

Оказываясь по воле Фортуны в каком-либо месте, Цезарь не покидал его до тех пор, пока не наводил там порядок. Дальняя Испания, давняя римская провинция, в этом смысле не была исключением, но все свои усилия Цезарь направил на организацию римских колоний. Кроме пятого, «Жаворонка», и десятого, все приведенные им в Испанию легионы должны были там и остаться, на очень хороших участках плодородной земли, отобранной у испанских землевладельцев, державших сторону республиканцев. Римскую бедноту он рассчитывал сосредоточить в Урсоне под вывеской «Урбанизированная колония Юлия», а в остальных местах планировал поселить ветеранов. Одна колония — возле Гиспалиса, занимавшегося торговлей, одна — близ Фиденции, расположенной между Пармой и Плаценцией. Две — под Укубией, три — около Нового Карфагена. Еще четыре — западнее, на земле лузитанов. Каждый колонист наделялся полным римским гражданством, а вольноотпущенникам разрешалось присутствовать на управленческих заседаниях — очень редкая привилегия для бывших рабов.

В обязанности Октавия входило сопровождать Цезаря, и он трясся с ним в его быстроходной двуколке, а тот перепархивал от одного участка к другому, проверяя, как делят землю, и желая воочию убедиться, что ее умеют делить. Он составлял законы, регулирующие жизнь колоний, вводил положения разного рода, указывал, где и что надо сделать, и лично отбирал первых граждан, которые будут составлять совет каждой колонии. Октавий понял: его испытывают. Причем проверяется не только его компетенция, но и здоровье.

— Надеюсь, — сказал он Цезарю, когда они возвратились в Гиспалис, — что я немного помог тебе, дядя.

— Очень помог, — ответил с удивлением Цезарь. — Ты вникаешь в детали, Октавий, и делаешь с искренним интересом то, что другие посчитали бы скучным. Если бы ты был апатичным, я счел бы тебя идеальным бюрократом, но ты совсем не такой. Лет через десять, а то и меньше, ты сможешь править за меня Римом, пока я буду заниматься делом, в котором более сведущ. Я не против формулировать законы, чтобы Рим был более деловым и конструктивным, но боюсь, я не смогу оставаться на одном месте по нескольку лет, даже если это место называется Рим. Он правит моим сердцем, но не ногами.

К этому времени они уже были на короткой ноге, подчас совсем забывая о более чем тридцатилетней разнице в возрасте. Октавий весело улыбнулся.

— Я знаю, Цезарь. Твои ноги должны мерить землю. А ты не можешь отложить парфянскую экспедицию, пока я не подучусь, чтобы более действенно тебе помогать? Рим и те, кого ты уже назначал править вместо тебя, не примут покорно простого юношу.

— Марк Антоний, — сказал Цезарь.

— Вот именно. Или Долабелла. Может быть, Кальвин, но он недостаточно амбициозен, чтобы метить так высоко. А у Гиртия, Пансы, Поллиона и остальных предки недостаточно знамениты, чтобы сдерживать Антония или Долабеллу. Зачем тебе так торопиться к Евфрату?

— Есть только две страны, где имеются средства, способные вытащить Рим из финансовой ямы, племянник. Это Египет и Парфянское царство. По известным причинам я не могу трогать Египет, поэтому остаются парфяне.

Октавий отвернулся и стал смотреть на пробегающий мимо ландшафт, не желая, чтобы Цезарь видел его лицо, которое могло выдать его мысли.

— Я понимаю, почему ты выбрал парфян. В конце концов, богатство Египта наверняка не может сравниться с богатством парфянских царей.

Цезарь захохотал так, что слезы выступили у него на глазах.

— Если бы, Октавий, ты видел то, что видел я, ты этого не сказал бы.

— А что ты видел? — спросил Октавий наивно, словно маленький мальчик.

— Сокровищницы, — выдавил из себя Цезарь, не в силах справиться с приступом смеха.

Этого пока было достаточно. Поспешай не спеша.

— Какая-то странная у тебя работенка, — сказал Марк Агриппа Октавию в конце того же дня. — Ты больше чернильная душа, чем кадет, не так ли?

— Каждому свое, — ответил Октавий, не обижаясь. — Таланта военного во мне просто нет. Думаю, у меня есть некоторые управленческие способности, и, близко общаясь с Цезарем, я в этом смысле учусь у него. Он говорит со мной обо всем, что делает, а я очень внимательно слушаю.

— Ты не сказал, что он твой дядя.

— Не совсем так. Он мой двоюродный дед.

— Квинт Педий говорит, что ты его любимчик.

— Тогда твой Квинт Педий болтун.

— Мне кажется, он твой двоюродный брат или что-то такое. Иногда он бормочет что-то вслух, а что — не понять, — сказал Агриппа, пытаясь загладить оплошку. — Ты побудешь еще здесь?

— Да, две ночи.

— Тогда приходи завтра к нам пообедать. У нас денег нет, поэтому еды не так много, но мы приглашаем тебя.

«Мы» означало Агриппа и военный трибун Квинт Сальвидиен Руф, рыжий пиценец лет двадцати пяти — тридцати. Сальвидиен с любопытством оглядел гостя.

— Все говорят о тебе, — сказал он, расчищая для Октавия место, то есть попросту сбрасывая на пол всю амуницию, лежавшую на скамье.

— Говорят обо мне? Почему? — спросил Октавий, осторожно садясь на скамью: с подобными предметами мебели он был знаком мало.

— Во-первых, ты любимчик Цезаря. Во-вторых, наш начальник Педий говорит, что ты очень хрупкий. Не можешь скакать на коне, не годен к строевой службе и все прочее, — объяснил Сальвидиен.

Нестроевой солдат принес еду, состоявшую из жесткой вареной курицы и нутовой каши с беконом. Был также приемлемый хлеб, было масло и большое блюдо великолепных испанских оливок.

— Ты мало ешь, — заметил Сальвидиен, с аппетитом поглощая обед.

— Я очень хрупкий, — с ноткой язвительности пояснил Октавий.

Агриппа усмехнулся и налил вина в кубок Октавия. Когда гость попробовал вино и отставил, усмешка сделалась шире.

— Наше вино тебе не нравится? — спросил он.

— Мне вообще вино не нравится. И Цезарю тоже.

— Ты до смешного похож на него, — сказал Агриппа.

Октавий весь засиял.

— Похож? Правда?

— Да. В лице что-то есть. Больше, чем у Квинта Педия. А еще у тебя царственная осанка.

— Меня воспитывали по-другому, — сказал Октавий. — Отец Педия был всадником из Кампании, поэтому он вырос там. А я рос в Риме. Мой отец умер несколько лет назад. Луций Марций Филипп — мой отчим.

Очень известное имя. Это произвело впечатление.

— Эпикуреец, — сказал с одобрением Сальвидиен, более осведомленный, чем Агриппа. — И консуляр. Неудивительно, что у тебя имущества больше, чем у легата. Пусть даже и старшего.

Октавий смутился.

— О, это все мама, — сказал он. — Она считает, что я иначе умру, находясь вдалеке от нее. А я, если честно, очень многим пользоваться не буду. Мне столько не нужно. Филипп, может быть, и образчик эпикурейства, но я — нет.

Октавий оглядел неубранную, скудно обставленную комнату.

— Завидую вам, — просто сказал он и вздохнул. — Ничего хорошего нет в том, что я хрупкий.

— Ты хорошо провел время? — спросил Цезарь, когда его контубернал вернулся.

Он сознавал, что дает парню мало возможности общаться с кем-то еще.

— Да, хорошо, но я понял, что нахожусь в привилегированном положении.

— В каком это смысле, Октавий?

— В моем кошельке много денег, у меня есть все, что мне нужно, ты хорошо относишься ко мне, — откровенно перечислил Октавий. — А у Агриппы и Сальвидиена нет ни денег, ни твоего расположения, но я думаю, что они очень толковые парни.

— Если толковые, будь уверен, что, служа Цезарю, они поднимутся. Должен ли я взять их с собой к парфянам?

— Конечно. Но в твой штат, Цезарь. Как и меня, потому что по возрасту я править Римом еще не смогу.

— Ты действительно хочешь ехать? Там очень пыльно.

— Мне надо очень многому научиться, поэтому я хотел бы рискнуть.

— Сальвидиена я знаю, он возглавил атаку кавалеристов у Мунды и завоевал девять золотых фалер. Типичный пиценец, по-моему, очень храбрый, хорошо знает военное дело и умеет тактически мыслить. А вот Агриппа мне не известен. Скажи ему, чтобы утром, когда мы поедем, он пришел нас проводить.

Ему хотелось увидеть, кого Октавий выбрал в друзья.

Знакомство с Агриппой было открытием. Про себя Цезарь решил, что это один из самых впечатляющих молодых людей, которых он когда-либо видел. По стати Агриппу можно было бы сравнить с Квинтом Серторием, но красивая броская внешность делала его ни на кого не похожим. Если бы он ходил в хорошую римскую школу, например для отпрысков всадников, то непременно стал бы старшим префектом. Этот не сдаст, этому доверять можно. Бесконечно надежен, абсолютно лишен чувства страха, атлетически сложен и очень умен. Просто кремень. Жаль, что образование оставляет желать лучшего. Да и родословная подгуляла. И то и другое лишало Агриппу надежды сделать карьеру в Риме. Вот почему надо бы изменить римский социум: чтобы способные люди, каким обещал стать семнадцатилетний Агриппа, могли подниматься по общественной лестнице. Ибо он не столь одарен, как Цицерон, и не столь беспощаден, как Гай Марий. Этим двум «новым людям» удалось пробить себе дорогу. А Агриппе нужен патрон, и этим патроном будет сам Цезарь. Его внучатый племянник разбирается в людях. Это хорошо.

Пока Агриппа, приняв стойку «смирно», отвечал на вежливые, но проверочные вопросы, Цезарь уголком глаза видел, с каким обожанием смотрит на него Октавий. Совсем не с тем, что на Цезаря. Хм…

Иногда в двуколку садился и кто-то из секретарей, но в это утро Цезарь решил не приглашать никого. Только он и Октавий. Пора бы поговорить. Но Цезарь все молчал, ибо ему совсем не хотелось затрагивать эту тему.

— Тебе очень нравится Марк Агриппа? — наконец спросил он.

— Больше всех, кого я встречал, — тут же ответил Октавий.

Когда нужно вскрыть нарыв, режь глубоко и безжалостно.

— Ты очень миловиден, Октавий.

Пораженный Октавий не воспринял это как комплимент.

— Я надеюсь, что с возрастом все изменится, Цезарь, — тихо сказал он.

— Не думаю, что ты будешь выглядеть погрубее. Потому что ты не сможешь долго и усердно тренироваться, чтобы развить такую мускулатуру, как у Агриппы… или как у меня, если на то пошло. Ты не изменишься, ты будешь выглядеть как сейчас. Весьма привлекательно.

Лицо Октавия залилось краской.

— Я правильно тебя понял, Цезарь? Ты хочешь сказать, что я похож на женщину?

— Да, — решительно ответил Цезарь.

— Значит, вот почему Луций Цезарь и Гней Кальвин так на меня поглядывают?

— Да, поэтому. Ты испытываешь какие-то нежные чувства к мужчинам, Октавий?

Краска уходила, лицо бледнело.

— Я этого не замечал, Цезарь. Я признаю, что порой смотрю на Марка Агриппу как дурачок, но я… я… я просто им восхищаюсь.

— Если ты не испытываешь к нему нежных чувств, то я советую тебе больше не выглядеть дурачком. Следи, чтобы у тебя не развились эти нежные чувства. Нет больших препятствий в карьере мужчины, чем… это свойство. Поверь человеку, который через это прошел.

— Ты имеешь в виду сплетни о тебе и царе Вифинии Никомеде?

— Именно. Несправедливые сплетни. К сожалению, я не понравился моему командиру Лукуллу и моему сослуживцу Марку Бибулу. Они с большим удовольствием оклеветали меня в политических целях, и эта клевета догнала меня даже во время триумфа.

— В куплетах десятого?

— Да, — ответил Цезарь, сжав губы. — И они заплатили за это.

— Как же ты опроверг обвинение? — с любопытством спросил Октавий.

— Моя мать — замечательная женщина! — посоветовала мне наставлять рога моим политическим оппонентам, и чем скандальней, тем лучше. А еще не заводить дружбу ни с кем, про кого ходят подобные слухи. «Никогда, — сказала она, — не давай ни малейшего повода считать, что обвинение не беспочвенно», — сказал Цезарь, глядя прямо перед собой. — И еще она сказала: «Не оставайся подолгу в Афинах».

— Я очень хорошо помню ее, — усмехнулся Октавий. — Я до смерти ее боялся.

— Я тоже… по временам!

Цезарь взял Октавия за руки и крепко сжал их.

— Передаю тебе ее совет, хотя и не все из него может тебе пригодиться. Потому что мы с тобой разные, очень и очень. У тебя нет той тяги к женщинам, что была у меня в твои годы, да и позже. Я вынуждал их пытаться меня покорить и взять в плен мое сердце, открыто давая им понять, что покорить меня невозможно и что сердца у меня вовсе нет. Этого ты делать не сможешь, ты не самонадеян, не самоуверен, как я. Заслуженно или нет, но у тебя женоподобный вид. Я считаю, что в этом виновата болезнь, которая заставила твою мать так тебя изнежить. Недуг помешал тебе регулярно посещать тренировки, где твои сверстники могли бы лучше узнать тебя, а ты — их. Ты бы понял там, что в каждом поколении попадаются такие люди, как твой кузен Марк Антоний, которые попросту не считают мужчиной того, кто не может поднять наковальню или заделывать по ребенку в каждый рыночный интервал. Поэтому Антоний и послал при народе поцелуй своему приятелю Куриону. Никто никогда не поверил бы, что они любовники.

— А они были ими? — спросил восхищенный Октавий.

— Нет. Им просто нравилось шокировать публику. Но если бы это сделал ты, реакция была бы совсем другой. И Антоний первым обвинил бы тебя.

Цезарь глубоко вздохнул.

— Поскольку я сомневаюсь, что у тебя есть задатки или здоровье, чтобы завоевать репутацию записного распутника, рекомендую тебе другой способ. Женись молодым и прослыви верным мужем. Некоторые посчитают тебя олухом, но это сработает, Октавий. Подкаблучник — вот худшее, что тогда смогут сказать о тебе. Но… не всем же искать приключений. Поэтому выбери жену, с которой ты сможешь радоваться домашнему покою, но которая своим видом даст всем понять, что командует в доме она. — Он засмеялся. — Это трудная задача, ты сейчас ее не решишь, но держи ее в уме, ладно? Ты далеко не глуп и, как я заметил, обычно добиваешься своего. Ты слушаешь меня? Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— О да, — сказал Октавий. — О да.

Цезарь отпустил его руки.

— Значит, так. Вот тебе первая заповедь. Не смотреть на Марка Агриппу с нескрываемым обожанием. Я понимаю, почему ты так смотришь, но другие не будут такими понятливыми. Конечно, дружи с ним, но всегда оставайся на некотором расстоянии. Дружи потому, что он твой ровесник, а однажды тебе понадобятся сторонники среди сверстников, тем более такие, как он. Агриппа очень перспективен, и если своими успехами он будет обязан тебе, то останется верным тебе до конца. Нет надежней людей этого типа. А держи дистанцию для того, чтобы у него никогда не сложилось впечатления, что он тебе равен. Сделай его Ахатом, будь для него Энеем. В конце концов, в твоих венах течет кровь Венеры и Марса, а Агриппа — мессапийский оск без каких-либо предков. Все мужчины честолюбивы, все так или иначе стремятся к великим свершениям, и я добьюсь, чтобы Рим разрешал самым способным из них осуществлять свои чаяния. Но некоторые из нас по рождению выше других, и это налагает на нас дополнительные обязанности. Мы должны доказать, что по праву являемся отпрысками славных родов, а не потенциальными основателями родословных.

Сельская местность проносилась мимо, скоро они пересекут реку Бетис на своем долгом пути к реке Таг. Октавий смотрел в окно, ничего не видя.

Наконец он облизнул губы, сглотнул, повернулся и посмотрел прямо в глаза Цезарю. В добрые, сочувствующие, заботливые глаза.

— Я понимаю все, что ты сказал, Цезарь, и ты не можешь представить, как я тебе благодарен. Это очень разумный совет, и я в точности ему последую.

— Тогда, молодой человек, ты выстоишь. — В глазах Цезаря блеснул огонек. — Я заметил, кстати, что, хотя этой весной мы объехали всю Дальнюю Испанию, у тебя не было ни одного приступа астмы.

— Хапд-эфане объяснил это, — сказал Октавий, вновь обретая уверенность и потому склоняясь к некоторой откровенности. — Когда я с тобой, Цезарь, я чувствую себя в безопасности. Твое одобрение и защита окутывают меня, как одеялом, и я ничего не боюсь.

— Даже когда я говорю о неприятных вещах?

— Чем больше я знаю тебя, Цезарь, тем больше я отношусь к тебе как к своему отцу. Мой отец умер, прежде чем я смог говорить с ним о том, что беспокоит мужчину, о трудностях на его пути, а Луций Филипп… Луций Филипп…

— Луций Филипп отринул родительские обязанности приблизительно в то время, когда ты родился, — сказал Цезарь, довольный результатом разговора, которого он очень боялся. — Я тоже рос без отца, но меня воспитывали в особом режиме. Атия — только мать. А моя мать развивала во мне и мужское начало. Так что я буду рад, если смогу быть тебе полезен как отец.

«Несправедливо, — думал Октавий, — что я так поздно узнал его. Если бы мое детство прошло рядом с ним, у меня вообще не было бы никакой астмы. Моя любовь к нему безгранична, я все готов для него сделать. Но скоро мы закончим наши дела в Испаниях, и он вернется обратно в Рим, к ужасной женщине по ту сторону Тибра, с ее безобразным лицом и зверями-богами. Из-за нее и мальчика он не тронет богатств Египта. Как все-таки умны эти женщины! Она поработила правителя мира и обеспечила безопасность своего царства. Она сохранит богатство Египта для своего сына, который не римлянин».

— Расскажи мне о египетских сокровищницах, Цезарь, — громко попросил он, глядя на своего кумира большими серыми бесхитростными глазами.

Чувствуя облегчение, Цезарь повиновался. Тем более что на эту тему он не мог говорить ни с кем, кроме этого молодого еще человека, считавшего его своим отцом.

3

В этот первый год соответствия календаря и сезонов на Цицерона одно за другим посыпались несчастья.

В начале января Туллия родила недоношенного болезненного ребенка. Маленький Публий Корнелий получил прозвище ветви Корнелиев по линии своей бабушки — Лентул. Так решил Цицерон. Поскольку Долабелла удрал в Дальнюю Испанию к Цезарю, он не мог настоять, чтобы сын носил его прозвище. Это был способ отомстить Долабелле, который уехал, не вернув приданого Туллии.

Она болела, не интересовалась ребенком, отказывалась есть, ходить. А в середине февраля тихо умерла — от безответной любви к Долабелле, как сочли все, кто ее знал. Для Цицерона это было ужасным ударом, усугубленным безразличием ее матери и довольно вздорным поведением его новой жены Публилии, которая не могла взять в толк, почему Цицерон так горюет и совершенно ее игнорирует. Кроме того, Публилия была разочарована в своем браке со знаменитостью, о чем всякий раз говорила своей матери и младшему брату, когда они навещали ее. Этих визитов убитый горем Цицерон боялся до такой степени, что всегда находил предлог улизнуть, как только появлялись родичи Публилии.

Письма сочувствия шли потоком. Одно — от Брута из Италийской Галлии, написанное как раз перед его отъездом в Рим. Цицерон сразу сломал печать, уверенный, что человек, столь близкий ему по философским и политическим взглядам, найдет правильные слова, чтобы поднять его дух. Но это было холодное, бесстрастное, стереотипное выражение соболезнования, фактически говорившее Цицерону, что его горе представляется Бруту слишком вульгарным, слишком преувеличенным, слишком несдержанным. Горечь усилилась, когда пришло письмо от Цезаря, в котором в великолепной форме были высказаны слова утешения, какие Цицерон хотел слышать от Брута. О, почему правильное письмо написал неправильный человек?

Неправильный человек, неправильный человек, неправильный человек! В этом мнении он лишний раз утвердился, получив короткую записку от Лепида, который, как принцепс сената, интересовался, почему Цицерон не посещает собраний палаты. Лепид напоминал ему, что по новым законам сенатор обязан посещать собрания, иначе он потеряет свое место. Со времен основания республики олигархи-сенаторы очень гордились тем, что могут ходить в сенат, когда вздумается, а то и не ходить вообще. И в присяжные никого силком не тянули. Теперь все по-другому. Назначен — сиди в палате, мучайся и обязательно посещай заседания. А если Цицерон заболел, пусть представит письменные подтверждения от трех сенаторов, что это действительно так.

Болезнь была единственной уважительной причиной отсутствия на собрании, если сенатор находился в Италии. Более того, сенатор, пожелавший покинуть Италию, теперь должен был испросить разрешения у той же палаты. Всюду, куда ни повернись, какие-то правила, предписания, оскорбительно ущемляющие права члена высшего правительственного органа Рима. О, это просто невыносимо! Потрясенный горем, кипя от злости, Цицерон принялся искать трех сенаторов, готовых поклясться Лепиду, что Марку Туллию Цицерону мешает занять свое место в палате продолжительная болезнь.

Еще одно оскорбление. Решив поставить великолепный памятник Туллии в общественном парке, Цицерон узнал, что заказ, за который архитектор Клуатий запросил десять талантов, встанет ему в двадцать талантов. Закон Цезаря, регулирующий расходы, предписывал вносить стоимость памятной статуи еще и в казну. Но Цицерон, будучи знаменитым юристом, выкрутился, назвав памятник Туллии алтарем, и был освобожден от налога. Теперь Туллия будет иметь свой алтарь. Тридцать лет брака с Теренцией не прошли все же без пользы. Он знал, как обойти любой налог, даже если его ввел сам Цезарь.

Конечно, было и хорошее, что несколько утешало. В частности, римляне отнеслись одобрительно к его «Катону». Авл Гиртий, по поручению Цезаря управляющий Галлией нарбонов, сообщил ему, что Цезарь пишет опровержение и собирается назвать его «Анти-Катон». О, Цезарь, пожалуйста, напиши! Поставь еще одно пятно на своей драгоценной dignitas!

Новости из Дальней Испании шли так медленно, что Гиртий в Нарбоне, пославший письмо восемнадцатого апреля, еще не знал, что Гнею Помпею отсекли голову. Но о сражении при Мунде уже знали все. Факт, очень трудно воспринятый в Риме. С сопротивлением республиканцев было покончено, и теперь ничто не могло помешать Цезарю ввести в действие свои бессовестные законы, направленные против первого класса. Забеспокоился даже лояльный к Цезарю Аттик. Стараясь воспрепятствовать тому, чтобы неимущих отправляли в Бутрот, теперь он уверился, что в другое место их не пошлют. Цезарь не меняет решений.

— Подождем, пока он не вернется, — сказал Цицерон. — Одно определенно: на перевоз неимущих по морю нужно время. Никто не поплывет, пока Цезаря нет. — Он помолчал. — Ты должен знать, Тит. Я собираюсь развестись с Публилией. Я больше не могу выносить ни ее, ни ее семью.

Криво усмехнувшись, Тит Помпоний Аттик посмотрел на своего друга. Знатный аристократ из рода Цецилиев, он мог сделать себе блестящую карьеру, стать консулом, но сердце его принадлежало коммерции, а сенатор не должен был заниматься бизнесом, не связанным с землей. Осторожный любитель мальчиков, он заработал себе прозвище Аттик из-за своей тяги к Афинам, месту, где пристрастия такого рода не считались зазорными. Аттик сделал Афины своим вторым домом и удовлетворял свои потребности там. Будучи четырьмя годами старше приятеля, он поздно женился на кузине Цецилии Пилии и родил наследницу, горячо любимую дочь Цецилию Аттику. Его узы с Цицероном крепила не только дружба: его сестра Помпония была замужем за Квинтом Цицероном. Этот союз, довольно бурный, все время балансировал на грани развода. Получалось так, что оба Цицерона не нашли счастья в браке. Оба вынужденно женились на наследницах больших денег, и оба никак не рассчитывали на то, что эти наследницы захотят сами контролировать свои деньги. Римский закон не предусматривал, что они должны делить их с мужьями. Худо было еще и то, что обе женщины любили своих Цицеронов. Они только не знали, как выказать им свою любовь. А их пристрастие к экономии протестовало против привычки Цицеронов жить на широкую ногу.

— Я думаю, развод с Публилией — это разумно, — спокойно сказал Аттик.

— Публилия была плоха с Туллией, когда та болела.

Аттик вздохнул.

— Марк, очень трудно приходится, когда ты на десяток лет моложе своей приемной дочери. Не говоря уже о том, как трудно жить с человеком-легендой, что старше твоего деда.

Маленький Публий Корнелий Лентул умер в начале июня, шести месяцев от роду. Родившись восьмимесячным, но унаследовав силу Долабеллы, он попытался бороться за жизнь, однако няньки сочли это тощее красное существо слишком отталкивающим. Они не могли полюбить бедного мальчика так, как могла бы полюбить его мать, если бы в ее сердце нашлось место и для него, а не только для Долабеллы. Поэтому он ушел из жизни так же тихо, как и его мать, перейдя из кошмара в вечный успокоительный сон. Цицерон смешал прах внука с прахом дочери, решив поместить их вместе в алтарь, когда сможет найти для него подходящее место.

Странным образом смерть ребенка закрыла тему Туллии в его жизни. Цицерон стал приходить в себя, и этот процесс ускорился, когда он взял в руки экземпляр «Анти-Катона». Труд еще не был опубликован, но все уже знали, что братья Сосии собираются его издать. Цицерон посчитал творение Цезаря злобным, язвительным, вызывающим отвращение. Где только Цезарь все это накопал? Там были и пикантные анекдоты о безответной любви Катона к жене Метелла Сципиона, Эмилии Лепиде, и фрагменты ужасной поэмы, которую он написал, когда получил отказ, и отрывки из его (так и не поданного в суд) иска к Эмилии Лепиде за нарушение обещания, и очень красочный эпизод, описывающий, как Катон сообщает своим малолетним детям, что никогда не разрешит им снова увидеть свою мать. Были вытащены на свет даже самые интимные вещи! А поскольку именно Цезарь соблазнил первую жену Катона, верх неприличия с его стороны высмеивать не очень уклюжие технические ухищрения Катона в любви! Человек уже мертв!

«О, но какая добротная проза! Почему, — печально спрашивал себя Цицерон, — я не могу писать хотя бы вполовину так хорошо? А поэму Цезаря „Iter“ все вообще посчитали шедевром, от Варрона до Луция Пизона, большого ценителя изящной словесности. Несправедливо, чтобы столько талантов отпускалось одному человеку. Поэтому я даже доволен, что ненависть к Катону взяла над ним верх».

Но потом Цицерон оказался вынужденным встать на сторону Цезаря. Это было не очень удобно, но того требовала справедливость.

Марк Клавдий Марцелл, которого Цезарь простил, после того как его брат Гай Марцелл-младший встал перед ним на колени, покинул Лесбос и уехал в Афины, где был убит в Пирее. Определенный круг ярых противников Цезаря стал распространять слух, что Цезарь заплатил кое-кому за его смерть. Против этой клеветы Цицерон не мог не восстать, несмотря на всю свою ненависть к диктатору Рима. Кляня себя за столь несвоевременный всплеск справедливости, он тем не менее публично заявил, что Цезарь к этой истории непричастен. Цезарь может убить словом — пример тому «Анти-Катон», — но никогда не опустится до убийства на темных задворках. Так сказал Цицерон и положил конец гнусным слухам.

Теперь уже все в Риме знали о скорбной участи Гнея Помпея, как и о том, что было дальше. Отрубивший Гнею голову Цезенний Лентон слыл в штате Цезаря весьма перспективным. Но когда Цезарь получил от возмущенного Гая Дидия пику с насаженной на нее головой, Цезенний Лентон был немедленно лишен своей доли в трофеях и отослан в Рим после непререкаемого вердикта Цезаря, долго звучавшего в его ушах: «Цезенний Лентон, ты варвар и можешь проститься с карьерой. По cursus honorum ты уже не поднимешься никогда. И будешь исключен из сената, как только у Цезаря найдется время исполнить свой цензорский долг». Этими полномочиями он был облечен наряду со многими остальными.

Вот таков Цезарь, думал Цицерон. С одной стороны, скрупулезно цивилизован, с другой — пасквилянт и чернит добродетель. Но чтобы платить за убийство? Нет, никогда. Таким образом, Цицерон продемонстрировал некоторое понимание Цезаря. Но недостаточное. Чего Цицерон никогда не мог понять, так это того, что его собственное импульсивное и бездумное хождение по кругу раздражало Цезаря больше всего. Если бы он не очернил Цезаря в своем «Катоне», Цезарь не очернил бы Катона в своем «Анти-Катоне». Причина и следствие. Прямая связь.

4

Куда деваются деньги? Хотя доля Марка Антония в галльских трофеях принесла ему тысячу талантов серебра, оказалось, что кредиторам он должен в два раза больше. Его долги перевалили за семьдесят миллионов сестерциев, а у Фульвии не было наличных в резерве, чтобы их погасить, ведь она еще до свадьбы выдала ему тридцать миллионов. Плохо было еще и то, что аукционы конфискованного имущества изрядно снизили цены на землю, а продажа земельных угодий являлась единственным способом, которым она могла пополнить свой кошелек до поступления новых доходов. Третий муж обходился ей дорого, что и говорить.

Огромное богатство Фульвии было накоплено еще ее прабабкой Корнелией, матерью Гракхов, римлянкой старого образца. Ее внучка, мать Фульвии, менять ничего не захотела. Таким образом, большая часть имущества Фульвии была скрыта в пассивном партнерстве или номинально поручена кому-то еще. Так что реализовать хотя бы что-нибудь было весьма непросто. На это ушло бы много времени, к тому же сделкам воспротивился бы ее банкир Гай Опий, который очень хорошо знал, кто завладеет вырученными деньгами.

— Беда в том, что я не сразу поехал в Галлию, — мрачно втолковывал Антоний Гаю Требонию и Дециму Бруту.

Встретившись на лестнице Весталок, они втроем завалились в таверну Мурция.

— Правильно, ты приехал, когда восстал Верцингеториг, — сказал Требоний, который пробыл с Цезарем пять лет и получил за то десять тысяч талантов. — Даже и тогда ты опоздал, как я помню, — добавил он с усмешкой.

— Ай, кто бы из вас говорил! — проворчал Антоний. — Вы были маршалами у Цезаря, а я — простым квестором. Я всегда чуть-чуть не дотягиваю по возрасту, чтобы получать настоящие деньги.

— Возраст уже ни при чем, — медленно сказал Децим Брут, шевеля светлыми бровями.

Антоний нахмурился.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он.

— Я хочу сказать, что наш возраст уже ни на что не влияет. Пройдем мы в консулы или нет, зависит совсем от другого. Мои выборы на должность претора в этом году были таким же фарсом, как и выборы Требония три года назад. Мы должны ждать, когда диктатор разрешит нам продвинуться выше. И не в результате выборов, а в результате выбора Цезаря. Мне обещано консульство через два года, но посмотри на Требония — он должен был стать консулом еще в прошлом году, однако все еще не консул. Такие люди, как Ватия Исаврик и Лепид, более влиятельны, и их нужно ублажить в первую очередь, — раздраженно, скороговоркой заключил Децим Брут.

— Я и не знал, что ты так на это смотришь, — медленно сказал Антоний.

— Так смотрят, Антоний, все настоящие мужчины. Я отдаю должное Цезарю в смысле компетенции, ума, огромной работоспособности. Да-да, во всем этом он гений! Но ты должен знать, что это значит, когда тебя оставляют в тени, а твоя родословная говорит, что так не должно быть. Ты — наполовину Антоний, наполовину Юлий. Я — наполовину Юний Брут, наполовину Семпроний Тудитан. Мы оба знатного происхождения, мы оба должны иметь шанс достигнуть пика карьеры. Выйти в белоснежных тогах, обратиться к выборщикам, обещать им целый мир, лгать, улыбаться. А вместо этого мы смотрим в рот Цезарю Рексу, Цезарю — царю Рима. Если мы что-нибудь и получим, то из милости, а не в результате наших личных заслуг и усилий. Мне ненавистно подобное положение! Ненавистно!

— Я понимаю, — сухо сказал Антоний.

Требоний сидел и слушал, удивляясь, понимают ли вообще эти люди, о чем они фактически говорят. Что до Требония, то его совершенно не интересовало, какой шанс дает человеку знатность, потому что сам он никакой такой знатности не имел. Он — креатура Цезаря с головы до пят, он не достиг бы и десятой доли того, чего достиг с его поддержкой. Это Цезарь сделал Требония плебейским трибуном и щедро оплатил все услуги. Это Цезарь заметил в нем способности к военному делу. Это Цезарь доверил ему самостоятельно провести маневры в галльской войне. Цезарь сделал его претором. Цезарь наградил его, дав губернаторство в Дальней Испании. «Я, Гай Требоний, — человек, купленный Цезарем и получивший за рвение в тысячекратном размере. Всем своим положением и богатством я обязан ему. Если бы Цезарь не заметил меня, я был бы никем. Именно это и порождает во мне обиду. Потому что всякий раз, когда я собираюсь что-нибудь предпринять, меня мучит мысль, что любая, даже самая маленькая моя ошибка может стоить мне всего обретенного достояния. Цезарь одним движением пальца снова превратит меня в ничто. Знатным аристократам, таким как вот эти двое, могут проститься случайные промахи, но ничтожествам вроде меня — ни за что. Я подвел Цезаря в Дальней Испании, он считает, что я плохо старался прогнать Лабиена и обоих Помпеев. И когда мы встретились в Риме, я вынужден был просить у него за это прощения, словно я — его женщина, что-то сделавшая не так. Он решил сыграть в добросердечие, сказал, что ни в чем меня не винит и что дело тут вообще не во мне. Но я его понял. Больше он ничего мне не поручит, я никогда не стану консулом, разве только суффектом, заменяя кого-либо выбывшего».

— Ты действительно пытался убить Цезаря, Антоний? — вдруг спросил он.

Антоний удивленно посмотрел на Требония.

— Хм… Да, действительно, — ответил он, пожимая плечами.

— Что заставило тебя на это пойти? — спросил заинтригованный Требоний.

Антоний усмехнулся.

— Деньги, что же еще? Я был с Попликолой, Котилой и Кимбром. Один из них — я забыл кто — напомнил мне, что я наследник Цезаря, поэтому мне показалось хорошей идеей не мешкая завладеть его деньгами. Но ничего не получилось, старик поставил стражу вокруг Общественного дома, и я не смог проникнуть внутрь. Я хочу знать, кто меня выдал, потому что без этого не обошлось. Цезарь сказал в палате, что меня видели, но я-то знаю, что меня никто не видел. Я думаю, это Попликола.

— Цезарь твой близкий родственник, — сказал Децим Брут.

— Это я знаю! В тот момент я об этом не думал, но Фульвия выпытала у меня эту историю после того, как о ней узнала палата. И заставила пообещать, что я никогда больше не подниму на него руку. — Он поморщился. — Она принудила меня поклясться моим пращуром Геркулесом.

— Цезарь и мой родственник, — задумчиво сказал Децим Брут, — но я не клялся.

Лицо Гая Требония было от природы угрюмым. Печальные серые глаза уставились на Антония.

— Вопрос в том, — сказал он, — обязывает ли тебя твоя клятва сделаться Попликолой и выболтать Цезарю, что его собираются убить, если ты об этом узнаешь?

Воцарилось молчание. Пораженный, Антоний уставился на Требония. Децим Брут тоже.

— Я не болтун, Требоний. Особенно в серьезных делах.

— Я и не думаю, что ты болтун. Просто хотел убедиться, — сказал Требоний.

Децим стукнул рукой по столу.

— Этот разговор никуда нас не приведет, так что советую сменить тему, — сказал он.

— На какую? — спросил Требоний.

— В данный момент по той или иной причине Цезарь невысокого мнения о каждом из нас. В этом году он сделал меня претором, но ему было все равно, кем меня назначить. Так почему же он не взял меня с собой в Дальнюю Испанию? Я бы командовал легионами лучше, чем такой чурбан, как Квинт Педий! Но я проштрафился перед Цезарем. Вместо того чтобы похлопать меня по спине за то, что я подавил восстание белловаков, он сказал, что я поступил с ними слишком жестоко. — Его удивительно невыразительное лицо исказилось. — Нравится нам это или нет, мы полностью зависим от благосклонности великого человека, и у меня есть все основания об этом не забывать. Я хочу сделаться консулом, а по его милости или нет, мне неважно. Ты, Требоний, тоже не прочь сесть в курульное кресло. Да и тебе, Антоний, надо бы основательно повилять перед ним хвостом, если ты вообще собираешься чего-то достигнуть.

— К чему ты все это говоришь? — нетерпеливо спросил Антоний.

— К тому, что мы просто не смеем сидеть в Риме и ждать, как три сучки во время течки, — сказал Децим, вновь по привычке растягивая слова. — Мы должны встретить его на пути к дому, и чем скорее, тем лучше. Здесь столько льстецов кинется лизать ему зад, что нас он и не услышит. А ведь с нами он провел много лет, он знает, какие мы командиры. Всем известно, что он намерен идти на парфян. И нам надо подсуетиться, чтобы занять в этой кампании посты старших легатов. После Азии, Африки и Испании у него появились десятки ребят, тоже способных командовать, от Кальвина до Фабия Максима. В некоторой степени мы уже бывшие его друзья. После Галлии прошли годы. Поэтому мы должны прибыть к нему и напомнить, что мы гораздо лучше смыслим в войне, чем тот же Кальвин или Фабий Максим.

Его жадно слушали.

— Я получил очень хороший куш после Галлии, — продолжал Децим Брут, — но после парфян я стал бы богаче Помпея Магна в лучшие дни его жизни. Как и у тебя, Антоний, у меня очень дорогие вкусы. А поскольку верх дурных манер убивать родичей, нам нужно найти другой источник к существованию, помимо чьих-либо завещаний. Я не знаю, что вы решите, но я уезжаю из Рима, чтобы пораньше встретиться с ним.

— Я поеду с тобой, — тут же сказал Антоний.

— И я, — сказал Требоний, удовлетворенно откидываясь назад.

Главную тему закрыли раньше, но реакция двух родичей Цезаря не разочаровала его. Требоний, внезапно решивший, что Цезарю следует умереть, не вполне понимал, откуда взялась эта мысль. Скорее всего, всплыла из глубин подсознания. Из того слоя, где формировались намерения, какие нельзя назвать благородными. Но на деле все было проще. Эту мысль породила исконная ненависть. Ненависть человека, у которого ничего нет, к человеку, у которого есть все.

5

Когда Брут вернулся наконец из Италийской Галлии, его настроение показалось, по крайней мере его матери, довольно странным. То, что ему очень понравилась работа, которую Цезарь поручил ему, было очевидно. Но присущая Бруту рассеянность разрослась в нем настолько, что он просто не замечал, когда Сервилия придиралась к нему, ругалась или язвила. Стрелы летели мимо.

Самая поразительная трансформация произошла с его кожей. Она так очистилась, что он теперь чисто брился. Остались лишь оспины, следы отвратительного недуга, которой мучил его почти четверть века. И прекрасно. В будущем году ему, как и Гаю Кассию, стукнет сорок, и он по праву сможет пройти в преторы. Ну, не пройти, так выдвинуть свою кандидатуру. А дальше — как решит Цезарь.

Цезарь! Да, Цезарь, который был теперь бесспорным правителем мира, о чем Луций Понтий Аквила не упускал случая напоминать своей любовнице Сервилии. Будучи плебейским трибуном, Аквила очень злился на свою беспомощность: при диктаторском правлении он не мог наложить вето ни на один закон, предложенный Цезарем. Ему очень хотелось что-то сделать, чтобы продемонстрировать свою ненависть ко всему, за чем стоял Цезарь.

Что касается Гая Кассия, он слонялся по Риму недовольный, ему нечем было заняться. Он все надеялся стать претором, а пока суд да дело, много времени проводил с Цицероном и Филиппом. К большому удивлению римлян, он вдруг отказался от стоицизма и сделался эпикурейцем. Как понимала Сервилия, только ради того, чтобы поддразнить Брута, который так разозлился, что стал его избегать. Нелегкое дело, ибо оба часто бывали у Цицерона.

А Сервилия большую часть времени посвящала беседам с царицей Клеопатрой, очень одинокой в своем мраморном мавзолее. Конечно, царица отлично знала, что Сервилия была любовницей Цезаря на протяжении многих лет, но она ясно дала понять, что это не повлияет на их отношения. Она даже склонна была считать этот факт скрепляющим их дружбу. Сервилия это понимала.

— Ты думаешь, он когда-нибудь вернется домой? — спросила Клеопатра в конце мая.

— Я согласна с Цицероном, он обязан вернуться, — уверенно ответила Сервилия. — Если он планирует парфянскую кампанию, сначала ему надо многое сделать в Риме.

— О, Цицерон! — воскликнула Клеопатра с гримасой отвращения. — Я не встречала большего себялюбца и позера, чем он.

— Ему ты тоже не нравишься, — сказала Сервилия.

— Мама! — крикнул Цезарион, впрыгивая в комнату верхом на палке с лошадиной головой. — Филомена говорит, что мне нельзя выходить на улицу!

— Если Филомена говорит, что тебе нельзя выходить на улицу, значит, ты не можешь выходить на улицу, — сказала Клеопатра.

— Невероятное сходство с Цезарем, — сказала Сервилия, чувствуя комок в горле.

«О, почему это не я родила ему сына? Мой был бы римлянином, с патрициями в любой ветви рода».

Мальчик ускакал, как обычно легко согласившись с материнским вердиктом.

— Внешне — да, — нежно улыбаясь, ответила Клеопатра, — но ты можешь представить Цезаря столь же покорным, даже в таком возрасте?

— Конечно нет. А почему ему нельзя на улицу? Сегодня замечательный день, и он может поиграть на солнышке, солнечные лучи для него очень полезны.

Клеопатра стала серьезной.

— Есть еще причина, по которой я хочу, чтобы его отец поскорее вернулся. Местным жителям удается обмануть моих караульных, и они пробираются во дворец, чтобы причинить вред. У них ножи, и они отрезают ноздри и уши. Пострадали несколько наших детей возраста Цезариона, а также мои служанки.

— Моя дорогая Клеопатра, для чего у тебя стража? Пошли мальчика погулять под охраной, не держи его взаперти!

— Он захочет играть с охраной.

— А почему нет? — удивилась Сервилия.

— Он может играть только с равными.

Сервилия вытянула губы трубочкой.

— Клеопатра, моя родословная гораздо лучше твоей, но даже я не вижу в этом смысла. Скоро он сам научится отличать, кто равен ему, кто не равен, а пока пускай радуется солнцу, воздуху и шумным играм.

— У меня есть другое решение, — упрямо возразила Клеопатра.

— Интересно какое?

— Я собираюсь построить вокруг моего дворца высокую стену.

— Это не удержит местных бродяг.

— Удержит. Каждый cubit территории будет взят под контроль.

Закатив глаза, Сервилия сдалась. Несколько месяцев общения с Клеопатрой показали ей, насколько римские женщины отличаются от восточных. Царица Египта могла править миллионами, но у нее не было ни капли здравого смысла. Первая же встреча продемонстрировала один очень утешительный факт: что бы Цезарь ни чувствовал к Клеопатре, он не был по уши в нее влюблен. Вероятно, его прельстила возможность произвести на свет царя, отцом которого он будет признан всеми. Цезарь спал с несколькими царицами, но все они были чьими-то женами. А эта принадлежала ему, и только ему. Да, она обладала некоторой привлекательностью и, не имея здравого смысла, все-таки разбиралась в законах и управлении. Но чем дольше Сервилия с ней общалась, тем меньше та ее беспокоила.

А Брут навещал женщину, очень отличавшуюся от Клеопатры. Его первый визит по возвращении в Рим был, естественно, к Порции, которая с большой радостью приветствовала его, но не подставила губы для поцелуя и не сгребла в охапку, отрывая от пола, как бывало раньше. Причина крылась не в угасании чувства. У причины имелось имя — Статилл.

Раньше Статилл часто наезжал к Бруту в Плаценцию, но в конце концов осел в Риме. Появился в доме Бибула и упросил молодого Луция Бибула разрешить у него пожить. Поскольку Луцию не пришло в голову поинтересоваться мнением своей мачехи, Порция опять оказалась в ловушке. Отошла, как и в доме Катона, на задний план, наблюдая, как вечно пьяный философ назойливо убеждает Луция выпить с ним. Это было несправедливо! И почему она не настояла, чтобы Луция отослали к Гнею Помпею в Испанию? По возрасту он уже мог служить контуберналом, но он так безутешно горевал после смерти Катона, что Порция посчитала неправильным изгонять пасынка из родного гнезда. А когда появился Статилл, пожалела об этом.

Не отрывая взгляда от Брута, но не забывая о присутствии Статилла, Порция сохраняла дистанцию.

— Дорогой Брут, твоя кожа очистилась, — сказала она, умирая от желания дотронуться до его гладкого, чисто выбритого подбородка.

— Я думаю, это благодаря тебе, — сказал он, и улыбка оживила его глаза.

— Твоя мать должна быть довольна.

— Она? Она слишком занята болтовней с этой отвратительной иноземкой с той стороны Тибра.

— С Клеопатрой? Ты имеешь в виду Клеопатру?

— Конечно. Сервилия практически живет у нее.

— Я бы подумала, что она будет последней, с кем Сервилия захочет дружить, — сказала ошеломленная Порция.

— Я тоже, но, очевидно, мы бы ошиблись. О, я не сомневаюсь, что она задумала какую-то гадость, но не знаю какую. Она просто говорит, что Клеопатра развлекает ее.

Таким образом, эта первая встреча ограничилась лишь робким обменом взглядами. И другие встречи не пошли дальше визуальных ласк. Иногда на страже стоял только Статилл, в других случаях это были и Статилл, и Луций.

В июне Брут отвел ее подальше от посторонних ушей и спросил напрямик:

— Порция, ты выйдешь за меня замуж?

Она превратилась в столб пламени, загорелась от головы до ног.

— Да, да, да! — крикнула она.

Брут пошел домой сказать Клавдии, чтобы она собрала вещи. Он так хотел избавиться от нее, что ему и в голову не пришло поискать основание для развода, например бездетность. Он лишь позвал ее, вручил расписку в том, что разводится с ней, и приказал слугам доставить ошеломленную женщину в паланкине к ее старшему брату, который заорал так, что его услышали на другом конце города, а потом помчался к бесчувственному негодяю.

— Ты не можешь так поступить! — кричал Аппий Клавдий, бегая взад-вперед по атрию, слишком разгневанный, чтобы ждать, когда Брут проводит его в кабинет.

Любопытствуя, кто это так кричит, тут же появилась Сервилия, и Брут оказался между разгневанным шурином и еще более разгневанной матерью.

— Ты не можешь так поступить! — эхом вторила та.

Может быть, это его вдруг похорошевшее лицо придало Бруту сил или сказалась его любовь к Порции. Не вполне ясно. Но как бы там ни было, он стоял перед обвинителями, гордо вскинув голову и глядя на них в упор.

— Я уже так поступил, — сказал он, — и покончим с этим. Я не люблю свою жену. И никогда не любил.

— Тогда верни ее приданое! — орал Аппий Клавдий.

Брут удивленно поднял брови.

— Какое приданое? Твой покойный отец не давал никакого приданого. А теперь уходи!

Он повернулся, прошел в кабинет и заперся там.

— Девять лет брака! — слышал он жалобы Аппия. — Девять лет брака! Я подам на него в суд!

Час спустя Сервилия стала стучать в дверь кабинета и стучала так, что Брут понял — она будет стучать, пока ей не откроют. Лучше открыть и покончить с этим. Хотя бы наполовину. Сообщение о его планах жениться на Порции может подождать. Он решительно открыл дверь и отступил.

— Ты дурак! — рявкнула Сервилия, черные глаза ее метали молнии. — Зачем ты это сделал? Ты не можешь без всякой причины развестись с такой хорошей женщиной, как Клавдия!

— Мне наплевать, пусть весь Рим ее любит, зато я ее не люблю.

— Это не прибавит тебе друзей.

— Я этого не ожидаю и не хочу.

— Рим встанет на уши! Брут, она из рода Клавдиев, с превосходной родословной! И бесприданница! По крайней мере, дай ей сколько-нибудь, чтобы она получила финансовую независимость, — сказала Сервилия, несколько успокаиваясь. Вдруг она прищурилась. — А что ты задумал?

— Я навожу порядок в своем доме, — ответил Брут.

— Дай ей сколько-нибудь.

— Ни сестерция.

Сервилия скрипнула зубами — звук, который в прежние времена заставлял его дрожать от страха. Теперь он отнесся к нему совершенно спокойно.

— Двести талантов.

— Ни одного сестерция, мама.

— Ты одиозный скряга! Хочешь, чтобы весь Рим осудил тебя?

— Уходи.

У него наконец лопнуло терпение.

В результате Сервилия сама послала Клавдии двести талантов, чтобы заставить умолкнуть слишком болтливые языки. Лентул Спинтер-младший только что со скандалом оставил супругу. Но эту сенсацию затмил хладнокровный отказ Брута от своей бедной, безупречной и такой милой женушки. И хотя все осудили его, Брут был невозмутим.

Очень хорошо сознавая, что она потеряла власть над сыном, Сервилия ушла в тень, стала наблюдать и ждать. Он, конечно, что-то задумал, и время покажет, что именно. Его кожа совсем выздоровела. Как оказалось, и дух тоже. Но если он думает, что мать уже ничего не может с ним сделать, то скоро убедится в обратном. О, что происходит с ее жизнью? Одно разочарование за другим.

На следующий день Брут уехал из Рима на свою виллу в Тускуле. Сервилию вполне можно извинить за мысль, что сын сбежал от нее, хотя это было не так. В мыслях Брута не оставалось места для матери. Во время пятнадцатимильной поездки в удобном наемном экипаже, запряженном шестью мулами, у Брута имелась возможность думать о более приятных вещах: его новая жена Порция посиживала с ним рядом.

При единственном свидетеле, вольноотпущеннике Луция Цезаря, главный авгур и flamen Quirinalis поженил их в своем собственном доме. Судя по его спокойному согласию совершить этот обряд, проводить такие неожиданные бракосочетания Луцию Цезарю приходилось отнюдь не впервой. Он связал молодым руки красным кожаным ремешком, потом сказал им, что теперь они муж и жена и, проводив до порога, пожелал счастья. В Риме не было никого, с кем бы ему хотелось поделиться этой поразительной новостью. Но как только счастливая пара ушла, он тут же бросился к столу и принялся составлять письмо кузену Гаю, возвращавшемуся из Испании в Рим.

Поскольку Тускул почти рядом с Римом, в нем не имелось огромных вилл, ибо влиятельные и богатые римляне предпочитали отдыхать в таких местах, как Мизены, Байи и Геркуланум. Виллы в Тускуле были маленькие и ветхие, расположенные слишком близко друг к другу. С одной стороны виллу Брута чуть ли не подпирала вилла Ливия Друза Нерона, с другой — вилла Катона (теперь она принадлежала новоявленному сенатору, экс-центуриону, отмеченному дубовым венком). С фронтальной стороны пролегала Тускуланская дорога, с тыльной опять же стояла вилла, которой владел Цицерон. Это соседство доставляло Бруту массу неудобств, потому что Цицерон всегда заявлялся к нему, когда обнаруживал, что он у себя. Но на этот раз Брут был уверен, что Цицерон не постучит в его двери, даже если прознает, что дом не пуст.

Слуги приготовили еду, но у прибывших не было аппетита. Как только им показалось приличным покинуть свадебный стол, Брут провел Порцию по всему дому, потом, дрожа от страха, повел свою новую жену в спальню. Из бесед с Порцией после того, как она вышла за Бибула, он знал, что у нее сложилось далеко не лучшее мнение об интимных супружеских отношениях, а еще он знал, что его собственная сексуальность не очень-то высока.

Плоть никогда не беспокоила Брута, ни в подростковом возрасте, ни в ранней молодости, когда она беспокоит любого. Чувственные порывы он направлял в интеллектуальное русло. В основном в этом был повинен Катон, считавший, что мужчина до брака должен оставаться таким же девственником, как и его будущая жена. Так некогда полагал и весь Рим, а еще так Катон понимал стоицизм. Но некоторая доля вины падала и на Сервилию, чье презрительное отношение к отсутствию мужественности у сына лишало его последних крох уверенности в себе. И потом, была еще Юлия, которую он так долго и пылко любил. Будучи на девять лет моложе своего воздыхателя, Юлия получала от него лишь невинные поцелуи. Когда ей исполнилось семнадцать и долгое ожидание, казалось, подходило к концу, Цезарь выдал ее за Помпея Великого. Ужасный удар, усугубленный Сервилией, которая с огромным удовольствием сказала сыну, что Юлия влюблена в старика, а Брута считает скучным и некрасивым.

Несмотря на свой брак с Бибулом, Порция едва ли решилась бы утверждать, что лучше подготовлена к брачной ночи, чем Брут. Она у Бибула была уже третьей. Первых двух Домиций из рода Агенобарбов соблазнил этот архинегодяй Цезарь. В восемнадцать лет отданная Бибулу отцом, не посчитавшим нужным согласовать с ней свое решение, Порция оказалась женой озлобленного человека, почти пятидесятилетнего, который уже имел трех сыновей: двух от первой Домиции и одного, Луция, от второй. Бибулу очень польстил дар Катона. Единственная дочь как-никак. Но она не отвечала его вкусам: изрядная дылда из тех, что не нравятся никому.

Бибул выполнил супружеский долг совершенно равнодушно, не стремясь доставить ей удовольствие, и откинулся на подушки, радуясь, что его третья жена — дочь Катона, на которую Цезарь ни за что не позарится. Только боги знают, как бы все вышло, вернись Бибул после губернаторства в Сирии в Рим. Его двух старших сыновей убили в Александрии, оставался один только Луций. Возможно, он захотел бы восполнить потерю, обзаведясь другими детьми от Порции. Но он не вернулся. Цезарь перешел Рубикон, когда Бибул был в Эфесе, и Рим так больше и не увидел его. Порция осталась бездетной вдовой.

Они сели рядом на край кровати и примолкли, дрожа от страха. Страстно любя друг друга, они не знали, как повлияет интимная близость на их любовь. На улице было еще совсем светло, что в середине лета совсем не странно. Наконец Брут повернул голову и уткнулся в копну ее блестящих рыжих волос. В нем неожиданно шевельнулось желание. Она не должна отказать.

— Можно я распущу твои волосы? — спросил он.

Ее серые глаза стали большими.

— Если хочешь, — разрешила она. — Только не растеряй шпилек, потому что я, кажется, не взяла их в запас.

Задача, вполне соответствовавшая его бережливой натуре. Брут одну за другой вытаскивал из ее волос шпильки, складывая их кучкой на прикроватный столик и испытывая при этом огромное удовольствие. Волосы казались живыми, их было так много, их, похоже, ни разу не стригли. Он запустил в них руку, потом разжал пальцы, и они огненными каскадами полились на кровать.

— Какие красивые! — прошептал он.

Никто никогда не говорил ей, что в ней что-то красиво. По телу Порции пробежала приятная дрожь. Брут протянул руки к ее ужасному домотканому платью, развязал пояс, расстегнул застежку на спине и потянул лиф вниз по плечам, стараясь высвободить ее руки из рукавов. Она стала помогать ему, пока не поняла, что груди у нее оголились, и тогда она прикрыла их платьем.

— Пожалуйста, дай мне посмотреть, — попросил он. — Пожалуйста!

Вот еще новость. Почему кто-то хочет рассмотреть ее груди? Но когда он развел ее руки и медленно опустил их, она не сопротивлялась, лишь сжала зубы и устремила взгляд в одну точку.

Брут смотрел, восхищенный. Кто бы мог подумать, что под ее ужасными, похожими на палатку платьями скрывались столь восхитительные, маленькие и упругие грудки с очаровательными розовыми сосками?

— О, они великолепны! — еле слышно сказал он и поцеловал одну грудь.

Соски стали вдруг крепкими, теплая волна разлилась по всему ее телу.

— Встань, дай мне рассмотреть тебя всю, — решительно сказал Брут.

Он и не предполагал даже, что может говорить таким голосом — сильным, глубоким и с хрипотцой.

Пораженная просьбой, Порция подчинилась, удивляясь самой себе. Платье упало к ногам, и она осталась лишь в нижней рубашке из грубого льна. Он снял и рубашку, но так почтительно, что Порция не почувствовала желания спрятать ту часть себя, которую Бибулу даже в голову не приходило рассматривать. Обе его Домиции тоже были рыжими, чего там смотреть?

— О, ты везде огненно-рыжая! — воскликнул взволнованный Брут.

Он протянул руки и привлек ее к себе. Его лицо уткнулось ей в живот. Он провел щекой по животу, стал целовать его, руками поглаживая бока. Она упала на кровать. Он стал стаскивать с себя тунику. Теперь пришла ее очередь ему помогать. Задыхаясь от потрясения, они испытали чудо истинной близости, не могли оторваться друг от друга, целовались жадно, страстно. Он плавно вошел в нее, наполнив Порцию радостью, странным ощущением, которого она никогда раньше не знала. Это ощущение росло, росло, пока у них одновременно не вырвался крик.

— Я люблю тебя, — сказал он, снова желая ее.

— А я всегда тебя любила, всегда!

— Еще раз?

— Да, да! Сколько хочешь!

Поскольку клевать стало некого, Сервилия после отъезда Брута в Тускул отправилась к Клеопатре. И встретила там Луция Цезаря. Приятная неожиданность. Он был одним из самых образованных людей в Риме. Все трое принялись обсуждать «Катона» и «Анти-Катона». Конечно, все держали сторону Цезаря, хотя Сервилия и Луций Цезарь сомневались, благоразумно ли было такое публиковать.

— Литературные достоинства опровержения несомненны, — сказала Сервилия. — Книга разойдется и пойдет по рукам.

— Луций Пизон говорит, что ему все равно, о чем там написано. Проза великолепна, а Цезарь, как всегда, на высоте, — заявила Клеопатра.

— Да, но это Пизон, который читал бы и о жуках, раз проза великолепна, — возразил Луций Цезарь. Он вопросительно посмотрел на Сервилию. — Это ты снабдила Цезаря подробностями, о которых никто не знал?

— Естественно, — промурлыкала Сервилия, — хотя у меня нет дара Цезаря оценить, например, стихи Катона. Я послала ему образцы из целых ящиков таких виршей.

— Вы искушаете богов, говоря плохо о мертвых, — заметил Луций.

Обе женщины удивленно посмотрели на него.

— А я так не думаю, — возразила Клеопатра. — Если люди ужасны при жизни, почему боги должны требовать, чтобы о них говорили хорошо только потому, что они умерли? Могу уверить вас, что, когда мой отец умер, я благодарила богов. Я, конечно, не изменила своего мнения о нем… или о моем погибшем брате. И когда Арсиноя умрет, я ничего хорошего о ней не скажу.

— Я согласна, — сказала Сервилия. — Лицемерие отвратительно.

Луций Цезарь отступил и поднял руки, сдаваясь.

— Дамы, дамы! Я просто повторяю то, что говорят в Риме!

— Включая моего глупого сына, — проворчала Сервилия. — Он даже имел безрассудство накропать что-то вроде «Анти-анти-Катона»… или как там назвать опровержение опровержения, а?

— Я могу это понять, — сказал Луций. — В конце концов, он очень привязан к Катону.

— Уже нет, — мрачно сказала Сервилия. — Катон мертв.

— А ты не думаешь, что брак Брута и Порции — это продолжение связи с Катоном? — совсем невинно спросил Луций.

Большая, просторная, светлая комната вдруг стала темной, воздух в ней зашипел от незримых молний, бьющих из глаз Сервилии, окаменевшей и неподвижной.

Клеопатра и Луций Цезарь смотрели на нее, открыв рот. Клеопатра пересела к подруге.

— Сервилия! Сервилия! Что с тобой? — спросила она, пытаясь растереть ее руку.

Сервилия отдернула руку.

— Брак с Порцией?

— Ты ведь, конечно, знаешь… — проговорил Луций упавшим голосом, сообразив, что выдал секрет.

Теперь в комнате стало совсем черно.

— Я не знаю! А ты как узнал?

— Этим утром я поженил их.

Сервилия рывком поднялась и вышла, громко требуя подать паланкин.

— Я был уверен, что она знает! — сказал Луций Клеопатре.

Клеопатра глубоко вздохнула.

— Я не отличаюсь большой чувствительностью, Луций, но Брута и Порцию мне сейчас жаль.

К тому времени, как Сервилия прибыла домой, было слишком поздно ехать в Тускул. Одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы слуги затряслись от страха. Словно непроницаемое черное облако окружало ее.

— Принеси мне топор, Эпафродит, — приказала она управляющему, которого всегда называла полным именем в случае неприятностей.

Он единственный из всей челяди помнил, как она расправилась с нянькой, уронившей маленького Брута. И бросился искать топор.

Сервилия вошла в кабинет Брута и стала крушить там все: столы, кушетки, кресла, графины с вином и водой. Одним ударом она превратила в осколки бокалы из александрийского стекла. Потом разорвала все свитки, опустошила все корзины для книг, свалила их в кучу. Затем взяла лампу, вылила масло на кучу и подожгла ее. Эпафродит учуял запах дыма и послал объятых ужасом слуг к кухне, фонтану и водостоку за песком и водой, молясь, чтобы хозяйка покинула комнату, прежде чем огонь разгорится до такой степени, что его будет невозможно унять. Как только она вылетела из кабинета, он принялся сбивать пламя, больше опасаясь огня, чем Клитемнестры с ее топором.

Только когда спальня сына и все его любимые статуи были уничтожены, Сервилия остановилась, разгневанно озираясь. Неужели же из вещей Брута ничего больше нет? Ах! Бронзовый бюст! Мальчик работы Стронгилиона! Его гордость и радость! В атрии! Она ринулась туда, схватила бюст. Он был такой тяжелый, что только ярость помогла ей дотащить его до своей гостиной, где она поставила его на стол и стала рассматривать. Как уничтожить такой кусок бронзы без специальной печи?

— Дит! — заорала она.

Эпафродит мгновенно явился.

— Да, госпожа?

— Видишь это?

— Да, госпожа.

— Снеси к реке и немедленно утопи.

— Но это же Стронгилион!

— Мне наплевать, будь это даже Фидий или Пракситель! Делай, что говорят! — Черные глаза, холодные, как обсидиан, впились в управляющего. — Делай, Эпафродит. Гермиона! — рявкнула она.

Служанка возникла словно бы ниоткуда.

— Проводи Эпафродита к реке и проследи, чтобы он бросил это в воду. Не сделаете — будете распяты.

Последние слова заставили их подхватить бюст. Пожилой управляющий и пожилая горничная взялись за него с двух сторон и, шатаясь, унесли.

— Что случилось? — прошептала Гермиона. — Я не видела ее в таком состоянии с тех пор, как Цезарь сказал, что не возьмет ее в жены.

— Я не знаю, что случилось, но я знаю, что она распнет нас, если мы ослушаемся ее, — сказал Эпафродит, передавая бюст молодому сильному рабу. — Утопи это в Тибре, Формион. Быстро!

Нанятый экипаж с рассветом уже стоял у дверей. Сервилия села в него, даже не переодевшись и не взяв другого слугу.

— Гони галопом всю дорогу, — коротко приказала она вознице.

— Госпожа, я не могу этого сделать! Тебя убьет тряска!

— Слушай, ты, идиот, — сквозь зубы процедила она. — Когда я говорю галопом — значит, галопом. Мне наплевать, как часто тебе придется менять мулов, но когда я говорю в галоп — значит, в галоп!

Поднявшиеся неприлично поздно Брут и Порция завтракали, когда Сервилия перешагнула порог.

— Ты, cunnus! Ты, отвратительная ползучая змея! — прошипела Сервилия.

Не останавливаясь, она прошла к Порции, размахнулась и кулаком ударила новую невестку в висок. Оглушенная, Порция упала на пол, и Сервилия принялась методически пинать ее ногами, особенно целясь в груди и в пах.

Бруту понадобилась помощь двух рабов, чтобы оттащить ее.

— Как ты мог это сделать, ты, неблагодарный? — кричала Сервилия сыну, вырываясь, брыкаясь, пытаясь кусаться.

Очевидно, не очень сильно пострадавшая Порция встала без посторонней помощи и накинулась на свекровь. Одной рукой она ухватила Сервилию за волосы, а другой стала хлестать ее по лицу.

— Не смей обзывать меня, ты, высокомерная дрянь, чудовище! — кричала Порция. — И не смей прикасаться ко мне или к Бруту! Я — дочь Катона, равная тебе по происхождению! Только тронь меня снова, и пожалеешь, что родилась на свет. Иди, лижи зад своей чужеземной царице, а нас оставь в покое!

К концу этой речи трое других слуг сумели все-таки оттащить Порцию на безопасное расстояние. Поцарапанные, растрепанные, обе женщины, хищно скалясь, смотрели друг на друга.

— Cunnus! — прорычала Сервилия.

Брут встал между ними.

— Мама, Порция, я здесь хозяин, и я требую повиновения! В твои полномочия не входит выбирать мне жену, мама, и, как видишь, я выбрал жену сам. Ты будешь вежлива с ней, примешь ее в моем доме. В противном случае я изгоню тебя из него. И я говорю это совершенно серьезно! Долг сына — жить вместе со своей матерью, но я не потерплю тебя в своем доме, если ты не будешь вежлива с моей женой. Порция, я не одобряю поведения моей матери и могу лишь просить тебя простить ее.

Он отошел в сторону.

— Ты все поняла? Если поняла, то эти люди отпустят тебя.

Сервилия стряхнула с себя державших ее рабов, стала поправлять волосы.

— Мы обрели твердость характера, Брут? — насмешливо спросила она.

— Как видишь, да, — жестко ответил он.

— Как же ты поймала его, гарпия? — спросила она Порцию.

— Это ты гарпия, Сервилия. Брут и я созданы друг для друга, — сказала Порция, подходя к Бруту.

Взявшись за руки, они вызывающе смотрели на Сервилию.

— Ты думаешь, Брут, что контролируешь ситуацию? Так нет же! — выкрикнула Сервилия. — Даже и не надейся, что я буду вежлива с отродьем кельтиберийской рабыни и грязного тускуланского мужика. Прогонишь меня — и я оболью тебя такой грязью, что с твоей карьерой будет покончено навсегда. Брут трус, который мальчишкой уклонялся от воинских тренировок, а у Фарсала бросил свой меч! Брут ростовщик, морящий голодом стариков! Брут негодяй, прогнавший свою безупречную жену после девяти лет брака и отказавшийся выделить ей хоть сестерций! Цезарь еще прислушивается ко мне, и я еще могу влиять на сенат! А что касается тебя, нескладная, неуклюжая дылда, ты недостойна слизывать пыль с обуви моего сына!

— А ты недостойна лизать говно Катона, злобная потаскушка! — вопила Порция.

— Ave, ave, ave! — пропел голос с порога.

Через открытую дверь вошел внутренне веселящийся Цицерон, сияющие глаза цепко ощупывали персонажей столь восхитительной драмы.

Брут хорошо справился с ситуацией. Он широко улыбнулся и прошагал мимо женщин, чтобы тепло пожать руку гостю.

— Мой дорогой Цицерон, как я рад, — сказал он. — Мне очень нужно обсудить с тобой пару вопросов. Я принялся составлять комментарии к довольно странной истории Рима по Фаннию, а Стратон из Эпира говорит, что это напрасный труд…

Дверь кабинета закрылась, его голос замер.

— До старости ты не доживешь, Порция! — взвыла Сервилия.

— Я тебя не боюсь! — громко крикнула Порция. — Ты теперь никто!

— Я не никто! Я выжила в доме Ливия Друза, где никто не защищал меня, не подавал мне руки. Чего нельзя сказать о твоем отце. Он просто прилип к Цепиону, и тот его прикрывал. А моя мать была шлюхой, Порция, она изменила мужу с твоим дедом, так что не читай мне мораль! По крайней мере, я изменила своему муженьку с человеком, который по знатности имеет право стать царем Рима, но никто не может сказать ничего подобного о комке говна по имени Катон. Тебе лучше не заводить детей, моя дорогая. Любое отродье, которое Брут зачнет на тебе, не переживет свой младенческий возраст.

— Угрозы, пустые угрозы! Сервилия, ты пуста, как тростник!

— На самом деле речь пойдет не о Фаннии, — сказал Брут, прислушиваясь к голосам, доносившимся из-за двери.

— Я и не думал, что ты станешь обсуждать со мной Фанния, — сказал Цицерон, навостривший уши. — Кстати, мои поздравления с браком.

— Быстро же распространяются новости!

— Такие, как эта, разлетаются быстрее молнии, Брут. Я услышал ее от Долабеллы этим утром.

— От Долабеллы? А разве он не с Цезарем?

— Он был с Цезарем, но, получив, что хотел, вернулся, чтобы умиротворить своих кредиторов.

— И чего он хотел? — спросил Брут.

— Консульство и хорошую провинцию. Цезарь обещал, что в следующем году он будет консулом, а потом поедет в Сирию, — ответил Цицерон и вздохнул. — Как бы я ни пытался, я не могу не испытывать симпатии к Долабелле, даже теперь, когда он отказывается вернуть приданое Туллии. Он говорит, что ее смерть аннулировала все наши соглашения. Боюсь, он прав.

— Ни один римлянин не властен обещать консульство, — сказал Брут, нахмурясь.

— Я, конечно, согласен. Что ты хотел обсудить?

— Я уже говорил. Я думаю, мне следует встретить Цезаря на его пути к дому.

— О, Брут, не делай этого! — воскликнул Цицерон. — Уже поднялось облако пыли высотой в милю от стада олухов, спешащих встретить великого человека. Не унижайся, не присоединяйся к ним, Брут.

— Думаю, мне надо ехать. И Кассию тоже. Но что я должен сказать ему, Цицерон? Как мне угадать его планы?

Цицерон был озадачен.

— Меня бесполезно спрашивать, дорогой мой Брут. Я не приму в этом участия. Я остаюсь здесь.

— Чего я хочу, — сказал Брут, — это поговорить о тебе и о себе. Объяснить Цезарю, что я с тобой побеседовал и что наши мнения совпадают.

— Нет, нет, нет! — в ужасе закричал Цицерон. — Категорически нет! Упоминание обо мне ничего хорошего тебе не принесет, особенно после «Катона». Если он разозлился до такой степени, что написал этот безрассудный ответ, тогда я определенно persona non grata у Цезаря Рекса. — Он повеселел. — Я стал называть его Рексом. Ведь он поступает как царь, не правда ли? У Гая Юлия Цезаря Рекса есть и соответствующее великолепное кольцо.

— Мне жаль, что ты так настроил себя, Цицерон, но это не может изменить моего решения встретить его в Плаценции, — сказал Брут.

— Ну что ж, поступай, как считаешь нужным. — Цицерон поднялся. — Пора идти домой. В эти дни дорога забита народом. И чуть ли не каждый стремится меня навестить.

Цицерон поспешил к двери, радуясь тому, что за дверью тихо.

— Я говорил тебе, что получил очень странное письмо? Совсем недавно, от кого-то, кто заявляет, что он внук Гая Мария. Просит меня помочь ему, представляешь себе?! Я ответил, что, имея в родичах Цезаря, он не нуждается ни в чьей помощи.

У выхода он все продолжал говорить:

— Мой дорогой сын в Афинах, ты, конечно, знаешь. Он хочет купить себе экипаж. Я спрашиваю: зачем покупать экипаж? Для чего нам даны ноги, дорогой мой Брут, если не использовать их, особенно в таком возрасте? — Он хихикнул. — Я посоветовал ему попросить денег у матери. Отличный шанс получить!

Не успел Цицерон исчезнуть, как появилась Сервилия.

— Я возвращаюсь в Рим, — коротко сообщила она.

— Блестящая идея, мама. Я надеюсь, что к тому времени, как я введу Порцию в ее новый дом, ты примиришься с ситуацией. — Он помог ей подняться в экипаж. — Ты знаешь, я очень серьезен. Если ты будешь оскорблять меня, я тебя выселю.

— Я буду делать, что мне вздумается, и ты не тронешь меня. Только попытайся, и тут же увидишь, что станется с твоим состоянием. Единственный человек, который одержал надо мной верх, — это Цезарь, а ты, сын мой, даже и не мизинец его.

Озадаченный, он пошел искать Порцию, радуясь тому, что два самых неприятных посетителя сегодняшнего дня уже в прошлом. «Мать и мое состояние? Но как? Через кого? Через моего банкира Флавия Гемицилла? Нет. Через моего директора Матиния? Нет. Это Скаптий. Да, это Скаптий. Он всегда был ее человеком».

Его жена сидела в саду, глядя на персики, свисающие с ветвей. Услышав его шаги, она повернулась, лицо засияло, она протянула к нему руки. «О Порция, я так люблю тебя! Ты моя огненная опора».

— И что ты думаешь об этом? — требовательно спросила Сервилия у Кассия.

— Я, конечно, могу понять, почему ты возражаешь, Сервилия, но во многих отношениях Брут и Порция подходят друг другу, — ответил Кассий. — Да, я знаю, тебе ненавистно признать, что они пара, но тем не менее это так. Оба сухари, очень серьезные, скучные, ограниченные. Вот почему я отказался от стоицизма. Я не выношу ограничений.

Сервилия с любовью смотрела на родственника. Он такой воинственный, мужественный, такой бодрый и решительный. Как она рада, что он вошел в их семью! Ватия Исаврик, женатый на старшей Юнии, и Лепид, женатый на младшей, — это два педантичных аристократа. Их преданность Цезарю и связь их тещи с Цезарем плохо стыкуются в них. В то время как Кассий имеет прямое отношение к шокирующему их факту. Он женат на Тертулле и, значит, зять Цезарю, но это никак не влияет на их отношения в лучшую сторону.

— Тертулла говорит, что ты едешь встречать Цезаря, — сказала она.

— Да. С Брутом, надеюсь, если Порция все не переиначит. — Кассий усмехнулся. — Вряд ли она одобрит решение Брута выклянчить что-то у Цезаря, а?

— О, он уедет, ничего ей не сказав, — сказала Сервилия. — Но зачем это нужно?

— Мунда, — просто ответил Кассий. — Я рад, что Цезарь наконец победил. Я всегда относился отрицательно к некоронованному царю Рима, но, по крайней мере, сопротивление республиканцев уже не воскреснет. Брут, получивший прощение, не сделал с тех пор ни одного неверного шага. Он слишком скрытен, чтобы говорить то, что думает. Не знаю, что у него на уме. А я намерен получить свой пакет привилегий, сколь бы ни претило мне мое зависимое от него положение. Я хочу стать претором в следующем году, как и Брут, но к тому времени, как великий человек достигнет Рима, не останется ни одной вакансии. — Он с иронией посмотрел на Сервилию, между ними не было тайн. — Э-э-э, как неофициальный зять Цезаря, я заслуживаю хорошего отношения. Если подумать, у меня больше шансов получить Сирию, чем у Долабеллы. Ты согласна?

— Абсолютно, — ответила она. — Мое благословение. Поезжай.

6

Пока Цезарь и Октавий, проводя время в беседах, ехали по побережью Ближней Испании к перевалу через Пиренеи, морской порт Нарбон переживал такое волнение, какого не бывало с тех пор, как Луций Цезарь сделал его своей базой для кузена, воевавшего в Длинноволосой Галлии. Приятный город, расположенный в устье реки Атаг, был знаменит морепродуктами, особенно самой сочной в мире рыбой, плоской, водившейся на дне дельты и весьма неохотно позволявшей себя оттуда извлекать.

Однако Нарбон вовсе не думал, что шестьдесят с лишним сенаторов приехали в конце июня, чтобы полакомиться донной кефалью. Нарбон знал, что к нему едет Цезарь и что все эти важные люди хотят увидеться с ним. Они выбрали Нарбон, потому что вокруг не было другого города достаточного размера, чтобы обеспечить всем им необходимый комфорт. Такие герои, как Децим Брут, Гай Требоний, Марк Антоний и Луций Минуций Базил, знаменитые ветераны галльской войны, прибыли первыми и вчетвером поселились в особняке Луция Цезаря, каковой он содержал в надежде однажды вернуться в места, которые полюбил всей душой. Остальные распределились в гостиницах получше или попросили приюта у какого-нибудь процветающего римского торгаша. В Нарбоне их было много, поскольку он являлся портом для всех покрытых буйной растительностью обширных земель, простиравшихся аж до самой Толозы, красивого города, расположенного в низовьях Гарумны.

В последнее время статус Нарбона был повышен. Цезарь создал новую провинцию, Нарбонскую Галлию, которая простиралась от западного берега Родана до Пиренеев и от Нашего моря до Атлантического океана, где Дураний и Гарумна сливались возле галльской крепости Бурдигала. Таким образом, в нее вошли земли вольков-тектосагов и аквитанов. Как и положено, в ставшем столицей Нарбоне возвели красивую губернаторскую резиденцию, где должны были остановиться Цезарь и его штат. Там уже поселился храбрый и исполнительный легат Авл Гиртий.

Марк Антоний спал в доме Луция Цезаря лишь одну ночь, а потом Гиртий пригласил его во дворец. В доме Луция Цезаря остались только Гай Требоний, Децим Брут и Базил. Это порадовало Требония, облегчило его задачу. Настало время прозондировать некоторых людей на предмет преждевременного ухода Цезаря в иной мир.

Он начал с Децима Юния Брута Альбина, продолжив разговор, завязавшийся в таверне Мурция.

— Единственное условие, при котором у нас будет шанс принять участие в выборах, о которых ты говорил, Децим, — это отстранение Цезаря от власти над Римом, — сказал он, когда они прогуливались по молу.

— Я знаю, Требоний.

— Если знаешь, тогда как, по-твоему, мы сможем добиться отставки Цезаря от всех дел?

— Есть лишь один способ — убить его.

— Когда-то, — грустно сказал Требоний, глядя на корабль, стоявший на рейде, — Цезарь обвинил Гибриду, дядю Антония, в жестоком обращении с греками или с кем там еще. Это вызвало небольшое волнение в Риме, поскольку Цезарь родственно связан с Антониями, но великий человек — в те дни он, правда, не был так уж велик — сказал, что его поступок никак не влияет на неписаные семейные принципы, ибо его связь с Антониями не кровная, а по браку.

— Я помню это дело. Гибрида обратился за защитой к трибунам и остановил слушание, но Цезарь представил его таким монстром, что ему все равно пришлось отправиться в ссылку, — сказал Децим. — Моя связь с Юлиями кровная, но очень дальняя — через некую Попиллию, мать отца Катула Цезаря.

— А это достаточно дальняя связь, чтобы тебе можно было присоединиться к группе, замышляющей убить Цезаря?

— О да, — уверенно ответил Децим Брут.

Он продолжал идти, морща нос. Пахло рыбой, водорослями, кораблями.

— Однако, Требоний, зачем тебе нужна группа людей?

— Потому что я не намерен жертвовать своей жизнью и карьерой, — честно признался Требоний. — Я хочу, чтобы в этом предприятии участвовало достаточное число важных людей. Чтобы оно казалось патриотическим актом, за который сенат не решится кого-либо наказать.

— Значит, ты не думаешь сделать это в Нарбоне?

— В Нарбоне я всего лишь хочу проверить людей, но только после того, как послушаю и понаблюдаю. А тебя я спрашиваю здесь и сейчас, потому что двоим легче и наблюдать, и слушать.

— Потолкуй с Базилом, и нас будет трое.

— Я думал о нем. Ты полагаешь, он присоединится?

— Незамедлительно. — Он скривил рот, но не из-за бьющих в нос запахов. — Это еще один Гибрида. Он пытает своих рабов. Я слышал, что об этом прознал Цезарь, и что его карьера повисла на волоске. Вместо обещанного повышения Цезарь его уволит, если уже не уволил.

Требоний нахмурился.

— Эта история не пойдет нам на пользу.

— О ней знают очень немногие. А в сенаторском стаде он важен.

И это было правдой. Луций Муниций Базил, пиценский землевладелец, всегда заявлял, что его предки восходят к дням Цинцинната, хотя доказательств у него не имелось. Однако это голословное утверждение было вполне благосклонно воспринято первым классом, и его честолюбие воспарило. Назначенный Цезарем претором на этот год, он уже мечтал о консульстве, пока не узнал, что Цезарю донесли о его тайном пороке и даже представили раба после пыток. Получив короткое письмо, в котором сообщалось, что никаких продвижений ему не видать, Базил из поклонника Цезаря превратился в ярого его врага. Прослужить четыре года в Галлии одним из генеральских легатов и оказаться исключенным из его окружения — это больше чем потрясение. Он приехал в Нарбон, чтобы оправдаться, но надежда была минимальной.

Когда Требоний и Децим Брут прощупали его, он согласился войти в клуб «Убей Цезаря», как Децим с радостью и даже с ликованием нарек их группу.

Трое. Кто еще?

Луций Стай Мурк приехал в Нарбон, уверенный в себе, ибо знал, что Цезарь его очень ценит за эффективность действий на море, где он с успехом командовал для Цезаря флотом. Он встал на его сторону по очень серьезной причине. Он был уверен в том, кто победит, и хотел быть с победителем. Загвоздка заключалась в том, что сам Цезарь ему сильно не нравился, да и Цезарь, похоже, особых симпатий к нему не питал. Поэтому милости Цезаря в его отношении не обещали длиться и длиться, особенно теперь, когда в обозримом будущем не предвиделось мало-мальски стоящих морских сражений. Он побывал в преторах и жаждал стать консулом, однако хорошо сознавал, что при двух консулах в год и при множестве претендентов на эти посты его шансы практически сходят на нет.

Базил посоветовал подключить и его, но было решено не говорить с ним в Нарбоне, да и со всеми прочими тоже. В Нарбоне надо только наметить кандидатуры, и все.

Вскоре список потенциальных членов новоиспеченного клуба пополнился, но, к сожалению, лишь заднескамеечниками, не пользующимися большим влиянием. Это были Децим Туруллий, братья Цецилий Метелл и Цецилий Буциолан, братья Публий и Гай Сервилии Каска. И еще очень рассерженный Цезенний Лентон, тот, что обезглавил Гнея Помпея.

На третий день квинктилия Цезарь наконец прибыл в Нарбон в сопровождении остатка десятого легиона и чуть более многочисленного пятого легиона, «Жаворонка».

«Да, — подумал Марк Антоний, — выглядит он прекрасно».

— Мой дорогой Антоний, — сердечно приветствовал его Цезарь, целуя в щеку. — Рад видеть тебя. И Авла Гиртия, разумеется.

Антоний не слышал, что Цезарь говорил ему далее. Он увидел хрупкую фигуру, появившуюся из двуколки. Молодой Гай Октавий? Да, это он! Но как же он изменился! На деле Антоний никогда не обращал внимания на своего троюродного брата, сбросив его со счетов как будущего утешителя педерастов, который станет позором семьи. Но парень, хотя по-прежнему красивый и утонченный, теперь излучал спокойную уверенность, говорящую о том, что он очень хорошо себя чувствует как контубернал.

Цезарь с улыбкой повернулся к Октавию и выдвинул его вперед.

— Как видишь, тут почти вся семья. Нам только недоставало тебя, Марк Антоний. — Цезарь обнял Октавия за плечи и слегка сжал. — Гай, пойди посмотри, где меня поселили.

Октавий спокойно улыбнулся Антонию и пошел выполнять поручение.

— Цезарь, я здесь, чтобы извиниться и просить прощения.

— Принимаю первое и дарую второе, Антоний.

Тут подошли остальные, от Квинта Педия до молодого Луция Пинария, еще одного внучатого племянника Цезаря, контубернала, и его двоюродного брата Педия. Плюс Квинт Фабий Максим, Кальвин, Мессала Руф и Поллион.

— Я лучше поселюсь отдельно, — сказал Антоний Гиртию, сосчитав всех. — Приткнусь в доме дяди.

— Нет нужды, — добродушно сказал Цезарь. — Мы поместим Агриппу, Пинария и Октавия где-нибудь в гардеробной.

— Агриппу? — переспросил Антоний.

— Вон он, — показал Цезарь. — Ты видел когда-нибудь в своей жизни более перспективного воина, Антоний?

— Похож на Квинта Сертория, так же уверен в себе.

— Я тоже это заметил. Он контубернал Педия, но я возьму его в свой штат, когда пойду на Восток. И одного из военных трибунов Педия, Сальвидиена Руфа. Он командовал кавалерийской атакой при Мунде и справился с этим блестяще.

— Приятно знать, что Рим все еще поставляет хороших бойцов.

— Не Рим, Антоний, — Италия! Думай шире!

— В Нарбоне еще шестьдесят два сенатора, которые приехали поклониться, — сказал Антоний, входя с Цезарем в дом. — Большинство из них твои назначенцы-заднескамеечники, но здесь и Требоний, и Децим Брут, и Базил, и Стай Мурк.

Он остановился, насмешливо скривил губы.

— Кажется, ты в восторге от этого молодого saltatrix tonsa Октавия, — вдруг сказал он.

— Не позволяй внешности обманывать тебя, Антоний. Октавий далеко не продажная танцовщица. У него больше политической проницательности в мизинце, чем во всем твоем теле. Он сопровождал меня везде после Мунды, и я не помню, чтобы какой-нибудь юноша радовал меня больше. Правда, он болен и не пригоден для воинской службы, но на его плечах очень умная голова. Жаль, что его имя — Октавий.

Антоний встревожился. И весь напрягся.

— Думаешь переименовать его в Юлия Цезаря? — спросил он.

— Увы, нет. Я ведь сказал, что он болен. Серьезно болен и до старости не доживет, — спокойно ответил Цезарь.

Появился Октавий.

— Вверх по лестнице, комнаты справа в конце коридора, Цезарь, — сказал он. — Если я тебе больше не нужен, то мне хотелось бы посмотреть, где обустроились Пинарий с Агриппой. Могу ли я остановиться там же?

— Я так и планировал. Пройдись по Нарбону, будь аккуратен, не попадай в неприятности. Ты в отпуску.

В больших красивых серых глазах вспыхнуло обожание, потом парень кивнул и исчез.

— Он думает, что солнце светит из твоей задницы, — сказал Антоний.

— Очень приятно знать, что хоть кто-то так думает, Антоний. Особенно если это член моей семьи.

— Спорим, Педий не сядет срать, пока ты не позволишь.

— А как насчет твоего стула, кузен?

— Относись ко мне хорошо, Цезарь, и я буду хорошо к тебе относиться.

— Я принял твои извинения, но ты пока еще на заметке, неплохо бы тебе помнить об этом. Ты заплатил долги?

— Нет, — угрюмо признался Антоний, — но я сумел заткнуть дыры и рты. Как только у Фульвии наберутся наличные, ростовщики получат еще. А окончательно я рассчитаюсь, получив свою долю в парфянских трофеях.

Они дошли до покоев Цезаря, где Хапд-эфане чистил какие-то фрукты. Антоний с отвращением оглядел египетского врача.

— У меня на тебя другие планы, — сказал Цезарь, забрасывая в рот персик.

Антоний встал как вкопанный и в немой ярости уставился на кузена.

— О нет! Только не это! Не жди, что я снова вместо тебя буду торчать в Риме пять лет. Потому что я откажусь! Я хочу участвовать в приличной кампании с приличными трофеями!

— У тебя будет кампания, Антоний, но не со мной, — сказал Цезарь, не повышая голоса. — В следующем году ты станешь консулом, после чего отправишься в Македонию с шестью хорошими легионами. Ватиний останется в Иллирии, и вы оба развернете кампанию против даков. Я не хочу, чтобы в мое отсутствие Риму угрожал царь Буребиста. Ты и Ватиний должны пройти от рек Сав и Драв до Эвксинского моря. И твоя доля в трофеях будет равна доле генерала, а не легата.

— Но это меньше парфянской доли, — проворчал Антоний.

— Если судить по мелким кампаниям предыдущих губернаторов Македонии, то да, — сказал, еле сдерживая себя, Цезарь. — Но обещаю, что после этой кампании ты будешь богат, как Крез. Дакию и берега Данубия населяют очень богатые племена. У них много золота.

— Но мне придется делить его с Ватинием, — сказал Антоний.

— А парфянские трофеи тебе нужно будет делить с двадцатью другими участниками кампании, равного с тобой ранга. Кстати, ты не забыл, что генералам отходит вся выручка от продажи рабов? Ты знаешь, сколько я получил за галльских невольников? Тридцать тысяч талантов! — Цезарь насмешливо посмотрел на него. — Ты, Антоний, яркий пример римского недоучки, который в детстве отлынивал от домашних заданий, а в математике был вообще полный ноль. К тому же ты от рождения ненасытен.

Цезарь оставался в Нарбоне два рыночных интервала, учреждая новую провинцию Нарбонская Галлия и наделяя большими участками плодородной земли немногих выживших солдат десятого легиона. Пятый, «Жаворонок», пойдет с ним на восток и осядет в долине Родана, на такой же хорошей земле. Бесценный для Галлии дар. Солдаты женятся на галльских женщинах и смешают кровь двух великолепных воинственных народов.

— Он всегда держался по-царски, — сказал Гай Требоний Дециму Бруту, глядя, как Цезарь идет сквозь ряды раболепствующих сенаторов, — а сейчас превосходит себя. Цезарь Рекс! Если мы убедим всех влиятельных римлян, что он собирается стать царем Рима, нам ничего не сделают, Децим. Рим никогда не наказывал цареубийц.

— Распространением этого слуха должен заняться авторитетный и близкий Цезарю человек, — задумчиво сказал Децим. — Кто-то вроде Антония, который, я слышал, станет одним из консулов в следующем году. Я знаю, Антоний сам не убьет, но у меня есть ощущение, что он не осудит убийцу. Может быть, даже сможет придать убийству приличный вид.

— Может быть, — улыбнулся Требоний. — Мне спросить у него?

Поскольку Антоний прилагал огромные усилия, чтобы оставаться трезвым и приносить Цезарю хоть какую-то пользу, трудно было застать его одного. Но в последний вечер перед отъездом Требонию удалось пригласить Антония посмотреть на очень красивого коня.

— Животное как раз под твой вес, Антоний, и стоит той цены, которую просит хозяин. Я знаю, что у тебя миллионные долги, но консулу нужен приличный государственный конь. Получше твоего прежнего, который состарился и должен быть списан. Не забывай, что за государственных лошадей платит казна.

Антоний заглотил приманку. Он очень обрадовался, увидев животное, высокое и сильное, но не казавшееся битюгом, а светло-серые и темно-серые яблоки совсем его покорили. Сделку совершили, он и Требоний вернулись в город.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал Требоний, — но не хочу, чтобы ты отвечал мне сейчас. Только послушай. Мне, пожалуй, не стоит напоминать, что моя жизнь окажется в твоих руках, как только я начну этот разговор. Однако согласишься ты со мной или нет, я не хочу верить, что ты выболтаешь все Цезарю. Конечно, ты знаешь, о чем пойдет речь. Об убийстве Цезаря. Уже несколько человек убеждены, что это просто необходимо сделать, если мы хотим видеть наш Рим свободным. Но нам нельзя торопиться, потому что мы должны казаться первому классу борцами за справедливость, истинными патриотами, оказывающими Риму большую услугу.

Он замолчал. Мимо прошли два сенатора.

— Клятву, которую ты дал Фульвии, нельзя нарушать, поэтому я не прошу тебя вступить в клуб «Убей Цезаря». Это Децим придумал название. В шутку или всерьез, но у стен имеются уши. Я только прошу тебя помочь нам так, чтобы не уронить себя в глазах Фульвии. А именно: прими такой вид, чтобы всем казалось, что Цезарь уже пристраивает на голову диадему. Кое-кто с давних пор поговаривает об этом, но их болтовня выглядит как злонамеренные происки заклятых его врагов. Так что этот слух не производит впечатления на таких людей, как Флавий Гемицилл или Аттик, чье мнение очень ценится в деловых и коммерческих римских кругах. Иное дело, если о царских амбициях Цезаря проронит словечко кто-нибудь из его близких. Тогда версия всем покажется очень правдоподобной. Во всяком случае, так думает Децим.

Мимо прошли еще два сенатора и услышали, как Требоний с Антонием увлеченно обсуждают стати приобретенного кем-то из них коня.

— Сейчас ходят слухи, что в следующем году ты будешь консулом, — снова заговорил Требоний, — и что, когда Цезарь пойдет на парфян, ты останешься в Риме, чтобы править до конца года, а затем вместе с Ватинием развязать войну в Дакии. Не спрашивай меня, откуда я это знаю, просто прими как факт. Я думаю, ты не в таком восторге от этого плана, как полагает Цезарь, и я понимаю, почему это так. Кампания в Дакии не обещает больших трофеев. Там нет Атватука со всеми сокровищами германцев и нет хранилищ друидов, битком набитых жертвенным золотом. Тебе придется выпытывать у дикарей, где расположены их могильники, а ты ведь не Лабиен. Что касается продажи рабов, кто будет их покупать? Самый большой рынок — это царство парфян, а зачем им рабы, когда на них наседает Цезарь? Но если Цезарь умрет, все изменится, да?

Антоний остановился и наклонился, чтобы завязать шнурок ботинка. Пальцы дрожат, отметил Требоний. Да, семена падают на благодатную почву.

— Во всяком случае, как консул, выбранный на остаток этого года, и действующий консул на следующий год, ты в отличном положении. Ты можешь сделать что-нибудь могущее заставить даже умных людей задуматься, а не хочет ли Цезарь и впрямь стать Цезарем Рексом. Вроде бы в храме Квирина намечают поставить статую Цезаря, а вдруг сенат проголосует за то, чтобы соорудить для нее на Квиринале отдельный дворец? Рядом с храмом Квирина, да еще с храмовым фронтоном на нем? Что, если введут культ Цезаря Милосердного? Не будет ли это уже походить на культ божества? Если бы ты был жрецом, люди тебе поверили бы, не так ли?

Требоний остановился, перевел дыхание и продолжил:

— У меня много идей по этому поводу, но я уверен, ты можешь многое придумать и сам. Нам надо устроить все так, чтобы казалось, будто Цезарь никогда не снимет с себя полномочий, никогда не откажется от власти и что конечная цель его — стать земным богом. Первый шаг к этому — стать царем. То и другое отлично объединяется. Видишь ли, никто из членов нашего клуба вовсе не хочет, чтобы его судили как perduellio, пусть наказанием будет лишь порка. Мы хотим выглядеть героями. Но для этого требуется создать настроение у первого класса — это единственный имеющий для нас значение класс. Все, кто пониже, уже считают Цезаря и богом, и царем, и им нравится это, потому что они любят его. Он дает им работу, возможности, пропитание. Не всели равно тогда, сколько будет он править и как? Все равно. Даже второму классу. Единственное, что нам надо сделать, — это повернуть первый класс против Цезаря Рекса.

Они подходили к дому Луция Цезаря.

— Не говори ни слова, Антоний. Твоим ответом будут действия. Больше ничего нам не надо.

Требоний кивнул, улыбнулся, словно они только что вели ничего незначащий разговор, и вошел в дом. Марк Антоний пошел дальше, ко дворцу губернатора. Он тоже улыбался.

Когда на следующий день, на рассвете, огромная кавалькада покидала Нарбон, Цезарь пригласил Антония к себе в двуколку. Это не означало, что Гай Октавий впал в немилость. Он сел в другую двуколку, присоединившись к Дециму Бруту.

— Мы с тобой дальние родственники, молодой Октавий, — сказал Децим Брут, устало вздохнув.

Время, проведенное в Нарбоне, было напряженным, и напряжение еще не спало. Оно будет длиться, пока он не убедится, что Антоний не проболтался.

— Действительно, — весело согласился Октавий.

Этот обмен явился прелюдией к долгому безобидному разговору, который закончился лишь через три дня в Арелате, где Цезарь задержался на один рыночный интервал, чтобы оставить там пятый легион, «Жаворонок». Когда Домициева дорога стала подниматься к Генавскому перевалу, Октавий вернулся в двуколку Цезаря, а Марк Антоний пересел к Дециму Бруту. Нет, он не проболтался. Какое облегчение!

— Уже в немилости? — спросил Децим. — Правда, Антоний, тебе нужен намордник.

Антоний усмехнулся.

— Нет, я лажу с великим человеком. Дело лишь в том, что я слишком великоват, чтобы дать место еще и секретарю. А симпатичный женоподобный маленький гомик много места не занимает. Интересный экземпляр, верно?

— О да, — тут же согласился Децим, — но не в том смысле, в каком ты думаешь. Гай Октавий очень опасен.

— Ты шутишь! Одурел от гадания, проболтаюсь я или нет?

— Нет, Антоний. Все далеко не так. Ты помнишь, что сказал Сулла Аврелии, когда та просила его сохранить Цезарю жизнь? Цезарь был ненамного старше, чем сейчас Октавий. «Хорошо, пусть будет по-твоему! — сказал Сулла. — Я отпущу его. Но предупреждаю! В этом молодом человеке я вижу несколько Мариев!» Так вот, в этом мальчике я вижу множество Мариев.

— У тебя определенно что-то с головой, — сказал Антоний и сменил тему. — Наша следующий пункт — Куларон.

— Что там состоится?

— Собрание воконтиев. Великий человек подарит исконные земли воконтиев им же в честь старого Гнея Помпея Трога.

— Вот в этом я отдаю должное Цезарю, — сказал Децим Брут. — Он никогда не забывает добро. Трог оказывал нам огромную помощь во все годы галльской войны, а воконтии заслужили статус друзей и союзников Рима. После того как Трог встал на сторону Цезаря, они прекратили ужасные набеги на нас. И никогда не вставали на сторону Верцингеторига.

— После Таврасии я поеду быстрее, — сказал Антоний.

— А что такое?

— Фульвия должна родить, и я хочу быть с ней.

Децим Брут захохотал.

— Антоний! Ты наконец-то под каблуком! Сколько у тебя детей?

— Только одна законная дочь, и та идиотка. Дети от Фадии умерли вместе с ней во время того ужасного мора. Но я не считаю это потерей, особенно с такой матерью, как она. А ребенок Фульвии — это совсем другое. Этот всегда сможет сказать, что он правнук Гая Гракха.

— А если родится девочка?

— Фульвия говорит, что носит мальчика, она знает.

— Два мальчика и две девочки от Клодия, мальчик от Куриона. Ты прав, она знает.

Домициева дорога спускалась к широкой долине реки Пад, к Плаценции, столице Италийской Галлии и резиденции губернатора Гая Вибия Пансы, одного из самых преданных клиентов Цезаря. Он сменил Брута и, когда тот и Кассий прибыли в Плаценцию, с радостью приветствовал их.

— Дорогой Брут, ты проделал блестящую работу, — тепло сказал он. — После тебя мне практически ничего не осталось, кроме как следовать твоим эдиктам. Приехали встретить Цезаря, а?

— Да, а это значит, что тебя потеснят квартиранты, — сказал Брут, несколько удивленный такой похвалой. — Гай Кассий и я остановимся в гостинице Тигеллия.

— Ничего подобного! Нет, нет и нет! Я не хочу ничего слышать! Я получил сообщение от Цезаря, что у нас задержатся только Квинт Педий, Кальвин и трое контуберналов. Ну, разумеется, и он сам. Децим Брут и Гай Требоний поедут прямиком в Рим, как и все остальные.

— Тогда благодарим за приглашение, Панса, — живо отреагировал Кассий.

— Я надеюсь, — сказал он Бруту, когда они заняли апартаменты из четырех комнат, — что мы здесь пробудем недолго. Этот Панса чересчур утомителен.

— Гм, — рассеянно произнес Брут.

Он думал о Порции, по которой очень скучал. Не говоря уже о сосущем чувстве вины перед ней. Он ведь не сказал ей, куда едет.

Ждать пришлось недолго. Цезарь приехал на другой день, как раз к обеду. Излишне властный, по мнению Кассия, но его радость была вполне искренней.

Семеро возлежали на ложах: Цезарь, Кальвин, Квинт Педий, Панса, Брут, Кассий и Гай Октавий. По традиции жена Пансы Фуфия Калена не могла следовать за мужем в провинцию, поэтому никто не встревал со своей болтовней в серьезную вдумчивую мужскую беседу.

— А где Квинт Фабий Максим? — спросил Панса Цезаря.

— Поехал с Антонием дальше. Он очень хорошо поработал в Испании, его ждет триумф. Квинта Педия — тоже.

Кассий сжал губы. Идея торжественно отмечать победу римлян над римлянами его поразила. Там не было даже общеиспанского мятежа! Да и частичного тоже. Далеко не вся Дальняя Испания ополчилась на Цезаря, а Ближняя вообще ни в чем не участвовала.

— А ты сам будешь отмечать триумф? — спросил Панса.

— Естественно, — ответил Цезарь, загадочно усмехаясь.

«Он даже не пытается завуалировать факт, что римляне били римлян, — подумал Кассий. — Что же это будут тогда за триумфы! Интересно, сохранил ли он голову Гнея Помпея, чтобы продемонстрировать ее на параде?»

Воцарилось молчание. Все сосредоточились на еде. Кассий был не единственным, кому не понравилась идея торжеств по поводу разгрома своих же сограждан.

— Ты что-нибудь написал еще, Брут? — спросил Цезарь.

Брут поднял на Цезаря печальные карие глаза, оторвавшись от мыслей о Порции.

— Да, — ответил он, — три трактата.

— Три?

— Да, мне нравится одновременно работать над несколькими вещами. По счастью, — продолжил он, прежде чем разум подал ему сигнал тревоги, — рукописи находились в Тускуле и не погибли в огне.

— В огне?

Брут залился краской, закусил губу.

— Э-э-э, да. В моем римском кабинете случился пожар. Все мои книги и бумаги сгорели.

— Edepol! И дом твой сгорел?

— Нет, дом в порядке. Наш управляющий действовал очень быстро.

— Эпафродит. Да, ценный слуга, как я помню. Значит, ты говоришь, что все твои книги и бумаги уничтожены? Они что же, были раскиданы по полу, по столам? — спросил Цезарь, разжевывая орехи.

— Да, — ответил Брут, приходя в еще большее замешательство.

По выражению глаз Цезаря Кассий отлично понял, что тот что-то заподозрил, а может, и догадался, что произошло. Но Брут был слишком мелкой мышкой для такой большой кошки, поэтому тему великодушно сменили.

— Расскажи нам о своих работах.

— Один трактат о добродетели, второй — о смиренном терпении и третий — о долге, — перечислил Брут, приходя в себя.

— Что ты можешь сказать о добродетели, Брут?

— Что одной только добродетели достаточно, чтобы обеспечить счастливую жизнь. Если человек по-настоящему добродетелен, Цезарь, тогда ни бедность, ни болезнь, ни ссылка не смогут лишить его счастья.

— Да что ты?! Поразительное утверждение, особенно если принять во внимание твой огромный жизненный опыт. Впрочем, это аргумент стоика, который должен понравиться Порции. Мои искренние поздравления с браком, — серьезно добавил Цезарь.

— О, благодарю.

— Смиренное терпение — это добродетель? — спросил Цезарь и сам ответил: — Абсолютно нет!

Кальвин засмеялся.

— Ответ Цезаря.

— Ответ мужчины, — послышался голос с дальнего ложа. — Терпение — это действительно добродетель, но смирение — это сугубо женское качество, — объявил Октавий.

Кассий с удивлением перевел взгляд со смущенного Брута на парня. Его так и подмывало отбрить женоподобного, самоуверенного юнца, возомнившего себя непререкаемым авторитетом в столь непростом философском вопросе, но он снова сдержался. Его опять остановило выражение лица Цезаря. О боги, наш властитель любуется этим смазливым мальчишкой! Более того, он одобряет его суждение!

Унесли остатки последнего блюда. Остались вино и вода. Какой любопытный обед, пронизанный скрытым напряжением! Кассию трудно было определить, кто являлся генератором этого напряжения. Сначала, конечно, он грешил на самого Цезаря, но чем дольше длился обед, тем больше он склонялся к тому, что причиной был молодой Гай Октавий, находившийся, очевидно, в невероятно хороших отношениях со своим двоюродным дедом. Все, что он говорил, когда говорил, выслушивалось, словно высказывание легата, а не простого кадета. И слушал так его не один только Цезарь. Кальвин и Педий ловили каждое слово юнца. При всем при том Кассий не мог назвать этого юношу дерзким, грубым, развязным или хотя бы тщеславным. Почти все время он скромно держался в тени, предпочитая не вмешиваться в разговор старших, а сосредоточенно слушать. Комментарии срывались с его языка лишь иногда, и каждый раз словно бы ненароком. Внезапные, точные, иногда мудрые. Произносились они всегда тихо, но твердо. «А ты, Гай Октавий, очень непрост», — подумал Кассий.

— А теперь о деле, — сказал Цезарь так неожиданно, что Кассий вздрогнул, выныривая из своих размышлений.

— О деле? — удивился Панса.

— Да, но не о твоей провинции, Панса, так что расслабься. Марк Брут, Гай Кассий, на следующий год нужны будут преторы, — сказал Цезарь. — Брут, я предлагаю тебе стать городским претором. А тебе, Кассий, я предлагаю должность претора по иноземным вопросам. Вы согласны?

— Да, конечно! — воскликнул Брут, просияв.

— Да, я согласен, — ответил более сдержанно Кассий.

— Я считаю, что должность городского претора вполне отвечает твоим способностям, Брут. С твоей дотошностью ты будешь правильно разрешать споры и удерживать всех в должных рамках.

Он повернулся к Кассию.

— А у тебя, Кассий, большой опыт общения с негражданами, ты много путешествовал и способен схватывать все на лету. Поэтому ты будешь praetor peregrinus.

«Ах! — подумал Кассий, откидываясь на ложе. — Стоило совершить эту поездку. Значит, Долабелла думает, что получит Сирию, да?»

Брут был в восторге. «Городской претор! Мечта, а не работа! О, Порция поймет, я знаю, она поймет!»

«Они похожи на котов в море сливок», — подумал Октавий.

7

После Плаценции Цезарь ехал один. Даже Гаю Октавию он сказал, чтобы тот добирался до Рима сам. Таким образом, небольшой поезд двуколок отправился по дороге Эмилия Скавра к побережью, а по Аврелиевой дороге через Этрурию двинулись Цезарь с секретарями, его слуги и Хапд-эфане.

Была вторая половина секстилия, оставалось около семи месяцев до отъезда в Сирию и до приличной войны. Надо успеть сделать все необходимое как для Рима, так и для Италии, а потом с головой погрузиться в приготовления к пятилетней кампании. Составить пятнадцать легионов пехоты, набрать десять тысяч конников, германских, галльских и галатийских. Гай Рабирий Постум опять выполняет обязанности снабженца, а надежный старый погонщик мулов Публий Вентидий занят вербовкой. В этой кампании совсем не будет сырых новобранцев. К счастью, после повальной демобилизации прошел уже год, тихий, спокойный. Ровно столько обычно выдерживает на гражданке еще не уставший от ратных дел ветеран. Поэтому процент вновь записавшихся в армию будет высок. Под наблюдением Вентидия их тщательно отберут и рассортируют. Лучшие из них составят шесть отборных легионов, а остальные войдут в еще девять легионов, но уже средней руки. Затем артиллерия. Сто единиц на легион, не считая всякую мелочь. А также техники и квалифицированная нестроевая обслуга…

Время в пути текло незаметно. Оно проходило в диктовках сменяющимся секретарям. Все требовало внимания: армия, Рим, Италия, важные и неотложные строительные работы — от прокладки канала через Коринфский перешеек до обновления гавани в Остии. А еще надо осушить Помптинские болота, построить новые акведуки и отвести Тибр так, чтобы Марсово поле и Ватиканская долина оказались на том же берегу, что и Рим. В Италии также нет пока дороги Юлия Цезаря, ее надо проложить между Римом и пиценским Фирмом, чтобы самые труднодоступные участки Апеннин перестали быть таковыми…

И непременно заставить этих ужасных чиновников, ведающих распределением земельных наделов, подрастрясти свои задницы, чтобы осевшие в Италии ветераны не дожидались годами земли. Он издал закон, запрещавший им в течение двадцати лет продавать свои участки, чтобы защитить этих детей от происков жадных жен, всяких ловкачей, пройдох, обирал и земельных спекулянтов. Что там провозглашал в Плаценции Брут? Он так мало знал о человеческой природе (смиренное терпение, вот уж действительно!), что и впрямь поверил, будто Цезарь наложил запрет на продажу выделенной ветеранам земли, дабы те не потратили выручку на потаскух и хмельное. Вот какое представление имеет Брут о нравах, царящих в низших классах. Брут, который ничего не знает о нищете, болезнях или ссылке, но почему-то считает их неспособными разрушить счастье! Весь Палатин должен бы вырасти среди нищеты, как вырос Цезарь. Не в нищете сам, как Сулла, но видя страдания, которые она причиняет, и сколько жизней отравлено ею…

Представить только, что лишь год управления Италийской Галлией вылечил прыщи Брута! Власть освободила его от несчастий, от Сервилии, наконец. Настолько освободила, что по возвращении он развелся со своей Клавдией и женился на дочери Катона. Цезарь доподлинно знал, словно сам там присутствовал, как начался в его кабинете пожар…

Пора сделать Италийскую Галлию частью Италии и перестать управлять ею как провинцией. Все жители ее теперь полные граждане, так зачем нужна искусственная граница? Зачем Риму посылать туда губернаторов, если можно править из Рима? Сицилийцам тоже надо дать полное гражданство, хотя этому будут очень сопротивляться даже его сторонники. Там слишком много греков. Но разве южнее Рима не та же картина? Только греки помельче и потемней…

Нехорошо, что в библиотеке Александрии почти миллион книг, а в Риме вообще нет общественной библиотеки. Варрон! Идеальное занятие для Марка Теренция Варрона — собрать многочисленные копии всех сохранившихся книг и поместить их под одной крышей…

Но о чем он не диктовал своим секретарям, так это о Риме в отсутствие Цезаря. Эта проблема мучила его с того момента, как ситуация в Сирии показала ему, что для того, чтобы мир вокруг Нашего моря оставался по-прежнему западным, следует ликвидировать царство парфян. Тот факт, что он считал себя единственным человеком, способным сокрушить эту империю, не был свидетельством самоуверенного тщеславия. Просто он знал себя, свою волю, способности, свой талант.

Если Цезарь не покорит парфян, они так и останутся постоянной угрозой и однажды вторгнутся в западный мир. Очень мало политиков обладало даром предвидения, но Цезарь обладал им в полной мере. Он все чаще думал о грядущих столетиях, они занимали его больше, чем уже описанные в исторических книгах. Парфяне — воинственный народ, это ни с чем не сравнимая совокупность ближней и дальней родни, объединенная царем и центральным правлением. Фактически как и Рим, только там нет царя. Если найдется человек, способный направить усилия всего населения обширной империи в единое русло, все остальные цивилизации рухнут. Только Цезарь может предотвратить катастрофу, ибо лишь он предвидит ее. Другие живут, не зная, что ждет их потомков.

Беда в том, что Рим не является прочным единым целым, а без Цезаря и вовсе развалится. Очевидно, единственный способ предотвратить распад того, что достигнуто с таким трудом, — это дать центру вселенной систему критериев и силовую структуру, способную помешать кому-то другому поступить с Римом так, как поступил с ним он. Сулла пытался ввести новую конституцию, но она просуществовала только пятнадцать лет, ибо не была новой на деле. Попытка реставрировать прошлое ни к чему не привела.

Задача, стоящая перед Цезарем, куда как сложнее. Сейчас Республика обустроена значительно лучше, чем прежде, перед его первым диктаторством. Законы приняты, они действуют, и это хорошие законы, даже если кое-кто из первого класса так не считает. Бизнес настолько оправился, что больше никто не поднимает вопроса о всеобщем списании долгов. Его решение финансовых споров угодило и кредиторам, и должникам, обе стороны приняли его с восторгом. Суды впервые за десятилетия функционируют нормально, состав присяжных уже не вопрос, защищать привилегии стало труднее. Собрания наконец поняли свою роль в правительстве Рима, и сенат уже не так подвержен влиянию какой-нибудь небольшой группы лиц. Таких, как, например, boni.

Суть проблемы не в групповщине, а в действиях Цезаря. Все, что им сделано, он делал сам, своей властью, как автократ. И появились люди, считающие, что это и им по плечу. Сохраняя за собой диктаторский пост столь долго, Цезарь создал другой климат, и он отлично понимал это. Другого решения, кроме пожизненного диктаторства, не находилось. Он надеялся, что к его смерти Рим уже научится шагать вперед, а не пятиться назад. Но вперед к чему? Этого он не знал. Он только мог показать римлянам преимущества своих перемен и верить, что те, кто последует за ним, ясно это увидят и сохранят их.

Но это не решало проблему его пятилетнего отсутствия. Сначала он думал, что лучший выход — взять с собой Марка Антония. Не злоупотреблять властью тот просто не мог. Но он еще и мутил воду в легионах, хотел получить контроль над армией, чтобы самому стать Первым человеком в Риме, а то и диктатором. Поэтому взять Антония с собой значило ежеминутно ожидать массовых мятежей, как только возникнут какие-то трудности. Поход к парфянам в этом случае мог повторить поход Лукулла и Клодия в восточную Анатолию. Нет, Антония надо оставить, а значит, придется сделать его консулом, а потом дать ему должность проконсула, командующего своей собственной армией вдалеке от Италии, чтобы он меньше думал о ней.

Но как контролировать Антония-консула? Во-первых, сохранив за собой диктаторство и оставив надежного заместителя, чтобы тот мог держать в узде как Италию, так и Рим. Марк Антоний, естественно, таким заместителем никогда больше не станет. Лепид справился бы, но Лепид жаждет получить губернаторский пост. Значит, замещать Цезаря будет Кальвин. Во-вторых, следует проследить, чтобы Антоний стал младшим консулом. Старшим консулом до отъезда побудет сам Цезарь. А после передаст старшее консульство человеку, которому Антоний не нравится. Человеку, который с большим удовольствием будет держать Антония в рамках, пока тот не поедет проконсулом в Македонию. На эту работу годился только один кандидат — Публий Корнелий Долабелла.

Ни в Италии, ни в Италийской Галлии не останется опытных легионов. Профессиональные легионы, не взятые на войну, пойдут в провинции, а в доальпийских пределах военное присутствие ограничится рекрутами, нуждающимися в длительном обучении. Секст Помпей, находясь в Испании, проводит время в спорах с римским ритором Карринатом и вовсе не собирается тому уступать. Будучи в одиночестве, он не представляет большой угрозы, но тем не менее в обеих Испаниях следует обеспечить сильное губернаторство, как и во всех Галлиях. То есть направить туда людей, которым Цезарь может доверять и которым не нравится Марк Антоний.

Время летело так быстро, что Цезарь прибыл на место, не успев все обдумать. Ибо надо было решить еще один вопрос, настоятельный, безотлагательный, определяющий то, что следует написать в завещании. Вот почему он не поехал прямиком в Рим, а остановился в двадцати милях от городских стен. Ему требовалось уединиться, чтобы основательно поломать голову в тишине.

У Цезарей всегда были поместья в Лации, но это он купил у Фульвии, когда та стала продавать имущество, чтобы оплатить долги своего третьего мужа. Она наследовала эту виллу от Публия Клодия. Архитектурное чудо, оставшееся незавершенным, потому что его убили, когда он возвращался со стройки. Фульвия с той поры возненавидела эту виллу и отказалась ее достраивать. Но Цезарь, ее новый хозяин, закончил строительство. Вилла располагалась в окрестностях горы Альбан, невдалеке от Ланувия и от Аппиевой дороги. Она стояла на крутом склоне, и с ее лоджии открывался захватывающий вид на Латинскую равнину и туманные дали Тусканского моря. Отсюда можно было любоваться потрясающими закатами во время извержений Этны, насыщающих воздух дымом. Иногда к Этне присоединялся и остров Вулкана, что происходило все чаще. Варрон, эксперт по природным явлениям, настаивал, что в цепи италийских вулканов назревает нешуточный катаклизм, ибо огненные поля за Путеолами и Неаполем сделались очень активны.

Кто, кто, кто? Кто будет наследником Цезаря?

Странно, но он отбросил кандидатуру Антония еще в Нарбоне, как только увидел его во дворе губернаторского дворца. Хотя физические излишества так и не смогли разрушить тело Антония с его мощной грудью, огромными плечами и руками, плоским животом, выпуклыми бедрами и сильными икрами, но когда Цезарь взглянул на освещенного заходящим солнцем атлета, он увидел ужасные признаки внутреннего разложения, моральной эрозии и выветривания эмоций. Слишком много распутства, да, слишком много беспокойства о долгах, слишком много амбиций при слишком мизерной толике здравого смысле.

Квинт Педий отличный человек, но всегда останется только всадником из Кампании. И его сыновья словно отлиты по той же форме. Ни один из них не выглядел и не вел себя как патриций из рода Юлиев, хотя матерью их была патрицианка Валерия Мессала. И молодого Луция Пинария нельзя назвать перспективным — Пинарии, когда-то влиятельные аристократы, давно потеряли силу. Сестра Цезаря Юлия-старшая вышла замуж за деда Пинария, прожигателя жизни, который вскоре умер. Сытый по горло тем, что женский выбор обычно падает на плохих кандидатов в мужья, Цезарь выдал ее за отца Квинта Педия, против чего она сперва возражала, но потом поняла, как удобно быть любимой женой богатого старика. Юлии-младшей тоже не разрешили самой выбрать мужа. Цезарь, юный paterfamilias, нашел ей очень богатого латинского всадника из Ариции, Марка Атия Бальба, и она родила от него сына и дочь, ту самую Атию, которая сначала вышла замуж за Гая Октавия из Велитр, а потом за знаменитого Филиппа. Брат Атии умер бездетным.

Наконец осталось выбрать между Децимом Юнием Брутом Альбиной и Гаем Октавием.

Децим Брут был в расцвете сил и не сделал ни одного неверного шага. Блестяще воевал в Длинноволосой Галлии, как на суше, так и на море. Очень хорошо выполнял обязанности претора в суде по делам об убийствах. Единственное, за что Цезарь осуждал его, была излишняя жестокость при подавлении восстания белловаков во время губернаторства Децима в Длинноволосой Галлии. Но он принял объяснения Децима, что белловаки ударили по нему всеми силами, думая, что, кто бы ни стал губернатором после отъезда Цезаря, он все равно будет слабее, чем Цезарь.

Децима скоро надо делать консулом. Цезарь не хотел брать его с собой на Восток, но совсем по другим причинам, чем Антония. Ему нужен человек за спиной, на которого можно полностью положиться. Побыв консулом, Децим Брут поедет в Италийскую Галлию, из всех провинций имеющую наибольшее стратегическое значение для Италии и для Рима.

Гаю Октавию в конце сентября исполнится восемнадцать, и он полюбил этого парня. Но мешают юность, болезнь. Продолжительный разговор с Хапд-эфане уменьшил страхи Цезаря. Он надеялся, что астма пройдет, ведь у Октавия почти не было приступов и в Испании, и по дороге домой. Потому, сказал Хапд-эфане, что Октавий чувствует себя в безопасности рядом с двоюродным дедом. Пока Цезарь — часть мира Октавия, он будет хорошо себя чувствовать, даже во время восточной кампании.

Но наследник Цезаря вступит в права после смерти Цезаря, когда того не будет рядом. А смерть, думал Цезарь, уже не за горами, если Катбад, главный друид галлов, был прав. Он предсказал, что Цезарь не доживет до глубокой старости и умрет в расцвете сил. А Цезарю уже пятьдесят пять, и «цвести» ему оставалось от силы лет десять…

Он закрыл глаза и попытался представить их лица.

Децим Брут, весь такой светлый и словно бы блеклый. Но, приглядевшись, обнаруживаешь холодные умные глаза и волевой сильный рот человека, с которым нельзя не считаться. Против лишь то, что его мать слыла fellatrix. Да, все Семпронии Тудитани известны распутством, и о Дециме Бруте он тоже слыхал кое-что.

У Гая Октавия александровское лицо. Немного женское, слишком изящное. Слишком длинные для мужчины волосы, которые он отрастил, чтобы прикрыть торчащие уши. Но глаза проницательные, рот с подбородком сильные, волевые. Против него только астма.

Цезарь, Цезарь, решай же, решай!

Что говорил Луций? Что-то довольно дельное. Вроде того, что удача Цезаря накрепко связана с самим Цезарем, что она — это все, во что Цезарю надо верить.

— Пусть решит жребий! — сказал он по-гречески второй раз в жизни.

Первый раз он произнес эти слова, когда переходил Рубикон.

Цезарь придвинул к себе лист бумаги, обмакнул тростниковое перо в чернильницу и стал писать.

VIII

ПАДЕНИЕ ТИТАНА

Октябрь 45 г. — конец марта 44 г. до P. X

1

Перед тем как укрыться в Общественном доме, чтобы заняться приготовлениями к своему триумфу за победу над Дальней Испанией, Цезарь выехал из города повидать Клеопатру, которая была от радости вне себя.

— Моя дорогая девочка, я уделял тебе мало внимания! — сказал он ей сочувственно после ночи любви, опять не давшей ей шанса выносить сестру или брата для Цезариона.

В ее глазах блеснул испуг.

— Неужели я так много жаловалась в письмах? — спросила она с волнением. — Я старалась не беспокоить тебя.

— Ты меня вовсе не беспокоила, — сказал он, целуя ей руку. — Ты же знаешь, у меня есть другие источники информации помимо твоих писем. Тебя тут неплохо поддерживали.

— Сервилия? — тут же спросила она.

— Сервилия, — подтвердил он.

— Ты не сердишься, что я подружилась с ней?

— А почему я должен сердиться? — Его лицо осветила улыбка. — Это очень умный поступок с твоей стороны.

— Я думаю, она расположена ко мне.

— Только не это. Она враждует со всеми. Но ты нравишься ей, и она определенно за то, чтобы меня больше интересовали иноземные царицы, чем римлянки.

— Например, царица Мавретании Эвноя? — серьезно спросила она.

Цезарь расхохотался.

— Как я люблю эти сплетни! Интересно, каким образом я мог бы с ней переспать? Я даже не доехал до Гадеса, не говоря уже о том, чтобы пересечь пролив и погостить у Богуда.

— Вообще-то я сама так подумала. — Она нахмурилась, взяла его за руку. — Цезарь, я тут все пытаюсь кое-что выяснить для себя.

— Что же?

— Ты очень скрытный человек, и это сказывается во многом. Я никак не могу уловить, когда ты извергаешься, когда у тебя наступает… patratio. — Она выглядела смущенной, но решившейся. — Я родила Цезариона, а потому уверена, что ты на это способен, но было бы хорошо, если бы я знала когда.

— Это, моя дорогая, — протянул он, — дало бы тебе слишком много власти.

— Опять твое вечное недоверие! — вскричала она.

Разговор мог закончиться ссорой, но Цезарион спас день. Он вбежал, широко раскинув ручонки.

— Папа!

Цезарь схватил сына, подбросил вверх под довольный визг. Поцеловал, прижал к груди.

— Мать, он растет быстрее, чем сорняк.

— Ты прав. Я ничего не вижу в нем от себя, за что неустанно благодарю Исиду.

— Но мне очень нравится, как ты выглядишь, фараон, и я люблю тебя, даже при всей своей скрытности, — сказал Цезарь с лукавой усмешкой.

Вздохнув, она решила переменить тему.

— Когда ты планируешь пойти на парфян?

— Папа, можно я пойду с тобой твоим контуберналом?

— Не в этот раз, сынок. Твоя обязанность — защищать маму. — Он погладил ребенка по спине, глядя на Клеопатру. — В следующем году, через три дня после мартовских ид. В любом случае пора тебе подумать о возвращении домой, в Александрию.

— В Александрии нам будет даже проще встречаться, — сказала она.

— Конечно.

— Но я останусь здесь, пока ты не уедешь. Давай отметим начало твоего полугодичного пребывания в Риме. Я уже немного освоилась тут и даже сошлась кое с кем помимо Сервилии. Планы такие, — с радостным простодушием продолжала она. — Сначала Филострат прочтет наставление, потом мы послушаем твоего любимого певца Марка Тигеллия Гермогена. Ну скажи, что мы сможем устроить праздник!

— С удовольствием.

Все еще держа на руках Цезариона, он вышел на колоннаду и оглядел причудливо сформированный сад, восхитительное творение Гая Матия.

— Я рад, любовь моя, что ты не построила стену. Это разбило бы Матию сердце.

— Вот странность, — озадаченно сказала она. — Местная чернь весьма нам досаждала. А когда я собралась строить стену, они все исчезли. Я так боялась за нашего сына! Это, наверное, Сервилия сказала тебе, потому что я никому больше не жаловалась, клянусь.

— Да, это она мне сказала. Однако больше бояться некого. Местных переместили. — Он улыбнулся, но не очень-то весело. — Я сослал их во владения Аттика, в Бутрот. Пусть для разнообразия отрезают носы и уши его скоту.

Поскольку Аттик нравился Клеопатре, она испуганно посмотрела на Цезаря.

— А это справедливо?

— В высшей степени, — ответил он. — Они с Цицероном пытались говорить со мной по поводу этой колонии для неимущих. Но бедноту давно погрузили на корабли. Сейчас, конечно, они уже на месте.

— И что ты сказал Аттику?

— Что мигранты думают, будто останутся в Бутроте, но их перевезут дальше, — сказал Цезарь, взъерошив волосы Цезариона.

— А на самом деле?

— Они останутся в Бутроте. В следующем месяце я пошлю туда еще две тысячи колонистов. Аттику это весьма не понравится.

— Тебя так задел «Катон» Цицерона?

— Очень, — сурово ответил Цезарь.

Испанский триумф провели пятого октября. Первому классу это мероприятие не понравилось, остальной Рим был в восторге. Цезарь и не пытался хоть как-то прикрыть то обстоятельство, что он разбил не испанцев, а римлян, хотя празднование обошлось без демонстрации головы Гнея Помпея. Когда он проходил по Нижнему Форуму мимо своей новой ростры, все магистраты, сидящие там, встали в честь триумфатора — кроме Луция Понтия Аквилы, который наконец нашел способ выказать свой протест как плебейский трибун. Жест Аквилы очень рассердил Цезаря, как и угощение, поданное в храме Юпитера Наилучшего Величайшего после парада. Скудное и не отвечающее моменту — таков был его приговор. В другой, благоприятный по религиозным соображениям день он еще раз выставил угощение, уже за свой счет, но Понтию Аквиле велели там не появляться. Таким образом Цезарь дал ясно понять, что любовник Сервилии может больше не рассчитывать на дальнейшее продвижение.

Гай Требоний тут же тайком пришел в дом Аквилы, и клуб «Убей Цезаря» заполучил еще одного члена. Но с него взяли клятву не говорить ни слова Сервилии.

— Я не дурак, Требоний, — сказал Аквила, подняв рыжеватую бровь. — В постели она просто чудо, но Цезаря все еще любит. И пусть.

Присоединились еще несколько человек: Децим Туруллий, которого Цезарь терпеть не мог, братья Цецилий Метелл и Цециллий Буциолан, братья Публий и Гай Сервилии Каска — плебейская ветвь рода Сервилиев, Цезенний Лентон, убийца Гнея Помпея. И — самое интересное — Луций Тиллий Кимбр, претор этого года, вместе с другими преторами — Луцием Минуцием Базилом, Децимом Брутом и Луцием Стаем Мурком. Все как один сделались членами клуба, кроме тех, кто в нем уже состоял.

В октябре в клуб приняли еще одного человека — Квинта Лигария, которого Цезарь так возненавидел, что запретил ему возвращаться из Африки в Рим, хотя тот умолял о прощении. Под давлением многих влиятельных его друзей Цезарь смягчился и отозвал свое повеление, но Лигарий, с помощью Цицерона успешно снявший с себя в суде обвинение в измене, знал, что он — еще один, кто не продвинется больше в общественной жизни.

Да, группа потенциальных убийц росла, но в ней еще не было по-настоящему влиятельных лиц, авторитетных для первого класса. Требонию оставалось только ждать удобного момента. И Марк Антоний ничего еще не сделал для того, чтобы казалось, будто Цезарь метит в цари и даже повыше. Он был слишком рад рождению сына от Фульвии, Марка Антония-младшего, которого опьяненная счастьем пара называла Антиллом.

На следующий день после триумфа Цезарь сложил с себя обязанности консула, но не диктатора, а потому без каких-либо препятствий назначил консулами-суффектами Квинта Фабия Максима и Гая Требония — меньше чем на три месяца, на оставшуюся часть года. Назвав их суффектами, он автоматически ликвидировал нужду в выборах, хватило сенаторского декрета.

Он объявил имена губернаторов на очередной год. Требоний должен сменить Ватию Исаврика в провинции Азия, Децим Брут поедет в Италийскую Галлию, другой член клуба «Убей Цезаря», Стай Мурк, сменит в Сирии Антистия Вета, а Тиллий Кимбр будет управлять Вифинией и Понтом. Сильная линия губернаторского правления в западных провинциях шла от Поллиона в Дальней Испании через Лепида в Ближней Испании и Нарбонской Галлии к Луцию Мунацию Планку в Длинноволосой Галлии и Галлии на Родане, а заканчивалась Децимом Брутом в Италийской Галлии.

— Однако, — сказал Цезарь палате, — поскольку я еще не снимаю с себя диктаторских полномочий, мне следует заменить моего сегодняшнего заместителя Марка Эмилия Лепида, которого ждет губернаторская работа. Его сменит Гней Домиций Кальвин.

Антония, сидевшего с самодовольным видом в уверенности, что назовут его имя (зря он, что ли, вел себя безупречно, в конце-то концов!), словно кинули в ледяную лохань. Кальвин! Этого человека еще трудней запугать или обхитрить, чем Лепида, и он даже не пытается скрывать свою неприязнь к Марку Антонию. Будь проклят Цезарь! Станет ли хоть чуть-чуть легче?

Оказалось, не станет. Цезарь объявил имена будущих консулов. Сам он хочет стать старшим консулом с Марком Антонием в младших коллегах. А после Цезаря старшим консулом будет Публий Корнелий Долабелла.

— О нет, только не это! — заорал Антоний, вскакивая. — Подчиняться Долабелле? Да я лучше умру!

— Посмотрим, как пройдут выборы, Антоний, — сказал Цезарь совершенно спокойно. — Если выборщики пожелают поставить тебя выше Долабеллы, так и будет. В противном случае тебе придется смириться.

Долабелла, красивый мужчина, очень схожий с Антонием и в габаритах, и в стати, демонстративно откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и самодовольно усмехнулся. Как и Антоний, он знал, что его собственные действия в Риме будет намного труднее доказать, чем действия человека, который убил восемьсот римских граждан на Римском Форуме, используя вооруженное войско.

— Твои подвиги еще догонят тебя, Антоний, — сказал он и принялся что-то насвистывать.

— Этому не бывать! — произнес Антоний сквозь зубы.

Кассий внимательно слушал. Он был готов принять чью угодно сторону, но только не сторону Марка Антония, этой себялюбивой скотины! По крайней мере, в действиях Цезаря есть какой-то смысл! Долабелла корыстен и во многом осел, но за последний год он заметно вырос и не позволит Антонию запугать себя, это уж точно. Вероятно, Рим выживет. Кроме того, звезда Кассия все еще разгоралась. Ему шепнули, что его вскоре введут в коллегию авгуров — большая честь.

Брут слушал с растущей надеждой. И потом сказал Цицерону, как обычно отсутствовавшему на заседании, что новые назначения заставили его посмотреть на вещи по-иному. Очень похоже, что Цезарь все же намерен восстановить Республику, и в полной мере.

— Иногда, Брут, — резко отреагировал Цицерон, — ты несешь совершенную чушь! Только потому, что Цезарь сделал тебя городским претором, ты вдруг стал думать, что он просто чудо. Так вот, он не чудо. Он — язва!

Так получилось, что после этого собрания сената на Цезаря посыпалось еще больше почестей. Многие из них обсуждались раньше и даже были узаконены сенаторскими декретами, но ничего не было сделано, чтобы провести их в жизнь. Теперь все изменилось. Статую Цезаря спешно ваяли, чтобы утвердить в храме Квирина с табличкой, на которой будет написано: «НЕПОБЕДИМОМУ БОГУ». Цезаря на том собрании не было, а Антоний сказал, что эти слова относятся не к Цезарю, а к Квирину. Тогда же решили выделить деньги на новую его статую из слоновой кости, чтобы возить ее в колеснице на всех парадах. Еще одну статую сочли необходимым установить рядом со статуями царей Рима, возле основателя Республики Луция Юния Брута. И дворец Цезаря на Квирине тоже не был забыт. На что, на что, а на это строительство деньги моментально нашлись. И на храмовый фронтон тоже.

При возрастающей парфянской угрозе Цезарю стало некогда наведываться в сенат, а в начале декабря он и вовсе уехал в Кампанию — организовывать для ветеранов участки земли. Антоний с Требонием немедленно воспользовались ситуацией, но поступили хитро и сделали так, что их предложения вносили малозначительные сенаторы. А предложения были такие: месяц квинктилий в честь Юлия переименовать в июль, создать тридцать шестую трибу римских граждан и назвать ее трибой Юлия, а еще основать третью, тоже Юлиеву, коллегию жрецов бога Луперка. Поскольку Марк Антоний уже является таким жрецом, его и назначить ее префектом. Построить храм, посвященный милосердию Цезаря, и того же Марка Антония сделать главным служителем нового культа. На играх Цезарь должен сидеть на курульном кресле из золота и с золотым венком на голове, усыпанным драгоценными камнями. Его статую из слоновой кости будут носить на религиозных парадах, причем на таких же мягких подушках, что и богов. Все эти декреты следует записать золотыми буквами на таблицах из чистого серебра, чтобы показать, что Цезарь наполнил до краев казну Рима.

— Я протестую! — крикнул Кассий, когда Требоний, как консул с фасциями, предложил голосовать по всем этим предложениям. — Повторяю: я протестую! Цезарь не бог, а вы ведете себя так, словно он бог! Может быть, он для того и уехал в Кампанию, чтобы не присутствовать здесь и не ставить себя в неловкое положение, притворно смущаясь и протестуя. Похоже, так все и обстоит! Вычеркни эти святотатственные предложения, консул!

— Если ты возражаешь, Кассий, тогда встань слева от курульного возвышения, — ответил Требоний.

Кипя от злости, Кассий встал слева, с традиционно терпящей поражение стороны. Так все и вышло. Только немногие встали с ним рядом, в том числе Кассий, Брут, Луций Цезарь, Луций Пизон, Кальвин и Филипп. Но почти вся палата во главе с Антонием встала справа.

— Не думаю, что мое преторство стоит того, чтобы голосовать за почести, воздаваемые лишь богу, — сказал за обедом Кассий Бруту, Порции и Тертулле.

— Я тоже так думаю! — звенящим голосом воскликнула Порция.

— Кассий, дай Цезарю время. Пожалуйста! — попросил Брут. — Я не верю, что все это организовал он сам. Правда не верю. Думаю, он ужаснется, узнав.

— Они нарочно позорят его, — сказала Тертулла, которую не покидало двойственное чувство: гордость, что она — дочь Цезаря, и боль, что он так ее и не признал, хотя бы неофициально.

— Конечно, все это сделано с его ведома! — крикнула Порция, метнув на Брута сердитый взгляд.

— Нет, любовь моя, ты не права, — настаивал Брут. — Предложения выдвинуты людьми, которые пытаются подлизаться к нему, а палата утвердила их, полагая, что Цезарь все это одобрит. Но есть два важных момента. Во-первых, Марк Антоний по уши в том, что происходит, и во-вторых, те, кто выдвигал предложения, дождались случая и выступили, когда сделалось ясно, что Цезарь наверняка не заглянет в сенат.

То, что Цезарь не сразу узнал о скандальных декретах, объяснялось просто. Объем работы, его занимающей, был так велик, что он отложил их в сторону, не читая. Он раздражал Клеопатру тем, что и во время устроенного ею приема что-то просматривал и почти ничего не ел.

— Ты слишком много работаешь! — выговаривала она ему. — Хапд-эфане говорит мне, что ты не хочешь пить свой сироп лишь потому, что он сделан не из фруктового сока. Цезарь, даже если это тебе не нравится, ты должен пить сироп! Или ты хочешь, чтобы у тебя случился приступ?

— Со мной все будет хорошо, — ответил он машинально, глядя в свои бумаги.

Она вырвала у него лист и поднесла к его носу бокал с жидкостью.

— Пей! — приказала она.

Правитель мира покорно подчинился, но потом вновь уткнулся в бумаги и поднял голову только тогда, когда Марк Тигеллий Гермоген, аккомпанируя себе на лире, принялся исполнять арии, сочиненные им на слова греческой поэтессы Сапфо.

— Музыка — это единственное, что может отвлечь его от работы, — прошептала Клеопатра Луцию Цезарю.

Луций Цезарь сжал ее руку.

— По крайней мере, хоть что-то его отвлекает.

Почести множились. Младший брат Марка Антония Луций, ставший плебейским трибуном десятого декабря, отличился, предложив Плебейскому собранию дать Цезарю право рекомендовать половину кандидатов на все выборы, кроме консульских, и право назначать всех магистратов, включая консулов, пока он находится на Востоке. На первом же общем собрании предложение узаконили, что противоречило конституции, но было санкционировано Требонием.

— Для Цезаря все конституционно, — заявил он.

Цицерон, которому позже рассказали об этом, нашел, что подобное утверждение в устах преданного сторонника Цезаря звучит несколько странно.

В середине декабря Цезарь назвал имена тех, кто должен был занять консульские посты через год: Авл Гиртий и Гай Вибий Панса. После них консулами станут Децим Юний Брут и Луций Мунаций Планк. И никто не высказался за Марка Антония.

Затем сенат назначил Цезаря диктатором в четвертый раз, хотя его третий срок еще не закончился.

Плебейский трибун Луций Кассий, очевидно, мало разбирался в законах. Он потребовал, чтобы Плебейское собрание постановило разрешить Цезарю назначать новых патрициев. Это было совсем незаконно, поскольку патрициат абсолютно не имел ничего общего с плебсом. Цезарь, правда, назначил одного нового патриция, но и только, — своего контубернала и внучатого племянника Гая Октавия, занятого приготовлениями к походу. «Да, теперь ты патриций, но твой военный ранг не повысили», — довольно резко сказал ему Филипп. Октавий спокойно отнесся к замечанию, его больше волновало, как упросить мать не нагружать его предметами комфорта и роскоши, которые, как он теперь знал, дают повод считать его неженкой.

В первый день января новые консулы и преторы без каких-либо помех приступили к своим обязанностям. В ночных знаках не обнаружилось ничего из ряда вон выходящего, жертвенных белых быков надлежащим образом предварительно одурманили, и праздник на Капитолии, в храме Юпитера Наилучшего Величайшего, прошел хорошо. Теперь младший консул Марк Антоний повсюду расхаживал с важным видом, игнорируя Долабеллу, который ухмылялся, держась в стороне и зная, кто возьмет верх, когда Цезарь уедет.

Одной из обязанностей старшего консула в первый день года было определение даты латинского праздника, праздника Юпитера Лация, проводимого на горе Альбан. Обычно его отмечали в марте, как раз перед началом сезона кампаний, но Цезарь, который хотел сам председательствовать на празднике, объявил, что тот пройдет в январские ноны.

Юлии были наследственными жрецами Альбы Лонги, города более древнего, чем Рим. А старший консул из рода Юлиев имел право надевать регалии царя Альбы Лонги на латинский праздник. Конечно, сама Альба Лонга канула в небытие с тех пор, как молодой Рим сровнял ее с землей и ничего на том месте заново не построил. Но она была основана Юлом, сыном Энея и Юлии, и его прямые потомки оставались царями этого города и одновременно верховными жрецами.

Чтобы проверить состояние облачения царя Альбы Лонги, Цезарь открыл душистый кедровый сундук, осмотрел мантию и не нашел в ней никаких изъянов. Последний раз он надевал ее пятнадцать лет назад, в свое первое консульство. Будучи очень рослым, он тогда был вынужден заказать новую пару высоких ярко-алых ботинок. Теперь они выглядели немного помятыми. Надо примерить, подумал он и обулся. Прохаживаясь в них, он заметил, что боль, которую он ощущал в ногах в последнее время, чудесным образом его не беспокоит. И направился к Хапд-эфане.

— Почему я сам не подумал об этом? — воскликнул раздосадованный жрец-врач.

— О чем не подумал?

— Цезарь, твои вены расширены, а повседневная римская обувь слишком короткая, она не сдавливает расширенные кровяные сосуды. А эти ботинки туго зашнуровываются до колен. Вот почему боль в твоих ногах утихла. Тебе нужно носить высокие ботинки.

— Edepol! — воскликнул Цезарь и засмеялся. — Я сейчас же пошлю за моим сапожником, но поскольку члены моей семьи являются жрецами Альбы Лонги, то почему бы мне не походить в этой обуви, пока он не сошьет что-то подобное обычного, коричневого цвета? Молодец, Хапд-эфане!

И Цезарь ушел, чтобы сесть на ростре и заняться разбором жалоб, касающихся финансовых нарушений.

Тут же к нему торжественной процессией подошли младший консул Марк Антоний, экс-младший консул Требоний, экс-претор Луций Тиллий Кимбр, экс-претор Децим Брут и двадцать тщательно отобранных сенаторов-заднескамеечников. Шестеро младших магистратов держали в руках серебряные таблички размером с бумажный лист. Недовольный тем, что его прервали, Цезарь поднял голову и хотел было прогнать непрошеных визитеров, но Антоний выступил вперед и почтительно преклонил колено.

— Цезарь, — громко выкрикнул он, — как постановил твой сенат, мы оказываем тебе шесть новых почестей, каждая начертана золотом на серебре.

Ахи, охи зевак, сбегающихся к ростре.

Децим Туруллий, новый квестор, вышел вперед, тоже преклонил колено и преподнес табличку о переименовании шестого месяца года.

Цецилий Метелл преподнес табличку об утверждении Юлиевой новой трибы.

Цецилий Вициолан преподнес табличку об основании Юлиевой коллегии жрецов бога Луперка.

Марк Рубрий Руга преподнес табличку о введении культа Милосердия Цезаря.

Кассий Парм преподнес табличку о золотом курульном кресле и венке.

Петроний преподнес табличку о статуе из слоновой кости для парада богов.

В течение всей этой сцены, на глазах у быстро разраставшейся толпы, Цезарь сидел словно высеченный из камня, настолько ошеломленный, что не мог ни двинуться, ни что-то сказать. Только губы его подергивались. Наконец, когда все шесть табличек были преподнесены и группа встала вокруг него в ожидании, сияя от гордости за свою ловкость, Цезарь закрыл рот. Сколько он ни пытался, он не сумел подняться, чувствуя слабость и головокружение — симптомы своей болезни.

— Я не могу это принять, — сказал он. — Такие почести не оказываются человеку. Уберите все, расплавьте и верните металл туда, откуда он взят, — в казну.

Члены делегации возмутились.

— Ты оскорбляешь нас! — крикнул Туруллий.

Не обращая на него внимания, Цезарь повернулся к Антонию, который тоже разыгрывал возмущение.

— Марк Антоний, ты-то уж должен бы что-нибудь понимать. Как консул с фасциями, я созываю сенат через час в курии Гостилия.

Он кивнул своему рабу, который уже приготовил сироп, взял кубок и осушил его. Он был на волосок от приступа.

Новая курия Гостилия внутри имела менее претенциозный вид, чем курия Помпея на Марсовом поле, но оформлена она была с исключительным вкусом, как отметил заглянувший туда Цицерон, невольно пожалевший, что его никогда там не будет. Ярусы и курульное возвышение из простого белого мрамора, оштукатуренные стены покрашены белой краской.

На них несколько декоративных простых завитушек, под ними черно-белый мозаичный мраморный пол. Вверху стропила из окоренного кедра, крыша покрыта терракотовой черепицей, которую видно и снизу. Это была точная копия старой курии Гостилия, только без возрастных изменений, поэтому прежнее название как нельзя лучше к ней подходило, и никто против него не возражал.

Конечно, за час все сенаторы не смогли прийти на собрание, но когда Цезарь следом за двадцатью четырьмя ликторами вошел в курию, ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что кворум есть. Поскольку это был день судебных слушаний, присутствовали все преторы, большинство плебейских трибунов, несколько квесторов, кроме Туруллия, этого жалкого червяка. Плюс две сотни заднеекамеечников, Долабелла, Кальвин, Лепид, Луций Цезарь, Торкват и Пизон. Было ясно, что слух о его несогласии принять серебряные таблички уже разнесся, ибо глухой гул голосов при его появлении только усилился, вместо того чтобы стихнуть. «Я действительно старею, — подумал он, — меня все это даже не раздражает, я очень устал. Они измотали меня».

Он увидел нового понтифика Брута, попросил его прочесть молитвы, а нового авгура Кассия — определить знаки. Потом подошел к краю курульного возвышения и какое-то время стоял, пока палата аплодировала ему. Затем раздались аплодисменты в честь трех сенаторов, бывших центурионов, тоже награжденных corona civica. Когда все стихло, Цезарь заговорил:

— Уважаемые младший консул, консуляры, преторы, эдилы, плебейские трибуны и почтенные отцы сената. Я собрал вас, чтобы сказать, что вы должны прекратить осыпать меня почестями. Вполне допускается, чтобы диктатору Рима были оказаны некоторые почести, но только те, которые оказываются человеку. Человеку! Обычному члену человеческого рода, не царю и не богу. Сегодня некоторые из вас оказали мне почести, которые посягают на наш mos maiorum, и способ, которым это было сделано, я считаю чрезвычайно неприятным. Наши законы увековечиваются на бронзе, не на серебре. Их тексты следует наносить только на бронзу. А мне поднесли серебряные таблицы, да еще с золотыми надписями на них. Эти два драгоценных металла следует применять с большей пользой. Я приказал расплавить таблицы, а металл возвратить в казну.

Он замолчал, взгляд его встретился со взглядом Луция Цезаря. Луций еле заметно указал головой в сторону Антония, который сидел на возвышении позади Цезаря. Цезарь кивнул: «Да, я понял тебя».

— Почтенные отцы, запомните: эти странные льстивые акции должны прекратиться. Я их не просил. Я не жажду их, и я не приму их. Это мое повеление, и я требую повиновения. Я не допущу никаких одобренных вами декретов, которые можно принять за попытку короновать меня, сделать царем Рима! Этот титул мы отменили, когда родилась наша Республика, и этот титул мне ненавистен. У меня нет необходимости быть царем Рима! Я — законно назначенный диктатор Рима, и этого мне хватает с лихвой!

Все зашевелились, поднялся Квинт Лигарий.

— Если ты не хочешь быть царем Рима, — закричал он, указывая на правую, выставленную вперед ногу Цезаря, — тогда почему ты носишь высокие алые царские сапоги?

Губы Цезаря растянулись, на щеках заалели два пятна. Признаться им, что у него неладно с венами? Никогда!

— Как жрец Юпитера Лация, я имею право носить обувь жреца, и я не допущу ложных выводов на этом основании, Лигарий! Ты закончил? Если да, то сядь.

Лигарий сел, бросая сердитые взгляды.

— Это все, что я хотел сказать вам по поводу почестей. Но чтобы вы лучше поняли меня, чтобы продемонстрировать всем вам окончательно, что я не более чем рядовой римлянин и не хочу подняться выше того положения, которое занимаю, я отпускаю моих ликторов. Цари имеют телохранителей, а ликторы курульного магистрата представляют собой республиканский их эквивалент. Поэтому я буду выполнять свои обязанности без них, пока нахожусь в Риме или в пределах одной мили от него.

Он повернулся к Фабию, сидевшему со своими товарищами на боковых ступенях справа от курульного возвышения.

— Фабий, уведи своих людей в коллегию ликторов. Я позову вас, когда вы мне понадобитесь.

Ужаснувшись, Фабий протянул было протестующе руку, но опустил ее. Ликторы поднялись и в полной тишине покинули помещение.

— Закон позволяет отпускать ликторов, — сказал Цезарь. — Не только фасции или их носители указывают на полномочия курульного магистрата. Власть мне дана в соответствии с lex curiata. Поскольку это рабочий день, идите и занимайтесь делами. Только помните, что я сказал. Ни при каких обстоятельствах я не начну править Римом как царь. Рекс — это слово и ничего больше. Цезарю не надо быть Рексом. Достаточно быть просто Цезарем.

Не все плебейские трибуны смотрели в рот Цезарю. Гай Сервилий Каска, например, уже вошел в состав клуба его убийц. Двое других были на примете у основателей клуба — Луций Цезетий Флав и Гай Эпидий Марулл. Однако Требоний и Децим Брут решили пока что не приглашать Флава и Марулла вступить в клуб. Достаточно и того, что оба ненавидят некоронованного тирана. Они были известными сплетниками, но ни один из них не пользовался уважением в кругах первого класса.

На другой день после того, как Цезарь сообщил сенаторам, какого он мнения обо всех их льстивых потугах, Флав и Марулл оказались у новой ростры, где стоял бюст великого человека, поскольку она строилась на деньги Цезаря. Хотя день был унылым, холодным, завсегдатаи Форума все равно приходили сюда посмотреть, не разбирается ли где-нибудь интересное дельце, хотя бы в базилике Юлия. Удобней все-таки находиться в укрытии! Там можно и перекусить. Прилавки с киосками имелись на каждом углу, где они никому не мешали. А вдруг какому-нибудь оратору вздумается подняться на ростру и произнести речь? День, конечно, хмурый, обычный для января, но чего не бывает!

Внезапно Флав и Марулл стали кричать, размахивать руками, быстро собрав вокруг себя большую толпу.

— Смотрите! Смотрите! — кричал Марулл, показывая пальцем.

— Позор! Преступление! — кричал Флав, тоже показывая пальцем.

Оба пальца были направлены в сторону бюста Цезаря, которому кисть художника, покрывавшего его краской, придала поразительное сходство с оригиналом. Вокруг бледного лба и редких светлых волос кто-то повязал широкую белую ленту, завязанную на затылке, оба конца ее спускались к плечам.

— Он хочет быть царем Рима! — пронзительно крикнул Марулл.

— Диадема! Диадема! — так же громко крикнул Флав.

Пошумев еще некоторое время, оба плебейских трибуна сорвали ленту с бюста и демонстративно стали топтать, потом нарочито медленно порвали ее на куски.

Еще через день, в ноны, был проведен латинский праздник на горе Альбан. Цезарь совершал богослужение, одетый в древние регалии альбанских жрецов-царей по праву Юлиев.

Это было довольно короткое мероприятие. Участники выехали из Рима на рассвете и вернулись в Рим с заходом солнца. Верхом на Двупалом Цезарь возглавлял процессию магистратов, возвращавшихся в город, где уже второй раз новый молодой патриций Гай Октавий исполнял обязанности городского претора в отсутствие консулов и преторов. У простых людей этот праздник был популярен. Те, кто жил по соседству с горой Альбан, пошли прямо туда и хорошо угостились после церемонии. Те, кто оставался в Риме, выстроились вдоль Аппиевой дороги, ожидая возвращения магистратов.

— Ave, Rex! — крикнул кто-то в толпе, когда Цезарь проезжал мимо. — Ave, Rex! Ave, Rex!

Цезарь запрокинул голову и рассмеялся.

— Нет, это неправильное обращение. Я — просто Цезарь, а вовсе не Рекс!

Марулл и Флав отделились от группы плебейских трибунов и погнали коней к голове колонны. Эффектно вздыбив их перед Цезарем, они проскочили вперед.

— Ликторы, схватите человека, который назвал Цезаря царем! — несколько раз крикнул Марулл, указывая на толпу.

Ликторы Антония направились к толпе, но Цезарь поднял руку.

— Стойте! — приказал он. — Марулл, Флав, вернитесь на свои места.

— Но он назвал тебя царем! Если ты ничего не предпримешь, Цезарь, значит, ты хочешь быть царем! — прокричал Марулл.

К этому времени вся процессия остановилась. Ликторы и магистраты с интересом смотрели на разыгрываемый перед ними спектакль.

— Схвати его и суди его! — кричал Флав.

— Цезарь хочет быть царем! — вопил Марулл.

— Антоний, прикажи своим ликторам отвести Флава и Марулла туда, где они должны находиться! — приказал Цезарь с пылающими щеками.

Антоний осадил коня, словно раздумывая.

— Сделай это, Антоний, или завтра же ты будешь частным лицом!

— Слышите это? Слышите? Цезарь действительно царь, он приказывает консулу, как слуге! — завопил Марулл, когда ликторы Антония взяли его коня за повод и повели в хвост колонны.

— Рекс! Рекс! Рекс! Цезарь Рекс! — истошно вопил Флав.

— Завтра же на рассвете созови сенат, — сказал Цезарь Антонию на прощание, дойдя до Общественного дома.

Его терпение лопнуло.

Мгновенно прочитали молитвы и знаки, аплодисменты в честь награжденных были оборваны жестом.

— Луций Цезетий Флав, Гай Эпидий Марулл, встаньте! — крикнул Цезарь. — На середину, быстро!

Оба плебейских трибуна оторвали задницы от скамьи, установленной перед курульным возвышением, и повернулись к Цезарю. Головы вскинуты, глаза злые.

— Мне надоело оправдываться! Вы слышите меня? Понимаете? — прогремел Цезарь. — Я сыт по горло! Больше я ничего подобного не потерплю! Флав, Марулл, вы позорите свое звание!

— Рекс! Рекс! Рекс! — пролаяли те.

— Молчать, идиоты! — рявкнул Цезарь.

Что изменилось, никто не понял и не смог понять позже, уже сидя дома. Просто у Цезаря стало такое лицо, что весь мир содрогнулся. Перед сенаторами стоял теперь даже не царь, а воплощенная богиня возмездия Немезида. Внезапно все припомнили, что диктатор тоже может разделаться с ними не хуже тирана. Например, выпороть без суда, обезглавить.

— До чего дошел плебейский трибунат, если его члены ведут себя словно хулиганствующие мальчишки! Если кто-то снова обвяжет белой лентой мой бюст — сорвите ее, я одобрю! Но безумно вопить перед тысячами людей — вещь, недостойная любого римского магистрата, даже самого беззастенчивого демагога. Если в толпе кто-то выкрикнет что-то дерзкое — пусть! Спокойная шутка остудит его, над ним посмеются! То, что вы оба устроили на Аппиевой дороге, было лишено всякого смысла! Вы превратили выкрик какого-то шута в балаган! За что, интересно, вы бы судили его? За государственную измену? За предательство? За нечестность? За убийство? За воровство? За растрату? За взятку? За вымогательство? За насилие? За подстрекательство к насилию? За банкротство? За колдовство? За святотатство? Насколько мне известно, это практически все преступления, осуждаемые законами Рима! Вовсе не преступление, когда человек делает провокационные замечания! Вовсе не преступление, когда человек клевещет на других людей! Вовсе не преступление, когда человек злословит! Если бы все это считалось преступным, то Марк Цицерон не вылезал бы из ссылок, хотя бы за то, что назвал Луция Пизона засасывающим омутом алчности, помимо прочих нелестных эпитетов! Да здесь, в палате, каждого второго надо судить за то, что вы обзываете друг друга поедателями фекалий и насильниками собственных детей! Как смеете вы делать из мухи слона? Раздувать скандал? Превращать незначительный инцидент в нешуточное преступление? Как смеете вы втягивать меня во все это? Хватит! Этому будет положен конец! Слышите? Если хоть один член сената еще когда-нибудь даже мысленно предположит, что я хочу сделаться царем Рима, не поздоровится не только ему, но и многим из вас! Рекс — это только слово! Оно, конечно, имеет значение, но не в жизни Рима. Здесь ему хода нет. Рекс? Рекс? Да если бы я и вправду хотел обрести абсолютную власть, зачем бы мне называть себя Рексом? Почему не просто Цезарем? Цезарь — это тоже слово. Оно легко может значить «царь», как и Рекс. Поэтому остерегитесь! Как диктатор, я могу любого из вас лишить гражданства и собственности! Выпороть! Обезглавить! И мне не нужно для этого быть каким-то там Рексом! Прислушайтесь к моим словам, почтенные отцы, и не искушайте меня! Не искушайте! Это все. Ступайте. Я вас отпускаю.

Наступившая тишина отозвалась в ушах большим громом, чем этот голос, заставлявший вибрировать балки и отлетавший эхом от стен.

Гай Гельвий Цинна поднялся со скамьи трибунов и прошел к тому месту, с которого он мог видеть и Цезаря, и дрожащую, растерявшую всю свою самонадеянность пару.

— Почтенные отцы, — сказал он, — как президент коллегии плебейских трибунов я вношу предложение лишить Луция Цезетия Флава и Гая Эпидия Марулла звания плебейских трибунов. И еще я предлагаю вывести их из состава сената.

Палата заволновалась, вверх вскинулись кулаки.

— Вывести! Вывести!

— Ты не можешь так поступить! — крикнул Луций Цезетий Флав-старший, поднимаясь с места. — Мой сын ничего особенного не сделал!

— Если бы ты обладал здравым смыслом, Цезетий, ты лишил бы его наследства за одну только глупость! — резко ответил Цезарь. — А теперь идите! Все! Идите! Идите! Я больше не хочу видеть вас, пока вы мне не докажете, что способны вести себя как достойные и ответственные мужи!

Гельвий Цинна ушел, но созвал Плебейское собрание, на котором Флав и Марулл были исключены из коллегии плебейских трибунов и из сената. Затем он быстро провел выборы. Выбывших заменили Луций Децидий Сакса и Публий Гостилий Сасерна.

— Я надеюсь, ты понимаешь, Цинна, — мягко сказал Цезарь Гельвию Цинне чуть позже, — что это только цветочки. Все это ты должен повторить завтра, перед расширенным собранием. Но я ценю твой жест. Пойдем ко мне, выпьем вина и поговорим о твоих новых поэмах.

Кампания «царь Рима» внезапно затихла, словно ее не было и в помине. Тем, кто не присутствовал на собрании, просто сказали, что Цезарь не видит разницы между значениями слов «рекс» и «цезарь», и они это судорожно проглотили. Как Цицерон заметил Аттику (им так и не удалось решить в свою пользу вопрос с переселением неимущих в Бутрот), плохо одно — то, что люди забыли, каким может быть Цезарь, когда его выведут из себя.

Впрочем, памятное собрание не прошло без последствий. В февральские календы палата собралась под председательством Марка Антония и проголосовала за пожизненное диктаторство Гая Юлия Цезаря. Пожизненное. Никто, от Брута с Кассием до Децима Брута с Требонием, не осмелился встать слева от курульного возвышения, когда началось голосование. Декрет приняли единогласно.

2

Теперь в состав клуба «Убей Цезаря» входил двадцать один человек: Гай Требоний, Децим Брут, Стай Мурк, Тиллий Кимбр, Минуций Базил, Децим Туруллий, Квинт Лигарий, Антистий Лабеон, братья Сервилии Каски, братья Цецилии, Попиллий Лигурийский, Петроний, Понтий Аквила, Рубрий Руга, Отацилий Насон, Цезенний Лентон, Кассий Пармский, Спурий Мелий и Сервий Сульпиций Гальба. Помимо своей ненависти к Цезарю Спурий Мелий назвал еще одну весьма странную, хотя и логичную причину своего вхождения в клуб. Четыре века назад его предок, тоже Спурий Мелий, пытался сделаться царем Рима. И убить Цезаря — это для него, Спурия, единственный способ смыть позорное пятно с его семьи, которая с тех пор так и не оправилась. Впрочем, обретение Гальбы больше обрадовало основателей клуба, ибо он, как патриций и экс-претор, пользовался огромным влиянием. В ранний период галльской войны Гальба даже провел кампанию в Альпах, но так плохо, что Цезарь быстренько отослал его от себя. Кроме того, Гальба был одним из тех, кому Цезарь наставил рога.

Помимо него только шестеро членов клуба могли претендовать на некоторую известность, но, к сожалению, остальные, как мрачно говорил Требоний Дециму Бруту, были жалкой кучкой людишек, или на что-то претендующих, или уже бывших.

— Самое лучшее в ситуации — это то, что никто не проболтался. Я даже шепотка не слышал, что существует какой-то там клуб.

— Я тоже не слышал, — сказал Децим Брут. — Если бы нам удалось заполучить еще двух китов вроде Гальбы, дело бы сдвинулось с мертвой точки. Двадцать три члена — это уже команда, вполне способная биться за голову Октябрьского коня.

— А наше предприятие очень похоже на состязание за голову Октябрьского коня, — сказал, помолчав, Требоний. — Если подумать, мы хотим сделать то же самое, так? Убить лучшего боевого коня, какой есть в Риме.

— Абсолютно согласен. Цезарь на класс выше всех. Никто не может даже надеяться затмить этого сверхгероя. Если бы была надежда, не было бы нужды убивать его. Хотя у Антония грандиозные планы — ха! Требоний, Антония тоже придется убить. Что ты на это скажешь?

— Я не согласен, — сказал Требоний. — Если мы хотим жить и процветать, все должны считать нас патриотами! Убьем хоть одного из подчиненных Цезаря — и превратимся в мятежников и изгоев.

— С Долабеллой можно иметь дело, — сказал Децим Брут. — А Антоний дикарь.

Тут его управляющий постучал в дверь кабинета.

— Господин, пришел Гай Кассий.

Децим Брут и Требоний тревожно переглянулись.

— Приведи его, Бокх.

Кассий вошел с довольно неуверенным видом, что показалось странным. Обычно в неуверенности его нельзя было упрекнуть. Все, что угодно, только не это.

— Я не помешал? — спросил он, что-то почуяв.

— Нет-нет, — ответил Децим Брут, придвигая третье кресло. — Вина? Или сначала поешь?

Кассий тяжело опустился в кресло, свел вместе руки, сплел пальцы.

— Спасибо, мне ничего не нужно.

Воцарилось молчание, которое почему-то трудно было прервать. Первым заговорил Кассий:

— Что вы думаете о нашем пожизненном диктаторе?

— Что мы сами сделали палку для наших спин, — ответил Требоний.

— И что мы больше никогда не будем свободными, — добавил Децим Брут.

— Я думаю так же. И Марк Брут тоже, хотя он не верит, что с этим можно что-либо сделать.

— А ты, Кассий, значит, считаешь, что можно что-нибудь сделать? — спросил Требоний.

— Можно! — воскликнул Кассий. — Его надо убить.

Он поднял янтарно-карие глаза на Требония и увидел в его унылом лице нечто такое, что заставило его затаить дыхание.

— Да я сам с удовольствием расколол бы этот жернов, висящий у нас на шеях!

— Как же ты сделал бы это? — спросил Децим Брут, напуская на себя озадаченный вид.

— Я не… я не… я пока не знаю, — заикаясь, ответил Кассий. — Вы понимаете, эта мысль появилась у меня только сейчас. Пока мы все не проголосовали за его пожизненное диктаторство, мне было как-то все равно, сколько он проживет. Но время ведь на него не влияет! Он будет таскаться на заседания сената даже в девяносто! У него фантастическое здоровье, а его ум всегда будет ясным.

По мере того как Кассий говорил, голос его становился громче. Две пары светлых сочувственных глаз внимательно следили за ним. Он понял, что попал к единомышленникам, и расслабился. Но все же решил уточнить:

— Я — единственный, кто так думает?

— Ни в коем случае, — ответил Требоний. — Фактически ты можешь вступить в клуб.

— Клуб?

— Клуб «Убей Цезаря». Мы так назвали его, чтобы в случае чего выдать все за шутку. Просто люди, которым Цезарь не нравится, собираются для заочных диспутов с ним. Убивают его, так сказать, в политическом смысле, — объяснил Требоний. — Пока в клубе двадцать один человек. Ты хочешь вступить?

Кассий решил этот вопрос с той же скоростью, с какой удрал от реки Билех в Сирию, оставив Марка Красса на произвол судьбы.

— Считайте меня членом вашего клуба, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — А теперь я с удовольствием выпью вина.

Двое основателей с вполне понятной охотой принялись знакомить Кассия с историей клуба: когда зародилась идея его создания, как она воплощалась в реальность, чего удалось достичь на текущем этапе борьбы за голову жертвенного коня. Кассий слушал с большим интересом, пока ему не перечислили имена.

— Мелочь, — откровенно прокомментировал он.

— Ты прав, — согласился Децим, — но играющая свою роль. Важно количество вовлеченных в игру. Причем политически важно. К примеру, boni никогда не было много, и они проиграли. А мы возьмем числом, чтобы наши действия не походили на тайный заговор. Мы этого не хотим.

Заговорил Требоний:

— Твое участие — как награда, которую мы уже отчаялись получить, Кассий, потому что ты обладаешь реальным влиянием. Но даже Кассия и патриция Сульпиция Гальбы может не хватить для того, чтобы наше дело выглядело актом… э-э-э… героизма, как это задумано нами. Я хочу сказать, мы — тираноубийцы, а не просто убийцы! Вот кем мы должны выглядеть, когда все будет сделано, когда все кончится. Мы должны подняться на ростру и объявить всему Риму, что проклятие тирании снято с нашей любимой родины, чтобы нас чествовали, чтобы о каком-либо судебном расследовании, наказании или порицании и речи бы не зашло. Людей, которые освобождают свою страну от тирана, не подвергают гонениям, а прославляют. Рим и раньше сбрасывал тиранию, и те, чьими руками это проделывалось, достигали верха почитания. Взять Брута, который прогнал последнего царя и казнил своих собственных сыновей, когда они пытались вернуть монархию! Или Сервилия Ахалу, убившего Спурия Мелия, когда тот попытался сделаться царем Рима…

— Брут! — прервал его Кассий. — Брут! Теперь, когда Катон мертв, мы должны заполучить в наш клуб Брута! Прямого потомка первого Брута и, через свою мать, наследника Сервилия Ахалы! Если мы сумеем убедить Брута присоединиться к нам, мы будем в безопасности, никто и не подумает судить нас.

Децим Брут напрягся, в его глазах блеснул холодный огонь.

— Я тоже прямой потомок первого Брута. Ты полагаешь, мы уже не подумали об этом? — возразил он.

— Да, но ты не потомок Сервилия Ахалы, — сказал Требоний. — Марк Брут превосходит тебя, Децим, тут бесполезно сердиться. Он самый богатый в Риме, поэтому его влияние колоссально. Он одновременно и Брут, и патриций Сервилий. Кассий прав, он нужен нам! Тогда у нас будут два Брута, и мы не проиграем!

— Хорошо, я понял, — сказал Децим, успокаиваясь. — Но, Кассий, как мы сможем втянуть его в нашу игру? Признаюсь, я недостаточно хорошо его знаю, но, судя по тому, что мне о нем известно, он не примет участия в тираноубийстве. Он покорный, пассивный, анемичный.

— Ты прав, он такой, и не только, — мрачно согласился Кассий. — Его мать правит им. — Он помолчал и вдруг просиял. — Точнее, правила, пока он не женился на Порции. О, это были такие битвы! Нет сомнений, что с тех пор Брут стал сильнее. А декрет о пожизненном диктаторстве привел его в ужас. Я поработаю с ним, попробую убедить, что его моральный и этический долг как потомка Юлия Брута и Сервилия Ахалы избавить Рим от его сегодняшнего тирана.

— А мы не рискуем, обращаясь к нему? — устало спросил Децим Брут. — Он может сразу побежать к Цезарю.

Кассий очень удивился.

— Брут? Нет, никогда! Даже если он решит не присоединяться к нам. Голову даю на отсечение, что он будет молчать.

— И дашь, дашь, если что-то пойдет не так, это уж точно, — сказал Децим Брут.

Когда пожизненный диктатор собирал на Марсовом поле центурии, чтобы выбрать Публия Корнелия Долабеллу старшим консулом в свое отсутствие, он полагал, что голосование пройдет быстро и гладко. При одном только кандидате иначе и быть не могло, но голоса каждой центурии все равно следовало сосчитать. По крайней мере, по первому классу и по второму в случае раздела мнений, которого тоже не ожидалось, ибо центурии преимущественно состояли из представителей первого класса, так что на выборы, подобные этим, никто из третьего, четвертого или пятого классов никогда не ходил.

Зато на них пришли и Цезарь, и Марк Антоний. Цезарь как магистрат-наблюдатель, а Антоний как авгур. Младшему консулу потребовалось необычно много времени на чтение знаков. Первую овцу забраковали как нечистую, у второй не хватало зубов, и только когда привели третью овцу, он решил, что она отвечает всем требованиям. Ему надо было осмотреть печень жертвы, согласно строгому протоколу, записанному и показанному на трехмерной бронзовой модели. Ничего сложного процедура в себе не таила, поэтому, чтобы назначить авгура, не было необходимости искать людей, обладавших углубленными мистическими познаниями.

Как всегда нетерпеливый, Цезарь приказал начать голосование, но Антоний все мялся.

— В чем дело? — подойдя к нему, спросил Цезарь.

— Печень. Она ужасна.

Цезарь посмотрел, перевернул печень палочкой, сосчитал доли и проверил их форму.

— Она идеальна, Антоний. Как великий понтифик и тоже авгур, я объявляю знаки благоприятными.

Пожав плечами, Антоний отошел в сторону и остановился, глядя вдаль, пока служители все прибирали. Улыбаясь, Цезарь вернулся на свое место.

— Не дуйся, Антоний, — сказал он. — Ты же впервые выполняешь обязанности авгура. Все хорошо.

Половина необходимых голосов уже была зарегистрирована, когда Антоний вдруг подпрыгнул и пронзительно закричал, потом побежал к наблюдательной вышке со стороны Септы, где одетые в белое фигуры продвигались к корзинам для голосования.

— Огненный шар! Знак неблагоприятный! — громогласно крикнул он. — Как официальный авгур, на сегодня я приказываю центуриям разойтись по домам!

Блестящий ход. Застигнутый врасплох Цезарь не успел даже спросить, кто еще видел пронесшийся по небу метеор, как люди начали разбегаться, страстно желая в этот момент очутиться где угодно, но только не здесь.

Прибежал багровый от гнева Долабелла, тщетно упрашивая выборщиков продолжить голосование.

— Cunnus! — бросил он в лицо ухмыляющемуся Антонию.

— Ты зарываешься, Антоний, — сквозь зубы процедил Цезарь.

— Я видел огненный шар, — упрямо повторил Антоний. — Слева от меня, низко над горизонтом.

— А я думаю, это твой способ сказать мне, что нет смысла проводить выборы и в другой раз. Что они также провалятся.

— Цезарь, я просто говорю тебе то, что я видел.

— Ты неизлечимый дурак, Антоний. Ведь есть другие способы, — сказал Цезарь, резко повернулся и сошел вниз с наблюдательной вышки.

— Защищайся, мерзавец! — крикнул Долабелла, вставая в стойку.

— Ликторы, уймите его! — гаркнул Антоний, следуя за Цезарем.

Сияющий Цицерон подошел с важным видом.

— Это было глупо, Марк Антоний, — произнес он. — Ты действовал незаконно. Ты должен был наблюдать за небом как консул, а не как авгур. Авгуру необходимо официальное поручение наблюдать за небом, а консулу — нет.

— Благодарю тебя, Цицерон, за то, что ты подсказал Антонию правильный способ, как помешать будущим выборам! — огрызнулся Цезарь. — Но я бы напомнил тебе, что Публий Клодий ввел закон, по которому консулам тоже требуется официальное поручение следить за небом. Прежде чем ты приступишь к выполнению обязанностей понтифика, просмотри законы, принятые, пока ты был в ссылке.

Цицерон фыркнул и пошел прочь, смертельно оскорбленный.

— Я сомневаюсь, Антоний, что у тебя хватит наглости помешать назначению Долабеллы консулом-суффектом.

— Нет, этого я делать не буду, — ответил Антоний. — Как консул-суффект он не может мною командовать.

— Антоний, Антоний, законы ты знаешь так же плохо, как арифметику! Конечно может, если замещает старшего консула. Почему, ты думаешь, я постарался назначить консула-суффекта даже на несколько часов, когда старший консул Фабий Максим умер в последний день прошлого года? Закон — не только то, что записано на таблицах, но и то, что основано на прецедентах. И я создал такой прецедент чуть больше месяца назад. Ни ты, ни другие не протестовали. Ты думаешь, что сумел меня перехитрить, но я, как и всегда, на шаг тебя опережаю.

Цезарь ласково улыбнулся и отошел к Луцию Цезарю, испепелявшему Антония взглядом.

— Что нам делать с моим племянником? — в отчаянии вопросил Луций.

— В мое отсутствие? Не спускай с него глаз. Фактически его можно окоротить, если подумать. После сегодняшнего безобразия антипатия Долабеллы к нему вряд ли уменьшится. Кальвин — мой заместитель. Казна полностью в руках Бальба-старшего и Оппия. Да, Антоний не разгуляется.

Антоний пошел домой, разгневанный, отлично понимая, что ему хорошо заткнули рот. Это несправедливо, несправедливо! Хитрый старый лис был мастером трюков и в политике, и в законах, да мало ли в чем еще. Скоро от всех сенаторов до последнего потребуют смертельной клятвы соблюдать все законы и указы Цезаря в его отсутствие. И это проведут под открытым небом у храма Семона, древнего бога земледелия. Как великий понтифик, старик знает о таких приемах, как камень в руке, чтобы сделать клятву недействительной. Цезарь слишком давно в политике, чтобы его можно было в чем-то обмануть. Его нельзя обмануть.

«Требоний. Мне нужно поговорить с Гаем Требонием. Там, где никто нам не помешает».

Он встретился с ним после собрания сената, на котором Долабелла был назначен консулом-суффектом. Суффект, но старший.

— Мой конь прибыл из Испании. Хочешь прогуляться на Овечье поле посмотреть его? — весело спросил Антоний.

— Конечно, — ответил Требоний.

— Когда?

— Лучше всего сегодня.

— А где Децим Брут?

— Составляет компанию Гаю Кассию.

— Странная дружба.

— Но не в эти дни.

Они молча дошли до Капенских ворот, направляясь туда, где располагались конюшни и скотобойни.

День был холодный, дул резкий ветер. В пределах Сервиевой стены этого не ощущалось, но за воротами у них застучали зубы.

— Вот славная небольшая таверна, — сказал Антоний. — Милосердие может и подождать. Мне нужно выпить вина и согреться.

— Милосердие?

— Мой новый общественный конь. В конце концов, я — flamen нового культа Милосердия Цезаря, Требоний.

— Как он рассердился, когда мы ему преподнесли те серебряные таблицы!

— Не напоминай. Он еще в детстве, когда мы впервые увиделись, так надавал мне по заднице, что я целый рыночный интервал не мог сесть.

Несколько завсегдатаев таверны, открыв рты, смотрели на вновь прибывших. Никогда за всю историю существования этого заведения в его дверь не входили люди в тогах с пурпурной каймой. Хозяин кинулся провожать их к лучшему столику, прогнав трех торговцев, которые слишком перепугались, чтобы возражать. Потом побежал за амфорой своего лучшего вина, поставил перед ними тарелки с маринованным луком и отборными оливками.

— Здесь мы будем в безопасности, эти люди говорят только на латыни, — сказал Требоний по-гречески. Он попробовал вино, удивился и одобрительно махнул рукой сияющему хозяину. — Что тебя беспокоит, Антоний?

— Твой план. Время идет. Как он продвигается?

— В одном смысле хорошо, в другом — не очень. Нас уже двадцать два человека, но у нас нет лидера, который возглавил бы наше дело. И это нас беспокоит. Нет смысла на что-то решаться, если мы не сможем обеспечить себе неприкосновенность. Мы — тираноубийцы, а не просто убийцы, — сказал Требоний, повторяя свое любимое изречение. — Но к нам присоединился Гай Кассий, и он попытается уговорить Марка Брута возглавить нас.

— Edepol! — воскликнул Антоний. — Это было бы великолепно!

— Я не очень-то в это верю.

— А как насчет некоторых дополнительных гарантий, если вы не найдете себе главаря? — спросил Антоний, снимая верхние слои с луковицы.

— Гарантий? — насторожился Требоний.

— Не забывай, я ведь консул. И не думай, что Долабелла будет проблемой, потому что я этого не допущу. Если тот, кого мы знаем, умрет, он ляжет, перевернется и покажет мне брюхо. Я предлагаю устранить для вас трудности. Ко мне прислушиваются и сенат, и народ. Мой брат Гай сейчас претор, а брат Луций — плебейский трибун. Я с радостью гарантирую, что никого из участников не будут судить, что никого не лишат должности, провинции, поместий или прав. Не забывай, что я — наследник Цезаря. Я буду контролировать легионы, которые любят меня намного больше, чем Лепида, Кальвина или Долабеллу. Никто не посмеет пойти против меня ни в сенате, ни в собраниях.

Его некрасивое лицо помрачнело.

— Я не такой дурак, как думает Цезарь. Если его убьют, почему не убить и меня? И дядю Луция, и Кальвина, и Педия? Моя жизнь под угрозой. Поэтому я хочу заключить с тобой сделку. С тобой, и только с тобой! Это ты все придумал, и ты будешь держать всех прочих в руках. То, что я говорю тебе, должно остаться между нами, другие этого знать не должны. Ты должен обеспечить мою безопасность, а я сделаю так, что никто из вас не пострадает за убийство.

Взгляд серых глаз стал задумчивым. Требоний сидел и размышлял. Ему сделали предложение, слишком хорошее, чтобы его отвергнуть. Антоний ленивый администратор, не трудоголик, как Цезарь. Он позволит римлянам вернуться к старому образу жизни, если он сможет расхаживать по городу, называя себя Первым человеком в Риме, и если он получит ошеломляющее состояние Цезаря на насущные нужды.

— Идет, — согласился Гай Требоний. — Это лишь наш секрет. Чего остальные не знают, то им и не повредит.

— Децим тоже не должен знать. Я помню его по клубу Клодия. Он не такой стойкий, как думает большинство.

— Я не скажу Дециму, клянусь.

В начале февраля Цезарь получил casus belli. Новость пришла из Сирии. Антистий Вет, посланный сменить Корнифиция, заблокировал Басса в Апамее, думая, что это будет непродолжительная осада, которая быстро приведет город к падению. Но Басс сильно укрепил свою сирийскую «столицу», так что осадные действия затянулись. Хуже того, Басс обратился за помощью к царю парфян Ороду, и помощь пришла. Парфянская армия во главе с царевичем Пакором вторглась в Сирию. Весь северный край провинции был опустошен, и Антистий Вет оказался запертым в Антиохии.

Поскольку никто не мог теперь спорить, защищать Сирию или нет, ибо первое сделалось очевидным, Цезарь взял из казны намного больше, чем планировал раньше, и послал эти деньги в Брундизий — дожидаться его прибытия в порт в сейфах Гая Оппия, его банкира. Он также приказал всем набранным легионам переправиться в Македонию так быстро, как это смогут сделать ожидающие там корабли. Кавалерия поплывет из Анконы, ближайшего порта к Равенне, месту ее теперешнего пребывания. Легатам со всем их штатом было велено прибыть в Македонию еще вчера. Палате Цезарь сообщил, что в мартовские иды сложит с себя полномочия консула.

Октавий очень удивился, когда получил короткую записку от Публия Вентидия с приказом ехать в Брундизий, где ему предписывалось сесть в конце февраля на корабль вместе с Агриппой и Сальвидиеном Руфом. Октавий обрадовался приказу. Но мать его плакала, причитала, что никогда больше не увидит своего единственного сыночка, а Филипп ходил мрачный, ибо терпеть не мог женских слез.

Тщательно проверив багаж и отвергнув две трети из того, что натолкала туда мать, Октавий нанял три двуколки и две повозки с намерением незамедлительно отправиться в путь по Латинской дороге. Свобода! Риск! Цезарь!

Цезарь, который встретился с ним накануне отъезда, чтобы попрощаться.

— Надеюсь, ты продолжишь учебу, Октавий, ибо я думаю, что твое назначение — не воевать, — сказал великий человек, очень усталый и необычно взволнованный.

— О, разумеется, Цезарь. Я беру уроки у Марка Эпидия и Ария из Александрии, чтобы отшлифовать риторику и досконально освоить законоведение, а Аполлодор из Пергама помогает мне совершенствовать греческий. — Он приуныл. — Мой греческий немного улучшился, но как бы я ни старался, все еще не могу думать на нем.

— Аполлодор старик, — сказал Цезарь, хмурясь.

— Да, но он уверяет меня, что еще вполне крепок для путешествий.

— Тогда возьми его с собой. И начни обучать Марка Агриппу. Я хочу, чтобы этот молодой человек сделал себе карьеру, как военную, так и публичную. Кстати, Филипп организовал для тебя в Брундизии кров? Гостиницы будут переполнены.

— Да, меня примет его друг Авл Плавтий.

Цезарь засмеялся и вдруг стал похож на мальчишку.

— Как удобно! Значит, ты сможешь приглядывать за деньгами.

— За деньгами?

— Для войны нужно много миллионов сестерциев. Чтобы у армии хватало сил на походы и битвы, ее надо кормить, — с полной серьезностью объяснил Цезарь. — Предусмотрительный генерал, начиная кампанию, берет с собой все деньги, какие только возможно, ибо сенат становится очень прижимистым, когда проситель далеко. Поэтому мои миллионы сестерциев сейчас находятся в хранилищах Оппия, соседствующих с домом Плавтия.

— Я присмотрю за ними, Цезарь, даю тебе слово.

Короткое рукопожатие, легкий поцелуй в щеку, и Цезарь ушел. Октавий стоял, глядя на пустой порог с какой-то болью в сердце, природы которой не мог определить.

Еще одна маленькая хитрость царя Рима, думал Марк Антоний накануне празднования Луперкалий. В этом году будут участвовать три команды. Антоний возглавит команду луперков от рода Юлиев.

Луперкалий — древнейший, самый любимый римлянами праздник, длившийся несколько дней. Его архаичные ритуалы были с сексуальным подтекстом, и благонравная часть римлян высших классов предпочитала их не видеть.

На склоне Палатинского холма, близ Большого цирка и Бычьего форума, имелась небольшая выемка с родником, именовавшаяся Луперковой пещерой. Там, где по соседству с алтарем духу местности стоял старый дуб (а много раньше фиговое дерево), волчица кормила покинутых близнецов Ромула и Рема. Ромул потом основал на Палатине первый город и казнил своего брата за какое-то странное преступление, описываемое как «перепрыгивание через стены». Одна из овальных, крытых соломой хижин времен Ромула еще сохранилась на Палатине, и с тех пор римляне весьма почитали Луперкову пещеру и молились там духу местности, духу Рима. То, что происходило более шестисот лет назад, продолжало жить, особенно в дни празднования Луперкалий.

Члены трех коллегий луперков, все абсолютно голые, встретились возле пещеры, где убили достаточное количество козлов и одного кобеля. Три префекта луперков из рода Юлиев, Фабиев и Квинктилиев наблюдали за своими командами, пока те резали горло жертвам. Потом окровавленные ножи были вытерты об их лбы, а они громко хохотали в этот момент — так полагалось по ритуалу. Марк Антоний хохотал громче остальных двух префектов, смахивая кровь с глаз, пока члены его команды не вытерли кровь кусками шерсти, смоченными в молоке. Козлов и кобеля освежевали, окровавленные шкуры разрезали на полосы, и все луперки повязали их на бедра так, чтобы достаточно длинный кусок этой ужасной повязки болтался в районе паха.

Очень немногие из тысяч и тысяч римлян, пришедших на Луперкалий, могли видеть эту часть церемонии сквозь просветы между ярусами домов и храмов. Пустынный некогда Палатин теперь был заселен. После того как луперки прикрыли свои чресла, им поднесли маленькие соленые лепешки, испеченные из ячменной муки в честь безликих божеств, защищавших народ Рима. Лепешки пекли весталки, на них шло зерно первых колосьев прошлого урожая. Козлов и кобеля убивали, чтобы обеспечить луперков одеждой, хотя бы и номинальной. Затем тридцать мужчин атлетического сложения легли на землю и съели лепешки, запивая их разбавленным вином. Угощение скудное, потому что луперков ожидал кросс в две мили.

С Антонием во главе они спустились по лестнице Кака в огромную толпу внизу и, смеясь, стали размахивать длинными концами повязок. Путь для них был расчищен. Они начали свой пробег вверх по Палатину со стороны Большого цирка, обогнули угол, выбежали на широкую Триумфальную дорогу. Потом вниз к Церолитному болоту, затем вверх по холму к высоте Велия, примыкающей к Палатину в верхней части Римского Форума, вниз по Форуму к ростре на Священной дороге, затем пробежали обратно небольшое расстояние и закончили бег у первого храма Рима, маленькой старой Регии. С каждым футом пути бежать становилось все труднее, ибо коридорчик в людской толчее был узким даже для одного бегуна, а орды людей бросались к нему, чтобы он ударил их длинным концом повязки.

Этот «хлыст» выполнял особую миссию. Считались, что одно его прикосновение прогоняет бесплодие. Поэтому все бездетные мужчины и женщины со слезами молили пропустить их к бегущим, надеясь, что и на них опустится окровавленный кнут. Антоний лично знал один такой факт. Мать Фульвии, Семпрония, дочь Гая Гракха, до тридцати девяти лет оставалась бесплодной. Не зная, что еще можно сделать, она посетила Луперкалии, и ее там ударили. Через девять месяцев она родила Фульвию, своего единственного ребенка. Поэтому Антоний энергично размахивал своим «кнутом», стараясь задеть им как можно больше народу, хохоча, останавливаясь, чтобы выпить воды, предлагаемой какой-нибудь доброй душой, искренне радуясь.

Но люд бодрили не только удары. Завидев Антония, толпа исступленно взвыла, почти теряя сознание. Потому что из всех луперков он один не потрудился прикрыть свои гениталии шкурой. Все могли видеть самый внушительный пенис и самую большую мошонку в Риме. Уже одно это было целительным. Все были в восторге. «О-о-о, ударь и меня! Ударь и меня!»

Заканчивая пробег, луперки устремились вниз по холму к Нижнему Форуму, опять же с Антонием во главе. Там, на ростре, в курульном кресле сидел Цезарь-диктатор, на этот раз не погруженный в чтение документов. Он тоже смеялся и перешучивался с народом, заполнявшим арену, а увидев Антония, сказал что-то такое (явно по поводу ошеломляющих гениталий!), что все вокруг попадали со смеху. Остроумный mentula этот Цезарь, никто не может этого отрицать. Ну, Цезарь, прими и ты удар!

Добежав до ростры, Антоний сунул левую руку в толпу и что-то из нее выхватил. Бегом поднявшись на ростру, он встал позади Цезаря и повязал белую ленту на его голову, увенчанную дубовым венком. Цезарь среагировал молниеносно. Он сорвал ленту, не повредив дубовых листьев, встал, высоко вскинул вверх диадему и громовым голосом прокричал.

— Юпитер Наилучший Величайший — единственный царь Рима!

Раздались оглушительные аплодисменты, но Цезарь поднял обе руки, призывая к тишине.

— Гражданин, — обратился он к стоявшему внизу молодому пареньку в тоге, — снеси это в храм Юпитера Наилучшего Величайшего и положи у подножия его статуи как дар от меня.

Народ снова зааплодировал, когда молодой человек, явно смущенный, но гордый оказанной ему честью, поднялся на ростру, чтобы взять ленту. Цезарь улыбнулся ему, сказал несколько слов, которых никто не услышал, и тот, как в тумане, сошел вниз и направился вверх по склону Капитолийского холма к храму.

— Ты еще не закончил свой бег, Антоний, — сказал Цезарь префекту луперков, стоявшему рядом. Грудь того вздымалась, как и чуть приподнятый пенис, отчего женщины визжали как сумасшедшие. — Или ты хочешь последним прибежать к Регии? После того как ты примешь ванну и прикроешься, у тебя будет другая работа. Созови сенат в курии Гостилия завтрашним утром.

Сенаторы собрались, дрожа от страха, но увидели, что Цезарь выглядит как обычно.

— Пусть запишут на бронзе, — сказал он ровным голосом, — что в день празднования Луперкалии, в год консульства Гая Юлия Цезаря и Марка Антония, консул Марк Антоний предложил Цезарю диадему и Цезарь публично отказался принять ее, к великой радости народа Рима.

— Хорошо обыграно, Цезарь! — искренне похвалил Антоний, когда палата перешла к рассмотрению других вопросов. — Теперь весь Рим видел, что ты отказываешься носить диадему. Признайся, что я оказал тебе большую услугу.

— Пожалуйста, Антоний, ограничь этим свою филантропию. Иначе одна из твоих голов может расстаться с тобой. Мне только узнать бы, которая из них мыслит.

Двадцать два человека — не очень-то много, но очень трудно собрать всех под одной крышей, чтобы провести собрание клуба «Убей Цезаря». Никто из его членов, естественно, заговорщиком себя не считал, но никто из них не имел и столь просторной столовой, способной вместить так много гостей. А ветреная погода не позволяла им расположиться в саду перистиля или, скажем, в общественном парке. Кроме того, сознание вины и дурные предчувствия не добавляли желания толочься вместе у всех на виду, пусть даже и в кулуарах сената.

Если бы Гай Требоний не был известным плебейским трибуном, вызывавшим чрезвычайные симпатии плебса, клуб бы совсем захирел. К счастью, Требоний не только являлся таковым, но и занимался проверкой сданных в архив протоколов коллегии, хранившихся под храмом Цереры на Авентинском холме. Там, в одном из самых красивых святилищ Рима, клуб и стал собираться. Но незаметно, с наступлением темноты, и очень редко, чтобы у домашних не появлялось желания узнать, куда это ходит по вечерам супруг, или сын, или зять.

Как и у большинства храмов, фасад изящного храма Цереры был скрыт колоннами со всех четырех сторон. Окон в нем не имелось, а вход плотно закупоривался двойными бронзовыми дверями. Когда они закрывались, внутри делалось совершенно темно. А еще это означало, что там никого нет. Целла храма была такой огромной, что двадцатифутовая статуя богини легко вписывалась в ее объем. В руках — снопы пшеницы-двузернянки, платье сплошь разрисовано цветами всех видов, от роз до фиалок и анютиных глазок. На золотых волосах венок из таких же цветов, у ног лежат рога изобилия с фруктами. Однако самая удивительная черта святилища — гигантская фреска, на которой похотливый Плутон, бог подземного царства, уносит Прозерпину, чтобы затем изнасиловать и увлечь в царство теней. А плачущая, растрепанная Церера одиноко мечется в сухих, обдуваемых зимними ветрами полях, тщетно ища свою дочь.

В этот раз члены клуба собрались поздно вечером через два дня после приказа Цезаря запечатлеть на бронзе тот факт, что он отказался от диадемы. Собравшиеся были крайне раздражены, некоторые тихо паниковали. Вглядываясь в их лица, Требоний с тревогой прикидывал, удастся ли ему удержать их от повального бегства по норам.

Первым заговорил Кассий:

— Меньше чем через месяц Цезарь уедет, а у нас до сих пор нет никаких свидетельств того, что хотя бы кто-то из вас серьезно относится к нашему делу. Одни только разговоры! А нам нужны действия!

— А тебе удалось поговорить с Марком Брутом? — язвительно спросил Стай Мурк. — На карту поставлено больше, чем какие-то действия, Кассий! Я уже давно должен быть в Сирии, и наш хозяин косится на меня, словно бы спрашивая, почему я еще тут! Мой друг Кимбр может сказать то же самое.

Резкость Кассия была прямым следствием его неудачного подъезда к Бруту. Страсть к Порции и непрекращавшаяся война между Порцией и Сервилией съедала у Брута практически все время. Страдала даже коммерция, где уж тут думать о чем-либо другом!

— Дайте мне еще один рыночный интервал, — резко сказал он. — Если не выйдет, забудем о Бруте. Но меня волнует не это. Убить Цезаря недостаточно. Нам нужно убить Антония и Долабеллу. И еще Кальвина.

— Сделай это, — спокойно сказал Требоний, — и нас объявят злодеями, а потом отправят в вечную ссылку без единого сестерция, если вообще не снесут голову. Новая гражданская война невозможна, потому что в Италийской Галлии нет легионов, которые Децим мог бы использовать, а легионы, расположенные между Капуей и Брундизием, сейчас плывут в Македонию. Кроме того, это не заговор с целью свержения правительства Рима, это клуб единомышленников, поставивших своей целью избавиться от тирана. Убив только Цезаря, мы сможем утверждать, что действовали правильно, в пределах закона и в соответствии с mos maiorum. Убьем консулов — и мы преступники, как ни крути.

Марк Рубрий Руга был «пустым местом» в роду, давшем Риму губернатора Македонии, не поладившего с молодым Катоном. У него не было ни морали, ни этики, ни принципов.

— Зачем нам все это? — спросил он. — Почему мы не можем где-нибудь подстеречь Цезаря, убить его и никому о том не сказать?

Тишина окутала всех, словно плотное одеяло. Наконец Требоний подал голос:

— Мы достойные люди, Марк Рубрий, вот почему. А есть ли честь в простом убийстве? Сделать это и не признаться? Нет! Никогда!

Вопли согласия, вырвавшиеся из каждой глотки, заставили Рубрия Ругу сжаться и отодвинуться в темноту.

— Я думаю, Кассий прав, — сказал Децим Брут, с презрением взглянув на Рубрия Ругу. — Антоний и Долабелла будут потом охотиться за нами. Они слишком привязаны к Цезарю.

— Хватит, Децим, как ты можешь говорить такое об Антонии? Он ведь немилосердно долбит Цезаря, — возразил Требоний.

— У него свои цели, Гай, не наши. Не забывай, он поклялся Фульвии своим предком Геркулесом, что никогда не тронет Цезаря, — заметил Децим. — И это делает его вдвойне опасным. Если мы убьем Цезаря и оставим Антония живым, он будет считать, что вскоре наступит его черед.

— Децим прав, — решительно сказал Кассий.

Требоний вздохнул.

— Идите по домам. Все. Мы соберемся здесь вновь через рыночный интервал. В надежде, Кассий, что ты приведешь с собой Брута. Сосредоточься на этом, а не на кровопролитии, в результате которого никто из нас не удержится на курульных постах, а Рим будет ввергнут в хаос.

Поскольку ключ был у Требония, он дождался, пока все уйдут — кто группами, кто поодиночке. Задул все лампы, последнюю взял в руку. План обречен, думал он, ничего не получится. Они сидят, прислушиваясь, вскакивая при малейшем шуме, не предлагают ничего дельного, что стоило бы послушать. Овцы. Бе-е-е, бе-е-е, бе-е-е. Даже такие, как Кимбр, Аквила, Гальба, Базил. Овцы. Как могут двадцать две овцы убить льва?

На следующее утро Кассий пошел в дом Брута, который был рядом, за углом. Он сразу прошел в кабинет, запер дверь и встал, глядя на недоумевающего Брута.

— Сядь, шурин, — сказал он.

Брут сел.

— В чем дело, Гай? У тебя такой странный вид.

— Вполне понятно, если учесть, в каком положении находится Рим! Брут, когда ты поймешь, что Цезарь уже и вправду является царем Рима?

Округлые плечи опустились. Брут посмотрел на руки и вздохнул.

— Конечно, я думал об этом. Он прав, когда говорит, что «рекс» — это лишь слово.

— И как ты собираешься поступить?

— Поступить?

— Да, поступить. Брут, во имя твоих блистательных предков, проснись! — крикнул Кассий. — Ведь не зря же именно в этот момент в Риме находится человек, потомок и первого Брута, и Сервилия Ахалы! Почему ты упорно не хочешь осознавать, в чем твой долг?

Черные глаза округлились.

— Долг?

— Долг, долг, долг! Твой долг — убить Цезаря.

Брут широко открыл рот, лицо превратилось в маску ужаса.

— Мой долг — убить Цезаря? Цезаря?!

— Неужели ты только и можешь, что превращать услышанное в вопросы? Если Цезарь не умрет, Рим никогда не станет снова Республикой. Он уже царь, он уже установил монархию! Если оставить его в живых, он назначит наследника, к которому перейдет диктаторство. Но в Риме есть еще честные люди, жаждущие убить Цезаря Рекса. Включая меня.

— Кассий, нет!

— Кассий, да! Децим, еще один Брут. Гай Требоний. Кимбр. Стай Мурк. Гальба. Понтий Аквила. Двадцать два человека, Брут! Нам нужен ты, двадцать третий!

— Юпитер, Юпитер! Я не могу, Кассий! Я не могу!

— Конечно можешь! — крикнул Кассий.

В дверь, выходящую на колоннаду, вошла Порция. Лицо и глаза ее сияли.

— Кассий, это единственное, что надо сделать! И Брут будет с вами!

Оба во все глаза смотрели на нее: Брут — в смятении, Кассий — с недобрым чувством. Почему он не подумал о колоннаде?

— Порция, поклянись телом своего отца, что никому не скажешь ни слова! — воскликнул он.

— С удовольствием поклянусь! Я не дура, Кассий, я знаю, как это опасно. Но решение очень правильное! Убить царя и вернуть Республику, которую так любил Катон! И кто лучше сделает это, чем мой Брут? — Она заходила по комнате, дрожа от радости. — Да, правильно! О, только подумать, что я смогу помочь отомстить за отца и вернуть нашу Республику!

Брут наконец обрел дар речи.

— Порция, ты же знаешь, что Катон не одобрил бы этого! Никогда не одобрил бы! Убийство? Разве Катон простил бы убийство? Это неправильно! Это противоречит всему, чем он жил! Да, он всю жизнь боролся с Цезарем, но никогда и не помышлял об убийстве! Это… это унизило бы его, очернило бы память о нем и разрушило образ героя!

— Ты не прав, не прав, не прав! — пронзительно закричала она, нависая над ним, как ангел-воитель со сверкающими глазами. — Ты боишься, Брут? Разумеется, мой отец одобрил бы этот шаг! Когда он был жив, Цезарь лишь угрожал республиканским устоям. Он был насильником нашей свободы, но не ее палачом! А теперь он палач! И теперь Катон думал бы так же, как я, как Кассий и как все честные свободолюбивые люди!

Брут зажал уши ладонями и выбежал из кабинета.

— Не беспокойся, я заставлю его, — сказала Порция Кассию. — Он исполнит свой долг.

Она сжала губы, нахмурилась.

— Я точно знаю, как поступлю. Брут — мыслитель. Его нужно убеждать, убеждать, не давая времени поразмыслить. Надо устроить все так, чтобы он больше боялся не сделать этого, чем сделать. Ха! — победно воскликнула она и вышла, оставив Кассия стоять в восхищении.

— Копия Катона, — прошептал он.

— Что, в конце концов, происходит? — спросила Сервилия на следующий день. — Посмотрите на это! Позор!

На деревянном бюсте архаично бородатого первого Брута темнела надпись: «БРУТ, ПОЧЕМУ ТЫ ЗАБЫЛ МЕНЯ? Я ПРОГНАЛ ПОСЛЕДНЕГО ЦАРЯ РИМА!»

С пером в руке Брут вышел из кабинета, готовый в сотый раз утихомирить жену и мать. Жены не было, а мать разорялась по неизвестной причине. О Юпитер!

— Краска! Краска! — гневно кричала Сервилия. — Понадобится ведро скипидара, чтобы удалить ее, но с ней сойдет и основное покрытие! Кто это сделал? И что значит «Почему ты забыл меня?» Дит! Дит! — крикнула она, уходя.

Но это было только начало. Когда Брут, окруженный толпой клиентов, пошел на Форум к трибуналу городских преторов, он снова увидел надпись, теперь на здании: «БРУТ, ПОЧЕМУ ТЫ СПИШЬ? БРУТ, ПОЧЕМУ ТЫ ПОДВОДИШЬ РИМ? БРУТ, ГДЕ ТВОЯ ЧЕСТЬ? БРУТ, ПРОСНИСЬ!»

На статуе первого Брута, стоявшей рядом со статуями царей Рима, тоже возникла надпись: «БРУТ, ПОЧЕМУ ТЫ ЗАБЫЛ МЕНЯ? Я ВЫГНАЛ ПОСЛЕДНЕГО ЦАРЯ РИМА!» А на статуе Сервилия Ахалы, стоявшей рядом, было начертано: «БРУТ, РАЗВЕ ТЫ НЕ ПОМНИШЬ МЕНЯ? Я УБИЛ МЕЛИЯ, КОГДА ОН ЗАХОТЕЛ СТАТЬ ЦАРЕМ!»

На рынке закончился скипидар. Брут вынужден был послать слуг искать по всему Риму едкую жидкость с резким запахом, цена на которую вдруг подскочила.

Он был в ужасе, в основном потому, что Цезарь, от глаз которого ничто не ускользало, заметит эти надписи и начнет выяснять, какую они преследуют цель. Что не было тайной для Брута. Он твердо знал: таким способом его принуждают убить пожизненного диктатора Рима.

И на рассвете нового дня, когда Эпафродит впускал в дом клиентов, надписи опять появились. Не только на испорченном скипидаром бюсте первого Брута, но и на собственном бюсте Брута: «СВЕРГНИ ЕГО, БРУТ!» А бюст Сервилия Ахалы гласил: «Я УБИЛ МЕЛИЯ! НЕУЖЕЛИ Я ЕДИНСТВЕННЫЙ ПАТРИОТ В ЭТОМ ДОМЕ?» Аккуратными печатными буквами через всю мозаичную панель стены атрия шло: «И ТЫ СМЕЕШЬ НАЗЫВАТЬ СЕБЯ БРУТОМ? ПОКА ТЫ НЕ НАНЕСЕШЬ УДАР, ЭТО БЛИСТАТЕЛЬНОЕ, БЕССМЕРТНОЕ ИМЯ НЕ ПРО ТЕБЯ!»

Сервилия визгливо кричала, топала ногами, Порция дико хохотала, клиенты в недоумении толклись в атрии, а бедный Брут чувствовал себя одним из тех несчастных, которых лемуры, сбежавшие из подземного мира, пытаются свести с ума.

Порция постоянно изводила его. Вместо того чтобы ночами блаженствовать, лаская желанное женское тело, он тоскливо лежал рядом с сердитой мегерой, твердившей без умолку одно и то же.

— Нет, я отказываюсь! — повторял он снова и снова. — Я не хочу убивать!

Наконец она буквально затащила его в свою гостиную, бросила в кресло и выхватила небольшой нож. Думая, что она хочет опробовать орудие на нем, Брут отпрянул, но Порция подняла платье и всадила нож в свое белое полное бедро.

— Видишь? Видишь? Ты можешь бояться нанести удар, Брут, а вот я не боюсь! — выкрикнула она.

Из раны брызнула кровь.

— Хорошо, хорошо, хорошо! — ахнул он, мертвенно-бледный. — Хорошо, Порция, ты победила! Я сделаю это! Я ударю его!

Порция потеряла сознание.

Вот так и случилось, что клуб «Убей Цезаря» заполучил себе в лидеры Марка Юлия Брута Сервилия Цепиона. Он не смел больше отказываться и был в ужасе оттого, что кампания Порции разворошила весь Рим.

— Я не слепая и не глухая, Брут, — сказала ему Сервилия, после того как от Порции ушел хирург. — И я не глупа. Все это направлено против Цезаря, да? Кто-то планирует его убийство, но хочет при этом прикрыться тобой, твоим именем? А теперь я настаиваю, чтобы меня посвятили в подробности. Говори, Брут, или я тебя пришибу.

— Я не знаю ни о каком заговоре, мама, — выдавил из себя Брут и даже сумел взглянуть ей в глаза. — Кто-то пытается испортить мою репутацию, дискредитировать меня в глазах Цезаря. Кто-то злобный и сумасшедший. Подозреваю, что это Матиний.

— Матиний? — удивилась она. — Твой собственный управляющий?

— Он присваивал деньги. Я уволил его несколько дней назад. Но забыл сказать Эпафродиту, чтобы его не пускали в дом. — Он робко улыбнулся. — Все вышло так неожиданно.

— Понимаю. Продолжай.

— Теперь, когда Эпафродиту все сказано, мама, я думаю, никаких надписей больше не будет, вот увидишь, — продолжал Брут, обретая уверенность.

Матиний действительно присваивал деньги, и Брут действительно уволил его, что оборачивалось большой удачей. Забрезжил шанс выкрутиться.

— Мало того, я сегодня утром увижу Цезаря и объясню ему все. Я нанял бывших гладиаторов, чтобы те день и ночь охраняли статуи и мой трибунал. Кампании Матиния, направленной на то, чтобы поссорить меня с Цезарем, будет положен конец.

— В этом есть смысл, — медленно проговорила Сервилия.

— И нечего искать его в чем-то другом, — нервно хихикнул он. — Ты действительно вообразила, что я способен убить Цезаря?

Она расхохоталась, запрокинув голову.

— Убить? Такая мышь, как ты? Кролик? Червь? Бесхребетное существо? Ничтожество, подкаблучник? Я могу допустить, что она может убить, но ты? Легче поверить в то, что свиньи летают.

— Вот именно, мама.

— Не стой, не гляди на меня как полоумный! Иди к Цезарю, прежде чем он обвинит тебя в намерении его убить.

Брут сделал то, что ему велели, как делал всегда. В конце концов, разве это не лучший выход из всех положений?

— Вот что произошло, Цезарь, — сказал он пожизненному диктатору в Общественном доме, в его кабинете. — Прошу прощения за причиненное тебе беспокойство.

— Это заинтриговало меня, Брут, но никак не обеспокоило. Почему мысль о смерти должна волновать человека? Осталось так мало, чего бы я не сделал или не достиг в своей жизни, хотя мне хотелось бы прожить еще достаточно, чтобы завоевать Парфянское царство. — Светло-голубые глаза постоянно слезились. Объем необходимых дел в эти дни был слишком велик даже для Цезаря. — Если оно не будет завоевано, наш западный мир рано или поздно пожалеет об этом. Признаюсь, мне не жаль будет покинуть Рим. — Улыбка озарила глаза. — Неправильные слова в устах человека, который мечтает стать царем, а? О, Брут, да кто же, находясь в здравом уме, захочет править вздорными, капризными, колючими римлянами? Только не я!

Брут сморгнул внезапно выступившие слезы, опустил ресницы.

— Хорошо сказано, Цезарь. Я тоже не хотел бы быть царем. Беда в том, что надписи породили слухи, будто существует заговор с целью убить тебя. Пожалуйста, призови опять своих ликторов.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — весело сказал Цезарь, провожая посетителя. — Если я так поступлю, народ решит, что я испугался, а я не могу этого допустить. В этой истории хуже всего то, что слухи дошли до Кальпурнии и она теперь боится. И Клеопатра тоже. — Он засмеялся. — Женщины! Позволь им, и под их руководством мужчина сделается нежнее фиалки.

— Это уж точно, — согласился Брут и вернулся в свой дом, где его ждала Порция.

— Это правда, что сказала Сервилия? — свирепо спросила она.

— Не знаю, что там она тебе сказала.

— Что ты был у Цезаря.

— После потока надписей в стольких публичных местах, Порция, мне ничего другого не оставалось, — жестко ответил Брут. — Не надо гневаться: Фортуна на твоей стороне. Я обвинил во всем Матиния. Если такое объяснение удовлетворило мою хитроумную мать, оно не могло не удовлетворить и Цезаря. — Он взял руки Порции в свои и сжал их. — Моя дорогая девочка, учись быть осторожной! Если не станешь сдерживаться, успеха нам не видать! Истеричные выходки и нанесение себе увечий должны прекратиться, слышишь? Если я действительно тебе дорог, тогда защищай меня, а не изобличай! Посетив Цезаря, я теперь должен увидеть Кассия, который, наверное, так же обеспокоен, как я. Не говоря уже обо всех других, принимающих в этом участие. Из-за тебя то, что было секретом, обсуждается на каждом углу.

— Я должна была заставить тебя решиться, — объяснила она.

— Понятно, и ты в этом преуспела. Но ты поддаешься порывам, совсем забыв, что здесь живет моя мать. Она несколько лет была любовницей Цезаря и все еще без ума от него. — Лицо его исказилось. — Пожалуйста, поверь мне, любимая, что я лично Цезаря не люблю. Все мои боли — из-за него. Но я не Кассий. Если бы я был Кассием, то убить мне было бы легче, чем взять перо. А ты упорствуешь, ты не хочешь понять, что я не Кассий. Говорить об убийстве и совершить его — это две разные вещи. За всю свою жизнь я не убил ни одно существо крупнее паука. Но убить Цезаря? — Он содрогнулся. — Это словно добровольно ступить на огненные поля. С одной стороны, это необходимо, я понимаю, но с другой, о Порция, я не могу убедить себя, что его смерть пойдет Риму на пользу. Или вернет Республику. Моя интуиция говорит, что его смерть все ухудшит. Потому что убить его — значит вмешаться в волю богов. Все убийства вмешиваются в их волю.

Она услышала только то, что ей позволил услышать ее неуправляемый нрав. Потупилась, нахмурила лоб.

— Дорогой Брут, я понимаю справедливость твоих упреков. Я слишком порывиста, поддаюсь настроению. Я обещаю, что буду хорошо себя вести. Но убить его — это самый правильный поступок в истории Рима!

Февраль закончился. В мартовские календы Цезарь собрал сенат с намерением сделать его последним перед тем, как в иды он снимет с себя полномочия консула. Переброска легионов через Адриатику продолжалась, причем быстрыми темпами. На македонском побережье они дислоцировались между Диррахием и Аполлонией. Личный штат Цезаря базировался в Аполлонии, находившейся на южном конце ответвления Эгнациевой дороги, северное ответвление которой упиралось в Диррахий, а сама дорога шла на восток — к Фракии и Геллеспонту. Восьмисотмильный марш по ней планировалось проделать за месяц.

На этом собрании Цезарь обрисовал в общих чертах предполагаемую кампанию Публия Ватиния и Марка Антония против царя Дакии Буребисты, необходимую для основания римских колоний по берегам Эвксинского моря. Как только год закончится, продолжал он, Публий Долабелла поедет в Сирию губернатором и будет снабжать войска Цезаря провиантом и фуражом. Палата, довольно немногочисленная, вежливо слушала все, что ей было давно известно.

— В иды сенат соберется за пределами померия, поскольку будем обсуждать мою войну. В курии Помпея, а не в храме Беллоны. Беллона слишком мала. На собрании я укажу провинции для преторов этого года.

В тот же вечер клуб «Убей Цезаря» собрался в храме Цереры. Когда вошел Кассий с Марком Брутом, собравшиеся смотрели на них, не веря глазам. Не верил своим глазам и Гай Требоний.

— Мы пропали! — воскликнул Публий Каска. Как и все остальные, он дрожал от страха, ибо слух о заговоре с целью убить Цезаря разрастался. — Брут, ты выдал нас Цезарю, когда ходил к нему?

— Ты выдал? — строго повторил его брат, Гай Каска.

— Мы говорили с ним о недостойном поведении моего подручного, — холодно уронил Брут, направляясь за Кассием к скамье, стоящей под фреской с Плутоном. Он уже перестал бояться, он примирился с тем, что случится, хотя лица присутствующих не вызывали в нем большой радости. Луций Минуций Базил! Неужели столь благородное предприятие должны поддерживать такие подонки, претендующие на прямое родство с Минуцием Цинциннатом и пытающие своих рабов! А Петроний вообще насекомое, чей отец поставлял невольников для рудников и каменоломен! Цезенний Лентон, еще одна радость! Уже убил великого человека и хочет еще! И Аквила, любовник матери, моложе самого Брута! Да, замечательная компашка!

— Порядок, порядок! — резко потребовал Требоний. Он тоже чувствовал напряжение. — Марк Брут, добро пожаловать к нам.

Он прошел в центр святилища, встал у цоколя Цереры и посмотрел на присутствующих. На их лица, окрашенные в красный цвет светом ламп, гротескно затененные, зловещие, незнакомые.

— Сегодня мы должны принять решение. Осталось четырнадцать дней до мартовских ид. Хотя Цезарь и говорит, что после них он задержится в Риме еще на три дня, рассчитывать на это не стоит. Из Брундизия может прийти спешное сообщение, он ринется туда и оставит нас с носом. В то время как до ид он обязан быть в Риме.

Он прошелся по целле. Заурядный человек, ничем не приметный, среднего телосложения, среднего роста, серой наружности. И все же в его решительности и незаурядности не сомневался никто. Если короткое консульство Требония прошло скучно, это лишь потому, что Цезарь не поручил ему никаких стоящих дел. Назначенный, но еще не вступивший в должность губернатор провинции Азия умел и воевать, и разбираться в финансах. Исключительно римский интеллект, прагматизм, интуиция в выборе выгодного для действий момента, сверхчутье на опасность и превосходные организаторские способности — все это успокаивало, располагало к себе. Члены клуба приободрились и стали слушать его, чувствуя себя увереннее, чем прежде.

— Для Марка Брута я кратко повторю, что мы тут решили. Тот факт, что Цезарь отпустил ликторов, чрезвычайно важен для нас, но все равно он ходит по городу в окружении сотни клиентов. Остается одно удобное место — длинная аллея между дворцом Клеопатры и Аврелиевой дорогой, потому что он никого не берет с собой, когда идет к ней, кроме двух-трех секретарей. Теперь, когда жителей за рекой поубавилось, там практически никого нельзя встретить. Это дает нам возможность устроить ему ловушку. Дата еще не определена.

— Ловушку? — изумленно переспросил Брут. — Ведь не собираетесь же вы его подстерегать? Как тогда люди узнают, кто это сделал?

— Ловушка — единственный способ, — решительно сказал Требоний. — А чтобы доказать, чьих рук это дело, мы возьмем его голову и пойдем с ней на Форум, где успокоим всех парой великолепных речей. Созовем сенат и потребуем, чтобы он воздал нам почести за то, что мы избавили Рим от тирана. Если будет нужно, прихватим попутно и Цицерона. Он обязательно нас поддержит.

— Но это ужасно! — крикнул Брут. — Отвратительно! Тошнотворно! Отрубить голову Цезарю? И почему тогда Цицерон не входит в клуб?

— Потому что Цицерон трус и не умеет держать язык за зубами! — огрызнулся Децим Брут. — Мы воспользуемся им потом, а не до или во время акции. Брут, как ты вообще ее представляешь? Как публичную?

— Да, как публичную, — твердо ответил Брут.

Все ахнули.

— Нас в тот же миг разорвут на куски, — сглотнув, проговорил Гальба.

— Это тираноубийство, а не просто убийство, — отрезал Брут тоном, сказавшим Кассию, что на попятный он не пойдет. — Это необходимо сделать публично, открыто. Убийство исподтишка превратит нас в убийц. Мне внушали, что мы будем действовать в духе первого Брута и Ахалы, которые были освободителями, и их славили как таковых. Наши мотивы чисты, наши намерения благородны. Мы освобождаем Рим от царя-тирана, и это требует от нас особенной щепетильности. Разве это не ясно? — спросил он, простирая к собравшимся руки. — Нам не будут аплодировать за это убийство, если оно будет совершено тайком!

— Да, я понимаю, — язвительно усмехнулся Базил. — Мы встретим Цезаря, скажем, на Священной дороге, среди тысячи его клиентов, раздвинем это море людей, не спеша подойдем к нему и скажем: «Ave, Цезарь, мы благородные люди и собираемся убить тебя. Встань вон там, скинь тогу с левого плеча и подставь грудь под наши кинжалы!» Какая чушь! Где ты витаешь, Брут? В облаках Олимпа? В идеальном мире Платона?

— Нет, но я все равно никогда не возьму в руки раскаленное железо и щипцы, Базил! — рявкнул Брут, сам удивляясь силе своего гнева.

Пускай Порция втравила его в это дело, но он не собирается идти на поводу у таких гнусных типов, как Муниций Базил! Даже ради ста тысяч Катонов! Бесповоротно связав себя с ними, он вдруг понял, что не позволит им гнуть свое.

Этот яростный всплеск подействовал на Кассия неожиданным образом. Инстинкт самосохранения словно бы выветрился из него в один миг, а на его месте возникло огромное желание отдать за успех этого плана все, даже жизнь. Брут прав! Нет лучше способа убить Цезаря! Только в открытую, и больше никак! Пусть они все погибнут на месте, но Рим навечно поставит их статуи среди статуй богов. Есть ли судьба достойней?

— Замолчите, все! — гаркнул он, предотвращая открытое столкновение. — Он прав, дураки! Мы должны сделать это публично! По опыту знаю, что тайные дела редко приводят к успеху. К цели надо идти прямым путем, а не окольными дорожками. Конечно, мы не подойдем к Цезарю и не объявим о наших намерениях, Базил, но нож на публике убивает так же уверенно, как и в любом другом месте. Более того, это дает нам шанс убрать всех троих одним махом. Цезарь в последнее время обычно стоит между младшим консулом и суффектом. — Он ударил кулаком по ладони. — Мы избавляемся от Антония. — Шлеп! — И от Долабеллы и Цезаря. — Шлеп!

— Нет! — крикнул Брут. — Нет, нет! Мы — тираноубийцы, а не массовые убийцы! Я не желаю больше слышать об убийстве Антония и Долабеллы! Если выйдет, что они будут стоять по бокам, — пусть стоят! Мы убиваем царя, и только царя! И, убивая, мы крикнем, что освобождаем Рим от тирана! Потом бросим кинжалы и пойдем на ростру, откуда гордо, не стыдясь, а торжествуя, обратимся к народу! Красноречие двигает горы и выжимает слезу из горгон, а у нас есть ораторы, способные и на большее. Они нарекут нас освободителями страны. Нас, которые для вящего впечатления покроют головы колпаками свободы.

«И почему я решил, что Марк Брут окажется ценным приобретением?» — подумал Требоний, с тяжелым сердцем слушая этот бред. Он посмотрел на Децима Брута — тот закатил глаза в отчаянии. Даже если теперь заглушить эту чушь, план разлетается на куски, он подорван. Убить тайно и признаться в этом в заранее определенный момент при уже осведомленном Антонии — это одно. А Брут предлагает самоликвидацию. Антоний будет обязан убить их и убьет! Спокойно, не торопясь, Требоний мысленно попытался собрать в подобие целого клочья прежнего плана, и, кажется, что-то ему удалось.

— Подождите! Подождите! Я придумал! — крикнул он так громко, что нарастающий гвалт стих. Все повернули к нему головы. — Это можно сделать публично и безопасно. В мартовские иды, в курии Помпея. Там достаточно людно, а, Брут?

— Курия — это публичное место, именно то, что нужно, — медленно проговорил Брут. Глаза расширены, со лба течет пот. — Я не имел в виду, что это надо сделать среди огромной толпы народа. Просто нам нужны свидетели с безупречнейшей репутацией, люди, способные поклясться всеми священными клятвами, что мы были честны и что наши намерения более чем благородны. Собрание палаты полностью отвечает сказанному, Требоний.

— Тогда это решает, где и когда, — сказал тот довольным тоном. — Цезарь всегда сразу проходит внутрь, не останавливаясь для разговоров. Обычно, войдя в помещение, он ждет, уткнувшись в бумаги, пока все займут свои места. Но он никогда не нарушает общепринятых правил, секретарей с собой не берет, а ликторы его теперь не сопровождают. Войдя в курию, он становится беззащитным. Я полностью согласен с тобой, Брут. Мы убьем Цезаря, и только Цезаря. Но это значит, что мы должны удержать других курульных магистратов на улице, пока Цезарь не будет убит, потому что у них у всех имеются ликторы. А ликторы не думают, они действуют. Стоит кому-то в их присутствии поднять на диктатора руку, и они тут же бросятся ему на помощь. И нам не удастся убить его. Поэтому очень важно обдумать, как быть с курульными магистратами. Решить конкретно, как их задержать.

Лица повеселели. Требоний вырабатывал новый план, ценный не только тем, что он будет осуществлен очень скоро, но и тем, что он новый. Большинство членов клуба совсем не жаждали участвовать в акции, связанной с необходимостью демонстрировать жуткий трофей — голову Цезаря. Некоторые вообще сомневались, идти или не идти.

— Мы должны действовать быстро, — продолжал Требоний. — Определенно последний ярус успеют заполнить заднескамеечники, но мы окружим Цезаря, и они не поймут, что происходит. А мы уже будем стоять там, где надо, — на курульном возвышении, откуда сможем себя оправдать, надев колпаки свободы или что-то еще. Первой реакцией у всех будет потрясение, а потрясение парализует. К тому времени, как Антоний очнется, Децим — я думаю, мы все согласимся, что он наш лучший оратор, — Децим начнет произносить речь. При всех своих недостатках Антоний практичный человек. И он поступит правильно, независимо от того, кузен он Цезарю или нет. А палата отреагирует так, как отреагирует Антоний, независимо от того, что будет говорить Долабелла. Все знают, что Цезарь и Антоний не ладили. Уважаемые члены клуба, я абсолютно уверен: Антоний ничего не предпримет в ответ.

«О Требоний, Требоний! Что знаешь ты, чего не знаем мы? — подумал Децим после этого торопливого, но эффектного монолога. — Ведь ты уже заключил сделку с нашим Антонием, да? Как это умно с твоей стороны! И как умно со стороны того же Антония! Он получает то, чего хочет, не коснувшись кузена и пальцем».

— Я все-таки настаиваю, что Антония тоже надо убить, — упрямо сказал Кассий.

Ему ответил Децим:

— Нет, я так не думаю. Требоний прав. Если мы не будем оправдываться, совершив акцию освобождения — отличное, кстати, наименование, Брут, я думаю, мы и станем называть себя освободителями, — тогда у Антония будет много причин уладить наши дела. Во-первых, он возглавит войну с парфянами…

— Значит, он займет место Цезаря? — проворчал Кассий.

— Это война, а Антоний любит войну. Но занять место Цезаря? Это ему никогда не удастся. Он слишком ленив. Весь пыл его уйдет на спор с Долабеллой, кто будет старшим консулом, а кто нет, — сказал Стай Мурк. — Я предлагаю кому-то из нас переговорить с Цицероном, который не войдет в курию, пока Цезарь там, но который будет счастлив полюбоваться на его мертвое тело.

— Есть более важная проблема, — сказал Децим, — а именно как помешать Антонию, Долабелле и другим курульным магистратам войти в курию, пока все не кончится. Одному из нас придется остаться в саду. Тому, кто с Антонием в приятельским отношениях, с кем он будет рад остановиться и поболтать. Пока Антоний не войдет в курию, никто туда не войдет, включая и Долабеллу. — Он глубоко вдохнул. — Пусть останется Гай Требоний.

Требоний дернулся от неожиданности. Децим подошел к нему, взял его руку и сильно сжал.

— Все имеющие опыт галльской войны знают, что ты не боишься пользоваться кинжалом. Никто не осмелится назвать тебя трусом, мой дорогой Гай. Для пользы дела именно тебе надо остаться в саду, даже если это и значит, что у тебя не будет возможности нанести удар во имя свободы.

Требоний ответил на пожатие.

— Я согласен, при условии что все будут согласны. Но в этом случае, Децим, ты нанесешь два удара. Один — за меня. Двадцать три человека, двадцать три удара. Так никто не узнает, чей удар был смертельным.

— Я с радостью это сделаю, — ответил Децим с блеском в глазах.

Проголосовали. Единогласно решили, что Гай Требоний остается в саду и задерживает Антония.

— Есть ли необходимость встречаться снова до ид? — спросил Цецилий Буциолан.

— Нет никакой необходимости, — широко улыбаясь, ответил Требоний. — Но я настаиваю, чтобы мы собрались в саду через час после рассвета. Ничего особенного не случится, если нас там увидят всех вместе. Все равно, как только Цезарь будет убит, ни для кого не останется тайной, о чем мы сговаривались. Зато мы без помех обсудим детали. Цезарь опоздает. Не забывайте, это ведь иды и, значит, Цезарю придется заместить несуществующего flamen Dialis, чтобы провести овец по Священной дороге, а потом подняться к вершине холма и совершить жертвоприношение. Наверняка у него найдутся и другие дела, поскольку он вскоре уезжает из Рима… если, конечно, ему это удастся.

Все послушно засмеялись, кроме Брута и Кассия.

— Я чувствую, пройдет добрая пара часов, прежде чем Цезарь появится, — продолжил Требоний. — Децим, хорошо бы тебе на рассвете заглянуть в Общественный дом, чтобы сопроводить его к храму Юпитера, а потом и туда, куда ему вздумается пойти. Но как только он направится к Марсову полю, пошли нам предупреждение. Делай это открыто — скажи ему, что он сильно опаздывает и лучше известить сенаторов, что Цезарь уже в пути.

— В своих высоких красных ботинках, — хихикнул Квинт Лигарий.

У дверей храма Цереры все торжественно пожали друг другу руки, обменялись серьезными взглядами и растаяли в темноте.

— Гай, я хочу, чтобы ты вернул своих ликторов, — сказал Луций Цезарь кузену, встретив его около казначейства. — И не смей игнорировать меня под предлогом срочной необходимости продиктовать очередное письмо! Это становится просто смешным, даже маниакальным.

— Я бы и рад отдохнуть хоть часок, Луций, но это невозможно, — ответил Цезарь, сделав знак секретарю идти следом за ними. — Следует узаконить сто пятьдесят три надела для ветеранов. Государственной земли у нас нет, а владельцы латифундий, у которых моя комиссия покупает участки, сопротивляются. То, что скупается в чужих землях, тоже подлежит регистрации. Как цензор, я должен ежедневно заверять бесчисленные контракты, а еще я рассматриваю по тридцать — сорок петиций от граждан то одного, то другого города, и все с серьезными жалобами. И это только верхушка горы моей работы. Мои сенаторы и магистраты или слишком ленивы, или слишком высокомерны, или их что-то не устраивает в механизме правления… в общем, эффективной работы от них не дождешься. А у меня нет времени на основание дополнительных бюрократических служб. Хотя их необходимо создать, прежде чем снять с себя бремя диктаторских полномочий.

— Но я здесь и хочу тебе помочь, пусть ты и не просишь, — с легким упреком сказал Луций.

Цезарь улыбнулся, сжал его руку.

— Ты почтенный, уже немолодой консуляр, и одна только твоя помощь мне в Галлии должна освободить тебя от тяжелой бумажной работы. Нет, пора расшевелить заднескамеечников, занять их хоть какой-то работой. А то на собраниях они просто сидят и молчат, а в остальные дни бегают по судам, вникают в суть пикантных процессов. Им интересно, но Риму никакой пользы.

Луций несколько успокоился и согласился пройтись с Цезарем от колодца Ютурны до небольшого круглого храма Весты. За ними двинулись и клиенты. Очень большая толпа. Тоже немалое бремя для человека. Глядя на них, Луций даже порадовался, что ликторов нет. Все поменьше народу.

Прилавки и киоски на Римском Форуме ставить было не принято, но то здесь, то там к стенам жались ручные тележки, с которых завсегдатаи Форума покупали еду. Кроме того, ни одна из таблиц, увековечивающих законы, по которым жил Рим, не запрещала людям, сведущим в оккультизме, занимать здесь подходящие для своих дел уголки. Римляне — суеверный народ, и всякого рода астрологи, предсказатели будущего, восточные маги, расположившись по периметру Форума, ждали возможности реализовать свой товар. Дашь серебряную монетку — и можешь узнать, что ждет тебя завтра, или почему твое предприятие терпит крах, или на какое будущее может надеяться твой новорожденный сын.

Старый жрец-предсказатель Спуринна имел беспримерную репутацию среди своих собратьев по ремеслу. Он сидел с той стороны Общественного дома, где жили весталки, возле двери, через которую римляне и римлянки проносили свои завещания, уверенные, что жрицы Весты их сохранят. Отличное место для предсказателя. Люди с мыслями о смерти в голове и с завещанием в руках всегда готовы остановиться, чтобы дать старому Спуринне динарий и узнать, сколько они еще проживут. Вид старика вызывал доверие к его дару, ибо человек это был худощавый, грязный, косматый, с покрытым шрамами лицом.

Когда оба Цезаря, не обратив на него внимания (многие годы он был непременным атрибутом этого места), проходили мимо, Спуринна поднялся.

— Цезарь! — позвал он.

Оба Цезаря остановились, посмотрели на него.

— Который Цезарь? — с улыбкой спросил Луций.

— Есть только один Цезарь, главный авгур! Его именем будут называть правителей Рима, — громко сказал Спуринна. Белый ореол вокруг темных радужных оболочек его глаз предвещал близкую смерть. — Цезарь значит царь!

— О нет, опять та же музыка, — вздохнул Цезарь. — Кто тебе платит, чтобы ты говорил так, Спуринна? Марк Антоний?

— Это не то, что я хочу сказать, Цезарь, и никто мне не платит.

— Тогда что ты хочешь сказать?

— Берегись мартовских ид!

Цезарь порылся в кошельке, висевшем на его поясе, и кинул золотую монету, которую Спуринна ловко поймал.

— И что же случится в мартовские иды, старик?

— Твоя жизнь в опасности!

— Спасибо, что предупредил, — сказал Цезарь и отошел.

— Обычно его предсказания всегда сбываются, — с дрожью в голосе сказал Луций. — Цезарь, пожалуйста, верни ликторов!

— Чтобы весь Рим узнал, что я придаю значение слухам и россказням древних провидцев? Что я боюсь? Никогда!

Пойманному в собственные сети Цицерону оставалось только смотреть со стороны, как без него принимаются законы, утверждаются декреты и делается большая политика. Это могло бы перемениться, стоило ему только войти в курию, приказать рабу разложить стул в переднем ряду, среди самых почитаемых консуляров, и опустить на него свой зад. Но гордость, упрямство и ненависть к Цезарю Рексу препятствовали этому. Хуже того, он чувствовал, что после «Катона» Цезарь уже не станет приветствовать такой его шаг. Бедный Аттик тоже попал в немилость. Сколько бы они с ним ни пытались (сами или через кого-то) уладить проблему с Бутротом, обитатели трущоб Рима продолжали переселяться туда.

Долабелла первый сообщил ему о слухе, что Цезаря хотят убить.

— Когда? Кто? — нетерпеливо спросил Цицерон.

— В том-то и дело, что никто не знает. Это просто слух, из тех, что носятся в воздухе. Кто-то где-то что-то пронюхал, но ничего конкретного нет. Я знаю, ты его не выносишь, но я — человек Цезаря до конца и потому стараюсь смотреть и слушать. Если что-нибудь с ним случится, от меня ничего не останется. Антоний сотрет меня в порошок.

— И никаких имен? — спросил Цицерон.

— Никаких.

— Я загляну к Бруту, — сказал Цицерон, выпроваживая своего бывшего зятя.

— Ты что-нибудь слышал о том, что хотят убить Цезаря? — спросил он, получив кубок с разбавленным водой вином.

— Ах об этом! — недовольно отреагировал Брут.

— Значит, что-то есть? — встрепенулся Цицерон.

— Нет, абсолютно ничего, и это меня бесит. По-моему, все началось, когда сумасшедший Матиний измазал Рим идиотскими обращениями ко мне, призывая убить Цезаря.

— А-а, эти надписи! Я сам их не видел, но слышал. И это все? Печально!

— Да, печально, — согласился Брут.

— Пожизненный диктатор. Вряд ли в Риме есть смелые люди, способные избавить нас от него.

Брут с едва заметной иронией посмотрел на Цицерона.

— А почему ты сам не избавишь нас от Цезаря, а?

— Я? — ахнул Цицерон, театрально схватившись за грудь. — Дорогой Брут, это не мой стиль. Я убиваю пером и голосом. Каждому свое.

— Беда в том, что твое перо и твой голос молчат, Цицерон. В сенате нет никого, кто всадил бы в тирана хотя бы словесный кинжал. Ты был нашей единственной надеждой. Вернись!

— Войти в палату, когда этот человек сидит в диктаторском кресле? Да я скорее умру! — звенящим голосом заявил Цицерон.

Наступила короткая неловкая пауза.

— Ты пробудешь в Риме до ид? — спросил Брут.

— Определенно. — Цицерон деликатно кашлянул. — Как здоровье Порции?

— Не очень.

— А твоя мать, надеюсь, здорова?

— О, она несокрушима. Но сейчас ее нет. Тертулла ждет ребенка, и она посчитала, что сельский воздух ей будет полезен. Поэтому они укатили в Тускул.

Цицерон ушел, убежденный, что его одурачили, хотя и не понял, как и зачем.

На Форуме он встретил Марка Антония, поглощенного разговором с Гаем Требонием. На какой-то момент ему показалось, что они не хотят его замечать, но потом Требоний заулыбался.

— Цицерон, мы рады видеть тебя! Надеюсь, ты побудешь в Риме?

Антоний есть Антоний. Он просто буркнул что-то, небрежно махнул рукой Требонию и направился на Карины.

— Как я ненавижу этого человека! — воскликнул Цицерон.

— Он больше лает, чем кусает, — успокоил его Требоний. — Вся беда в размере его мужского достоинства. Трудно считать себя обычным человеком, если у тебя такой… божий дар.

Общеизвестный ханжа Цицерон покраснел.

— Позор! — крикнул он. — Абсолютный позор!

— Ты имеешь в виду Луперкалии?

— Конечно Луперкалии! Демонстрировать такое!..

Требоний пожал плечами.

— Но это Антоний.

— И предлагать Цезарю диадему?

— Я думаю, к обоюдному удовольствию. Это, видимо, сговор. Дурацкая выходка дала возможность Цезарю не только публично отказаться от диадемы, но и зафиксировать это на бронзе. Мне сказали, что эту таблицу с латинским и греческим текстами прикрепят к его новой ростре.

Цицерон увидел Аттика, простился с Требонием и поспешил прочь.

Сделано, подумал Требоний, радуясь, что отделался от любопытствующего болтуна. Антоний знает, когда и где, а остальным пока рано.

Тринадцатого марта Цезарь наконец нашел время посетить Клеопатру, которая встретила его распростертыми объятиями, поцелуями, лихорадочными ласками. Он очень устал, но несносный строптивец в паху взбодрился и властно потребовал своего. Они удалились в спальню и до вечера занимались любовью. Потом Цезарион захотел поиграть со своим отцом, которого он с каждым разом радовал все больше и больше. Галльский сын Цезаря от Рианнон исчез без следа, он тоже очень походил на отца, но Цезарь помнил его как довольно ограниченного ребенка, неспособного даже запомнить имена пятидесяти фигурок, заключенных внутри игрушечного троянского коня. Для Цезариона Цезарь велел отыскать такую же игрушку и после первого же урока с удовольствием убедился, что мальчик легко узнает каждого из героев и может любого назвать. Значит, он неглуп, что в будущем очень ему пригодится.

— Только одно меня беспокоит, — сказала Клеопатра за поздним ужином.

— Что же, любовь моя?

— Я все еще не беременна.

— Дела не дают мне пересекать Тибр достаточно часто, — спокойно сказал Цезарь. — И мне кажется, я не из тех молодцов, которые могут оплодотворить женщину одним снятием тоги.

— Но Цезарионом я забеременела сразу.

— Такое бывает.

— Это, наверное, потому, что со мной нет Тах-а. Она знает язык цветов и вычисляет дни, благоприятные для зачатия.

— Принеси жертву Юноне Соспите. Ее храм стоит за границами города, — посоветовал Цезарь.

— Я принесла жертву Исиде и Хатор, но я подозреваю, что им не нравится находиться так далеко от Нила.

— Не беспокойся, скоро они будут дома.

Она повернулась на ложе, подняла на него свои большие золотистые глаза. Да, он ужасно устал и иногда забывает пить свой сироп. Однажды он упал в людном месте и стал изгибаться, но, к счастью, рядом был Хапд-эфане. Он влил в него сироп, прежде чем возникла необходимость ввести трубку. Цезарь, оправившись, сослался на мышечные судороги, и это, кажется, удовлетворило присутствующих. Единственная польза от этого случая была в том, что он испугался и с тех пор старался не забывать о целебном напитке, а Хапд-эфане стал более бдительным.

— Ты такая красивая, — сказал Цезарь, поглаживая ее живот.

Бедная девочка, лишенная возможности иметь еще одного ребенка, потому что римлянин, великий понтифик, против инцеста. Мурлыкая от удовольствия, она потянулась, опустила длинные черные ресницы, положила руку на его пах.

— Это я-то красивая, с моим длинным носом и тощим телом? Сервилия даже в свои шестьдесят красивее меня.

— Сервилия — ведьма, не забывай. Когда-то и я считал ее красивой, но удерживала она меня не красотой. Она умная, интересная, хитрая.

— А я нашла в ней подругу.

— У нее свои цели, поверь мне.

Клеопатра пожала плечами.

— Какое мне до них дело? Я не римлянка, которую она может погубить, и ты прав, она умная, с ней интересно. Она спасла меня от тоски, пока ты был в Испании. Через нее я познакомилась еще с несколькими римлянками. Эта Клодия! — хихикнула она. — Распутница, но с ней не скучно. Она привела ко мне Гортензию, по-моему, самую толковую женщину здесь.

— Я и не знал. После смерти Цепиона — а это больше двадцати лет назад — она носила вдовий траур и отказывала всем ухажерам, которые увивались за ней. Я удивлен, что она водится с Клодией.

— Может быть, — притворно застенчиво сказала Клеопатра, — Гортензия предпочитает иметь любовников. Может быть, они с Клодией сидят вместе на берегу и выбирают их из голых юношей, плавающих в Тригарии.

— Общая черта семейства Клавдиев — ничуть не заботиться о своей репутации. Клодия и Гортензия все еще ходят к тебе?

— Часто. Я вижу их чаще, чем тебя.

— Это упрек?

— Нет, я все понимаю, но понимание не помогает мне не скучать без тебя. Хотя с тех пор, как ты вернулся, я больше вижу мужчин. Например, Луция Пизона и Филиппа.

— И Цицерона?

— Мы с Цицероном не ладим, — сказала Клеопатра, сделав гримаску. — Скажи-ка мне вот что: когда ты представишь меня более известным римлянам? Например, Марку Антонию. Я умираю от желания познакомиться с ним, но он игнорирует мои приглашения.

— С такой женой, как Фульвия, он и не посмеет принять их, — усмехнулся Цезарь. — Она собственница.

— А зачем ему говорить ей, куда он идет?

После небольшой паузы она с тоской произнесла.

— Я не увижу тебя после ид? Ты придешь завтра?

— Сегодня я весь твой, любовь моя, но на рассвете должен вернуться в город. Слишком много работы.

— Тогда завтра вечером?

— Увы! Лепид устраивает званый обед для одних лишь мужчин, и я не могу туда не явиться. Я должен быть там. По крайней мере, у меня появится шанс пожать руки тем, с кем иной возможности повидаться не будет. Да и было бы неучтиво первый раз сказать Бруту и Кассию об их провинциях в присутствии всего сената.

— Еще два больших человека, с которыми я незнакома.

— Фараон, тебе уже двадцать пять лет, и ты вполне взрослая, чтобы понимать, что многие известные мужчины и женщины Рима не хотят иметь с тобой дела, — спокойно заметил Цезарь. — Они называют тебя царицей зверей и винят тебя в моих якобы монархических настроениях. Считают, что ты на меня дурно влияешь.

— Идиотизм! — возмутилась она, выпрямляясь. — Никто на свете не может повлиять на тебя!

Марк Эмилий Лепид очень преуспел с тех пор, как Цезарь занял диктаторский пост. Самый младший из трех сыновей того Лепида, который вместе с отцом Брута восстал против Суллы, он родился в сорочке. Это считалось счастливым знаком. Так все и вышло. Он был еще слишком мал, чтобы участвовать с отцом в мятеже. Старший из трех сыновей Лепида погиб, а средний, Павел, провел много лет в изгнании. Семья была в высшей степени патрицианской, но после того как разрыв сердца унес Лепида-старшего в иной мир, казалось, у нее не осталось шансов восстановить свое положение среди самых знатных римских семей. Цезарь, подкупив возвращенного из ссылки Павла, надеялся с его помощью сделаться консулом, не пересекая померия. К сожалению, Павел оказался слизняком. Он не стоил тех огромных денег, что Цезарь ему заплатил. Курион стоил меньше, но сделал гораздо больше.

Что бы Цезарь ни предпринимал, пытаясь противостоять шквалу нападок, ничто ему не помогало. Оставалось одно — перейти Рубикон. Это была его последняя ставка. А Марк Лепид, самый младший в своей родовой ветви, тут же поставил на Цезаря и с тех пор никогда не оглядывался на прошлое. Он малость чокнутый и не ладит с законом, говорили о нем окружающие. Всегда выкручивается, чтобы платить поменьше налогов, а политически — полный ноль. Но два ценных качества перевешивали недостатки. Он был человеком Цезаря и достаточно знатным аристократом, чтобы придать фракции Цезаря респектабельный вид.

Его первая жена была бесприданницей из рода Корнелиев Долабелл, но вскоре после родов она умерла. Следующая жена пришла с приданым в пятьсот талантов. Она была средней дочерью Сервилии и ее второго мужа Силана. Юнилла вышла за него замуж за несколько лет до того, как Цезарь перешел Рубикон. И все те годы ее деньги держали Лепида на плаву. А в начале гражданской войны теща Лепида была очень рада, что он и Ватия Исаврик вошли в лагерь Цезаря, поскольку Брут и Тертулла выбрали лагерь Помпея. Кто победит, для Сервилии не имело значения. Проиграть она не могла.

Зять Лепид нравился Сервилии меньше других, в основном потому, что говорил ей в глаза все, что думал. Ему и в голову не приходило льстить ей. Высокому, красивому, статному, кровно связанному с Юлиями Цезарями аристократу было все равно, какого мнения о нем Сервилия. Да и Юнилле, которая очень любила Лепида. У них родились два сына и дочь. Дети как дети, спокойные, никаких особых отличий.

Разбогатев под рукой Цезаря, Лепид купил внушительный особняк на Гермале, северо-западной стороне Палатина, с видом на Форум и со столовой, достаточно просторной, чтобы вместить шесть пиршественных кушеток. Повара у него были не хуже, чем у Клеопатры, а винный погреб хвалили все, кому выпала честь судить о его содержимом не понаслышке.

Хорошо сознавая, что Цезарь сразу после заседания сената может уехать из Рима, Лепид заручился его обещанием отобедать у него накануне мартовских ид. Будут лишь мужчины, среди них Антоний, Долабелла, Брут, Кассий, Филипп. Он звал и Цицерона, но тот отклонил приглашение. Сказал, что нездоров.

К его удивлению, Цезарь пришел раньше всех.

— Дорогой Цезарь, я думал, ты придешь последним и уйдешь первым, — приветствовал гостя в огромном атрии хозяин дома.

— В моем сумасшествии есть система, дорогой заместитель, — сказал Цезарь, одной рукой указывая на замершую сзади свиту, в которую входил и египетский врач. — Боюсь, мне придется проявить непростительную невежливость, работая во время трапезы, поэтому я пришел пораньше, чтобы просить тебя посадить меня на самое дальнее ложе, где я буду один. Устрой на locus consularis кого захочешь, а меня помести там, где я смогу читать, писать и диктовать, не отвлекая других гостей.

Лепид воспринял это совершенно спокойно.

— Любое ложе будет твоим, — сказал он, сопровождая малоудобного, но почетного гостя в столовую. — Сейчас внесут пятое ложе, потом можешь выбрать.

— Сколько нас будет?

— Двенадцать, включая тебя и меня.

— Edepol! Значит, каждое ложе рассчитано на двоих.

— Только мое. Не беспокойся, Цезарь, я посажу Антония рядом с собой, — усмехнулся Лепид. — Он такой огромный, что третьего просто сбросит. Остальные устроятся по трое. Места хватит на всех.

— Фактически я даже выручаю тебя, — сказал Цезарь, когда слуги внесли пятое ложе и поставили в дальний конец, слева от хозяйского lectus medius. — Я сяду там. Это как раз то, что мне нужно. Есть где разложить документы, и, если позволишь, я попросил бы тебя поставить за моей спиной стул для моих секретарей. Они будут сменять друг друга, приходить и уходить. Остальные будут ждать снаружи.

— Я прослежу, чтобы их устроили и накормили, — сказал Лепид и поспешил уйти, чтобы ознакомить управляющего с новым порядком вещей на сегодняшний вечер.

Таким образом, гости, пришедшие несколько позже, нашли Цезаря на самом незавидном из мест, сплошь заваленном свитками и бумагами. Позади него, на стуле, сидел напряженно внимающий ему секретарь.

— Бедный Лепид! — улыбнулся Луций Цезарь. — Лучше всего, если ты посадишь Кальвина, Филиппа и меня напротив этого бесцеремонного нечестивца. Мы не из робких и не оставим его без внимания. Кто знает, вдруг ему захочется поговорить.

Когда внесли первое блюдо, Марк Антоний и Лепид возлежали на lectus medius. Долабелла, Луций Пизон и Требоний разместились справа от них, далее обустроились Филипп, Луций Цезарь и Кальвин. Слева от lectus medius возлежали Брут, Кассий и Децим Брут. За ними — Цезарь.

Естественно, усердие Цезаря никого не удивило, поэтому обед проходил очень весело, чему способствовало и отличное фалернское белое вино к первому, рыбному блюду, и великолепное хиосское красное вино к мясу, более плотному, основному из блюд, и сладкое, слегка шипучее белое вино из Альбы Фуценции к сырам и десерту, завершавшим обед.

Филиппу очень понравился новый десерт, изобретение кулинаров Лепида. Он являл собой желатиновую смесь крема, меда, превращенной в мягкую массу ранней клубники, яичных желтков и взбитых яичных белков. Все это, замороженное в форме павлина и облитое сахарной глазурью из взбитых коровьих сливок, окрашенных соком листьев и лепестков в розовый, зеленый, голубой, лиловый и желтый цвета, красовалось перед ним на столе.

— Должен признать, — бормотал взволнованно он, — что в сравнении с этим моя амброзия с горы Фисцелл чересчур переслащена. А здесь идеальное сочетание! Подлинная амброзия! Цезарь, попробуй. Ну хоть ложечку, а!

Цезарь поднял голову, усмехнулся, попробовал и удивленно вскинул глаза.

— Ты прав, Филипп, это амброзия. Статья десятая: закон запрещает продавать, обменивать, дарить талон на бесплатное зерно или любым другим способом от него избавляться под страхом наказания, предписывающего провинившемуся в течение пятидесяти рыночных интервалов работать в некрополях и бросать известь в ямы для захоронения бедняков. — Он попробовал еще ложечку. — Очень вкусно! Мой врач одобрил бы. Статья одиннадцатая: со смертью владельца талона на бесплатное зерно талон следует возвратить плебейскому эдилу вместе со свидетельством о смерти…

— А я думал, Цезарь, — прервал его Децим Брут, — что закон о распределении бесплатного зерна уже принят.

— Да, но, перечитав его, я нашел, что он допускает двоякое толкование. В лучших законах, Децим, нет лазеек.

— А меня потрясло наказание, — сказал Долабелла. — Забрасывание известью вонючих общих могил отвратит любого и от всего.

— Мне надо было найти какое-то средство устрашения для людей, у которых нет денег, чтобы заплатить штраф, и нет имущества, которое можно было бы конфисковать. Владельцы талонов на бесплатное зерно очень бедны, — сказал Цезарь.

— Теперь, когда ты оторвался от своих бумаг, ответь мне на один вопрос, — сказал Долабелла. — Я заметил, что ты хочешь иметь сто единиц артиллерии на один легион для войны с парфянами. Я знаю, что ты ярый сторонник артиллерии, Цезарь, но не слишком ли это много?

— Катафракты, — коротко ответил Цезарь.

— Катафракты? — нахмурясь, переспросил Долабелла.

— Парфянская кавалерия, — пояснил Кассий, который видел тысячи таких конников на реке Билех, — вся, с головы до ног, затянутая в кольчуги. Они ездят на лошадях, тоже покрытых кольчугой.

— Да, я помню, Кассий, о твоих докладах сенату. Ты говорил, что они на скаку не опасны, и мне пришло в голову бомбить их на ранних стадиях боя, — задумчиво сказал Цезарь. — Можно будет бомбить и обозы верблюдов, подвозящих новые стрелы парфянским лучникам. Если мой замысел не оправдается, можно перевести большую часть артиллерии в запас, но почему-то мне думается, что я прав.

— Я тоже так думаю, — сказал Кассий, пораженный этой идеей.

Антоний, который не любил мужских пирушек со слишком чопорными сотрапезниками, хотя бы и равными ему по происхождению, рассеянно слушал этот разговор, то задумчиво глядя на lectus imus, занятое Брутом, Кассием и Децимом Брутом, то переводя взгляд на Цезаря. «Завтра, мой дорогой кузен, завтра! Завтра ты умрешь от рук этих вот трех человек и непризнанного гения, разместившегося напротив, — Требония. Этот не отступится, и убийство произойдет. Но видел ли ты когда-нибудь более несчастное лицо, чем лицо Брута? Почему он участвует в том, что наводит на него такой ужас? Готов поспорить, он в жизни еще никого не убивал!»

— Возвращаясь к известковым ямам, некрополям и смерти, — вдруг громко произнес Антоний. — Какая смерть лучше? Как предпочли бы умереть вы?

Брут дернулся, побелел, быстро положил свою ложку.

— В сражении, — тут же ответил Кассий.

— Во сне, — сказал Лепид, вспомнив своего отца, вынужденного развестись с обожаемой женой и медленно угасавшего в тоске по ней.

— Просто от старости, — хихикнул Долабелла.

— С чем-нибудь вкусным на языке, — сказал Филипп, облизывая ложку.

— В окружении своих детей, — откликнулся Луций Цезарь, чей единственный сын был сплошным разочарованием. — Нет хуже участи, чем пережить их.

— Чувствуя свою правоту, — сказал Требоний.

Он посмотрел на Антония с отвращением. Этот мужлан что, хочет их выдать?

— Читая поэму, превосходящую поэмы Катулла, — сказал Луций Пизон. — Я думаю, Гельвий Цинна мог бы со временем его превзойти.

Цезарь вскинул голову, удивленно подняв брови.

— Антураж не имеет значения, если смерть внезапна.

Кальвин, который уже некоторое время беспокойно ворочался, что-то пробормотал, потом вдруг застонал и схватился за грудь.

— Я боюсь, что моя смерть уже пришла. Больно! Как больно!

Цезарь как раз собирался сообщить Бруту и Кассию, в какие провинции он намерен их направить, но вместо этого ему пришлось послать слугу в атрий — за Хапд-эфане. Все столпились вокруг Кальвина, сочувственно перешептываясь. Цезарь склонился над ним.

— Это спазм сердца, — сказал Хапд-эфане, — но я не думаю, что он умрет. Его надо отправить домой и лечить.

Цезарь проследил, чтобы больного удобно устроили в паланкине.

— Что за зловещую тему ты выбрал для разговора! — резко сказал он Антонию.

«Более зловещую, чем ты думаешь», — мысленно усмехнулся тот.

Брут и Кассий большую часть обратного пути прошли молча, пока не подошли к дому Кассия.

— Встретимся через полчаса после рассвета у подножия лестницы Кака, — сказал Кассий. — У нас будет достаточно времени, чтобы дойти до Марсова поля. Договорились?

— Нет, — сказал Брут. — Не жди меня. Я пойду один. Мне составят компанию мои ликторы.

Кассий нахмурился, внимательно посмотрел на бледное лицо Брута.

— Я надеюсь, ты не собираешься уйти в кусты? — резко спросил он.

— Конечно нет. — Брут глубоко вздохнул. — Бедная Порция довела себя до ужасного состояния. Она…

Кассий скрипнул зубами.

— Она нас чуть не подставила! — Он забарабанил в дверь. — Не вздумай пойти на попятную, слышишь?

Брут медленно завернул за угол к своему дому, постучал. Его впустил швейцар. На цыпочках он прокрался к спальне, молясь, чтобы Порция уже спала.

Но она не спала. Как только слабый свет лампы упал на порог, она вскочила с кровати, бросилась к мужу и судорожно вцепилась в него.

— Что такое? В чем дело? — Это был шепот, но способный перебудить весь дом. — Ты так рано пришел! Почему? Все открылось?

— Тише, тише! — Он закрыл дверь. — Нет, не открылось. Кальвину сделалось плохо, поэтому все разошлись.

Он сбросил тогу и тунику прямо на пол и сел на кровать, чтобы снять ботинки.

— Порция, ложись спать.

— Я не могу спать, — сказала она и тяжело опустилась рядом.

— Тогда выпей сиропа с опийным маком.

— У меня от него запор.

— А у меня от тебя, но наоборот. Пожалуйста, о, пожалуйста, ляг на свою сторону кровати и сделай вид, что спишь! Мне нужен покой.

Вздыхая и ворча, она подчинилась. Брут почувствовал движение в кишечнике, встал, надел тунику, сунул ноги в шлепанцы.

— Что такое? Что?

— Ничего, просто живот болит, — сказал он, взял лампу и пошел в уборную.

И сидел там, пока не уверился, что в кишечнике ничего не осталось, потом, дрожа от холода, слонялся по колоннаде, пока холод не погнал его обратно в дом. В спальню, к Порции. Он прошел мимо двери Стратона Эпирского. Дверь закрыта, под ней полоска света. Дверь Волумния. Тоже закрыта, но света нет. Дверь Статилла. Чуть приоткрыта, виден свет. Он тихонько царапнул дверь, тут же появился Статилл и буквально втянул его в комнату.

Брут не находил ничего странного в том, что после женитьбы Порция поинтересовалась, не может ли с ними жить и Статилл. Она не сказала, что хочет тем самым избавить молодого Луция Бибула от старика, вовлекающего его в пьянство, ибо Брут в пояснениях не нуждался. Статилл — друг Катона, и Брут был рад видеть его у себя. А сейчас он был рад ему еще больше.

— Можно я посплю у тебя? — спросил он, стуча зубами от холода.

— Конечно можно, — ответил Статилл.

— Я не могу видеть Порцию.

— Боги!

— У нее истерика.

— Неужели? Ложись, я поищу одеяла.

Ни один из троих домашних философов не знал о готовящемся убийстве, хотя они чувствовали, что что-то идет не так. И дружно решили, что Порция сходит с ума. Но как же не пожалеть дочь Катона, столь нервную и чувствительную, когда у нее такая свекровь? Сервилия набрасывалась на Порцию всякий раз, как только Брут покидал дом. Но Статилл видел, как росла Порция, а двое других философов — нет. Сообразив, что она влюбляется в Брута, он попытался помешать этому, не дать вызреть плоду. Отчасти из ревности, но в основном из страха, что она изведет Брута неровностью своих настроений. Но возможно, все бы и выправилось, если бы не Сервилия, которой был ненавистен Катон! И теперь вот он, бедный Брут, слишком напуганный, чтобы видеть жену. Поэтому Статилл засуетился над ним, что-то напевая под нос, укладывая несчастного мальчика на кушетку. Потом сел с лампой сторожить его сон.

Во сне Брут стонал и ворочался. И вдруг проснулся. Ему приснилось, как в грудь Цезаря вонзается окровавленный нож. Просидевший всю ночь в кресле Статилл дремал, но очнулся, как только Брут спустил ноги с кушетки.

— Отдохни еще, — предложил маленький философ.

— Нет, сегодня заседает сенат. Я уже слышу пение петухов, значит, через час рассветет, — сказал Брут, вставая. — Спасибо, Статилл, мне нужно было где-то укрыться.

Он вздохнул, взял свою лампу.

— Надо посмотреть, как там Порция.

На пороге он остановился, как-то странно засмеялся.

— Слава всем богам, что моя мать в Тускуле. Если вернется, то только к вечеру, а?

Порция тоже спала. Она лежала на спине, закинув руки за голову, со следами слез на лице. Ванна для Брута была уже готова, и он ненадолго опустился в теплую воду. Невозмутимый слуга стоял рядом, готовый накинуть на него мягкое льняное полотенце. Чувствуя себя лучше, Брут надел чистую тунику и курульные туфли и прошел в кабинет — почитать Платона.

— Брут, Брут! — с криком ворвалась к нему Порция. Волосы спутаны, глаза вот-вот вылезут из орбит, рубашка падает с плеч. — Брут, сегодня?! Сегодня, да?

— Дорогая моя, тебе нехорошо, — сказал он, не вставая. — Вернись в кровать, а я пошлю за Атилием Стилоном.

— Мне не нужен врач! Со мной все в порядке!

Не сознавая, что ее жесты и выражение лица противоречат этому утверждению, она сунулась в — увы! — пустую корзину для свитков, потом выхватила перо из стакана, стоящего на письменном столе, и стала рубить им воздух как кинжалом.

— Вот тебе, чудовище! Вот тебе, убийца Республики!

— Дит! — крикнул Брут. — Дит!

Тут же появился управляющий.

— Дит, найди служанок госпожи Порции и пришли их сюда. Она плохо себя чувствует. Пошли за Атилием Стилоном.

— Я не больна! Вот тебе! Умри, Цезарь! Умри!

Эпафродит испуганно взглянул на нее и убежал. Вернулся он подозрительно быстро в сопровождении четырех служанок.

— Пойдем, госпожа, — сказала Сильвия, знавшая Порцию с детства. — Полежи, пока не придет Атилий.

Порция ушла, но не без борьбы. Она сопротивлялась так яростно, что пришлось кликнуть еще двоих слуг.

— Запри ее в комнате, Дит, — велел Брут, — но проследи, чтобы там не было ножниц и ножей для бумаги. Я боюсь за ее рассудок, правда боюсь.

— Это очень печально, — сказал Эпафродит, больше беспокоясь о состоянии Брута. Он казался испуганным. — Подавать завтрак?

— Уже рассвело?

— Да, господин, только что. Но солнце еще не взошло.

— Тогда я поем немного хлеба с медом и выпью того травяного чая, который заваривает себе повар. У меня что-то с животом, — признался Брут.

Атилий Стилон, один из самых модных медиков Рима, уже стоял в холле. Брут вышел к нему, закутанный в тогу с пурпурной каймой. В правой руке он сжимал свиток с заранее подготовленной речью.

— Помимо всех процедур, Стилон, дай Порции успокоительного, — сказал Брут и вышел на улицу, где его ждали шесть ликторов с фасциями на плече.

Солнечные лучи коснулись золоченых статуй на храме Великой Матери. Брут спустился по лестнице Кака на Бычий форум и повернул к Флументанским воротам в Сервиевой стене, которые вели к Овощному форуму. Там продавцы овощей и фруктов уже раскладывали свой товар. Это был самый короткий путь с Палатина к Марсову полю — не более пятнадцати минут ходьбы.

Захлестнутый потоком путаных мыслей, Брут с каждым шагом чувствовал, как кинжал, прикрепленный к поясу, концом зачехленного лезвия ударяет его по бедру. Видимо, он слишком длинный. Брут никогда в жизни не прятал кинжала под тогой. Он знал, что должно случиться, но не относил это к реальности, как и все остальное. Единственной реальностью был кинжал. Пробираясь между тележками, нагруженными кочанной и листовой капустой, пастернаком и турнепсом, сельдереем и луком и вообще всем, что могло сейчас произрастать на огородах Марсова поля и Ватиканской долины, Брут с удивлением оглядывал мокрую мостовую. Лужи, грязь. Разве ночью шел дождь?

— Ужасная была гроза! — услышал он реплику огородника, бросившего своей помощнице пучки редиски.

— Я думала, что пришел конец света, — ловко поймав их, ответила та.

Гроза? Значит, была гроза? Он ничего не слышал, ни грома, ни ливня. Не видел молний. Неужели гроза, разыгравшаяся в его сердце, заглушила реальную бурю?

За Фламиниевым цирком на Марсовом поле виднелся гигантский мраморный театральный комплекс Помпея Великого. Полукруг самого театра смотрел на запад, а с востока к нему примыкал перистиль с роскошным садом, обрамленным величественной колоннадой из доброй сотни рифленых колонн, щедро позолоченных, с коринфскими синими капителями, особенно выделявшимися на фоне алой стены с фресками по всему ее полю. Это была стена театра, тыльная и глухая, а на другой стороне сада широкие низкие ступени вели к курии, специально освященной для того, чтобы там мог собираться сенат. Она носила имя Помпея, как и все, что было им построено.

Подойдя к саду с юга, Брут прошел на колоннаду и остановился, осматриваясь. Освободители должны быть где-то тут. Освободители. Только это слово и помогло ему прийти сюда, иначе он бы сбежал. Но умерщвление угнетателя — не убийство. Освободители. Вон они, там, в залитом солнцем саду, защищенном от ветра, возле великолепного фонтана, работавшего даже зимой, ибо подающие воду трубы подогревались. Кассий махнул ему рукой, отошел от группы, пошел навстречу.

— Как Порция? — спросил он.

— Совсем плохо. Я послал за Атилием Стилоном.

— Хорошо. Пойдем послушаем Гая Требония. Он ждал, когда ты придешь.

3

Цезарь слышал грозу, первую в этом сезоне экваториальных штормов с его сильными ветрами и отвратительной погодой. Он вышел в главный перистиль посмотреть, как вспышки молний плетут фантастические кружева в просветах между тучами, и послушать трескучие раскаты грома, потому что гроза проходила прямо над Римом. Когда дождь полил как из ведра, он вернулся в спальню, лег и на четыре часа погрузился в глубокий сон без сновидений. За два часа до рассвета, когда гроза прекратилась, он уже был на ногах, и первая смена секретарей и писарей доложила о прибытии. На рассвете Трог принес ему свежеиспеченный хлеб с хрустящей корочкой, оливковое масло и обычное горячее питье — сок лимона. В это время года он был не едко-кислым, а очень приятным на вкус, особенно теперь, когда Хапд-эфане велел подслащивать его медом.

Цезарь чувствовал себя отдохнувшим и радовался, что время его пребывания в Риме подходит к концу.

Кальпурния вошла, когда он заканчивал завтракать. У нее опухли веки, под глазами появились круги. Он сразу встал, подошел к ней, поцеловал, потом взял ее за подбородок и с тревогой посмотрел ей в лицо.

— Дорогая моя, в чем дело? Тебя напугала гроза?

— Нет, Цезарь, это мой сон напугал меня, — сказала она, схватив его за руку.

— Плохой сон?

Она вздрогнула.

— Ужасный! Я видела, как какие-то люди окружили тебя и закололи.

— Edepol! — воскликнул он, чувствуя себя беспомощным. Как успокаивают испуганных жен? — Это просто сон, Кальпурния.

— Но очень реальный! — воскликнула она. — Все случилось в сенате, но не в курии Гостилия, нет. В курии Помпея, кажется… там была его статуя. Пожалуйста, Цезарь, не ходи сегодня туда!

Он высвободился, взял ее руки в свои и стал растирать их.

— Я должен идти, дорогая. Сегодня я слагаю с себя полномочия консула. Это конец моей официальной деятельности в Риме.

— Не ходи! Пожалуйста, не ходи! Сон был таким реальным!

— Спасибо за предупреждение, я постараюсь, чтобы меня не закололи в курии Помпея, — сказал он тихо, но твердо.

Вошел Трог с его toga trabea. Уже одетый в полосатую ало-пурпурную тунику, в высоких красных сапогах, Цезарь стоял, пока Трог навешивал на него это массивное облачение, укладывая складки на левом плече так, чтобы они с него не соскальзывали.

«Как великолепно он выглядит! — подумала Кальпурния. — Пурпурный и красный цвета идут ему больше, чем белый».

— Но ты ведь еще и великий понтифик. У тебя есть обязанности. Вот предлог не ходить! Не ходи.

— Нет, не могу, — ответил он с легким раздражением. — Сегодня иды, жертвоприношение будет коротким.

И он ушел, ибо его уже ждали на Священной дороге. Беглый осмотр овец, и процессия двинулась к Нижнему Форуму, а затем поднялась на Капитолий.

Через час Цезарь вернулся, чтобы переодеться, и вздохнул с сожалением, увидев, что приемная комната забита клиентами. Хочешь не хочешь, а многих придется принять. В кабинете он нашел Децима Брута, тот развлекал Кальпурнию болтовней.

— Я надеюсь, — сказал Цезарь, переодетый в тогу с пурпурной каймой, — тебе удалось убедить мою жену, что сегодня меня не убьют?

— Я пытался, но не уверен, что мне это удалось, — сказал Децим.

Небрежно положив ногу на ногу, он полусидел на малахитовой крышке письменного стола, для верности опираясь на нее руками.

— Мне еще нужно принять человек пятьдесят клиентов. Ничего личного, так что, если хочешь, останься. Что привело тебя, такого веселого и в столь ранний час?

— Я подумал, что, может быть, тебе захочется навестить Кальвина по пути на собрание. Я тоже хотел бы его повидать, — спокойно ответил Децим. — Но если я появлюсь там один, меня могут и не пустить, а с тобой не откажут.

— Умно, — усмехнулся Цезарь.

Он вопросительно посмотрел на Кальпурнию.

— Благодарю, дорогая. Меня ждет работа.

— Децим, позаботься о нем! — попросила она с порога.

Децим широко улыбнулся. Такая успокаивающая улыбка!

— Не беспокойся, Кальпурния, я о нем позабочусь.

Два часа спустя они в сопровождении толпы клиентов покинули Общественный дом, чтобы по лестнице Весталок подняться на Палатин. Повернув за угол к святилищу Весты, они прошли мимо старого Спуринны, сидящего на корточках на своем обычном месте, рядом с дверью, за которой производился прием завещаний.

— Цезарь! Берегись мартовских ид! — крикнул он.

— Мартовские иды уже наступили, Спуринна, и, как видишь, я жив и здоров, — засмеялся Цезарь.

— Да, мартовские иды наступили, но они еще не кончились.

— Глупый старик, — пробормотал Децим.

— Какой угодно, но только не глупый, Децим, — сказал ему Цезарь.

У подножия лестницы Весталок их окружила толпа. Чья-то рука протянула Цезарю записку. Децим перехватил ее и сунул за пазуху.

— Пойдем, — сказал он. — Я отдам ее тебе позже.

Дверь дома Гнея Домиция Кальвина распахнулась, их впустили и провели прямиком в кабинет. Кальвин лежал на кушетке.

— Твой египетский врач просто чудо, Цезарь, — сказал он, когда визитеры вошли. — Децим, какая приятная неожиданность!

— Ты выглядишь намного лучше, чем вчера вечером, — сказал Цезарь.

— Я и чувствую себя намного лучше.

— Мы ненадолго, но я хотел убедиться, что ты жив-здоров, старина. Луций с Пизоном вскоре придут и побудут с тобой, ради такого случая пропуская сегодняшнее собрание. Нашли предлог, а? Но если они утомят тебя, прогони их. Что с тобой было?

— Сердечный спазм. Хапд-эфане влил в меня экстракт наперстянки, и почти сразу же все прошло. Он сказал, что мое сердце «затрепетало». Запоминается, да! Там вроде скопилась какая-то жидкость.

— Поправляйся скорей, тебя ждет мое кресло. Лепид сегодня уезжает в Нарбонскую Галлию, так что в палате его тоже не будет. И Филиппа не будет, он объелся амброзией! Боюсь, в переднем ряду не останется никого. Ну, почти никого. А ведь сегодня я прощаюсь с сенатом.

Цезарь умолк. Неожиданно он наклонился и поцеловал Кальвина в щеку.

— Береги себя, старина.

Кальвин нахмурился. Веки его опустились. Он задремал.

Когда, обходя лужи, они подошли к Фламиниеву цирку, Децим спросил:

— Цезарь, позволь, я пошлю кого-нибудь предупредить, что мы скоро придем?

— Конечно.

Один из слуг Децима поспешно ушел.

Миновав колоннаду, они увидели, что в саду собралось около четырехсот сенаторов. Кто-то читал, кто-то диктовал писарям, кто-то растянулся на травке. Желающие поболтать сбились в группы. Говорили, наверное, о чем-то веселом, потому что слышался смех.

Марк Антоний подошел к ним, пожал Цезарю руку.

— Ave, Цезарь. Мы уже отчаялись тебя дождаться, но прибежал малый Децима и всех успокоил.

Цезарь, отняв руку, кинул на него взгляд, недвусмысленно говоривший, что никого не касается, насколько опаздывает диктатор, и поднялся по ступеням к курии в сопровождении двух слуг: один нес его курульное кресло и складной стол, другой — восковые таблицы и мешок со свитками. Рабы установили кресло и стол у края курульного возвышения, он кивком отпустил их, и они ушли. Довольный тем, что все расположено правильно, Цезарь опорожнил мешок, аккуратно сложил свитки вдоль противоположного края стола и сел. Слева от него лежали таблицы, рядом лежал стиль на случай, если ему захочется что-либо записать.

— Он уже работает, — сказал Децим, подходя к двадцати двум членам клуба, собравшимся у ступеней. — Внутри около сорока заднескамеечников. Требоний, пришло время действовать.

Требоний немедленно подошел к Антонию, который решил, что лучший способ удержать Долабеллу на улице — это остаться с ним и постараться быть вежливым. Их ликторы (у каждого по двенадцать) стояли в стороне, воткнув фасции (принадлежавшие старшему, Долабелле, поскольку шел месяц март) в землю. Хотя собрание происходило за пределами померия, Рим лежал всего в миле от них, поэтому эти бравые парни были в тогах и без топориков в пучках прутьев.

Ночью Требонию пришла в голову одна идея, которую он поспешил осуществить, как только пришел Брут. А именно предложил всем преторам и двум курульным эдилам отпустить свой эскорт из уважения к Цезарю, который уже несколько рыночных интервалов обходился без ликторов. Никто не возразил ни ему, ни Кассию, обошедшему с этим же предложением других курульных магистратов. Радуясь неожиданному отдыху, освобожденные ликторы поспешили в свою коллегию, расположенную на холме Орбия прямо возле очень приличной таверны, всегда открытой для мучимых жаждой соседей.

— Постой со мной немного, — весело сказал Требоний Антонию, — я хочу с тобой кое-что обсудить.

Долабелла, увидев своего приятеля, игравшего с двумя сенаторами в кости, кивком велел своим ликторам расслабиться и присоединился к играющим. Сегодня у него было отличное настроение.

Пока Антоний и Требоний вели неспешный и вдумчивый разговор, Децим повел отряд освободителей в курию. Если бы кто-нибудь из находящих в саду сенаторов удосужился взглянуть на них, его весьма поразили бы мрачность их лиц и бессознательная вороватость в повадках. Но никто не посмотрел, никто ничего не заметил.

Замыкавший группу Брут почувствовал, как кто-то дернул его за тогу. Он повернулся и увидел домашнего челядинца, раскрасневшегося и запыхавшегося.

— В чем дело? — спросил он, бесконечно счастливый, что что-то задерживает его на пути к тираноубийству.

— Господин, госпожа Порция!

— Что с ней?

— Она умерла!

Мир не качнулся, не вздыбился, не завертелся. Брут в полном недоумении уставился на раба.

— Чепуха, — пробормотал он.

— Господин, она мертва, я клянусь, она мертва!

— Рассказывай по порядку, — спокойно велел Брут.

— Она была в ужасном состоянии. Бегала как сумасшедшая по дому, кричала, что Цезарь мертв.

— Разве Атилий Стилон не смотрел ее?

— Да, господин, но он рассердился и ушел, когда она отказалась выпить микстуру.

— И?

— Она упала на спину… замертво. Эпафродит не смог найти в ней ни одного признака жизни. Ничего! Она мертва! Мертва! Пойдем домой, пожалуйста, пойдем домой, господин!

— Скажи Эпафродиту, что я приду, когда смогу, — сказал Брут, ставя ногу на первую ступень. — Она не мертва, уверяю тебя. Я знаю ее. Это обморок.

И он ступил на следующую ступень. Раб с открытым ртом уставился ему в спину.

Зал, способный вместить шестьсот человек, выглядел совсем пустым, несмотря на некоторое число сенаторов-заднескамеечников, занявших свои места. Это все были книгочеи, пользовавшиеся каждой возможностью почитать. На курульное возвышение, освещенное лучше всего, никто из них, естественно, не претендовал, но свет шел от дверей и из верхних, забранных решетками окон, а потому любители тихого чтения равномерно распределились по правой и левой сторонам верхнего яруса. Очень хорошо, подумал Децим, шедший теперь позади всех. Он обернулся и увидел, что Брут все еще стоит на улице — никак струсил?

Цезарь сидел, склонив голову над развернутым свитком, ничего не видя, не слыша. Вдруг он пошевелился, но не для того, чтобы посмотреть, кто вошел. Левой рукой он нащупал верхнюю таблицу и придвинул к себе, а правой взял стиль и принялся быстро писать.

В десяти футах от возвышения группа сконфуженно остановилась. Казалось неправильным, что Цезарь не замечает своих убийц. Децим посмотрел на статую Помпея, естественного размера, но казавшуюся очень высокой благодаря четырехфутовому постаменту. Она стояла в конце курульного возвышения, довольно обширного, потому что на нем должны были помещаться от шестнадцати до двадцати человек. Децим нащупал свой кинжал — пальцы вдруг стали непослушными, — вынул его из ножен и прижал к боку. Он понял, что то же проделали и остальные, уголком глаза увидел появившегося в дверях Брута — и решился. В конце концов, чего ждать?

Но Луций Тиллий Кимбр с обнаженным кинжалом в руке уже поднимался по ступеням, на которых обычно сидели ликторы.

— Подожди, нетерпеливый болван, не сейчас! — не поднимая головы, раздраженно крикнул Цезарь.

Стальной стиль его продолжал покрывать воск мелкими буквами.

Зло поджав губы, Кимбр посмотрел на освободителей. «Вот, полюбуйтесь, каков наш диктатор!» — говорил его взгляд. Затем он подался вперед, чтобы сорвать тогу с левого плеча сидящего за столом человека. Но Гай Сервилий Каска опередил его и, заскочив сзади, всадил кинжал в склоненную шею. Удар только слегка задел ключицу и рассек кожу в верхней части груди. Цезарь молниеносно вскочил и инстинктивно нанес удар стилем. Острая сталь воткнулась в руку Каски. Остальные освободители, осмелев и вскинув кинжалы, бросились на него.

Цезарь отчаянно сопротивлялся, но ни разу не вскрикнул, не произнес ни слова. Свитки посыпались со стола, таблицы разлетелись по сторонам, со стуком упало кресло. Полилась кровь. Сенаторы верхнего яруса с ужасом наблюдали за бойней, но никто не двинулся, чтобы прийти на помощь. Медленно пятясь, Цезарь наткнулся на постамент, и тогда Кассий кинулся к нему, вонзил лезвие прямо в лицо и, повернув его, вырвал глаз. В каком-то диком экстазе освободители насели на Цезаря, нанося удары. Кровь била ручьем из всех ран. Внезапно Цезарь прекратил сопротивление, смирившись с неизбежным. Его уникальный ум направил слабеющую энергию на то, чтобы умереть, не уронив достоинства. Он поднял левую руку, закрывая лицо складкой тоги, а правой стиснул ткань над коленями, чтобы при падении она не задралась и никто не увидел его больные ноги. Никому из мерзавцев не удастся прочесть в последний момент его мысли. Ни один из них не сможет глумиться, вспоминая его наготу.

Цецилий Буциолан ударил его в спину, Цезенний Лентон — в плечо. Истекая кровью, Цезарь все еще стоял, все не падал. Предпоследний убийца был хладнокровнее всех. Децим Брут вложил всю свою силу в первый удар, глубоко всадив кинжал в левую половину груди Цезаря. Когда сталь дошла до сердца, Цезарь рухнул. Децим наклонился над ним и нанес второй удар — за Требония. А Брут, обливаясь потом, парализованный страхом, все завершил. Он опустился на колени и вонзил свой кинжал в гениталии, которые так обожала его мать. Лезвие с трудом прошло сквозь многочисленные складки тоги, потому что Брут не колол, а давил, поставив клинок вертикально. Потом металл с хрустом вошел в кость, Брут ощутил позыв к рвоте и с трудом поднялся, чувствуя жгучую боль в руке. Кто-то порезал его.

Дело сделано. Все двадцать два человека нанесли по удару, Децим Брут ударил дважды. Прикрывая лицо и ноги, Цезарь лежал у подножия статуи. Кремово-белая тога была рассечена на полоски, вокруг по белому мрамору расплывалась красная лужа. Казалось, в нем не осталось ни капли крови, так много ее разом вылилось из многочисленных ран. Кто-то отскочил, чтобы не запачкаться, но Децим не замечал ничего, пока внутри его туфель не сделалось мокро. Он понял, в чем дело, и заскулил, как собака. Эта кровь жгла его.

Тяжело дыша, освободители смотрели друг на друга. Глаза у них были дикими. Брут пытался остановить кровь, текущую по руке. Вдруг, словно по молчаливой мгновенной договоренности, они повернулись и помчались к дверям. Децим тоже, охваченный общим порывом. Заднескамеечники, свидетели убийства, уже выбежали на улицу, крича, что Цезарь мертв. Паника стала всеобщей, когда в саду появились освободители в тогах, запачканных кровью, с крепко зажатыми в руках кинжалами.

Люди бежали кто куда, только не в курию. Сенаторы, ликторы и рабы — все убегали, крича: «Цезарь мертв, Цезарь мертв, Цезарь мертв!» Забыв о своих грандиозных планах, о громоподобных речах, освободители тоже бежали. Кто бы мог подумать, что реальность окажется так далека от мечты и что один вид мертвого Цезаря с ужасающей бесповоротностью положит конец всем их идеям, философствованиям и стремлениям? Только после того, как убийство было совершено, все, даже Децим Брут, по-настоящему поняли, что оно значит. Титан пал, но мир в мгновение ока так изменился, что Республике никогда уже не подняться. Смерть Цезаря была освобождением, но то, что она высвободила, имело одно название — хаос.

Инстинктивно они побежали искать укрытия в храме Юпитера Наилучшего Величайшего. Их ноги стригли воздух, как крылья мельниц на сильном ветру. Через Марсово поле и вверх по задней лестнице Капитолия к первому прибежищу Ромула, и опять вверх, вверх по склону, по многочисленным ступеням к желанному храму. Там, внутри, задыхаясь от бега, с трясущимися коленями, двадцать два человека попадали на пол. Над ними уходили в недосягаемую вышину пятьдесят ног Великого бога, сияло золото, обрамляя слоновую кость, а ярко-красное терракотовое лицо улыбалось бездумной улыбкой от уха до уха, но с крепко сомкнутыми губами.

Как только первый заднескамеечник выскочил из курии Помпея с криком, что Цезарь убит, Марк Антоний вскрикнул и тоже побежал к городу! Требоний, пораженный этой совершенно нелепой реакцией, побежал за ним, крича, чтобы он остановился, вернулся и созвал сенат. Но было поздно. Бежали все. Бежал Долабелла, бежали его ликторы, бежали сенаторы, бежали рабы, прижимая стулья к груди. Улепетывали и освободители. Единственное, что мог сделать Требоний, — это догнать Антония, и он наддал.

А внутри курии царила абсолютная тишина. Не имея возможности наклониться, чтобы осмотреть то, что лежало у ног, Помпей смотрел в открытые двери. Его зрачки напоминали булавочные головки, как зрачки человека, вышедшего на яркий свет, потому что художник считал, что голубого в глазах изваяния должно быть больше. Цезарь лежал, чуть навалившись на правый бок, с лицом, закрытым тяжелой складкой тоги. Поток крови наконец иссяк, она тонкой струйкой лилась с возвышения. Иногда в курию залетала птичка и тщетно махала крылышками возле роз, вставленных в потолочные соты, пока свет опять не выманивал ее на свободу. Проходили часы, но никто, ни мужчины, ни женщины, не осмеливался войти внутрь. Цезарь и Помпей были недвижны.

Было уже далеко за полдень, когда управляющий Кальвина вошел в кабинет, где его почти оправившийся хозяин беседовал с Луцием Цезарем и Луцием Пизоном. Следом за управляющим вошел и египетский врач Хапд-эфане.

— Только не новый осмотр! — воскликнул Кальвин, чувствуя в себе силы, достаточные для капризов.

— Нет, господин. Это я попросил Хапд-эфане побыть здесь… просто на всякий случай.

— На какой случай, Гектор?

— Весь город гудит. Прошел ужасный слух. — Гектор запнулся и выпалил: — Все говорят, что Цезарь убит.

— Юпитер! — крикнул Пизон, а Кальвин спрыгнул с кушетки.

— Где? Как? Говори, человек, говори! — приказал Луций Цезарь.

— Ляг, господин Кальвин, пожалуйста, ляг, — взмолился Хапд-эфане.

Гектор повернулся к Луцию Цезарю.

— Кажется, никто ничего не знает, господин. Известно лишь, что Цезарь мертв.

— Ложись, Кальвин, и никаких возражений. Мы с Пизоном все выясним, — сказал Луций Цезарь с порога.

— Потом вернитесь ко мне! — крикнул Кальвин.

— Этого не может быть, этого не может быть, — бормотал Луций Цезарь, скатываясь по лестнице Весталок.

Скачок — пять ступеней, скачок — пять ступеней. Пизон не отставал.

Они ворвались в приемную великого понтифика. Квинктилия и Корнелия Мерула метались по комнате, Кальпурния, как неживая, сидела на скамье, ее поддерживала Юния. Когда мужчины вошли, женщины бросились к ним.

— Где он? — с порога спросил Луций Цезарь.

— Никто не знает, главный авгур, — ответила старшая весталка Квинктилия, толстая, рыхлая женщина. — Мы знаем только то, о чем говорят на Форуме.

— Он приходил домой после заседания? Из курии Помпея?

— Нет, не приходил.

— Кто-нибудь из магистратов был здесь?

— Нет, здесь никого не было.

— Пизон, останься на всякий случай, — приказал Луций Цезарь. — Я пойду в курию Помпея, посмотрю, есть ли там кто-нибудь.

— Возьми с собой ликторов! — крикнул Пизон.

— Нет, Трога и его сыновей будет достаточно.

Луций понесся к Велабру вместе с Гаем Юлием Трогом и тремя его сыновьями. Он то бежал, то переходил на трусцу, то сбивался на шаг и опять бежал. Всюду толклись группы людей, одни плакали, другие в отчаянии ломали руки, но никто ничего не знал, кроме того, что Цезарь мертв, что его убили. Фламиниев цирк, театр, колоннада. У Луция закололо в боку, он остановился передохнуть. Никого, но много свидетельств, что сад покидали в спешке, толпой.

— Оставайся здесь, — коротко бросил он Трогу и пошел по ступеням к курии.

Прежде всего он узнал запах, знакомый любому солдату. Запах свернувшейся крови. Кресло из слоновой кости расколото, куски разлетелись по всему мраморному красно-белому полу. Складной стол валяется у возвышения, справа. Значит, они напали на Цезаря слева. Всюду свитки, а тело лежит почти под стеной, абсолютно недвижное. Наклонившись над ним, Луций понял, что Цезарь мертв и что прошло уже несколько часов после смерти. Он осторожно потянул с головы складку тоги и ахнул, у него сдавило горло. Левая сторона лица представляла собой кровавую массу, блестела белая кость, вместо глаза зияла дыра. О Цезарь!

— Трог! — крикнул Луций.

Трог вбежал и зарыдал как ребенок.

— Нет времени плакать! Пошли двоих сыновей на Овощной форум, чтобы они привезли ручную тележку. Иди! Плакать будешь потом.

Послышался топот двух пар крепких ног. Вошел Трог с третьим сыном, но Луций прогнал их.

— Подождите снаружи, — сказал он и без сил опустился на край возвышения, откуда он мог видеть своего кузена, такого недвижного, в луже крови.

Если так много крови, значит, убившая его рана была одной из последних.

«О Гай, кто мог думать, что все кончится так? Что же мы теперь будем делать? Как же без тебя сможет существовать этот мир? Легче было бы потерять наших богов».

Хлынули слезы. Он плакал по прошедшим годам, по воспоминаниям о радостных днях, по чувству гордости за этого яркого, бесподобного человека. Теперь его нет. Рядом с Цезарем все другие были ничем. Конечно, поэтому они его и убили.

Но когда пришел Трог и сказал, что привезли тележку, Луций Цезарь поднялся с сухими глазами.

— Везите ее сюда, — велел он.

Появилась некрашеная старая деревянная тележка на двух колесах. Дно плоское, узкое, но достаточно длинное, чтобы вместить тело. Ручки тоже длинные — так удобнее толкать тележку перед собой. Луций машинально выгреб из нее остатки земли и ботвы, проследил, чтобы обезображенное лицо оставалось закрытым.

— Осторожно берите его, ребята.

Тело еще не остыло. Теперь Цезарь лежал на спине, и рука его упорно сваливалась с борта тележки, не желая укладываться вдоль. Луций снял с себя тогу с пурпурной каймой и накрыл ею Цезаря, подбив края. Пусть рука свешивается. Она скажет всем, какой груз везет старая ручная тележка.

— Повезем его домой.

Требоний сломя голову бежал за Антонием, криками уговаривая того успокоиться и помочь справиться с ситуацией, созвать палату. Но Антоний несся как ветер, несмотря на свою массу. С группой ликторов он пересек людный Форум и помчался дальше.

Сердитый и обескураженный, Требоний оставил попытки догнать его. Стараясь собраться с мыслями, он велел рабу, несшему за ним стул, возвратиться в курию Помпея и выяснить, что там к чему, а потом явиться в дом Цицерона. После этого он поднялся на Палатин.

Цицерона дома не оказалось, но ему сказали, что хозяин скоро будет. Требоний сел в атрии, взял у управляющего предложенное ему вино, долил туда воды и стал ждать. Пришел его раб и сказал, что курия Помпея пуста и что освободители укрылись в храме Юпитера Наилучшего Величайшего.

Ничего не понимающий Требоний сидел, обхватив голову руками, и старался понять, в чем же крылась ошибка. Почему члены клуба побежали искать убежища, вместо того чтобы пойти на ростру и громогласно объявить о содеянном?

— Дорогой Требоний, что случилось? — раздался вдруг голос Цицерона.

Его встревожил вид Гая Требония. Цицерон навещал жену Квинта, Помпонию, играл роль консультанта по внутрисемейным вопросам и ничего пока не знал.

— Пройдем к тебе, — сказал Требоний, вставая. — Веди меня в кабинет.

— Ну? — спросил Цицерон, закрывая за собой дверь.

— Четыре часа назад группа сенаторов убила Цезаря в курии Помпея, — спокойно сказал Требоний. — Меня с ними не было, но я был их вожаком.

Стареющее морщинистое лицо засияло, как александрийский Фарос. Цицерон радостно вскрикнул и разразился бешеными аплодисментами, потом исступленно схватил Требония за руку.

— Требоний! Ах, какая замечательная, замечательная новость! Где они? На ростре? Или все еще в курии Помпея?

Требоний раздраженно вырвал руку.

— Ха! Я надеялся на это! — зло огрызнулся он. — Нет, они не в курии Помпея! Нет, они не на ростре! Сначала этот олух Антоний запаниковал и удрал. На Карины, я думаю, потому что на Форуме не остановился! Хотя именно он должен был возглавить кампанию по восхвалению тех, кто избавил Рим от тирана, а не бежать домой со всех ног.

— Антоний тоже принимал в этом участие? — не веря своим ушам, еле слышно произнес Цицерон.

Вспомнив, с кем он говорит, Требоний попытался исправить оплошность.

— Нет-нет, конечно нет! Но я знал, что он не в восторге от Цезаря, поэтому думал, что смогу уговорить его уладить это дело, после того как убийство произойдет. Однако я не сумел догнать его и пришел к тебе. Я все равно собирался с тобой переговорить в надежде, что ты нас поддержишь.

— С радостью, с радостью!

— Теперь уже поздно! — в отчаянии крикнул Требоний. — Ты знаешь, что они сделали? Они запаниковали! Запаниковали! Такие люди, как Децим Брут и Тиллий Кимбр, ударились в панику! Моя доблестная команда тираноубийц выскочила из курии Помпея и понеслась к храму Юпитера Наилучшего Величайшего, где затаилась, как свора трусливых собак, позволив четыремстам заднескамеечникам разбежаться в разные стороны с воплями: «Цезарь убит, Цезарь мертв!» После этого они, наверное, попрятались по домам и заперлись на все замки и засовы. А простой люд Рима гудит, и нет ни одного магистрата, способного выйти на Форум.

— Децим Брут? Нет, он никогда не запаниковал бы! — прошептал Цицерон.

— Я говорю тебе, что он струсил, как и все они! Кассий, Гальба, Стай Мурк, Базил, Квинт Лигарий — все! Двадцать два человека на Капитолии сидят в своем же дерьме и молят Юпитера о спасении! Все было ни к чему, Цицерон, — жестко добавил Требоний. — Я думал, что самым трудным будет заставить их сделать это. Я даже не представлял, что может выйти потом! Дикая паника! Весь план развалился, и восстановить наше положение уже нельзя. Они убили, да, но они не удержали позиций. О-о-о! — простонал Требоний. — Дураки, дураки!

Цицерон выпрямился, похлопал Требония по плечу.

— Может быть, еще не поздно. Я сейчас же пойду на Капитолий, а тебе советую собрать нескольких гладиаторов из труппы Децима Брута. Они сейчас в Риме, чтобы участвовать в погребальных играх в честь какого-то его предка… по крайней мере, так он сказал мне на днях. Но, принимая во внимание совершенную акцию, он наверняка вызвал их для охраны. — Цицерон протянул руку Требонию. — Пойдем, дорогой мой, держись веселее! Иди и найди какую-нибудь защиту, а я приведу героев на ростру.

Он снова издал радостный вопль, восторгаясь случившимся.

— Цезарь мертв! О, какой дар на алтарь свободы! Их нужно не просто восхвалять, а превозносить до небес!

День клонился к вечеру, когда в храм Юпитера Наилучшего Величайшего вошел Цицерон в сопровождении Тирона, своего вольноотпущенника и любимца.

— Поздравляю! — прогремел он. — Коллеги сенаторы, какой подвиг! Какая победа Республики!

Громкий голос заставил всех всполошиться. Освободители пронзительно закричали и бросились по углам. Привыкнув к темноте помещения, Цицерон с изумлением пересчитал их. Марк Брут? О боги! Им удалось уговорить и его! И как они все перепуганы! Убийство Цезаря совершенно лишило их человеческих черт. Даже Кассия, даже Децима Брута, даже Минуция Базила, совсем уж бандита.

И он принялся выводить их из этого состояния, пока не понял, что они не слышат его. Не могут взять ничего в толк, не говоря уже о том, чтобы выйти из храма и произносить какие-то речи. Наконец он послал Тирона купить вина и, когда тот вернулся, самолично наполнил им грубые глиняные кубки, которые дал торговец. Они жадно выпили, но продолжали молчать.

Вошел Требоний и тоже попытался взбодрить их.

— Гладиаторы около храма, — коротко сообщил он и презрительно фыркнул. — Как я и боялся, Антоний побежал домой и заперся там. То же самое сделали Долабелла и все члены сената, которые поняли, что произошло. — Он в гневе повернулся к освободителям. — Почему вы трясетесь? Почему вы не на ростре? Люди слетаются к ней, как мухи на труп, но нет никого, кто мог бы сказать им, что случилось.

— Он выглядел так ужасно! — раскачиваясь, простонал с пола Брут. — Человек, полный жизни, вдруг сделался мертвым! Ужасно, ужасно!

— Хватит, — оборвал его Цицерон. Он рывком поднял Брута на ноги и пошел туда, где сидел Кассий, опустив голову между колен. — Кассий, вставай. Мы трое пойдем сейчас на ростру, и не пытайтесь возражать. Кто-то должен поговорить с народом, а поскольку нет ни Антония, ни Долабеллы, придется взять слово вам. Ваши лица худо-бедно знакомы многим. Пошли! Ну же, пошли!

Взяв Кассия и Брута за руки, Цицерон вытащил их из храма и повел вниз по Капитолию, потом силой заставил подняться на ростру. Народу на Форуме было не очень-то много. Никто не кричал. Все в молчаливом недоумении бесцельно бродили туда-сюда. Посмотрев на людей, Брут несколько пришел в себя. Цицерон прав, надо что-то сказать. С колпаком свободы на темных кудрях, в одной тунике, без тоги, он подошел к краю ростры.

— Сограждане, римляне, — негромко сказал он, — это правда, что Цезарь мертв. Для людей, любящих свободу, было невыносимо терпеть и дальше его диктат. Поэтому некоторые из нас, включая меня, решили освободить Рим от тирании.

Он поднял окровавленную руку с кинжалом. Самодельная повязка сбилась на сторону, открыв красную рану. Раздался стон, но быстро разросшаяся толпа не двинулась, не возроптала.

— Нельзя было позволить Цезарю отнять землю у людей, которые владели ею на протяжении сотен лет, и поселить на ней отслуживших свое ветеранов, — так же негромко продолжал Брут. — Мы, освободители, убившие Цезаря, диктатора, царя Рима, понимаем, что римские солдаты должны иметь землю, чтобы жить на ней после ухода со службы, и мы любим солдат Рима, как любил их Цезарь, но мы любим и римских землевладельцев, так как же, я спрашиваю, мы должны были поступить? Цезарь признавал только то, что сам считал нужным, и поэтому его было необходимо убрать. Рим — это не только ветераны, хотя мы, освободившие Рим от Цезаря, очень любим и их…

Он говорил, говорил — и все бессвязно. Все о ветеранах и о земле, а это очень мало значило для горожан. Ни слова по существу, то есть о том, почему и как умер Цезарь. Никто не мог взять в толк, кто такие эти освободители, кого они освободили и от чего. Цицерон слушал с тяжелым сердцем. Он не мог говорить, пока Брут не закончит, но чем дольше тот лепетал, тем меньше ему хотелось что-либо говорить. В его мозгу стучала одна мысль: «Это будет словесное самоубийство». Эта арена не для него, ему необходим резонанс хорошего зала, ему нужно видеть умные лица, а не тупую безликую массу, не понимающую, что ей говорят.

Брут внезапно умолк, словно в нем кончился завод. Толпа не шевелилась и молчала.

И вдруг эту тишину разорвал крик, раздавшийся со стороны Велабра, потом закричали еще, еще, ближе, ближе — из тени, отбрасываемой базиликой Юлия, с южной стороны Капитолия. Еще крик, еще. Стоя на ростре, Брут увидел, что по широкому проходу в толпе движется, приближаясь, небольшая тележка, которую толкают перед собой два очень рослых молодых человека галльской наружности. На тележке лежало что-то покрытое тогой с пурпурной каймой, с одной стороны свисала, болтаясь, белая как мел рука. За первыми двумя галлами шли еще двое, последним шел Луций Цезарь в тунике.

Брут закричал, это был крик ужаса, душевной боли. И прежде чем Цицерон сумел удержать его, он сбежал с ростры, следом за ним кинулся Кассий, и они оба помчались назад, вверх по Капитолию, к храму. Не зная, что еще можно сделать, Цицерон побежал вслед за ними.

— Он на Форуме! Он мертв! Он мертв! Он мертв! Он мертв! Я видел его! — крикнул Брут, вбежав в целлу.

Он упал на пол и зарыдал как сумасшедший. Кассий заполз в свой угол и тоже заплакал. Через миг стонали и плакали все.

— С меня хватит, — сказал Цицерон Требонию, который выглядел очень усталым. — Пойду достану им какой-нибудь еды и приличного вина. Ты, Требоний, останься. Рано или поздно они должны прийти в себя, но не прежде, чем наступит утро, я думаю. Тут холодно, я пришлю также и одеяла.

На пороге он повернул голову и печально посмотрел на Требония.

— Ты слышишь, что делается внизу? Там тоже рыдают, а не ликуют. Похоже, Форум предпочел бы Цезаря, а не свободу.

Сначала Цезаря отнесли в ванную комнату. Хапд-эфане, возвратившийся от Кальвина, старался действовать спокойно, памятуя о том, что он врач. Он совлек с тела порезанную тогу, потом тунику. Набедренную повязку под таким двойным облачением обычно никто не носил. Пока Трог стягивал с мертвых ног высокие красные ботинки альбанских царей, Хапд-эфане смывал кровь. Луций Цезарь стоял рядом с ним. Цезарь был красивым мужчиной, с великолепной фигурой даже в свои пятьдесят пять лет. Кожа его, там где ее не касалось солнце, всегда была белой, но сейчас она сделалась белее, чем мел. Потому что вся кровь покинула тело.

— Двадцать три раны, — сказал Хапд-эфане. — Но если бы кто-нибудь пришел ему на помощь, он остался бы жив. Его убил тот, кто ударил сюда. — Он показал на самый умелый удар. Не очень большая рана, но как раз над областью сердца. — Мне не надо вскрывать его грудную клетку, чтобы знать, что лезвие прошло сквозь сердце. Двое из его убийц хотели выразить что-то очень личное. — Он показал на лицо и на гениталии. — Они знали его намного лучше, чем другие. Их оскорбляли его мужская сила и красота.

— Ты можешь привести тело в такой вид, чтобы можно было его показать? — спросил Луций, стараясь понять, кто эти двое.

Кто ненавидел Цезаря до такой степени? И кто вообще пришел его убивать?

— Я обучен мумификации, господин Луций. И я знаю, что это не обязательно у народа, который кремирует своих умерших, — сказал Хапд-эфане.

Он помолчал, его черные, чуть раскосые глаза смотрели на Луция с болью.

— Фараон… она знает?

— О Юпитер! Наверное, нет, — ответил Луций и вздохнул. — Да, Хапд-эфане, я сейчас же пойду к ней. Цезарь хотел бы этого.

— Бедные его женщины, — произнес Хапд-эфане и продолжил свое занятие.

Итак, Луций Цезарь, облачившись в одну из тог своего кузена, отправился с двумя сыновьями Трога к Клеопатре. Он не стал брать лодку, а по Эмилиеву мосту вышел на пустынную Аврелиеву дорогу, не сожалея, что это более чем достаточный крюк. «Гай, Гай, Гай… Ты устал, ты так устал. Я видел, как усталость постепенно накапливалась в тебе и все сгущалась вокруг, словно плотный туман, с тех пор как они вынудили тебя перейти Рубикон. Ты этого никогда не хотел. Ты хотел лишь того, что полагалось тебе по праву. Люди, которые отказывали тебе в этом, были маленькими, незначительными, мелочными, лишенными даже капли здравого смысла. Ими управляли эмоции, а не интеллект. Вот почему они никогда не могли понять тебя и принять. Человек с твоей независимостью одним своим существованием обличал их несусветную глупость. О, как мне будет тебя не хватать!»

Каким-то образом Клеопатра уже знала. Она встретила его, одетая в черное.

— Цезарь мертв, — ровным голосом сказала она, вскинув голову.

Ее удивительные глаза были совершенно сухими.

— Слухи дошли и сюда?

— Нет. Пу'эм-ре увидел это, просеивая песок. После того, как Амун-Ра повернулся и стал смотреть на запад, а Осирис упал и разбился на куски.

— Легкое землетрясение, а? В городе я ничего подобного не заметил, — сказал Луций.

— Боги двигают землю, когда уходят, Луций. Мое тело плачет, но не моя душа, потому что он не умер. Он ушел на запад, откуда и пришел. Цезарь пребудет богом даже здесь, в Риме. Пу'эм-ре прочел это на песке. Он увидел там Форум и храм бога Юлия. Его убили, да?

— Да. Карлики, которые не могли вынести, что их затмевают.

— Они думали, что он хочет стать царем. Но они его совсем не знали. Ужасный акт, Луций. Они убили его, и мир отныне пойдет по другому пути. Одно дело — убить человека, и совсем другое — убить земного бога. Они заплатят за свое преступление, но все народы мира заплатят еще больше. Они вмешались в волю Амуна-Ра, который есть и Юпитер Наилучший Величайший, и Зевс. Они взяли на себя роль бога.

— Что ты скажешь своему сыну?

— Правду. Он — фараон. Как только мы вернемся в Египет, я свергну своего брата-шакала и посажу рядом Цезариона. Настанет день, и он унаследует достояние Цезаря.

— Но он не может быть наследником Цезаря, — мягко заметил Луций.

Желтые глаза расширились, во взгляде мелькнуло презрение.

— О, наследник Цезаря должен быть римлянином, я знаю это. Но Цезарион — кровный сын Цезаря, и он унаследует все качества Цезаря.

— Я не могу остаться, — сказал Луций, — но умоляю тебя как можно скорее вернуться в Египет. Люди, убившие Цезаря, могут захотеть новой крови.

— Да, я уеду. Что меня теперь держит? — Ее глаза заблестели, но ни одна слеза не упала. — Я не успела с ним попрощаться.

— Никто не успел. Если тебе что-то будет нужно, пошли ко мне.

Она проводила его на улицу, в холодную ночь, в сопровождении слуг с факелами, пылающими и запасными. Эти факелы были пропитаны чистым асфальтом, добытым в Иудее. Но такой факел горит недолго. Как и жизнь человека. Только боги живут вечно, но люди подчас забывают о них.

«Как она спокойна! — думал Луций. — Вероятно, властители отличаются от обычных людей. Цезарь был прирожденным властителем. Власть дает не диадема, а дух». На Эмилиевом мосту он встретил самого давнего друга Цезаря по Субуре — всадника Гая Матия, чья семья занимала вторую половину нижнего этажа инсулы Аврелии.

Они обнялись и заплакали.

— Ты знаешь, кто это сделал, Матий? — спросил Луций, вытирая слезы.

Тот обнял его за плечи, и они пошли вместе.

— Я слышал несколько имен, поэтому Пизон попросил меня встретить тебя. Это Марк Брут, Гай Кассий и два личных легата Цезаря, его сослуживцы по галльской войне — Децим Брут и Гай Требоний. Тьфу! — Матий плюнул. — Они всем обязаны ему — и так его отблагодарили.

— Зависть — худший из всех пороков, Матий.

— Идея принадлежала Требонию, — продолжал Матий, — хотя сам он в нападении не участвовал. Его задачей было задержать Антония, чтобы тот не вошел в курию, пока Цезаря не убьют. Внутри не было ликторов. Они все продумали и преуспели в главном, но потом все пошло не по их плану. Убийцы запаниковали и бросились к храму Юпитера Наилучшего Величайшего. Теперь они там.

Луций почувствовал под ложечкой холод.

— Принимал ли Антоний участие в заговоре?

— Кто говорит — да, кто говорит — нет, но Луций Пизон так не думает, и Филипп тоже. Нет реальной причины предполагать такое, Луций, раз Требоний остался на улице, чтобы его задержать. — Матий всхлипнул, захлюпал, последовал новый поток слез. — Ох, Луций, что же нам теперь делать? Если Цезарь, при всей его гениальности, не смог найти выхода, тогда остальным нечего и пытаться. Мы погибли. Как жить без него?

У Сервилии был сложный день. Тертулла продолжала чувствовать себя плохо, и местная тускуланская повитуха отсоветовала ей ехать в город. Там грязно, и воздух нездоровый, да и дорога тряская, неровен час случится выкидыш! Поэтому Сервилия пустилась в дорогу одна и приехала в Рим, когда уже стемнело. Она так быстро прошла мимо швейцара, что тот не успел ничего ей сказать. Да она и не стала бы его слушать. Короткие толстые ножки вынесли ее на колоннаду. С мужской половины неслись пьяные вопли. Ах, философы, ах, паразиты! Они, без сомнения, опять напились. Будь ее воля, они ночевали бы на мусорной куче под Земляным валом у известковых ям. Или, что еще лучше, висели бы на трех крестах среди розовых клумб перистиля.

Ее служанка бежала за ней, стараясь не отставать. Сервилия вошла в свои комнаты, скинула на пол накидку. Чувствуя, что ее мочевой пузырь вот-вот лопнет, она сначала хотела пройти в уборную, потом пожала плечами и вышла в коридор, ведущий к столовой и кабинету Брута. Везде горели лампы. Эпафродит, ломая руки, вышел ей навстречу.

— Не говори мне ничего! — гаркнула она, будучи в очень плохом настроении. — Что эта девка опять натворила?

— Этим утром нам показалось, что она умерла, госпожа, и мы послали за хозяином в курию Помпея. Но он оказался прав. Он сказал, что у нее просто обморок, и это действительно было так.

— Значит, он весь день просидел у ее постели, а не находился, как должно, в палате?

— В том-то и дело, что нет, госпожа! Он сказал слуге, что у нее просто обморок, и домой не пошел! — Эпафродит зарыдал. — О-о-о, а теперь он не может вернуться домой!

— Что за чушь? Почему это не может?

— Он хочет сказать, — крикнула вбежавшая Порция, — что Цезарь мертв и что мой Брут — мой Брут! — убил его!

Ужас парализовал Сервилию. Она стояла, чувствуя, как что-то теплое течет по ногам. Моча. Но она онемела и не могла ни двинуться, ни вздохнуть. Застыла с открытым ртом и выпученными глазами.

— Цезарь мертв, мой отец отомщен! Твой любовник мертв, потому что твой сын убил его! И это я заставила его сделать это! Я заставила!

Способность двигаться неожиданно вернулась. Сервилия подскочила к Порции и с размаху ударила ее кулаком. Порция растянулась на полу во весь свой рост, а Сервилия обеими руками вцепилась ей в волосы и потащила к луже мочи. Она тыкала ее лицом в эту лужу, пока Порция не закашлялась и не очнулась.

— Meretrix mascula! Femina mentula! Грязная, сумасшедшая, низкорожденная verpa!

Порция поднялась на ноги и набросилась на Сервилию, пустив в ход зубы и ногти. Две женщины дрались с переменным успехом, яростно, молча. Эпафродит звал на помощь. Женщин смогли растащить только шестеро слуг.

— Заприте ее в ее комнате! — задыхаясь, велела Сервилия, очень довольная, что сумела взять верх.

Вон она, Порция, вся в крови, поцарапанная и избитая!

— Идите! Делайте, что вам сказано! — рявкнула она. — Делайте, иначе я всех вас распну!

Трое философов высунулись из дверей, но никто не осмелился подойти, никто не протестовал, когда стонущую, кричащую Порцию дотащили до ее комнаты и заперли там.

— Что смотрите? — крикнула хозяйка дома троим философам. — Хотите висеть на крестах, насосавшиеся дешевого пойла пиявки?

Они спрятались в свои комнаты, но Эпафродит остался на месте. Когда Сервилия в таком состоянии, лучше быть при ней.

— Дит, то, что она тут наговорила, — это правда?

— Боюсь, что да, госпожа. Хозяин с другими укрывается в храме Юпитера Наилучшего Величайшего.

— С другими?

— Их там сколько-то человек. Гай Кассий тоже убийца.

Она покачнулась, схватилась за Дита.

— Помоги мне дойти до комнаты, и пусть кто-нибудь вымоет здесь. Сообщай мне все новости, Дит.

— Да, госпожа. А… госпожа Порция?

— Останется там, где находится. Не давать ни еды, ни питья. Пусть сгниет!

Прогнав служанку, Сервилия захлопнула дверь и упала на кушетку, мотая из стороны в сторону головой. Цезарь? Мертв? Нет, этого не может быть! Но это случилось. Катон, Катон, Катон, чтоб ты за это вечно катал камни в аду! Это ты виноват, больше никто. Это ты привел сюда эту шлюху, это ты вложил в голову Брута идею жениться на ней, это ты и тот mentula, твой отец, разрушили мою жизнь! Цезарь, Цезарь! Как я любила тебя! Я всегда буду любить тебя, я не смогу избавиться от этого чувства.

Она затихла, ресницы веером опустились на мертвенно-бледные щеки. Пришли сладкие мысли. Она стала придумывать, какими способами убьет Порцию. О, какой это будет день! Потом резко открыла глаза. Взгляд стал яростным и тяжелым. Нет. В первую очередь надо решить намного более важный вопрос — как выручить Брута, чтобы эта безумная катастрофа не погребла его бесповоротно, чтобы род Сервилия Цепиона и род Юния Брута вышел из нее, не потеряв ни состояния, ни репутации. Цезарь мертв, но крах семейства его не вернет.

— Уже два часа, как стемнело, — сказал Антоний. — Теперь, пожалуй, можно.

— Можно что? — спросила Фульвия. Взгляд ее фиолетово-синих глаз потемнел. — Марк, что ты задумал?

— Пойду в Общественный дом.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что он действительно мертв.

— Конечно, он мертв! Если бы это было не так, кто-нибудь тебя известил бы. Останься дома, пожалуйста! Не оставляй меня одну!

— С тобой ничего не случится.

И он ушел, накинув на плечи зимний плащ.

Карины, один из самых богатых кварталов Рима, ответвляясь от Эсквилинского холма, почти примыкали к Форуму. А от квартала публичных домов их отделяли несколько храмов и дубовая роща. Идти было недалеко. Лампы отбрасывали колеблющийся свет на Священную дорогу, очень людную в этот поздний час, ибо все шли к центру Рима в ожидании хоть каких-нибудь новостей. Закрыв лицо плащом, Антоний пробился через толпу, двигавшуюся к Нижнему Форуму, и продолжил путь. Пространство вокруг Общественного дома было заполнено. Он опять пробился сквозь толчею и на глазах у всех, чего совсем не хотел, постучал в дверь. В ту, что вела в покои великого понтифика, являвшиеся резиденцией Цезаря. Никто его не остановил. Многие безутешно плакали. Все это были простые римляне. Ни одного сенатора. Ни одного.

Узнав Антония, Трог открыл дверь настолько, чтобы он смог протиснуться внутрь, и быстро закрыл ее. За Трогом стоял Луций Пизон, его смуглое лицо было мрачным.

— Он здесь? — спросил Антоний, бросив плащ Трогу.

— Да, в храме. Пойдем, — ответил Пизон.

— А Кальпурния?

— Моя дочь в постели. Этот странный египтянин дал ей снотворное.

Храм располагался между двумя половинами Общественного дома. Это было огромное помещение без какой-либо статуй, ибо оно принадлежало numina, призрачным римским богам, бесформенным и безликим, чей культ на несколько столетий предвосхитил зачатки греческих религиозных представлений и служил основной составляющей религии Рима. Эти незримые силы управляли разнообразными функциями, действиями и вещами. Им, например, были подвластны кладовые, зернохранилища, колодцы и перекрестки. Зал был залит ярким светом, идущим от множества канделябров. Большие двойные бронзовые двери распахнуты в обе стороны: одни — на колоннаду, обегающую перистиль, другие — в мистическую обитель царей с двумя миндальными деревцами и тремя мозаичными дорожками, ведущими к дальним дверям. Вдоль каждой из стен этого помещения располагались восковые маски старших весталок со времен первой весталки Эмилии, встроенные в миниатюрные подобия храмов, каждый на дорогом пьедестале.

Цезарь сидел на черных похоронных дрогах в центре зала и словно бы спал. Только Хапд-эфане знал, что верхняя часть левой стороны его лица тщательно смоделирована из нанесенного на кисею воска. Глаза и рот закрыты. Шокированный и испуганный намного сильнее, чем ожидалось, Антоний медленно подошел к дрогам и заглянул в лицо спящему. Великий понтифик был облачен в соответствующие одежды. Тога с туникой в алую и пурпурную полосы, на голове дубовый венок. Не было, правда, кольца с печаткой, которое он обычно носил. Длинные тонкие пальцы сложены на коленях, ногти подстрижены и отполированы.

Внезапно Антоний понял, что больше не может этого выносить. Он повернулся, вышел из храма и направился в кабинет Цезаря. Пизон шел за ним.

— Здесь есть какие-нибудь деньги? — спросил Антоний.

Пизон удивился.

— Почем я знаю? — довольно грубо ответил он.

— Кальпурния знает. Разбуди ее.

— Что?

— Разбуди Кальпурнию! Она знает, где он держит деньги.

Говоря это, Антоний открыл ящик письменного стола и стал шарить в нем.

— Антоний, прекрати!

— Я наследник Цезаря, все равно все это будет моим. Какая разница, сейчас или позже я возьму отсюда немного? Меня преследуют кредиторы, я должен найти хоть какие-то деньги, чтобы завтра же заткнуть им рты.

В гневе Пизон был ужасен. Лицо его от природы имело зверское выражение, а оскал дополнительно обнажал ломаные и гнилые клыки. Он схватил Антония за руку, выдернул ее из ящика и задвинул его.

— Я сказал, прекрати! И я не собираюсь будить мою бедную дочь!

— Говорю же тебе, я его наследник!

— А я — душеприказчик! И ты ничего здесь не сделаешь и ничего не возьмешь, пока я не увижу его завещание! — объявил Пизон.

— Хорошо, это можно организовать.

Антоний быстро вернулся в храм, где Квинктилия, старшая весталка, проводила ночное бдение возле тела главного жреца Рима.

— Ты! — рявкнул Антоний, грубо сдернув ее со стула. — Принеси завещание Цезаря!

— Но…

— Я сказал, принеси мне завещание Цезаря, и сейчас же!

— Не смей беспокоить сон Цезаря! — прорычал Пизон.

— На это мне нужно время, — пролепетала испуганная Квинктилия.

— Тогда не трать его понапрасну! Найди завещание и принеси в кабинет. Шевелись, толстая, глупая свинья!

— Антоний! — рявкнул Пизон.

— Он мертв. Ему все равно! — Антоний махнул рукой в сторону Цезаря. — Где его печатка?

— У меня, — просипел Пизон.

Его душил гнев, не давая кричать.

— Отдай мне ее! Я его наследник!

— Нет, пока я не буду в этом уверен.

— У него должны быть ценные бумаги, купчие и все такое, — пробормотал Антоний, роясь в бюро.

— Есть, но не здесь, алчный и глупый осел! Все у банкиров. Он ведь не Брут, чтобы заводить в доме комнаты-сейфы.

Опередив Антония, Пизон сел за стол.

— Молю богов, — холодно сказал он, — чтобы смерть твоя была медленной и ужасной.

Появилась Квинктилия со свитком в руке. Антоний двинулся к ней, но она ловко обогнула его и с удивительным проворством передала свиток Пизону. Пизон взял свиток и поднес его к лампе, проверяя, цела ли печать.

— Спасибо, Квинктилия, — сказал он. — Пожалуйста, попроси Корнелию и Юнию прийти сюда в качестве свидетельниц. Этот неблагодарный настаивает, чтобы завещание Цезаря было вскрыто сейчас.

Три весталки, с головы до ног в белом, встали возле стола. На головах семь накрытых вуалью кругов витой шерсти. Пизон сломал печать и развернул документ.

Он и так умел бегло читать, а тут ему еще помогло обыкновение Цезаря ставить точку над первой буквой каждого слова. Прикрывая рукой текст от пары горящих нетерпением глаз, Пизон быстро просмотрел его. Не говоря ничего, он запрокинул голову и захохотал.

— Что? Что?!

— Ты никакой не наследник Цезаря, дорогой мой Антоний! На самом деле ты тут даже не упомянут! — еле выговорил Пизон, суетясь в поисках носового платка, чтобы вытереть слезы. — Молодец, Цезарь! Ай, молодец!

— Я не верю тебе! Дай сюда!

— Антоний, здесь три весталки, — предупредил Пизон, передавая Антонию свиток. — Не пытайся порвать завещание.

Ухвативший документ дрожащими пальцами Антоний практически ничего не смог в нем прочесть. В глаза сразу бросилось ненавистное имя.

— Гай Октавий? Этот жеманный, чопорный маленький педик? Или это розыгрыш, или Цезарь был не в своем уме. Конечно розыгрыш! Я… я буду протестовать!

— Пожалуйста, попытайся, — сказал Пизон, выхватывая у него завещание.

Он улыбнулся весталкам, тоже весьма довольным тем, что возмездие не заставило себя ждать.

— Это неопровержимо, Антоний, и ты это знаешь. Семь восьмых Гаю Октавию, одну восьмую поделить между… хм… Квинтом Педием, Луцием Пинарием, Децимом Брутом… это не выйдет, он один из убийц… и моей дочерью Кальпурнией.

Пизон откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Антоний стремглав кинулся к выходу, но Пизон предпочел этого не заметить. Он, улыбаясь, подсчитывал: «У Цезаря должно быть по меньшей мере пятьдесят тысяч талантов. Одна восьмая — это шесть тысяч двести пятьдесят талантов. Если вычеркнуть Децима Брута, который ничего не может наследовать в результате совершенного преступления, это дает моей Кальпурнии свыше двух тысяч талантов. Ну, ну, ну! Он и ее не забыл, как порядочный муж. Я, разумеется, к этим деньгам не притронусь… без ее согласия, во всяком случае».

Он открыл глаза и обнаружил, что остался один. Весталки ушли, чтобы принять участие в ночном бдении. Положив завещание в складку тоги, он поднялся. Две тысячи талантов! Это делает Кальпурнию богатой наследницей. Как только ее официальный траур закончится (десять месяцев пробегут незаметно), он сможет выдать ее замуж за какого-нибудь достойного человека. Достаточно влиятельного, чтобы помочь его младшему сыну. Рутилия будет очень довольна!

Интересно, однако, что Цезарь не обеспечил будущее своего возможного отпрыска от Кальпурнии. Это значит, либо он знал, что ребенка не будет, либо считал, что если он будет, то не от него. Он слишком много времени проводил за рекой с Клеопатрой. А Гай Октавий теперь — первый в Риме богач.

Лепид услышал об убийстве Цезаря в городе Вейи, неподалеку от Рима, чуть севернее его. На рассвете он уже был у Антония. Серый от потрясения и усталости, он выпил кубок вина и посмотрел на хозяина дома.

— Ты выглядишь хуже, чем я себя чувствую.

— А я чувствую себя хуже, чем выгляжу.

— Странно, но я не думал, что смерть Цезаря так сильно подействует на тебя, Антоний. Если подумать обо всех деньгах, которые ты унаследуешь, то…

При этих словах Антоний дико захохотал и забегал по комнате, хлопая себя по бедрам и круша огромными ножищами пол.

— Я не наследник Цезаря! — завопил он.

Лепид, разинув рот, уставился на него.

— Ты шутишь!

— Я не шучу!

— Да кому же их еще оставлять?

— Подумай о самом невероятном.

Лепид чуть было не подавился.

— Гай Октавий? — прошептал он.

— Гай Cunnus Октавий. Все это отойдет девочке в тоге мужчины.

— Юпитер!

Антоний тяжело опустился в кресло.

— А я был так уверен, — пробормотал он.

— Но Гай Октавий? Здесь нет никакого смысла, Антоний! Сколько ему? Восемнадцать или девятнадцать?

— Восемнадцать. Он сидит по ту сторону Адриатики, в Аполлонии. Интересно, говорил ли ему Цезарь об этом? В Испании они очень сдружились. Я не прочел завещание до конца, но, без сомнения, он его усыновляет.

— Много важней, — сказал Лепид, подаваясь вперед, — что теперь будет. Разве ты не должен поговорить с Долабеллой? Он старший консул.

— Еще поглядим, — мрачно сказал Антоний. — Ты привел с собой войска?

— Да, две тысячи человек. Они на Марсовом поле.

— Тогда первое, что надо сделать, — это занять Форум.

— Я согласен, — сказал Лепид.

В этот момент вошел Долабелла.

— Мир, мир! — крикнул он, подняв руки вверх и как бы отгораживаясь ладонями от Антония. — Я пришел сказать, что, по-моему, ты должен быть старшим консулом. Теперь, когда Цезарь мертв. Это все меняет, Антоний. Если мы не выступим единым фронтом, одни боги знают, что может произойти.

— Это первая хорошая новость, которую я сегодня услышал!

— Решайся, ты же наследник Цезаря!

— Quin taces! — рявкнул Антоний, наливаясь гневом.

— Он не наследник Цезаря, — объяснил Лепид. — Наследник — Гай Октавий. Ты его знаешь, внучатый племянник. Красивый гомик.

— Юпитер! — воскликнул Долабелла. — И что же ты будешь делать?

— Разберусь с кровопийцами, выжав денежки у сената. Теперь, когда Цезарь мертв, его список имеющих доступ к казне автоматически становится недействительным. Ты, Долабелла, согласен, я надеюсь?

— Определенно, — весело хохотнул Долабелла. — У меня тоже есть долги.

— А как же я? — недовольно спросил Лепид.

— Для начала будешь великим понтификом, — пообещал Антоний.

— О, Юнилле это понравится! Я смогу продать мой дом.

— А как мы поступим с убийцами? Известно, сколько их было? — спросил Долабелла.

— Двадцать три, если считать Требония, — ответил Антоний.

— Требония? Но ведь он…

— Он остался на улице, чтобы задержать меня, а значит, и тебя, Долабелла. Ликторов внутри не было. Они превратили старика в решето. А почему ты об этом не знаешь? Вот Лепид приехал из Вейи, а знает.

— Потому что я заперся в своем доме!

— И я тоже, но я все же знаю!

— Перестаньте! — крикнул Лепид. — Зная Цицерона, я полагаю, он уже побывал здесь. Я прав?

— Прав. Вот кто счастлив по-настоящему! Он хочет амнистии, — сказал Антоний.

— Нет, тысячу раз нет! — крикнул Долабелла. — Я не дам им уйти от наказания, ведь Цезарь убит!

— Успокойся, Публий, — сказал Лепид. — Поработай мозгами! Если мы не уладим все это тихо-мирно, определенно начнется еще одна гражданская война. А это — последнее, чего все хотят. К тому же нам надо срочно решить вопрос с похоронами Цезаря, для чего следует созвать сенат, чтобы провести эти похороны за государственный счет. Ты видел толпы на Форуме? Они пока не ярятся, но число людей все растет. — Он встал. — Я лучше пойду на Марсово поле и подготовлю своих ребят. Когда соберется сенат? Где?

— Завтра на рассвете, в храме богини Теллус. Там безопасно, — сказал Антоний.

— Я — великий понтифик! — радостно воскликнул Лепид. — Странно, правда? — спросил он с порога. — Когда мы заговорили у меня о том, кто какую смерть предпочел бы, Цезарь ответил «внезапную». Я рад, что его желание исполнилось. Вы можете вообразить его дряхлеющим?

— Он сам закололся бы, — сказал Долабелла угрюмо и сморгнул слезы. — Мне будет его не хватать.

— Цицерон сообщил мне, что убийцы — кстати, они называют себя освободителями — сейчас не в себе, — сказал Антоний. — Поэтому надо бы обходиться с ними помягче. Нажмем на них — они могут и рассердиться. Особенно такие бравые парни, как Децим Брут. Он может поднять войска. Понежней, понежней, Долабелла.

— Лишь на какое-то время, — отрезал Долабелла, готовясь уйти. — Но когда у меня появится хоть малейший шанс, Антоний, они мне заплатят!

Цицерон был доволен всем, кроме убогого красноречия освободителей. Дважды в тот день он убеждал Брута сказать что-нибудь: первый раз на ростре, второй раз на ступенях храма — и слышал унылые, меланхоличные, бесплодные, глупые речи! Когда Брут не ходил кругами вокруг чужих земель, отданных ветеранам, которых он очень любил, он бубнил о том, что освободители не нарушили своих клятв охранять Цезаря, потому что клятвы были уже недействительны. О Брут, Брут!

У Цицерона язык чесался выступить самому, прервать дурака, но инстинкт самосохранения брал верх и заставлял его молчать. Сказать по правде, он был также зол, что ему не доверились раньше. Если бы он знал обо всем, то шок и паника никого бы не охватили и большинство обитателей Палатина не запиралось бы в своих домах, боясь переворота и репрессий.

Он много времени провел в разговорах с Антонием, Долабеллой и Лепидом, осторожно добиваясь от них, чтобы они признали, что, в конце концов, убийство диктатора Цезаря не худшее из когда-либо совершенных преступлений.

Когда сенат утром второго дня после смерти Цезаря собрался в храме Теллус на Каринах, освободители не пришли. Они все еще прятались в храме Юпитера Наилучшего Величайшего, по-прежнему отказываясь выходить. Остальные сенаторы были там почти все, кроме Луция Цезаря, Кальвина и Филиппа. Тиберий Клавдий Нерон открыл заседание просьбой воздать особые почести освободителям за то, что они избавили Рим от тирана. Это вызвало гнев у верхних ярусов.

— Сядь, Нерон, никто не просил тебя высказывать свое мнение по поводу чего-либо, — сказал Антоний.

И начал очень разумную, умело построенную речь, которая познакомила почтенных отцов с тем, куда с курульного возвышения станет дуть теперь ветер. Убийство произошло, сделанного не воротишь, и да, поступок, конечно, неправильный, но, без сомнения, люди, убившие Цезаря, руководствовались благими намерениями, и они, разумеется, патриоты. Но самое важное — вдалбливал он в головы сенаторов — не оставить Рим без правительства. Оно должно продолжать действовать во главе со старшим консулом Марком Антонием. Когда некоторые в недоумении посмотрели на Долабеллу, тот просто кивнул в знак согласия.

— Вот чего я хочу и на чем настаиваю, — решительно сказал Антоний. — Очень важно также, чтобы палата подтвердила действенность всех законов и указов Цезаря, включая те, которые он хотел провести, но не успел.

Многие распрекрасно поняли тайный смысл его слов. Когда Антонию нужно будет что-нибудь провернуть, он сделает вид, что этого желал Цезарь. О, как Цицерон хотел ему возразить! Но он не мог, он должен был посвятить свою речь защите освободителей, каковым за благие намерения и благородные помыслы следовало простить излишнее усердие при убийстве. Главное — добиться амнистии! А в конце можно упомянуть и о проектах Цезаря, не проведенных им в жизнь. Поскольку Цезарь по разным причинам не сумел или не счел нужным обсудить их на заседаниях, значит, тут не о чем и говорить.

Собрание выработало резолюцию: правительство должно продолжить свою деятельность под руководством Марка Антония, Публия Корнелия Долабеллы и преторов. Приняли также senatus consultum: освободителей считать патриотами и никаким гонениям не подвергать.

Из храма Теллус старшие магистраты вместе с Авлом Гиртием, Цицероном и тридцатью другими сенаторами пошли в храм Юпитера Наилучшего Величайшего. Там Антоний сообщил грязным, небритым освободителям, что сенат амнистировал их, что они теперь в безопасности и никакие кары им не грозят. О, какое облегчение! Затем все, кто был в храме, поднялись на ростру и публично пожали друг другу руки под угрюмыми взглядами огромной толпы, молчаливой и, похоже, пассивной. Никто не был ни против, ни за.

— Чтобы скрепить наш союз, — сказал Антоний, покидая ростру, — я предлагаю каждому из нас пригласить к себе на обед одного из освободителей. Кассий, ты согласен быть моим гостем сегодня?

Лепид пригласил Брута, Авл Гиртий — Децима Брута, Цицерон — Требония, и так далее, пока всех патриотов не разобрали.

— Я не могу поверить этому! — кричал Кассий Бруту, поднимаясь по лестнице Весталок. — Мы свободны и идем домой!

— Да, — машинально ответил Брут.

Он в этот момент как раз вспомнил, что Порция, возможно, мертва. Вспомнил впервые с тех пор, как вошел в курию Помпея, прогнав от себя раба. Нет, конечно, она жива. Если бы она умерла, Цицерон ему сообщил бы.

Сервилия встретила его возле конторки привратника. Она стояла, как Клитемнестра, убившая Агамемнона. Только топора при ней не было. Клитемнестра! Вот кто его мать.

— Я заперла твою жену, — приветствовала она его.

— Мама, ты не имеешь права! Это мой дом, — проблеял он.

— Это мой дом, Брут, и будет моим, пока я не умру. А твоя жена — чудовище, и она здесь чужая, хотя закон дозволяет ей жить при тебе. Она заставила тебя убить Цезаря.

— Я освободил Рим от тирана, — сказал он, страстно желая хотя бы на этот раз взять над ней верх. Желай, Брут, желай, ибо этому не бывать никогда. — Сенат объявил амнистию освободителям, поэтому я все еще городской претор. И у меня не отняли ни состояния, ни поместий.

Она засмеялась.

— Не говори мне, что ты в это веришь!

— Это факт, мама.

— Убийство Цезаря — вот факт, сын мой. А сенаторские декреты не стоят бумаги, на которой их пишут.

Ум Децима Брута пребывал в таком смятении, что он беспокоился за свой рассудок. Он все еще паниковал! Конечно, одно это указывало, что его мыслительные процессы дают сбой. Паника! Он, Децим Брут, паникует? Он, ветеран многих сражений, не страшившийся самых пиковых ситуаций, глянул на тело Цезаря и испугался. Он, Децим Брут, убежал.

Теперь он собирался обедать у другого ветерана галльской войны, Авла Гиртия, хорошо владевшего и пером, и мечом, и несомненно являвшегося самым преданным сторонником Цезаря. «В следующем году Гиртий стал бы консулом с Вибием Пансой, а может, и станет, если указ Цезаря останется в силе. Но Гиртий — крестьянин, он никто. А я — потомок Юниев Брутов и Семпрониев Тудитанов. Верность — да. Но прежде всего самому себе. Ну и Риму, конечно. Это бесспорно. Я убил Цезаря, потому что он разрушал Рим. Рим моих предков. Никто из нас не хотел видеть, как гибнет Рим. Децим, не лги! Ты сходишь с ума! Ты убил Цезаря, потому что рядом с ним ты был никем. Потому что ты понял: единственный способ заставить людей не забыть твое имя — это убить того, кто всех затмевает. Истина в этом. Радуйся, твое имя теперь внесут во все исторические труды».

Трудно было встретить взгляд серо-сине-зеленых глаз Гиртия. Взгляд очень мирный, но твердый. Твердость преобладала. Однако Гиртий приветливо протянул руку и повел Децима в свой очень милый дом, купленный, как и дом Децима, на долю в галльских трофеях. Они обедали одни — большое облегчение для Децима, который до ужаса боялся присутствия кого-то еще.

Наконец последнее блюдо — и слуги ушли. Остались вино и вода. Гиртий повернулся на своем конце ложа, чтобы удобнее было смотреть на гостя.

— Ну и в ситуацию ты вляпался, — сказал он, наполняя чаши чистым вином, без воды.

— Зачем ты так, Авл? Освободителям объявлена полная амнистия, все пойдет по-старому.

— Боюсь, уже нет. Настоящая диспозиция вещей такова, что прежний порядок не вернется. Все будет по-новому.

От удивления Децим дернулся, окропив пол вином.

— Я тебя не понимаю.

— Пойдем со мной. Я тебе покажу.

Гиртий спустил ноги с ложа, сунул в шлепанцы.

Ничего не понимая, Децим побрел за ним. Они прошли через атрий и вышли на лоджию, откуда был хорошо виден Нижний Форум. Солнце еще не зашло, внизу, насколько хватал глаз, разливалось людское море. Люди просто стояли, молча и почти не двигаясь.

— Ну и что? — спросил Децим.

— Там очень много женщин, но посмотри на мужчин. Посмотри на них внимательно! Что ты видишь?

— Что это мужчины, — ответил Децим, удивляясь все больше.

— Децим, неужели прошло так много времени? Посмотри же на них! Половина мужчин в толпе — старые ветераны, старые соратники Цезаря! Старые по срокам выслуги, но молодые по возрасту. Двадцать пять, тридцать, тридцать пять лет, не старше. Старые, но молодые. По всей Италии разнесся слух, что Цезарь мертв, убит, и они идут в Рим на его похороны. Тысячи ветеранов. Палата даже еще не назначила дату, а посмотри, сколько их там. К тому времени, как Цезаря сожгут, люди Лепида растворятся в этом количестве, как капля в море. — Гиртий вздрогнул и повернулся. — Холодно. Пойдем в дом.

Вернувшись на ложе, Децим приложился к чаше, потом спокойно поднял глаза.

— Ты хочешь моей крови, Авл?

— Для меня потеря Цезаря — большое горе, — ответил Гиртий. — Он был моим другом и благодетелем. Но сделанного уже не вернешь. Мир не закрутится в другом направлении. Тем, кто остался, следует подбиваться друг к другу, иначе начнутся новые гражданские распри, а этого Рим не перенесет. Но, — продолжал Гиртий, вздохнув, — мы образованны, богаты, имеем привилегии и стараемся их удержать. Поэтому, Децим, вас должны беспокоить не такие, как я или Панса, хотя мы и любили Цезаря, а те, что внизу. Я не хочу твоей крови, а вот ветераны — не знаю. Они могут захотеть вашей крови, и если они захотят, то те, в чьих руках власть, вынуждены будут им подыграть. Как только ветераны начнут требовать вашей крови, к ним присоединится и Марк Антоний.

Децима прошиб холодный пот.

— Ты преувеличиваешь!

— Ничуть. Ты служил у Цезаря. Ты знаешь, как солдаты любили его. Это была истинная любовь, чистая и бесхитростная. Она проявлялась во всем, даже в мятежах. Как только Цезаря похоронят, они станут опасны. И Антоний тоже сделается опасным. Или если не он, то кто-либо еще обладающий властью. Долабелла. Скользкий угорь Лепид. Или кто-то, кого мы пока не видим, потому что он скрывается за кулисами.

Еще вина, но лучше не стало.

— Я останусь в Риме, — пробормотал еле слышно Децим.

— Я сомневаюсь, что это хороший выбор. Сенат отменит амнистию, потому что народ и ветераны будут настаивать на этом. Простые люди очень любили его — он был частью их. Поднявшись высоко, он никогда о них не забывал, всегда находил для них теплое слово, всегда останавливался и выслушивал жалобы. Децим, скажи мне, что значит для жителя или для жительницы Субуры абстрактное понятие «политическая свобода»? Их голоса даже не считают на выборах центурий, народных или плебса. А Цезарь жил там, он свой среди них. Никто из нас никогда не был своим среди них и никогда не будет.

— Покинув Рим, я признаю свою вину.

— Это так.

— Антоний сильный. И добр к нам.

— Децим, не доверяй Марку Антонию!

— Уверен, что на него можно положиться, — возразил Децим, зная то, чего не знал Гиртий: Марк Антоний тоже вложил свою лепту в убийство Цезаря, у него тоже рыльце в пушку.

— Я верю, что он хочет защитить тебя. Но народ и ветераны ему не позволят. Кроме того, Антоний жаждет власти. Такой же, какая была сосредоточена в руках Цезаря, а любого, кто стремится к этому, может постигнуть та же судьба. Это убийство создало прецедент. Антоний станет бояться, что он будет следующей жертвой. — Гиртий прочистил горло. — Я не знаю, что он сделает, но что бы ни сделал, поверь мне, освободителям это на пользу не пойдет.

— Ты намекаешь на то, — медленно проговорил Децим, — что освободителям нужно найти достойный, законный предлог убраться из Рима. Для меня это просто. Я немедленно могу отправиться в свою провинцию.

— Уезжай. Но учти, ты не сможешь долго удерживать за собой Италийскую Галлию.

— Чепуха! Палата внесла предложение поддержать все постановления Цезаря, а Цезарь отдал Италийскую Галлию мне.

— Поверь, Децим, ты будешь управлять этой провинцией ровно столько, сколько позволят Антоний и Долабелла.

Придя домой, Децим Брут написал Бруту и Кассию. В письме он пересказал то, что говорил ему Гиртий, и, снова впав в панику, объявил, что покидает Рим и даже Италию. Его ждет провинция, и он укроется в ней.

По мере того как он писал, письмо становилось все более и более сумбурным. Он выдвинул идею повальной миграции освободителей на Кипр или в самые отдаленные районы испанской Кантабрии. Что им остается делать, как не бежать? У них нет такого генерала, как Помпей Магн, нет влияния ни на легионы, ни на иноземных правителей. Рано или поздно их объявят врагами народа, что будет стоить им либо голов, либо, в лучшем случае, гражданства с вечной ссылкой без каких-либо средств. Пускай, кто может, попробует повлиять на Антония, пусть уверит его, что ни один освободитель не помышляет убить вслед за Цезарем консулов, и что никаких планов захвата у них тоже нет.

Письмо заканчивалось просьбой о встрече только втроем и с глазу на глаз. В пятом часу ночи, а где — решайте сами.

Они встретились в доме Кассия, говорили шепотом, за закрытыми ставнями, на случай если к окну подберется какой-нибудь чересчур любопытный слуга. Брут и Кассий были поражены, до какой степени страх овладел их сообщником, они даже подумали, что он сам не знает, что говорит. Вероятно, предположил Кассий, Гиртий по каким-то своим причинам просто решил припугнуть их, заставить бежать. Бегство означает признание своей вины. Поэтому нет, Брут и Кассий не уедут из Рима, и они отказываются объединять свои финансы или ценные бумаги.

— Поступайте как знаете, — сказал Децим, поднимаясь. — Уезжайте или оставайтесь, мне теперь все равно. Я, как только соберусь, уеду в свою провинцию, в Италийскую Галлию. Если я там хорошо закреплюсь, Антоний и Долабелла решат оставить меня в покое. Хотя я думаю, что сумею обезопасить себя и сам, тайком набрав небольшое войско из тамошних ветеранов. Просто на всякий случай.

— О, это ужасно! — крикнул Брут Кассию, когда одержимый страхом Децим ушел. — Моя мать желает мне зла, Порция не сказала и двух разумных слов. Кассий, удача покинула нас!

— Децим не прав, — уверенно возразил Кассий. — Я обедал у Антония, поэтому могу уверить тебя, что оснований для беспокойства у нас с тобой нет. Кстати, поразительно, что и Антоний хотел смерти Цезаря, — зубы его блеснули в улыбке, — хотя даже не знал содержание его завещания.

— Ты пойдешь на завтрашнее заседание сената? — спросил Брут.

— Конечно. Мы все должны… нет, фактически мы обязаны быть там. И не волнуйся, Децим там тоже будет, поверь.

Луций Пизон созвал сенат, чтобы обсудить похоронный вопрос. Неуверенно войдя в грязное помещение храма Теллус, освободители не ощутили открытой враждебности, хотя заднескамеечники старались не подходить к ним, кроме тех случаев, когда нельзя было этого избежать. Похороны Цезаря решили провести через два дня, двадцатого марта.

— Хорошо, — сказал Пизон и посмотрел на Лепида. — Марк Лепид, в городе спокойно?

— Город спокоен, Луций Пизон.

— Тогда, может быть, Пизон, ты публично прочтешь завещание Цезаря? — спросил Долабелла. — Я думаю, в нем указано, кому и что достается.

— Пойдемте на ростру, — сказал Пизон.

Сенаторы, как один, поднялись и пошли к ростре, с трудом проталкиваясь сквозь толпу. Съежившийся, объятый страхом, дрожащий Децим с болью отметил, что Гиртий был прав. Множество ветеранов, и сегодня их больше, чем вчера. Тут же толклись и завсегдатаи Форума, люди, которые знали всех представителей первого класса в лицо. Когда за Антонием и Долабеллой на ростру поднялись оба Брута и Кассий, эти люди шепотом стали называть их имена менее осведомленным соседям. Поднялся ропот, но Долабелла, Лепид и Антоний принялись столь демонстративно выказывать этим троим знаки дружеского расположения, что ропот утих.

Луций Кальпурний Пизон полностью прочитал завещание, в котором Гай Октавий не только объявлялся наследником, но и было сказано, что Цезарь официально усыновляет его и что отныне он будет известен как Гай Юлий Цезарь. Шепот удивления пролетел по толпе. Кто таков этот Гай Октавий? Завсегдатаи Форума могли бы многое порассказать о родне этого юноши, но его самого никто не видел в глаза. Когда в числе второстепенных наследников упомянули Децима Брута, снова поднялся ропот, но Пизон быстро перешел к самому интересному. Триста сестерциев оставляется каждому римскому гражданину, а сад Цезаря по ту сторону Тибра переходит в общественное пользование. Новость была встречена настороженным молчанием. Никто не крикнул, никто ничего не бросил в воздух, никто не зааплодировал. После того как Пизон закончил чтение и объявил дату похорон, сенат быстро покинул ростру. Каждый сенатор ушел в сопровождении шести солдат Лепида.

Все выглядело так, словно весь мир ждал похорон Цезаря, словно ни один мужчина, ни одна женщина в Риме не были еще готовы сделать какие-то выводы, пока не закончится церемония, подводящая в его жизни черту. Даже когда Антоний на другой день объявил сенату в храме Юпитера Статора, что он навсегда исключает из конституции должность диктатора, только Долабелла отреагировал с энтузиазмом. Апатия, везде апатия! А толпы росли и росли. С наступлением темноты весь Форум и улицы, прилегающие к нему, были залиты светом ламп и костров. Обеспокоенные жители окружающих инсул не спали всю ночь, боясь пожара.

Они с облегчением вздохнули только тогда, когда забрезжил рассвет погребального дня.

Специальный алтарь возвели напротив Общественного дома и небольшого храма Весты. Эта точная, но меньших размеров копия храма Венеры Прародительницы с форума Юлия была сделана из дерева, покрашенного под мрамор. Над ним помещалась платформа, к которой вели деревянные же ступени. Ее опоры выглядели как колонны.

После продолжительных консультаций с сенатом Луций Цезарь и Луций Пизон, ответственные за проведение похорон, решили, что ростра не очень удачное место для публичной демонстрации тела и для произнесения надгробного слова. Центр Форума все-таки более подходящая точка. Оттуда траурная процессия может, не рассекая толпу, повернуть прямо на Тускуланскую улицу, чтобы через Велабр выйти к Фламиниеву цирку, войти туда и обойти его целиком. Пятьдесят тысяч одних только дешевых мест в нем дадут гражданам Рима хорошую возможность проститься с самым достойным из его сыновей. А потом колонна двинется к Марсову полю, где состоится кремация. Несколько сотен носилок с ароматическими веществами, купленными на средства государства, будут брошены в погребальный костер.

Процессия начала свое шествие от Церолитного болота, возле которого хватало места, чтобы построиться всем. У Общественного дома похоронные дроги должны были к ней примкнуть. Две тысячи легионеров Лепида оттесняли от Священной дороги толпу.

Пятьдесят позолоченных черных колесниц, запряженных парами черных коней, везли актеров, державших в руках восковые маски предков Цезаря, начиная от Венеры, Марса, Энея, Юла и Ромула и вплоть до его дядьев по браку, каковыми являлись Гай Марий и Луций Корнелий Сулла. Колесницы спустились с Велии и встали тройным полукругом перед алтарем. Добрая сотня носилок, нагруженных ладаном, мирром, нардом и другими редкими благовониями, отделяла их задний ряд от толпы. За носилками в качестве дополнительного барьера плечом к плечу стояли солдаты. Одетые в черное профессиональные плакальщицы били себя в грудь, рвали на себе волосы, испускали жуткие вопли и пели погребальные песни.

Толпа собралась гигантская, впервые со времен Сатурнина. Когда Цезарь на погребальных дрогах появился в дверях царской обители, раздался стон, потом общий вздох, подобный трепету мириад листьев. Луций Цезарь, Луций Пизон, Антоний, Долабелла, Кальвин и Лепид несли его, каждый в черной тунике и черной тоге. Пропустив дроги, массы сомкнулись. Солдаты, спинами упиравшиеся в носилки, стали тревожно переглядываться, чувствуя, как те закачались и затрещали, когда толпа насела на них. Их беспокойство передалось коням, они стали переминаться, что, в свою очередь, внушило тревогу актерам.

Цезарь сидел прямо на черных подушках, одетый как великий понтифик. На голове corona civica, лицо спокойное, глаза закрыты. Он проплывал над толпой, как могущественный властелин, ибо все шестеро носильщиков дрог были людьми рослыми и держались с великим достоинством, присущим только аристократам самого высокого ранга, каковыми они, собственно, и являлись.

Дроги осторожно подняли по ступеням, сохраняя их в горизонтальном положении. Цезарь даже не шелохнулся. Теперь, с платформы, он был хорошо виден всем.

Марк Антоний подошел к краю платформы, посмотрел на океан лиц, отметив присутствие многих евреев с их длинными пейсами и бородами, иноземцев всех видов и ветеранов, к чьим черным тогам были прикреплены ветки лавра. Римляне, всегда носившие на публике белые тоги, просто терялись сейчас среди них, и толпа была черной. Как и подобает случаю, подумал Антоний, готовясь произнести надгробную речь, лучшую в своей жизни, перед самой большой аудиторией со времен Сатурнина.

Но эта речь так и не была произнесена. Как только Антоний сказал, что смерть Цезаря будет оплакивать весь Рим, из тысяч глоток вырвался душераздирающий крик. Толпа зашевелилась, ее пронизали конвульсии. Стоявшие впереди вцепились в носилки с благовониями, кони в колесницах попятились, актеры смертельно перепугались. Внезапно в воздух взлетели куски дерева, коры, смолы, и все это падало на платформу. Миг — и алтарь был завален. Все носильщики дрог, включая Антония, слетели вниз по ступеням с платформы и побежали к Общественному дому.

Кто-то кинул факел, и взметнулся столб пламени. Цезарь горел на Форуме, как и его дочь. По желанию народа, а не по декрету сената.

После дней затяжного молчания толпа кричала, требуя крови:

— Убить их! Убить их! Убить их!

Но взрыва не было. Требуя крови освободителей, люди стояли, глядя, как погребальная платформа, погребальные дроги и погребальный алтарь превращаются в стену огня. Никто не двигался, пока пламя не замерло, и весь Рим не наполнился одурманивающим, восхитительным запахом благовоний. И только тогда гнев прорвался и обратился в жажду насилия. Не обращая внимания на легионеров Лепида, массы ринулись во все стороны в поисках жертв. Освободители! Где освободители? Смерть освободителям! Многие бросились на Палатин, но двери домов вдоль узких улочек были заперты, и никто не знал, за какой из них прячется освободитель. Один завсегдатай Форума, обезумев от горя, увидел стремглав бегущего к себе Гая Гельвия Цинну, сенатора-поэта, и принял его за другого Цинну, Луция Корнелия, который когда-то приходился Цезарю шурином и, по слухам, был одним из освободителей. Ни в чем не виновного Гельвия Цинну буквально разорвали на клочья.

С наступлением ночи, не найдя больше подходящей жертвы, плачущие, страдающие толпы разошлись.

Римский Форум остался пуст под покровами ароматного дыма.

Утром служащие похоронной конторы собрали прах Цезаря, все мельчайшие фрагменты обуглившихся костей, какие только сумели найти, и положили в золотую урну, инкрустированную драгоценными камнями.

На рассвете нового дня все увидели, что почерневшие плиты площади там, где стояли алтарь и платформа, покрыты маленькими букетиками ранних весенних цветов, маленькими деревянными куколками и маленькими шерстяными шариками. Вскоре из этих букетиков, куколок и шариков образовалась горка высотой в фут. Цветы несли женщины, куколки — римские граждане, а шарики приносили рабы. Эти приношения помимо специального религиозного значения демонстрировали, насколько велика любовь к Цезарю у разных слоев горожан. Из пяти классов римского общества только первый класс не испытывал к нему любви. А неимущие, не входившие даже в самый низший из классов, любили его больше всех. Рабы вообще не считались людьми — отсюда одни только шарики. Но их было ничуть не меньше, чем куколок.

Кто может сказать, почему одних людей любят, а других — нет? Для очень сердитого Марка Антония это была тайна, которую он и не надеялся разгадать. Впрочем, если бы он спросил Гиртия, Гиртий сказал бы, что любой человек, хотя бы раз увидевший Цезаря, запоминал его навсегда. Что тот обладал некой особенно мощной притягательной силой, которой нет названия, но которой обладал каждый легендарный герой.

Раздраженный Антоний приказал убрать цветы, куклы и шарики, но совершенно напрасно: после уборки их появилось в два раза больше. Сбитый с толку, Антоний вынужден был сдаться и закрыть глаза на вереницы людей, стекавшихся к месту сожжения Цезаря, чтобы помолиться ему и возложить свои дары.

Через три дня после похорон рассвет осветил великолепный мраморный алтарь, возникший на месте сожжения Цезаря, а цветы, куклы и шарики покрывали весь Форум до ростры.

Через восемь дней после похорон за алтарем словно сама собой воздвиглась двадцатифутовая колонна из чистого белого проконнесского мрамора. Все работы велись по ночам. А солдаты Лепида закрывали на это глаза. Так они протестовали против случившегося. Они тоже любили Цезаря. Цезаря, которому поклонялся, как богу, почти весь Рим.

Луций Цезарь не видел всего этого. С трудом обустроившись в паланкине, он покинул Рим и отправился на свою неаполитанскую виллу. Но по пути посетил Клеопатру.

Дворец почти опустел. Остались холодный полированный камень и деревянные обрешетки. Баржи уже везли вещи в Остию.

— Ты болен, Луций? — с тревогой спросила она.

— У меня болит душа, Клеопатра. Я не могу находиться в городе, который позволяет двум явным убийцам рядиться в тоги с пурпурной каймой и оставаться преторами.

— Брут и Кассий? Но знаешь, мне кажется, что никаких дел они еще не вершат.

— Они не посмеют, пока ветераны не уйдут из Рима. Ты слышала, что убили бедного Гельвия Цинну? Пизон безутешен.

— Вместо другого Цинны, да. А тот, другой Цинна и вправду убийца?

— Другой Цинна? Нет. Он просто отблагодарил Цезаря за то, что тот вызвал его из ссылки. Публично снял с себя знаки преторских полномочий лишь потому, что именно Цезарь облек его ими. Но лишний денек под солнцем он все-таки получил.

— Это конец всему, да? — спросила она.

— Или конец, или начало.

— А Цезарь усыновил Гая Октавия. — Она вздрогнула. — Это блестящий шаг, Луций. Гай Октавий очень опасен.

Луций засмеялся.

— Восемнадцатилетний мальчик? Я так не думаю.

— Он был опасен и в восемь лет. Как будет опасен и в восемьдесят.

Она выглядит потухшей, но не надломленной, подумал Луций. Суровое воспитание в суровой семье. Она выживет.

— Где Цезарион? — спросил он.

— Уехал со своей нянькой и Хапд-эфане. Политически недальновидно переправлять за море двух Птолемеев на одном корабле или даже в сопровождении одного флота. Мы едем двумя эшелонами. Я выжду два рыночных интервала. Хармиан и Ирас остались со мной, и Сервилия навещает. О Луций, как она страдает! И все винит Порцию за то, что Брут принимал участие в этом. Может быть, и справедливо. Но смерть Цезаря подкосила ее. Она любила его больше, чем кто-либо на свете.

— Больше, чем любила его ты?

— Почему любила? Нет, для меня все останется в настоящем. Но ее любовь отличается от моей. У меня есть страна, о которой я должна заботиться, и кровный сын Цезаря.

— Ты снова выйдешь замуж?

— Я должна буду, Луций. Я фараон, я обязана иметь детей, чтобы Нил разливался и моему народу не грозил голод.

Итак, Луций Юлий Цезарь отправился в Неаполь, чувствуя горечь утраты острее, чем вначале. Матий прав. Если Цезарь, при всей своей гениальности, не нашел выхода из сложившейся ситуации, то кто еще сможет дерзнуть? Восемнадцатилетний мальчишка? Никогда. Волки первого класса разорвут Гая Октавия на еще более мелкие клочья, чем неимущие — Гельвия Цинну. Мы, первый класс, худшие враги самим себе.

IX

НАСЛЕДНИК ЦЕЗАРЯ

Апрель — декабрь 44 г. до P. X

1

Легаты, военные трибуны и префекты всех рангов, даже контуберналы, если они были из влиятельных семей или сумели каким-то образом отличиться, не подвергались ограничениям или наказаниям, накладываемым на рядовых солдат и центурионов. Например, они имели право покидать военную службу в любое время.

Таким образом, прибыв в Аполлонию в начале марта, Гай Октавий, Марк Агриппа и Квинт Сальвидиен не обязаны были жить в огромных палаточных лагерях, которые длинной цепью уходили на север от Аполлонии вплоть до Диррахия. Пятнадцать легионов, набранных Цезарем для новой кампании, занимались своими обыденными делами, не обращая никакого внимания на аристократов, которым потом предстояло взять на себя командование в боях, иногда чисто номинальное. Помимо боев, эти две касты редко где соприкасались.

Для Октавия и Агриппы расквартировка не являлась проблемой. Они пошли в дом, назначенный Аполлонией Цезарю, и поселились в небольшой, довольно неудобной комнате. Бедный Сальвидиен, будучи на восемь лет старше приятелей, но не зная своих обязанностей и даже своего ранга, поскольку Цезарь этого еще не определил, сообщил о своем прибытии генерал-квартирмейстеру Публию Вентидию. Тот отвел ему комнату в доме, арендованном для младших военных трибунов, то есть офицеров достаточно перспективных, но еще недостаточно взрослых, чтобы носить это звание без приставки. Трудность состояла в том, что в комнате уже находился жилец, тоже младший военный трибун Гай Меценат. Этот Гай пошел к Вентидию и заявил, что не хочет делить свою комнату с кем бы то ни было, а особенно с выходцем из Пицена.

Пятидесятилетний Вентидий тоже являлся выходцем из Пицена, и его собственная история была намного более унизительной, чем история Сальвидиена. Еще совсем юнцом он, как пленник, принимал участие в триумфальном параде отца Помпея Великого, отмечавшего свои победы над италийцами в Италийской войне. Дальнейшая жизнь сироты также не была сладкой, и только брак с богатой вдовой из плодородной области Розея дал ему шанс всплыть наверх. Поскольку Розея славилась лучшими в мире мулами, он тоже занялся их выведением. Выращивал армейских мулов и продавал генералам, таким как Помпей Великий. Отсюда и его презрительное прозвище Мулион, «погонщик мулов». Без образования и хорошей родословной он все же мечтал стать командиром. Знал за собой такие способности. Но мечтания казались несбыточными, пока Цезарь не перешел Рубикон. К тому времени он уже хорошо знал Вентидия. Вентидий встал на сторону Цезаря и принялся ждать. К сожалению, Цезарь предпочел сделать его квартирмейстером. Как человек педантичный и добросовестный, Вентидий хорошо справлялся с работой, будь это устройство жилья для младших военных трибунов, раздача еды либо обеспечение легионов техникой или вооружением. Но в душе он все-таки надеялся стать подлинным генералом. И был уже совсем близок к заветной цели. Цезарь обещал ему преторство в следующем году, а преторы командовали армиями и не служили квартирмейстерами.

Вполне понятно, почему Вентидий не повел и бровью, когда богатый, привилегированный Гай Меценат пришел жаловаться, что жалкий мужлан из Пицена вселяется в его комнату.

— Ответ прост, Меценат, — сказал он. — Сделай то же, что делают в подобных случаях остальные. Арендуй себе дом за свой счет.

— Ты думаешь, я не сделал бы этого, если бы было что арендовать? — рассердился Меценат. — Мои слуги живут в сарае!

— Какая жалость, — жестко ответил Вентидий.

Реакция Мецената на такое отсутствие понимания была типичной для богатого, привилегированного молодого человека. Не впустить Сальвидиена он не мог, но и стеснять себя не захотел.

— В результате я занимаю пятую часть комнаты, достаточно большой для двух обычных трибунов, — пожаловался Сальвидиен Октавию и Агриппе.

— Я удивляюсь, что ты не задвинул его на его половину и не посоветовал ему проглотить это, — сказал Агриппа.

— Если я это сделаю, он обратится в высший офицерский совет и обвинит меня в нарушении порядка, а я не хочу заслужить репутацию скандалиста. Вы не видели этого Мецената. Пижон с большими связями, — сказал Сальвидиен.

— Меценат, — задумчиво произнес Октавий. — Необычное имя. Звучит так, словно он из этрусков. Интересно было бы посмотреть на него.

— Замечательная идея, — оживился Агриппа. — Пошли.

— Нет, — возразил Октавий. — Я лучше сделаю это один. А вы пока можете устроить междусобойчик или соорудить небольшой пикничок.

Итак, Гай Октавий вошел в комнату в одном из зданий для младших военных трибунов. Гай Меценат, который что-то писал, недовольно поднял голову.

Четыре пятых пространства было занято его мебелью. Хорошая кровать с перьевым матрацем, портативный ящик с отделениями для свитков и для бумаг, ореховый рабочий стол с весьма неплохой инкрустацией, такое же кресло, ложе и низкий обеденный стол, консольный столик для вина, воды и закусок, походная кровать для личного слуги и дюжина больших деревянных, обитых железом сундуков.

Владелец всего этого хаоса, Меценат, был явно человеком не военного типа: маленького роста, толстый, с обыкновенным лицом, одет в тунику из дорогой узорчатой шерсти, на ногах фетровые шлепанцы. Темные, искусно постриженные волосы, темные глаза, влажные красные губы, постоянно надутые.

— Приветствую, — сказал Октавий, садясь на сундук.

Одного взгляда было достаточно, чтобы Гай Меценат понял, что перед ним равный ему. Он встал, приветливо улыбаясь.

— Приветствую. Я — Гай Меценат.

— А я — Гай Октавий.

— Из консулярской семьи Октавиев?

— Семья та же, да, но другая ветвь. Мой отец умер претором, когда мне было четыре года.

— Вина? — предложил Меценат.

— Благодарю, нет. Я не пью вина.

— Извини, я не могу предложить тебе кресло, я вынужден был его вынести, чтобы освободить место для одного мужика из Пицена.

— Ты имеешь в виду Квинта Сальвидиена?

— Да, его. Тьфу! — Меценат состроил презрительную гримасу. — Денег нет, слуга только один. Он даже не сможет вложить свою долю в приличный совместный стол.

— Цезарь очень ценит его, — как бы вскользь заметил Октавий.

— Это пиценское ничтожество? Чепуха!

— Внешность бывает обманчива. Сальвидиен командовал кавалерийской атакой при Мунде и завоевал девять золотых фалер. Когда мы двинемся в поход, Цезарь возьмет его в свой штат.

«Как приятно обладать информацией», — подумал Октавий, кладя ногу на ногу и обхватывая руками колено.

— Ты уже участвовал в сражениях? — любезно спросил он.

Меценат покраснел.

— В Сирии я был контуберналом у Марка Бибула, — ответил он.

— О, ты республиканец!

— Нет. Просто Бибул был другом моего отца. Мы решили, — холодно добавил Меценат, — не принимать участия в гражданской войне, поэтому я возвратился из Сирии домой в Арретий. Но теперь, когда Рим стал спокойнее, я намерен сделать карьеру государственного деятеля. Мой отец посчитал… э-э… политически правильным, если я поначалу наберусь военного опыта в войне с иноземцами. Поэтому я здесь, в армии, — беззаботно закончил он.

— Но ты неудачно начал, — сказал Октавий.

— Неудачно?

— Цезарь не Бибул. В его армии ранг стоит мало. Даже старшие легаты, например его племянник Квинт Педий, не пребывают в такой роскоши, какой ты себя окружил. Готов поспорить, что у тебя здесь имеется и конюшня. Но поскольку Цезарь ходит пешком, пешком ходят и все остальные, включая его окружение. Один конь для сражения — это обязательно, но два или больше вызовут осуждение, как и большая повозка, полная личных вещей.

Взгляд влажных глаз, устремленных на этого более чем необычного юношу, выразил крайнюю степень смущения. Меценат налился краской.

— Но я — Меценат из Арретия! Моя родословная обязывает меня подчеркивать мой статус!

— Но не в армии Цезаря. Посмотри на его родословную.

— Да кто ты такой, чтобы меня поучать?

— Друг, — ответил Октавий. — Который очень хочет, чтобы ты правильно начал свою службу. Если Вентидий решил, что ты и Сальвидиен должны делить одну комнату, тебе придется делить ее с ним многие месяцы. Единственная причина, почему Сальвидиен не вышиб из тебя душу, кроется в том, что ему до начала кампании очень не хочется получить репутацию скандалиста. Подумай об этом, Меценат. После пары сражений мнение Цезаря о Сальвидиене возрастет многократно. А когда это случится, он с удовольствием вышибет из тебя душу. Может быть, твоя мирная внешность и скрывает воина-льва, но я в этом сомневаюсь.

— Что ты знаешь? Ты же еще мальчишка!

— Правильно, но я знаю, каков Цезарь как генерал и как человек. Видишь ли, я был с ним в Испании.

— Как контубернал?

— Именно. А также как человек, знающий свое место. Однако я бы хотел, чтобы в нашем маленьком уголке кампании Цезаря царил мир, а это значит, что тебе и Сальвидиену придется поладить. Мы хорошо относимся к Сальвидиену. А ты — избалованный сноб, — добродушно заметил Октавий, — но почему-то ты мне понравился. — Он махнул рукой в сторону сотен свитков. — Как я вижу, ты литератор, не воин. Я бы посоветовал тебе обратиться к Цезарю, когда он прибудет, и попросить, чтобы он сделал тебя одним из своих личных помощников-секретарей. Гая Требатия у него теперь нет, поэтому у тебя появляется шанс состояться как литератору. С помощью Цезаря, разумеется, а?

— Кто ты? — глухо спросил Меценат.

— Друг, — с улыбкой повторил Октавий и встал. — Подумай о том, что я сказал. Это хороший совет. Не позволяй твоему богатству и образованию восстановить тебя против таких, как Сальвидиен. Риму нужны разные люди, и Рим только выиграет, если разные типы людей будут терпимы к причудам и нравам друг друга. Отошли обратно в Арретий все, кроме рукописей и книг, отдай Сальвидиену половину комнаты и не живи в армии Цезаря как сибарит. Он, конечно, не столь строг, как Гай Марий, но все-таки строг.

Кивок — и он ушел.

Когда к Меценату вернулась способность дышать, он посмотрел сквозь слезы на свою мебель. Несколько капель упали с ресниц на удобную и большую кровать. Но Гай Меценат не был дураком. Он сразу почувствовал, что этот красивый парень обладает над людьми странной властью. Без высокомерия, без надменности, без холодности. Ни малейшего намека на флирт, хотя он отлично все разглядел. Понял, что Гай Меценат любит не только женщин, но и мужчин. Он понял это не по словам и не по глазам, но по каким-то неуловимым приметам, он безошибочно определил, что главная причина, по какой Меценат отвергает общество Сальвидиена, состоит прежде всего в необходимости время от времени уединяться, и отнюдь не всегда из склонности к литературным трудам. Что ж, в этой кампании придется ограничиться женщинами — и только.

И когда несколько часов спустя Сальвидиен вернулся, комнату уже освободили от мебели, а Гай Меценат сидел за простым складным столом, и его широкая задница покоилась на складном стуле.

Он протянул руку с ухоженными ногтями.

— Мои извинения, дорогой Квинт Сальвидиен. Если двоим суждено делить много месяцев один кров, то им лучше ладить друг с другом. Я люблю удобства, но я не дурак. Если я буду мешать тебе, скажи мне. Я буду поступать так же.

— Я принимаю твои извинения, — сказал Сальвидиен, который тоже понимал некоторые вещи в людском поведении. — Октавий приходил сюда?

— Кто он? — спросил Меценат.

— Племянник Цезаря. Он тебе приказал?

— О нет, — сказал Меценат. — Это не его стиль.

Тот факт, что Цезарь не прибыл в Аполлонию к концу марта, все объяснили экваториальными штормами. Все сошлись на том, что он застрял в Брундизии.

В апрельские календы Вентидий послал за Гаем Октавием.

— Это привез тебе специальный курьер, — сказал он осуждающе.

В перечне приоритетов Вентидия простым кадетам не полагалось получать почту таким образом.

Октавий взял свиток с печатью Филиппа, и в нем ворохнулось тревожное чувство, не имевшее отношения ни к его матери, ни к сестре. С побелевшим лицом он без разрешения опустился в кресло, стоящее возле стола, и так беспомощно посмотрел на «погонщика мулов», что Вентидий решил промолчать.

— Извини, ноги что-то не держат, — сказал Октавий, облизывая пересохшие губы. — Можно, я распечатаю его здесь?

— Валяй. Наверное, там ничего серьезного, — угрюмо сказал Вентидий.

— Нет, это плохие вести о Цезаре.

Октавий сломал печать, развернул один лист и с трудом вгляделся в него. Закончив читать, он, не поднимая головы, бросил бумагу на стол.

— Цезарь мертв, его убили.

«Он знал это, еще не открыв письма», — подумал Вентидий, хватая бумагу. Шевеля губами и не веря глазам, он прочитал письмо и, оцепенев от ужаса, уставился на Октавия.

— Но почему именно тебе присылают такое важное сообщение? И как ты узнал, о чем пойдет речь? Ты ясновидящий?

— Раньше такого никогда не было, Публий Вентидий. Я сам не понимаю, как я узнал.

— О Юпитер! Что теперь с нами будет? И почему эту весть не доставили мне или Рабирию Постуму?

На его глазах появились слезы. Он закрыл лицо руками, заплакал.

Октавий поднялся. В его дыхании вдруг появился присвист.

— Я должен возвратиться в Италию. Мой отчим ждет меня в Брундизии. Мне очень неловко, что первым об этом известили меня, но, может быть, официальные извещения еще не рассылались. Или задержались в дороге.

— Цезарь мертв! — глухо произнес Вентидий. — Цезарь мертв! Мир рухнул.

Октавий вышел из здания и пошел к причалу. Идти было недалеко, но шел он с трудом. Такого с ним уже много месяцев не случалось. «Успокойся, Октавий, астма сейчас тебе не нужна! Цезарь мертв, и мир рушится. Я должен знать все и как можно скорее, я не могу слечь здесь, в Аполлонии».

— Сегодня я уезжаю в Брундизий, — спустя час сказал он Агриппе, Сальвидиену и Меценату. — Цезаря убили. Кто хочет ехать со мной, может ехать. Я нанял достаточно большую лодку. Поход в Сирию отменяется.

— Я поеду с тобой, — сразу сказал Агриппа и, кликнув слугу, ушел паковать свой единственный дорожный сундук.

— Мы с Меценатом не можем сейчас уехать, — сказал Сальвидиен. — У нас будет работа, если армию решат распустить. Может быть, мы встретимся в Риме.

Сальвидиен и Меценат смотрели на Октавия, словно на незнакомого человека. Вокруг рта синева, в груди свист, но сам он был абсолютно спокоен.

— У меня нет времени повидаться с Эпидием и другими моими учителями, — сказал он, протягивая толстый кошелек. — Вот, Меценат, передай это Эпидию и скажи ему, чтобы он всех и все привез в Рим.

— Приближается шторм, — с тревогой сказал Меценат.

— Штормы никогда не останавливали Цезаря. Почему они должны остановить меня?

— Ты нездоров, — смело заметил Меценат, — вот почему.

— На море или в Аполлонии — все равно я буду нездоров, но болезнь не остановила бы Цезаря, и она не остановит меня.

Он ушел проверить, как пакуют его сундук, оставив Сальвидиена и Мецената в недоумении смотреть друг на друга.

— Он слишком спокоен, — сказал Меценат.

— Может быть, — задумчиво заметил Сальвидиен, — в нем больше от его дяди, чем кажется на первый взгляд.

— О, это я понял, как только увидел его. Но нервы Октавия как туго натянутые канаты, которые держат его, не давая упасть. Цезарю это не было свойственно, если судить по историческим книгам. Ужасно думать, Квинт, что теперь все сведения о нем мы будем черпать лишь в этих трудах.

— Тебе нехорошо, — сказал Агриппа, когда они шли к причалу.

Поднимался ветер.

— Это запретная тема. У меня есть ты, и этого достаточно.

— Кто посмел убить Цезаря?

— Наследники Бибула, Катона и boni, я думаю. Они не избегнут наказания. — Его голос стал тихим, почти неслышным. — Клянусь Солом Индигесом, Теллус и Либером Патером, что я потребую возмездия!

Открытая лодка вышла в неспокойное море — и Агриппа оказался нянькой Октавия, ибо Скилак, его личный слуга, слег от морской болезни раньше, чем хозяин. По мнению Агриппы, Скилак пусть умирает, но Октавий — нет. Приступы тошноты перемежались приступами астмы, лицо Октавия становилось серо-багровым, и Агриппе казалось, что он вот-вот умрет. Но у них не было другого выбора, кроме как идти на запад, в Италию. Ветер и волны гнали их к ней. Октавий не был беспокойным или требовательным пациентом. Он просто лежал на дне лодки, на доске, оберегавшей его от контакта с застоявшейся, хлюпающей под ним водой. Самое большее, что Агриппа мог сделать, — это придерживать голову друга в повернутом набок положении, чтобы тот не задохнулся, втянув в себя рвотную массу — практически чистую и прозрачную слизь.

Агриппа почему-то чувствовал, что этот болезненный паренек, которого он лишь на несколько месяцев старше, вовсе не собирается умирать или кануть в безвестие даже теперь, когда его всемогущего родича и покровителя уже нет и некому проталкивать его наверх. Придет день, и возмужавший Октавий приобретет в Риме власть гораздо большую, чем обладали старшие члены его семьи. «Он станет видным сенатором, и ему понадобятся воины, такие как Сальвидиен и я. Ему также понадобятся сведущие канцеляристы, такие как, например, Меценат, и нам следует быть возле него, что бы ни случилось. Все те годы, что должны пробежать от сегодняшнего дня и до того времени, когда Гай Октавий поднимется на ноги. Меценат слишком знатен для вхождения в чью-либо клиентуру, но как только Октавий поправится, я спрошу у него, нельзя ли мне стать его первым клиентом, и дам совет сделать Сальвидиена вторым».

Когда Октавий попытался сесть, Агриппа взял друга на руки и перенес туда, куда указал слабый жест. Там ему легче дышалось, а сагум защищал его от дождя и от пены. «По крайней мере, — думал Агриппа, — плавание будет недолгим. Мы доберемся до Италии скорее, чем думаем, и как только окажемся на твердой земле, его астма пройдет. Ну, не астма, так морская болезнь непременно уймется. Астма? Что за редкостная хвороба? Кто-нибудь прежде хоть что-нибудь слышал о ней?»

Но высадка на твердую землю не принесла много радости. Шторм отнес их в Барий, на шестьдесят миль севернее Брундизия.

Развязав кошелек Октавия — своих денег у него не было, — Агриппа заплатил владельцу лодки и перенес друга на берег. Скилак семенил за ним, поддерживаемый слугой Агриппы Формионом, который, с точки зрения Агриппы, представлял собой нечто среднее между абсолютной бедностью и некоторой претензией на элегантность.

— Найми две двуколки, и мы сразу же отправимся в Брундизий, — сказал Октавий.

Сойдя на берег, он стал выглядеть гораздо лучше.

— Завтра, — твердо сказал Агриппа.

— День только начался. Сегодня, Агриппа, и никаких возражений.

Во время путешествия по незнакомой Мунициевой дороге астма чуть отпустила, хотя оба мула, запряженные в его коляску, линяли. Но Октавий отказывался останавливаться где-либо дольше, чем требовалось для смены мулов. В результате они уже к ночи прибыли в дом Авла Плавтия.

— Филипп не смог приехать, ему нельзя оставить Рим, — объяснил Плавтий, показывая Агриппе, куда положить Октавия, — но он прислал срочной почтой письмо, и Атия тоже.

Октавий полулежал на подушках на удобной кушетке. Дышать становилось все легче и легче. Он протянул руку Агриппе.

— Видишь? — спросил он, улыбаясь, как Цезарь. — Я знал, что с Марком Агриппой мне бояться нечего. Спасибо тебе.

— Когда вы ели последний раз? — спросил Плавтий.

— В Аполлонии, — ответил голодный Агриппа.

— Где письма? — требовательно спросил Октавий, больше жаждавший новостей, чем еды.

— Дайте их ему, ради его же покоя, — взмолился Агриппа, хорошо изучивший нрав своего будущего патрона. — Он сможет одновременно и есть, и читать.

Письмо Филиппа было длиннее, чем депеша, посланная им в Аполлонию. В нем перечислялись имена всех освободителей и сообщалось, что Цезарь назвал Гая Октавия своим наследником и усыновил его в своем завещании.

Не могу понять, почему Антоний так терпим к этим мерзавцам, не говоря уже о том, что это кажется скрытым одобрением их акции с его стороны. Он объявил общую амнистию. И хотя Брут и Кассий еще не возобновили своей преторской деятельности, поговаривают, что это не за горами. Сам же я думаю, что они бы давно вернулись к работе, если бы не человек, вот уже три дня регулярно появляющийся на месте сожжения Цезаря. Он называет себя Гаем Аматием и настаивает на том, что приходится внуком Гаю Марию. Мужлан мужланом, однако талант оратора у него налицо.

Сначала он объявил толпе (она продолжает собираться на Форуме каждый день), что освободители — тяжкие преступники и должны быть убиты. Его гнев направлен на Брута, Кассия и Децима Брута больше, чем на других, хотя я лично считаю, что зачинщик всему — Гай Требоний. Он не участвовал в убийстве лично, но руководство, несомненно, его. В первый раз Аматию удалось подогреть толпу так, что она, как и в день похорон, начала требовать крови. Его второе появление было еще эффективнее, толпа стала закипать.

Но вчерашнее, третье появление Аматия превзошло два других. Он объявил Марка Антония соучастником преступления! Сказал, что тот заранее заключил с освободителями соглашение (странно, Антоний употребил это слово и сам).

Антоний публично хлопал освободителей по плечам и хвалил их. Они расхаживают по городу совершенно свободно, как птицы. Но они убили Цезаря. Антоний, Брут и Кассий — одна шайка. Неужели народ не видит это и многое другое? Короче, римская чернь теперь вне себя.

Я уезжаю на свою виллу в Неаполь, где встречу тебя. По слухам, некоторые освободители решили покинуть Италию. Гай Аматий их сильно перепугал. Кимбр, Стай Мурк, Требоний и Децим Брут спешно уехали в свои провинции.

Сенат собирался, чтобы обсудить дела провинций. Брут и Кассий появились в надежде услышать, в какую из них каждый поедет на будущий год. Однако Антоний упомянул только о Македонии, которую он избрал для себя, и о Сирии как о провинции Долабеллы. Ни слова о запланированной Цезарем войне против парфян. Антоний лишь настоял на том, чтобы шесть отборных легионов, стоящих лагерем в Западной Македонии, перешли в его ведение. Зачем? Для войны с Буребистой и даками? Этого он не сказал. Думаю, он просто обеспечивает свою безопасность на случай новой гражданской войны. Относительно девяти других легионов никаких решений принято не было. В Италию их, по крайней мере, не отозвали.

Сенат при пособничестве и подстрекательстве Цицерона, который, как только не стало Цезаря, занял там свое место, сейчас решает, что делать с законами Цезаря. Это трагедия. Бессмыслица. Почтенные отцы напоминают ребенка, который кромсает почти сшитое матерью платье, чтобы скроить из него рукава для тоги.

Прежде чем закончить письмо, я должен упомянуть еще об одной вещи — о твоем наследстве, Октавий. Умоляю тебя, откажись от него! Приди к соглашению с наследниками одной восьмой части, раздели имущество более справедливо и отвергни усыновление. Принять наследство — значит укоротить свою жизнь. Затесавшись между Антонием, освободителями и Долабеллой, ты не протянешь и года. Тебе восемнадцать, они тебя сокрушат. Антоний в ярости, его даже не упомянули в завещании, и все это по вине какого-то там мальчишки. Я не утверждаю, что он участвовал в заговоре против Цезаря, ибо тому нет доказательств, но я говорю, что у него мало совести и совсем нет морали. Увидев тебя, я ожидаю услышать, что Цезарю ты не наследник. Я хочу, чтобы ты встретил старость, Октавий.

Октавий положил письмо, продолжая жадно жевать ножку курицы. Спасибо всем богам, астма наконец-то проходит. Он чувствовал себя удивительно бодрым, способным справиться с любыми проблемами.

— Я — наследник Цезаря, — объявил он Плавтию и Агриппе.

Поглощавший обильную еду так, словно она была в его жизни последней, Агриппа замер, глаза его под выпуклым лбом с густыми бровями засияли. Плавтий, который, очевидно, уже знал обо всем, был угрюм.

— Наследник Цезаря. Что это значит? — спросил Агриппа.

— Это значит, — ответил Плавтий, — что Гай Октавий наследует все деньги и имущество Цезаря, что он будет безумно богат. Но Марк Антоний ожидал, что наследником будет он, и это ему не понравилось.

— Цезарь усыновил меня. Я больше не Гай Октавий. Я — Гай Юлий Цезарь-сын.

Произнося это, Октавий как будто раздался в плечах, глаза лучились энергией, он улыбался.

— Плавтий не сказал, что, как сын Цезаря, я наследую также его огромное политическое влияние и его клиентуру. А это по крайней мере четверть Италии и почти вся Италийская Галлия, потому что к Цезарю перешла и вся клиентура Помпея Магна. Теперь все эти люди станут моими клиентами — моими законными сторонниками, давшими клятву исполнять мои приказания.

— Вот почему твой отчим не хочет, чтобы ты принял это ужасное наследство! — воскликнул Плавтий.

— Но ты примешь? — усмехнулся Агриппа.

— Конечно приму. Цезарь верил в меня, Агриппа! Передавая мне свое имя, Цезарь хотел сказать, что считает меня достаточно состоятельным, чтобы продолжить его усилия и поставить на ноги Рим. Он знал, что я не смогу наследовать его военный плащ, но для него это значило меньше, чем судьба Рима.

— Это же смертный приговор, — простонал Плавтий.

— Имя Цезаря никогда не умрет, я позабочусь об этом.

— Не надо, Октавий! — взмолился Плавтий. — Пожалуйста, не надо!

— Цезарь верил в меня, — повторил Октавий. — Как я предам это доверие? На моем месте разве он отказался бы? Нет! И я тоже не откажусь.

Наследник Цезаря сломал печать на письме матери, взглянул на него и бросил в жаровню.

— Глупая, — вздохнул он. — Но она и всегда была глупой.

— Я думаю, она тоже умоляет тебя не принимать наследство? — спросил Агриппа, вновь возвращаясь к еде.

— Она говорит, что ей нужен живой сын. Ха! Я не намерен умирать, Агриппа, как бы сильно Антоний этого ни хотел. Хотя зачем это ему, понятия не имею. Неважно, как будет поделено имущество, раз он не наследник. Может быть, — продолжал Октавий, — мы неправильно судим о нем. Может быть, его главное желание — вовсе не деньги Цезаря, а его влияние и клиентура.

— Если ты не намерен умирать, тогда ешь, — сказал Агриппа. — Давай, Цезарь, ешь! Ты не крепкая, жилистая старая птица, как твой тезка, и в желудке у тебя вообще ничего пока нет. Ешь!

— Не называй его Цезарем! — тонким голосом воскликнул Плавтий. — Будучи усыновленным, он становится Гаем Октавианом, но не Цезарем, нет.

— А я буду называть его Цезарем, — упрямо ответил Агриппа.

— А я никогда, никогда не забуду, что первым человеком, который назвал меня Цезарем, был Марк Агриппа, — сказал наследник, ласково глядя на друга. — Ты будешь мне верным, да? До конца?

Агриппа принял протянутую ему руку.

— Буду, о Цезарь.

— Тогда ты возвысишься вместе со мной. Я клянусь тебе в этом. Ты станешь могущественным и знаменитым. Сможешь выбирать среди всех дщерей Рима.

— Вы еще очень молоды, чтобы понимать, на что вы идете! — в отчаянии ломая руки, проговорил Плавтий.

— Не так уж и молоды, — сказал Агриппа. — Я думаю, Цезарь знал, чего хочет. Он сделал свой выбор не зря.

Поскольку Агриппа был прав, Октавиан[3] принялся есть, стараясь не думать об удивительной перемене в своем положении. В данный момент его должна беспокоить лишь астма. Цезарь помог ему, сведя его с Хапд-эфане, а тот обрисовал эту хворь во всей ее неприглядности. Раньше ни один врач не откровенничал с ним. Теперь, чтобы выжить, ему придется следовать всем наставлениям Хапд-эфане. Исключить из рациона мед и клубнику, сдерживать свои эмоции, направляя их в позитивное русло. Пыль, цветочная пыльца, соломенная труха, шерсть животных, сильные запахи всегда будут провоцировать приступы. С этим ничего не поделаешь. Единственный выход — стараться избегать всего этого, что, собственно говоря, возможно далеко не всегда. И хорошим моряком он никогда не станет — из-за морской болезни. Он должен избавиться и от страха, что тоже непросто, ведь мать не переставая внедряла в него этот страх. «Наследник Цезаря не должен знать страха, ибо сам Цезарь не ведал его. Как я могу наследовать имя Цезаря и его безмерное dignitas, если буду стоять на публике с синим лицом, посвистывая, как меха в кузне? Но я преодолею свои страхи и свой недуг, ибо я должен. Хапд-эфане сказал, что надо делать зарядку. Плюс правильное питание и спокойствие. Но как наследнику Цезаря успокоить себя?»

Очень уставший, он лег спать сразу после поздней трапезы и спал крепко, без сновидений, а проснулся за два часа до рассвета, весьма довольный, что просторный дом Плавтия позволил ему и Агриппе поселиться отдельно. Чувствовал он себя лучше, дышал легко. Уловив звук, похожий на барабанную дробь, подошел к окну. Лил проливной дождь. Взглянув на небо, Октавиан увидел рваные тучи, гонимые по небу сильным стремительным ветром. Сегодня на улицах никого не будет, и еще долго не распогодится. Сегодня на улицах никого не будет, никогошеньки, никого…

Эта праздная мысль бесцельно плавала в его голове, пока не столкнулась с другой, гораздо более важной и почему-то не принятой во внимание. Судя по осведомленности Плавтия, все жители Брундизия уже знают, что он наследник Цезаря, и вся Италия наверняка тоже. Известие о смерти Цезаря разлетелось повсюду, как искры пожара, разумеется, вместе с новостью, что наследником Цезаря стал его восемнадцатилетний племянник. Это значит, что, куда бы он с этой поры ни пошел, все обязаны подчиняться ему, особенно когда он скажет, кто теперь Гай Юлий Цезарь. Но он ведь теперь и впрямь Гай Юлий Цезарь! Больше он никогда не назовет себя прежним именем, никогда. Разве что будет прибавлять к новому имени «сын». Что же касается Октавиана, вот лучший способ отличать друзей от врагов. Любой назвавший его Октавианом как бы распишется в том, что отказывается признать его новый статус.

Он стоял у окна, глядя, как струи дождя гнутся от ветра, словно толстые прутья. Его лицо мало что выражало, даже глаза. Но внутри выпуклого черепа, столь же большого, как у Цезаря и у Цицерона, работал мозг, и мысли в нем отнюдь не были хаотичными. Марку Антонию очень нужны деньги, но от Цезаря он ничего не получит. Содержимое казны, наверное, в безопасности, однако в сейфах Гая Оппия, главного банкира Брундизия и одного из самых верных сторонников Цезаря, лежит огромная сумма денег на войну с парфянами. Вероятно, около тридцати тысяч талантов серебра, судя по тому, что сказал Цезарь. Надо взять их с собой и не отсылать обратно в сенат, иначе с него потом ничего не получишь. Тридцать тысяч талантов — это семьсот пятьдесят миллионов сестерциев.

«Сколько талантов можно загрузить в одну из огромных повозок, которые я видел в Испании, если запрячь в нее десять волов? Здешние повозки тоже должны принадлежать Цезарю, лучшие и отменным образом оснащенные, от колесной мази до прочных, обитых галльским железом колес. Сколько поместится в такую повозку? Триста, четыреста, пятьсот талантов? Такие вещи Цезарь знал, а я не знаю. И с какой скоростью движется повозка, нагруженная до отказа?

Сначала я должен взять из хранилища деньги. Как? Без смущения. Войти и потребовать. В конце концов, я Гай Юлий Цезарь! Я сделаю это. Но даже если предположить, что мне удастся взять деньги, где их спрятать? Ну, это легко. В моих собственных поместьях в Сульмоне, владениях моего деда, отошедших к нему как трофейные после Италийской войны. Пользы от них только в лесоматериалах, отправляемых через Анкону на экспорт. Прикроем серебро слоем досок. Я сделаю это. Я должен!»

С лампой в руке он пошел в комнату Агриппы и разбудил его. Подобно всем воинам, Агриппа спал как убитый, но даже шепот мог его разбудить.

— Вставай, ты мне нужен.

Агриппа натянул тунику, пробежал гребнем по волосам, наклонился, чтобы зашнуровать ботинки, и состроил гримасу при звуке дождя.

— Сколько талантов может выдержать большая армейская повозка и сколько волов нужно, чтобы везти ее? — спросил Октавиан.

— Повозка Цезаря? Сто талантов, десять волов. Но многое зависит от того, как распределить груз. Чем он мельче и однороднее, тем больше грузить можно. Дороги и земля тоже имеют значение. Если бы я знал, что ты задумал, Цезарь, я мог бы сказать точнее.

— В Брундизии есть повозки и волы?

— Должны быть. Багаж все прибывает.

— Конечно! — Октавиан хлопнул себя по бедрам, досадуя на свою глупость. — Цезарь лично переправлял деньги из Рима, и транспорт его еще здесь, поскольку он лично переправлял бы их и дальше. Поэтому и волы, и повозки должны найтись. Отыщи их, Агриппа.

— Я могу спросить, сколько и зачем?

— Я забираю военные деньги Цезаря, прежде чем Антоний наложит на них лапу. Это деньги Рима, а он их присвоит и пустит на уплату долгов, чтобы делать другие. Когда найдешь повозки с волами, приведи их в Брундизий и отпусти возниц. Мы потом наймем новых. Поставь первую повозку у дома Оппия, рядом с банком. Я организую погрузку. Говори всем, что ты — квестор Цезаря.

Агриппа ушел, надев круглый плащ от дождя. Октавиан пошел завтракать с Авлом Плавтием.

— Марк Агриппа ушел, — сообщил он, напустив на себя больной вид.

— В такую погоду? — удивился Плавтий и фыркнул. — Не сомневаюсь, ищет бордель. Я надеюсь, ты будешь разумней.

— Словно астмы мне недостаточно, Авл Плавтий, у меня еще жутко разболелась голова. Я должен полежать в абсолютной тишине, если можно. Прошу прощения, что в такой ужасный день не смогу составить тебе компанию.

— Ничего, я устроюсь в кабинете и что-нибудь почитаю. Я и жену-то с детьми отправил в поместья, чтобы иметь возможность всласть почитать. Если так дальше пойдет, мне по начитанности уступит даже сам Луций Пизон. Да ты, я смотрю, ничего не ешь! — воскликнул Плавтий. — Ну ладно, ступай, Октавий.

Молодой человек шагнул в дождь. Жилые комнаты дома Плавтия окнами выходили в тупик, куда не доносился шум главных улиц. Если Плавтий погрузится в книгу, он ничего не услышит. «Фортуна мне помогает, — подумал Октавиан. — Погода самая подходящая, и, выходит, удача любит меня, она пребудет со мной и дальше. Брундизий привычен к длинным обозам и переброске армий».

Две когорты солдат стояли лагерем в поле, за городской чертой. Их составляли ветераны, еще не зачисленные в регулярные легионы. Те, что припозднились с повторной записью в армию или пришли издалека, не успев своевременно прибыть в Капую. Военный трибун, отвечающий за них, ушел, предоставив солдат себе, а в такую погоду, как эта, оставалось только играть в кости, в бабки, в разного рода настольные игры или просто болтать. С тех пор как десятый и двенадцатый взбунтовались, вино из армейского меню было исключено. Но эти люди в основе принадлежали к старому тринадцатому легиону и вернулись на службу только потому, что любили Цезаря и очень хотели принять участие в долгосрочной кампании против парфян. Его ужасная смерть явилась для них сильным ударом, они не знали, что теперь с ними будет.

Незнакомый с обустройством воинских лагерей человек небольшого роста, в плаще с капюшоном, вынужден был спросить у часовых, где живет primipilus центурион, и пошел вдоль рядов деревянных хижин. Дойдя до хижины размером поболее остальных, он постучал в дверь. Раздававшиеся внутри голоса смолкли. Дверь открылась. Перед Октавианом стоял высокий плотный мужчина в красной утепленной тунике. Еще одиннадцать человек сидели вокруг стола в точно таких же туниках, что означало, что здесь собрались все центурионы обеих когорт.

— Ужасная погода, — сказал открывший дверь. — Я — Марк Копоний. Чем могу служить?

Октавиан молча снял сагум. Он был в аккуратной кожаной кирасе и килте, с копной светлых, чуть увлажненных волос. Было в нем что-то, что заставило центурионов отреагировать на его появление. Сами не зная почему, они дружно встали.

— Я — наследник Цезаря, и мое имя — Гай Юлий Цезарь, — сказал Октавиан.

Большие серые глаза смотрели по-доброму, улыбка на тонких губах была им почему-то знакома. Вдруг все ахнули и вытянулись во фрунт.

— Юпитер! Как ты похож на него! — прошептал Копоний.

— Уменьшенная версия, — печально сказал Октавиан. — Но я надеюсь, что эта версия станет со временем больше.

— О, это ужасно, ужасно! — со слезами на глазах сказал другой центурион. — Что мы без него будем делать?

— Выполнять свой долг по отношению к Риму, — сухо сказал Октавиан. — И я здесь, чтобы просить вас выполнить этот долг.

— Мы выполним все, молодой Цезарь, все, — сказал Копоний.

— Мне нужно как можно скорее вывезти из Брундизия деньги, которые Цезарь привез сюда для финансирования парфянской войны. В Сирию мы не пойдем, это, надеюсь, вам ясно. Но пока консулы еще не решили, как поступить с легионами в Македонии, а также с вами, моя задача от имени Рима — забрать эти деньги. Мой адъютант, Марк Агриппа, собирает повозки и мулов, но мне нужны грузчики, а гражданским лицам я не доверяю. Ваши люди помогут мне погрузить деньги?

— С радостью, молодой Цезарь, с радостью! Нет ничего хуже, когда идет дождь и парням нечем заняться.

— Вы очень добры, — сказал Октавиан с улыбкой, так напоминавшей им улыбку Цезаря. — Я сейчас в Брундизии единственное должностное лицо, но мне не хочется, чтобы вы думали, что у меня есть полномочия на эту акцию, — их у меня нет. Поэтому я просто прошу, а не приказываю вам помочь мне.

— Если Цезарь сделал тебя своим наследником, молодой Цезарь, если он дал тебе свое имя, у тебя нет необходимости нас просить, — сказал Марк Копоний.

Тысяча людей под рукой — это не шутка. Повозки нагружали одновременно по нескольку штук. А было их всего шестьдесят. Цезарь придумал хитрый способ перевозки воинских средств — в монетах, не в слитках. Каждый талант, составлявший шесть тысяч двести пятьдесят денариев, был упакован в холщовый мешок с двумя ручками, чтобы его могли нести два солдата. Грузили быстро, пока лил дождь и все жители Брундизия сидели дома — даже эта обычно многолюдная улица была пуста. Нагруженные повозки одна за другой ехали к складу лесоматериалов. Там мешки прикрывали пилеными досками, чтобы все выглядело так, словно везут обычный лес.

— Очень хорошо мы придумали, — бодро сказал Колонию Октавиан, — потому что и на военный эскорт у меня нет полномочий. Мой адъютант нанимает возниц, но мы не скажем им, что на деле везем, поэтому они придут сюда только после того, как вы уйдете. — Он показал на ручную тележку, в которой лежали несколько небольших, но туго набитых холщовых мешков. — Это для тебя и твоих людей, Копоний. В знак благодарности за помощь. Если решите потратить малую толику на вино, ведите себя прилично. Если Цезарь сможет помочь вам каким-то образом в будущем, обращайтесь.

Итак, солдаты свезли ручную тележку в свой в лагерь и там узнали, что наследник Цезаря подарил по двести пятьдесят денариев каждому рядовому легионеру, по тысяче каждому центуриону и две тысячи Марку Колонию. Единицей счета являлся сестерций, но денарии было проще чеканить. По четыре сестерция в одной монете. Очень удобно и возить, и считать.

— Ты поверил во все это, Копоний? — весело спросил один центурион.

— За кого ты меня принимаешь, апулийская деревенщина? Я не знаю, что задумал молодой Цезарь, но он определенно сын своего отца. Никаких сомнений. И что бы он ни задумал, меня это не касается. Мы — ветераны Цезаря. Что до меня, то, во-первых, все, что молодой Цезарь делает, — правильно.

Он дотронулся указательным пальцем правой руки до кончика носа и подмигнул.

— А во-вторых, молчание — вот нужное слово, ребята. Если кто спросит, мы ничего не знаем, потому что кто же выходит на улицу в такой дождь.

Все одиннадцать голов согласно кивнули.

Итак, шестьдесят повозок выехали под проливным дождем на пустынную Мунициеву дорогу. Не доезжая до Бария, они свернули с дороги и поехали по твердой каменистой почве к Ларину. Марк Агриппа, одетый в гражданское платье, сопровождал драгоценные доски. Возницы шагали рядом с волами, а не посиживали поверх груза с вожжами в руках. Им за это хорошо заплатили, но не так много, чтобы вызвать у них любопытство. Они были рады получить работенку в такое слякотное время года. Брундизий — самая деловая гавань в Италии. Груз и армии прибывают и убывают.

Сам Октавиан покинул Брундизий спустя рыночный интервал и по Мунициевой дороге направился к Барию. Он еле нагнал повозки, двигавшиеся к Ларину с удивительной быстротой, особенно если учесть, что после Бария они ехали по бездорожью. Это Агриппа велел возчикам не останавливаться и ночами, когда светила луна.

— А что, сейчас земля ровная. Вот когда начнутся горы, будет труднее, — сказал он.

— Тогда поезжай вдоль берега, не забирая вглубь, пока не увидишь набитую колею в десяти милях севернее дороги к Сульмону. Там безопасно, но по другим дорогам не езди. Я поеду вперед, в свои земли, прослежу, чтобы на пути не было болтливых селян, и найду надежное укрытие для телег.

К счастью, болтливые селяне попадались весьма нечасто, ибо поместье располагалось в лесистой местности. Обнаружив, что Квинт Ноний, управляющий его отца, все еще продолжает вести дела и приглядывать за комфортабельной виллой, куда Атия летней порой возила подышать горным воздухом своего болезненного сынка, Октавиан решил, что повозки лучше всего спрятать на старой вырубке в нескольких милях от этой виллы. Ноний сказал, что заготовка леса теперь проводится в другом месте и что люди туда не заглядывают, опасаясь весьма расплодившихся волков и медведей.

Октавиан с удивлением понял, что даже здесь все уже знают, что Цезарь убит и что Гай Октавий его наследник. Этот факт очень порадовал Нония, который любил спокойного больного мальчика и его беспокойную мать. Но почти никто из местных жителей не знал, кому на деле принадлежат близлежащие лесные угодья, и они прозывались «лесами Папия» по имени первого их владельца.

— Повозки принадлежат Цезарю, но люди, которые не имеют на них права, будут везде их искать. Поэтому никто не должен знать, что они здесь, в лесах Папия, — объяснил Нонию Октавиан. — Время от времени я буду присылать за одной-двумя повозками Марка Агриппу. Когда он прибудет, ты познакомишься с ним. Располагай волами как хочешь, но всегда имей под рукой двадцать мулов. К счастью, волы тащат бревна в Анкону, так что увеличение их числа никого тут не удивит. Это важно, Ноний, действительно важно. От молчания, твоего и твоих близких, зависит сейчас моя жизнь.

— Не беспокойся, маленький Гай, — сказал старый слуга. — Я за всем присмотрю.

Зная, что Ноний всегда держит слово, Октавиан вернулся на перекресток Минуциевой и Аппиевой дорог. Он поехал по Аппиевой дороге, направляясь в Неаполь, куда прибыл в конце апреля и где нашел Филиппа и свою мать в состоянии крайней тревоги.

— Где ты был? — воскликнула Атия, прижимая сына к груди и орошая слезами его тунику.

— Лежал с астмой в какой-то захудалой гостинице на Минуциевой дороге, — объяснил Октавиан, с еле скрываемым раздражением высвобождаясь из материнских объятий. — Нет-нет, отпусти меня, теперь со мной все хорошо. Филипп, расскажи мне, что у вас происходит. Я не получал никаких известий после того, как в Брундизии прочел твое письмо.

Филипп провел пасынка в кабинет. Цветущий красавец в эти два месяца сильно сдал, постарел. Смерть Цезаря очень подействовала на него, хотя, как и Луций Пизон, Сервий Сульпиций и несколько других консуляров, он пытался придерживаться золотой середины, обеспечивавшей ему выживание при любых политических обстоятельствах.

— Как поживает так называемый внук Гая Мария, Аматий? — спросил Октавиан.

— Его нет в живых, — поморщился Филипп. — На четвертый день Антоний и центурия солдат Лепида пришли на Форум послушать его. Аматий указал на Антония и крикнул: «Вот стоит настоящий убийца!» Солдаты арестовали Аматия и увели в Туллианскую тюрьму. — Филипп пожал плечами. — Аматий так нигде больше и не показался, и толпа в конце концов разошлась по домам. Антоний сразу созвал заседание сената в храме Кастора, где Долабелла спросил его, что случилось с Аматием. Антоний ответил, что казнил его. Долабелла возмутился: римского гражданина надо было судить. Но Антоний сказал, что Аматий не был римлянином, он был беглым греческим рабом по имени Иерофил. И тему закрыли.

— Теперь видно, что за правительство сейчас в Риме, — задумчиво заметил Октавиан. — Конечно, глупо обвинять дражайшего Марка Антония в чем бы то ни было.

— Я тоже так думаю, — согласился мрачный Филипп. — Кассий пытался снова поднять вопрос о провинциях после преторства, но ему велели заткнуться. Они с Брутом попробовали несколько раз встать за трибуналы, но прекратили попытки. Даже после казни Аматия толпа не хотела их видеть, хотя амнистия еще действует. А Марк Лепид теперь новый великий понтифик.

— Они провели выборы? — удивился Октавиан.

— Нет. Его назначили другие понтифики.

— Но это же незаконно.

— Октавий, мы тут больше не знаем, что законно, что нет.

— Мое имя не Октавий. Меня зовут Цезарь.

— Это еще как сказать.

Филипп встал, прошел к столу и вынул из ящика небольшую вещицу.

— Вот, это твое… надеюсь, только на время.

Октавиан взял вещицу и с благоговейным ужасом стал вертеть ее в дрожащих пальцах. Кольцо с печаткой исключительной красоты. Аметист редкостного царского пурпура в розово-золотой оправе. На нем изящное углубление в виде сфинкса и гравировка «ЦЕЗАРЬ» в зеркальном отображении вокруг человеческой головы мифического существа. Он надел кольцо на безымянный палец. Оно пришлось впору. «Странно. У Цезаря были длинные тонкие пальцы, а мои пальцы короче и толще. Лопатовидные, одним словом. Любопытное ощущение. Словно весомость и значимость Цезаря переливаются в мое тело».

— Оно словно делалось для меня.

— Оно было сделано для Цезаря… Клеопатрой, я думаю.

— Но я и есть Цезарь.

— Да подожди ты с этим, Октавий! — резко воскликнул Филипп. — Плебейский трибун — убийца!.. Гай Кассий и плебейский эдил Критоний сняли статуи Цезаря с плинтусов и пьедесталов на Форуме и отослали в Велабр, чтобы их там разбили. Толпа разузнала о том, ринулась к скульптору и спасла статуи. Даже те две, по которым успели пройтись молотком. Потом чернь подожгла мастерскую и двор, огонь пошел к Тусканской улице. Стена пламени! Половина Велабра сгорела. А толпе было все равно. Уцелевшие статуи возвратили на место. Две поврежденные передали другому скульптору для ремонта. А чернь стала требовать, чтобы консулы показали ей Аматия. Это, разумеется, было невозможно. И вспыхнул ужасный, худший на моей памяти бунт. Несколько сотен горожан и пятьдесят солдат Лепида погибли, прежде чем толпу удалось разогнать. Сотню мятежников арестовали, их поделили на граждан и прочих. Граждан скинули с Тарпейской скалы, а неграждан выпороли и обезглавили.

— Значит, требовать справедливости — это измена, — сказал, вздыхая, Октавиан. — Наш Антоний показывает свое истинное лицо.

— Ох, Октавий, он же подлинное животное! Вряд ли он хоть на миг задумывается, направлены его действия против справедливости или нет. Вспомни, что он сотворил на Форуме, когда Долабелла активизировал свои банды. Ответ Антония на уличные беспорядки один — бойня, резня. Потому что резня — его истинная натура.

— Я думаю, он метит в новые Цезари.

— А я так не думаю. Он отменил должность диктатора.

— Если «рекс» только слово, значит, и «диктатор» лишь слово. Насколько я понимаю, никто не смеет теперь восхвалять Цезаря, даже толпа?

Филипп вдруг засмеялся.

— Так считают Антоний и Долабелла! Но ничто не может остановить простой люд. Долабелла велел убрать с места сожжения Цезаря и алтарь, и колонну, когда узнал, что очень многие в открытую называют Цезаря божественным Юлием. Вообрази себе это, Октавий! Чернь принялась поклоняться Цезарю, словно богу, прежде чем остыли камни, на которых он горел!

— Божественный Юлий, — повторил Октавиан, улыбаясь.

— Это пройдет, — сказал Филипп.

Ему не понравилась эта улыбка.

— Возможно, возможно, но почему ты не хочешь вникнуть в то, что происходит, Филипп? Народ стал видеть в Цезаре бога! Не знать, не правительство, а народ. А правительство, наоборот, делает все, чтобы запретить ему это. Но простой люд так любил Цезаря, что не может думать о нем как о мертвом. Поэтому он воскрешает его как бога, которому можно молиться, к которому можно обратиться за утешением. Разве это не ясно? Простые римляне говорят Антонию, Долабелле и освободителям — фу, что за мерзкое слово! — а также всем, кто стоит наверху, что с Цезарем никто из них никогда не расстанется.

— Не забивай себе этим голову, Октавий.

— Мое имя Цезарь.

— Но я никогда не назову тебя так!

— Придет день, и у тебя не будет выбора. Расскажи мне, что еще происходит в Риме.

— За что купил, за то и продам. Антоний помолвил свою дочь от Антонии Гибриды со старшим сыном Лепида. Поскольку обоим помолвленным еще далеко до брачного возраста, я подозреваю, что помолвка продлится лишь до тех пор, пока их отцы держатся друг за друга. Лепид поехал управлять Ближней Испанией и Нарбонской Галлией около двух рыночных интервалов назад. Секст Помпей теперь имеет шесть легионов, так что консулы решили, что Лепиду надо удерживать свои провинции, пока это возможно. У Поллиона в Дальней Испании пока все тихо, если верить тому, что мы слышим.

— А как эта сладкая парочка, Брут и Кассий?

— Оба покинули Рим. Брут передал полномочия претора Гаю Антонию на время… э-э… его выздоровления после сильного эмоционального стресса. Кассий может, по крайней мере, сделать вид, что, объезжая Италию, он продолжает выполнять обязанности претора по иностранным делам. Брут взял Порцию и Сервилию с собой. Я слышал, что эти две женщины немилосердно колотят друг друга. В ход идут зубы, ноги, ногти. Кассий же объявил, что ему нужно быть поближе к своей беременной женушке, но не успел он уехать из Рима, как Тертулла вернулась из Антия в город, так что кто знает, что там на деле происходит в этой семье?

Октавиан метнул на отчима взволнованный взгляд.

— Значит, в Риме назревают неприятности и консулы не могут с этим справиться?

Филипп вздохнул.

— Да, мальчик. Хотя они лучше ладят друг с другом, чем мы полагали.

— А что решено с легионами?

— Их постепенно возвращают из Македонии, кроме шести самых лучших, которых Антоний придерживает для себя, для своих будущих губернаторских нужд. Ветераны все еще ждут земельных наделов в Кампании, и недовольство растет, потому что, как только Цезарь скончался…

— Погиб от рук убийц, — поправил Октавиан.

— …скончался, земельная комиссия тут же прекратила работу и свернула дела. Антоний вынужден был поехать в Кампанию, чтобы возобновить прекращенный процесс. Он все еще там. Долабелла сейчас главный в Риме.

— А алтарь Цезаря? Колонна Цезаря?

— Я говорил тебе, их уже нет. Где твои мысли, Октавий?

— Мое имя Цезарь.

— Услышав все это, ты еще веришь, что выживешь, если примешь наследство?

— О да. Со мной знаменитое везение Цезаря, — сказал Октавиан, загадочно улыбаясь.

Тот, на чьей печатке красуется сфинкс, просто обязан быть загадкой для прочих.

Он направился в свою старую комнату, но оказалось, что ему теперь отвели целые апартаменты в несколько комнат. Даже если Филипп и хотел отговорить своего пасынка от поспешных шагов, этот архинейтрал был достаточно умен, чтобы понимать, что наследника Цезаря сунуть в занюханную клетушку нельзя.

Его мысли были последовательны, хотя и фантастичны. Очень многое из того, что наговорил тут Филипп, указывало ему, как вести себя в будущем. Но все это бледнело перед словосочетанием «божественный Юлий». Новый бог, прославляемый народом Рима. Несмотря на ожесточенное сопротивление Антония и Долабеллы, оплаченное ценой многих жизней, народ Рима не уступает в своем решении поклоняться ему. Божественный Юлий. Для Октавиана — сигнал, заставлявший его идти дальше. Быть Гаем Юлием Цезарем-сыном — это великолепно. Но быть сыном бога — воистину невероятный удел!

«Но это все в будущем. Во-первых, везде и всюду во мне должны видеть сына Цезаря. Центурион Копоний сказал, что я очень похож на него. Я знаю, что это не так. Но Копоний смотрел на меня глазами сердца. Крутой нравом, стареющий человек, которому он служил и, может быть, которого никогда близко не видел, был золотоволосый, светлоглазый, симпатичный и властный. Мне нужно убедить всех людей, включая и римских легионеров, что Цезарь в моем возрасте был похож на меня. Я не могу стричься коротко, потому что уши у меня определенно не те, но форма черепа точно такая. Я могу выучиться улыбаться, как он, ходить, как он, взмахивать рукой точно так же, как он это делал, излучать доступность, каким бы высоким ни было мое происхождение. Ихор Марса и Венеры течет и во мне.

Но Цезарь был очень высоким, а я в глубине души знаю, что рост мой имеет куда меньший предел. Может быть, еще пара дюймов мне светит. Но этого все равно недостаточно, чтобы встать вровень с ним. Поэтому я буду носить специальную обувь на толстой подошве, с закрытым носком. На расстоянии, с какого солдаты обычно глядят на своих генералов, я буду смотреться как Цезарь. Ну, не столь уж высоким, но футов шесть наберу. И прослежу, чтобы меня окружали достаточно низкорослые люди. А если мое сословие начнет смеяться, то пусть. Я буду есть то, что способствует росту костей. Как Хапд-эфане говорил, это мясо, сыр, яйца. И я начну делать упражнения, буду растягиваться. В высоких ботинках трудно ходить, но они придадут мне атлетическую поступь, потому что хождение в них потребует недюжинной сноровки. Я подобью плечи моей туники, кирасу. Это очень удачно, что Цезарь не был таким громадиной, как Антоний. Мне только надо его сымитировать, как делают это актеры.

Антоний, естественно, попытается мне помешать. Процесс принятия lex curiata не будет ни быстрым, ни легким. Но закон ничего не значит, если я буду вести себя как наследник Цезаря, почти как сам Цезарь. И деньги трудно будет получить, потому что Антоний заблокирует утверждение. У меня есть капитал, но мне может понадобиться еще больше. Хорошо, что я забрал те деньги! Интересно, когда этот мужлан Антоний вспомнит, что они существуют, когда пошлет за ними? Старый Плавтий пребывает в счастливом неведении, а если управляющий Оппия начнет говорить, что наследник Цезаря взял их, я буду все отрицать, я скажу, что какой-то хитрец сумел выдать себя за меня. В конце концов, изъятие денег произошло на другой день после моего приезда из Македонии. Как бы я мог развернуться столь молниеносно? Это полная ерунда! Я имею в виду, что подобную дерзость никак нельзя приписать восемнадцатилетнему молокососу. Ха-ха-ха, даже смешно! Я — астматик, и у меня голова болела в то утро.

Да, я буду выстраивать свою линию поведения и слушаться только себя. Агриппе я могу доверять, я уже доверял ему свою жизнь. Сальвидиену и Меценату я тоже верю, но не настолько. Однако они будут мне хорошей поддержкой, когда я пойду по рискованному пути в своих ботинках на высокой подошве. Прежде всего, всемерно подчеркивать схожесть с Цезарем. Это самое важное. И ждать, когда Фортуна подкинет мне еще что-нибудь. А она непременно подкинет».

Филипп переехал на свою виллу в Кумах, где к нему начался бесконечный поток посетителей. Все хотели увидеть наследника Цезаря.

Луций Корнелий Бальб-старший пришел первым, в полной уверенности, что тот молодой человек, которого он ранее знал, не способен справиться с грузом, какой на него взвалил Цезарь. А ушел, составив противоположное мнение. Парень явно умен, как финикийский банкир, и необыкновенно походит на Цезаря, несмотря на очевидную разницу в чертах лица и фигуре. Его светлые брови столь же подвижны, рот столь же иронично изогнут, мимика, жесты тоже от Цезаря, как и весь его облик. А его голос, прежде высокий, как помнил Бальб, стал теперь низким. Нет, этот не откажется от наследства — вот какой был сделан вывод.

— Я поражен, — сказал Бальб Бальбу-младшему, своему племяннику и деловому партнеру. — У него свой стиль, да, но в нем чувствуется стальной стержень. Это от Цезаря, несомненно. Я собираюсь его поддержать.

Затем пришли Гай Вибий Панса и Авл Гиртий, консулы будущего года, если Антоний и Долабелла не вздумают вдруг похерить рекомендации Цезаря. Помня об этом, они беспокоились. Каждый встречался с Октавианом: Гиртий в Нарбоне, Панса в Плаценции. Ни один из них в те времена ничего примечательного в нем не нашел, а теперь изумление их не имело границ. Напоминал ли он им тогда Цезаря? Трудно припомнить, но сейчас определенно напоминал. Живой Цезарь всех затмевал, вот в чем все дело, а контубернал, понятно, держался в тени. Кончилось тем, что Октавиан очень понравился Гиртию, а Панса, вспоминая Плаценцию, ничего не решил, убежденный, что Антоний порвет этого мальчика в клочья. Но никакого страха в Октавиане не заметил ни тот ни другой. И ни один из них не подумал, что это отсутствие страха зиждется на незнании того, что с ним может произойти. В нем ощущалась решимость довести начатое до конца, и он оценивал свои шансы с совсем не юношеским самообладанием.

Вилла Цицерона, где остановились Панса и Гиртий, стояла рядом с виллой Филиппа. Октавиан не сделал ошибки и не стал ждать, когда Цицерон придет к нему. Он сам пошел к Цицерону. Цицерон смотрел равнодушно, хотя улыбка юного гостя — о, так похожая на улыбку Цезаря! — резанула по сердцу. Улыбка Цезаря была неотразимой, и ей противиться он никогда не умел. Но когда так улыбается безобидный и привлекательный мальчик, вполне возможно смотреть на него с холодком.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Марк Цицерон? — озабоченно спросил Октавиан.

— Мне то лучше, то хуже, Гай Октавий.

Цицерон вздохнул, не в состоянии справиться со своим предательским языком. Кто рожден, чтобы говорить, будет говорить даже со столбом. А наследник Цезаря столбом отнюдь не был.

— Ты застал меня в пору потрясений. Как в личной жизни, так и в жизни отечества. Мой брат Квинт только что развелся с Помпонией, с которой прожил долгие годы.

— О боги! Она сестра Тита Аттика?

— Да.

— Неприятно? — сочувственно спросил Октавиан.

— Ужасно. Он не может вернуть ей приданое.

— Прими мои соболезнования по поводу смерти Туллии.

Карие глаза увлажнились. Цицерон сморгнул.

— Спасибо. Я тронут. — Голос его дрогнул. — Сейчас мне кажется, что это было ужасно давно.

— Слишком много событий.

— Действительно. — Цицерон настороженно глянул на гостя. — Прими и ты мои соболезнования по поводу смерти Цезаря.

— Благодарю.

— Ты знаешь, я так и не смог заставить себя полюбить его.

— Это можно понять, — мягко ответил Октавиан.

— Я не могу горевать по поводу его смерти, она была слишком желательна.

— У тебя нет причин чувствовать что-то иное.

Когда Октавиан ушел после вежливо непродолжительного визита, Цицерон решил, что он очарователен. Вполне, да, вполне. Совсем не такой, каким он его себе представлял. Взгляд красивых серых глаз вовсе не был холодным и высокомерным. Взгляд ласкал. Да, очень приятный, благопристойно скромный молодой человек.

И в течение последующих нескольких визитов к соседу Октавиан получал самый теплый прием. Ему позволяли присесть, чтобы он мог благоговейно внимать пространным разглагольствованиям великого адвоката.

— Похоже, — похвастался Цицерон вновь прибывшему Лентулу Спинтеру-младшему, — что этот парень ко мне потянулся. Когда мы вернемся в Рим, я возьму его под крыло. Я… э-э… намекнул ему на такую возможность, и он пришел в полный восторг. Нет-нет, он, конечно, не Цезарь! Единственная их схожесть в улыбке, хотя все болтают, что он просто вылитый дед. Ну что ж, не у всех такой точный дар восприятия, как у меня. Что скажешь, Спинтер?

— Скажу то, что все говорят. Похоже, он примет наследство.

— О да, без сомнения примет. Но это нимало не беспокоит меня. Да и с чего бы мне беспокоиться? — спросил Цицерон, разглядывая засахаренную фигу. — Не все ли равно, кто унаследует состояние Цезаря? — Он помахал фигой. — Эта проблема не стоит и фиги. Имеет значение лишь то, к кому перейдет огромная армия его клиентов. Ты что, и впрямь думаешь, что они будут хранить верность восемнадцатилетнему несмышленышу, сырому, как мясо свежезаколотого животного, зеленому, как весенняя травка, и наивному, как апулийские пастухи? Я не говорю, что у молодого Октавия нет потенциала, но даже мне понадобилось несколько лет на возмужание, а ведь меня еще в детстве считали весьма одаренным ребенком…

Тот, кого в детстве считали весьма одаренным ребенком, получил приглашение отобедать на вилле Филиппа вместе с Бальбом-старшим, Гиртием, Пансой.

— Я надеюсь, что вы четверо поможете Атии и мне убедить Гая Октавия отказаться от наследства, — сказал за обедом Филипп.

Октавиан промолчал, хотя ему очень хотелось поправить отчима. Его зовут Цезарь, но еще не пришло его время. И он продолжал скромно возлежать на lectus imus, предназначенном для самых младших, молча ел рыбу, мясо, яйца и сыр, терпеливо ожидая, когда к нему обратятся. Конечно, к нему обратились. К наследнику Цезаря не обратиться нельзя.

— Ты определенно не должен принимать наследство, — сказал Бальб. — Это слишком рискованно.

— Я согласен, — кивнул Панса.

— И я тоже, — добавил Гиртий.

— Послушай этих уважаемых людей, маленький Гай, — попросила Атия. Она единственная сидела на стуле. — Пожалуйста, послушай.

— Чепуха, Атия, — хихикнул Цицерон. — Мы можем говорить что угодно, но Гай Октавий не передумает. Ты ведь намерен принять наследство, правильно?

— Правильно, — спокойно подтвердил Октавиан.

Атия встала и ушла со слезами на глазах.

— Антоний жаждет прибрать к рукам огромную клиентуру Цезаря, — прошепелявил Бальб. — Она перешла бы к нему автоматически, если бы его назвали наследником, но молодой Октавий… э-э… все усложнил. Хотя Антоний должен бы принести жертву Фортуне в благодарность за то, что Цезарь не сделал своим наследником Децима Брута.

— Это правда, — подтвердил Панса. — К тому времени, когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы противостоять Антонию, мой дорогой Октавий, он уже пойдет под гору, так сказать.

— Собственно, я удивлен, что Антоний еще не поздравил своего молодого кузена, — заметил Цицерон, запустив руку в гору устриц, которых еще утром ласкали теплые воды Байи.

— Он занят распределением солдатских наделов, — объяснил Гиртий. — Наш Антоний слишком нетерпелив, он не умеет ждать. Он решил издать закон, обязывающий землевладельцев, не желающих отделять хоть что-либо ветеранам, все же отдавать им участки. С небольшой финансовой компенсацией или вовсе без таковой.

— Цезарь так не поступал, — хмуро заметил Панса.

— О, что там Цезарь! — отмахнулся Цицерон. — Мир изменился, Панса, и Цезаря в нем уже нет, хвала всем богам! Думается, большую часть серебра из казны Цезарь взял на войну с парфянами, а золото Антоний тронуть не может. Это не те деньги, которые дозволяется тратить на компенсации в соответствии с указами Цезаря. Следовательно, меры Антония должны быть драконовскими, в этом вся суть.

— А почему Антоний не возьмет серебро Цезаря? — спросил Октавиан.

Бальб хихикнул.

— Он, вероятно, не помнит о нем.

— Тогда кто-то должен напомнить ему, — сказал Октавиан.

— Трибуны вскоре должны прибыть из провинций, — заметил Гиртий. — Я знаю, Цезарь планировал использовать их, чтобы продолжить закупки земли. Не забывайте, он наложил огромные штрафы на республиканские города. Очередной взнос уже, вероятно, в Брундизии.

— Не забивай себе голову тем, где Антоний отыщет деньги, — назидательно проговорил Цицерон. — Займись лучше риторикой, юный Октавий. Вот прямой путь к консульству.

Октавиан улыбнулся ему, продолжая есть.

— По крайней мере, мы шестеро можем утешиться тем, что никто из нас не имеет земли между Теаном и рекой Волтурн, — сказал Гиртий, не раз поражавший присутствующих удивительной осведомленностью и даром провидения во многих вопросах. — Думаю, Антоний отбирает земли именно там. Но только латифундии, не виноградники. Земля, однако, меньше всего занимает его. В июньские календы он намерен просить палату заменить ему Македонию на две Галлии. Италийскую и Дальнюю, за исключением Нарбонской Галлии, поскольку Лепид продолжит управлять ею в следующем году. Кажется, Поллион в Дальней Испании тоже останется на второй срок, а Планку и Дециму Бруту этого не позволят. — Видя, что все с ужасом уставились на него, Гиртий решил сообщить худшее: — Он также будет просить палату сохранить за ним те шесть боевых легионов, что находятся сейчас в Македонии, с незамедлительной их переправкой в Италию.

— Это значит, что Антоний не доверяет ни Бруту, ни Кассию, — медленно проговорил Филипп. — Я признаю, что они, устранив Цезаря, оказали Риму и Италии огромнейшую услугу и что италийское сообщество может их поддержать, но на месте Антония я больше боялся бы Децима Брута.

— Антоний боится всего, — сказал Панса.

— О боги! — бледнея, вскричал Цицерон. — Это же полный идиотизм! Не могу утверждать, что там с Децимом Брутом, но я твердо знаю, что ни Брут, ни Кассий даже и не мечтают о поднятии мятежа. Ни против сегодняшнего сената, ни против народа Рима! Хочу только заметить, что я сам вернулся в сенат, а это всем демонстрирует, что я поддерживаю сегодняшнее правительство! Брут и Кассий — патриоты до мозга костей! Они никогда, никогда не поднимут никакого восстания!

— Я согласен, — неожиданно сказал Октавиан.

— Тогда что же будет с кампанией Ватиния против Буребисты и даков? — спросил Филипп.

— О, это умерло вместе с Цезарем, — цинично отрезал Бальб.

— Тогда лучшие легионы по праву должен иметь Долабелла. Для Сирии. Фактически они нужны сейчас там, — сказал Панса.

— Однако Антоний хочет иметь эти легионы здесь, на италийской земле, — сказал Гиртий.

— Для чего? — испуганно спросил Цицерон, посерев и покрывшись потом.

— Чтобы защититься от любого, кто попытается скинуть его с пьедестала, — ответил Гиртий. — Ты, наверное, прав, Филипп, неприятности могут назреть в Италийской Галлии. Там, где сидит Децим Брут. Ему остается только найти несколько легионов.

— Неужели мы никогда не избавимся от угрозы гражданской войны? — воскликнул Цицерон.

— Мы уже избавились от нее, перед тем как убили Цезаря, — сухо сказал Октавиан. — Это бесспорно. А теперь, когда Цезарь мертв, лидерство постоянно меняется.

Цицерон нахмурился. Мальчик ясно сказал — убили.

— По крайней мере, — продолжал Октавиан, — иноземная царица с ее сыном уехали, как я слышал.

— И распрекрасно! — гневно выкрикнул Цицерон. — Это она внушала Цезарю промонархистские идеи! Она, вероятно, и опаивала его. Он постоянно пил какое-то зелье, которое готовил ему хитрый египетский врач.

— Но чего она не могла сделать, — возразил Октавиан, — это заставить простой люд поклоняться Цезарю, словно богу. Народ сам так решил.

Присутствующие почувствовали себя неловко.

— Долабелла поспособствовал этому, — сказал Гиртий, — когда убрал алтарь и колонну. — Он засмеялся. — Потом подстраховался! Не разбил их, а сохранил. Правда-правда!

— Есть ли что-нибудь, чего ты не знаешь, Авл Гиртий? — спросил, смеясь, Октавиан.

— Я писатель, Октавиан, а у писателей природная тяга слушать все — от сплетен до пророчеств. Это консулы все время думают только о состоянии дел. — Затем он выложил еще одну сенсационную новость: — Я также слышал, что Антоний проводит закон о полном гражданстве для всей Сицилии.

— Значит, он получил огромную взятку! — проворчал Цицерон. — О, мне начинает все больше и больше не нравиться этот… этот монстр!

— Я не могу поручиться за сицилийскую взятку, — усмехнулся Гиртий, — но я знаю наверняка, что царь Деиотар предлагал консулам куш, чтобы вернуть Галатии прежние размеры. Такие, какими они были до Цезаря. Но те еще не сказали ни да ни нет.

— Дать Сицилии полное гражданство — значит заполучить в клиенты страну, — медленно проговорил Октавиан. — Поскольку я еще молод, я не имею понятия, что задумал Антоний, но я понимаю, что он делает себе очень хороший подарок — голоса нашей ближайшей зерновой провинции.

Вошел слуга Октавиана Скилак. Поклонившись обедающим, он подошел к своему хозяину.

— Цезарь, твоя мать очень просит тебя прийти к ней.

— Цезарь? — выпрямившись на ложе, переспросил Бальб, когда Октавиан ушел.

— Все слуги зовут его Цезарем, — проворчал Филипп. — Атия и я охрипли, протестуя, но он настаивает на этом. Разве вы не заметили? Он слушает, он кивает, он ласково улыбается, а потом делает то, что сидит у него в голове.

— Я весьма рад, Филипп, — сказал Цицерон, несколько недовольный столь нелестной характеристикой, — что у парня такой наставник, как ты. Признаюсь, услышав, что Октавий скоропалительно вернулся в Италию, я сразу подумал: вот для кого-то удобный случай совершить государственный переворот. Однако теперь, познакомившись с ним, я вообще перестал об этом думать. Он приятен, он скромен, но он не дурак. И не позволит сделать себя оружием в чужих целях.

— Я больше боюсь, — мрачно сказал Филипп, — как бы Гай Октавий не принялся делать других оружием в своих целях.

2

После того как Децим Брут, Гай Требоний, Тиллий Кимбр и Стай Мурк убыли в свои провинции, внимание Рима сосредоточилось на двух старших преторах, Бруте и Кассии. Несколько робких появлений на Форуме с целью разнюхать, нельзя ли вернуться к своим должностям, сказали им, что лучше пока никуда не соваться. Сенат предоставил каждому из них для охраны по пятьдесят ликторов без фасций, которые только делали их любое перемещение совсем уж кричащим.

— Уезжайте из Рима, пока страсти не улягутся, — посоветовала Сервилия. — Если ваши лица не будут мелькать перед глазами, народ их забудет. — Она фыркнула. — Через два года вы сможете выдвинуть свои кандидатуры на консулов, и никто не вспомнит, что Цезарь убит именно вами.

— Это было не убийство, это был необходимый поступок! — крикнула Порция.

— А ты заткнись, — спокойно оборвала невестку Сервилия.

Она могла себе позволить быть снисходительной, ибо уверенно выигрывала в этой войне. Порция сама преподносила ей победу на блюдечке, свихиваясь все сильнее и сильнее.

— Уехать из Рима — значит признать себя виновными, — сказал Кассий. — Мы должны выстоять.

Брута раздирали противоречия. Он соглашался с Кассием, но в глубине души жаждал удалиться от матери, чье настроение не улучшилось после того, как она дала отставку Понтию Аквиле.

— Я подумаю, — сказал он.

«Подумать» значило поговорить с Марком Антонием, который выглядел так, словно любая из оппозиций ему нипочем. В результате сенат, полный креатур Цезаря, повернулся к Антонию как к своей новой путеводной звезде. Успокаивало и то, что Антоний действительно любыми способами защищал освободителей. Он был явно на их стороне.

— Что ты думаешь обо всем этом, Антоний? — спросил Брут, устремив на него печальный, как всегда, взгляд больших карих глаз. — В наши намерения не входит бороться с тобой, вернее, со справедливым республиканским правительством. Лично я оцениваю твою отмену диктаторства весьма позитивно. Но если ты чувствуешь, что правительству наше отсутствие лишь поможет, тогда я уговорю Кассия покинуть Рим.

— Кассий в любом случае должен уехать, — нахмурился Антоний. — Прошла уже треть срока его преторства по иностранным делам, а он еще не решил ни одного вопроса нигде, кроме Рима.

— Да, я понимаю, — согласился Брут, — но ведь со мной дело другое. Как городской претор, я не могу уехать из Рима более чем на десять дней кряду.

— Мы найдем способ обойти это, — успокоил его Антоний. — Мой брат Гай выполняет твои обязанности с мартовских ид. Это не тяжело, поскольку ты издал отличные, по его словам, указы. Он может продолжить вести дела за тебя.

— И как надолго? — спросил Брут, чувствуя, что его подхватывает течение, которому невозможно сопротивляться.

— Строго между нами?

— Да.

— По крайней мере еще месяца на четыре.

— Но, — воскликнул пораженный Брут, — это ведь значит, что Алоллоновы игры в квинктилии пройдут без меня!

— Не в квинктилии, — мягко поправил Антоний. — Теперь этот месяц в честь Юлия зовется июлем.

— Ты хочешь сказать, что это название останется в силе?

Блеснули мелкие зубы Антония.

— Конечно.

— А Гай Антоний захочет провести Аполлоновы игры от моего имени? Естественно, я профинансирую их.

— Конечно, конечно.

— И он поставит пьесу, которую я укажу? У меня есть идеи.

— Конечно, дружище.

Брут решился.

— Тогда, может быть, ты попросишь сенат освободить меня от моих обязанностей на неопределенное время?

— Завтра же утром. И правда, так лучше, — сказал Антоний, провожая Брута до двери. — Пусть народ без вас погорюет по Цезарю. Своим присутствием вы только напоминаете всем о потере.

— Я все думал, сколько еще Брут продержится, — сказал Антоний Долабелле в тот же день, но позднее. — Число освободителей в Риме стремительно тает.

— За исключением Децима Брута и Гая Требония, они все — ничто, — презрительно заявил Долабелла.

— Я согласен с тобой. Но Требоний, удравший в провинцию Азия, уже не проблема, а вот Децим меня беспокоит. Он выше прочих и по способностям, и по рождению, и мы не должны забывать, что по указу Цезаря он должен через год стать консулом вместе с Планком. — Антоний нахмурился. — Он очень опасен. И как один из наследников Цезаря может заполучить какую-то часть его клиентов. Особенно в Италийской Галлии, там их хоть отбавляй.

— Cacat! И правда! — вскричал Долабелла.

— Цезарь обеспечил полное гражданство тем, кто живет по ту сторону Пада, а когда Помпей Магн перестал быть патроном, заграбастал клиентов, живущих и по эту сторону Пада. Ты готов спорить, что Децим не уговорит их примкнуть к нему?

— Нет, — серьезно ответил Долабелла. — Я не поставлю на то и сестерция. Юпитер! Я думал, что в Италийской Галлии нет легионов, а ведь она напичкана ветеранами Цезаря! И лучшие из них те, кому уже выделена земля, и те, у кого есть семья. Италийская Галлия всегда поставляла Цезарю самых надежных солдат.

— Именно. Более того, я слышал, что легионеры, решившие под орлами Цезаря громить парфян, возвращаются восвояси. Мои отборные легионы еще не затронуты этой волной, но другие девять уже теряют когорты, которые пробираются в Италийскую Галлию. И не через Брундизий, заметь. Они идут через Иллирию.

— Ты хочешь сказать, что Децим набирает войско?

— Если честно, не знаю. Я только могу сказать, что мне следует не спускать глаз с Италийской Галлии.

Брут уехал из Рима девятого апреля, но не один. Порция и Сервилия настояли на том, чтобы он взял их с собой. После очень тяжелой ночи, проведенной в главной гостинице Бовилл (четырнадцать миль по Аппиевой дороге от Сервиевой стены), Брут решил, что с него достаточно.

— Я отказываюсь терпеть все это дальше, — сказал он Сервилии. — Завтра сделай свой выбор. Или я нанимаю экипаж и ты едешь к Тертулле в Антий, или я велю кучеру вернуть тебя в Рим. Порция едет со мной, а ты — нет.

Сервилия криво улыбнулась.

— Я поеду в Антий и подожду, пока ты не признаешь, что без меня ничего не можешь решить верно, — сказала она. — Без меня, Брут, ты — полный олух. Посмотри, во что ты превратился с тех пор, как прислушался к дочке Катона, вместо того чтобы посоветоваться со своей матерью.

Итак, Сервилия вернулась к Тертулле в Антий, а Брут, прихватив Порцию, поехал от Бовилл к своей вилле на окраине небольшого латинского городка Ланувий. Откуда, если посмотреть в сторону гор, была прекрасно видна великолепная вилла Цезаря, покоящаяся на массивных столбах.

— Я думаю, избрав своим наследником восемнадцатилетнего юношу, Цезарь поступил очень умно, — заметил Брут Порции за обедом.

— Умно? А мне кажется, глупо, — ответила Порция. — Антоний сделает из Гая Октавия фарш.

— В том-то и дело, что Антонию это не нужно, — терпеливо возразил Брут. — Как бы я ни презирал Цезаря, он допустил одну-единственную ошибку, отпустив своих ликторов, а в остальном… Порция, Порция, постарайся понять! Цезарь выбрал столь молодого и неоперившегося птенца, чтобы никто даже из тех, что страшатся собственной тени, не посчитал его за соперника. С другой стороны, этот юноша обладает всеми деньгами и имуществом Цезаря, но, вероятно, еще лет двадцать ни для кого не будет представлять опасности. Он получит достаточно времени, чтобы окрепнуть и возмужать. Вместо того чтобы выбрать самое высокое дерево в лесу, Цезарь посадил семя на будущее. Его состояние будет питать это семя, обережет росток и позволит ему развиваться, никого не провоцируя, ни у кого не вызывая желания подступиться к нему с топором. Этим самым он говорит Риму, что со временем появится другой Цезарь. — Он вздрогнул. — Парень должен иметь много общего с ним и обладать множеством качеств, которые Цезарь в нем разглядел и которыми восхитился. Итак, через двадцать лет появится другой Цезарь. Из лесной чащи. Да, очень умно.

— Говорят, Гай Октавий — женоподобная неженка, — сказала Порция, целуя мужа в нахмуренный лоб.

— Я очень сомневаюсь в этом, моя дорогая. Я знаю Цезаря лучше, чем моего зачитанного Гомера.

— И ты собираешься покорно снести эту ссылку? — строго спросила она, вновь забираясь на свою излюбленную лошадку.

— Нет, — спокойно ответил Брут. — Я послал Кассию письмо, что намерен составить заявление от нашего имени, адресованное всем италийским сообществам и городам. В нем будет сказано, что мы действовали в их интересах и просим поддержки. Я не хочу, чтобы Антоний думал, что мы беззащитны, раз нам пришлось покинуть Рим.

— Хорошо! — сказала довольная Порция.

Не всем городам и селам Италии Цезарь был так уж любезен. В каких-то районах его нововведения привели к потере общинных земель, в других вообще не любили римлян, не испытывали особенного доверия к ним. Поэтому заявление двух освободителей было хорошо принято в некоторых местах, им даже пообещали поставлять рекрутов, если они поднимут оружие против Рима и против всего, за что ратовал Рим.

Такое состояние дел тревожило Антония, особенно после того, как он сам уехал из Рима в Кампанию, чтобы решить там вопросы с нарезкой земельных участков для ветеранов. Самниты этого плодородного региона принялись поговаривать о новой всеиталийской войне под руководством Кассия и Брута. Антоний послал Бруту письмо, в котором резко порицал то, что он и Кассий сознательно или несознательно способствуют мятежу, и грозил им судом за измену. В ответ Брут и Кассий сделали еще одно публичное заявление, умоляя строптивые районы Италии не набирать никаких рекрутов и все оставить как есть.

Помимо антиримски настроенных самнитов, имелись еще и гнезда ярых республиканцев, смотревших на Брута и Кассия как на спасителей, что тоже шло этой паре во вред. В одном из таких гнезд обосновался друг Помпея Великого, praefectus fabrum и банкир Гай Флавий Гемицилл, который обратился к Аттику и предложил этому хитроумному плутократу возглавить консорциум финансистов, желающих одалживать освободителям деньги на цели, которые Гемицилл не назвал. Аттик вежливо отказался.

— Что я делаю лично для Сервилии с Брутом — это одно, — ответил он Гемициллу, — но публичное выступление — совершенно другое.

И Аттик рассказал консулам о заигрываниях Гемицилла.

— Вот и решение вопроса, — сказал Антоний Долабелле и Авлу Гиртию. — Я не еду губернатором в Македонию в следующем году, а остаюсь здесь, в Италии, с моими шестью легионами.

Гиртий удивленно посмотрел на него.

— Возьмешь себе Италийскую Галлию? — спросил он.

— Именно. В июньские календы я попрошу у палаты Италийскую Галлию, а также Дальнюю, кроме Нарбонской. Шесть отборных легионов, вставших лагерем вокруг Капуи, отпугнут Брута и Кассия и заставят Децима Брута дважды подумать, прежде чем что-либо предпринять. Более того, я написал Поллиону, Лепиду и Планку и попросил их передать мне свои легионы, если Децим попытается что-то затеять. Не сомневайтесь, никто из них не поддержит его.

Гиртий улыбнулся, но промолчал. Они подождут, посмотрят и поддержат того, кто сильнее.

— А как насчет Иллирии и Ватиния? — громко спросил он.

— Ватиний меня поддержит, — уверенно ответил Антоний.

— А Гортензий в Македонии? У него давние связи с освободителями, — заметил Долабелла.

— А что может сделать Гортензий? Он еще более легковесен, чем наш друг и великий понтифик Лепид, — презрительно ответил Антоний. — Восстаний не будет. Вы можете представить, что Брут идет на Рим вместе с Кассием? Или Децим? Нет сейчас человека, который отважился бы пойти на Рим. Кроме меня то есть, а мне это и на дух не нужно. Ведь так?

Для Цицерона мир после смерти Цезаря еще более обезумел. Он не мог понять почему. То, что освободителям не удалось захватить власть, он объяснял тем, что они ему не доверились. У него, у Марка Цицерона, при всей его мудрости, его опыте, его знаниях, никто не спросил совета.

Даже его брат Квинт, освободившись от Помпонии, но не будучи в состоянии вернуть ей приданое, утаил от него свое решение жениться на привлекательной молодой Аквилии, наследнице очень хорошего состояния. Таким способом он не только смог выплатить долг своей прежней жене, но и зажить без особой печали. Это совершенно вывело из себя его сына. Квинт-младший побежал к дяде Марку за утешением, но по глупости сболтнул тому, что все еще любит Цезаря и всегда будет его любить, а также убьет любого освободителя, появившегося в поле его зрения. И Цицерон опять впал в гнев, послав Квинта-младшего паковать свои вещи. Не зная, куда пойти, молодой человек примкнул к Марку Антонию — еще большее оскорбление.

После этого все, что мог сделать Цицерон, — это писать письмо за письмом. Аттику в Рим, Кассию в придорожные города и Бруту в Ланувий. Он все спрашивал их, почему народ не может понять, что Антоний — еще больший тиран, чем Цезарь? Его законы — это отвратительные пародии на нормальное законотворчество.

«Как бы там ни было, Брут, — писал он в одном из писем, — ты должен вернуться в Рим, чтобы занять свое место в палате еще до июньских календ, ибо, если тебя там не окажется, это будет концом твоей публичной карьеры, а позже последуют еще большие катастрофы».

Но от одной катастрофы он был в восторге. По слухам, Клеопатра, ее брат Птолемей и ее сын Цезарион потерпели кораблекрушение по пути домой. Все они утонули.

— А ты слышал, что вытворяет Сервилия? — спросил он Бальба, принимая его на недавно приобретенной им вилле Помпея (Цицерон продолжал скупать виллы), и театрально изобразил ужас.

— Нет, а что? — скривив рот, спросил Бальб.

— Она фактически живет один на один с Понтием Аквилой в его поместье! Говорят, у них даже общая спальня!

— О боги! Я слышал, что она порвала с ним, как только узнала о его причастности к акции освободителей, — спокойно прореагировал Бальб.

— Да, она порвала, но потом Брут прогнал ее, и она, видно, решила таким способом насолить ему с Порцией. Женщине шестьдесят, а ее любовник моложе сынка!

— Намного хуже отсутствие перспективы мира в Италии, — сказал Бальб. — Я в отчаянии, Цицерон.

— Не только ты! Правда, ни Брут, ни Кассий не намерены затевать новую гражданскую междоусобицу.

— Антоний другого мнения.

Плечи Цицерона опустились, он вздохнул и вдруг стал выглядеть древним старцем.

— Да, все идет к войне, — печально признал он. — Децим Брут — главная угроза, конечно. Ну почему, почему никто из них не приходит ко мне за советом?

— Кого ты имеешь в виду?

— Освободителей, разве не ясно? У них хватило мужества на убийство, но политически они действуют, как слепые щенки. Как маленькие детишки, убившие тряпочную куклу.

— Единственный, кто мог бы помочь, — это Гиртий.

Цицерон просиял.

— Тогда давай пойдем с тобой к Гиртию.

3

Октавиан приехал в Рим в майские ноны, сопровождаемый только слугами. Его мать и отчим отказались принять участие в этой безумной затее. В четвертом часу дня он прошел через Капенские ворота и направился к Римскому Форуму, одетый в белоснежную тогу с узкой пурпурной каймой всадника по открытому правому плечу туники. Благодаря многочасовой практике хождения в ботинках на толстой подошве он производил нужное впечатление на людей, заставляя их оборачиваться и поражаться ему, ибо высокий величественный молодой человек имел осанку, исключавшую чопорность или наличие какого-либо волнения. Показать то или другое означало потерять лицо. С высоко поднятой головой, увенчанной блестящей массой волнистых светлых волос, с полуулыбкой на тонких губах он шел по Священной дороге. Лицо излучало неподдельное дружелюбие, которым всегда так славился Цезарь.

— Это наследник Цезаря! — шептал один из его слуг зевакам.

— Наследник Цезаря прибыл в Рим! — шептал другой.

День был чудесным, небо — безоблачным, но все портила влажность. Из-за нее небосвод потерял две трети обычной голубизны. Вокруг солнца, на некотором расстоянии, сиял ореол, люди показывали на него пальцами и дивились, что бы мог означать этот знак. Кольца вокруг полной луны нередко видели все, но вокруг солнца? Небывалое дело! Исключительный, исключительный знак!

Оказалось нетрудно найти место, где горел Цезарь. Оно все еще было покрыто цветами, куколками и шариками. Октавиан свернул со Священной улицы и встал у стены. Там, пока собиралась толпа, он накрыл голову складкой тоги и стал молча молиться.

Под ближайшим храмом Кастора и Поллукса располагались конторы коллегии плебейских трибунов. Луций Антоний, плебейский трибун, распахнул тяжелую дверь как раз тогда, когда Октавиан убирал с лица плотную ткань импровизированного покрова.

Самый молодой из троих Антониев считался и самым умным из них, но у него имелись свои недостатки, мешавшие ему добиться столь же высокого общественного признания, какого добился его старший брат. Он был полноват, лысоват, смешлив и язвителен, что неоднократно являлось причиной его стычек с Марком.

Он остановился понаблюдать за окончившим молиться юнцом, подавляя желание расхохотаться. Что за вид! Так это и есть внучок Цезаря, его знаменитый наследник? Никто из Антониев не входил в окружение Луция Цезаря, и Луций Антоний не припоминал, чтобы он когда-либо видел Гая Октавия, но это был, без сомнения, тот самый Октавий, и никто другой. К тому же Луций знал, что его брат Гай, исполнявший обязанности городского претора, получил письмо от Гая Октавия, в котором тот уведомлял, что прибудет в Рим в майские ноны, и просил разрешить ему произнести что-то там с ростры.

«Да, это он, наследничек Цезаря. Надо же, какой смешной! Эти ботинки! Кого он пытается обмануть? И куда смотрит его парикмахер? У него волосы длиннее, чем у Брута. Самый настоящий маленький фендрик — посмотрите, как тщательно он укладывает складки своей тоги. И это лучший твой выбор, Цезарь? Ты предпочел этого гомика моему брату? С головой у тебя явно было не все в порядке, когда ты писал свое завещание, дорогой кузен Гай».

— Ave, — сказал он, подходя к Октавиану с протянутой для рукопожатия рукой.

— Луций Антоний? — спросил Октавиан с улыбкой Цезаря, сбивающей с толку.

Он выдержал костедробильное рукопожатие, и ни один мускул не дрогнул на юном лице.

— Конечно Луций Антоний, Октавий, — радостно сказал Луций. — Мы кузены. Ты виделся с дядюшкой Луцием?

— Да. Я посетил его в Неаполе несколько рыночных интервалов назад. Он прихворнул, но был рад меня видеть.

Октавиан помолчал, потом спросил:

— Твой брат Гай сейчас на месте?

— Не сегодня. Он сделал себе выходной.

— Это плохо, — сказал молодой человек, продолжая улыбаться толпе, испускавшей ахи и охи. — Я письмом просил его разрешить мне выступить с ростры, но он не ответил.

— Все нормально. Я могу дать тебе разрешение, — сказал Луций.

Карие глазки его блеснули. Ему понравилась дерзость маленького позера. Типичная реакция для Антониев. Но он ничего не увидел в светлых глазах, больших, окаймленных умопомрачительными ресницами. Наследник Цезаря хорошо скрывал свои мысли.

— Ты можешь не отставать от меня на этих ходулях? — спросил Луций, указывая на ботинки Октавиана.

— Конечно, — ответил Октавиан, без напряжения шагая рядом. — Моя правая нога короче левой. Отсюда такие подошвы.

Луций громко расхохотался.

— Важно, чтобы твоя третья нога была что надо!

— Я понятия не имею, что надо она или нет, — холодно ответил Октавиан. — Я пока еще девственник.

Луций от удивления остановился.

— Это глупо, об этом не говорят, — сказал он.

— Я и не говорю, но также не вижу, почему это должно быть секретом.

— Намекаешь, что не прочь закинуть на кого-нибудь ногу, а? Буду счастлив свести тебя в нужное место.

— Нет уж, благодарю. Я очень брезглив и разборчив… я только это имею в виду.

— Тогда ты не Цезарь. Он валил на спину всех.

— Правильно. В этом отношении я не Цезарь.

— Ты хочешь, чтобы люди смеялись, выслушивая от тебя эти вещи, Октавий?

— Нет, но мне все равно. Пусть смеются. Рано или поздно они будут смеяться над другими вещами. А может, и плакать.

— Хорошо сказано! Очень хорошо! — засмеялся Луций. — Ты бьешь меня моим же оружием!

— Только время это покажет, Луций Антоний.

— Взбирайся наверх, хромоножка, и становись между двух ростральных колонн.

Октавиан подчинился, взошел на ростру и повернулся к своей первой аудитории. Толпа собралась порядочная. «Как жаль, — подумал он, — что ростра так неудачно поставлена и солнце бьет мне в лицо. Я бы предпочел, чтобы оно светило мне в спину, тогда мою голову окружил бы сияющий ореол».

— Я — Гай Юлий Цезарь-сын! — объявил он толпе удивительно громким и далеко слышным голосом. — Да, теперь меня зовут именно так! Я — наследник Цезаря, официально усыновленный им по завещанию. — Он поднял руку и указал на солнце, стоявшее чуть ли не над его головой. — Цезарь послал этот знак для меня, для своего сына!

И тут же, не делая паузы, долженствующей подчеркнуть важность сказанного, он перешел к обсуждению пунктов завещания Цезаря, касающихся простых римлян. С большим тщанием растолковал, что значит в них каждая фраза, а после заверил, что, как только документ утвердят, щедрые дары Цезаря незамедлительно попадут в нужные руки.

Толпа ему аплодирует, отметил нехотя Луций Антоний. Никто из завсегдатаев Форума не обращает внимания на его правый ботинок с толстой подошвой. (Левый ботинок скрывала тога, ниспадающая почти до земли.) Никто не смеется над ним. Все очарованы его красотой, его осанкой, великолепными волосами, его поразительным сходством с всеобщим кумиром — от улыбки до жестов, до всем знакомой мимики. Должно быть, слух о его выступлении разнесся молниеносно. Публика прибывает, все сторонники Цезаря. Евреи, иноземцы, неимущая чернь.

Однако не только внешность помогала Гаю Октавию. Он действительно говорил очень хорошо, с явными задатками впоследствии стать одним из великих ораторов Рима. Когда он закончил, рукоплескания превратились в овацию. Как только она стихла, он сошел с ростры и без страха направился прямо в толпу, чуть выставив вперед правую руку, с той же улыбкой на тонких губах. Женщины, теряя голову, трогали его тогу. «Если он и впрямь девственник (а мне теперь кажется, что он издевается надо мной), ему ничего не стоит переменить это состояние с любой красавицей из толпы, — думал Луций Антоний. — Хитрый маленький mentula очень умело меня провел».

— Теперь к Филиппу? — спросил он Октавиана, направлявшегося к лестнице Весталок, взбегающей на Палатин.

— Нет, в свой дом.

— В дом отца?

Светлые брови взметнулись — идеальная имитация Цезаря.

— Мой отец жил в Общественном доме, другого дома у него не было. Я просто купил себе дом.

— Не дворец?

— Мои запросы очень скромны, Луций Антоний. Единственный вид роскоши, который мне нравится, — красота храмов Рима. Мне нравится также простая пища, я не пью вина, и у меня нет пороков. Vale, — сказал Октавиан и стал легко подниматься по лестнице.

Грудь его сжималась, испытание закончилось, и он с ним справился хорошо. А теперь астма заставит его заплатить за успех.

Луций Антоний не пошел за ним. Он стоял, хмурясь.

— Хитрый маленький лис очень умело заморочил мне голову, — сказал позднее Луций Фульвии.

Та снова ждала ребенка и очень скучала по Антонию, поэтому была раздражительной.

— Ты не должен был разрешать ему говорить, — сказала она. Лицо мрачное, тут и там морщинки. — Иногда, Луций, ты становишься идиотом. Если ты точно передал его слова, тогда то, что он сказал, указывая на кольцо вокруг солнца, значило, что Цезарь — бог, а он — божий отпрыск.

— Ты и вправду так думаешь? А мне показалось, что это хитрый словесный прием, — сказал, хихикая, Луций. — Тебя там не было, Фульвия, а я был. Он прирожденный актер, вот и все.

— Таким был и Сулла. И зачем ему говорить тебе, что он девственник? Юноши этого не говорят, они скорее умрут, чем признаются в этом.

— Я подозреваю, что на самом деле ему хотелось сказать мне этим, что он не гомосексуалист. Он так смазлив, что любому мужчине подумается обратное, но у него, по его словам, нет пороков, а потребности очень непритязательные. Но он хороший оратор и произвел на меня впечатление.

— Мне он кажется опасным, Луций.

— Опасным? Фульвия, ему восемнадцать!

— Его восемнадцать больше походят на восемьдесят. Его цель — привлечь на свою сторону клиентов Цезаря и его сторонников, а не знатных коллег. — Она поднялась. — Я напишу Марку. Думаю, он должен знать.

Когда Антоний через два рыночных интервала после письма Фульвии получил письмо от плебейского эдила Критония, из которого узнал, что наследник Цезаря пытался выставить на играх в честь Цереры золотое курульное кресло и золотой венок, украшенный драгоценностями, он решил, что пора возвращаться в Рим. Маленькой шавке не повезло. Задумка не удалась. Критоний, ответственный за эти игры, запретил демонстрацию. Тогда молодой Октавий потребовал, чтобы на параде была показана диадема, которую Цезарь однажды отринул! Критоний вновь ему отказал. Но Октавий не сдался, не испугался. Более того, писал Критоний, он настаивает, чтобы его звали Цезарем! Ходит по Риму, разговаривает с простыми людьми. Не отзывается на Октавия и даже на Октавиана!

Двадцать первого мая, сопровождаемый охраной в несколько сотен ветеранов, Антоний въехал в Рим на загнанной лошади. У него болел крестец, настроение было отвратительным. Во-первых, из-за ужасной поездки, а во-вторых, он сердился, что его оторвали от очень важной работы. Неизвестно, на что решатся освободители, если он не удержит ветеранов на своей стороне!

И еще одна вещь выводила его из себя. Он послал в Брундизий надежных людей за налогами, собранными с провинций, и за деньгами, взятыми Цезарем из казны на войну. Налоги привезли в Теан, на его базу — большое облегчение, ибо теперь он мог продолжить закупку земель для оттрубивших свое ветеранов и пустить какую-то сумму на уплату своих срочных долгов. Преследуя личные цели, Антоний ничуть не стеснялся запускать лапу в римский кошель. Как консул, он просто послал Марку Куспию уведомление, что будет должен казне двадцать миллионов сестерциев, вот и все. Но деньги Цезаря в Теан не пришли, потому что в Брундизии их уже не было. Удивленный служащий банка сказал легату Антония, бывшему центуриону Кафону, что от имени Цезаря его наследник забрал весь вклад. Зная, что он не может вернуться в Кампанию с этим неприятным известием, Кафон перерыл в поисках весь Брундизии и все окрестности, даже прошелся по селам, но ничего не узнал. В тот день, когда деньги исчезли, шел проливной дождь. Горожане попрятались по домам, а ветераны двух неизвестно чего ожидающих возле порта когорт заявили, что они тоже в здравом уме, чтобы болтаться по улицам в такое ненастье. Деньги вроде бы погрузили на шесть десятков подвод, но обоза не видел никто. Авл Плавтий, когда его спросили, весьма удивился и был готов прозакладывать головы всего своего семейства, что Гай Октавий не имеет ничего общего с воровством. Банк, правда, располагается рядом с его домом, но юноша только-только прибыл из Македонии, бледный, уставший, измученный своей хворью. И Кафон вернулся в Теан, отправив группу своих людей наводить справки, не видел ли кто тяжело груженный обоз, двигавшийся, например, на север к Барию, или на запад к Таренту, или на юг к Гидрунту. Другая группа направилась на побережье разузнавать, не выходили ли после шторма в море какие-нибудь каботажные корабли.

К тому времени, как Антоний отправился в Рим, все эти поиски тоже не привели ни к чему. Нигде не видели повозок, никакие корабли в море не выходили. Деньги словно бы испарились, пропали.

Поскольку было уже слишком поздно, чтобы вызывать к себе Гая Октавия, Антоний пропарил свой больной крестец в минеральной бане, потом принял ванну вместе с изголодавшейся по нему Фульвией, посмотрел на спящего Антилла, плотно поел, запил обед обильным вином, лег в постель и уснул.

Долабелла, как ему сообщили утром, на несколько дней уехал из города. Авл Гиртий появился, когда Антоний завтракал, и тоже был в плохом настроении.

— Антоний, зачем ты привел в Рим вооруженных солдат? — недовольно спросил он. — В городе спокойно, а у тебя нет диктаторских привилегий. Пошли слухи, что ты хочешь арестовать освободителей, оставшихся тут. Они уже приходили ко мне! И пишут теперь Бруту и Кассию, что ты затеваешь войну!

— Я не чувствую себя в безопасности без охраны, — проворчал Антоний.

— Ты боишься? Кого? — удивился Гиртий.

— Гая Октавия! Змеи, таящиеся в траве, невелики, но бывают опасны.

Гиртий плюхнулся в кресло.

— Гая Октавия? — Не в силах сдержаться, он рассмеялся. — Да брось ты, Антоний! Вот уж действительно нашел кого опасаться!

— Этот маленький cunnus украл в Брундизии деньги Цезаря, которые тот брал с собой для войны.

— Вздор! — воскликнул Гиртий и засмеялся громче.

Появился слуга.

— Господин, пришел Гай Октавий.

— Вот и спросим его, — хмуро сказал Антоний, ничуть не успокоенный реакцией Гиртия.

Гиртий! К сожалению, нельзя было враждовать с этим самым преданным и самым влиятельным сторонником Цезаря в Риме. Он имел огромный вес в сенате и в следующем году должен был стать консулом.

Ботинки на толстой подошве явились для них обоих сюрпризом. Они совсем не вязались с образом змеи, притаившейся в травке. Этот спокойный юноша в тоге со странными притязаниями — и угроза? Стоило ли брать эскорт в несколько сотен вооруженных солдат? Гиртий бросил на Антония выразительный насмешливый взгляд, откинулся на спинку кресла и приготовился наблюдать за битвой титанов.

Антоний не потрудился ни встать, ни протянуть руку.

— Октавий.

— Цезарь, — спокойно поправил его Октавиан.

— Ты не Цезарь! — рявкнул Антоний.

— Я — Цезарь.

— Я запрещаю тебе называть себя так!

— Это мое имя по закону об усыновлении, Марк Антоний.

— Нет, пока не примут lex curiata о твоем усыновлении, а я сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет. Я старший консул, и я не стану спешить с созывом лиц, обладающим правом узаконить твое новое положение. Фактически, Гай Октавий, если я на что-то еще способен, ты никогда этого не дождешься!

— Легче, легче, Антоний, — мягко заметил Гиртий.

— Ну уж нет! Эй, вонючий маленький педик, кем ты себя возомнил? Кому ты осмеливаешься дерзить? Бросать вызов?

Антоний орал. Октавиан стоял спокойно, широко открыв глаза и словно не видя того, кто орет. В позе, в лице ни страха, ни напряжения. Левая рука придерживает складки тоги, правая вольно опущена. Кожа абсолютно сухая.

— Я — Цезарь, — повторил он. — И как Цезарь, я хочу получить ту часть состояния Цезаря, которая должна быть передана народу Рима.

— Завещание не утверждено, и ты ничего не получишь, — фыркнул Антоний. — Заплати народу из тех денег, что Цезарь брал на войну.

— Прошу прощения? — удивился Октавиан.

— Ты украл эти деньги в Брундизии, из хранилища Оппия.

Гиртий выпрямился в кресле, глаза его блеснули.

— Прошу прощения? — повторил Октавиан.

— Ты украл деньги, взятые Цезарем на военные нужды!

— Уверяю тебя, я их не брал.

— Управляющий Оппия опознает тебя.

— Он не может меня опознать, потому что мы с ним не виделись.

— Ты отрицаешь, что пришел к управляющему Оппия, назвался наследником Цезаря и потребовал тридцать тысяч талантов?

Октавиан весело улыбнулся.

— Edepol! Какой умный вор! Ручаюсь, что он не представил никаких документов, подтверждающих его полномочия, потому что даже у меня таковых не имелось. Вероятно, управляющий Оппия сам все украл. Боги, боги, какой конфуз! О Марк Антоний, я очень надеюсь, что ты все же найдешь эти деньги!

— Октавий, я могу подвергнуть пыткам твоих рабов.

— Со мной в Брундизии был только один раб. Это облегчит твою задачу… если ты и вправду решишься меня обвинить. Когда, кстати, произошло это ужасное преступление? — холодно спросил Октавиан.

— В тот день, когда был сильный дождь.

— О, это отводит от меня обвинения! Мой раб в тот день не мог двигаться, измотанный морской болезнью, а у меня в довершение к приступу астмы просто раскалывалась голова. Отдай мне должное и зови меня Цезарем.

— Я никогда не назову тебя так!

— Должен предупредить тебя, Марк Антоний, поскольку ты старший консул, что после Аполлоновых игр я намерен устроить игры в честь Цезаря, и обязательно в том же июле. С этим сообщением, собственно, я к тебе и пришел.

— Я запрещаю проводить эти игры.

— Эй, ты не можешь этого сделать! — возмутился Гиртий. — Я, как друг Цезаря, готов вложить в это чествование свои деньги и надеюсь, ты тоже вложишь в него деньги, Антоний! Мальчик прав, он наследник Цезаря и должен почтить его память.

— Уйди с глаз моих, Октавий! — рявкнул Антоний.

— Меня зовут Цезарь, — уходя, поправил Октавиан.

— Ты был невыносимо груб, — упрекнул Гиртий. — Орал, бесновался. Ты даже не предложил ему сесть.

— Я с удовольствием предложил бы ему сесть на кол.

— И ты не можешь отказать ему в lex curiata.

— Он сможет получить свой lex curiata только после того, как вернет деньги Цезаря, взятые им из казны на поход.

Гиртий опять рассмеялся.

— Вздор, вздор, вздор! Такие деньги совсем непросто украсть. Нужно затратить несколько рыночных интервалов, чтобы все спланировать, организовать и исполнить, Антоний. Ты ведь слышал Октавиана. Он всего за день до преступления прибыл из Македонии и был очень плох.

— Октавиана? — хмуро переспросил Антоний.

— Да, Октавиана. Нравится тебе или нет, его зовут теперь Гай Юлий Цезарь Октавиан. Конечно, я не буду звать его Цезарем, но Октавианом почему же не звать? «Октавиан» значит «кем-то усыновленный». В данном случае Цезарем, — пояснил Гиртий. — Он удивительно хладнокровен и умен, признай это.

Гиртий вышел в перистиль дворца Антония на Каринах. Там находился эскорт старшего консула. Среди ветеранов стоял и Октавиан, улыбающийся, как Цезарь, жестикулирующий, как Цезарь, и, кажется, столь же остроумный, как Цезарь, потому что все хохотали, пока он говорил низким проникновенным голосом, очень похожим на голос Цезаря, хотя слов разобрать было нельзя. Но интонация ошеломляла, и тем больше, чем дольше Гиртий вслушивался в нее.

Прежде чем Гиртий успел подойти к группе, Октавиан ушел, очень знакомо махнув всем рукой.

— Каков паренек! — вздохнув, сказал один ветеран, вытирая выступившие от смеха слезы.

— Ты видел, Авл Гиртий? — спросил другой, тоже с повлажневшими глазами. — Копия Цезаря, только юного, а?!

Что за игру он затеял? Гиртий был удивлен. Сердце его вдруг упало. Ведь ни один из этих людей уже не будет пригоден к несению службы, когда Октавиан войдет в силу. На что же он рассчитывает? Хочет заполучить их сыновей? Неужели он способен строить столь долгосрочные планы?

Потеря денег, взятых Цезарем на войну с парфянами, очень расстроила Марка Антония, чего он, естественно, никому не хотел показывать, особенно таким людям, как Гиртий. Земельный вопрос не являлся непреодолимой проблемой. Землю всегда можно было законно изъять из личного владения и объявить государственной. Даже самые влиятельные всадники восемнадцати старших центурий, которых (наряду с многими сенаторами) это чувствительно бы ущемило, после смерти Цезаря вели себя тихо, и их жалобы были не очень слышны. И вовсе не собственные долги внушали ему тревогу.

Удручало Антония то, что с тех пор, как Цезарь перешел Рубикон, в армии появились новые веяния. Теперь каждый солдат каждого легиона за участие в мало-мальски серьезном сражении ожидал получить большой куш. Но на этом все не кончалось. Когда Вентидий набирал в Кампании два новых легиона, каждый рекрут потребовал тысячу сестерциев наличными просто за то, что он записался в войска. Государству теперь предстояли неизбежные траты не только на вооружение армии. По крайней мере десять миллионов сестерциев необходимо было заплатить немедленно. А ведь шесть отборных легионов все еще маялись в Македонии, но их представители находились в Теане и недвусмысленно намекали на появившиеся проблемы. С отменой парфянской кампании стоило ли продолжать службу? Будут ли трофеи, отнятые у даков, равноценны трофеям, которые можно было бы отбить у парфян? Как мог Антоний сказать им, что и дакийских трофеев не будет, ибо они вернутся в Италию, чтобы укрепить его власть? Прежде чем сообщить эту новость, он должен найти хорошие деньги и прямо в Брундизии заплатить по десять тысяч сестерциев каждому из возвращенных солдат. Не считая дополнительных премий центурионам, что составит триста миллионов сестерциев. А где их достать?

Налоги с провинций были призваны покрывать обычные огромные расходы правительства. Стоимость армии — это другое. И сохранить лояльность легионеров, не уплатив им вовремя премий наличными, не мог, кроме Цезаря, ни один человек. Антоний в Кампании хорошо это понял.

— А как насчет неприкосновенного запаса в храме Опы? — спросила Фульвия (с ней единственной он делился всем).

— Там ничего нет, — мрачно ответил Антоний. — Там поработали все, от Цинны с Карбоном до Суллы.

— Клодий говорил, что все займы вернули. Если бы ему не удалось провести свой закон об аннексии Кипра, чтобы оплатить дармовое зерно, он взял бы деньги именно там. В конце концов, в этом храме хранятся богатства Рима, поэтому Опа вполне законно могла обеспечить город бесплатным зерном. Но его закон прошел, и Опу грабить не стали.

Антоний бросился к ней, крепко поцеловал.

— Ах, мое личное воплощение Опы, что бы я делал без тебя?

Храм Опы на Капитолии вовсе не был древним, хотя его богиня-numen, безликая, бестелесная, почиталась с тех пор, как зародился Рим. Но ее первый храм сгорел, а этот построил Цецилий Метелл сто пятьдесят лет назад. Он не был большим, однако Цецилии Метеллы всегда подкрашивали то, что нужно, и содержали в опрятности остальное. В единственной целле не было никакой статуи, и подношения Опе там тоже не делались. Ее алтарь находился в Регии, более важном храме для государственных культовых нужд. Как и все святилища Капитолия, храм Опы покоился на внушительном подиуме с подвалами, находящимися под защитой безликого божества. Это считалось достаточной гарантией сохранности помещенных в них драгоценных вещей, включая монеты и слитки.

Дождавшись темноты, в сопровождении одних только приспешников Марк Антоний с натугой открыл тяжелую дверь, и свет его лампы заиграл на штабелях тусклых серебряных слитков. Антоний смотрел, затаив дыхание. Деньги Опе вернули с процентами! А он их заполучил.

Но выносить богатство он стал при дневном свете, не сразу, а частями, и носили не далеко — по Капитолию через «убежище» в подвалы храма Юноны Монеты, где чеканились деньги. Там день и ночь эти слитки превращались в серебряные денарии. Теперь Антоний мог и в дальнейшем платить легионам и даже ликвидировать свои долги. Опа поставила ему двадцать восемь тысяч талантов серебра — семьсот миллионов сестерциев в пересчете на деньги.

К июньским календам проблемы были улажены. Оставалось лишь попросить сенат узаконить смену провинций. А после этого его брат Луций убедит Плебейское собрание отобрать у Децима Брута Италийскую Галлию.

Даже письмо от Брута и Кассия не подпортило ему настроение.

Мы с удовольствием посетили бы заседание сената в июньские календы, Марк Антоний, но ты должен гарантировать нашу неприкосновенность. Ведь хотя мы оба — старшие преторы, ни ты, ни другие магистраты не сообщают нам, что происходит в Риме, и нам это не нравится. Мы очень ценим твою заботу о нашем благополучии и еще раз благо дарим за поддержку после мартовских ид. Однако до нас дошла информация, что город все еще наводнен ветеранами и что они намерены снова вернуть на место сожжения Цезаря алтарь и колонну, которые консул Долабелла совершенно, на наш взгляд, справедливо и своевременно приказал унести.

Наш вопрос: будем ли мы в безопасности, если вернемся в Рим? Пожалуйста, дай нам гарантии, что амнистия все еще в силе и что Рим будет нам рад.

Чувствовавший себя намного лучше после благополучного разрешения финансовых затруднений, Антоний ответил на эту почти раболепную просьбу, не разводя особенных сантиментов.

Я не могу дать вам гарантий, Марк Брут и Гай Кассий. В городе и вправду полно ветеранов. Они развлекаются тут, пока ждут земли, и думают, не записаться ли опять в легионы, ибо в Кампании мной открыт новый набор. Что же касается их поклонения Цезарю, то уверяю, что потворствовать этому я не собираюсь.

Ехать вам в Рим или не ехать, решайте сами.

«Вот! Это даст им понять, какое место они занимают в моих планах! А еще скажет им, что, если они решатся воспользоваться недовольством самнитов, по соседству будут стоять легионы, готовые подавить любое восстание. Да, клянусь Опой, отлично!»

Его настроение малость испортилось только в июньские календы, когда он вошел в курию Гостилия. Собравшихся было так мало, что кворума не набралось. Если бы явились Брут, Кассий и Цицерон, все бы сошлось, но они не явились.

— Хорошо, — сказал он Долабелле сквозь зубы, — я буду действовать по-другому. Луций! — позвал он брата, уходя под руку с Гаем Антонием. — Созови-ка Плебейское собрание через два дня!

Для Плебейского собрания, тоже не очень-то посещаемого, никакой кворум значения не имел. Если от каждой трибы присутствовал хоть один человек, собрание можно было проводить. Пришли двести с лишним человек из тридцати пяти триб, достаточно для принятия срочных решений. Антоний был в ярости, поэтому никто из собравшихся не хотел спорить с Луцием Антонием, именитым плебейским трибуном, и никто из его коллег не собирался накладывать вето. Очень быстренько плебс отдал Марку Антонию Италийскую Галлию, а также Дальнюю Галлию без Нарбонской на пять лет с неограниченными полномочиями. Затем отдали Долабелле Сирию, тоже на пять лет и тоже с неограниченными полномочиями. Этот lex Antonia de permutatione provinciarum немедленно вошел в силу, а значит, у Децима Брута провинции больше не было.

Но работа на этом не закончилась. Длинные уши сделки Антония с легионами стали отчетливо видны, когда Луций Антоний внес еще одно предложение, утверждавшее третий тип присяжных для судебных процессов. Теперь таковыми могли становиться экс-центурионы высокого ранга, не имея равных со всадниками доходов. Проголосовали за это. Самый младший из трех Антониев сразу предложил новый законопроект — о распределении общественных земель ветеранам комиссией из семи человек в составе Марка Антония, самого Луция, Долабеллы и четырех ставленников Антония, включая освободителя Цезенния Лентона, усердно лизавшего старшему консулу зад.

Если бы Гиртию шепнули, что царь Деиотар дал-таки взятку Антонию, он понял бы, что это не пустой слух, как только у Каппадокии отняли Малую Армению и присоединили ее к Галатии.

Вот так, начиная с июньских календ, два консула уверенно продемонстрировали свой стиль правления. Коррупция и самообслуживание. Пошла оживленная торговля освобождениями от налогов и привилегиями. Все, кого Цезарь лишил гражданства, полученного ими от Фаберия за мзду, могли теперь выкупить это право. И продолжалась чеканка монет из серебряных слитков Опы.

— Для чего нужна власть, если не использовать ее в своих целях? — периодически спрашивал Антоний у Долабеллы.

Пятого июня сенаторы сошлись опять. На этот раз кворум набрался. К удивлению Луция Пизона, Филиппа и еще нескольких сенаторов переднего ряда, Публий Сервилий Ватия Исаврик-старший тоже пришел. Самый преданный друг и политический союзник Суллы, он так давно удалился от политической жизни, что многие напрочь забыли о нем. Римский дом Ватии-старшего занимал теперь его сын, большой друг Цезаря, — сейчас он как раз возвращался из провинции Азия, — а сам Ватия-старший размышлял о красотах природы, об искусстве и литературе на своей вилле в Кумах.

После прочтения молитв и определения знаков Ватия поднялся, намереваясь взять слово. Как самый старший и уважаемый среди консуляров, он имел это право.

— Потом, — коротко бросил Антоний к всеобщему изумлению.

Долабелла повернул голову, свирепо взглянул на коллегу.

— В июне фасции у меня, Марк Антоний, это мое собрание! Публий Ватия-старший, для нас честь приветствовать твое возвращение в палату. Пожалуйста, говори.

— Благодарю тебя, Публий Долабелла, — сказал Ватия-старший тонким, но хорошо слышным голосом. — Когда ты думаешь поднять вопрос о провинциях для преторов?

— Не сегодня, — снова опередил Долабеллу Антоний.

— Не спеши, Марк Антоний. Может, нам все-таки следует обсудить этот вопрос, — сказал с холодком решивший не уступать Долабелла.

— Я сказал, не сегодня! Этот вопрос отложен, — огрызнулся Антоний.

— Тогда я прошу в виде исключения рассмотреть положение только двух преторов, — сказал Ватия-старший. — Гая Кассия Лонгина и Марка Юния Брута. Хотя я не могу смириться с тем, что это именно они стояли во главе заговора против Цезаря, однако их подвешенное состояние меня беспокоит. Оставаясь в Италии, они подвергают свои жизни немалой опасности. Поэтому я предлагаю определить их будущее сейчас, независимо от того, сколько придется ждать другим преторам. Еще я предлагаю, чтобы Марку Бруту отдали Македонию, поскольку Марк Антоний от нее отказался, а Гаю Кассию — Киликию вместе с Кипром, Критом и Киренаикой.

Ватия-старший замолчал, но не сел. Наступила неловкая тишина, прерываемая ворчанием с верхних ярусов, где сидели назначенцы Цезаря, которые не питали любви к его убийцам.

Поднялся сердитый Гай Антоний.

— Почтенные консулы! — дерзко выкрикнул он. — Я согласен с консуляром Ватием-старшим лишь в том, что пора нам увидеть задницы Гая Кассия и Марка Брута! Оставаясь в Италии, они представляют угрозу правительству Рима. Поскольку палата не отменила амнистию, их нельзя судить за измену, но я отказываюсь давать им провинции. Ведь даже достойным и ни в чем не замешанным людям, таким, например, как я, велят подождать! И я предлагаю назначить их квесторами! Поручить закупать для Италии с Римом зерно. Брут может поехать в Малую Азию, Кассий — на Сицилию. По их заслугам положение квесторов для них в самый раз!

Последовали дебаты, которые показали Ватии-старшему, насколько непопулярно его предложение. Если ему нужно было дополнительное тому подтверждение, он получил его, когда палата поручила Бруту и Кассию заниматься закупкой зерна в Малой Азии и на Сицилии. Затем, чтобы унизить старика еще больше, Антоний и его приспешники стали прохаживаться на его счет, подшучивать, насмехаться над его древностью и старомодными взглядами. Как только собрание закончилось, Ватия-старший вернулся на свою виллу в Кампании.

Там, попросив слуг наполнить ванну, Публий Сервилий Ватия Исаврик-старший со вздохом облегчения погрузился в воду, вскрыл ланцетом вены на обоих запястьях и постепенно перешел в теплые, бесконечно желанные объятия смерти.

— Ох, как мне вынести такое возвращение к родному порогу? — сказал Ватия-младший Авлу Гиртию. — Цезарь убит, отец покончил с собой.

Он не выдержал и разрыдался.

— А Рим в когтях Марка Антония, — добавил Авл Гиртий. — Ах, если бы я видел выход, Ватия! Но я его не вижу. Никто не может противостоять Антонию, а он способен на все, от грубого беззакония до массовой резни без суда. И легионы на его стороне.

— Он покупает легионы, — сказала Юния, очень довольная, что муж вернулся домой. — Я готова убить моего братца Брута за то, что он привел все это в действие. Но это Порция дергала его за веревочки.

Ватия вытер слезы, высморкался.

— А тебе, Гиртий, разрешит ли Антоний с его ручным сенатом стать консулом в следующем году? — спросил он.

— Он обещает. Я стараюсь не мелькать у него перед глазами. Лучше оставаться в тени. Панса такого же мнения. Поэтому мы нечастые гости на заседаниях.

— Значит, нет ни одного влиятельного человека, способного его урезонить?

— Ни одного. Антоний распоясался.

4

Такого же мнения были деловые люди и политики Рима и Италии в ту ужасную весну и в то ужасное лето после мартовских ид.

Брут и Кассий колесили по побережью Кампании с Порцией, словно прикованной к мужу. Какое-то время они торчали на одной вилле с Сервилией и Тертуллой, все пятеро постоянно ругались. Пришли вести от комиссии по заготовке зерна, которые смертельно их оскорбили. Как смеет Антоний поручать им работу, больше подходящую для простых квесторов?

Цицерон, посетивший их, нашел Сервилию в убеждении, что она все еще обладает достаточным весом в сенате, чтобы это решение переменить. Кассий пребывал в воинственном настроении, Брут был совершенно подавлен, Порция вечно ворчала, изводя Брута, а Тертулла из-за потери ребенка изводила себя.

Он ушел, потрясенный. Это крах, катастрофа. Они не видят выхода, не знают, что делать. Они живут одним днем, ожидая, что вот-вот над ними сверкнет топор или на них обрушится еще какая-то кара. Вся Италия идет ко дну, потому что ею правят злобные дети, а мы не так злы, мы не знаем, как защищаться от их произвола. Мы стали игрушкой в руках профессиональных солдат и жестокого человека, который купил их.

Неужели именно этого хотели освободители, когда замышляли уничтожить тирана? Нет, конечно же нет. Но они не способны были предвидеть, что станется после убийства. Они искренне верили, что, как только Цезарь умрет, все тут же выправится и пойдет как по маслу. Им и в голову не приходило, что они сами должны встать за штурвал корабля. Не сделав этого, они позволили кораблю наскочить на скалы. В итоге — кораблекрушение. Рим обречен.

Два июльских празднества — сначала Аполлоновы игры, потом игры, посвященные Цезарю-победителю, — отвлекли от забот и развлекли простой люд, который стекался в Рим отовсюду, даже из Бруттия — самого нижнего кончика италийского «сапога», и Италийской Галлии — верха его «голенища». Середина лета, сушь и жара. Население Рима почти удвоилось.

Брут, несмотря на свое отсутствие, принял участие в организации Аполлоновых игр. Он сделал ставку на постановку трагедии «Терей» латинского драматурга Акция. Хотя простая публика предпочитала гонки на колесницах, которые открывали и закрывали обычно семидневные игры, а между ними она набивалась в большие театры, где восторгалась пластикой знаменитых мимов Ателлы и музыкальными фарсами Теренция и Плавта, Брут был все-таки убежден, что успех или неуспех «Терея» покажет ему, как относятся римляне и италийцы к освободителям и их акции. Пьеса была о тираноубийстве и о причинах, его вызвавших, с круто заверченной этической проблематикой. И разумеется, простой люд смотреть ее не пошел. Брут, мало знавший народные нравы, этого предвидеть не мог. Зато трагедию посмотрели такие образованные люди, как Варрон и Луций Пизон, и пьеса была принята на ура. Бруту об этом незамедлительно сообщили, после чего он несколько дней ходил очень довольный, преисполненный убежденности, что реабилитация состоялась, что народ одобрил убийство Цезаря и что скоро освободители будут возведены в ранг героев. А правда крылась в том, что режиссура «Терея» была блестящей, игра актеров — великолепной, да и сама пьеса так редко ставилась, что явилась приятным разнообразием для элиты, измученной драматизмом реальных событий.

Октавиан, организатор ludi Victoriae Caesaris, не стал ничего придумывать, чтобы следить за народной реакцией на его игры. Но сама Фортуна благоволила к нему. Его празднество длилось одиннадцать дней и отличалось по структуре от других игр, которые в теплое время года проводились практически регулярно. Первые семь дней были посвящены живым картинам и сценам. В день открытия игр в Большом цирке воспроизвели осаду Алезии — несколько тысяч актеров участвовали в «сражениях». Интересное зрелище, полное неожиданной новизны, ибо срежиссировал его Меценат, вдруг обнаруживший в себе редкостный дар к постановке масштабных спектаклей.

Главному финансисту игр была оказана честь дать сигнал к открытию, и Октавиан, стоявший в ложе, казался огромной толпе воплощением Цезаря, столь рано и столь болезненно ушедшего от нее. К большому неудовольствию Антония, самодовольного и самонадеянного юнца приветствовали в течение четверти часа. Хотя ему было очень приятно, Октавиан хорошо сознавал, что Рим воздает почести не ему. Рим рукоплескал Цезарю. Он также знал, что Антонию не нравилось именно это.

Затем, приблизительно за час до заката, когда Верцингеториг сел у ног Цезаря, в северной части неба над Капитолием появилась огромная комета. Сначала никто ее не заметил, потом несколько пальцев указали на Stella critina, и вдруг все двести тысяч зрителей, собравшихся в цирке, вскочили с мест и как один закричали:

— Цезарь! Это звезда Цезаря! Цезарь — бог!

Потом день за днем живые картины и сцены демонстрировались на других, вынесенных за городские пределы аренах, но каждый вечер комета возникала примерно за час до заката и сияла почти до утра, наполняя призрачным блеском весь город. Ее голова была размером с луну, а раздвоенный мерцающий хвост занимал еще большую площадь. И во время охоты на диких зверей, скачек, гонок и других великолепных спектаклей, разыгранных в Большом цирке в последние четыре дня игр, длинноволосая звезда, олицетворявшая Цезаря, продолжала сиять над Римом. Как только игры закончились, она исчезла.

Октавиан реагировал быстро. Наутро после явления небесного знака лбы статуй Цезаря по всему городу украсили золотые звезды.

Благодаря этой звезде Октавиан выиграл больше, чем потерял в результате подрывной деятельности Антония. Тот запретил показ золотого кресла и венка Цезаря на параде и не позволил включить его статую из слоновой кости в процессию римских богов. А на второй день игр он произнес в театре Помпея проникновенную речь, в которой усердно превозносил освободителей, намеренно умаляя заслуги того, кто пал от их рук. Но сверхъестественная светящаяся комета свела все его усилия к пшику.

Всем, кто делился с ним своими мыслями и задавал вопросы, Октавиан говорил одно: звезда послана, чтобы указать на божественную природу Цезаря. Иначе зачем бы ей появляться в первый же день игр в его честь и исчезать, как только игры закончились? Другого объяснения нет. Это бесспорно. Даже Антоний не мог ничего возразить против такого безупречного толкования, а Долабелла изгрыз все ногти, благодаря свою интуицию, которая не позволила ему уничтожить алтарь и колонну, хотя на прежнее место он их не вернул.

В душе Октавиан смотрел на звезду Цезаря по-другому. Естественно, она придавала и ему, как наследнику Цезаря, некий божественный блеск. Если Цезарь — бог, тогда он — сын бога. Он читал это во множестве глаз, когда специально ходил по Риму, забираясь в далеко не самые фешенебельные его уголки. Будучи выходцем с Палатина, он все же быстро сообразил, что исключительность не вызывает приязни. Наоборот, она может лишь отпугнуть. И у него хватило ума не разыгрывать драм и не разражаться напыщенными тирадами, глядя на ужасы римских трущоб. Нет, он ходил и разговаривал со встречными, объясняя всем, что ему хочется узнать побольше о Цезаре, о теперешнем своем отце: «Пожалуйста, расскажите мне о нем что-нибудь. И вы! И вы тоже!» Это весьма импонировало ветеранам, наводнившим Рим на время игр. Он действительно узнал о Цезаре многое, а эти люди тянулись к нему, считали его незаносчивым и отзывчивым, ведь он выслушивал все, что они торопились ему рассказать. Что важнее, Октавиан также узнал, что грубое обращение Антония с ним на публике было замечено и осуждено.

В нем неуклонно формировалось ядро неуязвимости, ибо Октавиан сразу же понял, что на самом деле означала звезда. Это было послание ему от Цезаря, знак, что ему предназначено править миром. Желание править миром, казалось, всегда жило в нем, но оно было настолько нечетким, настолько несбыточным, что он относил его к разряду грез. А Цезарь с первого взгляда увидел в нем властелина. И возложил на него задание исцелить Рим, расширить римские территории и дать всему римскому невообразимую власть под его попечением, под его эгидой. «Он не ошибся. Я именно тот человек. Я буду хорошим правителем мира. У меня есть время на воспитание в себе терпеливости, на учебу, на исправление ошибок, которые я, конечно же, делаю. И на уничтожение оппозиции, на то, чтобы справиться со всеми врагами, от освободителей до Марка Антония. Цезарь сделал меня наследником не только имущества или денег. Он передоверил мне своих клиентов, своих сторонников, свою власть, свое предназначение, свое божественное начало. И я клянусь Солом Индигесом, Теллус и Либером Патером, что не разочарую его. Я буду достойным сыном. Более того, я сделаюсь им самим».

В конце восьмого дня игр, вернувшихся в Большой цирк, делегация центурионов остановила Антония, когда он уходил домой после того, как сделал все возможное, чтобы дать понять толпе, насколько наследник Цезаря им презираем.

— Это должно прекратиться, Марк Антоний, — сказал спикер делегации Марк Копоний, старший центурион тех двух когорт, что оказали Октавиану в Брундизии помощь при вывозке денег.

Теперь эти две когорты должны были влиться в состав четвертого легиона.

— Что должно прекратиться? — огрызнулся Антоний.

— То, как ты обращаешься с молодым Цезарем. Это неправильно.

— Ты напрашиваешься на военный суд, центурион?

— Нет, конечно же. Я только говорю, что в небе светит большая волосатая звезда. Звезда Цезаря, который ушел от нас, чтобы поселиться среди богов. Он с ее помощью проливает божественный свет на своего сына, молодого Цезаря, благодаря его за эти великолепные игры, и мы это понимаем. Это не я недоволен, Марк Антоний. Недовольны мы все. Со мной здесь пятьдесят человек, все центурионы или бывшие центурионы из армии старика. Некоторые снова завербовались, как я. У некоторых есть земля, которую Цезарь дал им. Демобилизовав меня, Цезарь и мне дал участок. Мы видим, как ты обращаешься с парнем, словно он — грязь под ногами. Но он не грязь. Он — молодой Цезарь. И мы говорим, что это должно прекратиться. Ты должен обращаться с ним как положено.

Антоний стоял, чувствуя неловкость оттого, что тога лишала его, как воина, половины внушительности, и его неприятное лицо отражало бурю эмоций. Делегация деликатно делала вид, что не замечает его смятения. Он мог сорваться, к тому взывала его нетерпимость. Но разум требовал совершенно иного. Чувства людей, в которых нуждаешься более, чем они в тебе, нельзя оскорблять, это ясно. Все дело в том, что он изначально считал себя естественным наследником Цезаря и верил, что ветераны Цезаря думают так же. Ошибка. Перед ним дети. Храбрые, сильные, очень опытные бойцы, но дети. Которые хотят, чтобы их обожаемый Марк Антоний свернулся калачиком у ног смазливого гомика в ботинках на толстой подошве лишь потому, что этот смазливый гомик усыновлен Цезарем по завещанию. Они не видят того, что видит Антоний. Они видят симпатичного паренька и убеждают друг друга, что он выглядит точно так, как выглядел в юности Цезарь.

«Я не знал восемнадцатилетнего Цезаря, но, может, он и впрямь выглядел как этот сладенький гомик. Может, и он был сладеньким гомиком, если есть хоть какая-то правда в той истории с царем Никомедом. Но я отказываюсь верить, что Гай Октавий — еще не развившийся Цезарь! Никого возраст не меняет столь сильно! У Октавия нет надменности Цезаря, нет стиля Цезаря, нет его гениальности. Он добивается сходства обманом, сладкоречием, жестами и улыбками. Он сам говорит, что не может командовать армией. Он пустышка. Но эти идиоты хотят, чтобы я был хорош с ним из-за этой проклятой кометы».

— И как же, по-вашему, я должен с ним обращаться? — спросил он, стараясь подавить гнев.

— Ну, для начала, мы думаем, тебе надо публично продемонстрировать, что вы друзья, — сказал Копоний.

— В таком случае все заинтересованные лица должны прийти на Капитолий, к подножию храма Юпитера Наилучшего Величайшего, во втором часу дня, когда закончатся игры, — сказал Антоний со всей любезностью, на какую был способен. — Пойдем, Фульвия, — обратился он к жене, в страхе спрятавшейся за его спину.

— Лучше бы тебе быть поосторожнее с этим червяком. Он опасен, — сказала она, тяжело поднимаясь по ступеням лестницы Кака.

Большой срок беременности уже давал о себе знать.

Антоний помогал ей, подпирая сзади. Это была одна из его немногочисленных положительных черт. Другой муж кликнул бы слугу, но Антоний не видел ничего унизительного в том, чтобы помочь бедняжке собственноручно.

— Я ошибся, думая, что мне не нужна охрана во время игр. Ликторы бесполезны. — Это было сказано громко, но потом он перешел на шепот. — Я думал, легионы останутся на моей стороне. Они ведь принадлежат мне.

— Прежде всего они принадлежат Цезарю, — пропыхтела Фульвия.

Итак, на следующий день после окончания игр в честь Цезаря-победителя тысячи ветеранов собрались на Капитолии. Они стояли везде, откуда можно было видеть ступени, ведущие к храму Юпитера Наилучшего Величайшего. Вызывающе нарядившись в доспехи, Марк Антоний пришел первым, рано, потому что хотел пройти сквозь толпу, поболтать с кем-нибудь, перекинуться шуткой. Октавиан пришел в тоге, в обычной обуви. Улыбаясь улыбкой Цезаря, он быстро прошел сквозь ряды и встал перед Антонием.

«Ну и хитрец! — подумал Антоний, подавляя в себе желание превратить это смазливое личико в кашу. — Сегодня он хочет, чтобы все видели, какой он маленький, безвредный и безопасный. Чтобы я рядом с ним выглядел плохо воспитанным скандалистом, громилой».

— Гай Юлий Цезарь Октавиан, — заговорил он, ненавидя всеми фибрами души необходимость произносить это ненавистное имя. — Эти добрые люди обратили мое внимание на то, что я… э-э… не всегда отношусь к тебе с надлежащим вниманием, за что я искренне прошу меня извинить. Это делалось ненамеренно, у меня очень много забот. Ты прощаешь меня?

— С радостью, Марк Антоний! — воскликнул Октавиан, улыбаясь шире, чем всегда, и протягивая ему руку.

Антоний пожал эту руку так, словно она была из стекла. Налитыми кровью глазами отыскал в толпе Колония и других ветеранов, чтобы понять, как они воспринимают это тошнотворное представление. Хорошо, но недостаточно, говорили их лица. Подавив отвращение, Антоний взял Октавиана за плечи, привлек к себе и сочно расцеловал в обе щеки. Теперь достаточно. Послышались вздохи удовлетворения, и вся толпа зааплодировала.

— Я это делаю только для того, чтобы доставить им удовольствие, — прошептал Антоний в правое ухо Октавиана.

— Я тоже, — прошептал в ответ Октавиан.

Оба вместе покинули Капитолий.

Проходя сквозь толпу, Антоний обнимал Октавиана за плечи, оказавшиеся настолько ниже его собственных, что этот червяк на его фоне выглядел невинным, прекрасным ребенком.

— Ах, как славно! — проговорил Копоний, не стесняясь слез.

Большие серые глаза встретились с глазами Антония, и в их прозрачной глубине мелькнула тень совсем другой, никому не знакомой улыбки.

Секстилий тоже принес Антонию потрясение, столь же внезапное и неприятное. Брут и Кассий разослали по городам и сообществам Италии еще одно преторское обращение, которое по содержанию очень отличалось от писем, разосланным ими в апреле. Хорошей прозой, очень понравившейся Цицерону, в нем сообщалось, что поскольку они покинули Рим для того, чтобы разобраться, что следует предпринять в целях лучшей организации дел в государстве, то им кажется совершенно излишним принимать на себя обязанности квесторов, например, по закупке зерна. Подобные поручения, говорили они, огромное оскорбление для людей, уже управлявших провинциями и весьма неплохо справлявшихся с этим. Кассий в свои тридцать с небольшим не только сумел сплотить Сирию, но и победил огромное парфянское войско. А Брута лично сам Цезарь послал губернатором в Италийскую Галлию с полномочиями проконсула, хотя он в то время даже не побывал в преторах. Более того, до них дошло, что Марк Антоний обвиняет их в насаждении мятежных идей среди солдат македонских легионов, возвращающихся в Италию. Это ложное обвинение, и они настаивают, чтобы Антоний взял назад свои клеветнические слова. Они всегда действовали в интересах мира и свободы, никогда и никого не пытаясь призвать к гражданской войне.

Ответ Антония был коротким и грозным.

Кем вы себя возомнили, рассылая свои писульки во все города, от Брундизия и Калабрии до Умбрии и Этрурии? Я издал консульский указ, который разошлют в те же города, от Брундизия и Калабрии до Умбрии и Этрурии. Ваша пачкотня будет сорвана. В указе сказано, что вы преследуете свои личные интересы и что ваши провозглашения не подтверждены официальными полномочиями. Указ также разъясняет всем честным италийцам, что, если последуют еще такие же незаконные заявления, подписанные вашими именами, к ним надо относиться как к предательским выступлениям умышляющих против народа врагов.

Это для публики. А от себя я добавлю. Вы уже ведете себя как предатели, вы не имеете права чего-либо требовать ни от сената, ни от народа Рима. Вместо стенаний по поводу ваших назначений на заготовку зерна вы должны ползать у ног почтенных отцов, благодаря их за то, что вам дали хоть какие-то официальные должности.

В конце концов, вы намеренно убили человека, который на законном основании стоял во главе Римского государства. Вы что, действительно ожидали, что вас наградят золотыми курульными креслами и золотыми венками за его смерть? Пора бы вам повзрослеть, вы, глупые, избалованные переростки!

И как вы смеете болтать повсюду о том, что я якобы пытался подкупить свои македонские легионы? Это ли не подстрекательство к мятежу? Зачем бы иначе распускать такие слухи, скажите? Заткнитесь и сидите тихо, иначе попадете в еще большие неприятности, чем сейчас.

Четвертого секстилия он получил письмо от Брута и Кассия, адресованное ему лично. Он ожидал пространных извинений, но их там не было. Вместо этого Брут и Кассий упрямо твердили, что они законные преторы и могут на законном основании делать любые заявления, какие угодно, и что их нельзя ни в чем обвинить, ибо они всегда действуют в интересах мира, гармонии и свободы. Угроз Антония они не боятся. Разве их собственное поведение не доказывает, что свобода более ценна для них, чем дружба со старшим консулом Рима?

Заканчивалось письмо парфянской стрелой: «Напоминаем тебе, что суть не в продолжительности жизни Цезаря, а в краткости его правления».

Что случилось с его удачливостью, удивлялся Антоний, чувствуя, что события все больше и больше оборачиваются против него. Октавиан публично загнал его в угол, показав, что легионы вовсе не так верны ему, как он думал. А эти два претора намекают, что в их силах покончить с его карьерой, как они покончили с карьерой Цезаря. По крайней мере, так он понял их дерзость, кусая губы и пылая от гнева. Краткость правления? Он может справиться с Децимом Брутом в Италийской Галлии, но не сможет вести войну на два фронта — с Децимом на дальнем севере и с Брутом и Кассием на юге, в самнитской Италии, всегда готовой пойти на Рим.

Октавиан мог бы сказать ему, почему удача его покинула, но, конечно, Антонию и в голову не пришло бы поинтересоваться мнением самого гнусного из своих врагов. Он потерял везение в тот миг, когда впервые нагрубил этому мальчишке, вызвав тем самым недовольство Цезаря-бога.

Антоний решил несколько уступить Бруту и Кассию, чтобы отделаться от них и сосредоточиться на Дециме Бруте. На следующий день после получения письма он созвал сенат и заставил сенаторов дать каждому по провинции: Бруту — Крит, Кассию — Киренаику. В этих провинциях не было ни одного легиона. Они хотели провинции? Ну что же, они их получили. До свидания, Кассий, до свидания, Брут.

5

Цицерон был в отчаянии и с каждым днем становился все мрачнее, несмотря на то что ему и Аттику наконец удалось выселить римскую бедноту из Бутрота, из колонии Цезаря. Они обратились к Долабелле, который после долгого разговора с Цицероном был просто счастлив принять от Аттика огромную взятку, сохраняя тем самым его империю кожи, сала и удобрений в Эпире. Аттику нужны были хорошие новости, ибо его жена с наступлением летней жары тяжело заболела. Маленькая Аттика плакала, потому что никто не пускал ее к маме. Та осталась в Риме, а дочку и ее служанок Аттик отослал на свою виллу в Помпеях.

Для Цицерона деньги опять стали огромной проблемой, в основном благодаря молодому Марку, все еще путешествующему и постоянно в письмах просившему поддержать его материально. Никто из Квинтов не разговаривал с Цицероном, а его короткий брак с Публилией не принес того дохода, на какой он рассчитывал. Благодаря ее противному братцу и матери, разумеется. Агент Клеопатры в Риме, египтянин Аммоний, отказывался платить по векселю своей царицы. И это после того, как Цицерон, преодолев немалые трудности, наконец получил копии всех своих речей и трудов на лучшей бумаге, с великолепной графикой, с иллюстрациями на полях! Это стоило ему состояния, а в векселе Клеопатры ясно указывалось, что она обязуется возместить ему все расходы. Но у Аммония были резоны для отказа платить. Смерть Цезаря заставила царицу уехать до того, как собрание сочинений Цицерона увидело свет. Вот оно, это собрание, пошли его ей! Аммоний поднял в удивлении брови. Теперь, когда царица уже в Египте (слухи о кораблекрушении не подтвердились), он уверен, у нее есть более важные дела, чем разбирать тысячи страниц латинского пустословия. И вот Цицерон сидит с великолепным изданием своих работ, но никто не выказывает желания купить его!

И он решил покинуть Италию, поехать в Грецию, увидеться с молодым Марком, а потом насладиться прелестями афинского образа жизни. Его любимый вольноотпущенник Тирон вплотную занялся этим вопросом, но откуда взять деньги? Теренция все мрачнела и копила сестерции, а когда он к ней обращался, отвечала, что на крайний случай у него имеются десять потрясающих вилл от Этрурии до Кампании, и все напичканы самыми редкостными произведениями искусства. Так что, если ему нужны наличные, пусть продаст несколько вилл и статуй. И пусть не надеется, что она ни с того ни с сего начнет оплачивать его причуды!

Его встречи с Брутом тоже, казалось, не вели ни к чему. Брут, правда, и сам подумывал о поездке в Грецию, определенно отказываясь от заготовки зерна! Затем этот глупец отплыл с Порцией к небольшому острову Несида, находившемуся неподалеку от побережья Кампании. А Кассий все же решил заняться сицилийским зерном и набирал флот. Приближался сбор урожая.

Наконец Долабелла, довольный разворотливостью, с какой Аттик ввернул ему взятку, согласился разрешить Цицерону покинуть Италию. Стыдно, что консуляр его положения должен кого-то о чем-то просить! Но таков был указ Цезаря, и консулы не отменили его. Проглотив унижение, Цицерон продал виллу в Этрурии, на которой ни разу не побывал. Теперь у него были и деньги, и дозволение отбыть за границу.

Его отъезд ускорило изменение названия месяца квинктилия на июль. Когда получать письма, помеченные июлем, стало совсем уж невыносимо, Цицерон нанял корабль и уплыл из Путеол, где Кассий базировал зерновой флот. Но и тут ему не повезло. Корабль его доплыл до Вибона, соседствовавшего с Бруттием, и там был остановлен напором сильного встречного ветра. Расценив это как знак, что ему не суждено пока что оставить Италию, Цицерон сошел с корабля в рыбацкой деревне Левкоптера, ужасно вонючей. Это всегда было так: что-то непонятное не давало ему покинуть италийское побережье. Его корни слишком глубоко вросли в землю отечества. Они не пускали его.

Усталый и нуждающийся в приюте, Цицерон оказался у ворот старого поместья Катона в Лукании, ожидая найти дом пустым. Земля перешла к одному из трех бывших центурионов Цезаря, награжденных коронами из дубовых листьев и ставших сенаторами. Центурион этот не захотел владеть поместьем, слишком удаленным от родной Умбрии, и продал его анонимному покупателю. Был семнадцатый день секстилия, когда паланкин Цицерона внесли в ворота. Он подумал, что ужасное лето, похоже, кончается, и вдруг увидел, что многочисленные лампы в саду зажжены. Кто-то был в доме! Компания! И еда!

Гостя встретил Марк Брут. Со слезами на глазах Цицерон крепко обнял его. Брут, очевидно, что-то читал, так как держал в руке свиток. Он был крайне удивлен столь бурным проявлением чувств, пока Цицерон не рассказал о своей одиссее. Порция была с мужем, но ужинать не пришла. Большое облегчение для Цицерона. Малютка Порция умела лишь раздражать.

— Ты, наверное, не знаешь, что сенат дал нам с Кассием по провинции, — сказал Брут. — Мне — Крит, Кассию — Киренаику. Новость пришла как раз в тот момент, когда Кассий собирался плыть за зерном, и он передал флот префекту. Сейчас он в Неаполе с Сервилией и Тертуллой.

— Ты рад? — спросил согревшийся и удовлетворенный Цицерон.

— Не сказал бы, но, по крайней мере, это хоть что-то. — Брут вздохнул. — Мы с Кассием в последнее время не очень-то ладим. Он высмеял мое истолкование реакции зрителей на постановку «Терея», а сам говорит только о молодом Октавиане, который изрядно потрепал Антонию нервы во время устроенных им в честь Цезаря игр. А еще эта stella critina, появившаяся над Капитолием. Теперь Цезаря называют богом, а Октавиан поощряет это.

— Последний раз, когда я видел молодого Октавиана, меня поразили произошедшие в нем перемены, — добавил Цицерон, устраиваясь поудобнее на ложе. Как чудесно наслаждаться едой и обществом одного из немногих воистину цивилизованных римлян! — Очень энергичный, очень остроумный и очень уверенный в себе юноша. Но Филипп этому совсем не рад, говорит, что тот делается спесивым.

— Кассий считает его опасным, — сказал Брут. — Он пытался продемонстрировать золотое кресло и венок Цезаря на своих играх, а когда Антоний запретил ему это, стал спорить с ним, со старшим консулом, словно равный. Ничего не боясь, высказываясь открыто и прямо.

— Октавиан долго не протянет, не сможет. — Цицерон слегка откашлялся. — А как дела у освободителей?

— Несмотря на то что нам дали провинции, перспективы довольно безрадостные, — ответил Брут. — Ватия Исаврик вернулся из Азии, столкнувшись со смертью Цезаря и самоубийством отца. Октавиан настаивает на том, чтобы освободители были наказаны. Долабеллу все считают врагом, хотя он злейший враг лишь себе.

— Тогда я утром же еду в Рим, — сказал Цицерон.

Верный своему слову, он с рассветом готов был отправиться в путь. К сожалению, Порция тоже захотела с ним попрощаться. Цицерон очень хорошо знал, что она презирает его, считает хвастуном, позером, ненадежным во всех отношениях человеком. А сам он считал ее мужеподобной уродкой, которая, как и все женщины, не имеет своего мнения, а лишь повторяет мужские суждения, отцовские в ее случае.

Вилла Катона не была претенциозной, но в ней имелись действительно великолепные фрески. Пока Цицерон и Брут стояли в атрии, лучи восходящего солнца упали на стену, на которой была изображена сцена прощания Гектора с его женой Андромахой перед сражением с Ахиллом. Художник изобразил тот момент, когда Гектор передает ей их сына Астианакта. Но вместо того чтобы смотреть на ребенка, она с жалостью смотрела на мужа.

— Замечательно! — воскликнул Цицерон, искренне любуясь картиной.

— Да? — спросил Брут, глядя на фреску как на что-то новое для себя.

Цицерон процитировал:

Добрая! сердце себе не круши неумеренной скорбью.

Против судьбы человек меня не пошлет к Аидесу;

Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный

Муж ни отважный, ни робкий, как скоро на свет он родится.

Шествуй, любезная, в дом, озаботься своими делами;

Тканьем, пряжей займися, приказывай женам домашним

Дело свое исправлять; а война — мужей озаботит

Всех — наиболе ж меня, — в Илионе священном рожденных.[4]

Брут засмеялся.

— Полно, Цицерон, не думаешь же ты, что я то же самое могу сказать дочке Катона? Порция не уступит мужчине ни в храбрости, ни в высоких стремлениях.

Лицо Порции осветилось, она повернулась к Бруту, взяла его руку и поднесла к своей щеке. Он смутился присутствием Цицерона, но руки не отнял.

С сумасшедшим блеском в глазах Порция сказала:

— У меня теперь нет ни отца, ни матери. Поэтому ты, мой Брут, мне теперь и мать, и отец, а еще мой любимый муж.

Брут высвободил руку и отошел от Порции, улыбнувшись Цицерону улыбкой, больше похожей на гримасу.

— Ты видишь, насколько она эрудированна? Она не довольствуется парафразой, она ни в чем не уступит даже Гомеру. Это ей ничего не стоит.

Хохотнув, Цицерон послал Андромахе воздушный поцелуй.

— Если она не уступает даже Гомеру, тогда вы созданы друг для друга. Прощайте же, два моих славных любителя перетолковывать чужие труды! Желаю нам троим встретиться в лучшие времена.

Они не стали ждать на пороге, пока он усядется в паланкин.

В конце секстилия Брут взял корабль от Тарента до греческих Патр. А свою Порцию оставил с Сервилией.

Марк Антоний послал прибывшему в Рим Цицерону записку с повелением явиться в сенат на собрание, обязательное для первого дня каждого нового месяца. Когда тот не пришел, взбешенный Антоний уехал в Тибур по какому-то неотложному делу.

Узнав, что Антоний уехал из города, Цицерон на другой же день появился в сенате. Палата продлила заседание, чтобы решить все вопросы, рутинные для только-только начавшегося сентября. И на этом заседании нерешительный, хвастливый консуляр Марк Туллий Цицерон вдруг нашел в себе смелость осуществить дело всей своей жизни, распечатав блистательную серию речей, направленную против Марка Антония.

Никто этого не ожидал. Все были поражены, многие перепугались до смерти. Самая мягкая и самая хитросплетенная речь из всей будущей серии стала и самой впечатляющей, ибо она прозвучала как гром среди ясного неба.

Начал он довольно традиционно, расценив действия Антония после мартовских ид как умеренные и ведущие к примирению: он не тронул утвержденных Цезарем новшеств, не отменил ссылок, ликвидировал навсегда должность диктатора и сумел удержать в узде простой люд. Но начиная с мая Антоний стал меняться, а к июньским календам это уже был совсем другой человек. Больше ничего не проводится через сенат, все делается через народные трибы, а иногда игнорируется и воля народа. Избранные на следующий год консулы Гиртий и Панса не смеют появиться в сенате, освободители фактически изгнаны из Рима, а солдат-ветеранов активно подзуживают требовать новых премий и привилегий. Далее Цицерон с неодобрением отозвался о неумеренных почестях, оказываемых памяти Цезаря, и поблагодарил Луция Пизона за его речь в календы секстилия, сожалея о том, что Пизон не нашел поддержки своему предложению сделать Италийскую Галлию частью Италии. Он смирился с ратификацией некоторых нововведений Цезаря, однако осудил ратификацию многообещающих, но пустопорожних законопроектов. Перечисляя законы Цезаря, которые Антоний нарушил, Цицерон ненавязчиво обратил внимание слушателей на тот факт, что нарушались хорошие законы Цезаря, а поддерживались плохие. В заключительной части речи он посоветовал и Антонию, и Долабелле добиваться истинной популярности у своих сограждан, вместо того чтобы давить на них и запугивать.

Затем слово взял Ватия Исаврик и говорил о том же, только не так хорошо. Неудивительно: вернулся старый мастер, равных которому нет. Что важно, палата осмелилась аплодировать.

В результате, когда Антоний вернулся из Тибура, он столкнулся с новыми настроениями, как в сенате, так и на Форуме, где завсегдатаи увлеченно обсуждали блестящее, своевременное, долгожданное и очень смелое выступление Цицерона.

Сильно раздраженный Антоний потребовал, чтобы девятнадцатого сентября Цицерон явился в палату и выслушал его ответную речь. Но в гневе Антония явно чувствовался страх с элементами истерии, которых раньше в нем не замечалось. Ибо Антоний хорошо понимал, что если два консуляра, таких матерых, как Цицерон и Ватия Исаврик, осмелились открыто выступить против него, значит власть его подходит к концу. Заключение подтвердилось в середине месяца, когда он воздвиг на Форуме новую статую Цезаря, со звездой на лбу и с надписью, что тот никакой не бог. Плебейский трибун Тиберий Каннутий выступил с предложением убрать эту надпись. И Антоний вдруг осознал, что даже мыши обрели клыки.

Если он и винил кого-то в столь резком ухудшении своего положения, то Октавиана, а не Цицерона. Этот слащавый, притворно застенчивый, смазливый сопляк бил его на всех фронтах. Начиная с того дня, когда центурионы вынудили его публично извиниться перед мальчишкой, Антоний все более убеждался, что имеет дело не с ряженым гомиком, а с настоящей коброй.

Девятнадцатого сентября на заседании палаты он разразился громовой отповедью Цицерону, Ватии, Тиберию Каннутию и всем, кто вдруг вздумал открыто критиковать его. Он не упомянул Октавиана, чтобы не выставлять себя дураком, а перешел к освободителям и впервые высказал им порицание за убийство великого римлянина, за неконституционные действия, за откровенное преступление. Это не прошло незамеченным. Баланс резко качнулся не в пользу освободителей, раз уж сам Марк Антоний нашел необходимым выступить против них.

И в этом пассаже Антоний винил не себя, а только Октавиана. Наследник Цезаря открыто говорил всем, кто был готов его слушать, что, пока освободители не наказаны, тень Цезаря будет сердиться. Разве stella critina не сказала со всей непреложностью, что Цезарь — бог? Римский бог! Обладающий огромной властью и непреходящим значением для Рима, любимого им! Октавиан вел эту агитацию не только среди простонародья. То же самое он внушал и представителям высших сословий. Как Антоний и Долабелла собираются поступить с так называемыми освободителями? Разве можно мириться с открытым предательством и даже его восхвалять? Месяцы прошли с мартовских ид, говорил Октавиан всем и каждому, но ничего не произошло, кроме потворствующей пассивности. Освободители свободно разгуливают везде, а ведь они убили бога, который не получил официального признания и все еще не отмщен.

В конце первого октябрьского рыночного интервала ощущение повышенной уязвимости толкнуло Антония провести чистку среди ветеранов охраны. Он арестовал некоторых из них и обвинил в покушении на свою жизнь. И даже имел неосторожность утверждать, что Октавиан заплатил им за это. Возмущенный Октавиан поднялся на ростру и перед подозрительно большой аудиторией в очень хорошей речи доказал свою непричастность, обвинив Антония в клевете. Ему поверили. Антоний быстро все понял, отработал назад и отпустил арестованных, не посмев их казнить. Этой казнью он непоправимо навредил бы себе в глазах и солдат, и всего народа. На другой день после выступления Октавиана новые делегаты от легионов и ветеранов пришли к нему и сказали, что не потерпят, если по его вине с золотой головы дорогого мальчика упадет хотя бы один волосок. Каким-то непонятным для Антония образом наследник Цезаря стал талисманом для армии. Причем священным, как и орлы.

— Я не могу поверить! — кричал он Фульвии, мотаясь по комнате, как пойманный зверь. — Он же ребенок! Как он этого добивается? Ведь я клянусь, что у него нет Улисса, который нашептывал бы ему, что делать!

— Филипп? — подсказала она.

Антоний фыркнул.

— Только не он! Он слишком заботится о своей шкуре. В этом роду все были такие. Нет никого, Фульвия, никого! Ловкость, коварство — вот его суть! Не понимаю, как Цезарь сумел рассмотреть в нем все это!

— Ты сам себя загоняешь в угол, любовь моя, — убежденно сказала Фульвия. — Если ты останешься в Риме, кончится тем, что ты убьешь всех, от Цицерона до Октавиана, и это будет твоим падением. Лучшее, что ты можешь сделать, — поехать в Италийскую Галлию воевать против Децима Брута. Пара побед над одним из главарей освободителей — и ты восстановишь свое положение. Жизненно важно, чтобы ты сохранил под рукой армию, поэтому направь свою энергию только на это. Смирись с тем фактом, что по природе ты не политик. Это Октавиан политик. Вырви у него когти, покинув Рим и сенат.

За шесть дней до октябрьских ид Марк Антоний и разбухшая Фульвия покинули Рим и направились в Брундизий, где должны были высадиться четыре из шести отборных македонских легионов.

Антоний, кажется, получил casus belli. Децим Брут проигнорировал директивы сената и Плебейского собрания, утверждая, что он — законный губернатор Италийской Галлии, и продолжая вербовку солдат. До отъезда в Брундизий, еще будучи в Риме, Антоний послал Дециму Бруту короткий приказ оставить провинцию, поскольку Антоний идет его заменить. Если Децим не подчинится, casus belli обретет силу факта. А Антоний был уверен, что Децим не подчинится. Если он подчинится, его карьере придет конец, а его самого будут судить за измену.

Не давая себя обхитрить, Октавиан тоже покинул Рим на следующий день после отъезда Антония и направился в Кампанию. Там находились несколько переправленных из Македонии легионов, а также несколько тысяч ветеранов и молодцов призывного возраста, привлеченных туда слухами, что Вентидий проводит новый набор.

С собой Октавиан взял Мецената, Сальвидиена и Агриппу, недавно возвратившегося из короткого путешествия с двумя повозками, набитыми лесоматериалами. Банкир Гай Рабирий Постум тоже поехал с ним на пару с самым выдающимся гражданином Велитр, неким Марком Миндием Марцеллом, очень богатым родственником Октавиана.

Они начали с Казилина и Калатии, двух небольших северо-кампанийских городков, притулившихся к Латинской дороге. Каждый рекрут, завербованный ими, будь то ветеран или новобранец, тут же получал две тысячи сестерциев и обещание десятикратно большего куша, если они при любых обстоятельствах сохранят верность наследнику Цезаря. В течение четырех дней Октавиан получил пять тысяч солдат, готовых идти с ним куда угодно. Что за чудо эти военные деньги!

— Я не уверен, — сказал он Агриппе, — что нам нужна целая армия. У меня нет ни опыта, ни таланта воевать с Марком Антонием. Я только хочу, чтобы остальным легионам казалось, будто мне нужен всего лишь один легион, для защиты себя от Антония. Пусть Меценат и его агенты распустят слух, что наследник Цезаря не хочет сражаться. Он просто хочет жить.

Антонию не так везло, как Октавиану. Когда он предложил людям четырех только что сошедших на берег легионов бонус по четыреста сестерциев на нос, они рассмеялись и сказали, что молодой Цезарь дает гораздо больше. Ужасное потрясение для Антония. Он понятия не имел, что две когорты Марка Копония, все еще стоявшие под Брундизием, успели побрататься с вновь прибывшими солдатами и сообщить им последние слухи.

— Маленький mentula! — в ярости крикнул он Фульвии. — Стоит мне отвернуться — и он покупает моих солдат! И много платит им, знаешь ли! Откуда у него деньги? А я могу сказать тебе откуда. Он украл парфянские деньги.

— Не обязательно, — раздумчиво возразила Фульвия. — Твой курьер говорит, что с ним Рабирий Постум, а это значит, что у него есть доступ к деньгам Цезаря, даже при неузаконенном завещании.

— Я знаю, как справиться с мятежом, — прорычал Антоний. — И я не буду столь мягким, как Цезарь!

— Марк, не делай ничего сгоряча! — умоляла она.

Антоний проигнорировал это. Он построил легион Марса, отобрал каждого десятого и из них казнил каждого пятого за неподчинение. Гораздо меньше, чем дозволялось армейскими уложениями на случай бунта, но двадцать пять легионеров умерли ни за что ни про что. Легион Марса и три других легиона притихли, но Марка Антония возненавидели все.

Когда из Македонии прибыл еще один легион, Антоний послал легион Марса и два других легиона по Адриатическому побережью в сторону Италийской Галлии. А сам с оставшимися двумя легионами, один из которых был «Жаворонок», прежний пятый легион Цезаря, пошел по Аппиевой дороге к Кампании, надеясь поймать Октавиана, подкупавшего консульские войска.

Но по этим двум легионам гуляли слухи о молодом Цезаре, о его смелости и поразительной щедрости. Солдаты лучше были осведомлены о его действиях, чем Марк Антоний, они знали, что никаких консульских войск он не подкупал. Он удовольствовался лишь одним новонабранным легионом, чтобы обезопасить себя. Расправа Антония с легионом Марса только упрочила их симпатии к Октавиану. На Аппиевой дороге снова возникли неприятности. И снова Антоний справился с ними по-своему — казнил несчастных, на каких указал слепой счет, а не зачинщиков беспорядков. Однако мрачные взгляды, сопровождавшие его, когда он ехал вдоль своего войска, дали ему понять, что входить в Кампанию неблагоразумно. Поэтому он повернул обратно и пошел вдоль берега Адриатического моря.

Это кошмар, думал Цицерон. Так много случилось в течение октября и ноября, что у него голова шла кругом. Октавиан невероятен! В его ли возрасте, без мало-мальского опыта, затевать поход против Марка Антония? Рим полнился слухами о близящейся войне, об Антонии, идущем на Рим с двумя легионами, об Октавиане и его слабеньком войске численностью всего лишь в один легион, бесцельно слонявшемся по Кампании. Неужели Октавиан действительно хочет сразиться с Антонием именно там? Или он все же вернется в Рим? Цицерон надеялся, что мальчик вернется. Это было бы очень умно. Почему Цицерон так много знал? Потому что состоял с этим мальчиком в переписке.

— О Брут, где ты? — сожалел Цицерон. — Какую золотую возможность ты упускаешь!

Через раба мятежного Цецилия Басса, все еще пребывавшего в Апамее, пришло известие о беспокойных событиях в Сирии. Раб путешествовал с управляющим Брута, Скаптием. Он рассказал все Сервилии, та пошла к Долабелле. В Сирии теперь шесть легионов, сказала она «домашнему» консулу Рима. Все сконцентрированы вокруг Апамеи. И все они недовольны, как и четыре легиона, находящиеся в египетской Александрии. А что еще удивительнее, все эти легионы ожидают прибытия Кассия как нового губернатора Сирии. Если верить рабу Басса, сказала Сервилия, все десять легионов очень хотят, чтобы губернатором Сирии стал именно Кассий.

Долабелла запаниковал. В один день он собрался и кинулся в Сирию, оставив Рим на городского претора Гая Антония и даже не подумав написать записку Антонию или сказать сенату, что уезжает. Долабелла предположил, что Кассий тайком заигрывает с сирийскими и александрийскими легионами, поэтому для него было жизненно важно прибыть в свою провинцию прежде Кассия. Сервилия отговаривала, твердила, что он ошибается, что Кассий вовсе не собирается узурпировать Сирию незаконно, но Долабелла не слушал ее. Он послал своего легата Авла Аллиена на отдельном корабле в Александрию с приказом переправить четыре тамошних легиона в Сирию, а сам скоренько переплыл из Анконы в Западную Македонию. Сезон был не мореходным, поэтому дальше было разумнее пробираться по суше.

Цицерон, как и Сервилия, знал, что Кассий на Сирию вовсе не зарится, но когда наступил ноябрь, его стала беспокоить Кампания. Из писем Октавиана следовало, что он планирует идти к Риму: «О Цицерон, прошу тебя, не уезжай никуда. Ты мне нужен в сенате, я хочу сместить Антония, действуя по конституции через сенат. Пожалуйста, проследи, чтобы, как только я подойду к Сервиевой стене, сенат собрался. Мне надо обратиться к нему!»

— Я не доверяю его возрасту, и я фактически не знаю, чем он располагает, — поделился с Сервилией Цицерон, до такой степени обеспокоенный, что даже не озаботился поиском лучшей кандидатуры для откровений. — Брут не мог выбрать худшего момента для отбытия в Грецию. Он должен быть здесь, чтобы защитить и себя, и прочих освободителей. Фактически, если бы он находился тут, мы оба, возможно, сумели бы настроить сенат и плебс против Антония с Октавианом и восстановить нашу дорогую Республику.

Сервилия бросила на него циничный взгляд. Ее настроение было не лучшим, потому что эта свинья Порция вернулась в дом еще более сумасшедшей.

— Дорогой мой, — устало сказала она, — Брут не принадлежит ни себе, ни Риму. Он принадлежит Катону, хотя тот уже два года как мертв. У него нет ни ума, ни харизмы Цезаря. Он — бык, бросающийся на преграды вслепую. А что касается Октавиана, то он и вовсе ничто. Хитрый юнец, но, говорю тебе, он не стоит шнурка от ботинка Цезаря. Он больше похож на молодого Помпея Магна с забитой фантазиями головой.

— Молодой Помпей Магн, — сухо возразил Цицерон, — заставил Суллу сделать его своим сокомандующим и в конце концов стал Первым человеком в Риме. Если подумать, то Цезарь поздно поднялся. Он не сделал ничего примечательного, пока не уехал в Длинноволосую Галлию.

— Цезарь, — резко оборвала его Сервилия, — был законопослушен! Он получал все in suo anno и на законной основе. Если он действовал не по конституции, то лишь потому, что иначе его карьере пришел бы конец, а до такой степени патриотичным он не был.

— Ну-ну, не будем спорить о мертвом, Сервилия. Поговорим о его наследнике, он слишком живой, и для меня он загадка. Я подозреваю, что для всех он загадка, даже и для Филиппа.

— Этот загадочный мальчик сбивает в Кампании солдат в когорты, — сказала Сервилия.

— Вместе со своими помощниками, такими же детьми. Я спрашиваю тебя, кто слышал о Гае Меценате или Марке Агриппе? — хихикнул Цицерон. — Во многих отношениях эта тройка напоминает мне сборище абсолютных невежд. Октавиан твердо верит, что сенат соберется, если он подойдет к Риму, хотя я все время твержу ему в письмах, что в Риме нет ни одного консула, а без председателя никого невозможно созвать.

— Признаюсь, мне очень хочется увидеть наследника Цезаря.

— Кстати, ты слышала… да ты должна была слышать, раз твоя дочь замужем за новым великим понтификом… что бедная Кальпурния приобрела небольшой дом у Квиринала и живет там с вдовой Катона?

— Естественно, — ответила Сервилия, пригладив все еще красивой рукой волосы, представлявшие собой удивительное сочетание иссиня-черных и снежно-белых полос. — Цезарь оставил ей хорошее состояние, а Пизон не убедил снова выйти замуж. Поэтому он умыл руки… вернее, это сделала его жена. А что касается Марции — это еще одна верная вдова образца Корнелии, матери Гракхов.

— А тебе в наследство досталась Порция.

— Ненадолго, — загадочно прозвучало в ответ.

Когда Октавиан узнал, что Антоний передумал соваться в Кампанию и послал первые три легиона вдоль Адриатики к Дециму Бруту, он решил пойти на Рим. Хотя все, от отчима Филиппа до эпистолярного советника Цицерона, считали его беспомощным дурачком, не понимавшим реального положения вещей, Октавиан очень хорошо сознавал, насколько рискованна эта затея. Решение было принято без всяких иллюзий, исход плавал в тумане, но долгие размышления сказали ему, что ничего не делать для него намного хуже. Если он застрянет в Кампании, пока Марк Антоний уходит на север, легионы и Рим сделают вывод, что наследник Цезаря горазд только говорить. Его моделью поведения всегда был Цезарь, а Цезарь отваживался на все. Последнее, чего хотел Октавиан, — это сражения, ибо хорошо знал, что у него нет ни войска, ни таланта победить такого опытного бойца. Однако его поход на Рим скажет Антонию, что он не намерен выходить из игры и что он — сила, с которой надо считаться.

Не встретив никакой армии на своем пути, он прошел по Латинской дороге, затем по окружной дороге вдоль Сервиевой стены пробрался к Марсову полю, разбил там лагерь, поместил туда пять тысяч своих солдат, а две когорты повел в Рим и мирно занял Римский Форум.

Там его встретил плебейский трибун Тиберий Каннутий, который поприветствовал нового патриция от имени плебса и пригласил его на ростру — сказать что-нибудь небольшой толпе.

— А где же сенат? — спросил Октавиан.

— Убежал, Цезарь, — презрительно ответил Каннутий. — Все до последнего, включая всех консуляров и старших магистратов.

— Значит, я не смогу потребовать законного смещения Антония.

— Они слишком боятся его.

Приказав Меценату с его агентами попытаться собрать приличную аудиторию, Октавиан пошел домой, переоделся в тогу, обул ботинки на высокой подошве и возвратился на Форум, где уже собралось около тысячи завсегдатаев. Он поднялся на ростру и произнес речь, явившуюся для всех весьма приятным сюрпризом. Лирическая, четкая, хорошо выстроенная, оснащенная нужными жестами и риторическими приемами, она услаждала слух и разум. Он начал с восхваления Цезаря. Все, что тот делал, делалось к вящей славе Рима. Всегда и везде.

— Ибо что есть величайший человек Рима, если он не заботится о его славе? Цезарь вплоть до своей смерти оставался самым преданным его слугой. Умножая его богатства, расширяя его территории, он являлся живым воплощением Рима и Римского государства!

После того как истеричные выкрики одобрения смолкли, Октавиан заговорил об освободителях и потребовал справедливости для Цезаря, убитого ничтожной кучкой людишек, озабоченных только сохранностью своих привилегий и охотой за высшими должностями. Для них слава Рима — ничто. Выказав себя неплохим, под стать Цицерону, актером, он разобрался с ними поочередно, выставив каждого в самом невыгодном свете. Начал с Брута, перетрусившего при Фарсале, резко осудил черную неблагодарность Децима Брута и Гая Требония, которые всем были обязаны Цезарю, с брезгливой миной изобразил, как Минуций Базил пытает рабов, потом рассказал, в какой ужас привела его голова Гнея Помпея, отрубленная Цезеннием Лентоном. Ни один из двадцати трех убийц не избежал безжалостного осмеяния, ни один не укрылся от разящих ударов острой как бритва сатиры.

А потом Октавиан спросил толпу: почему Марк Антоний, кузен Цезаря, так сочувствует освободителям, почему он к ним так терпим? Сам Октавиан, не будучи еще сыном Цезаря, не раз видел, как Марк Антоний шушукается с Гаем Требонием и Децимом Брутом в Нарбоне, где те вынашивали свой подлый и отвратительный план. Разве не Марк Антоний остановился поболтать все с тем же Гаем Требонием возле курии Помпея, когда заговорщики прошли внутрь, чтобы воткнуть свои кинжалы в беззащитную жертву? Разве не Антоний убил сотни безоружных римлян на Форуме? Разве не Антоний бездоказательно обвинил сына Цезаря в покушении на его жизнь? Разве не Антоний сбрасывал римлян с Тарпейской скалы без суда? Разве не Антоний запятнал свою должность, продавая все и вся, от римского гражданства до освобождения от налогов?

— Но я уже утомил вас, — в заключение сказал он. — Мне осталось только сказать, что я — тоже Цезарь! И что я тоже намерен добиться всего того, чем обладал мой любимый отец! Мой глубоко почитаемый и любимый отец, который теперь сделался богом! Если вы не верите мне, посмотрите на то место, где он был сожжен, и вы увидите, что даже Публий Долабелла признал его божественность, возвратив на Форум алтарь и колонну, воздвигнутые в его память! Вспомните о небесной звезде, сказавшей вам все! Цезарь — божественный Юлий, а я — его сын! Я — сын бога, и я буду стараться жить в соответствии с тем, что воплощает в себе его имя!

Сделав глубокий вдох, он сошел с ростры и прошел к алтарю и колонне, где накрыл голову складкой тоги и застыл, вознося молитву отцу.

Выступление запомнилось всем. Солдаты, которых он привел в город, рассказывали о нем своим сотоварищам.

Это было десятого ноября. А через два дня пришло известие, что Марк Антоний быстро приближается к Риму по Валериевой дороге с «Жаворонком», который бодро одолел марш и встал лагерем возле Тибура, неподалеку от Рима. Услышав, что у Антония только один легион, люди Октавиана стали надеяться на сражение.

Но сражения не было. Октавиан пошел на Марсово поле и объяснил, что он отказывается сражаться со своими согражданами, после чего снял лагерь и повел людей на север по Кассиевой дороге, в Арретий, где всем заправляла семья Гая Мецената. Там он остановился и стал выжидать, что предпримет Антоний.

Первой мыслью Антония было созвать сенат с намерением объявить Октавиана hostis — официальным врагом народа, лишенным гражданства и права на суд. Такого изгоя мог безнаказанно убить любой, кто увидит. Но заседание не состоялось. Ужасное известие заставило Антония немедленно покинуть город. Легион Марса объявил, что принимает сторону Октавиана, свернул с Адриатической дороги и направился к Риму, думая, что Октавиан еще там.

Действуя стремительно, даже не взяв с собой солдат, Антоний встретил легион Марса у Альбы Фуценции, но оказался не в том положении, чтобы карать бунтовщиков. Будучи неплохим оратором, он попытался вразумить перебежчиков, отговорить их от губительного для них же поступка. Напрасно. Легионеры в лицо назвали его жестоким и жадным и ясно сказали, что командовать ими теперь будет только Октавиан. Когда Антоний предложил по две тысячи сестерциев каждому, они отказались взять деньги. Тогда он объявил их недостойными носить звание римского легионера и, расстроенный, возвратился в Рим. А легион Марса отправился к Октавиану в Арретий. Единственное, что Марк Антоний уяснил из этой истории, — это то, что солдаты обеих сторон договорились не драться друг с другом, если он попытается навязать бой. Маленький змееныш, теперь открыто называвший себя божественным сыном, мог преспокойно сидеть в Арретии, не опасаясь, что на него нападут.

Возвратившись в Рим, Антоний снова повел себя неконституционно. Он созвал сенат на вечернее заседание в капитолийском храме Юпитера Наилучшего Величайшего. Сенаторам нельзя было заседать после захода солнца, но они все-таки собрались. Антоний, запретивший приходить на собрания троим плебейским трибунам — Тиберию Каннутию, Луцию Кассию и Дециму Карфулену, осуществил свое желание, предложив объявить Октавиана hostis. Но прежде чем началось голосование, пришло еще одно ужасающее известие. Теперь и четвертый легион тоже встал на сторону Октавиана, а с ним и его квестор Луций Эгнатулей. Дельце не выгорело во второй раз, и в довершение ко всему Тиберий Каннутий прислал записку, что в случае объявления Октавиана изменником он с большим удовольствием наложит вето на этот законопроект, когда плебс получит его для ратификации.

Итак, пока четвертый легион шел к Октавиану в Арретий, сенат занялся обсуждением второстепенных вопросов. Антоний расхвалил Лепида за соглашение с Секстом Помпеем в Ближней Испании, затем отнял у Брута провинцию Крит и у Кассия провинцию Киренаика. Собственную провинцию Македонию (теперь без большей части его пятнадцати легионов) он отдал своему брату Гаю Антонию.

Хуже всего было то, что у Антония больше не было советчицы. Пока он находился в палате, у Фульвии начались роды, и впервые очень тяжелые. В конце концов второй сын Антония появился на свет, но Фульвия заболела. Антоний решил назвать мальчика Юлом, что было пощечиной Октавиану, поскольку подчеркивало кровное, а не какое-то шапочное родство Антониев с Юлиями. Юлл (или Юл) был сыном Энея, основателем Альбы Лонги и прародителем Юлиев.

Все друзья Антония попрятались кто куда, оставив Антония с братьями, без помощи и утешения. События так осложнились и так нервировали, а он не умел справиться с ними, особенно теперь, когда пес Долабелла, убежав в Сирию, бросил свой пост. Наконец Антоний счел единственно правильным для себя идти в Италийскую Галлию и выгнать из нее Децима Брута, который на его приказ покинуть провинцию ответил отказом. Фульвия всегда стояла за это, а она обычно оказывалась права. Октавиан подождет, главное — справиться с Децимом. Антонию вдруг пришло в голову, что, сокрушив Децима, он унаследует его легионы. Они перейдут к нему, а не к наследнику Цезаря. И тогда придет пора решительных действий!

У него в нужный момент не хватило ни мудрости, ни терпения повести себя верно, когда на сцене появился Октавиан. Надо было приветствовать его, узнать поближе. Вместо этого Антоний отказывался видеться с ним, а ведь двадцать третьего сентября мальчишке исполнилось уже девятнадцать. И теперь у Антония имелся противник с совершенно неизвестными ему качествами, так что даже догадки о них было не на чем строить. Лучшее, что он мог сделать до отъезда в Италийскую Галлию, — это выпустить несколько указов, по которым армия Октавиана объявлялась личной и потому предательской, скорее схожей с ордами Спартака, чем с военизированными шайками Катилины. Целью последнего было уязвить побольнее солдат Октавиана, выставить их как сброд рабов. Указы также содержали прозрачные намеки на гомосексуализм Октавиана, обжорство его отчима, непристойное поведение его матери и сестры, а также на отсутствие мужской силы у его кровного отца. Рим читал все это и хохотал, не веря ни слову, но Антоний этого уже не видел. Он шел на север.

Раз уж Антоний отсутствовал, Цицерон приступил ко второй атаке. Впрочем, Рим не услышал его, потому что он так и не произнес эту речь, а просто опубликовал. Но она отметала все выпады против Октавиана и вываливала перед охочими до развлечений читателями горы грязи о старшем консуле и его близких друзьях. Не забыты были и знаменитые гладиаторы, такие как Мустела и Тирон, и вольноотпущенники Формион и Гнатон, и актриса-проститутка Киферида, и актер Гиппий, и известный мим Сергий, и не менее известный игрок Лициний Дентикул. Но помимо цветочков, имелись и ягодки. Цицерон сделал очень серьезный намек на то, что Антоний входил в заговор против Цезаря, отсюда и его нежелание преследовать кого-либо в этой связи. Он также обвинил Антония в краже военных денег Цезаря и семисот миллионов сестерциев из храма Опы, заявив, что все эти средства пошли на уплату его личных долгов. После этого он подробно остановился на завещаниях людей, которые по каким-то неясным причинам оставляли Антонию все, что имели, и отплатил ему за то, что тот назвал Октавиана гомосексуалистом, рассказав во всех подробностях о его многолетней связи с Гаем Курионом, позднее одним из мужей его теперешней жены. Он также заострил внимание на его пьяных выходках, на паланкинах любовниц, на колесницах со львами, описал, как его рвало на ростре и в других публичных местах. Рим получил потрясающее удовольствие.

Без Антония (тот окружил Мутину, город, в котором забаррикадировался Децим Брут) и при сидящем в Арретии Октавиане Рим теперь принадлежал Цицерону, который продолжил свой обличительный поход со все возрастающей смелостью, со всей жестокостью. Однако в его речах стали появляться и нотки восхищения Октавианом. Если бы тот не пошел на Рим, Антоний убил бы всех оставшихся консуляров и объявил себя абсолютным правителем, поэтому Рим перед Октавианом в огромном долгу. Как и во всех риториках Цицерона, написанных или произнесенных, факты чуть подтасовывались в угоду поставленным целям, а истины были гибки.

Сторонники Катона и освободителей в сенате увяли. Почтенные отцы разделились на две новые фракции — Антония и Октавиана, несмотря на тот факт, что один являлся действующим старшим консулом, а другой даже не был младшим сенатором. Стало очень трудно нейтралам, и это незамедлительно ощутили Луций Пизон и Филипп. Естественно, основное внимание Рима было сосредоточено на Италийской Галлии, но там наступала зима, как обычно суровая. Поэтому все военные действия до весны обрекались на нерешительность, вялость.

К концу декабря три легиона Октавиана удобно устроились в лагере под Арретием, и он получил возможность вернуться в Рим. Семья встретила его с осторожной радостью. Филипп, упорно отказывавшийся встать на сторону Октавиана публично, не был так непримирим дома и целые часы проводил со своим неуправляемым пасынком, внушая ему, что он должен быть осмотрительным, не провоцировать Антония на войну и не настаивать на том, чтобы его звали Цезарем или — о ужас! — его божественным сыном.

Зато муж Октавии, Марцелл-младший, пришел к выводу, что молодой Октавиан является главной политической силой в стране, что он и без возмужания добьется высокого статуса, и потому усердно старался сдружиться с ним. Два племянника Цезаря, Квинт Педий и Луций Пинарий, открыто заявили, что они на его стороне. Имелись и другие родичи, потому что отец Октавиана еще до женитьбы на Атии имел дочь, тоже Октавию. Эта Октавия вышла замуж за некоего Секста Аппулея и подарила ему двух сыновей, теперь уже взрослых, — Секста-младшего и Марка. Аппулеи тоже начали увиваться вокруг девятнадцатилетнего юноши, который на глазах делался главой рода.

Луций Корнелий Бальб-старший и Гай Рабирий Постум, бывшие банкиры Цезаря, были первыми финансистами, поддержавшими Октавиана, но к концу года их примеру последовали и остальные крупные денежные мешки — Бальб-младший, Гай Оппий (убежденный, что военные деньги Цезаря украл именно Октавиан) и старинный друг Цезаря плутократ Гай Матий, а также родственник его кровного отца Марк Миндий Марцелл. Даже осторожный Тит Аттик отнесся к наследнику Цезаря очень серьезно, посоветовав своим коллегам держаться с ним повежливее.

— Первое, что я должен сделать, — сказал Октавиан Агриппе, Меценату и Сальвидиену, — это стать членом сената. Пока этого нет, я вынужден действовать лишь как частное лицо.

— А это возможно? — с сомнением спросил Агриппа.

У него было очень хорошее настроение, потому что ему, как и Сальвидиену, дали ответственный военный пост, и он обнаружил, что ни в чем не уступает Сальвидиену, хотя тот по возрасту старше его. Солдаты четвертого и Марсова легионов очень полюбили своего нового командира.

— Очень даже возможно, — ответил Меценат. — Мы будем действовать через Тиберия Каннутия, а когда срок его пребывания в плебейских трибунах закончится, приобретем пару новых. И еще, Цезарь, ты должен войти в контакт с новыми консулами, ведь вскоре они вступят в должность. Гиртий и Панса — не люди Антония. Как только тот потеряет свои полномочия, они станут смелее. Сенат поддержал их назначение и отнял Македонию у Гая Антония. Все складывается очень удачно.

— Прекрасно. — Октавиан улыбнулся улыбкой Цезаря. — Посмотрим, что нам принесет новый год. Со мной удача Цезаря, и я не собираюсь сдаваться. Единственное направление, по которому я пойду дальше, — это вверх, вверх и вверх.

6

Когда Брут в конце секстилия приехал в Афины, он наконец встретил то одобрение, которого ожидал, за убийство Цезаря. Греки очень хорошо относились к тираноубийству, и они тоже считали, что Цезарь — тиран. А Брут его уничтожил. К своему немалому удивлению, он увидел, что уже заказаны надлежащие статуи его и Кассия для установления на агоре, рядом со статуями Аристогитона и Гармодия, греческих тираноубийц.

С ним были философы. Стратон из Эпира, Статилл и латинский академик Публий Волумний, который мало писал, но много ел. Все четверо с энтузиазмом и удовольствием влились в интеллектуальную жизнь Афин, проводили время в возвышающих разум беседах, сидя у ног таких идолов философии, как Теомнест и Кратипп.

Все это очень озадачивало Афины. Тираноубийца, а ведет себя как обыкновенный римлянин с претензиями на духовность, ходит в театры, библиотеки, на какие-то лекции. Ведь все думали, что Брут приехал поднять Восток против Рима. А вместо этого — ничего!

Через месяц в Афины приехал Кассий, и приятели перебрались в более просторный дом. Из огромного состояния Брута в Риме и Италии едва ли что-то осталось. Он все привез с собой на Восток, а Скаптий выказал себя управляющим не хуже Матиния и очень рьяно стремился доказать это патрону. Таким образом, денег было много, и три философа жили великолепно. Для Статилла, измученного стилем жизни Катона, это был рай.

— Сначала ты должен посмотреть на наши статуи на агоре, — оживленно сказал Брут, почти выталкивая Кассия из дома. — Я поражен! Такая замечательная работа, Кассий! Я выгляжу словно бог! Нет-нет, я не страдаю манией Цезаря, но могу сказать тебе, что хорошая греческая статуя намного превосходит все, что могут сделать в мастерских Велабра.

Когда Кассий увидел статуи, он расхохотался и не успокоился до тех пор, пока от них не ушел. Обе статуи были естественного размера и абсолютно без одеяний. Долговязый, с покатыми плечами, неатлетический Брут выглядел как боксер Праксителя с сильно развитой мускулатурой, внушительным пенисом и пухлой, длинной мошонкой. Неудивительно, что он в восторге! Что же касается статуи самого Кассия, возможно, он и одарен столь же щедро, как изображен, но стоять вот так, возбуждая своим голым задом гомиков, просто смешно… ужасно, ужасно смешно. Брут очень обиделся и отправился домой, не проронив ни слова.

Всего один день, проведенный с Брутом, сказал Кассию, что его шурин идиллически счастлив жить жизнью богатого римлянина в культурной столице мира, в то время как самому Кассию очень хотелось к чему-то стремиться и добиваться каких-то более важных вещей. Идею подала Сервилия, сообщив ему, что Сирия видит в нем своего губернатора. Что ж, он поедет туда.

— Если ты не растерял здравомыслия, — сказал он Бруту, — поезжай в Македонию губернатором. И постарайся прибыть прежде, чем Антоний выведет оттуда все войска. Удержишь оставшиеся легионы — будешь в безопасности. Напиши Квинту Гортензию в Фессалонику, спроси, как там и что.

Но прежде чем Брут на это решился, Гортензий написал ему сам. По его мнению, Марк Брут может приехать на македонское губернаторство. Антоний и Долабелла не настоящие консулы, они просто бандиты. По настоянию Кассия Брут ответил Гортензию «да». Да, он приедет в Фессалонику, прихватив с собой пару молодых и способных людей, которые станут его легатами. Это сын Цицерона Марк, младший сына Бибула Луций и кое-кто еще.

За один рыночный интервал Кассий успел нанять корабль и по Эгейскому морю от острова к острову доплыл до провинции Азия, оставив терзающегося в сомнениях Брута. Тот все выбирал между Македонией и Афинами. С одной стороны его призывал гражданский долг, с другой — манила привольная и спокойная жизнь. Второе было уже под рукой, поэтому он не спешил на север, особенно после того, как услышал, что Долабелла скорым маршем идет через Македонию в Сирию.

И конечно, до отъезда следовало написать письма. То, что Сервилия и Порция вместе, его очень беспокоило. Он написал Сервилии и предупредил ее, что с этого времени с ним будет трудно сноситься, но, так или иначе, Скаптий будет время от времени к ней приезжать. С письмом к Порции было труднее. В конце концов он попросил жену попытаться поладить со свекровью и уверил, что любит ее и скучает по ней.

Таким образом, Брут прибыл в столицу Македонии Фессалонику только в конце ноября. Гортензий радостно встретил его, пообещал, что провинция тоже радостно его встретит.

Но Брут все находил отговорки. Правильно ли будет занять место Гортензия до нового года? В новый год полномочия Гортензия закончатся, но если Брут сменит его преждевременно, сенат может решить послать армию против узурпатора. Четыре отборных легиона Антония убыли за море, но два, сказал Гортензий, кажется, все еще остаются в Диррахии. Хорошо, но Брут по-прежнему мешкал, и пятый отборный легион тоже убыл.

Единственной интересной новостью из Рима был поход Октавиана на Рим, что сильно озадачило Брута. Кто же он, этот очень молодой человек? Как он надеется справиться с таким хряком, как Марк Антоний? Неужели все Цезари сделаны из одного теста? Наконец он решил, что Октавиан — ничто и к новому году его уже не будет.

Ничего не знавший Публий Ватиний, губернатор Иллирии, сидел в Салоне с двумя легионами и ждал приказа Марка Антония занимать земли вдоль реки Данубий. В самом конце ноября он получил от него письмо с повелением идти на юг и помочь Гаю Антонию укрепиться в Западной Македонии. Не зная о растущей непопулярности старшего консула Рима, Ватиний сделал, как ему велели. Никто не сказал ему, что Брут намерен отнять Македонию, а Кассий едет в Сирию, чтобы отобрать ее у Долабеллы.

Итак, Ватиний пошел на юг и в конце декабря занял Диррахий. Продвигался он медленно. Зима была ранней, суровой и очень снежной. На месте он обнаружил, что все стоявшие там легионы ушли, кроме двух: одного отборного и одного — не очень. Но по крайней мере, Диррахий все равно оставался удобной базой. И Ватиний осел там в ожидании Гая Антония — законного губернатора Македонии, как он считал.

Брут все ждал известий из Рима. В середине декабря Скаптий привез новости. Октавиан ушел в Арретий, и назревала странная ситуация. Два легиона Антония встали на сторону Октавиана, но солдаты обеих сторон отказываются биться друг с другом: солдаты Октавиана — с солдатами Антония, а солдаты Антония — с солдатами Октавиана. Наследника Цезаря, сказал Скаптий, теперь почти все называют Цезарем, а он и вправду очень походит на Цезаря. Две попытки Антония объявить Октавиана hostis провалились. И Антоний ушел в Италийскую Галлию, чтобы окружить Мутину, где спрятался Децим Брут. Замечательно!

Что было важнее, он узнал, что сенат лишил его Крита, а Кассия — Киренаики. Их еще не объявили врагами народа, но Македонию отдали Гаю Антонию, а Ватинию приказано ему помочь.

По словам Сервилии и Ватии Исаврика, у Антония были грандиозные планы. Получив на пять лет imperium maius, он сокрушит Децима Брута, потом будет пять лет нависать над Италией с шестью лучшими римскими легионами, обеспечив свою безопасность кордонами с запада (Планк, Лепид, Поллион) и с востока (Ватиний, Гай Антоний). Он хотел править Римом, да, но понял, что наличие Октавиана оттягивает воплощение этого желания в жизнь по крайней мере лет на пять.

Наконец Брут решился. Он оставил Гортензия в Фессалонике и пошел на запад по Эгнациевой дороге с одним легионом Гортензия и несколькими когортами ветеранов Помпея Великого, засидевшихся на землях вокруг столицы. Молодой Марк Цицерон, Луций Бибул и три философа сопровождали его.

Погода была ужасной, шли очень медленно. Брут все еще пребывал в гористой Кандавии, когда кончился год, в котором умер Цезарь.

В ноябре Кассий прибыл в провинцию Азия, в Смирну. Он нашел там Гая Требония, благополучно обустроившегося в губернаторском кресле. С ним был еще один из убийц, Кассий Пармский, служивший легатом.

— У меня нет секретов, — сказал им Кассий. — Я намерен побить Долабеллу и отнять у него Сирию.

— Молодец! — одобрил его Требоний. — А деньги у тебя есть?

— Ни сестерция, — признался Кассий.

— Тогда я могу для начала отсыпать малую толику в твой военный сундук, — сказал Требоний. — Более того, я дам тебе небольшой флот галер и двух хороших легатов, Секстилия Руфа и Патиска. Оба отличные адмиралы.

— Я тоже неплохой адмирал, — сказал Кассий Пармский. — Если захочешь, я пойду с тобой.

— Ты действительно можешь отдать мне троих способных людей? — спросил Кассий Требония.

— Конечно. Провинция Азия — ничто, если в ней нет мира. Они будут рады размяться.

— У меня не такая приятная информация, Требоний. Долабелла идет в Сирию по суше, ты обязательно встретишься с ним.

Требоний пожал плечами.

— Пусть идет. В моей провинции у него нет полномочий.

— Поскольку я поторапливаюсь, то буду весьма благодарен, если ты соберешь мне галеры, — сказал Кассий.

Они были собраны в конце ноября. Кассий отплыл с тремя адмиралами, надеясь пополнить свой флот по пути. С ним ехал кузен, один из многочисленных Луциев Кассиев, и центурион по имени Фабий. Никаких философов. Гай Кассий их не терпел!

На Родосе ему не повезло. Верные своему нейтралитету родосцы отказали Кассию в кораблях и в деньгах, объяснив, что они не хотят принимать участия в междоусобной войне римлян.

— Придет день, — вежливо сказал он этнарху и хозяину гавани, — и я заставлю вас заплатить за ваш отказ. Гай Кассий — сильный враг, и Гай Кассий не забывает оскорблений.

В Тарсе было то же самое, и прозвучала та же угроза. После Кассий поплыл на север Сирии, но догадался оставить флот на якоре, чтобы тот мог встретить флот Долабеллы.

Цецилий Басс занимал Арамею, а убийца Луций Стай Мурк — Антиохию с шестью беспокойными, недовольными легионами. Завидев Кассия, Мурк с радостью передал ему бразды правления, потом построил своих солдат и объявил, что теперь ими командует губернатор Гай Кассий, чего они, собственно, и хотели.

У меня такое чувство, словно я вернулся домой, — писал он в письме Сервилии, своему любимому корреспонденту. — Сирии принадлежит мое сердце.

Все это являлось незаметным началом гражданской войны, если той суждено было развиться в результате путаницы с провинциями и губернаторами. Многое зависело от того, как справятся с ситуацией в Риме. При таком положении вещей ни Брут, ни Кассий, ни даже Децим Брут не представляли реальной угрозы для государственной власти. Два хороших консула и сильный сенат могли бы подавить все претензии на imperium, но на деле таких призывов почему-то не слышалось.

Да и обладали ли Гай Вибий Панса и Авл Гиртий достаточным влиянием, чтобы держать под контролем сенат, или Марка Антония, или его восточных и западных военных союзников, или Брута, или Кассия, или наследника Цезаря?

Когда этот ужасный, отмеченный жутью мартовских ид год закончился, никто не мог сказать, каков будет новый.

X

АРМИИ ВСЮДУ

Январь — секстилий (август) 43 г. до P. X

1

Ровно через двадцать лет носче своего собственного памятного консульства, во время которого (как говорилось всем, кто был готов слушать) он спас свою страну, Марк Туллий Цицерон вновь оказался в центре событий. Страх за свое благополучие в течение этих двадцати лет стабильно удерживал его от предприятий подобного рода, и лишь однажды он отчаянно попытался спасти погибающую Республику, почти отговорив Помпея Великого от гражданской войны, но вмешался Катон. Однако теперь, когда Марк Антоний ушел на север, Цицерон не видел в Риме никого, кто мог бы ему помешать. Наконец-то золотой язык добьется большего, чем военная мощь и грубая сила!

Хотя он ненавидел Цезаря и постоянно пытался принизить его, в глубине души он всегда знал, что Цезарь — феникс, способный возрождаться из пепла. Словно по иронии судьбы он получил тому подтверждение, когда после физического сожжения в небесах зажглась звезда, чтобы сказать всему римскому миру, что Цезарь никогда, никогда не уйдет. Но против Антония действовать было легче. Грубый, нетерпеливый, жестокий, импульсивный и безрассудный Антоний давал весьма много поводов для нападок. И захваченный силой собственного красноречия Цицерон принялся уничтожать его, твердо зная, что эта мишень уже не способна подняться.

Его голова была полна грез. Ему виделась обновленная Римская республика, восстановленная под началом людей, уважающих ее институты и чтящих принципы mos maiorum. Оставалось лишь убедить сенат и народ, что освободители — это подлинные герои, что Марк Брут, Децим Брут и Гай Кассий, которых Антоний теперь выставлял худшими врагами Рима, действовали правильно. А Антоний не прав. И если в это упрощенное уравнение Цицерон не вставил Октавиана, то у него имелась уважительная причина. Октавиан был девятнадцатилетним юношей, второстепенной фигурой на шахматной доске, обманкой, несущей в самой себе семена собственного разрушения.

Когда Гай Вибий Панса и Авл Гиртий в первый день нового года обрели консульские полномочия, статус Марка Антония поколебался. Консулом он уже не был, лишь консуляром, и какой бы властью ни обладал, у него можно было отнять эту власть. Подобно другим своим предшественникам, Антоний не позаботился получить полномочия губернатора от сената. Он обратился к плебсу. А решение плебса можно было оспорить, ибо Плебейские собрания представляли не весь народ Рима. Патриции на них не ходят, их мнение не учли. К тому же в отличие от других комиций и сената плебс не был обязан начинать свои собрания с культовых ритуалов. Молитвы не читались, знаки не определялись. Незначительный аргумент, ведь и Помпей Великий, и Марк Красс, и Цезарь получали провинции и полномочия тоже от плебса, но тем не менее Цицерон воспользовался и им.

Между вторым днем сентября и первым днем нового года он четыре раза выступал против Антония, и с большим успехом. Сенат, полный креатур Антония, начинал колебаться, ибо само поведение Антония затрудняло его защиту. Хотя и не имелось реальных свидетельств тому, что Антоний принимал участие в заговоре освободителей, логических домыслов было достаточно, чтобы покончить с его карьерой. А грубое обращение этого человека с наследником Цезаря завело его сторонников в тупик, потому что большинство из них были назначены Цезарем. Антоний ведь пришел к власти именно как наследник Цезаря, хотя и не названный в завещании. Зрелый мужчина, он естественно привлек к себе потрясающее число клиентов Цезаря, чем очень упрочил свое положение. Но теперь настоящий наследник Цезаря переманивал их на свою сторону — от первых рядов палаты и до последних. Октавиан не мог еще сказать, что большинство сенаторов сожалеют о своей связи с Антонием, но к тому шло, ибо Цицерон деятельно обрабатывал их для него — преследуя собственные цели. Как только сенаторы отойдут от Антония, он повернет их не к Октавиану, а к освободителям. Надо лишь представить все так, словно сам Октавиан предпочитает освободителей Марку Антонию, и в этом Цицерону весьма помогал тот факт, что молодой Октавиан не был сенатором и поэтому не мог, конечно, понять, что Цицерон его использует.

В начале нового года великий юрист принялся за выполнение своего плана. Против Антония уже поднялась огромная волна недовольства, которой тот не мог противостоять ввиду своего отсутствия. Теперь и он, и Октавиан были в каком-то роде лишь куклами в руках искусного кукловода.

Цицерон имел могущественного союзника в лице Ватии Исаврика, который винил Антония в самоубийстве отца и безоговорочно верил, что тот входил в клан заговорщиков. Влияние Ватии было огромно, в том числе и на заднескамеечников. Ибо он, как и Гней Домиций Кальвин, являлся самым стойким сторонником Цезаря среди аристократов.

Во второй день января Цицерон принялся за Антония так, что сенат подтвердил губернаторские полномочия Децима Брута, проголосовал за снятие Антония с этой должности и даже, кажется, был согласен объявить его hostis. После выступлений Цицерона и Ватии сенаторы взволновались. Каждый хотел сохранить ту небольшую власть, какую имел, а оказаться на стороне проигравших практически значило потерять эту власть.

Созрели ли они? Готовы ли они? Наступил ли момент объявить Антония официальным врагом сената и народа Рима? Дебаты вроде бы закончились, и, даже глядя на лица сотен заднескамеечников, легко можно было догадаться, как они проголосуют. Антоний был обречен.

Но Цицерон и Ватия Исаврик не учли, что консулы имеют право просить кого-либо выступить перед голосованием. Старший консул Гай Вибий Панса вел собрание как обладатель фасций на первый месяц года. Он был женат на дочери Квинта Фуфия Калена, преданного сторонника Антония, а это обязывало его сделать все возможное, чтобы защитить друга своего тестя.

— Я прошу Квинта Фуфия Калена высказать свое мнение! — послышался голос Пансы.

Вот. Он сделал, что мог. Теперь пусть крутится Кален.

— Я предлагаю, — сказал ловкий Кален, — до голосования по предложению Марка Цицерона послать делегацию к Марку Антонию с приказом отступить от Мутины и подчиниться воле сената и народа Рима.

— Правильно, правильно! — крикнул нейтрал Луций Пизон.

Заднескамеечники зашевелились, заулыбались: вот выход!

— Это сумасшествие — посылать делегацию послов к человеку, которого палата объявила вне закона еще двенадцать дней назад! — рявкнул Цицерон.

— Это не так, Марк Цицерон, — возразил Кален. — Палата только обсуждала возможность объявить его вне закона, но это не оформлено официально. Если бы все уже было оформлено, к чему тогда твое предложение?

— Семантическая уловка! — огрызнулся Цицерон. — Разве палата в тот день не одобрила действия генералов и солдат, выступивших против Марка Антония? Другими словами, людей Децима Брута? Самого Децима Брута? Да, палата одобрила их!

И он завел свою обычную песню: Марк Антоний проводил необоснованные законы, блокировал Форум с помощью вооруженных солдат, подделывал декреты, проматывал общественные деньги, торговал гражданством и царствами, освобождал за мзду от налогов, дискредитировал суд, ввел бандитов в храм Согласия, казнил центурионов и солдат под Брундизием и угрожал убить каждого, кто посмеет сопротивляться ему.

— Послать делегацию к такому человеку — значит только отложить неминуемую войну и ослабить позиции Рима! Я предлагаю ввести военное положение! Прекратить все судебные разбирательства! Одеть штатских в доспехи! Объявить по всей Италии тотальный военный набор! Благополучие государства доверить консулам, введя senatus consultum ultimum!

Цицерон помолчал, чтобы переждать шум, вызванный столь страстной речью. От возбуждения его била дрожь, и он даже не замечал того факта, что сам сейчас провоцирует Рим на еще одну внутреннюю войну. О, вот это жизнь! Словно вновь вернулись времена его консульства, когда он с тем же упоением и с тем же напором обличал Катилину!

— Я также предлагаю, — продолжил он, когда его голос стал слышен, — объявить благодарность Дециму Бруту за его терпеливость и Марку Лепиду за заключение мира с Секстом Помпеем. Фактически, я думаю, на ростре надо бы поставить золотую статую Марку Лепиду, ибо нам не нужна еще одна гражданская война.

Никто не понял, серьезно он это сказал или нет, но пришедший в себя Панса, проигнорировав золотую статую Марка Лепида, очень тактично отвел предложения Цицерона.

— Есть ли другие темы, которые палата должна рассмотреть?

Немедленно поднялся Ватия и начал пространную речь, восхваляя Октавиана. Когда солнце село, речь прервали. Палата соберется завтра, сказал Панса, и будет собираться столько раз, сколько понадобится, чтобы решить все вопросы.

На следующее утро Ватия возобновил свой панегирик.

— Я признаю, — сказал он, — что Гай Юлий Цезарь Октавиан очень молод, но нельзя отмахнуться от некоторых обстоятельств. Во-первых, он наследник Цезаря; во-вторых, он продемонстрировал зрелость, не соответствующую его годам; в-третьих, на его сторону встала большая часть ветеранов Цезаря. Я предлагаю незамедлительно ввести его в сенат и разрешить ему баллотироваться в консулы на десять лет раньше положенного срока. Поскольку он патриций, положенный возраст — тридцать девять лет. Это значит, что он сможет баллотироваться в свои двадцать девять. Почему я рекомендую такие экстраординарные меры? Потому что, почтенные отцы, нам понадобятся все ветераны Цезаря, которые еще не примкнули к Марку Антонию. У Цезаря Октавиана два легиона ветеранов и еще один смешанный легион. Поэтому я также прошу дать Цезарю Октавиану армию, полномочия пропретора и сделать его третьим командующим вооруженными силами Рима против Марка Антония.

Это было все равно что вбросить кошку в круг голубей! Заднескамеечники, опять вознамерившиеся поддерживать Марка Антония, сыграли отбой. Самое большее, что они могут сделать, — это отказаться объявить его hostis. Дебаты продолжались до четвертого января. В конце концов Октавиана ввели в сенат и сделали третьим командующим армиями. Ему также выделили деньги на раздачу солдатам обещанных премий. Управление всеми провинциями оставили в рамках, обозначенных Цезарем. Это значило, что Децим Брут сидит в Италийской Галлии официально и его армия имеет государственный статус.

В тот день обстановка в курии Гостилия усугубилась появлением двух женщин — Фульвии и Юлии Антонии. Жена Антония и его мать были с головы до пят одеты в черное, как и два его маленьких сына. Уже научившийся ходить Антилл держался за руку бабушки, младший, Юл, сидел на руках у матери. Все четверо громко плакали, но когда Цицерон потребовал закрыть двери, Панса не разрешил. Он видел, что этот спектакль нужным образом влияет на заднескамеечников, а ему не хотелось, чтобы Антония объявили hostis, он в душе ратовал за переговоры.

Послами выбрали Луция Пизона, Луция Филиппа и Сервия Сульпиция Руфа, троих влиятельных консуляров. Цицерон боролся против зубами и ногтями, настаивая на голосовании. Но плебейский трибун Сальвий наложил вето на его предложение, и палата вернулась к вопросу о делегации. Марк Антоний все еще был римским гражданином, хотя действовал вопреки воле сената и народа Рима.

Устав сидеть на своих стульях, сенаторы очень быстро решили этот вопрос. Пизону, Филиппу и Сервию Сульпицию поручили увидеться с Антонием в Мутине и сказать ему, что сенат требует, чтобы он ушел из Италийской Галлии, не приближался со своей армией к Риму ближе чем на двести миль и подчинялся воле правительства. Передав это Антонию, делегаты должны увидеть Децима Брута и заверить, что его губернаторство законно и санкционировано сенатом.

— Возвращаясь ко всей этой каше, — мрачно сказал Луций Пизон Луцию Цезарю, снова присутствовавшему на заседаниях, — я, честно, не понимаю, как она заварилась. Антоний действует глупо и вызывающе, да, но скажи мне, что же он сделал из того, чего не делали до него?

— Вини Цицерона, — сказал Луций Цезарь. — Чувства людские всегда берут верх над здравым смыслом, и никто не умеет так их подогреть, как наш друг Цицерон. Читать его речи — одно, а слушать — совершенно другое. Он — феномен.

— Ты, конечно, среди воздержавшихся.

— Иначе мне просто нельзя. Я, Пизон, оказался между племянником-волком и кузеном, для которого нет названия во всем животном царстве. Октавиан — это совершенно новое существо.

Зная наперед, что случится, Октавиан пошел из Арретия к Фламиниевой дороге и дошел до Сполетия, когда комиссия сената нагнала его. Пропреторские полномочия были переданы девятнадцатилетнему сенатору в присутствии всех его трех легионов. Впереди него встали шесть ликторов в алых туниках, с топориками в фасциях. Двое из них, Фабий и Корнелий, служили Цезарю с тех пор, как тот стал претором, и до момента, когда он их отпустил.

— Неплохо, а? — спросил довольный Октавиан Агриппу, Сальвидиена и Мецената.

Агриппа гордо усмехнулся, Сальвидиен сразу предложил несколько стратегических планов, а Меценат спросил:

— Как тебе это удалось, Цезарь?

— С Ватией Исавриком, ты хочешь сказать?

— Да, именно это я и имел в виду.

— Я попросил у него руки его старшей дочери, как только она достигнет брачного возраста, — откровенно ответил Октавиан. — К счастью, этого не произойдет еще несколько лет, а за несколько лет многое может случиться.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь жениться на Сервилии Ватии?

— Я не хочу ни на ком жениться, Меценат, пока не влюблюсь, хотя может получиться и по-другому.

— Будет сражение с Антонием? — спросил Сальвидиен.

— Искренне надеюсь, что этого не произойдет! — улыбнулся Октавиан. — Тем более пока я не старший из магистратов. Подождем консула. Гиртия, думаю. Буду счастлив увидеться с ним.

Авл Гиртий начал свое младшее консульство совсем больным. Он с трудом выдержал церемонию инаугурации и вернулся в постель — долечиваться от воспаления легких.

Когда сенат дал ему под руку три легиона, чтобы догнать нового молодого сенатора, состояние Гиртия не позволило ему ехать верхом, что не остановило этого очень надежного и неэгоистичного человека. Он закутался в шали, в меха, взял паланкин и пустился в длинное путешествие на север по Фламиниевой дороге — прямо в зубы лютой зимы. Как и Октавиан, он не хотел сражаться с Антонием, но был готов к любому повороту событий.

Он и Октавиан соединили силы на Эмилиевой дороге уже в Италийской Галлии, к юго-востоку от большого города Бонония. Там они встали лагерем между Клатерной и Форумом Корнелия, к великому удовольствию этих двух городков, уверенных в хорошей наживе.

— Здесь мы останемся и будем стоять, пока погода не улучшится, — стуча зубами от холода, сказал Гиртий Октавиану.

Октавиан посмотрел на него с сочувствием. В его планы совсем не входило дать консулу умереть. Командовать в одиночку было последним, чего он хотел. Поэтому он с радостью согласился с решением и стал ухаживать за Гиртием, вооруженный знаниями о болезнях легких, почерпнутыми у Хапд-эфане.

Мобилизация в Италии проходила с размахом. Едва ли в сенате кто-нибудь понимал ту крайнюю степень враждебности, какую питали к Антонию множество италийских сообществ, страдавших от его алчности гораздо больше, чем Рим. Пиценский город Фирм обещал деньги, марруцины из Самния на северном берегу Адриатики грозили лишить собственности тех, кто откажется записаться в солдаты, а сотни богатых италийских всадников помогали вооружать новонабранные войска. Короче, недовольство Антонием за пределами Рима во много раз превосходило недовольство, проявлявшееся внутри.

Обрадованный Цицерон воспользовался случаем снова произнести обличающую Антония речь в конце января, когда палата собралась, чтобы заняться незначительными мелочами. Все уже знали о помолвке Октавиана и старшей дочери Ватии. Головы кивали, губы довольно кривились. Старый добрый обычай заключать политические союзы через брак все еще процветал. Отрадно было сознавать, что хоть что-то осталось от прежнего жизненного уклада, так все изменилось вокруг.

Делегация еще не вернулась, а уже всем стало известно, что встреча с Антонием ни к чему не привела, хотя никто не знал, что сказал Антоний. Это не помешало Цицерону обличить того в седьмой раз. Теперь он яростно атаковал Фуфия Калена и других сторонников Антония, изобретавших причины, по которым он, вероятно, не смог согласиться с сенатом.

— Его необходимо объявить hostis! — орал Цицерон.

Луций Цезарь протестовал:

— Такое решение нельзя принимать легкомысленно. Объявить человека hostis — значит лишить его гражданства и разрешить любому встречному его убить. Я согласен, что Марк Антоний был плохим консулом, что он совершил много вещей, принижающих и даже позорящих Рим, но — hostis? Я уверен, что inimicus — вполне достаточное для него наказание.

— Естественно, уверен! Ведь ты дядя Антония, — ответил Цицерон. — Но я не разрешу неблагодарному сохранить гражданство!

Спор разразился и на другой день. Цицерон отказывался сдаться. Только hostis.

В этот момент возвратились двое из троих делегатов. Сервий Сульпиций Руф простудился и умер.

— Марк Антоний отказался выполнить волю сената, — сказал Луций Пизон, постаревший, уставший, — и выдвинул несколько своих условий. Он говорит, что отдаст Италийскую Галлию Дециму Бруту, если сможет сохранить за собой Дальнюю Галлию на четыре года, до того времени, когда Марк Брут и Гай Кассий станут консулами.

Цицерон онемел. Марк Антоний украл у него козырь. Он дал понять сенату, что меняет позицию и признает правоту освободителей и их право иметь все, чем оделил их Цезарь! Но это был его, Цицерона, план! Теперь противостоять Антонию значило противостоять освободителям.

Но интерпретация Цицерона не была единственной. Сенат понял план Антония как повтор плана Цезаря перед фатальным броском через Рубикон. Палата возмутилась, проигнорировав его ссылки на Брута и Кассия. Ибо ситуация складывалась как и с Цезарем в прошлом. Принять требования Антония значило признать, что сенат не может контролировать своих магистратов. А поэтому палата объявила страну в состоянии гражданской войны и велела консулам Пансе и Гиртию дать Антонию бой, проведя senatus consultum ultimum. Однако сенат отказался объявить Антония hostis. Его объявили inimicus. Победа для Луция Цезаря, хотя и пиррова. Все консульские законы Антония были отменены. Это означало, что его брат Гай Антоний, претор, больше не губернатор Македонии, что захват серебра в Опе был незаконным, что земельные участки для ветеранов выделялись неправильно и т. д. и т. п.

Как раз перед февральскими идами пришло письмо от Марка Брута, извещавшее сенат, что Квинт Гортензий утвердил его губернатором Македонии и что Гай Антоний теперь заперт в Аполлонии как пленник Брута. Все легионы, стоящие в Македонии, писал Брут, приветствовали его как губернатора и своего командира.

Ужасные новости! Страшные! Или — нет? Сенат растерялся, не зная, что делать. Цицерон выступил за то, чтобы палата официально утвердила Марка Брута губернатором Македонии, и спросил сторонников Антония, почему они так рьяно выступают против двух Брутов, Децима и Марка?

— Потому что они убийцы! — крикнул Фуфий Кален.

— Они патриоты, — возразил Цицерон. — Патриоты.

В февральские иды сенат сделал Брута губернатором Македонии, дал ему проконсульские полномочия и добавил в его ведение Крит, Грецию и Иллирию. Цицерон был на седьмом небе. Теперь ему оставалось решить только два дела. Первое — увидеть Антония побитым на поле боя. Второе — отнять Сирию у Долабеллы и передать ее в управление Кассию.

Первая годовщина со дня убийства Цезаря была ознаменована новым ужасом. В мартовские иды Рим узнал о зверствах, совершенных Публием Корнелием Долабеллой. По пути в Сирию Долабелла методично грабил города провинции Азия. Подойдя к Смирне, где находилась резиденция губернатора, он тайно ночью вошел в город, взял Требония в плен и потребовал сообщить ему, где находятся деньги провинции. Требоний отказался выдать адрес хранилища, он молчал и тогда, когда Долабелла стал его пытать. Даже дикая боль не развязала ему язык. Потеряв терпение, Долабелла убил Требония, отрезал ему голову и прибил ее к постаменту статуи Цезаря на агоре. Таким образом, Требоний стал первым убийцей, расставшимся с жизнью.

Новость потрясла Антония. Кто теперь защитит его, когда его коллега ведет себя как дикарь? Когда Панса созвал палату на срочное заседание, у Фуфия Калена и его клики не было другого выбора, кроме как голосовать вместе со всеми. У Долабеллы отобрали полномочия и объявили его hostis. Все его имущество было конфисковано, но от продажи не выручили почти ничего. Долабелле никогда не удавалось вылезти из долгов.

И тут разразился новый спор. Сирия теперь оставалась без губернатора. Луций Цезарь предложил поручить Ватии Исаврику повести армию на восток и разобраться с Долабеллой. Это вызвало раздражение у старшего консула Пансы.

— Авл Гиртий и я уже получили восточные назначения, — сказал он палате. — Гиртий в будущем году поедет править провинцией Азия и Киликией, я — Сирией. А в этом году нашим армиям предстоит сразиться с Марком Антонием. Одновременно воевать и в Италийской Галлии, и в Сирии мы не можем. Поэтому я рекомендую этот год посвятить кампании в Италийской Галлии, а будущий — войне с Долабеллой.

Сторонники Антония сочли это предложение подходящим. Пусть идут на Антония, ведь Антония побить нельзя. Предложение Пансы задержит войска Рима в Италии до конца года, а к тому времени Антоний побьет Гиртия, Пансу, Октавиана и накинет на их легионы узду. Тогда он сам пойдет в Сирию.

У Цицерона было другое мнение. Отдайте Сирию Гаю Кассию! Незамедлительно, прямо сейчас! Но поскольку никто не знал, где сейчас находится Кассий, это предложение всех озадачило. Или Цицерон знает что-то, чего не знает сенат?

— Не отдавайте Сирию такому слизняку, как Ватия Исаврик, не прячьте ее в чулан, чтобы сохранить для Пансы на будущий год! — вопил Цицерон, забыв о манерах и протоколе. — В Сирию надо ехать сейчас, и послать туда надо молодого, энергичного человека в расцвете сил. Того, кто хорошо знает Сирию и даже имел дело с парфянами. А это — Гай Кассий Лонгин! Лучший и единственный кандидат на пост губернатора Сирии! И еще следует дать ему власть проводить реквизиции в Вифинии, Понте, провинции Азия и Киликии с неограниченными полномочиями на пять лет. Для наших консулов Пансы и Гиртия и в Италийской Галлии довольно работы!

Конечно, он не сумел обойтись без Антония.

— Не забывайте и о Марке Антонии! — выкрикнул Цицерон. — Вот кто настоящий предатель. Передав Цезарю диадему в день Луперкалий, он показал всему миру, что настоящий убийца Цезаря — он!

Взглянув на лица слушающих, он понял, что еще недостаточно убедил их насчет Кассия.

— Я считаю, что и Долабелла, и Антоний в равной степени жестокосердые люди! Отдайте Сирию Гаю Кассию!

Но Панса, будучи категорически против, не поставил его предложение на голосование. Он провел свое предложение, в результате которого ему и Гиртию поручили командование в войне против Долабеллы, как только закончится война в Италийской Галлии. Правда, его обязали как можно скорее закончить войну в Италийской Галлии, чтобы уже в этом, а не в следующем году он мог отправиться отвоевывать Сирию. Поэтому Панса передал управление Римом преторам и, взяв с собой еще несколько легионов, скорым маршем двинулся в Италийскую Галлию.

Через день после отъезда Пансы в сенат пришли письма от губернатора Дальней Галлии Луция Мунация Планка и от губернатора Ближней Испании и Нарбонской Галлии Марка Эмилия Лепида. Эти люди намекали, что было бы весьма желательно склонить сенат к соглашению с Марком Антонием, таким же лояльным римлянином, как и они. Мысль была ясна: сенат должен помнить о двух больших армиях по ту сторону Альп, равно как и о том, что этими армиями командуют сторонники Марка Антония.

«Шантаж!» — мысленно вскричал Цицерон и сам написал Планку и Лепиду, хотя у него не было на то полномочий. Но после одиннадцати обличающих Марка Антония выступлений он вошел в состояние экзальтации, которое в любом случае запрещало ему снижать планку, поэтому тон письма был опрометчиво высокомерным: «Не суйтесь в дела, о которых вы понятия не имеете, находясь слишком далеко от Рима! Занимайтесь делами своих провинций!» Не будучи отпрыском знатного рода, Планк воспринял отповедь Цицерона с невозмутимым спокойствием, но Лепид отреагировал так, словно его ткнули в зад погонялкой для тяглового скота. Как смеет этот выскочка, этот никто делать выговор аристократу!

2

С наступлением марта погода в Италийской Галлии немного улучшилась. Гиртий и Октавиан снялись с лагеря и передвинулись ближе к Мутине, заставив Антония, который сидел в Бононии, уйти из нее и засесть под Мутиной.

Когда пришло известие, что Панса идет к ним с тремя легионами рекрутов, Гиртий и Октавиан решили его подождать, прежде чем навязать Антонию бой. Но Антоний также прознал о приближении Пансы и ударил по нему, прежде чем тот дошел до своих. Сражение произошло у Форума Галльского, в нескольких милях от Мутины. Антоний взял верх. Панса был тяжело ранен, но сумел послать сообщение Гиртию и Октавиану, что на него напали. Позднее в официальных донесениях в Рим говорилось, что Гиртий приказал Октавиану защищать лагерь, а сам пошел на помощь Пансе. Но на деле Октавиана свалила с ног астма.

Каким командующим был Антоний, ясно продемонстрировал Форум Галльский. Побив Пансу, он не попытался собрать свою армию и где-то укрыться. Вместо этого он дал волю своим людям, они разграбили обоз Пансы и рассеялись во всех направлениях. Появившись неожиданно, Гиртий застал его врасплох, и Антоний получил такую взбучку, что потерял большую часть своей армии и сам едва спасся. Вся честь дня досталась Авлу Гиртию, любимому служащему и маршалу Цезаря.

Несколько дней спустя, двадцать первого апреля, Гиртий и Октавиан подманили Антония и навязали ему второе сражение. После сокрушительного поражения ему оставалось только свернуть окружавшие Мутину осадные лагеря и бежать на восток по Эмилиевой дороге. Командовал Гиртий. Октавиан в сражении следовал его плану, но все-таки разделил свою часть армии пополам. Во главе одной половины он поставил Сальвидиена, во главе другой — Агриппу. Не забывая об отсутствии у себя полководческого таланта, он все же не желал ставить во главе своих легионов легатов постарше, которые по рождению и по старшинству могли бы претендовать на все победные лавры.

Они победили, и еще один убийца Цезаря — Луций Понтий Аквила, сражавшийся на стороне Марка Антония, — был убит, но Фортуна не была полностью на стороне победителей. Наблюдая за сражением с возвышения, Авл Гиртий получил удар копьем и умер на месте. На следующий день умер от ран Панса. Октавиан как командующий остался один.

Впрочем, оставался еще Децим Брут, сидевший в освобожденной от осады Мутине и очень недовольный тем, что ему не удалось сразиться с Антонием самому.

— Единственный легион, который Антонию удалось сохранить без потерь, — это «Жаворонок», — сказал Октавиан Дециму Бруту при встрече. — Но к нему примкнули еще несколько разрозненных когорт из остатков его разбитой армии, и он очень быстро идет на запад.

Неприятная встреча для Октавиана. Он стоял лицом к лицу с убийцей, но как официальный, назначенный сенатом командующий был обязан сотрудничать с ним. Что ж, тогда строгость, сдержанность, холод.

— Ты будешь преследовать Антония? — спросил он.

— Только после того, как пойму обстановку, — ответил Децим, испытывая не большую симпатию к Октавиану, чем тот к нему. — Ты многого добился с тех пор, как был у Цезаря контуберналом! Наследник Цезаря, сенатор, полномочия пропретора — вот это да!

— Почему ты его убил? — спросил Октавиан.

— Цезаря?

— А чья еще смерть может интересовать меня?

Децим прикрыл глаза, откинул назад светловолосую голову и мечтательно заговорил:

— Я убил его, потому что все, что имел я или любой другой римский аристократ, давалось нам из милости по его воле. Он взял на себя власть царя. Он взял на себя власть царя, если не титул, и считал себя единственным человеком, способным править Римом.

— Он был прав, Децим.

— Он был не прав.

— Рим стал мировой империей. Это предполагает новую форму правления. Ежегодные выборы магистратов больше не эффективны. Мало даже пятилетних полномочий на управление провинциями, что было идеей Помпея Магна, да и Цезаря поначалу. Но Цезарь понял, что надо делать, задолго до того, как был убит.

— Хочешь стать следующим Цезарем? — насмешливо спросил Децим.

— А я и есть следующий Цезарь.

— Только по имени. Отделаться от Антония не так-то легко.

— Я знаю. Но рано или поздно я от него отделаюсь, — ответил Октавиан.

— Всегда найдется какой-нибудь другой Антоний.

— Ну нет. В отличие от Цезаря я не буду милостив с теми, кто против меня, Децим. Я имею в виду тебя и других убийц.

— Ты самоуверенный ребенок, который напрашивается на порку, Октавиан.

— Нет. Я — Цезарь. И сын бога.

— О да, как же, stella critina. Но Цезарь теперь, когда он бог, менее опасен, чем когда был живым человеком.

— Правильно. Но на нем теперь можно нажить капитал. И я наживу на нем капитал — стану богом.

Децим рассмеялся.

— Надеюсь прожить достаточно, чтобы увидеть, как Антоний задаст тебе порку!

— Ты этого не увидишь, — ответил Октавиан.

Хотя Децим Брут приглашал вполне искренне, Октавиан отказался переехать в его губернаторский дом. Он остался в своем лагере, чтобы провести похороны Пансы и Гиртия и послать их прах в Рим.

Через два дня Децим пришел к нему, озабоченный.

— Я слышал, что Публий Вентидий ведет три легиона к Антонию. Их набрали в Пицене, — сообщил он.

— Это интересно, — спокойно заметил Октавиан. — Ну и что, по-твоему, мне следует предпринять?

— Конечно, остановить Вентидия, — решительно ответил Децим.

— Это дело не мое, а твое. У тебя полномочия проконсула. Ты — губернатор, назначенный сенатом.

— Ты забыл, Октавиан, что мои полномочия не позволяют мне входить в Италию? А это необходимо, ибо Вентидий идет через Этрурию к Тусканскому побережью. Кроме того, — откровенно продолжил Децим, — мои легионы еще сырые и против солдат из Пицена не устоят. Это все ветераны Помпея Магна, которых тот поселил на своих собственных землях. А твои люди тоже сплошь ветераны, к тому же у тебя есть еще рекруты Гиртия и Пансы. Поэтому остановить Вентидия должен именно ты.

Октавиан усиленно думал. «Он знает, что командир из меня никакой, он хочет, чтобы мне задали порку. Ну что ж, думаю, Сальвидиен мог бы взять командование на себя. Но надо ли это мне? Нет, не надо. Я не могу сняться с места. Если я сделаю это, сенат увидит во мне еще одного молодого Помпея Магна, самоуверенного и чрезмерно амбициозного. Один неверный шаг — и у меня отнимут не только армию, но и жизнь. Что же мне делать? Как сказать Дециму „нет“?»

— Я отказываюсь выступить против Публия Вентидия, — спокойно сказал он.

— Почему? — воскликнул пораженный Децим.

— Потому что этот совет дал мне убийца отца.

— Ты, наверное, шутишь! В этой борьбе мы с тобой на одной стороне!

— Я никогда не буду на одной стороне с убийцами моего отца.

— Но Вентидий должен быть остановлен в Этрурии! Если он соединится с Антонием, все начнется сначала!

— В таком случае пусть будет так, — сказал Октавиан.

Вздохнув с облегчением, он смотрел, как Децим уходит, глубоко возмущенный. Зато у него теперь есть идеальный повод остаться на месте. Убийцам не доверяют, и армия это поймет.

Он не доверял и сенату. Слишком многие поджидали там случая объявить наследника Цезаря врагом народа. И вторжение этого наследника в пределы Италии даст им такой шанс. «Как только я войду в Италию с армией, — думал Октавиан, — это расценят как мой второй марш на Рим».

Спустя один рыночный интервал он получил подтверждение, что интуиция его не подводит. От сената пришло сообщение, в котором Мутина объявлялась замечательным ратным подвигом. Но триумф за эту победу предоставлялся Дециму Бруту, который не дрался! Дециму вменялось взять на себя верховное командование в войне против Антония, ему отдавали все легионы, включая принадлежавшие Октавиану, заслужившему лишь овацию — унизительный малый триумф. Фасции погибших консулов надлежало вернуть в храм Венеры Либитины до выборов новых консулов, но о дате выборов ничего не было сказано. Октавиан понял, что никаких выборов вообще не планируется. Чтобы еще больше унизить Октавиана, сенат отменил выплату премий всем его солдатам и сформировал комитет, призванный, выслушав представителей легионов, решить, кому что-то дать, кому нет. Ни Октавиан, ни Децим в состав комитета не входили.

— Ну и ну! — сказал он Агриппе. — Зато теперь мы знаем, каково наше истинное положение!

— Что ты намерен делать, Цезарь?

— Nihil. Ничего. Сидеть на месте. Ждать. Я вот думаю, — добавил он, — почему бы тебе и кому-то еще тихо и спокойно не проинформировать представителей легионов, что сенат произвольно присвоил себе право решать, сколько наличных получат мои солдаты? И подчеркнуть, что сенаторские комитеты скупы.

У легионов Гиртия был отдельный лагерь, а три легиона Пансы стояли кучно с тремя легионами Октавиана. В конце апреля Децим прибрал к рукам людей Гиртия и потребовал, чтобы Октавиан передал ему свои подразделения вместе с войском Пансы. Октавиан вежливо, но твердо ему отказал. Сенат дал ему генеральские полномочия, очень высокие, чтобы снять их могло простое письмо.

Придя в ярость, Децим приказал шести легионам перейти к нему, но их представители заявили, что они верят молодому Цезарю и предпочитают быть с ним. Молодой Цезарь платит приличные премии. Кроме того, почему они должны перейти к человеку, который убил их старика? Они останутся с молодым Цезарем и не хотят иметь ничего общего с убийцами.

Таким образом, Децим вынужден был идти на запад, преследуя Антония, только с более или менее надежной частью своего рыхлого войска и тремя легионами Гиртия из италийских рекрутов, слегка понюхавших крови. Ничего лучшего у него не было. Все лучшее осталось с Октавианом!

Тот вернулся в Бононию и там осел в надежде, что Децим себя погубит. Пусть Октавиан и не генерал, но он кое-что понимал в политике и в борьбе за власть. Если Децим не будет разбит, тогда ему уже не выкарабкаться, слишком многое в ситуации против него. Антоний, соединившись с Вентидием, без труда привлечет на свою сторону Планка и Лепида, и в этом случае Децим запросто может счесть за лучшее войти с ним в соглашение. После чего вся эта свора накинется на Октавиана и уничтожит его, порвет на куски. Единственное, на что можно было надеяться, — это на то, что гордость и близорукость не позволят Дециму понять, что отказ присоединиться к Антонию означает его конец.

Как только Марк Эмилий Лепид получил дерзкое письмо Цицерона с советом ни во что не соваться и заниматься делами своей провинции, он со всеми своими легионами подошел к западному берегу реки Родан, границы его Нарбонской провинции. Что бы ни происходило в Риме и в Италийской Галлии, он хотел занять позицию, которая позволяла бы ему продемонстрировать выскочкам вроде Цицерона, что и провинциальные губернаторы могут влиять на ход гражданской войны. В конце концов, это сенат Цицерона объявил Марка Антония врагом, а не сенат Лепида.

Луций Мунаций Планк в Дальней Галлии Длинноволосых еще не решил, чей сенат он будет поддерживать, но внезапно возникшее состояние гражданской войны было для него достаточным поводом, чтобы собрать все свои десять легионов и двинуть их к тому же Родану. Подойдя к Аравсиону, он остановился, и его разведчики доложили, что Лепид с шестью легионами стоит милях в сорока от него.

Лепид послал Планку дружеское письмо, в котором фактически предлагал присоединиться к нему.

Хотя осторожный Планк и знал, что Антоний потерпел поражение под Мутиной, ему ничего не было известно ни о Вентидии, идущем к нему на помощь, ни об отказе Октавиана сотрудничать с Децимом Брутом. Проигнорировав дружеское предложение, он отошел на север и стал ждать.

Тем временем Антоний, достигнув Дертоны, пошел от нее по дороге Эмилия Скавра к берегу Тусканского моря и возле Генуи встретил Вентидия с тремя пиценскими легионами. Они обманули Децима Брута, заставив его искать их на Домициевой дороге в Дальнюю Галлию, а сами пошли вдоль берега. Хитрость сработала. Децим пересек Плаценцию и перевалил через Альпы, оказавшись намного севернее Антония и Вентидия.

А те пошли по прибрежной дороге и остановились в Форуме Юлия, одной из новых колоний Цезаря, куда тот поселял отслуживших свое ветеранов. Лепид, покинув реку Родан, прибыл на противоположный берег местной речушки и разбил временный лагерь. Находясь в непосредственном соседстве друг с другом, обе армии стали брататься — с некоторой помощью двух легатов Антония. Десятый легион Лепида был новонабранным из солдат, которых когда-то в Кампании Антоний подстрекал к мятежу. Они симпатизировали ему, и Антоний чувствовал себя в Форуме Юлия очень вольготно. Лепид смирился с неизбежным, и две армии слились в одну.

Приближалась вторая половина мая, и даже в Форуме Юлия появились слухи, что Гай Кассий начал отвоевывать себе Сирию. Интересно, но не очень-то важно. Перемещения Планка с огромной армией вверх по Родану были гораздо важнее.

Планк вел свои легионы к Антонию, в Форум Юлия, но когда разведчики сообщили, что Лепид уже там, он вдруг запаниковал и ушел на север — к Куларону, откуда послал письмо Дециму Бруту, все еще находившемуся на Домициевой дороге. Получив эту весточку, Децим кинулся к Планку и в начале июня пришел в Куларон.

Там они оба решили соединить свои армии и встать на сторону правящего сената, сената Цицерона. В конце концов, Дециму вернули пакет его прав, а Планка с законного губернаторства никто не снимал. И когда Планк услышал, что палата объявила врагом и Лепида, он не преминул поздравить себя с правильным выбором, очень довольный, что интуиция его не подвела.

Проблема заключалась в том, что Децим очень сильно переменился, потерял свою прежнюю молодцеватость и ту великолепную боеспособность, какой обладал в годы галльской войны. Он не хотел и слышать об уходе из Куларона. В армии много необстрелянных рекрутов, не стоит пока обострять конфронтацию. Четырнадцати легионов для драки с Антонием маловато!

Итак, все приняли политику выжидания, все сомневались в успехе, если дело дойдет до масштабных боев. Это не было идеологическим противостоянием, когда солдаты обеих сторон всем сердцем верят, что правда за ними, так что опасность внезапного нападения не грозила ни тем ни другим.

Однако в начале секстилия баланс сил изменился в пользу Антония. Изменил его Поллион. Он с двумя легионами прибыл из Дальней Испании, чтобы соединиться с Антонием и Лепидом. Поллион ухмылялся: почему бы и нет? Что ему делать в Дальней Испании, когда сенат Цицерона отдал Наше море на откуп Сексту Помпею — ужасная глупость!

— Воистину, — сказал он, грустно качая головой, — они идут от плохого к худшему. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, понимает, что Рим теперь будет вынужден платить бешеные деньги за перевозку зерна. Для историка моего ранга это неинтересно. Нет, Антоний, я лучше буду писать о тебе. — Он восторженно огляделся по сторонам. — Ты хорошо выбираешь места для своих лагерей! Рыбалка, купание… Приморские Альпы намного лучше Кордубы!

Если Поллиону жизнь предоставляла возможность замечательно проводить время, то для бедного Планка это было не так. Во-первых, его изводило вечное нытье Децима Брута. Во-вторых, тот, пребывая в апатии, отказывался сноситься с сенатом, и ему приходилось писать в Рим самому, объясняя, почему он и Децим не пошли против Антония и Лепида, его собрата по несчастью, тоже inimicus. Он должен был сделать Октавиана своей главной мишенью, винить его за то, что он не остановил Вентидия, и проклинать за отказ отдать все войско.

Как только прибыл Поллион, оба inimici послали Планку приглашение присоединиться к ним. Предоставив Децима Брута его судьбе, Планк с облегчением принял приглашение и направился к Форуму Юлия, где так прекрасно жилось. Но, спускаясь по восточным склонам долины Родана, он не обратил внимания на то, что кругом неестественно сухо и что посевы на этой плодородной земле не пошли еще в колос.

Ужасная депрессия, в которую Децима Брута погрузила смерть Цезаря, вновь охватила его. После ухода Планка он в отчаянии воздел руки к небу, отказываясь от своих полномочий и от обязанности выполнять свой воинский долг. Оставив недоумевающие легионы в Кулароне, Децим с небольшой группой друзей отправился в Македонию — искать пристанища у Марка Брута. Довольно реальный замысел для него, бегло говорившего на многих галльских наречиях и не предвидевшего особых проблем на пути. Стояла середина лета, все альпийские перевалы были открыты, и чем дальше на восток они забирались, тем ниже делались горы и тем легче становилось идти.

Все шло хорошо, пока они не вступили на земли бреннов, обитавших у одноименного перевала, за которым начиналась Италийская Галлия. Эти бренны взяли путников в плен и привели к своему вождю Камилу. Полагая, что Цезарь-завоеватель ненавистен всем галлам, и желая произвести хорошее впечатление на дикарей, один из спутников Децима сообщил вождю, что среди его пленников находится тот самый Децим Брут, который убил великого Цезаря. Но загвоздка была в том, что Цезарь уже стал у галлов фольклорным героем наряду с Верцингеторигом как величайший военачальник.

Камил, осведомленный, что происходит, послал известие в Форум Юлия. Взят в плен Децим Брут. Каково пожелание великого Марка Антония относительно того, как с ним поступить?

«Убей его», — был короткий ответ, сопровождаемый толстым, туго набитым золотыми монетами кошельком.

Бренны убили Децима Брута и послали Антонию его голову как доказательство, что они честно заработали куш.

3

В последний день июня сенат объявил Марка Эмилия Лепида inimicus за то, что он примкнул к Антонию, и конфисковал его имущество. Но тот факт, что он был великим понтификом, вызвал некоторое смущение, поскольку верховный жрец Рима не мог быть лишен своего поста и сенат не мог отказать ему в приличном жалованье, которое тот ежегодно получал от казны. Hostis позволил бы это, inimicus — нет. И хотя Брут в письмах из Македонии сокрушался по поводу несчастной доли своей сестры Юниллы, на деле она продолжала очень комфортно жить в Общественном доме и могла по своему желанию пользоваться любой виллой между Антием и Суррентом. Никто не отобрал у Юниллы драгоценности, одежду и слуг. А Ватия Исаврик, женатый на ее старшей сестре, не предпринял никаких финансовых мер со стороны государства, которые повлияли бы на ее благосостояние. Брут просто умело использовал ситуацию, в надежде, что некоторые ослы поверят ему и заплачут.

Количество освободителей, оставшихся в Риме, уменьшалось. Получавший грубое удовольствие от мук пытаемых им рабов Луций Минуций Базил узнал, что они испытывают при этом, когда все его рабы восстали и замучили до смерти своего господина. Его смерть не явилась потерей ни для кого, особенно для освободителей, от братьев Цецилиев до братьев Каска, которые продолжали являться в сенат, но сами не знали, сколько это продлится. Цезарь Октавиан через своих агентов имел информацию обо всем. Их было много, и все, чем они занимались, — это спрашивали простой люд, почему освободители не казнены.

Антоний, Лепид, Вентидий, Планк, Поллион и их двадцать три легиона почему-то беспокоили римлян значительно меньше, чем Октавиан. Форум Юлия, казалось, был от них удален в бесконечно большей степени, чем Бонония, которая стояла на перекрестке Эмилиевой и Анниевой дорог — двух путей к Риму. Даже Брут в Македонии считал, что Октавиан намного опаснее, чем Марк Антоний.

Предмет же всех этих опасений спокойно сидел в Бононии, помалкивая и ничего не предпринимая. В результате он стал настоящей загадкой. Никто не мог сказать с уверенностью, о чем думает и что замышляет Цезарь Октавиан. Прошел слух, что он хочет консульства (все еще вакантного), но когда обращались за разъяснениями к его отчиму Филиппу и его шурину Марцеллу-младшему, по их лицам ничего нельзя было понять.

Теперь Рим уже знал, что Долабелла мертв, а Сирию забрал Кассий. Но как и Форум Юлия, Сирия была далеко, а Октавиан был в Бононии, рядом.

Затем, к ужасу Цицерона (хотя он тайно обдумывал и такой вариант), появился другой слух. Октавиан хочет стать консулом, да, но младшим при старшем консуле Цицероне. Молодой человек, сидящий у ног мудрого, уважаемого старца и внимающий его речам. Романтично. Прелестно. Но даже несколько обалдевший от своих многочисленных нападок на Марка Антония Цицерон сохранил достаточно здравого смысла, чтобы сознавать, что эта воображаемая картина является абсолютно немыслимой. Октавиану нельзя доверять ни на йоту.

К концу июля четыреста центурионов и убеленных сединами ветеранов прибыли в Рим просить аудиенции у сената с мандатом от их подразделений и требованиями: для себя — обещанных премий, для Гая Юлия Цезаря-сына — консульства. Едва рассмотрев оба пункта, сенат решительно ответил «нет».

В последний день месяца, носившего родовое имя отца, Октавиан перешел Рубикон с восемью легионами, отобрал из них два легиона и с ними двинулся дальше. Сенат запаниковал и послал делегатов просить Октавиана остановиться. Ему разрешат баллотироваться в консулы in absentia, без личной явки, поэтому нет необходимости продолжать марш!

А тем временем два легиона ветеранов из провинции Африка прибыли в Остию. Сенат тут же использовал ситуацию и поместил их в крепость на Яникуле, откуда открывался вид на сады Цезаря и пустой дворец Клеопатры. Всадники первого класса и верхний слой второго класса вооружились, молодежь поднялась на Сервиеву стену.

Все эти меры были не более чем хватанием за соломинку. Люди, которые хотя бы номинально должны были контролировать ситуацию, не имели понятия, что делать, а другие, статусом ниже второго класса, продолжали спокойно заниматься своими делами. Ссоры великих всегда пахнут кровью. Простой люд страдал лишь тогда, когда сам бунтовал. А бунтовать не хотели не только низшие классы, но и те, что повыше. Бесплатное зерно было роздано, торговля шла хорошо. Работы всем хватало. В следующем месяце должны состояться Римские игры, и никто в здравом уме не совался на Римский Форум, где обычно «верхушка» проливала кровь.

А «верхушка» продолжала хвататься за соломинку. И когда прошел слух, что два лучших легиона Октавиана — четвертый и Марса — решили покинуть его, чтобы помочь городу, раздался огромный вздох облегчения. Но он перешел в вопль отчаяния, когда слух оказался ложным.

В семнадцатый день секстилия наследник Цезаря, не встретив сопротивления, вошел в Рим. Войска, сидящие на Яникуле, перешли на сторону вошедших в город солдат, встреченных радостными криками и цветами. Единственная пролитая кровь принадлежала городскому претору Марку Цецилию Корнуту, который закололся сам, когда Октавиан появился на Форуме. Простой люд исступленно его приветствовал, но сенаторов нигде не было видно. Мгновенно все взвесивший Октавиан возвратился на Марсово поле, дав понять, что примет там любого, кто захочет его повидать.

На следующий день сенат капитулировал, униженно интересуясь, будет ли Цезарь Октавиан баллотироваться на консула. Выборы незамедлительно проведут. В качестве второго кандидата сенаторы робко предложили племянника Цезаря, Квинта Педия. Октавиан милостиво согласился и был избран старшим консулом, а Квинт Педий стал младшим.

Девятнадцатого секстилия, за месяц до своего двадцатилетия, Октавиан на Капитолии принес в жертву белого быка и был торжественно введен в должность. Двенадцать грифов кружили в небе — зловещий, ужасающий знак, какого небывало со времен Ромула. Но ни матери, ни сестры рядом не было, ибо мероприятие относилось к сугубо мужским, а сам Октавиан был счастлив видеть страх в глазах своего отчима и остальных сенаторов. Что при этом думал тоже пришедший в замешательство Квинт Педий, его молодой кузен не знал — и не интересовался.

Этот Цезарь ступил на мировую сцену и не собирался преждевременно ее покидать.

XI

ОБЪЕДИНЕНИЕ

Секстилий (август) — декабрь 43 г. до P. X

1

Марку Випсанию Агриппе выпала роль самого преданного его сторонника, роль, которую он исполнял с радостью. Зависть или амбиции вовсе не двигали им. Искренняя любовь, полное восхищение и нежное желание защитить — вот что он чувствовал к Октавиану. Другие могли проклинать Октавиана, ненавидеть его, высмеивать, но Агриппа один понимал, кем на деле он был, и неровности собственного характера никак не влияли на его отношение к подопечному. Если интеллект Цезаря возносил его до небес, то совершенно иной склад ума Октавиана, решил Агриппа, позволяет ему совершенно иное — дает возможность опускаться в подземный мир. Ни один человеческий недостаток не ускользал от него, никакая слабость не игнорировалась, ни одно случайное замечание не оставалось не обдуманным со всех сторон. Он обладал инстинктами рептилий — умел сохранять неподвижность, когда другие метались, увязая в ошибках. Когда он делал движение, оно было либо столь быстрым, что ни один глаз не мог его отследить, либо столь медленным, что казалось практически иллюзорным.

Агриппа понимал свою работу как обязанность следить, чтобы Октавиан получал все, что наметил, воспринимая это Как естественный результат развития сокрытых в нем качеств. И для Агриппы высочайшей наградой было являться лучшим другом Октавиана, кому тот мог довериться. Он не предпринимал ничего, чтобы отвести внимание своего идола от таких его верных приспешников, как Сальвидиен и Меценат, и от других, как Гай Статилий Тавр, который подбирался к нему все ближе. В этом не было необходимости, потому что сама природа Октавиана заставляла его держать их на расстоянии от своих самых тайных мыслей, которые он хранил для уха Агриппы и только ему поверял.

— Первое, что я должен сделать, — сказал он, — это ввести в сенат тебя, Мецената, Сальвидиена, Луция Корнифиция и Тавра. Нет времени для квесторских выборов, поэтому будут устроены целевые. Филипп может внести предложение. Затем мы организуем специальный суд для убийц. Ты обвинишь Кассия, Луций Корнифиций — Марка Брута. По убийце на каждого из моих друзей. Естественно, я ожидаю, что все присяжные скажут CONDEMNO. Если кто-нибудь скажет ABSOLVO, я хочу знать его имя. На будущее, как ты понимаешь. Всегда полезно знать того, кто имеет смелость отстаивать свои убеждения. — Он засмеялся. — Или свои права.

— Ты сам внесешь это предложение? — спросил Агриппа.

— О нет, это было бы неумно. Квинт Педий сделает это.

— Похоже, — сказал Агриппа, хмуря брови, — тебе желательно, чтобы все произошло очень быстро. Тогда, пожалуй, мне надо бы съездить в известное место еще за одним грузом «досок».

— На данный момент никаких «досок», Агриппа. Сенат согласился заплатить каждому легионеру моего первого легиона премию в двадцать тысяч сестерциев, поэтому деньги придут из казны.

— Я думал, казна пуста, Цезарь.

— Не совсем пуста, но и не полна. Я не хочу опустошать ее полностью. По традиции золото остается нетронутым, вот и пускай остается. Однако доклады плебейских эдилов вызывают тревогу, — сказал Октавиан, обнаруживая, что он уже занимается своими обязанностями вплотную. Этот консул хотел знать обо всем. — В прошлом году урожай был плохим, а в этом он еще хуже. Не только в наших зерновых провинциях, но повсюду, от западного океана и до восточного. Нил не разлился, Евфрат и Тигр спокойны, нигде не было весенних дождей. Колоссальная засуха. Поэтому моя астма активизировалась.

— Но меньше, чем раньше, — успокаивающе заметил Агриппа. — Вероятно, с возрастом она вообще пройдет.

— Надеюсь. Я не хочу появиться в палате с посиневшим лицом и со свистами в легких. Но я должен там появиться. Впрочем, сильные приступы стали вроде пореже.

— Я принесу жертву Салюс, богине здоровья и благополучия.

— Я это делаю каждый день.

— А как с урожаем? — вернулся к прежней теме Агриппа.

Он понял намек: ему тоже следует ежедневно приносить жертву Салюс.

— Кажется, его не будет совсем. Никакого. Имеющееся зерно взлетит в цене. Поэтому Квинт Педий должен будет ввести некоторые чрезвычайные меры и провести закон, запрещающий продажу зерна частным торговцам до предложения его государству. Вот почему я берегу деньги казны. В мою стратегию не входит ухудшение дел в коммерческой жизни, но зерно — это особая вещь. Несмотря на переселение черни в колонии, проведенное по инициативе отца, на бесплатное зерно выпущено сто пятьдесят тысяч талонов, и мы должны отоварить каждый из них. Цицерон и Марк Брут не согласятся со мной, но мне важнее мнение неимущих: они поставляют Риму солдат.

— Почему бы не выплатить премии «досками», Цезарь?

— Потому что это вопрос принципа, — ответил Октавиан тоном, не допускающим возражений. — Или я правлю сенатом, или сенат управляет мной. Если бы там имелись мудрые люди, я был бы счастлив выслушать их, но сегодняшний сенат — это лишь фракции, глупые трения.

— Ты хочешь ликвидировать его? — спросил пораженный Агриппа.

Октавиан был шокирован ничуть не меньше.

— Нет, никогда! Я только должен переобучить его, Агриппа, но это не сделаешь в один день и даже в одно консульство. Сенат обязан рекомендовать только то, что разумно, и не соваться в дела магистратов. Они исполнители, им нужна сильная власть.

— В таком случае как мы поступим с «досками»?

— Пусть остаются там, где лежат. Обстановка ухудшится, прежде чем сделаться лучше, и мне нужно иметь резерв денег для обстоятельств, более напряженных, чем те, что создают засуха и Марк Антоний. Завтра в это время я стану сыном Цезаря по закону lex curiata, а это значит, что все его состояние сосредоточится в моих руках. За вычетом его дара римлянам, я эти деньги немедленно уплачу. Но больше не трону ни сестерция из того, что он мне оставил, будь то «доски» или какой-то иной капитал. В данный момент Рим у меня в руках, но ты думаешь, я не понимаю, что это совсем не надолго? А подобные Антонию моты просто бедствие для римской казны. — Он с удовольствием потянулся, улыбаясь улыбкой Цезаря для одного лишь Агриппы. — Хотел бы я заполучить Общественный дом под контору. Мой дом слишком мал.

Агриппа усмехнулся.

— Купи дом побольше, Цезарь. Или проведи выборы, стань великим понтификом.

— Нет, пусть им остается Лепид. Я присмотрел дом побольше, но не как Общественный. В отличие от отца у меня нет желания шлепнуть по римской заводи так, чтобы от нее остались лишь брызги. Он по своей натуре любил эффекты. Ему доставляло удовольствие производить фурор. У меня этого нет.

— Но ты должен уплатить легионам больше трехсот миллионов, — возразил Агриппа, которому не давали покоя невероятные размеры премий. — Это двенадцать тысяч талантов серебра. Не понимаю, как ты это сделаешь, не используя «доски».

— Я не все заплачу, — невозмутимо ответил Октавиан. — Только половину. Остальное я буду им должен.

— Тогда они переметнутся!

— Я поговорю с ними и объясню, что постепенные выплаты гарантируют верный доход, особенно с десятью процентами прибыли. Да не волнуйся ты так, Агриппа, я знаю, что делаю. Я уговорю их.

Этот уговорит, с благоговением подумал Агриппа. Нет, каким плутократом он стал бы! Аттику нужно хорошо сторожить свой прудок.

Через два дня Филипп устроил семейный обед в честь новых консулов, дрожа от страха при мысли о необходимости сообщить им, что его младший сын Квинт делает попытки сойтись с Гаем Кассием в Сирии. Филипп хотел жить, получая удовольствие от вкусной еды, книг, красивой и культурной жены! А вместо этого, как в наказание, вынужден прогибаться перед юнцом, помешанным на стремлении к власти, самонадеянным и очень упрямым. Он вдруг припомнил, что так всегда говорила Аврелия, отзываясь о своем сыне. «Мой Цезарь очень упрямый». И второе издание такое же. А какой это был очаровательный, безобидный, спокойный, болезненный мальчик! Сам Филипп теперь был болен. Длинное путешествие трех делегатов в Италийскую Галлию в самом разгаре зимы не только убило Сервия Сульпиция, но угрожало убить и Пизона, и даже его самого. У Пизона воспаление легких, у Филиппа гниют пальцы ног. Обморожение обернулось чем-то таким неприятным, что доктора качали головами, а хирурги рекомендовали ампутацию. Филипп с ужасом отверг их совет. Поэтому он встретил гостей в просторных тапочках, а носки набил душистыми травами, заглушавшими дурной залах, исходящий от почерневших пальцев.

Мужчин было больше, чем женщин, потому что трое присутствующих были холостяками: старший сын Филиппа Луций, упорно отвергавший всех девушек, которых отец подбирал для него, Октавиан и Агриппа, приглашенный по настоянию Октавиана. Когда Филипп увидел этого незнакомца, у него перехватило дыхание. Какой красавец, и красота его чисто мужская. Рост как у Цезаря, плечи Антония, военная выправка! Да этот малый просто несокрушим. «О Октавиан, — мысленно воскликнул Филипп, — берегись! Этот все отберет у тебя в свое время!» Но к концу трапезы его мнение изменилось. Этот Агриппа безраздельно принадлежал его пасынку. Нет-нет, речь не шла о чем-либо неприличном. Они ни разу не дотронулись друг до друга и не обменивались ласкающими или томными взглядами, даже когда шли в столовую. Чего бы ни ждал от Октавиана этот естественный лидер любого мужского сообщества, здесь совершенно не было ничего личного, даже амбиций. «Мой пасынок создает из ровесников свою фракцию, и даже с большим тщанием, чем некогда его кумир. Цезарь всегда держал дистанцию между соратниками и собой, не признавая уз мужской дружбы. Конечно, этому способствовала старая сплетня о царе Никомеде, но если бы Цезарь имел Агриппу, никто не убил бы его. Мой пасынок совсем другой. Ему наплевать на сплетни. Они отскакивают от него, как камни от гиппопотама».

Октавиану обед доставлял удовольствие, потому что на нем присутствовала его сестра. Из всех земных женщин, включая мать, Октавия была ближе всего его сердцу. Как она расцвела! Она теперь затмевает и Атию, несмотря на неправильный нос и чересчур высокие скулы. Все эти мелочи компенсировали ее глаза, самые замечательные на свете, широко поставленные и широко распахнутые, цвета аквамарина, настолько открытые, насколько замкнуты его собственные глаза. В них светятся главные ее качества — сострадание и приязнь, и люди их видят. Стоит ей появиться в Жемчужном портике, чтобы сделать покупки, как все окружающие начинают ее опекать, чувствуя к ней неодолимую нежность. «У моего отца была дочь Юлия. Ее любили простые люди. А у меня есть Октавия. Всю свою жизнь я буду оберегать ее, как самый главный свой талисман». Три женщины пребывали в приподнятом настроении. Атия — потому что ее дорогой мальчик оказался таким одаренным, чего она прежде в нем совершенно не замечала. После почти двадцати лет изнурительного беспокойства о сыне, которого она считала слишком слабеньким, крайне изумленная Атия вдруг поняла, что ее маленький Гай обрел силу, с которой нельзя не считаться. Несмотря на периодически затрудняющееся дыхание, он, наверное, переживет всех, кто тут есть, даже здоровяка и красавца Агриппу.

Октавия радовалась соседству брата и тому, что ее чувство к нему было взаимным. Она родилась на три года раньше, чем он, с прекрасным здоровьем. Гай, как прелестная кукла, всюду ходил за сестрой, глядя на нее с восторгом и задавая бесчисленные вопросы. Она часто прятала мальчика у себя, когда опека матери становилась невыносимой, и всегда видела в нем то, что Рим и семья начинали прозревать только сейчас: силу, решительность, блеск, неискоренимое чувство собственной избранности. По ее мнению, все эти качества Гай унаследовал от Юлиев, а хитрость, бережливость, практичность получил от отца, типичного представителя безупречного латинского рода. «Как он спокоен! Мой брат будет править миром».

Валерия Мессала веселилась, потому что внезапно ее жизнь стала совсем другой. Сестра авгура Мессалы Руфа, она была женой Квинта Педия уже тридцать лет, родила ему двух сыновей и дочь. Старший сын совсем взрослый, младший — в возрасте контубернала, дочери шестнадцать лет. Вся красота Валерии заключалась в копне рыжих волос, ну и в глазах цвета болотной зелени. Ее брак с Квинтом Педием был частью сети политических связей Цезаря. Патрицианка из более знатной семьи, чем кампанийские Педий, хотя и не могущая тягаться с Юлиями, она сразу же поняла, что они с Квинтом очень подходят друг другу. Если что и беспокоило Валерию Мессалу, так это абсолютная преданность ее мужа Цезарю, который, впрочем, не продвигал его наверх так быстро, как бы ей хотелось. Однако теперь, когда он стал младшим консулом, все ее чаяния сбылись. Сыновья стали выходцами из консульских семей с обеих сторон, а дочери, Педии Мессалине, уготована воистину великолепная партия.

Не обращая внимания на занятых беседой мужчин, женщины болтали о детях. Октавия в прошлом году родила девочку, Клавдию Марцеллу, и снова была беременна. На этот раз она надеялась родить сына.

Ее муж, Гай Клавдий Марцелл-младший, оказался в необычном положении для человека, чья семья яростно нападала на Цезаря. Он сумел реабилитироваться и сохранить свое огромное состояние, женившись на Октавии, которую к тому же страстно любил. Ничего удивительного, ведь ее невозможно не любить. Но кто бы мог подумать, что маленький брат его жены будет старшим консулом в девятнадцать лет? И куда это все приведет? Каким-то образом, думал он, к головокружительным высотам. Октавиан излучал успех, хотя и не так ярко, как его двоюродный дед.

— Вы думаете, — спросил Марцелл-младший Октавиана и Педия, — что пора обвинить освободителей?

Он поймал гневный взгляд Октавиана и поспешил исправиться:

— Конечно, я имею в виду убийц. Но почти все в Риме называют их освободителями… безусловно, неискренне, иронично. Однако, продолжая начатое, Цезарь Октавиан, ты должен бы сначала решить вопрос с Марком Антонием и западными губернаторами. Вот чем можно занять сейчас суды, давно пребывающие в безделье.

— Из того, что я слышал, — сказал Филипп, приходя на помощь Марцеллу, — Ватиний в Иллирии не собирается сражаться с Марком Брутом. Он возвращается домой. Это усиливает положение Брута. Потом, есть еще Кассий в Сирии, вторая угроза спокойствию. Зачем судить убийц и осложнять ситуацию? Если Брута и Кассия объявят виновными, то, поставленные вне закона, они не смогут вернуться домой. Это может вызвать у них желание развязать войну, а Риму еще одна война не нужна. Достаточно войны с Антонием и западными губернаторами.

Квинт Педий слушал, но в разговор не вмешивался. К своему несчастью, он и так постоянно впутывался в дела Юлиев, что было ему ненавистно. Характером в отца, сельского землевладельца, но будучи сыном старшей сестры Цезаря, он всего лишь хотел спокойно жить в своих просторных поместьях. Ну зачем ему консульство? Он посмотрел на свою жену, такую оживленную, радостную, и вздохнул с кривой усмешкой. Патриции всегда остаются патрициями. Валерии нравится быть женой консула, это многого не дает, зато у нее появилось право отмечать в своем доме праздник Bona Dea.

— Убийц надо судить, — сказал Октавиан. — Плохо то, что их не осудили на другой же день после убийства. Если бы это было сделано, нынешняя ситуация никогда не возникла бы. Это Цицерон и его сенат ответственны за легализацию положения Брута и Кассия, но это Антоний и его сенат их не обвинили.

— О чем я и говорю, — сказал Марцелл-младший. — Если их не обвинили сразу же после убийства и даже объявили амнистию… что скажет народ?

— Мне все равно, что он скажет. Главное, и сенат, и народ должны понять, что даже группе аристократов не дозволено безнаказанно убивать собратьев по классу, пусть и из патриотических чувств. Убийство есть убийство. Если у убийц имелись резоны считать, что мой отец хотел стать царем Рима, тогда они должны были обвинить его по закону, — сказал Октавиан.

— А как они могли это сделать? — спросил Марцелл. — Цезарь получил пожизненное диктаторство, он был неподсуден, он стоял над законом.

— Значит, им надо было лишить его полномочий, которые достались ему в результате голосования, в конце-то концов. Но никто даже не попытался этому воспротивиться. Убийцы сами голосовали за пожизненное диктаторство.

— Они боялись его, — сказал Педий.

Он тоже боялся.

— Чепуха! Чего это они боялись? Когда это мой отец убивал римских граждан вне поля брани? Его политикой было милосердие… ошибка, но тем не менее это реальность. Педий, он ведь простил большинство своих убийц, некоторых даже дважды!

— И все равно они боялись его, — повторил Марцелл.

Молодое, гладкое, красивое лицо окаменело, приняло холодное выражение. Зловещее, с ужасающей подоплекой.

— У них больше причин бояться меня! Я не успокоюсь, пока не умрет последний убийца, пока его имущество не будет конфисковано, а его жена и дети не пойдут побираться.

Остальные примолкли. Филипп попытался сгладить неловкость.

— Все меньше и меньше становится тех, кого надо судить, — сказал он. — Гай Требоний, Аквила, Децим Брут, Базил…

— Но почему надо судить Секста Помпея? — прервал его Марцелл. — Он Цезаря не убивал и теперь официально является римским проконсулом на море.

— Срок его проконсульских полномочий истекает, и ты прекрасно знаешь о том. А у меня есть десяток свидетелей, которые покажут, что его корабли два рыночных интервала назад захватили африканский зерновой флот. Это уже предательство. Кроме того, он сын Помпея Магна, — спокойно сказал Октавиан. — Я ликвидирую всех врагов Цезаря.

И все вдруг окончательно поняли, что под Цезарем он имеет в виду лишь себя.

Суды над освободителями проходили в течение первого месяца консульства Гая Юлия Цезаря Октавиана и Квинта Педия. Двадцать три отдельных слушания (мертвых тоже судили) каким-то чудом уложились в один рыночный интервал. Присяжные единогласно осудили каждого освободителя, объявив его nefas. Имущество каждого было конфисковано государством. Те освободители, что все еще находились в Риме (как, например, плебейский трибун Гай Сервилий Каска), убежали. Их не торопились поймать. Сервилия и Тертулла вдруг оказались на улице, но ненадолго. Их личные деньги находились у Аттика, который купил Сервилии новый дом на Палатине и взял за услугу несоразмерно большой гонорар.

Когда Секста Помпея обвинили в измене, один из двадцати трех присяжных положил табличку с буквой А (ABSOLVO), а остальные послушно показали С (CONDEMNO).

— Почему ты это сделал? — спросил у него Агриппа.

— Потому что Секст Помпей не изменник, — ответил тот.

Октавиан запомнил его имя, с удовольствием узнав, что строптивый всадник богат. Он подождет, резерв тоже нужен.

Деньги, завещанные Цезарем, народ получил, парки и сады Цезаря были открыты для всех. Римляне разного положения любили прогуливаться и устраивать пикники в местах, где буйство зелени введено в аккуратные рамки. Октавиан с удовольствием сдавал внаем дворец Клеопатры амбициозным патрициям, желавшим с размахом угостить своих клиентов. Их имена тоже записывались в список лиц, представляющих интерес.

Он провел выборы и обеспечил двум своим друзьям, Марку Агриппе и Луцию Корнифицию, должности плебейских трибунов, ибо с побегом Касков в коллегии образовались вакансии. Публий Титий, плебейский трибун, желавший добиться еще большего в жизни, спас Октавиана, когда претор по делам иностранцев Квинт Галл попытался его убить. Галла лишили должности, оцепеневший от ужаса сенат приговорил преступника к смерти без суда, а простым людям разрешили разграбить его дом. Первый класс взволновался. Многие задавались вопросом: лучше ли Октавиан, чем Антоний?

Верный своему слову, новый старший консул взял из казны достаточно денег, чтобы заплатить по десять тысяч каждому легионеру первых трех его легионов. Их представители легко согласились не требовать незамедлительной выплаты второй половины обещанного с тем, что им будут идти проценты. Даже с премиями центурионам сумма выплат не превысила четырех тысяч талантов, но он взял у государства шесть тысяч (все, что имел право взять, учитывая возросшие цены на хлеб) и распределил остаток по трем легионам, примкнувшим к нему несколько позже. Армию Октавиана наводнили его агенты, те же негласно нанятые солдаты, по одному на центурию или по шесть десятков на легион. Им вменялось при каждом удобном случае заводить речь о щедрости Цезаря, о его умении держать слово, а также сообщать о смутьянах. Кроме того, они должны были убеждать сотоварищей, что на военную службу надо смотреть как на карьеру, с которой через пятнадцать или двадцать лет солдат расстается зажиточным человеком. Вознаграждения — хорошо, но гарантированный и постоянно растущий доход еще лучше. Легионерам с подачи Октавиана внушалось: будь верен Риму и Цезарю, и Рим и Цезарь всегда позаботятся о тебе, даже если никаких войн не будет. А гарнизонная служба несложная и позволяет обзаводиться семьей. Это ли не привлекательные перспективы! Таким образом мало-помалу Октавиан начал готовить умы нижних армейских эшелонов к идее стабильного регулярного войска.

Двадцать третьего сентября, в день своего двадцатилетия, Октавиан поднял одиннадцать легионов и пошел на север, чтобы решить проблему с Марком Антонием и западными губернаторами.

С собой он взял плебейского трибуна Луция Корнифиция — необычный поступок. Как он объяснил, в интересах солдат, которые сплошь плебеи. За себя в Риме Октавиан оставил Педия с двумя другими плебейскими трибунами — Агриппой и Титием, чтобы те помогали Педию проводить намеченные им законы через Плебейское собрание. Его незримый помощник Гай Меценат тоже остался в Риме, чтобы исподволь, потихоньку вербовать надежных людей из простонародья.

Агриппе не понравилось то, что им придется расстаться.

— Без меня у тебя будут неприятности, — сказал он.

— Я справлюсь, Агриппа. Ты нужен в Риме, чтобы набраться опыта в гражданских делах и освоить законотворчество. Поверь, в этой кампании мне ничто не угрожает.

— Но ты берешь с собой плебейского трибуна, — возразил Агриппа.

— Его преданность мне известна менее, чем твоя, — ответил Октавиан.

Поход был спокойным и завершился в Бононии, где Октавиан встал лагерем и послал в Мутину за шестью легионами сырых рекрутов, которых Децим Брут так презирал, что не взял их с собой, когда пошел на Антония. Сальвидиену было поручено немилосердно тренировать новобранцев, пока остальная армия выжидала, когда Марк Антоний обнаружит ее.

У Октавиана не было намерения драться. Он придумал план, который, по его мнению, имел большой шанс на успех, в зависимости от того, насколько убедительно прозвучат его аргументы. Он хорошо сознавал, что должен попробовать собрать воедино распавшиеся на фракции военные силы страны. Если это у него не получится, Рим достанется Кассию и Бруту, контролирующим все провинции к востоку от Адриатики. С этой ситуацией надо кончать, а без объединения это невозможно.

В начале октября Марк Антоний вывел семнадцать легионов из лагеря в Форуме Юлия, оставив шесть с Луцием Барием Котилой охранять западные территории. После мирного лета люди хорошо отдохнули, были в хорошем физическом состоянии и жаждали поразмяться. Например, сразиться с кем-либо, а с кем — все равно. С ним шли и три губернатора — Планк, Лепид, Поллион. Но у него не было плана. Антоний знал, что Брут и Кассий главенствуют на Востоке, и понимал, что их надо будет прижать. Мысленно он объединял с этой парочкой Октавиана как еще одного неприемлемого и надоедливого претендента на власть. Ему не хотелось терять своих надежных людей в битве против этого желторотика, но он не видел альтернативы. Когда Октавиан будет разбит, Антоний, разумеется, подберет его армию, но станет ли та лояльной к нему? Скорее нет, думал он. Если легион Марса и «Жаворонок» оставили Марка Антония ради ребенка, который напоминает им Цезаря, что они подумают о пресловутом Марке Антонии, когда их маленький Цезарь падет от его руки?

Он пошел по Домициевой дороге и у Окела вошел в Италийскую Галлию. Настроение у него было плохое. Не улучшилось оно и после чтения серии речей Цицерона, направленных против него. Октавиана он презирал, но Цицерона просто возненавидел. Если бы не Цицерон, положение Антония было бы прочным, никто бы и не подумал объявить его врагом народа, а Октавиан не составлял бы проблемы. Это Цицерон поощряет наследника Цезаря. Это Цицерон настроил сенат так, что даже Фуфий Кален не посмел ничего сказать в его защиту. Конфискация его имущества ничего не дала, потому что, хотя он и заплатил свои долги, у него не было денег, о которых стоило бы говорить. Как сенаторы ни хотели, они не посмели тронуть Фульвию или его дворец на Каринах. Она была внучкой Гая Семпрония Гракха, да и Аттик служил ей надежной защитой.

Фульвия. Он скучал по ней, скучал по своим детям. Письма Фульвии, полные новостей и толково составленные, информировали его обо всех событиях в Риме. Она замечательно отзывалась об Аттике, но ее ненависть к Цицерону даже превосходила бы его собственную, если бы это было возможно.

Когда Антоний дошел до Мутины, в двадцати милях от лагеря Октавиана в окрестностях Бононии, его встретил третий плебейский трибун Луций Корнифиций, очень талантливый дипломат. Даже у Марка Антония хватило ума понять, что он ничего не выиграет, убив избранника плебса. Они были священны и неприкосновенны, когда действовали от лица своих избирателей, на чем настаивал Корнифиций, несмотря на тот факт, что пославший его человек был патрицием.

— Консул Цезарь, — сказал Корнифиций, которому шел двадцать первый год, — хочет поговорить с Марком Антонием и Марком Лепидом.

— Поговорить или сдаться? — усмехнулся Антоний.

— Поговорить, определенно поговорить. Я принес оливковую ветвь, а не перевернутый штандарт.

Планк и Лепид были против встречи с Октавианом, а Поллион считал это отличной идеей. Подумав, Антоний согласился с последним.

— Скажи Октавиану, что я рассмотрю его предложение, — сказал он.

В течение следующих нескольких дней Луций Корнифиций курсировал между обоими лагерями, но в конце концов стороны пришли к соглашению, что Антоний, Лепид и Октавиан встретятся для переговоров невдалеке от Бононии, на острове посреди быстрой, сильной реки Лавин. Именно Корнифиций предложил это место встречи во время своего последнего появления.

— Хорошо, пусть будет так, — согласился Антоний, внимательно рассмотрев предложение. — При условии, что Октавиан подвинет свой лагерь к реке со стороны Бононии, а я подвину мой лагерь к берегу со стороны Мутины. Если что-то пойдет не так, мы тут же сможем сразиться.

— Позволь Поллиону и мне пойти с тобой и Лепидом, — попросил Планк, несчастный оттого, что любой ход обсуждений незамедлительно повлияет на его будущее. — Я должен быть в курсе дела, Антоний.

Гай Асиний Поллион с усмешкой смотрел на Планка. Бедный Планк! Великолепный писатель, эрудит, но слепец, неспособный ни видеть, что творится вокруг, ни трезво оценивать ситуацию. Какое значение имеют такие люди, как Планк или Поллион? И какое значение имеет глупый Лепид? Это дуэль между Антонием и Октавианом. Сорокалетний против двадцатилетнего. Известный против неизвестного. Лепид — это просто кусок, который надо кинуть Церберу, чтобы самим не быть съеденными и пройти в Гадес. Все-таки потрясающе быть свидетелем великих событий, когда ты историк! Сначала Рубикон, теперь Лавин. Две реки, и Поллион — там и там.

Остров был небольшой, заросший травой, с несколькими высокими тополями, отбрасывающими длинные тени. Росли там и ивы, но солдаты вырубили их, чтобы наблюдатели с обеих сторон могли видеть, как проходят переговоры. Три курульных кресла поставили достаточно далеко от мыска, где находились слуги с секретарями, чтобы в нужный момент предложить закуски или стремглав прибежать, когда потребуется что-нибудь записать.

Антония и Лепида переправили со своего берега в лодке. Они были в доспехах. Октавиан уже ожидал их в тоге с пурпурной каймой и в коричнево-малиновых сенаторских туфлях с консульскими пряжками в виде полумесяца, а не в своих специальных ботинках на толстой подошве. Аудитория была огромной. Обе армии выстроились по берегам реки, пристально наблюдая, как три фигурки сидят, стоят, ходят, жестикулируют, поворачиваются друг к другу или, наоборот, отворачиваются к стремительному потоку.

Они поприветствовали друг друга. Октавиан, соответственно случаю, почтительно, Лепид — любезно, Антоний — резко.

— Давайте перейдем к делу, — сказал Антоний и сел.

— Как ты думаешь, в чем заключается наша задача, Марк Антоний? — спросил Октавиан.

Он выждал, когда Лепид сядет, и только тогда сел сам.

— Помочь тебе выползти из той ямы, которую ты выкопал для себя, — ответил Антоний. — Ты же знаешь, что проиграешь, если дело дойдет до сражения.

— У нас по семнадцать легионов, и у меня, я думаю, столько же ветеранов, — спокойно сказал Октавиан, вскинув светлые брови. — Однако у тебя преимущество — более опытные командиры.

— Другими словами, ты хочешь вылезти из этой ямы.

— Нет, я думаю не о себе. В моем возрасте, Антоний, я могу позволить себе испытать короткое унижение, которое не омрачит моих перспектив. Нет, я думаю о них. — Октавиан указал на солдат. — Я просил вас о переговорах, чтобы понять, сможем ли мы найти способ сберечь их жизни. Твои люди или мои, Антоний, никакой разницы нет. Они все римские граждане, и все должны жить, растить сыновей и дочерей для Рима с Италией — единого целого, как считал мой отец. Почему они должны проливать кровь просто ради того, чтобы решить, кто из нас лидер стаи?

Трудный вопрос. Антоний смущенно переменил позу и, испытывая неловкость, ответил:

— Потому что твой Рим — это не мой Рим.

— Рим есть Рим. Никто из нас не является его собственником. Мы оба его слуги, мы не можем быть его хозяевами. Все, что ты делаешь, все, что я делаю, должно быть направлено к его вящей славе, увеличивать его мощь. Это также относится к Бруту и Кассию. Если ты, я и Марк Лепид должны соревноваться в чем-нибудь, так это в степени вклада в славу Рима. Сами мы смертны, умрем ли мы здесь, на поле сражения, или позже, в мире друг с другом. А Рим вечен. И мы принадлежим Риму.

Антоний усмехнулся.

— Вот что я тебе скажу, Октавиан. Говорить ты умеешь, но, к сожалению, не умеешь командовать войском.

— Если переговоры — мой конек, тогда сейчас я на месте, — сказал Октавиан с улыбкой Цезаря. — Правда, Антоний, я не хочу кровопролития. Я только хочу опять увидеть всех нас, сторонников Цезаря, под одним знаменем. Убийцы не оказали нам услугу, убив нашего неоспоримого лидера. После его смерти мы раскололись. Немалую долю вины в этом я возлагаю на Цицерона, который враг всем сторонникам Цезаря, как и ему самому. Я считаю, если мы сейчас прольем кровь, то предадим Цезаря и предадим Рим. Настоящие враги Рима не здесь, не в Италийской Галлии. Они на Востоке. Убийца Марк Брут держит всю Македонию, Иллирию, Грецию, Крит, а через своих приближенных — Вифинию, Понт и провинцию Азия. Убийца Гай Кассий держит Киликию, Кипр, Киренаику, Сирию, может быть, даже и Египет теперь.

— Я согласен с тобой в отношении Брута и Кассия, — сказал Антоний, явно расслабляясь. — Продолжай, Октавиан.

— Марк Антоний, Марк Лепид, я только прошу о союзе. О воссоединении всех сторонников Цезаря. Если мы сможем выяснить, в чем наши мнения не совпадают, и объединиться, тогда мы сумеем справиться и с настоящими нашими врагами — Брутом и Кассием, выставив силу, равную их общей силе. Иначе Брут с Кассием победят и Рима больше не будет. Ибо Брут и Кассий отдадут провинции публиканам и так зажмут их жителей, что те предпочтут дикарей или парфян римскому патронажу.

Лепид молча слушал Октавиана, Антоний вставлял иногда замечания. Почему-то в устах этого юноши все звучало весьма разумно, логично, что очень удивляло Лепида, ведь ничего нового или экстраординарного он им не говорил.

— Я не боюсь драться, я просто не хочу драться, — повторил Октавиан. — Мы должны сохранить все наши силы для настоящих противников.

— И ударить по ним так, чтобы у них не было шанса повторить то, что случилось после Фарсала, — сказал оживленно Антоний. — Рим устал от борьбы с республиканцами. Фарнак, потом Африка, потом Испания.

Итак, начало было положено, хотя потребовался весь день, чтобы достичь общего согласия по многим вопросам, ведь принятое решение должно было понравиться не только им, но и солдатам, и римским массам. Октавиан хорошо сознавал, что Антоний до того устал соревноваться с вечно доминирующим над ним Цезарем, что уже дошел до точки и готов разделить лидерство в государстве с двадцатилетним нахалом, чьей заслугой является только подаренное ему Цезарем имя. Собственно, сознавал это и сам Антоний. Лучшим выходом было прекратить на время борьбу за окончательное верховенство. Что Октавиан мог сделать на реке Лавин — это создать у Антония впечатление, что ему это верховенство уступят. До того времени, пока возмужание одного и схождение в старость другого не нарушат этот баланс. «Ладно, — думал каждый из них, — это устраивает нас обоих, пока с Брутом и Кассием не покончено. А там поглядим. Проблемы решают поочередно, не скопом».

— Конечно, мои легионы не согласятся, если все будет выглядеть так, будто ты победил, — сказал Антоний на другой день, когда обсуждение возобновилось.

— Мои тоже, если создастся впечатление, что я проиграл, — парировал Октавиан.

— И мои легионы, и Планка, и Поллиона, — сказал Лепид.

— Планку и Поллиону хватит консульства в ближайшем будущем, — резко сказал Антоний. — Достаточно нас троих.

Большую часть ночи он провел в раздумьях. Он был далеко не дурак, чтобы не осудить в себе импульсивность, гедонизм и отсутствие интереса к политическому решению споров.

— А почему бы нам не разделить руководство Римом более или менее поровну между нами тремя? — спросил он.

— Это звучит интересно, — сказал Октавиан. — Продолжай.

— Хм… Ну… Никто из нас не должен быть выше, чем консулы, но вместе мы должны иметь большую, чем они, власть. Знаете, словно мы… хм… втроем делим диктаторство.

— Ты отменил диктаторство, — тихо напомнил Октавиан.

— Правильно, и я не жалею об этом! — зло огрызнулся Антоний. — Я только хочу сказать, что Римом не могут управлять сменяющиеся каждый год консулы, пока мы не покончим с освободителями. Но один диктатор слишком оскорбителен для всех, кто ратует за демократию. Если мы трое будем делить диктаторский пост, тогда мы сможем и контролировать друг друга, и управлять Римом разумно, в чем он весьма нуждается в данный момент.

— Объединение, — сказал Октавиан. — Три человека. Triumviri rei publicae constituendae. Три человека объединяются, чтобы навести порядок в Республике. Да, в этом есть смысл. Это успокоит сенат и очень понравится плебсу. Весь Рим знает, что мы приготовились к драке. Представляете, как великолепно это будет выглядеть, когда мы трое вернемся в Рим лучшими друзьями и все узнают, что наши легионы спасены и здоровы! Мы всем покажем, что римляне могут решать разногласия, не прибегая к мечу, что мы больше заботимся о римском народе, чем о своих амбициях и о себе.

Они откинулись в своих курульных креслах и посмотрели друг на друга с огромным удовлетворением. Да, это замечательно! Новая эра.

— Это также покажет народу, — добавил Антоний, — что мы — истинное правительство Рима. Не будет больше недовольства гражданской войной, когда мы пойдем на Брута и Кассия. Это была хорошая идея — обвинить освободителей в измене, Октавиан. Мы можем заявить, что боремся не против равных нам римлян, а против людей, которые отреклись от отечества.

— Мы сделаем больше, Антоний. Мы разошлем агентов по всей Италии, чтобы усилить возмущение у людей убийством их любимого Цезаря. И когда экономическое положение ухудшится, мы сможем обвинить Брута и Кассия, которые забрали себе доходы Рима.

— Экономическое положение ухудшится? — испуганно переспросил Лепид.

— Оно уже ухудшается, — решительно ответил Октавиан. — Ты губернатор, Лепид. Ты должен был бы заметить, что посевы в твоих провинциях в этом году не взошли.

— Я не был в своих провинциях с начала лета, — смутился Лепид.

— А я заметил, что стало вдруг очень дорого кормить легионы, — сказал Антоний. — Засуха?

— Везде, включая Восток. Значит, у Брута и Кассия тоже.

— Ты хочешь сказать, что у нас закончатся деньги, — проворчал Антоний, зло посмотрев на Октавиана. — Ты украл военные деньги Цезаря, значит, ты сможешь профинансировать нашу кампанию.

— Я не крал этих денег, Антоний. Я потратил все свое наследство на содержание моих легионов, когда прибыл в Италию, и был вынужден взять еще денег в казне, чтобы частично заплатить премии. Я все еще должен моим людям и еще долго буду им должен. Я не имею понятия, кто взял деньги, но не вини в этом меня.

— Тогда это Оппий.

— Вряд ли можно быть в этом уверенным. Скорее, тут хорошо нагрел руки какой-нибудь хитрый самнит. Решение не в прошлом, Антоний. Жизненно важно, чтобы у римлян было достаточно хлеба и развлечений, а две эти вещи очень дорого стоят. К тому же нам нужны легионы для битв. Как думаешь, сколько нам их понадобится?

— Не менее сорока. Двадцать пойдут с нами, еще двадцать останутся в гарнизонах. На Западе, в Африке, по ходу марша. Плюс десять — пятнадцать тысяч кавалеристов.

— Считая нестроевых солдат и не говоря уже о лошадях, это свыше четверти миллиона ртов. — Большие серые глаза остановились и словно остекленели. — Задумайтесь о количестве зерна, нута, чечевицы, бекона, масла. Миллион с четвертью модиев пшеницы в месяц… по пятнадцать сестерциев за модий… это… это семьсот пятьдесят талантов в месяц за одно лишь зерно. Другие продукты удвоят эту сумму, а может быть, и утроят… при этакой засухе.

— Каким фантастическим снабженцем ты был бы, Октавиан! — заметил Антоний с усмешкой в глазах.

— Шути, если хочешь, но я говорю, что нам это не по карману. Рим и Италию надо кормить. Ответьте мне — как?

— Я знаю способ, — нарочито небрежно сказал Антоний.

— Я весь внимание, — сказал Октавиан.

— Давно бы так!

— Ты закончил с шутками?

— Да, потому что остальное серьезно. Мы введем проскрипции.

Последнее слово упало в полнейшую тишину, нарушаемую только слабым плеском реки, шорохом тополиных золотых листьев, ожидающих зимних ветров, чтобы устлать собой землю, дальним гомоном тысяч солдат и ржанием лошадей.

— Мы введем проскрипции, — эхом откликнулся Октавиан.

Бледный, трясущийся Лепид чуть не потерял сознание.

— Антоний, мы не посмеем! — выкрикнул он.

Красновато-карие глаза свирепо уставились на него.

— Успокойся, Лепид, не будь дураком еще большим, чем тебя сделали папаша с мамашей! Как по-другому во время засухи мы можем добыть денег для государства и армии? Да и без засухи тоже?

Октавиан погрузился в раздумье.

— Мой отец, — сказал он наконец, — был знаменит своим милосердием, но именно оно и убило его. Большинство убийц были им прощены. Если бы он их убил, где были бы Кассий и Брут? Определенно не там, где сейчас, причиняя нам беспокойство. Рим имел бы все восточные деньги и мог бы спокойно посылать транспорты через Эвксинское море в Киммерию в тех случаях, когда зерна больше негде купить. Я согласен с тобой, Марк Антоний. Мы введем проскрипции, как это делал Сулла. Награда в один талант для доносчика. Для раба еще и свобода. Но мы не сделаем ошибки, не будем документировать наши выплаты. Зачем давать какому-нибудь честолюбивому плебейскому трибуну шанс пойти по следу наших осведомителей? Проскрипции Суллы дали казне шестнадцать тысяч талантов. Вот наша цель.

— Мой дорогой Октавиан, ты постоянно меня удивляешь. Я думал, что мне придется тебя уговаривать, — улыбнулся Антоний.

— Прежде всего я здравомыслящий человек, — улыбнулся Октавиан. — Проскрипции — единственный выход. А еще они дадут нам возможность отделаться от врагов, как от реальных, так и от потенциальных. Тех, что симпатизируют республиканцам или убийцам.

— Я не могу согласиться! — простонал Лепид. — Мой брат Павел — ярый республиканец!

— Значит, мы внесем в проскрипции твоего брата Павла, — сказал Антоний. — У меня тоже есть несколько родичей, которых придется внести в эти списки. Некоторые родня и кузену Октавиану. Например, Луций Цезарь, мой дядя. Он очень богат, но мне он не помогал.

— И мне, — кивнул Октавиан. Он нахмурился. — Однако я предлагаю не делать слишком уж одиозных шагов. Ни Павел, ни Луций как личности нам неопасны. Мы лишь конфискуем их имущество и финансы. А пожертвуем самыми дальними из наших кузенов.

— Решено! — воскликнул довольный Антоний. — Но Оппий умрет. Он украл деньги Цезаря. Я теперь знаю.

— Мы не тронем ни одного банкира, ни одного богатейшего плутократа, — безапелляционно заявил Октавиан.

— Что? Но у них же огромные деньги! — возразил Антоний.

— Именно, Антоний. В том-то и суть. Пожалуйста, призадумайся. Проскрипции — это кратковременная мера, направленная на то, чтобы наполнить казну, они не могут длиться вечно. Последнее, чего мы хотим, — это лишить Рим финансовых гениев. Они всегда ему будут нужны. Если ты считаешь, что какой-нибудь грек-вольноотпущенник вроде Хрисогона Суллы заменит Оппия или Аттика, значит, у тебя с головой не в порядке. Посмотри на вольноотпущенника Помпея Магна, Деметрия, купающегося в деньгах. Он состоятелен, но не стоит шнурка в ботинке Аттика, если сравнить их финансовые обороты. Поэтому мы внесем в списки Деметрия, а Аттика — никогда. Мы не тронем ни Аттика, ни Секста Перквитиена, ни Бальбов, ни Оппия, ни Рабирия Постума. Первые двое просто нейтральны и делают деньги, но остальные держали сторону Цезаря еще в те времена, когда он не был действенной политической силой. Какими бы огромными ни были их состояния, они наши люди. Их деньги постоянно прокручиваются, обогащая в первую очередь Рим. Мы можем внести в списки Флавия Гемицилла и, например, Фабия — оба банковские фавориты Брута. Но финансовые столпы Рима должны быть неприкосновенны.

— Он прав, Антоний, — еле слышно проговорил Лепид.

Антоний слушал. Теперь он думал, губы его шевелились, светлые брови хмурились. Наконец он произнес:

— Я понял, что ты имеешь в виду. — Он втянул голову в плечи и притворно затрясся. — Кроме того, если я трону Аттика, Фульвия меня убьет. Он поддерживает ее с тех пор, как меня объявили изгоем. Но Цицерона необходимо как следует проучить. То есть отрубить ему голову, ясно?

— Абсолютно, — ответил Октавиан. — Мы, разумеется, не упустим и богачей. Кое-кто богат просто сказочно. Их деньги быстро пополнят казну. Конечно, когда дело дойдет до продажи имущества, мы выручим меньше реальной его стоимости. Это показали аукционы Цезаря и Суллы. Но мы сможем задешево взять себе некоторые хорошие поместья. И поспособствовать нашим друзьям в этом деле. Лепиду, например, надо компенсировать потерю его вилл и поместий, поэтому он не должен будет платить ни сестерция, пока ему не покажется, что баланс справедлив.

Напуганный Лепид несколько пришел в себя. Такой аспект проскрипций не приходил ему в голову.

— Земля для ветеранов, — сказал Антоний, ненавидевший эту неразрешимую проблему. — Я предлагаю конфисковать общественные земли городов и муниципий. Мы сможем объявить их враждебными Цезарю или обвинить в лояльности к Бруту и Кассию, ведь везде же читали приходящие от них письма. Венузия, дорогая старая Капуя, Беневент, несколько других самнитских гнездовий. Кремона в Италийской Галлии… и я знаю, как помешать Бруттию снюхаться с Секстом Помпеем. Вокруг Вибона и Регия мы организуем несколько солдатских колоний.

— Отлично! — воскликнул Октавиан. — Но я рекомендую не распускать все легионы после того, как кампания против Брута и Кассия будет завершена. Мы должны сохранить несколько легионов как постоянную армию. Пусть люди заключат с нами контракт, скажем, лет на пятнадцать. Объявлять набор каждый раз, когда нам нужно войско, — возможно, это и римский способ, во всем соответствующий mos maiorum, но это очень дорого стоит. Каждый раз, когда солдат демобилизуют, они получают наделы. Некоторые записывались и отпускались столько раз за последние двадцать лет, что накопили дюжину участков земли, которые они сдают в аренду или под пастбища. Постоянная армия может охранять провинции, постоянно там находясь, ее можно будет при необходимости посылать на войну без канители, без постоянных расходов на вербовку и новое снаряжение, без необходимости искать где-то землю…

Но это все было уже не для ушей Марка Антония, который пожал плечами и поскучнел. Он не умел фиксировать внимание на всяческих мелочах, в отличие от Октавиана.

— Да, да, но время идет, а я хочу покончить с этим сегодня, а не через месяц. — Он напустил на себя умный вид. — Конечно, мы должны иметь некоторые подтверждения нашей взаимной и доброй веры друг в друга. Лепид и я помолвили наших детей. Ты холост, Октавиан. Как насчет того, чтобы породниться со мной?

— Я помолвлен с Сервилией Ватией, — невыразительно произнес Октавиан.

— О, Ватия не обидится, если ты разорвешь помолвку! Старшей дочери моей Фульвии, Клавдии, восемнадцать лет. Подойдет? Потрясающий набор предков! Юлии, Гракхи, Клавдии, Фульвии. Учти, все это унаследуют твои дети. Ты не найдешь лучше родословной для них!

— Да, не найду, — с внезапной готовностью согласился Октавиан. — Считай меня помолвленным с Клавдией, если Ватия согласится.

— Не помолвленным, а женатым на ней, — твердо сказал Антоний. — Лепид проведет церемонию, как только мы вернемся в Рим.

— Как пожелаешь.

— Ты должен будешь снять с себя обязанности консула, — напомнил очень довольный Антоний.

— Да, разумеется, я сделаю это. Кого ты предлагаешь назначить суффектами до конца года?

— Гая Каррината старшим и Публия Вентидия младшим.

— Они — твои люди.

Проигнорировав это замечание, Антоний продолжил:

— Лепид пойдет на второй срок в следующем году, а Планк будет его младшим коллегой.

— Да, нам определенно надо иметь старшим консулом одного из нас на следующий год. А потом?

— Ватию делаем старшим, моего брата Луция младшим.

— Мне жаль, что Гая Антония уже нет.

Навернулись слезы. Антоний судорожно сглотнул.

— Я заставлю Брута заплатить за убийство моего брата! — гневно проговорил он.

В душе Октавиан думал, что Брут оказал всем большую услугу, избавив Рим от Гая Антония, этого жуткого олуха, но он принял сочувственный вид, а потом сменил тему.

— Ты подумал, как узаконить наше объединение? — спросил он.

— Через плебс, это обычное дело. На пять лет суперконсульские полномочия — imperium maius — даже в самом Риме. Вместе с правом назначать консулов. В пределах Италии мы все трое должны иметь равную власть и править вместе, но за пределами Италии, я думаю, наше влияние следует разделить в рамках провинций. Я возьму Италийскую Галлию и Дальнюю Галлию. Лепид может взять Нарбонскую Галлию и обе Испании, потому что я собираюсь просить Поллиона поехать легатом в мои провинции. Пусть на практике учится управлять.

— Тогда мне остаются, — мягко и даже с некоторой долей униженности сказал Октавиан, — обе Африки, Сицилия, Сардиния и Корсика. Э-э-э… зерноснабжение. Не очень хороший набор территорий из тех, о каких я слышал. Губернатор Африки Вет помаленьку воюет с губернатором Новой Африки, а Секст Помпей использовал отданный ему сенатом флот для того, чтобы забрать наши продуктовые транспорты задолго до того, как суд Педия осудил его.

— Недоволен тем, что тебе досталось, Октавиан? — спросил Антоний.

— Скажем так, Антоний. Я не буду жаловаться, если у меня будут полные и равные с вами права на командование, когда мы пойдем на восток — решать вопрос с Брутом и Кассием.

— Нет, на это я не согласен.

— А у тебя нет выбора, Антоний. Мои легионы ничего другого не примут, а ты не сможешь без них идти на восток.

Антоний вскочил с кресла и зашагал к воде, Лепид в испуге бросился следом.

— Успокойся, Антоний, — прошептал он ему. — Мы договариваемся на равных началах, по-твоему все быть не может. Он и так сделал большие уступки. И он прав в отношении своих легионов: они за тобой не пойдут.

Последовала длинная пауза. Антоний хмуро смотрел на воду, Лепид держал Антония за руку. Затем Антоний резко повернулся и возвратился на место.

— Ладно. У тебя будут равные с нами права в командовании, Октавиан.

— Хорошо. Значит, договорились, — доброжелательным тоном сказал Октавиан и протянул руку.

Из всех глоток на обоих берегах вырвался радостный крик. Триумвират стал реальностью.

На другой день лишь одна вещь вызвала несогласие между ними. Возник вопрос, в каком порядке триумвиры войдут в Рим.

— Вместе, — сказал Лепид.

— Нет, в три дня, — возразил Антоний. — Я войду первым, Октавиан — вторым, а ты, Лепид, войдешь третьим.

— Первым войду я, — твердо сказал Октавиан.

— Нет, я, — сказал Антоний.

— Я войду первым, Марк Антоний, потому что я — старший консул, и пока еще нет ни одного закона, дающего тебе или Марку Лепиду какие-нибудь права. Вы все еще враги народа. Даже если бы вы не были ими, каждый из вас, пересекши померий, лишился бы полномочий и сделался частным лицом. Это бесспорно. Я должен войти первым, чтобы аннулировать ваш статус изгоев.

Как бы ни выходил из себя Марк Антоний, у него не было выбора. Пришлось согласиться. Октавиан должен войти в Рим первым.

2

Большая часть Италийской Галлии представляла собой наносную плоскую равнину, рассекаемую рекой Пад и ее многочисленными притоками. Если дождей долго не было, местные фермеры имели возможность принудительно орошать земли, поэтому в регионе всегда хватало зерна, хранилища от него просто ломились. Самым поразительным было то, что эта житница, вплотную соседствовавшая с Италией, не могла обеспечить Италию ни бобовыми, ни пшеницей. Апеннинский горный хребет пересекал верх «сапога» с востока на запад и смыкался с прибрежными Альпами в Лигурии, образуя барьер, исключающий переправку зерна по суше. И по морю оттуда ничего нельзя было послать — мешали сильные ветры, всегда дующие с севера, относя корабли к югу. По этим причинам триумвиры решили оставить свои легионы в Италийской Галлии и отправиться в Рим в сопровождении только некоторых отборных когорт.

— Как бы там ни было, — сказал Октавиан Поллиону, с которым делил двуколку, — поскольку кормить Рим и Италию теперь выпало мне, я начну посылать обозы за пшеницей из западной части провинции через Дертону по берегу Тусканского моря. Этот маршрут вполне проходимый, просто никто не пробовал делать так.

Поллион с восхищением посмотрел на своего спутника, вдруг осознав, что с тех пор, как они ушли из Бононии, этот молодой человек не перестает размышлять. Его ум, решил Поллион, точен, эффективен и всегда занят. Прежде всего логистикой, а потом уже логикой, ибо его интересуют самые обыкновенные вещи. Если дать ему мешок бобов и попросить их пересчитать, он сделает это — и не ошибется в счете, будь там этих бобов хоть миллион. Неудивительно, что Антоний презирает его! Пока Антоний мечтает о воинской славе, чтобы стать Первым человеком в Риме, Октавиан прикидывает, как накормить людей. Пока Антоний сорит деньгами налево и направо, Октавиан ищет способы их сэкономить и получить результат, не переплатив. Октавиан не прожектер, он планирует все наперед. Поллион понадеялся, что ему удастся прожить достаточно долго, чтобы увидеть итоги трудов Октавиана.

И он стал втягивать спутника в разговоры, исподволь вынуждая его высказываться на разные темы, включая дальнейшую судьбу Рима.

— Какое твое самое большое желание, Октавиан? — как-то раз спросил он.

— Чтобы вся Римская империя жила в мире.

— И что бы ты сделал, чтобы достигнуть этого?

— Все, — просто ответил Октавиан. — Все, что угодно.

— Это похвальная цель, но вряд ли она достижима.

Серые глаза с искренним удивлением всмотрелись в янтарные.

— Почему?

— О, потому что война, вероятно, у римлян в крови. Войны и завоевания увеличивают доходы Рима — так думает большинство.

— Доходы Рима уже достаточны для его нужд. Война истощает казну.

— Римляне так не считают. Война набивает казну. Вспомни Цезаря и Помпея Магна, не говоря уже о Павле, Сципионах, Муммии, — с удовольствием перечислял Поллион.

— Те дни закончились, Поллион. Все сокровища мира растрачены Римом. Кроме единственных.

— Сокровищ парфян?

— Нет! — презрительно отмахнулся Октавиан. — Такую войну мог планировать только Цезарь: огромные расстояния и огромная армия, вынужденная годами перебиваться на солонине и фураже, окруженная со всех сторон врагом и неприступными землями. Я имею в виду сокровища Египта.

— И ты одобрил бы, если бы Рим забрал их?

— Я сам возьму их. Со временем, — уверенно сказал Октавиан. — Это осуществимая цель. По двум причинам.

— И каковы же они?

— Первая: римской армии не надо уходить далеко от Нашего моря. Вторая: помимо сокровищ, Египет выращивает зерно, которое будет нужно нашему растущему населению.

— Многие говорят, что этих сокровищ не существует.

— Они существуют, — сказал Октавиан. — Цезарь их видел. Он в Испании рассказал мне о них. Я знаю, где они находятся и как их достать. Риму они понадобятся, потому что война истощит его.

— Ты хочешь сказать, гражданская война?

— Подумай, Поллион. За последние шестьдесят лет мы пережили больше гражданских войн, чем иноземных. Римляне шли против римлян, споря о том, что такое республика, что такое свобода.

— Ты не хотел бы быть греком и воевать за идею?

— Нет, не хотел бы.

— Даже во имя мира?

— Нет, если это значит воевать против своих сограждан. Война, которую мы ведем против Брута и Кассия, должна стать последней гражданской войной.

— Секст Помпей может не согласиться с тобой. Без сомнения, он заигрывает с Брутом и Кассием, но их флирт не приведет к прочной связи. Он кончит тем, что развяжет собственную войну.

— Секст Помпей — пират, Поллион.

— Значит, ты не думаешь, что он соберет остатки сторонников освободителей после поражения Брута и Кассия?

— Нет. Он выбрал свою стихию. Это вода. И это значит, что он никогда не отважится на полномасштабную кампанию, — ответил Октавиан.

— Но есть другие поводы к гражданским войнам, — лукаво заметил Поллион. — Что, если триумвиры рассорятся?

— Я не Архимед, но я сдвину земной шар, чтобы этого избежать. Уверяю тебя, Поллион, я никогда не буду воевать против Антония.

«И почему, — спросил себя Поллион, — я верю этому? Ибо я верю».

Октавиан вошел в Рим в конце ноября, пешком и в тоге, в ботинках на высокой подошве, в сопровождении певцов и танцоров, воспевающих мир между триумвирами, и окруженный толпами ликующих римлян, которым он улыбался улыбкой Цезаря и махал рукой, как Цезарь. Он прошел прямо на ростру и там объявил о создании триумвирата в короткой, взволнованной речи, которая не вызывала сомнений, кто в этом примирении сыграл главную роль. Он — Цезарь Миротворец, а не Цезарь Разжигатель Войны.

Затем он пошел к сенаторам, ожидавшим его в курии Гостилия, и уже спокойнее и подробнее ознакомил их с произошедшим. Публию Титию велели немедленно созвать Плебейское собрание и отменить закон, объявлявший Антония и Лепида изгоями. Квинт Педий внутренне возликовал, официально узнав, что его консульство скоро закончится, но Октавиан решил переговорить с ним с глазу на глаз.

— Титий проведет через плебс законы об учреждении триумвирата, — сказал он Педию в его кабинете, — и узаконит другие необходимые меры.

— Какие другие необходимые меры? — устало переспросил Педий, которому не понравились суровые нотки в голосе своего молодого кузена.

— Рим — банкрот, поэтому мы вводим проскрипции.

Вздрогнув, Педий протянул руки, словно бы ограждаясь от незримой опасности.

— Я не соглашусь на проскрипции, — проговорил он тонким голосом. — Как консул, я выступлю против них.

— Как консул, ты выступишь за них, Квинт. Скажешь хоть слово против — и твое имя будет стоять первым в списке, который Титий вывесит на ростре и на стене Регии. Успокойся, дружище, и хорошенько все взвесь, — мягко добавил Октавиан. — Неужели ты хочешь, чтобы Валерия Мессала осталась без мужа и без дома, а ее дети — без права наследования и без возможности занять свое место в общественной жизни? Это внучатые племянники Цезаря! Подумай о них. Квинт-младший скоро будет участвовать в выборах военных трибунов. А если тебя внесут в списки, мы должны будем указать и на Мессалу Руфа.

Октавиан встал.

— Хорошенько подумай, прежде чем скажешь что-то, кузен, я очень тебя прошу.

Квинт Педий хорошенько подумал в ту ночь. Дождавшись, когда все в доме уснут, он закололся.

Позванный на рассвете Октавиан быстро сообразил, что сказать Валерии Мессале, обезумевшей от горя, и ее брату авгуру.

— Я оповещу всех, что Квинт Педий умер во сне, устав от бремени своих консульских обязанностей и забот. Пожалуйста, поймите, что у меня есть на то причины. Если вам дороги ваши жизни, жизни ваших детей и ваше имущество, говорите всем то же самое. Очень скоро вы все поймете.

Антоний вошел в город с большей помпой, чем Октавиан. Хоть так, раз уж пальму первенства у него украли. На нем были богато украшенные доспехи и плащ из леопардовых шкур, и такая же накидка украшала его нового общественного коня по кличке Милосердие. Сопровождаемый эскортом из германских конников, он был очень доволен приемом. Октавиан прав. Римский народ не хочет военных свар между фракциями. Поэтому и Лепида на третий день тоже встречали как надо.

К концу ноября Октавиан снял с себя обязанности консула, после чего были назначены консулы-суффекты Гай Карринат и Публий Вентидий, два поседевших участника Италийской войны. Как только их утвердили, Публий Титий пошел к плебсу. Сначала он с согласия всех триб узаконил триумвират, потом провел законы о врагах народа, которые практически совпадали с подобными положениями Суллы, от наград за информацию до публично вывешиваемого списка приговоренных. Сто тридцать имен, и первым по просьбе Антония в печальный реестр внесли Марка Туллия Цицерона. Большинство перечисленных были уже мертвы или убежали. Брута и Кассия тоже назвали. Причина проскрипций — сочувствие освободителям.

Первый и второй классы, пойманные врасплох, запаниковали, чему очень способствовали арест и казнь плебейского трибуна Сальвия, как только собрание комиций закончилось. Головы жертв не выставляли, их просто бросали вместе с телами в известковые ямы некрополя на Эсквилинском поле. Октавиан убедил Антония, что к террору отнесутся терпимее, если не будет видимых напоминаний о нем. Единственное исключение сделают для головы Цицерона, если его, конечно, найдут.

Лепид внес в список своего брата Павла, Антоний — своего дядю Луция Цезаря и кузенов Октавиана, хотя никто из них не был казнен. Но договоренности насчет тестя Поллиона и брата Планка, претора, не было, и обоих убили. Три других претора, занесенные в списки, тоже умерли, как и плебейский трибун Публий Аппулей, не столь счастливый, как Гай Каска, сумевший с братом бежать на восток. Старый легат Ватиния, стойкий Квинт Корнифиций, тоже был казнен.

Аттика и банкиров лично проинформировали, что с ними ничего не случится, поэтому наличные не исчезли из оборота, как это обычно бывало в смутные времена. Казна, в которой, кроме драгоценного золота и десяти тысяч талантов серебра, ничего не имелось, стала медленно наполняться. В нее стекались конфискованные накопления изменников, а также выручка от повсеместно проводимых аукционов. Скоренько продали имущество Луция Цезаря, нескольких Аппулеев, Павла Эмилия Лепида, двух братьев-убийц Цецилиев, почтенного консуляра Марка Теренция Варрона, известного богача Гая Луцилия Гирра и сотни других людей, признанных нелояльными к власти.

Но погибали не все. Квинт Фуфий Кален спрятал у себя старого Варрона и не позволил проскрипционной комиссии, работавшей, как и во времена Суллы, с бюрократической неспешностью, забрать его у себя, пока не повидался с Антонием и не выговорил ему жизнь. Луцилий Гирр убежал из страны со своими рабами и клиентами и пробился к морю, а город Калы в Северной Кампании закрыл ворота и отказался выдать брата Публия Ситтия. Был в списке и любимец Катона Марк Фавоний, но и ему удалось бежать из Италии, подобно другим. При условии, что деньги оставались на месте, триумвиры мало интересовались судьбами их владельцев.

Кроме судьбы одного человека, с которым Антоний твердо решил покончить. И военный трибун Гай Попиллий Ленат (очень известное имя) вскоре покинул Рим с группой солдат и центурионом Гереннием, имея приказ обыскать все виллы, принадлежащие Цицерону. Это бы ладно, однако и верный Цезарю Квинт Цицерон, и его сын были занесены во второй список. На них донес их раб, который поклялся, что они хотят покинуть страну, чтобы присоединиться к освободителям. У Лената появились три мишени, но великий Марк Цицерон являлся наиболее важной из них. Поэтому его следовало найти первым.

Результат второго похода Октавиана на Рим так поразил Цицерона, что он пошел к новому старшему консулу и попросил разрешения не посещать заседаний сената.

— Я устал и болен, Октавиан, — объяснил он, — и мне очень хотелось бы уехать в свои поместья. В любой момент, когда соберусь. Это возможно?

— Конечно! — тепло сказал Октавиан. — Если я могу разрешить моему отчиму не посещать заседаний, то, конечно, могу разрешить это тебе и Луцию Пизону. Филипп и Пизон все еще не оправились от последствий того ужасного зимнего путешествия, как тебе известно.

— Я был против посылки той делегации.

— Да, ты был против. Жаль, что сенат проигнорировал твое мнение.

Глядя на этого красивого молодого человека, чья внешность ничуть не изменилась со времен его высадки в Брундизий, Цицерон вдруг понял, что Октавиан целиком посвятил себя достижению власти любой ценой. Как Цицерон мог так заблуждаться, как он мог думать, что сумеет благотворно воздействовать на холодный, бесчувственный ледяной столп? В Цезаре хоть что-то кипело, он бывал даже вспыльчивым, а Октавиан лишь изображает движение чувств. Его сходство с Цезарем тщательно выверено, отрепетировано и, когда надо, пускается в ход.

С этого момента Цицерон оставил все свои надежды, даже надежду уговорить Брута вернуться домой. В своих последних письмах Брут стал критичным, язвительным, что толку ему писать? Что толку давать оценки консульству Цезаря Октавиана и Квинта Педия, раз это ничего не изменит?

После беседы с новым старшим консулом Цицерон сразу пошел к Аттику.

— Я больше не приду к тебе, — сказал он. — И писать тебе больше не буду. Правда, Тит, так будет лучше для нас обоих. Береги Пилию, маленькую Аттику и себя. Не делай ничего, что могло бы вызвать неприязнь у Октавиана! Когда он сделался консулом, Республика умерла навсегда. Ни Брут, ни Кассий, ни даже Марк Антоний не возобладают над ним. Наш старый милосердный хозяин посмеялся последним. Он знал точно, что делал, когда назначал Октавиана своим наследником. Октавиан завершит все им начатое, поверь.

Аттик смотрел на Цицерона сквозь слезы. Как он постарел! Кожа да кости. Взгляд этих чудесных карих глаз теперь напоминает взгляд зверя, затравленного волками. Ничего не осталось от той импозантности, которая на протяжении сорока лет приводила в благоговейный трепет юристов, сенаторов, публику, судей и судейских клерков. Когда его самый близкий, несносный и импульсивный друг начал серию атак на Марка Антония, Аттик стал надеяться, что он выздоравливает, что он становится прежним после многих разочарований, горестей и постоянного одиночества без дочери, без жены, без братской привязанности и поддержки. Но появился Октавиан, и возрождение не состоялось. Теперь Октавиан — тот, кого Цицерон боится больше всего.

— Мне будет не хватать нашей переписки, — сказал Аттик, не зная, что еще сказать. — Все твои письма ко мне я храню.

— Хорошо. Опубликуй их, когда сможешь, пожалуйста.

— О, я опубликую их, Марк. Я их непременно опубликую.

После этого Цицерон совсем ушел из общественной жизни, не выступил ни с одной речью, не написал ни одного письма. Узнав об образовании триумвирата в Бононии, он уехал из Рима, оставив верного Тирона наблюдать за происходящим и периодически сообщать ему обо всем.

Сначала он поехал в Тускул. Но старый сельский дом был полон воспоминаний. Туллия, Теренция, любящий развлечения сын. Воин. «Хвала всем богам, что молодой Марк теперь с Брутом! Молю их, чтобы Брут победил!»

Когда Тирон в срочной записке сообщил ему, что вывешены проскрипции и что его имя стоит там первым, он собрал вещи и кружными путями потащился на свою виллу в Формиях. Этот город стоял возле моря. Паланкин — очень медленное средство передвижения, но что делать, если оно было единственным, в каком ему не делалось плохо. Цицерон хотел нанять в Кайете, ближайшем порту, корабль и уплыть на нем к Бруту. Или, может быть, к Сексту Помпею на Сицилию — он не знал, что решить.

Казалось, Фортуна помогала ему, ибо в гавани Кайеты стоял свободный корабль. И хозяин корабля согласился взять его, оглашенного, на борт, несомненно зная о новом статусе пассажира, ведь проскрипционные списки были разосланы во все города.

— Но ты — Марк Цицерон, а это особый случай, — сказал хозяин. — Я не могу предать одного из величайших людей Рима.

Однако на дворе был декабрь, он только начался. Зима принесла шторма, дождь и снег. Корабль вышел в море, но его отнесло к берегу. И так раз за разом, хотя его хозяин упорно не желал сдаваться, уверяя, что уж до Сардинии-то они могут доплыть.

Ужасная депрессия навалилась на Цицерона, такая слабость, что он вдруг понял: нет, Марку Туллию Цицерону покинуть Италию не суждено. Слишком крепки незримые нити, связывающие его с ней.

— Направь корабль в Кайету и высади меня на берег, — сказал он.

И послал срочно слугу на свою виллу, которая находилась в миле от берега, в Формиях. Тот вернулся через три часа после рассвета с паланкином и носильщиками. Промокший и трясущийся Цицерон вскарабкался в свое укрытие, откинулся на подушки и стал ждать. Будь что будет. Шел седьмой день декабря.

«Я умру, но, по крайней мере, умру в стране, для спасения и процветания которой я так усердно и много трудился. Я урезонил дворового пса Катилину, но потом Цезарь своим выступлением свел мою победу на нет. Я не действовал неконституционно, я не казнил без суда врагов Рима! Даже Катон это утверждал. Но речь Цезаря подействовала как жернов на многих, и кое-кто после нее стал смотреть на меня с презрением. С тех пор моя жизнь стала тенью, фантомом, только борьба против Марка Антония привнесла в нее какую-то бодрость. Но я устал жить. Я больше не хочу выносить эту жизнь, ее жестокость, ее гримасы».

Гай Попилий Ленат и его люди увидели паланкин, медленно поднимавшийся в гору, спешились и окружили его. Центурион Геренний вынул меч длиной в два фута, острый как бритва. Цицерон высунул голову из паланкина, чтобы посмотреть, что творится.

— Нет-нет! — крикнул он своим слугам. — Не пытайтесь меня защитить! Спокойно сдайтесь, чтобы спасти свои жизни. Пожалуйста, я прошу вас.

Геренний подошел к нему, поднял меч вверх, к затянутому тучами небу. Глядя на него, Цицерон заметил, что цвет клинка тоже серый, но более тусклый, более темный, чем небосвод. Он положил ладони на край паланкина, высунул плечи и вытянул шею как можно дальше.

— Руби сразу, — сказал он.

Меч опустился, и сильный точный удар отделил голову Цицерона от тела. Хлынула кровь, тело напряглось, по нему пробежала короткая судорога. Голова упала в грязь, немного прокатилась и остановилась. Слуги причитали и плакали, но люди Попилия Лената не обращали на них внимания. Геренний наклонился, ухватил голову за прядь волос, которую Цицерон отрастил на затылке, чтобы зачесывать ее наверх, скрывая лысину. Солдат протянул коробку, и голову бросили в нее.

Наблюдая за этим, Ленат не видел, что двое его людей принялись вытаскивать тело из паланкина, пока не услышал звон вытаскиваемых из ножен мечей.

— Эй, что вы задумали? — крикнул он.

— Он был левшой или правшой? — спросил солдат.

— Я не знаю, — ответил Ленат.

— Тогда мы отрубим обе руки. Одной из них он писал про Марка Антония ужасные вещи.

Ленат подумал и кивнул:

— Валяйте. Положите их в коробку и едем.

Они отправились в Рим. Ехали без остановок, их лошади были в пене и задыхались, когда доскакали до дворца Антония на Каринах. Пораженный управляющий провел ночных посетителей в перистиль. С коробкой в руках Ленат прошел в атрий. Там ждали Антоний и Фульвия в ночных рубашках, еще не совсем проснувшиеся.

— Я думаю, ты хотел этого, — сказал Попилий Ленат, протягивая Антонию коробку.

Антоний вынул голову и высоко поднял ее, смеясь.

— Наконец-то я достал тебя, мстительный старый хорек! — крикнул он.

Без всякого отвращения Фульвия вскинула руку.

— Дай ее мне, дай мне, дай мне! — визжала она, но Антоний, смеясь и дразня жену, держал голову так, чтобы она не могла до нее дотянуться.

— Мои люди принесли тебе еще кое-что, — сказал Ленат. — Загляни в коробку, Антоний.

Фульвии удалось завладеть головой. Антоний вынул обе руки и стал рассматривать их.

— Мы не знали, левша он был или правша, поэтому принесли тебе обе. На всякий случай. Как сказали мои люди, какой-то из них он писал о тебе ужасные вещи.

— Ты заработал еще один талант, — усмехнулся Антоний.

Он посмотрел на Фульвию, которая, положив голову на консольный столик, что-то искала среди свитков, бумаг, чернил, перьев и восковых табличек.

— Что ты делаешь? — спросил Антоний.

— Ага! — воскликнула она, беря в руки стальной стиль.

Глаза Цицерона были зажмурены, а рот, напротив, открыт.

Фульвия сунула туда свои длинные гибкие пальцы, напряглась, торжествующе вскрикнула и дернула. Язык Цицерона, подцепленный острыми ноготками, вывалился наружу. Фульвия крепко ухватила его за кончик, еще раз поддернула и зафиксировала стальным стилем. Перечеркнувший мертвый рот стерженек не давал языку убраться внутрь.

— Вот что я думаю о его болтовне, — сказала она, с удовлетворением любуясь результатом своих усилий.

— Заключи это в деревянную рамку и прибей к ростре, — приказал Антоний Ленату. — Голова в середине, по бокам руки.

Итак, утром проснувшийся Рим увидел на ростре руки и голову Цицерона.

Завсегдатаи Форума были в шоке. Еще в свои двадцать лет Цицерон шагал по этим каменным плитам, и с тех пор ему не было равных как оратору. Какие суды! Какие речи! Чудо, восторг!

— Но, — сказал один завсегдатай, утирая слезы, — дорогой Марк Цицерон, ты продолжаешь главенствовать на Форуме.

Оба Квинта Цицерона вскоре после этого тоже погибли, хотя их головы не были выставлены на обозрение. Насколько сильно горевала разведенная Помпония, по крайней мере по своему сыну, пораженный Рим вскоре узнал. Она похитила раба, который донес на них, и убила, заставляя того вырезать куски из своего собственного тела, варить их, а потом съедать.

Варварство, с которым Антоний отомстил мертвому Цицерону, не понравилось Октавиану, но поскольку ничего сделать было нельзя, он промолчал. Ничего не сказал, ни публично, ни в личных беседах. Но Антония по возможности стал избегать. Впервые увидев Клавдию, он подумал, что, вероятно, сможет ее полюбить, ибо она была довольно симпатичной, смуглой (ему нравились смуглые женщины) и девственницей. Но высунутый язык Цицерона и рассказ Фульвии о том, с каким удовольствием она глумилась над мертвецом, подвигли его к иному решению: Клавдия никогда не родит от него.

— Она, — сказал он Меценату, — будет моей женой лишь номинально. Найди шесть крупных, сильных германских рабынь, и пусть они ни на минуту не оставляют ее. Я хочу, чтобы Клавдия сберегла свою девственность до того дня, когда я смогу вернуть ее Антонию и ее вульгарной матери-гарпии.

— Ты уверен? — спросил Меценат, хмурясь.

— Поверь мне, Гай, я скорее дотронусь до гниющей черной собаки, чем до любой из дочерей Фульвии.

Поскольку Филипп умер в самый день бракосочетания, свадьба была очень тихой. Атия и Октавия не могли прийти, и, как только церемония закончилась, Октавиан присоединился к матери и сестре, оставив жену под присмотром германских рабынь. Тяжелая утрата дала ему отличный повод проигнорировать первую брачную ночь.

Но с течением времени Клавдия поняла, что физического подтверждения брака вообще не будет. Она считала отношение мужа — да еще с этой охраной! — необъяснимым. При первом знакомстве она нашла его красивым, ей понравилась его сдержанность. А теперь ей приходится жить под арестом, нетронутой и явно нежеланной.

— И что ты хочешь от меня? — спросила Фульвия, когда дочь обратилась к ней за помощью.

— Мама, забери меня домой!

— Я не могу этого сделать. Ты — залог мира между Антонием и твоим мужем.

— Но он не хочет меня! Он даже не говорит со мной!

— Такое иногда случается, когда брак по расчету.

Фульвия встала, взяла дочь за подбородок, подняла ее голову.

— Со временем он образумится, девочка. Наберись терпения.

— Попроси Марка Антония заступиться за меня! — взмолилась Клавдия.

— Этого я делать не буду. Он слишком занят, чтобы беспокоить его по пустякам.

И Фульвия ушла к заботам о своей реальной семье. Клодий был уже очень давним воспоминанием в ее жизни.

Не зная больше никого, к кому можно обратиться, Клавдия вынуждена была примириться со своим положением, которое несколько улучшилось, после того как Октавиан купил на проскрипционном аукционе огромный старый особняк Квинта Гортензия. Его размеры позволяли выделить ей несколько комнат, что совершенно отдалило ее от Октавиана. Юности не свойственно долго горевать, она подружилась со своими германскими компаньонками, и жизнь ее стала такой счастливой, какой только может быть жизнь замужней девственницы.

Октавиан не спал один. Он взял любовницу. Не будучи сексуально озабоченным, самый молодой из триумвиров до женитьбы довольствовался мастурбацией. Но умный и проницательный Меценат занялся этой проблемой. Он решил, что пора бы Октавиану взрослеть. Пошел к Меркурию Стиху, знаменитому выводком сексуальных рабынь, и нашел среди них идеальную кандидатуру, молодую — двадцати лет — женщину из Киликии с малолетним сыном. Она была «игрушкой» вождя-пирата в Памфилии, а звали ее, как и греческую поэтессу, Сапфо. Красивая, темноволосая, черноглазая, с хорошей фигурой, приятная. По словам Меркурия, тихого нрава. Меценат увел ее от него и уложил в кровать Октавиана в первую же ночь пребывания того в старом особняке Гортензия. План сработал. В связи с рабыней ничего позорного не усматривалось, а у нее самой не имелось шансов прибрать к рукам такого разумника, как Октавиан. Ему нравилась ее покорность, он разрешал ей уделять время сыну, а секс позволял ему самому ощущать себя зрелым мужчиной.

Если бы не Сапфо, жизнь Октавиана в ранний период триумвирата была бы малоприятной. Постоянно контролировать Антония было трудно, иногда, как в случае с Цицероном, практически невозможно. Проскрипционные аукционы давали недостаточно средств, и Октавиану пришлось проверять по донесениям информаторов, у кого достаточно наличных денег, чтобы удостоиться обвинения в сочувствии освободителям. Но денег все равно не хватало. Нетронутым плутократам и банкирам намекнули, что пора бы им взять на себя большую часть закупок зерна, цена на которое продолжала неуклонно расти. А в начале декабря все классы, от первого до пятого, узнали, что каждый римлянин должен уплатить государству эквивалент своего годового дохода в наличных деньгах.

Но даже этого оказалось мало. В конце декабря плебейский трибун Луций Клодий, человек Антония, ввел lex Clodia, по которому все женщины, сами распоряжавшиеся своими деньгами, тоже обязывались уплатить государству эквивалент своего годового дохода.

Это очень не понравилось Гортензии. Вдова Цепиона, сводного брата Катона, и мать единственной дочери Цепиона, вышедшей замуж за сына Агенобарба, она унаследовала от отца намного больший талант к риторическому оснащению речи, чем ее брат, попавший в проскрипционные списки только за то, что предложил Македонию Бруту. С вдовой Цицерона Теренцией и большой группой женщин, включавшей Марцию, Помпонию, Фабию (бывшую старшую весталку) и Кальпурнию, Гортензия поднялась на ростру. Там эти женщины встали — в кольчугах, в шлемах, со щитами, поставленными у ног, и с мечами в руках. Небывалое зрелище! К ростре стекся весь Форум, много мужчин, но больше женщин всех слоев. Пришли даже профессиональные шлюхи, сильно накрашенные, в огненно-красных тогах и немыслимых париках.

— Я — римская гражданка! — крикнула Гортензия голосом, слышным даже в Жемчужном портике. — И еще я женщина! Женщина первого класса! А что это значит? Это значит, что я ложусь на брачное ложе девственницей, а потом становлюсь рабыней своего мужа! Который может казнить меня за нецеломудрие, но я не могу упрекнуть его за секс с другими женщинами… или мужчинами, если мне совершенно не повезет! А если я овдовею, с моей стороны считается неприличным искать себе новую партию. Я не могу опять выйти замуж. И потому должна зависеть от милости моей семьи, просить, чтобы она приютила меня, ибо по закону lex Voconia я не могу унаследовать что-либо от родителей, а если мой муж захочет растратить мое приданое, мне очень трудно в этом ему помешать!

Бу-у-ум! Она ударила мечом по щиту. Толпа подпрыгнула от неожиданности.

— Вот удел женщин первого класса! Но что изменилось бы, если бы я была женщиной низшего класса или вообще не принадлежала бы ни к одному из них? Я все равно оставалась бы гражданкой Рима! Я все равно девственницей легла бы на ложе мужа, а потом все равно стала бы его рабой! Я все равно зависела бы от милости своей семьи, овдовев. Но по крайней мере, у меня была бы возможность выбрать себе профессию, что-то производить или продавать. Я могла бы сама зарабатывать себе на жизнь, как художница, краснодеревщица, знахарка или травница. Я могла бы торговать овощами с моего огорода или курами из моего птичника. Если бы я захотела, я могла бы продавать свое тело как проститутка. Я могла бы немного откладывать из своего заработка себе на старость!

Бу-у-ум! На этот раз все мечи на ростре ударили по щитам. Женская часть аудитории пришла в восторг, мужчины возмутились.

— Поэтому, как римская гражданка и женщина, я чувствую себя вправе выразить возмущение от имени всех гражданок Рима, которые имеют любой вид дохода и право им распоряжаться. Я стою здесь от имени женщин моего собственного, первого класса, получающих доход с приданого или небольшого наследства. А также от имени всех женщин низших классов или вообще не принадлежащих ни к какому из них, которые получают доход от продажи яиц, овощей, картин, от каких-то ремесел, проституции и т. д. и т. п. Ибо всех нас теперь обязывают отдать свой годовой доход, чтобы финансировать безумства римских мужчин! Когда я говорю «безумства», я имею в виду безумства.

Бум, бум, бум! На этот раз к ударам мечей о щиты присоединились топот множества женских ног и какофония цимбал шлюх. Все это длилось и длилось. Завсегдатаями Форума все больше и больше овладевал гнев, они ворчали и трясли кулаками.

Гортензия подняла вверх меч и покрутила им над головой.

— Голосуют ли гражданки Рима? — во весь голос крикнула она. — Выбираем ли мы магистратов? Голосуем ли мы за или против законов? Есть ли у нас шанс проголосовать против этого позорного lex Clodia, по которому мы должны отдать годовой доход в казну? Нет, у нас нет шанса проголосовать против этого безумия! Безумия, которое родилось в головах троицы самодовольных, привилегированных полоумных мужчин! Марка Антония, Цезаря Октавиана и Марка Лепида! Если Рим хочет брать с нас налог, тогда Рим должен разрешить нам голосовать за магистратов, голосовать за или против законов!

Снова вверх взметнулся меч, на этот раз к нему присоединились мечи остальных женщин, стоящих на ростре. Радостные вопли женщин из толпы перекрыли гневные выкрики завсегдатаев Форума.

— Интересно, как эти идиоты, которые правят Римом, будут собирать этот крайне несправедливый налог? Мужчин пяти классов регистрируют цензоры, их доходы записываются! Но нас, римских гражданок, нет ни в одном списке, ведь так? Так как же эти идиоты, которые правят Римом, будут определять наши доходы? Может быть, какой-нибудь глупый агент казны подойдет к бедной старушке на рынке, продающей свои вышивки, или фитили для ламп, или яйца, и спросит ее, сколько она зарабатывает за год? Или, что еще хуже, произвольно решит, сколько она зарабатывает, и при этом окажется типом, фанатично ненавидящим женщин? Допустим ли мы, чтобы нас травили, запугивали, били дубинками? Допустим?

— Нет! — вырвалось из нескольких тысяч женских глоток. — Нет, нет!

Мужские глотки на этот раз не издали ни звука. До завсегдатаев Форума вдруг дошло, что их мало.

— Конечно нет! Все мы, стоящие на ростре, вдовы. Среди нас вдова Цезаря, вдова Катона, вдова Цицерона! Разве Цезарь брал налоги с женщин? А Катон? А Цицерон? Нет, не брали! Цицерон, Катон и Цезарь понимали, что у женщины нет права голоса! Единственное право, которое дал нам закон, — это иметь немного своих собственных денег, освобожденных от всех налогов, а теперь lex Clodia собирается лишить нас и этого! Но мы отказываемся платить этот налог! Ни одного сестерция казна от нас не получит! Пока мы не получим других прав — права голосовать, права сидеть в сенате, права быть избранными в магистраты!

Голос ее утонул в громе аплодисментов.

— А как быть с Фульвией, женой триумвира Марка Антония? — прогремела Гортензия, заметив, что чуть ли не вся коллегия ликторов, энергично расталкивая толпу, пробирается к ростре. — Фульвия самая богатая женщина в Риме и распоряжается своими деньгами! Но будет ли она платить этот налог? Нет! Нет, она не будет! Почему? Потому что она дала Риму семерых детей! И добавлю, от троих самых достойных порицания негодяев, когда-либо взбиравшихся на ростру или на женщину! В то время как мы, которые чтим mos maiorum и остаемся вдовами, должны платить!

Гортензия подошла к краю ростры и поглядела на ликторов, приближающихся к первому ряду толпы.

— Не вздумайте даже пытаться арестовать нас! — рявкнула она. — Возвращайтесь к вашим хозяевам и передайте им от дочери Квинта Гортензия, что женщины Рима — sui iuris от самых высших до самых низших — не будут платить этот налог! Не будут платить! Убирайтесь, кыш, кыш!

— Кыш! Кыш! — подхватили внизу женские голоса.

— Я занесу эту свинью в списки! Я запишу их всех! — рычал Антоний, задыхаясь от ярости.

— Ты не сделаешь этого! — огрызнулся Лепид. — Ты ничего не сделаешь!

— И ничего не скажешь! — прикрикнул Октавиан.

На следующий день красный от стыда Луций Клодий созвал Плебейское собрание, чтобы отозвать свой закон и внести новый, который обязывал всех sui iuris женщин в Риме, включая Фульвию, платить в казну одну тридцатую часть своего дохода. Принять его приняли, но в силу он не вошел.

XII

ВОСТОЧНАЯ ЧАСТЬ АДРИАТИКИ

Январь — декабрь 43 г. до P. X

1

Третьего января, после тяжелого зимнего перехода через Кандавские горы, Брут и его небольшая армия подошли к Диррахию. Изгнанный из Салоны Марком Антонием губернатор Иллирии Публий Ватиний занимал с одним легионом лагерь на Петре. Брут через один из многих фортов ввел свое войско в циркумвалляционную линию, построенную пять лет назад, когда Цезарь и Помпей Великий вели там осадные действия друг против друга. Но в действиях Брута не было необходимости. Не прошло и четырех дней, как солдаты Ватиния открыли ворота своего лагеря и перешли к Бруту. Их командир Ватиний, сказали они, уже вернулся в Иллирию.

И под рукой Брута внезапно оказались три легиона и двести кавалеристов! Меньше кого бы то ни было умевший командовать войском, он был весьма удивлен. Однако он понимал, что пятнадцати тысячам солдат требуется снабженец, чтобы кормить их и вооружать. Поэтому он написал своему старому другу, банкиру Гаю Флавию Гемициллу, который служил еще у Помпея Великого: не послужит ли он и Марку Бруту? Затем новоявленный военачальник решил пойти на юг к Аполлонии, где сидел официальный губернатор Македонии Гай Антоний.

И тут прямо с неба посыпались деньги! Сначала прибыл квестор провинции Азия, молодой Лентул Спинтер, который вез в казну дань, собранную с этой провинции. Не будучи поклонником Марка Антония, Спинтер тут же передал деньги Бруту и возвратился к своему начальнику Гаю Требонию, чтобы рассказать ему, что освободители не собираются сдаваться. Не успел Спинтер уехать, как квестор Сирии Гай Антистий Вет прибыл по дороге в Рим с данью от Сирии. Он тоже передал деньги Бруту и решил остаться — кто знает, что будет в Сирии? В Македонии гораздо лучше.

В середине января Аполлония сдалась без боя, ее легионы заявили, что предпочитают Брута противному Гаю Антонию. Хотя такие люди, как молодой Цицерон и Антистий Вет, требовали, чтобы Брут казнил этого менее всех одаренного и самого неудачного из троих братьев Антониев, Брут отказался. Вместо этого он позволил плененному Гаю Антонию беспрепятственно покидать его лагерь и вообще обходился с ним очень вежливо.

В довершение всего Крит, первоначально отведенный ему сенатом, и Киренаика, отведенная Кассию, дали ему знать, что согласны действовать в интересах освободителей, если в ответ на это им пошлют хороших губернаторов. Брут с удовольствием удовлетворил эту просьбу.

Теперь у него было шесть легионов, шестьсот кавалеристов и не менее трех провинций — Македония, Крит и Киренаика. Не успел он привыкнуть к этому изобилию, как Греция, Эпир и прибрежная Фракия встали на его сторону. Поразительно!

Конечно, согласившись принять их под свое начало, Брут написал в Рим и сообщил сенату о фактическом положении дел. Результат был таков: в февральские иды сенат официально утвердил его губернатором всех вышеперечисленных территорий, потом добавил к ним Иллирию, провинцию Ватиния. Теперь Брут стал губернатором почти половины римского Востока!

В этот момент пришло известие из провинции Азия. Долабелла захватил и обезглавил Гая Требония в Смирне — ужасно. Но что же в таком случае он сделал с галантным Лентулом Спинтером? Вскоре от Спинтера пришло письмо, в котором тот писал, что Долабелла напал на Эфес и пытался дознаться, где Требоний спрятал деньги провинции. Но Спинтер так искусно разыграл из себя дурачка, что обескураженный Долабелла просто приказал ему убраться с глаз, а сам пошел в Каппадокию.

Брута теперь очень беспокоило положение Кассия, о котором ничего не было слышно. Он написал ему во множество мест, предупреждая, что Долабелла идет на Сирию, но не имел понятия, дойдут ли эти письма до адресата.

А тем временем Цицерон писал Бруту, умоляя его вернуться в Италию, — вздорная альтернатива, когда он держал под контролем весь римский путь на восток (через Македонию и Фракию по Эгнациевой дороге) и в случае нужды всегда мог прийти на помощь Кассию.

К этому времени вокруг него уже сформировалась верная ему небольшая группа знатных сторонников, куда входили сын Агенобарба, сын Цицерона, Луций Бибул, сын великого Лукулла от младшей сестры Сервилии и еще один перебежавший на его сторону квестор, Марк Аппулей. Хотя никому из них не было тридцати, а кое-кому едва исполнилось двадцать, Брут всех их назначил легатами, распределил по легионам и считал, что ему очень повезло.

Худшим из того, что он покинул Италию, была неизвестность. Он не мог понять, что поделывает и чем живет сейчас Рим. Брут держал связь с десятком римских корреспондентов, но то, что писал один, противоречило тому, что писал другой. Их прогнозы были самыми разными, порой взаимоисключающими, пустой слух зачастую преподносился как свершившийся факт. После гибели Пансы и Гиртия в Италийской Галлии Брута уверили, что новым старшим консулом Рима будет теперь Цицерон, а девятнадцатилетний Октавиан займет пост младшего консула. После чего пришло сообщение, что Цицерон уже консул! Время показало, что в реальности не имело места ни то ни другое, но как, как на таком расстоянии разобраться, где правда, где ложь? Порция изводила его жалобами на Сервилию. Сервилия в нечастых коротких посланиях поздравляла его с сумасшедшей женой. Цицерон возмущался. В давнее время, конечно, он был консулом, но сейчас нет и никогда им не будет. А молодого Октавиана превозносят не по заслугам. Так что, когда сенат приказал Бруту вернуться в Рим, Брут проигнорировал этот приказ. Кто говорит ему правду? Где она, эта правда?

Не оценив хорошего отношения с его стороны, Гай Антоний причинял ему неприятности. Стал ходить в тоге с пурпурной каймой и говорить солдатам о своем несправедливом пленении и о том, что у него отняли губернаторский статус. Когда Брут запретил Гаю Антонию носить тогу с пурпурной каймой, тот переоделся в простую белую тогу и продолжил свои разглагольствования. Брут в ответ отобрал у него право ходить везде, где вздумается, и приставил к нему охрану. До сих пор Гай Антоний не производил никакого впечатления на солдат, но Брут был слишком неуверенным командиром и не понимал это.

Когда большой брат Марк Антоний послал отборные войска в Македонию, чтобы вызволить Гая, они вдруг взяли и перешли на сторону Брута. Теперь у него стало семь легионов и тысяча всадников!

Чувствуя себя поувереннее с такой силой, Брут решил, что пора ему отправиться на восток, чтобы спасти Кассия от Долабеллы. Вместо себя в Аполлонии он оставил первоначальный македонский легион в качестве гарнизонного. Брата Антония Брут передал под опеку Гая Клодия, одного из тех Клодиев, что составляли ядро и цвет Клавдиев — непредсказуемого патрицианского клана.

Выйдя из Аполлонии в мартовские иды, Брут дошел до Геллеспонта в конце июня. Это свидетельствовало о том, что быстрые перемещения — не его дар. Преодолев Геллеспонт, он направился в Никомедию, столицу Вифинии, где остановился в губернаторской резиденции. Ее бывший обитатель, губернатор Луций Тиллий Кимбр, тоже освободитель, счел за лучшее собрать свои вещи и удалиться на восток к Понту, а квестор Кимбра, освободитель Децим Туруллий, вообще исчез без следа. Никто не хочет гражданской войны, недовольно подумал Брут.

От Сервилии пришло письмо.

У меня для тебя плохие новости, хотя для меня они хороши. Порция умерла. Как я писала тебе раньше, она так и не оправилась после твоего отъезда. Думаю, ты знал об этом и не от меня.

Сначала она перестала следить за собой, потом отказалась принимать пищу. Она сдалась лишь тогда, когда я пообещала, что прикажу связать ее и стану кормить насильно, но ела только, чтобы не умереть, и от нее остались кожа да кости. А затем начала разговаривать сама с собой. Бродила по дому, бормоча что-то непонятное, какую-то чепуху.

Хотя я и приказала тщательно следить за ней, признаюсь, она меня обхитрила. Например, как можно было догадаться, зачем она просит жаровню? На третий день после июльских ид погода стала прохладной, хотя и не очень. Ноя подумала, что ей холодно от недостатка еды. Она вся дрожала, зубы у нее стучали.

Через час после того, как жаровню принесли, служанка Сильвия нашла ее мертвой. Она ела раскаленные угли, один был зажат в руке. Очевидно, ей очень хотелось именно такой еды, что тут еще скажешь?

У меня ее прах, но я не знаю, что ты захочешь с ним сделать. Смешать ли его с прахом Катона, который наконец прибыл из Утики, или сохранить, чтобы смешать потом с твоим прахом? Или похоронить ее в отдельной могиле? Выбери, что желаешь, и оплати выбранный вариант.

Брут уронил письмо, словно оно тоже пылало. Глаза его были широко открыты, но взгляд, казалось, был обращен внутрь. Он представлял, как Сервилия привязывает его жену к стулу, раскрывает ей рот и пихает туда угли.

«О да, матушка, это именно ты. Тебе пришло это на ум, когда ты пригрозила кормить мою бедную измученную девочку силой. Ужасная жестокость идеи могла тебя восхитить — ты самый жестокий человек из всех, кого я знаю. Ты что, считаешь меня полным олухом, мама? Никто, ни один человек, каким бы сумасшедшим он ни был, не может убить себя так. Телесные рефлексы этого не допустят. Ты привязала ее к стулу и стала „кормить“ углями. Ее агония не смутила тебя! О Порция, мой столб огня! Моя горячо любимая девочка, смысл моей жизни. Дочь Катона, такая храбрая, такая страстная, такая живая».

Он не плакал. Он даже не уничтожил письма. Вместо этого он вышел на балкон и невидящим взглядом стал смотреть через водную гладь на поросшую лесом гору. «Я проклинаю тебя, мама. Да накинутся на тебя фурии, чтобы преследовать ежедневно и ежечасно! Да лишат они тебя покоя навсегда! Я рад, что твой любовник Аквила умер в Мутине, хотя ты никогда не любила его. Помимо Цезаря главной страстью всей твоей жизни была ненависть к Катону, твоему брату, с которым ты росла. Но то, что ты убила Порцию, говорит мне, что ты больше не ожидаешь увидеть меня. Что ты считаешь мое дело безнадежным, а мои шансы на успех несуществующими. Ибо знаешь, что, если бы нам довелось вновь увидеться, я привязал бы тебя к стулу и накормил пылающими углями!»

Когда царь Деиотар прислал Бруту легион пехоты и уверил, что сделает все возможное, чтобы помочь освободителям, Брут написал (напрасно, как оказалось) во все города провинции Азия, вменив им предоставить ему войска, корабли и деньги. У Вифинии, например, он просил двести боевых кораблей и пятьдесят транспортов, но никто ему не ответил. И местные жители отказались сотрудничать. Квестор Кимбра Туруллий успел взять все, что провинция могла предложить, и ушел к Кассию.

Новости из Рима приходили тревожные. Марк Антоний и Лепид объявлены врагами народа второго класса. Затем Гай Клодий, легат, которого Брут оставил управлять Аполлонией, написал Бруту, что он слышал, будто Марк Антоний затевает полномасштабное вторжение в Западную Македонию, чтобы вызволить своего брата. Клодий заперся с македонским легионом в Аполлонии и убил Гая Антония. Логика его была железной: когда Антоний узнает, что его брат мертв, он отменит вторжение.

О Гай Клодий, зачем ты это сделал? Марк Антоний — inimicus. Он не в том положении, чтобы пытаться куда-то вторгнуться, даже ради спасения брата!

Тем не менее, ужаснувшись тому, что может учинить Антоний, узнав, что его брат мертв, Брут оставил в Вифинии близ реки Граник несколько своих легионов, приказал остальным вернуться на запад, к Фессалонике, а сам помчался вперед — узнать, что происходит на македонском берегу Адриатики.

Ничего. Когда он в конце июля достиг Аполлонии, его македонский легион усердно рыскал повсюду, ища, где прячутся войска Антония. По слухам, они уже вторглись.

— Но слухи не подтвердились, — сказал ему Гай Клодий.

— Клодий, тебе не надо было казнить Гая Антония!

— Конечно, я должен был казнить его, — возразил нераскаявшийся Гай Клодий. — По-моему, распрекрасно, что мир избавился от него. Кроме того, я ведь говорил тебе, что если Марк узнает о смерти брата, он даже не попытается спасти его труп. И я оказался прав.

Брут вскинул руки — кто может вразумить кого-то из Клодиев? Они всегда были сумасшедшими. И он снова отправился на восток в Фессалонику, где нашел свои легионы и Гая Флавия Гемицилла, приступившего к своим обязанностям.

А там и Кассий дал о себе знать. Он сообщил пораженному Бруту, что Сирия окончательно в его ведении, что Долабелла мертв, а он планирует вторжение в Египет, чтобы наказать его царицу за то, что та ему не помогла. На это потребуется два месяца, писал Кассий, после чего он пойдет на парфян. Из Экбатаны необходимо изъять семь римских орлов, что были отобраны у Красса при Каррах.

— На некоторое время Кассий будет занят, — сказал Гемицилл, один из тех молодцов, которых римская знать выдавала десятками, педантичный, эффективный, разумный и хитрый. — Пока он занят, твоему войску было бы полезно принять боевое крещение в какой-нибудь небольшой кампании.

— Небольшой кампании? — осторожно переспросил Брут.

— Да, против фракийских бессов.

Оказалось, что Гемицилл подружился с фракийским царевичем Раскуполидом, чье племя подчинялось царю бессов Садале. Бессы были основным народом, населявшим внутренние земли Фракии.

— Я хочу, — сказал Раскуполид, представленный Бруту, — независимости для моего племени и статус друга и союзника римского народа для себя. В ответ на это я помогу тебе в войне против бессов.

— Но они грозные воины, — возразил Брут.

— Да, действительно, Марк Брут. Однако они имеют свои слабости, и я их знаю. Используй меня как советника, и я обещаю тебе в течение месяца победу над бессами и большие трофеи, — сказал Раскуполид.

Как и другие прибрежные фракийцы, Раскуполид не выглядел дикарем. Никаких татуировок, ничего экзотического в одежде. Говорил он на классическом греческом и вел себя как цивилизованный человек.

— Ты — вождь своего племени, Раскуполид? — спросил Брут, чувствуя, что тот чего-то недоговаривает.

— Да, но у меня есть старший брат Раскус, который считает, что он должен быть старшим вождем, — признался Раскуполид.

— И где этот Раскус?

— Ушел, Марк Брут. Он не представляет опасности.

Он тоже не представлял опасности. Брут повел свои легионы в самое сердце Фракии, каким считалась огромная территория между реками Данубий и Стримон и Эгейским морем. Эта скорее низменность, чем возвышенность исправно родила пшеницу даже в разгар жуткой засухи, которой, казалось, не будет конца. Прокорм армий очень дорого стоил, но с зерном бессов, нагруженным на длинную вереницу повозок, Брута уже практически не пугала зима.

Кампания длилась весь секстилий, и в конце месяца Марк Юний Брут, абсолютно не военный человек, под началом Цезаря занимавшийся одними бумагами, одержал-таки победу. С небольшими потерями, но армия провозгласила его победителем прямо на поле сражения, что обеспечило ему право на личный триумф. Царь Садала сдался, он пойдет в составе парада. Раскуполид стал бесспорным правителем Фракии, его уверили, что он получит статус друга и союзника Рима, как только сенат ответит на рапорт Брута. Ни Раскуполиду, ни Бруту даже в голову не пришло поинтересоваться, что сталось с Раскусом, старшим братом Раскуполида, которому было отказано в праве стать старшим вождем. А Раскус, надежно спрятавшись в укромном месте, отнюдь не собирался им сообщать, что спит и видит Фракию своим царством.

В середине сентября Брут второй раз пересек Геллеспонт и забрал легионы, которые оставлял в лагере на берегу реки Граник.

Затем он услышал, что Октавиан и Квинт Педий стали консулами, и в отчаянии написал Кассию, умоляя его отказаться от всех кампаний против Египта или парфян. Он должен идти на север и соединить свои силы с силами Брута, потому что это чудовище Октавиан контролирует Рим. А это значит, что все теперь изменилось. Ребенку-разрушителю дали в руки самую большую и самую сложную в мире игрушку.

В Никомедии Брут узнал, что губернатор-освободитель Луций Тиллий Кимбр вышел из Понта, чтобы соединиться с Кассием, но оставил Бруту флот в шестьдесят военных кораблей.

Брут направился в Пергам, где потребовал дань, но не попытался вмешаться в распоряжения Цезаря относительно Митридата Пергамского, которому было позволено сохранить свое маленькое «государство» при условии, что он сделает весомый вклад в военный денежный сундук Брута. Митридату ничего не оставалось, кроме как сделать такой вклад.

В ноябре Брут прибыл в Смирну, там осел и стал ждать Кассия. Все деньги, которые он взял у провинции Азия, давно ушли. Осталось только храмовое богатство в форме золотых и серебряных статуй, предметов искусства, посуды. Подавляя угрызения совести, Брут конфисковал все и везде, потом расплавил и начеканил монет. Если Цезарь мог отчеканить свой профиль на монетах при жизни, это же может сделать и Марк Брут. Таким образом, на монетах Брута появился его профиль с разными символами акции освободителей на другой стороне: колпак свободы, кинжал, слова AID MAR («мартовские иды»).

Все больше и больше людей присоединялось к нему. Марк Валерий Мессала Корвин, сын Мессалы Нигера, прибыл в Смирну с Луцием Геллием Попликолой, когда-то близким другом Антония. Откуда-то вынырнули братья Каски и Тиберий Клавдий Нерон, самый нелюбимый, неумелый легат Цезаря, в сопровождении близкого родственника из рода Клавдиев, Марка Ливия Друза Нерона. И что важно, Секст Помпей, контролирующий море к западу от Греции, показал, что он не чинит препятствий освободителям.

Единственной проблемой в штате Брута был сын Лабиена, Квинт, который по жестокости мог превзойти своего отца. Брут не знал, как ему поступить с Квинтом Лабиеном, прежде чем тот уничтожит его. Ответ дал Гемицилл.

— Пошли его ко двору царя парфян как своего посла, — сказал банкир. — Там он будет чувствовать себя как дома.

Брут так и сделал, и это было чревато далеко идущими последствия в будущем, правда тоже далеком.

Самой тревожной стала весть, что консулы в Риме судили всех освободителей и сделали всех их nefas, лишив гражданства и собственности. Братья Каски принесли эту новость. Теперь отступать было нельзя, ибо надежды достигнуть соглашения с сенатом Октавиана практически не имелось.

2

К середине января у Кассия было шесть легионов и провинция Сирия, кроме Апамеи, где все еще скрывался мятежный Цецилий Басс. Но Басс открыл ворота Апамеи и предложил Кассию два сильных легиона. У Кассия стало восемь легионов. Как только каждый район в провинции узнал, что легендарный Гай Кассий вернулся, сопротивление на местах сошло на нет.

Антипатр быстро приехал из Иудеи, чтобы уверить Кассия, что евреи на его стороне. Его отослали обратно в Иерусалим с приказом достать денег и обеспечить нейтрализацию элементов, способных доставить Кассию неприятности. Евреи всегда любили Цезаря, который симпатизировал им. Кассий евреев не любил, но хотел в полной мере использовать в своих целях этот ужасно беспокойный народ.

Когда Антипатр узнал, что Авл Аллиен, посланный в Александрию, чтобы получить четыре легиона для Долабеллы, идет с ними обратно, он немедленно послал сообщение Кассию в Антиохию. Кассий пошел на юг, встретил Антипатра, и вместе они легко убедили Аллиена отдать четыре своих легиона. Теперь армия Кассия состояла из двенадцати опытных легионов и четырех тысяч всадников — лучшая в римском мире. Еще бы к ней флот, и его счастье было бы полным, но у него вообще не было кораблей. Или он так думал.

Без его ведома молодой Лентул Спинтер сговорился с адмиралами Патиском, Секстилием Руфом и освободителем Кассием Пармским, а потом на всех парусах пошел к Сирии — завоевывать флот Долабеллы. Сам Долабелла в это время шел по суше через Каппадокию. Перейдя реку Аман и войдя в Сирию, он еще не знал, что Спинтер, Патиск и другие напали на его флот и захватили большую часть кораблей, чтобы передоверить их Кассию.

Пришедший в ужас Долабелла обнаружил, что в Сирии все повернулись против него, даже Антиохия закрыла ворота и объявила, что она на стороне Кассия, настоящего губернатора Сирии. Скрипя зубами, Долабелла отправился с предложением к старшинам портового города Лаодикея. Если Лаодикея окажет Долабелле помощь и даст убежище, он сделает этот город столицей Сирии, когда преподаст Кассию должный урок. Старшины незамедлительно согласились. Пока Долабелла укреплял Лаодикею, посланные им агенты пытались переманить к нему войска Кассия. Напрасный труд. Все солдаты были преданы Гаю Кассию, истинному герою. А кто таков Долабелла? Скандальный пьяница, который пытал римского губернатора и обезглавил его.

В апреле Кассий еще не знал об успехе Спинтера и других на море. Уверенный, что у Долабеллы скоро будут сотни боевых кораблей, Кассий послал доверенных лиц к царице Клеопатре с требованием отдать ему весь ее военный флот и все транспорты, которые нужны Кассию уже завтра. Клеопатра ответила отказом: в Египте засуха и чума, поэтому она не в таком положении, чтобы кому-либо помогать. Впрочем, ее кипрский регент послал корабли, а также финикийские Тир и Арад, но Кассию этого было мало, и он решил вторгнуться в Египет, чтобы показать любовнице Цезаря, что настоящий освободитель может и ей преподать хороший урок.

Долабелла, не сомневавшийся, что флот вскоре прибудет и что Марк Антоний пришлет из Италийской Галлии дополнительные войска, забаррикадировался в Лаодикее. Он не имел понятия, что Антоний теперь inimicus, а никакой не проконсул.

Лаодикея стояла на разбухшем конце напоминавшего луковицу мыса, соединенного с Сирией перешейком шириной в четыреста ярдов, что очень затрудняло осаду города. Легионы Долабеллы стояли лагерем внутри его стен, одна секция которых, пересекающая перешеек, была разрушена и снова возведена. К середине мая подошли несколько кораблей, их владельцы уверили Долабеллу, что основная армада движется следом.

Но на деле никто не знал, что предпринимает противоположная сторона, отчего, как ни странно, кампания в Сирии выглядела серией блестящих маневров, свидетельствовавших о большом воинском мастерстве командиров. Спинтер ушел в памфилийский город Перге, чтобы привезти Кассию деньги умершего Требония, а его коллеги Патиск, Секстилий Руф и Кассий Пармский продолжали преследовать флот Долабеллы, пытаясь прогнать его в дальние дали. Об этом и ведать не ведали ни Долабелла, ни Кассий, уже приведший часть своей армии к Лаодикее. Он стал строить на перешейке внушительный бастион, подступавший к оборонительной стене Долабеллы. Возведя его, Кассий поднял наверх артиллерию и принялся без перерыва обстреливать неприятельский лагерь.

К этому времени Кассий наконец обнаружил, что все мыслимые флоты у него под рукой. Кассий Пармский прибыл с флотилией квинкверем, разорвал цепь, перегораживающую вход в гавань Лаодикеи, вошел туда и утопил все стоявшие там на якоре корабли. Теперь блокада была полной. Снабжение Лаодикеи прекратилось.

Наступил голод, пришли болезни, но город держался до начала июля, потом дневная стража открыла ворота и впустила войско Кассия внутрь. Когда захватчики добрались до самой Лаодикеи, Публий Корнелий Долабелла уже покончил с собой.

Теперь Сирия принадлежала Кассию от границы Египта до реки Евфрат, за которой прятались парфяне, не понимавшие, что происходит, но знавшие, что вокруг везде Кассий, и потому не желавшие впутываться в его дела.

Поражаясь своей удаче, но уверенный, что она вполне заслужена им, Кассий написал обо всем в Рим и Бруту. Настроение у него было отличное, он чувствовал себя непобедимым. Он — лучше Цезаря. Да.

Теперь, однако, следовало найти деньги для продолжения предприятия, а это было нелегко сделать в провинции, обобранной сначала Метеллом Сципионом для Помпея Великого, а потом Цезарем — уже в наказание. Кассий использовал метод Цезаря, требуя от городов или округов те же суммы, что они платили Помпею, хотя отлично знал, что им не по силам столь непомерная дань. Убавив чуть позже размеры поборов, он тут же прослыл милосердным, умеренным человеком.

Будучи верными Цезарю, евреи пострадали больше всех. Кассий потребовал от них семьсот талантов золота, каковых не было во всей Иудее. Красс украл золото Большого храма Иерусалима, и с тех пор ни один римлянин не дал евреям шанса хоть что-либо накопить. Антипатр сделал все, что мог, разделив задачу поиска золота между своими сыновьями Фазилем и Иродом и неким Малихом, тайным сторонником фракции, ставящей своей целью избавить Иудею от царя Гиркана и его идумейского сикофанта Антипатра.

Из троих сборщиков Ирод поработал лучше всех. Он собрал сто талантов золота Кассию в Дамаске, показавшись губернатору покорным, приятным человеком. Кассий хорошо помнил его по дням своего прежнего губернаторства в Сирии. Будучи совсем юным, Ирод производил впечатление и тогда, но теперь Кассий вторично был поражен, глядя, каким оборотистым и разумным стал некрасивый некогда паренек. Ему понравился этот хитрец-идумей, которому не было суждено стать еврейским царем, ибо мать его не являлась еврейкой. Жаль, подумал Кассий. Ирод выглядит ярым сторонником римского присутствия на Востоке. В роли царя он привил бы свою лояльность евреям. А почему бы и нет? Рим Иудее приятней, чем перспектива рабства под пятой парфян.

Два других сборщика золота не были так удачливы. Антипатр, правда, постарался, чтобы вклад Фазиля выглядел повесомее, но Малих собрал очень мало, потому что решил ничего не давать римлянам. Желая показать, насколько он строг с нерадивыми данниками, Кассий вызвал Малиха в Дамаск и приговорил его к смерти. Антипатр поторопился принести еще сто талантов, умоляя Кассия отменить приговор. Смягчившийся Кассий помиловал Малиха, которого Антипатр увез обратно в Иерусалим, не зная, что удел мученика был тому более мил.

Некоторые общины, такие как Гомфа, Лаодикея, Эммаус и Тамна, были разграблены, их сровняли с землей, а людей послали на рынки рабов в Антиохию и Сидон.

Все это означало, что Кассию теперь пришло время вплотную задуматься о вторжении в Египет. Не только затем, чтобы наказать его царицу, но еще и потому, что о Египте говорили как о самой богатой стране в мире, кроме, может быть, Парфянского царства. В Египте, решил Кассий, он найдет достаточно денег, чтобы править Римом. Брут? Брут не помеха, он может возглавить его бюрократию. Кассий больше не верил в дело республиканцев, он считал, что оно теперь мертвее, чем Цезарь. Риму нужен царь, и им станет он, Гай Кассий Лонгин.

Потом пришло письмо от Брута.

Ужасные новости, Кассий. Я посылаю это письмо срочной почтой в надежде, что ты получишь его прежде, чем отбудешь в Египет. Ибо теперь это не на руку нам.

Октавиан и Квинт Педий консулы. Октавиан пошел на Рим, и город сдался ему без единого слова. Очень похоже, что между ними и Антонием, который связал себя с губернаторами западных провинций, начнется война. Антоний и Лепид поставлены вне закона. Суды Октавиана объявили освободителей nefas. Вся наша собственность конфискована, но Аттик уверяет меня, что он присматривает за Сервилией, Тертуллой и Юниллой. Ватия Исаврик и Юния не общаются с ними. Децим Брут потерпел поражение в Италийской Галлии и убежал, никто не знает куда.

Это наш лучший шанс завоевать Рим. Ибо если Антоний и Октавиан уладят свои разногласия миром (вероятность чего, на мой взгляд, ничтожно мала), тогда мы проведем остаток жизни изгоями. Поэтому я говорю: если ты еще не затеял похода в Египет, то и не затевай. Мы должны объединиться и пойти на Рим, чтобы и Рим, и Италия нам покорились. С Антонием еще можно договориться, но с Октавианом нет, нет и нет! Никогда! Наследник Цезаря очень упрям. Он декларирует, что все освободители должны умереть, лишенные имущества и гражданства.

Оставь для охраны Сирии несколько легионов, остальные веди поскорее ко мне. Я победил бессов, у меня очень много зерна и других продуктов, так что наша объединенная армия будет сыта. Некоторые части Вифинии и Понта тоже выращивают зерно, которое будет принадлежать нам, а не Октавиану, чтобы Рим наконец познал мир. Я слышал, что в Италии и на Западе такая же засуха, как в Греции, Африке и Македонии. Мы должны действовать именно сейчас, Кассий, пока можем кормить наших людей. И пока у нас имеются средства на то, чтобы воевать.

Порция умерла. Моя мать утверждает, что это самоубийство. Я остался один.

Кассий немедленно ответил. Да, он пойдет в провинцию Азия. Вероятно, по суше, через Каппадокию и Галатию. Может быть, Брут намерен воевать с Октавианом в надежде заключить сделку с Антонием?

Ответ пришел быстро: да, Брут надеется именно на это. «Выступай сразу, не мешкая, чтобы в декабре мы встретились в Смирне. Пошли как можно больше кораблей».

Кассий выбрал два лучших легиона, один оставил в Антиохии, другой в Дамаске, потом назначил своего самого преданного сторонника, бывшего центуриона по имени Фабий, временным губернатором Сирии. Оставить править аристократов значило нажить в будущем неприятности. Кассий знал это по опыту. Такого же мнения придерживался и Цезарь.

Прежде чем покинуть окрестности Антиохии и отправиться на север, он узнал от Ирода, что неблагодарный Малих отравил своего благодетеля Антипатра в Иерусалиме и очень гордится своим поступком.

«Я посадил его в тюрьму, — писал Ирод. — Что мне делать?»

«Отомсти», — ответил Кассий.

Ирод так и сделал. Он привез фанатичного иудея Малиха в Тир — город, производящий пурпурную краску из особых моллюсков, город ненавистного бога Ваала, анафемский для религиозного иудея. Два солдата Кассия ткнули голого, босого Малиха в самую гущу вонючей массы гниющих моллюсков и стали очень медленно убивать его на глазах у Ирода. Тело оставили разлагаться среди раковин и отбросов.

Узнав, как Ирод отомстил Малиху, Кассий тихо засмеялся. О Ирод, ты очень интересный человек!

На перевале через Аманский хребет, считавшемся «воротами в Сирию», его поджидал Тиллий Кимбр, тоже освободитель, губернатор Вифинии и Понта. Он присоединил к десяти легионам Кассия свой легион. Итак, одиннадцать легионов плюс три тысячи конников с тем количеством лошадей, какое, по подсчетам практичного Кассия, могла прокормить эта часть богатой пастбищами Галатии.

Кимбр и Кассий договорились идти очень медленно, чтобы выжать как можно больше денег из стран, которые они будут пересекать.

Таре они обложили фантастическим штрафом в тысячу пятьсот талантов золота и настояли, чтобы его уплатили до их ухода. Пришедшие в ужас члены городского совета расплавили всю утварь храмов и продали бедняков Тарса в рабство. Но даже это не приблизило их к означенной сумме, поэтому продажа в рабство продолжилась, затрагивая сословия побогаче. Когда им удалось собрать пятьсот талантов золота, Кассий и Кимбр сказали, что они удовлетворены, и через Киликийские ворота отправились в Каппадокию.

Кавалерию послали вперед — стребовать куш с Ариобарзана, который резко заявил, что у него ничего нет, кроме… тут он указал на позолоченные шляпки гвоздей в дверях и оконных ставнях. Старого царя убили на месте, а его дворец и храмы Эзебии Мазаки разграбили с минимальным эффектом. Деиотар, внесший в поход Кассия свою долю пехотой и конниками, стал свидетелем этого бессмысленного мародерства. Воистину, думал опечаленно он, Кассия с Брутом интересуют лишь деньги. Ничего святого, один чистоган.

В начале декабря Кассия, Кимбр и римская армия вошли в провинцию Азия, перевалив через цепь диких и живописных фригийских гор, и двинулись вдоль реки Герм к Эгейскому морю, на воссоединение с Брутом, которое должно было состояться после короткого путешествия по хорошей римской дороге. Все встречные путники выглядели нищими и затравленными, все окрестные храмы и строения казались заброшенными и нежилыми. На подобные мелочи не обращали внимания, чтобы ненароком не прийти к заключению, что даже Митридат Великий не сумел ввергнуть провинцию Азия в такой хаос, в какой вверг ее современный цивилизованный Рим.

3

Клеопатра прибыла в Александрию в июне, через три месяца после смерти Цезаря. Она нашла Цезариона живым и здоровым под охраной Митридата Пергамского. Поплакала на груди у своего родича, искренне поблагодарила его за заботу о ее царстве и отослала домой, в Пергам, с тысячью талантов золота. Это золото очень пригодилось Митридату, когда Брут потребовал дань. Он заплатил нужную сумму, ничего не сказав о больших запасах золотых слитков, запертых в его секретных хранилищах.

В свои три года сын Клеопатры был высоким, золотоволосым, голубоглазым ребенком, с каждым днем все больше и больше походившим на Цезаря. Он умел читать и писать, пробовал обсуждать государственные дела и вообще очень увлекался вещами, предоставленными ему по праву рождения. Прекрасный повод сказать «прощай» Птолемею Четырнадцатому Филадельфу, сводному брату Клеопатры и мужу. Четырнадцатилетнего мальчика передали Аполлодору, тот приказал задушить его, а гражданам Александрии сказали, что их царь умер в результате семейной ссоры. Достаточно правдиво. Цезариона посадили на трон как Птолемея Пятнадцатого Цезаря Филопатора Филоматора. Последние два имени означали «любящий отца» и «любящий мать». Ха-эм, верховный жрец Пта, помазал его, объявил фараоном, господином двух дам — мужской особью Осоки и Пчелы. Хапд-эфане стал его личным врачом.

Но Цезарион не мог жениться на Клеопатре. Инцест «отец — дочь» или «мать — сын» религия запрещала. О, если бы у нее была дочь, которой Цезарь так и не одарил ее! Тайна и явная воля богов, но почему? Почему, почему? Она, олицетворение Нила, не забеременела даже в течение тех последних месяцев, когда они с Цезарем ночи напролет предавались любви. Когда корабль отплыл из Остии, у Клеопатры началась менструация. Она упала на палубу, выла, визжала, рвала на себе волосы, царапала груди. У нее была задержка, она поверила, что понесла! И вот никакой сестры или брата Цезариону!

Время шло. Весть о египетском новом царе дошла до Киликии и вернулась обратно в виде письма от Арсинои. Несмотря на то что по велению Цезаря она должна была служить Артемиде в Эфесе до скончания своих дней, Арсиноя сбежала, как только услышала, что Цезарь мертв. И спряталась в Ольбе, храмовом царстве, где, по слухам, все еще правили потомки брата Аякса Тевкра, лучшего стрелка среди греков, осаждавших Трою, — это подтверждали некоторые исторические труды. Как только Клеопатра узнала, где находится Арсиноя, она прочла эти труды, надеясь найти подсказку, как можно подобраться к сестре. В трудах говорилось, что это очень красивое место с ущельями, стремительными реками, многоцветными зубчатыми вершинами. Народ, населявший его, высекал себе жилье прямо в скалах, где было прохладно летом и тепло зимой. Изумительные кружева, которые плели эти люди, обеспечивали им постоянный доход. Прочитанное разочаровало Клеопатру. Выходило, что Арсиноя недосягаема, вот почему она не побоялась прислать сестре письмо.

В письме Арсиноя спрашивала, может ли она вернуться в Египет и занять принадлежащее ей по праву положение царевны дома Птолемея. Вовсе не для того, клялась она на бумаге, чтобы пытаться узурпировать трон! Необходимость в этом отпала. Сестра умоляла разрешить ей вернуться домой и выйти замуж за своего племянника Цезариона, чтобы снабдить египетский трон отпрысками истинной крови уже менее чем через десять лет.

Клеопатра начертала в ответ одно слово: «НЕТ!»

Затем она издала указ, оповещавший всех ее подданных, что царевне Арсиное въезд в Египет строго-настрого запрещен. Если она появится, ее следует убить на месте, а голову прислать фараонам. Этот указ пришелся по нраву обитателям нильской долины, но не большинству граждан Александрии. Цезарь, конечно, многое для них сделал и многое переменил в их взглядах на государственность, однако только род Птолемеев может поставить Цезариону жену. По крайней мере, в жилах его невесты должна течь хоть капля родной ему крови!

В июльские иды жрецы сняли показания первого ниломера близ Нубии, на острове Элефантина. Запечатанный пакет с результатами послали по реке в Мемфис, где Клеопатра с тяжелым сердцем вскрыла его. Она знала, что там. Нил не разольется, год гибели Цезаря будет отмечен гибельным подъемом воды. Предчувствие оправдалось. Нил поднимется на двенадцать футов, и это действительно гибельный уровень.

Цезарь мертв, Нил не выйдет из берегов. Осирис возвратился на Запад, в царство мертвых, распавшись на двадцать три части, и Исида напрасно их ищет. Хотя Клеопатра видела на далеком северном горизонте чудесную комету вскоре после смерти Цезаря, но не знала, что ее появление совпало с похоронными играми в его честь в Риме. Долгих два месяца она о том не знала, и подоплека этого знака ей была не ясна.

Но… дело должно продолжаться, а дело правителя — править. Однако у Клеопатры не лежало к этому сердце. Время все шло. Ее единственным утешением был Цезарион, к которому она привязывалась все больше и больше. Ей нужен новый муж, ей отчаянно нужны новые дети, но за кого она может пойти? За кого-нибудь из Птолемеев или из Юлиев. Какое-то время она подумывала о своем киммерийском кузене Асандере, но отказалась, не сожалея. Никто, ни египтяне, ни александрийцы, не примут с радостью внука Митридата Великого как мужа внучки Митридата Великого. Слишком из Понта, слишком ариец. Линия Птолемеев заканчивалась. Ах, если бы ее мужем стал кто-то из Юлиев! Но это совсем уж невозможная вещь! Они римляне, у них свои законы.

Все, что она могла сделать, — это послать агентов выманить Арсиною из Ольбы, и это наконец удалось после щедрого золотого подарка. Сначала ее отвезли на Кипр, затем отправили обратно в Эфес к Артемиде, где Клеопатра приказала не сводить с нее глаз. Убить ее… нет, об этом теперь не могло быть и речи, но пока Арсиноя жива, найдутся и александрийцы, предпочитающие ее Клеопатре. Арсиноя могла выйти замуж за любого царя, а Клеопатра — нет. Сложная ситуация. Некоторые могли бы поинтересоваться, почему же тогда Клеопатра не хочет, чтобы Арсиноя и ее сын поженились? Ответ был прост. Как только Арсиноя станет женой фараона, ей будет очень легко ликвидировать свою старшую сестру. Яд, нож в темноте, королевская кобра или еще какой-нибудь ход. Как только у Цезариона появится жена, приемлемая для Египта и Александрии, его мать будет никому не нужна.

И все же никто в царской резиденции не ожидал, что голод будет настолько ужасным, ибо обычно в случаях недорода зерно закупали в других краях. Но в этом году пересохла вся земля вокруг Нашего моря, она не дала урожаев, поэтому негде было разжиться пшеницей, а паразитку Александрию следовало ежедневно кормить. В отчаянии Клеопатра послала корабли в Эвксинское море, ей удалось закупить немного пшеницы у Асандера в Киммерии, но кто-то добрый (не Арсиноя ли?) шепнул ему, что кузина Клеопатра сочла его недостаточно хорошим, чтобы разделить с нею трон. Киммерия прекратила продажу зерна. Где же еще его взять? Где же? Где же? Корабли, посланные в Киренаику, обычно способную выращивать злаки в любых погодных условиях, возвратились пустые, с вестью, что Брут забрал там весь урожай, чтобы накормить свою гигантскую армию, а его партнер по убийству Цезаря Кассий потом отнял силой все то, что жители Киренаики оставили для себя.

В марте, когда все зернохранилища обыкновенно набиваются под завязку, на полях долины Нила после снятия чахлого урожая даже полевые мыши и крысы не нашли что подобрать. Ни тебе драгоценных маленьких россыпей пшеницы и ячменя, ни отброшенных в сторону и забытых бобовых стручков. Поэтому мыши и крысы убежали с полей и наводнили деревни Верхнего Египта, располагавшиеся между Нубией и началом протоки, обтекающей землю Та-Ше. Там стены любых строений, от самой жалкой лачуги до дома номарха, лепят из грязи. И во все эти жилища с земляными полами пришли грызуны с мириадами блох, которые соскакивали со своих костлявых анемичных хозяев и запрыгивали в кровати, матрасы, одежду, вдоволь питаясь человеческой кровью.

Сельские труженики Верхнего Египта заболели первыми. Простуда, лихорадка, жуткая головная боль, ломота в костях, спазмы в желудках. Кто-то умирал через три дня, сплевывая отвратительно пахнущую мокроту, кто-то не сплевывал, но зато у них развивались твердые, размером с кулак, комки в паху и под мышками, горячие и багровые. Многие умирали на стадии образования этих шишек, но некоторые доживали до момента, когда эти шишки прорывались и из них целыми чашками вытекал гной. Это были счастливчики, они в большинстве своем поправлялись. Но никто, даже храмовые врачи, жрецы богини Сехмет, не мог сказать толком, каким образом передается эта страшная болезнь.

Люди Нубии и Верхнего Египта умирали тысячами, потом эпидемия медленно пошла вниз по реке.

Небольшой урожай, который удалось собрать, оставался в кувшинах на речных причалах. Местные сборщики были больны, и их было слишком мало, чтобы погрузить урожай на баржи. Когда известие о чуме дошло до Александрии и Дельты Нила, никто не изъявил желания подняться по реке и взять груз.

Клеопатра не знала, что делать. В самой Александрии и вокруг нее жили три миллиона людей, и еще миллион населял Дельту Нила. Голодные орды, но на все золото египетских тайников нельзя было купить для них продовольствия за границей. Арабы Южной Сирии были оповещены, что тем, кто отважится отправиться вверх по Нилу и погрузить зерно на суда, будут выплачены огромные деньги, но слух об ужасной чуме остановил и арабов. Пустыня была их щитом против всего, что происходило в Египте. Движение между Южной Сирией и Египтом уменьшилось и совсем прекратилось, даже по морю. Клеопатра могла многие месяцы кормить миллионы александрийцев зерновыми запасами, сохранившимися от прошлогоднего урожая, но если следующие разливы Нила будут губительными, Александрия точно не выживет, даже если люд Дельты каким-то чудом останется жив.

Немного порадовало ее появление Авла Аллиена, легата Долабеллы, который прибыл за четырьмя римскими легионами, охранявшими Александрию. Ожидая встретить отпор, Аллиен весьма удивился, когда царица с радостью согласилась отдать их. Да, да, возьми их! Возьми! Завтра же! Тридцать тысяч людей с пищевого баланса долой!

Она должна принять решение, хотя бы какое-то. Цезарь учил ее думать вперед, но сейчас она не была на это способна. Никому, а уж изнеженной властительнице и подавно, не дано угадать, как поведет себя эпидемия и каков ее механизм. Ха-эм, правда, уверил ее, что жрецы остановят болезнь, что она не распространится севернее Птолемаиды, где все речное и сухопутное движение стопорилось, — кроме, разумеется, медленного перемещения полевых грызунов. Понятно, Ха-эм сейчас слишком занят и не может увидеться со своим фараоном, а самой ей тоже уже не поехать на юг, чтобы его повидать. А в итоге ей не с кем теперь посоветоваться, нет никого, кто мог бы ей что-нибудь подсказать.

В любом случае, погруженная в депрессию после смерти Цезаря, Клеопатра не могла сосредоточиться и прийти к какому-то всесторонне обдуманному решению. Исходя из предположения, что будущий разлив тоже не превысит гибельного уровня, она издала указ, по которому внутри города покупать зерно разрешалось только гражданам Александрии, а также жителям Дельты, однако лишь тем, что занимаются сельским хозяйством или производят бумагу — царская монополия страдать не должна!

В Александрии насчитывался миллион евреев и метиков. Цезарь дал им римское гражданство, а Клеопатра, чтобы не отстать от него в щедрости, сделала их гражданами Александрии. Но когда Цезарь уехал, миллион городских греков выразили возмущение. Раз уж евреи и метики стали гражданами, то почему забыты они? В результате привилегии, какими когда-то пользовались только триста тысяч македонцев, получили все жители Александрии, кроме египтян смешанного происхождения. Но при такой массе граждан зернохранилища должны были ежемесячно поставлять городу больше двух миллионов греческих мерок зерна, пшеницы или ячменя. Стало бы легче, если бы эта норма уменьшилась вполовину.

И Клеопатра взяла обратно свой дар, лишив гражданства евреев и метиков, но не затронув при этом греков. Все премудрости, которым учил ее Цезарь, словно бы обрели обратную силу. Вместо того чтобы раздавать бесплатное зерно беднякам, она резко ухудшила положение трети городского населения. Из благих, правда, намерений, ради того, чтобы спасти жизни тех, кто по происхождению (и по ее представлению) имел больше прав выжить. Против указа не возразил ни один царедворец. Автократия имеет собственный взгляд на хорошее и плохое, предпочитая окружать себя только беспрекословно соглашающимися с ней людьми. Иное мнение мог бы высказать лишь равный Цезарю человек. Но таких в Александрии не было.

Для евреев и метиков указ стал чем-то вроде грома с ясного неба. Правительница, на которую они столько трудились и которой вверили свои драгоценные жизни, обрекала их на голодную смерть. Даже распродав все, что имеют, они теперь не купят зерна, основы основ человеческого существования. Его будут продавать одним македонцам и грекам. А что остается им? Мясо? Но животные в засуху не плодятся. Фрукты? Овощи? Но рынки пусты, и даже близ озера Мареотида песчаная почва ничего не родит. Александрия — искусственный привой на древе Египта, она не может прокормиться сама. В Дельте Нила у людей есть хоть какие-то продукты, а в Александрии ничего нет.

Люди начали уезжать, особенно из районов Дельта и Эпсилон, но даже это было непросто. Как только слух о египетской чуме разнесся вокруг Нашего моря, гавани Александрии и Пелузия мигом очистились от иностранных судов, а александрийские торговые корабли перестали пускать в иностранные порты. В своем маленьком уголке мира Египет попал в карантин. Не по чьему-то указу — его оградил незримым кордоном древний страх и ужас народов перед чумой.

Бунты начались, когда александрийские македонцы и греки обнесли зернохранилища баррикадами и приставили огромное количество стражи к другим складам, где хранилась еда. Районы Дельта и Эпсилон кипели, а царская резиденция стала походить на осажденную крепость.

В дополнение ко всем этим неприятностям Клеопатру беспокоила Сирия. Когда Кассий запросил у Египта военные корабли и транспорты, она вынуждена была ему отказать, потому что все еще надеялась раздобыть зерно в других странах. Тогда ей самой понадобились бы все суда, чтобы доставить его, включая и боевые галеры. Но кто же теперь разрешит ее транспортам войти в свои гавани и нагрузиться?

В начале лета она узнала, что Кассий планирует вторжение. И почти сразу за тем пришло известие о промере, снятом с первого ниломера. Как она и ожидала, Нил не обещал выйти из берегов. Урожая опять не будет, даже если болезнь оставит достаточно люда, чтобы засеять поля. Ха-эм переслал ей цифры, свидетельствующие о том, что шестьдесят процентов населения Верхнего Египта погибло. Еще он сообщил, что, по его мнению, чума пересекла барьер, который жрецы воздвигли поперек долины у Птолемаиды, правда, теперь он надеется остановить болезнь ниже Мемфиса. Что делать, что делать?

В конце сентября обстановка стала несколько улучшаться. Клеопатра с облегчением узнала, что Кассий и его армия ушли на север, в Анатолию. Вторжения не будет. Ничего не зная о письме Брута к другу, она предположила, что Кассий прослышал о чуме и решил не рисковать ни собой, ни людьми. Почти в то же время прибыло посольство от царя парфян с предложением продать Египту большое количество ячменя.

Она до того уже обезумела, что поначалу могла только лепетать о трудностях, с которыми будет сопряжена доставка зерна. Сирия недружелюбна, Пелузий и Александрия закрыты для всех иноземных судов. Ячмень придется везти на баржах. По Евфрату в Персидское море, затем вокруг Аравии в Красное море, потом опять вверх до самой верхней точки залива, но между ней и Египтом — Синай. А вдоль Нила гуляет чума, твердила она равнодушным посланникам, зерно в портах Красного моря нельзя будет выгрузить, потому что никто не возьмется переправить его к реке. Лепет, лепет, лепет…

— Божественный фараон, — сказал глава посольства парфян, когда получил возможность вставить хоть слово, — все это вовсе не обязательно. В Сирии действует губернатор по имени Фабий, его можно купить. Купи его! Тогда мы пошлем ячмень сушей до Дельты Нила.

Большое количество золота перешло из рук в руки, но у Клеопатры его было много. Фабий милостиво принял свою долю, и ячмень благополучно прибыл по суше в Дельту.

Александрия какое-то время будет сыта.

Новости из Рима были скудны из-за карантина, но вскоре после отъезда парфянских посланцев (поехавших сообщить своему царю, что царица Египта — непроходимая некомпетентная дура) Клеопатра получила письмо от Аммония, ее представителя в Риме.

К своему ужасу, она узнала, что Рим балансирует на грани по крайней мере двух гражданских войн: между Октавианом и Марком Антонием и между освободителями и тем, кто возьмет верх в Риме, когда их армии достигнут Италии. Никто не знает, что будет, писал Аммоний, пока же наследник Цезаря прошел в старшие консулы, а все остальные его соперники объявлены вне закона.

Гай Октавиан! Нет, Цезарь Октавиан. Двадцатилетний молодой человек! И он — старший консул? Это что-то невероятное! Она хорошо его помнила. Очень симпатичный, чуть схожий с Цезарем юноша. Сероглазый, тихий, очень спокойный. И все же она почувствовала в нем скрытую мощь. Внучатый племянник Цезаря и кузен Цезариона.

Кузен Цезариона!

Путаясь в мыслях, Клеопатра подошла к столу, села, придвинула к себе бумагу и взяла тростниковое перо.

Я поздравляю тебя. Цезарь, с избранием в старшие консулы Рима. Как замечательно знать, что кровь Цезаря продолжает жить в таком бесподобном человеке, как ты. Я хорошо тебя помню, ты ведь бывал у меня с твоими родителями. Твоя мать и твой отчим, надеюсь, здоровы? Как, должно быть, они гордятся тобой!

Что сообщить тебе, в чем я могу быть полезной? У нас в Египте голод, но, кажется, голодает весь мир. Однако я только что заключила хорошую сделку, и парфяне согласны продать мне ячмень. В Верхнем Египте разразилась чума, но Исида щадит Нижний Египет и Александрию, откуда я пишу это письмо. Сегодня прекрасный солнечный день, и воздух наполнен сладкими ароматами. Я молюсь, чтобы осенний воздух Рима был таким же здоровым.

Конечно, ты слышал, что Гай Кассий покинул Сирию и идет в Анатолию, наверное чтобы соединиться с таким же преступником Марком Брутом. Если тебе нужна помощь, чтобы покарать этих убийц, только скажи, и мы сделаем все.

Может быть, когда закончится твое консульство, ты выберешь своей провинцией Сирию. Иметь такого очаровательного соседа мне было бы очень приятно. Рядом Египет, он стоит внимания. Несомненно, Цезарь рассказывал тебе о своем плавании по Нилу, о нашей природе и чудесах, какие можно увидеть только у нас. Пожалуйста, Цезарь, подумай о визите в Египет в ближайшем будущем! Все, что попросишь, будет твоим. Все удовольствия, выходящие за пределы самых смелых мечтаний. Я повторяю, все, что есть в Египте, — твое. Приходи и бери.

Письмо было послано в тот же день на самой дорогой и быстроходной триреме прямиком в Рим, не скупясь на расходы. К письму прилагалась маленькая коробка с огромной, идеально округлой розовой океанской жемчужиной.

«Дорогая Исида, — молилась она, фараон, касаясь лбом пола и склоняясь перед богиней, как самая ничтожная из ее подданных. — Дорогая Исида, пошли ко мне этого нового Цезаря! Дай Египту надежду на возрождение, на новую жизнь! Пусть фараон опять понесет и кровь Цезаря заиграет в жилах сыновей его и дочерей! Укрепи мой трон! Защити мою династию! Пошли этого нового Цезаря ко мне и снабди меня всеми уловками и ухищрениями бесчисленных богинь, которые служили тебе и Амуну-Ра, а также твердостью всех богов Египта».

Ответ мог прийти месяца через два, но его опередило письмо от Ха-эма, в котором он сообщал ей, что чума пришла в Мемфис и косит тысячами всех подряд. По какой-то непонятной причине она не трогает жрецов в храме Пта. Болеют только врачи, жрецы Сехмет, но это, видимо, потому, что им приходится выходить к больным в город. Опасаясь принести заразу в храм Пта, они обратно не возвращаются, а остаются с больными.

Ха-эм, сильно опечаленный, предупреждал, что теперь болезнь распространится на Дельту Нила и Александрию. Царскую резиденцию следует изолировать от малейших контактов с кем-либо из горожан.

— Может быть, — задумчиво сказал Хапд-эфане, когда Клеопатра показала ему письмо Ха-эма, — это камень. Храм каменный и весь вымощен плитами. Что бы ни несло чуму, этому переносчику, возможно, не нравится там, где голо и не за что зацепиться. Если это так, тогда каменный дворец послужит тебе защитой. А почва сада будет опасной. Я должен собрать садовников и велеть им обложить цветочные клумбы горькой полынью.

Ответ Октавиана успел попасть в Александрию до чумы, в конце ноября.

Спасибо за добрые пожелания, царица Египта. Тебе, вероятно, приятно будет узнать, что число живых убийц уменьшается. Я не успокоюсь, пока не умрет последний.

В новом году я, скорее всего, буду занят Брутом и Кассием.

Мой отчим Филипп медленно умирает. Думаем, он не протянет и месяца. У него гниют пальцы ног, и яд уже попал в кровь. Луций Пизон тоже умирает — от воспаления легких.

Пишу из Бононии (Италийская Галлия), где холодный осенний воздух обещает дожди и снег. Я здесь, чтобы встретить Марка Антония. Поскольку я не люблю путешествовать, то никогда не приеду в Египет из одной любознательности. Благодарю за великодушное предложение, но я должен его отклонить.

Жемчужина великолепна. Я велю оправить ее в золото и повесить на шею Венеры Прародительницы в ее храме на форуме Цезаря.

«Встретить Марка Антония? Встретить?! Что он имеет в виду? И что это за ответ? Считай, что тебе дали пощечину, Клеопатра. Октавиану Египет не интересен, у него ледяное сердце.

Значит, наследник Цезаря отпадает. Он отверг меня. Мне очень нравится Луций Цезарь, но он никогда не вступит с женщиной Цезаря в любовную связь. В ком же еще течет кровь Юлиев? В Квинте Педии и в его двух сыновьях. В Луции Пинарии. И в трех братьях Антониях — Марке, Гае и Луции. Всего семь человек. Я соблазню любого, кто первым появится в моих краях, ибо я не могу ехать в Рим. Семь человек. Определенно, они не так холодны, как этот Октавиан. Я опять буду молиться Исиде, чтобы она послала мне кого-то из Юлиев, а через него — сестер и братьев для Цезариона».

Чума достигла Александрии в декабре и уменьшила население города на семьдесят процентов. Македонцы, греки, евреи, метики, египтяне смешанного происхождения умерли приблизительно в равных количествах. Те, что выжили, получили еду. Клеопатра напрасно навлекла на свою голову гнев миллиона людей.

— Бог различий не делает, — сказал еврей Симеон.

XIII

ФИНАНСИРОВАНИЕ АРМИИ

Январь — секстилий (август) 42 г. до P. X

1

— Вы не можете думать о вторжении в Италию. Для этого вам понадобится еще очень много денег, — сказал Гемицилл Бруту и Кассию.

— Еще денег? — ахнул Брут. — Но больше неоткуда брать!

— Почему? — нахмурился Кассий. — То, что я выжал из Сирии, и то, что мы с Кимбром собрали попутно, должно составлять две тысячи талантов золота.

Он с неожиданной злостью повернулся к товарищу.

— Разве тебе ничего не удалось собрать, Брут?

— Почему не удалось? — чопорно спросил Брут. — Моя доля вся в монетах. Около две трети серебром, треть золотом… всего… всего?

Он вопросительно посмотрел на Гемицилла.

— Двести миллионов сестерциев, — сказал тот.

— А вместе будет четыреста миллионов сестерциев, — сказал Кассий. — Этого хватит и для похода на Гадес.

— Ты забываешь, — терпеливо возразил Гемицилл, — что трофеев не будет. Это — существенный недостаток гражданской войны. Цезарь обычно дарил своим солдатам наличные вместо их доли в трофеях, но то, что он им отделял, ничто в сравнении с тем, на какой куш рассчитывают наши легионеры сегодня. Октавиан обещал каждому из своих солдат по двадцать тысяч сестерциев, по сто тысяч — центурионам высшего ранга и по сорок тысяч — младшим центурионам. Слухи разносятся. Люди ждут больших денег.

Брут встал и прошел к окну. Выглянул, увидел порт с сотнями боевых кораблей и другими судами.

Встреча с ним удивила Кассия. Куда девалась вечно печальная темная мышь? Этот Брут был более оживленным, более, что ли, военным. Успешные действия против бессов придали ему уверенности, а смерть Порции ожесточила его. Будучи неизменным корреспондентом Сервилии, Кассий тоже был поражен ее бесчувственным безразличием к ужасному самоубийству невестки, но в отличие от Брута он непреложно верил, что Порция убила себя. Сервилия, которой симпатизировал Кассий, не имела ничего общего с той Сервилией, какую знал Брут и какую боялся с самого раннего детства. Но Брут не сказал любимому зятю матери, что Порция была убита. А тем более — кем. Сам он не сомневался в своем заключении, но знал, что Кассий отвергнет его.

— Что случилось с Римом? — спросил Брут, разглядывая корабли. — Где его патриотизм? Где лояльность?

— Все это никуда не девалось, — резко ответил Кассий. — Юпитер! Ты дурак, Брут! Что рядовые солдаты знают о воюющих фракциях? Чьим призывам к патриотизму они должны верить — твоим или триумвиров? Легионеры знают одно: их мечи, вынутые из ножен, обратятся против римлян. Своих, таких как они.

— Да, конечно, — согласился Брут, вздохнув. Он отвернулся от окна, сел и уставился на Гемицилла. — Тогда что же мы будем делать, Гай?

— Искать деньги, — просто ответил Гемицилл.

— Где?

— Начнем с Родоса, — сказал Кассий. — Я разговаривал с Лентулом Спинтером, он несколько раз пытался выпросить у родосцев деньги и корабли, но ни разу не получил ни того ни другого. Я тоже ничего от них не добился. Они говорят, что в договорах Родоса с Римом нет пункта об оказании помощи какой-либо стороне в гражданской войне.

— И еще, — добавил Гемицилл, — есть другая часть Малой Азии, у которой фактически никогда не брали денег. Это Ликия. Вся загвоздка в том, что туда очень трудно попасть. Губернаторам провинции Азия не стоило даже пытаться.

— Родос и Ликия, — промолвил Брут. — Я думаю, небольшой военный нажим или даже прямая война скорее убедят их помочь нашему делу?

— В случае Родоса определенно, — согласился Кассий. — Возможно, тогда, скажем, для Ксанфа, Патары и Миры будет достаточно простой просьбы, если они поймут, что за отказом последует неминуемое вторжение.

— Сколько нам нужно взять с Ликии? — спросил Брут Гемицилла.

— Двести миллионов сестерциев.

— Родос, — жестко сказал Кассий, — может дать в два раза больше, и у них еще останется.

— Ты полагаешь, что тысячи миллионов нам хватит, чтобы пройтись по Италии? — спросил Брут.

— Я потом подсчитаю, когда буду точно знать, каковы наши силы, — сказал Гемицилл.

Несмотря на летнюю сушь, зимовка в Смирне протекала без затруднений. Снега не было, сильных ветров тоже, а широкая долина реки Герм дала возможность освободителям расположить свои лагеря цепью в шестьдесят миль длиной от ее начала до окончания. Вскоре каждый лагерь приобрел свою «тень», снабжавшую солдат вином, проститутками и всем прочим. Мелкие хуторяне несли в эти временные поселки овощи, уток, гусей, цыплят, яйца, сладости, выпечку, сиропы всех видов, съедобных улиток, водившихся в этом краю, даже жирных лягушек с болот. Все это с удовольствием покупалось. Хотя оптовым продавцам окружающих городков соседство с армией, имевшей свой провиант, не сулило больших барышей, мало понимавшие в коммерции, но предприимчивые селяне, доведенные поборами до крайней бедности, вдруг увидели признаки возвращения процветания.

Для Брута и Кассия, живших в резиденции губернатора близ гавани Смирны, главным преимуществом такой зимней дислокации войск была возможность без особых задержек получать вести из Рима. Так, они с удивлением узнали об образовании триумвирата и поняли, что Октавиан счел освободителей намного большей угрозой ему, чем та, что нес в себе Марк Антоний. Намерения триумвиров были ясны: Брута и Кассия следует уничтожить. Военные приготовления шли по всей Италии и Италийской Галлии, ни один из сорока с лишним легионов триумвиров не был распущен. Пролетел слух, что Лепид и Планк избраны консулами и останутся в Риме править, а Антоний с Октавианом решат проблему с освободителями. Назывался и месяц начала их кампании — май.

Но самой ужасной новостью было, что Цезарь официально объявлен богом и что культ божественного Юлия, как теперь стали его называть, будет распространен по всей Италии и Италийской Галлии, с храмами, жрецами, празднествами и т. п. Октавиан уже открыто называет себя его божественным сыном, и Марк Антоний не возражает. Один из триумвиров — сын бога, значит, дело их автоматически должно быть правым! Курс Антония настолько переменился, что он даже встал рядом с Октавианом, чтобы заставить сенат дать клятву поддерживать все законы и указы божественного Юлия, а на Римском Форуме, на месте сожжения тела Цезаря, решено было построить храм. Народ Рима выиграл борьбу за право боготворить своего кумира.

— Даже если мы побьем Антония и завоюем Рим, нам придется навсегда смириться с культом божественного Юлия, — с несчастным видом сказал Брут.

— Рим катится по наклонной, — хмуро ответил Кассий. — Вообрази, какой-то мужлан чуть было не изнасиловал девственную весталку!

Да, самые почитаемые жрицы Рима, отправляясь в город, теперь брали ликтора для охраны. За Корнелией Мерулой, которая шла навестить Фабию на Квиринал, погнались и стали приставать с нескромными предложениями. Но Кассий для усиления впечатления употребил более сильное определение, хотя Сервилия в письме ни о каком насилии не упоминала. Впрочем, как ни крути, а до сих пор на протяжении всей истории Рима белое платье весталки служило надежной защитой, они свободно ходили по городу, ничего не боясь.

— Это — веха, — печально сказал Брут. — Старые ценности и табу больше не уважают. Я даже не уверен, что хочу снова в Рим.

— Если брать в расчет планы Антония и Октавиана, ты там никогда не появишься, Брут. Я только знаю, что им придется здорово потрудиться, чтобы помешать моему появлению в Риме, — сказал Кассий.

С девятнадцатью легионами, пятью тысячами конников и семью сотнями кораблей под рукой Кассий стал вслух раздумывать, как получить шестьсот миллионов сестерциев от Родоса и от Ликии. Брут был рядом, но за несколько рыночных интервалов он научился не перечить приятелю. Кассий считал, что Бруту во Фракии повезло, и в вопросах, касающихся стратегических действий, все решительнее задвигал его на второй план.

— Я возьму Родос, — объявил он. — Это значит, война на воде, по крайней мере для начала. Ты войдешь в Ликию, это суша, хотя войска перебросим по морю. Я сомневаюсь, что в любом случае от лошадей будет польза, поэтому предлагаю оставить себе лишь тысячу конников, а остальных отправить в Галатию на весну и лето. — Он усмехнулся. — Их содержание стоит дорого. Пусть Деиотар тряхнет мошной.

— Он был очень щедр и помогал нам, — робко проговорил Брут.

— Значит, он может быть еще щедрей и полезней! — отрезал Кассий.

— А почему я не могу идти по суше? — спросил Брут.

— Думаю, можешь, но зачем тебе это?

— Потому что ни один римлянин не любит плавать.

— Хорошо, поступай как хочешь, но учти: ползти со скоростью черепахи я тебе не позволю. Там будут горы.

— Я это понимаю, — упорствовал Брут.

— Десять легионов и пятьсот лошадей для разведки.

— Зато без обоза. Обоз не нужен в горах. Мне нужны будут вьючные мулы, значит, марш продлится не долее шести рыночных интервалов. Интересно, хватит ли еды в Ксанфе, чтобы прокормить меня, когда я там появлюсь? Думаю, Ксанф должен стать моей первой целью, как ты считаешь?

Кассий был удивлен. Кто бы мог подумать, что Брут способен так дельно мыслить?

— Да, Ксанф, — согласился он. — Однако тебе ничто не мешает послать еду морем. Ты не будешь зависеть от Ксанфа, когда получишь ее.

— Хорошая мысль, — улыбнулся Брут. — А ты как поступишь?

— Как я сказал, за мной море. Мне понадобятся четыре легиона. Они поплывут на транспортах и вынесут качку, нравится им это или нет, — ответил Кассий.

2

В марте Брут отправился с десятью легионами и пятью сотнями кавалеристов по хорошей римской дороге на юг. Через долину реки Меандер до Керама он не торопясь шел вдоль берега. Маршрут предлагал ему обильный фураж, ибо в сельских зернохранилищах все еще оставалась пшеница прошлого небогатого урожая. А то, что фермеры будут голодными, — пусть. Но он все-таки прислушался к голосу разума и их просьбам, оставляя им толику зерна на новый посев. К сожалению, весенних дождей нет, говорили фермеры, это плохой знак. Поля придется орошать искусственно, таскать воду вручную из реки. Как мы сможем это делать, если ослабеем от голода?

— Ешьте яйца и птицу, — говорил фермерам Брут.

— Тогда не разрешай своим людям красть наших кур.

Сочтя это резонным, Брут запретил своим солдатам грабить фермерские курятники и воровать прочую живность. Легионеры вдруг обнаружили, что их командир более строг, чем кажется на вид.

Горы Солима — грозные горы. Восемь тысяч футов, все вверх начиная от самой воды. Это их неприступность не давала ни одному губернатору провинции Азия обложить данью Ликию, послать туда легатов с солдатами, ввести в силу указы. Уже давно этот край служил прибежищем для пиратов. Люди селились на берегах узких рек. Связь между поселениями осуществлялась по морю. Земля Сарпедона и Главка, воспетая в «Илиаде», начиналась за портовым городом Тельмесс, где кончалась хорошая римская дорога. И дальше не было даже козьей тропы.

Брут проложил свою собственную дорогу, попеременно посылая вперед группы солдат, которые с кирками, с лопатами рубили, копали и снова рубили. И снова копали до изнеможения, но копали опять, когда к ним приближались вооруженные розгами центурионы.

Было сухо, никаких оползней, никакой грязи, которая сильно замедлила бы продвижение вьючных животных. И никаких лагерей — это в прошлом. Каждую ночь люди укладывались прямо на каменную тропу шириной в десять футов, не обращая внимания ни на блестящую паутину мерцающих в небе звезд, ни на кружевные водопады горных речушек, ни на густо покрытые соснами кручи с глубокими расщелинами, ни на жемчужный туман, обволакивающий на рассвете темно-зеленые кроны деревьев. Они замечали только большие блестящие, черные как ночь осколки, летящие из-под кирок, да и то лишь потому, что принимали их за какие-то редкие драгоценные камни. Как только им сказали, что это ни на что не пригодное особого вида стекло, они прокляли и это стекло, и эту ужасную дорожно-строительную работу, а заодно и все, что связано с ней.

Только Брут и его три философа имели возможность оценить красоты пейзажей, разворачивавшихся перед ними во всю свою ширь днем и приобретавших таинственность с наступлением темноты, когда в лесу вскрикивали какие-то существа, мелькали летучие мыши и силуэты ночных птиц вырисовывались на фоне серебристого небосвода, освещенного светом луны. Помимо любования видами каждый тратил досуг на излюбленные занятия. У Стратилла и Стратона Эпирского это была математика, у римлянина Волумния — дневник, а Брут писал письма мертвой Порции и мертвому Катону.

От Тельмесса до долины реки Ксанф было всего двадцать миль, но эти двадцать миль заняли пятнадцать дней. Путь в сто пятьдесят миль пройден был ими за такое же время. На этой реке стояли два самых больших города Ликии — Ксанф и Патара. Патара у моря, Ксанф в пятнадцати милях от устья.

Армия Брута сошла с самодельной дороги в долину ближе к Патаре, чем к Ксанфу, первой мишени Брута. К несчастью, какой-то пастух предупредил оба города, и их обитатели провели с пользой оставшиеся до прихода римлян дни. Они опустошили сельскую местность, эвакуировали ее население и закрыли ворота. Все зернохранилища, все источники питьевой воды находились внутри крепостных стен, которые — в частности, те, что окружали Ксанф, — были очень массивными и высокими, неприступными, как надеялись горожане.

Одним из старших легатов Брута был Авл Аллиен из Пицена, человек опытный, но незнатный; другим — Марк Ливий Друз Нерон, аристократ из рода Клавдиев, усыновленный кланом Ливиев. Его сестра Ливия была помолвлена с Тиберием Клавдием Нероном. Возраст пока еще не позволял ей выйти за этого непроходимого олуха, которого Цезарь презирал не таясь, а Цицерон хотел сделать зятем. С Аллиеном и Друзой Нероном Брут приступил к осаде города. Опустошенная земля раздражала его, потому что лишала солдатский котел овощей. Он не станет брать Ксанф измором, он возьмет его с ходу, ать-два!

Слывший выдающимся эрудитом Брут на деле хорошо разбирался лишь в немногих вещах — философии, риторике и литературе определенного рода. География утомляла его, как и история, в которой не фигурировал Рим. Ну, таких титанов, как Фукидид, он, конечно, почитывал, но игнорировал Геродота и прочих, а потому о Ксанфе не знал ничего, кроме того, что тот, по легенде, был основан царем Ликии Сарпедоном, которому горожане поклонялись как своему главному богу и в честь которого возвели большой храм. Но Ксанф был славен еще кое-чем, о чем Брут не ведал. Дважды его осаждали, сначала генерал персидского царя Кира Великого, мидянин по имени Гарпаг, затем Александр Великий. И когда город пал, все его население совершило самоубийство. Вот и теперь предупрежденные пастухом жители Ксанфа успели собрать огромное количество топлива. С началом осады это топливо сложили в костры на всех свободных местах.

А римляне по отлаженной технологии принялись воздвигать земляные укрепления с башнями. На них втащили всевозможные артиллерийские механизмы. Баллисты и катапульты стали обстреливать город всем, что имелось. Всеми снарядами, кроме горящих вязанок, ибо Брут больших разрушений чинить не хотел. Затем прибыли три тарана, их волокли по новой дороге. Огромные, хорошо проморенные дубовые бревна раскачивали на толстых, но гибких веревках, привязанных к небольшим рамам. Каждый таран заканчивался большой бронзовой головой барана с изогнутыми рогами, презрительно улыбающимися губами и страшными полузакрытыми глазами.

Бесполезное дело. Трое ворот, перекрывающих доступ в Ксанф, представляли собой опускавшиеся сверху дубовые решетки из прочных балок, усиленных слоями очень толстых железных полос. Принимая удар, они только пружинили, и тараны отскакивали от них. Заметив это, Брут приказал бить таранами не по воротам, а по стенам, которые стали медленно разрушаться. Слишком медленно, чтобы надеяться их пробить.

Когда Аллиен и Друз Нерон решили, что нагнали на Ксанф достаточно страху, Брут отвел войска, словно бы приустав от бесплодных попыток, словно бы захотев посмотреть, что можно сделать с Патарой. Вооруженный факелами отряд в тысячу человек выскочил из Ксанфа с намерением поджечь римскую артиллерию и осадные башни. Тогда спрятавшийся неподалеку Брут напал на поджигателей. Они побежали, но в город не попали, потому что предусмотрительная стража опустила решетку ворот. Вся тысяча погибла.

На другой день где-то к полудню жители Ксанфа снова предприняли вылазку, но на этот раз они позаботились о том, чтобы ворота оставались открытыми. Метнув факелы, они побежали назад, однако механизмы решетки работали очень медленно. Римляне, преследующие их по пятам, ворвались в город. Стража обрубила веревки, и решетка упала. Легионеры, оказавшиеся под ней, мгновенно умерли, но перед этим в город успели ворваться две тысячи римских солдат. Без паники они прошли к главной площади и, заняв храм Сарпедона, заперлись в нем.

Вид падающей решетки произвел сильное впечатление на осаждающих. Чувство братства у римских солдат очень развито, и мысль о товарищах, попавших в ловушку, привела их в ярость, которая превратилась в холодный расчетливый гнев.

— Они соберутся и найдут укрытие, — сказал Аллиен старшим центурионам. — Будем считать, что они в безопасности… по крайней мере, на какое-то время. За это время нам нужно придумать, как войти внутрь.

— Только не через решетки, — сказал primipilus Маллий. — Тараны бесполезны, и у нас нет ничего, способного резать железо.

— Но мы можем сделать вид, что считаем возможным разбить их, — сказал Аллиен. — Ланий, начинай. — Он вскинул брови. — Есть какие-нибудь идеи?

— Можно применить лестницы с кошками. В городе не хватит людей, чтобы ждать нас на каждой пяди стены с горшками горячего масла, и у этих олухов нет осадных копий. Мы поищем слабые места, — сказал Судит.

— Так и сделаем. Что еще?

— Можно попытаться найти кого-нибудь из местных жителей и… хм… вежливо расспросить, нет ли других лазеек в город, — сказал pilus prior Каллум.

— Ты и расспросишь! — усмехнулся Аллиен.

Вскоре отряд Каллума вернулся с двумя жителями ближней деревни. Вежливость не понадобилась. Они были очень сердиты на горожан, потому что те сожгли их сады и огороды.

— Вон там, видишь? — сказал один, указывая.

Основным фактором неприступности Ксанфа было то, что тыльная его часть примыкала к почти отвесному склону скалы.

— Вижу, но не понимаю, — сказал Аллиен.

— Скала не такая крутая, как кажется. Мы можем показать вам с десяток змеиных троп, которые приведут вас к довольно широким выступам и карнизам. Я знаю, что оттуда попасть в город нельзя, но это — начало для умного и проворного человека. Там нет патрулей, хотя есть защита. — Садовник сплюнул. — Говнюки, они сожгли наши цветущие яблони, капусту, салат. У нас остались только лук и пастернак.

— Будь спокоен, друг, когда мы возьмем город, твоя деревня первой получит все, что там найдется, — сказал Каллум. — Я имею в виду съестное.

Он надвинул на лоб шлем с огромным алым гребнем из крашеного лошадиного волоса и похлопал по бедру дубинкой.

— Правильно, туда пойдут самые проворные. Макрон, Понтий, Кафон, ваши легионы самые молодые, а я не хочу, чтобы у кого-нибудь голова закружилась от высоты. Отправляйтесь!

К полудню авангард десанта был уже наверху. Крен скалы давал легионерам возможность увидеть, что внизу их ждет плотный палисад кольев шириной в несколько футов. Принесенные железные крюки вбили в камень, затем привязали к ним длинные веревки. Храбрецы спускались вниз и в ожидании зависали, а сотоварищи наверху начинали раскачивать их, как раскачивают детей на качелях. Когда размах «качелей» становился достаточным, десантник перелетал через грозный палисад и спрыгивал за ним на землю.

Весь вечер солдаты один за другим проникали с тыла в город и строились в плотный квадрат. Когда людей накопилось побольше, они разделились на два квадрата и стали пробиваться к тем двум воротам, что были наиболее удобными для вторжения войск. Достигнув их, легионеры принялись орудовать пилами, топорами, клиньями и кувалдами. Внутренняя поверхность решеток не имела железной защиты. Балки рубили, пилили, кололи сразу с трех сторон, пока не показывалось железо. Тогда в ход шли молоты и ломы. Легионеры вбивали ломы между наложенными друг на друга пластинами, потом наваливались и рвали их поочередно. Затея дала результат. Упала одна решетка, вторая. Римская армия, издав оглушительный победный клич, ворвалась в город.

Но у жителей Ксанфа был ответ и на это. Всюду запылали костры: на улицах, в световых колодцах каждой инсулы, в перистилях каждого дома. Мужчины убивали своих жен и детей, кидали их на штабеля дров, поджигали дерево и сами ложились рядом, закалывая себя теми же окровавленными ножами.

Весь Ксанф горел, ни один квадратный фут его не избежал огня. Солдаты, прятавшиеся в храме Сарпедона, унесли оттуда все ценное, другие тоже что-то забрали, но Брут в итоге получил меньше, чем затратил на эту осаду. Время, еда, павшие — баланс не был сведен. Решив, что кампанию в Ликии нельзя начинать с неудачи, Брут стал ждать. И когда пламя погасло, приказал своим людям осмотреть каждый дюйм пожарища в поисках расплавленного золота и серебра.

С Патарой ему повезло больше. Она тоже сопротивлялась римлянам с их артиллерией и осадными башнями, но ее жители не имели обыкновения убивать себя в случае неудач. Город в конце концов сдался без тех мучений, какими чревата для осажденных длительная осада. Он оказался очень богатым и предоставил в распоряжение завоевателя пятьдесят тысяч мужчин, женщин, детей, которых Брут весьма выгодно продал в рабство.

Мировой аппетит на рабов был неутолим, этого требовало существующее мироустройство. Ты или сам держишь рабов, или ходишь в рабах. Рабство не осуждалось никем и нигде, но имело градации в разных краях и у разных народов. Римский домашний раб получал жалованье, и его обычно освобождали после десяти — пятнадцати лет службы, в то время как раб, попавший в шахту или в каменоломню, там же и умирал приблизительно через год изнурительного труда. Но в остальном все было не так уж мрачно. Амбициозный грек, обладавший какой-либо квалификацией, мог, например, добровольно продать себя в рабство богатому римлянину, зная, что он будет жить хорошо и в итоге сделается римским гражданином. А огромный строптивый германец или какой-нибудь другой плененный дикарь шел прямиком в рудники. Самым большим рынком сбыта рабов было царство парфян, могущее разместить на своей территории земли всех стран вокруг Нашего моря, включая и земли галлов. Царь Ород дал понять, что возьмет всех рабов, каких Брут сумеет ему предоставить. Обитатели Ликии были образованными, эллинизированными людьми, сведущими во многих ремеслах и красивыми внешне. Их женщины и девочки шли нарасхват. Короче, Ород выложил Бруту круглую сумму через посредников, следовавших за римской армией на своих кораблях, словно стая падальщиков за большим хищным зверем.

Между Патарой и следующим пунктом его назначения, Мирой, лежали пятьдесят миль столь же великолепной, но труднопроходимой земли. О том, чтобы строить новую дорогу, не могло быть и речи. Брут теперь понял, почему Кассий хотел послать его морем, и сделал из этого выводы. А потом взял в гавани Патары все корабли, включая транспорты, пришедшие из Милета с едой, и поплыл к устью реки Катаракт, где стояла Мира.

Плавание, экономившее ему силы и время, оказалось выгодным и в другом смысле. Побережье Ликии, как и берега Памфилии и Киликии Трахеи, издревле пользовалось дурной славой из-за пиратов, идеальным прибежищем для которых служили пещеры, пробитые ручейками в горах. Каждый раз, когда Брут видел подобное логово, он посылал на берег солдат, и те возвращались с большими трофеями. Этих трофеев набралось столько, что он решил отказаться от Миры, повернул флот обратно и поплыл на запад.

С тремястами миллионами сестерциев, большей частью отобранных у пиратов, Брут в июне вернул армию в долину реки Герм. На этот раз он с легатами остановился в прелестном городе Сарды. Сорок миль от берега, стиль жизни — умеренный аскетизм в отличие от легкомысленной и распущенной Смирны.

3

Береговая линия провинции Азия была не только изрезана, но и выдвигала в Эгейское море целую серию извилистых полуостровов, затруднявших плавание и перекрывавших подступы к берегу. Порой это были голые и нескончаемые каменистые гряды. Последним таким полуостровом на пути к Родосу был Херсонес Книдский с портом Книд на самом конце его. Эту очень длинную тонкую полоску земли, уходящую в море, тоже называли по имени города — Книд.

Кассий решил использовать Книд. Он перевел туда четыре легиона из долины реки Герм, а сам повел свой флот в Минд — на соседний полуостров, расположенный к западу от легендарного города Галикарнас. Настоящее скопище самых больших тихоходных галер. Он знал, что родосцы, мастера морских битв, посчитают их легкой добычей. Но и его адмиралы в свое время сделали фарш из экипажей и судов Долабеллы. Это были Патиск, Секстилий Руф и два освободителя — Кассий Пармский и Децим Туруллий. Командование сухопутной армией Кассия поделили Гай Фанний Цепион и Лентул Спинтер.

Конечно, родосцы прослышали обо всех этих действиях и послали невинного вида шлюпку посмотреть, что к чему. Когда ее команда сообщила о гигантских лоханках, которые привел Кассий, родосские адмиралы развеселились. Сами они воевали на аккуратных триремах или биремах, обычно беспалубных, с двумя скамьями для гребцов, выносными уключинами и очень грозными бронзовыми носами для тарана. Ибо родосцы в морских боях никогда не опускались до вульгарного абордажа. Они или просто плавали вокруг неуклюжих неприятельских кораблей, провоцируя эти громадины на маневр и вынуждая их сталкиваться друг с другом, или таранили врага так, что проломленные борта не подлежали починке. Еще им нравилось на полном ходу и впритирку обрезать у противника весла.

— Если Кассий так глуп, что решится атаковать нас своими «слонами», — сказал Александр, старший магистрат Родоса на военное время, — его постигнет судьба Полиоркета или царя Митридата… Великого, так сказать, ха, ха, ха! Позорное поражение! Я согласен с древними карфагенянами. Ни один римлянин не устоит на море против истинных моряков.

— Да, но в конце концов римляне сокрушили Карфаген, — сказал Архелай Ритор, которого извлекли из идиллического сельского уединения лишь потому, что он некогда учил на Форуме некоего юношу риторике, а звали этого юношу Кассий Лонгин.

— О да! — фыркнул Мназеас, старший адмирал Родоса на военное время. — Но только через сто пятьдесят лет и после трех войн! И потом, они сделали это на суше.

— Не совсем, — заупрямился Архелай. — Когда они изобрели сходни с крюками и могли идти всей массой на абордаж, флот Карфагена перестал быть непобедимым.

Два бравых воина смотрели на старого педанта, уже жалея, что привезли его на совет.

— Пошлите к Гаю Кассию делегацию, — попросил Архелай.

И родосцы послали делегатов к Кассию в Минд. Скорее чтобы заткнуть Архелая, чем достигнуть чего-то. Кассий высокомерно принял посланцев и объявил, что задаст Родосу трепку.

— Когда вернетесь к себе, — сказал он, — посоветуйте своим начальникам искать пути к переговорам о мире!

Они вернулись и сказали Александру и Мназеасу, что Кассий очень уверен в себе. Может быть, лучше начать с ним переговоры? Александр и Мназеас засмеялись.

— Родос нельзя победить на море, — сказал Мназеас, презрительно скривив губы. — Я заметил, например, что корабли Кассия ежедневно проводят морские учения. Так почему бы нам не показать ему, чего мы стоим? Поймать его, так сказать, на горшке, в мечтах о том, что муштра превыше врожденных человеческих качеств.

— Да ты поэт, — сказал надоевший всем Архелай.

— Почему бы тебе самому не отправиться в Минд и не увидеться с Кассием? — спросил Александр.

— Хорошо, я поеду, — откликнулся Архелай.

Он взял шлюпку, отправился в Минд и повидался со своим давним учеником, но все его красноречие ни к чему не привело. Кассий равнодушно выслушал мэтра.

— Возвращайся и скажи своим дуракам, что их дни сочтены.

Вот все, чего добился Архелай.

— Кассий говорит, что ваши дни сочтены, — сказал он временным командирам и был отослан с позором обратно на свою деревенскую виллу.

Кассий точно знал, что делает, в отличие от заносчивых защитников Родоса. Морские учения (муштра) продолжались. Он сам следил за ними и строго наказывал тех, чей корабль не справлялся с маневром. Очень много времени занимали переходы от Минда к Книду и обратно, но он везде успевал, твердо уверенный, что сухопутную армию тоже лучше держать на взводе, причем самолично.

В начале апреля родосцы спустили на воду тридцать пять лучших судов и внезапно атаковали неповоротливые квинкверемы Кассия, занятые морской учебой. Поначалу казалось, что победа достанется им легко, но Кассий, стоя в своей шлюпке, посылал своим капитанам приказ за приказом и был абсолютно спокоен. И капитаны не запаниковали, не бросились кто куда, наталкиваясь друг на друга и подставляя бока неприятелю. Внезапно родосцы поняли, что римские корабли заманивают их в свой круг, который неторопливо, но неуклонно сужался. И вдруг сузился так, что родосцы уже не могли ни повернуться, ни пойти на таран, ни осуществить, пусть даже без блеска, какой-либо хитрый маневр из тех, которыми они так кичились. Наступившая темнота позволила им вырваться из ловушки и устремиться домой, правда без пяти кораблей. Два из них римляне потопили, а три захватили.

Родос был расположен в восточном нижнем углу Эгейского моря. Идеальное расположение. Имевший восемьдесят миль в длину, ромбовидный, гористый и плодородный остров мог сам себя прокормить и вдобавок имел возможность контролировать морские пути на Кипр, в Киликию, в Сирию и вообще во все восточные пункты. Родосцы рачительно, по-хозяйски пользовались этим даром природы, выходили, никого не боясь, в море, верили в свое превосходство и полагали, что остров их хорошо защищен.

В майские календы сухопутная армия Кассия погрузилась на сто транспортов. Еще Кассий взял с собой восемьдесят боевых галер, укомплектованных хорошо вышколенными экипажами. Он был готов к работе на всех фронтах.

Завидев эту армаду, родосцы выставили против нее весь свой флот, но действовали с большой осторожностью, памятуя о тактике, которую Кассий использовал в Минде. Завязался бой, и пока он шел, транспорты незаметно продвинулись дальше. С Фаннием Цепионом и Лентулом Спинтером во главе четыре легиона Кассия сошли на берег чуть восточнее города Родос. Двадцать тысяч солдат, хорошо вооруженных, в кольчугах. Но не только солдат. Заскрипели лебедки, спуская за борт огромное количество артиллерийских и осадных устройств! Родосцы пришли в ужас. У них не было сухопутной армии, и они понятия не имели, как противостоять осаде.

Александр и совет Родоса послали отчаянное сообщение Кассию, что они капитулируют, а жители города бросились открывать ворота перед римской армией.

Единственной потерей с обеих сторон был солдат, который упал и сломал руку.

Таким образом, город Родос не был разрушен, и остров Родос тоже практически не пострадал.

Кассий поставил свой трибунал на агоре. С лавровым венком победителя на коротких каштановых волосах и в тоге с пурпурной каймой он поднялся на полукруглый помост. С ним были двенадцать ликторов в алых туниках, с фасциями и торчащими из них топорами и два убеленных сединами primipilus центуриона при всех наградах и в парадных доспехах из золотых пластин. Один нес церемониальное копье, древком которого по жесту Кассия он ударил в пол трибунала. Воцарилось молчание. Удар означал, что Родос стал военным пленником Рима.

Второй центурион громоподобным голосом зачитал список. Названы были пятьдесят имен, включая Мназеаса и Александра. Их надлежало привести к трибуналу и казнить на месте. Затем центурион назвал еще двадцать пять имен — этих горожан приговорили к изгнанию с конфискацией всего имущества, как и у пятидесяти казненных. После этого импровизированный глашатай крикнул на плохом греческом, что остальным жителям Родоса надо принести на агору все драгоценности, все монеты, золото, серебро, бронзу, медь, олово. Все сокровища храмов, всю ценную мебель, все ткани. Кто добровольно и честно все это отдаст, того не тронут. Но того, кто попытается убежать или что-нибудь спрятать, предадут казни. Награды за информацию о таких нерадивцах будут выплачиваться как свободным людям, так и вольноотпущенникам и рабам.

Идеальный террористический ход, очень эффективный для Кассия. Агора была просто завалена, трофеи все прибывали, а запыхавшиеся солдаты не успевали их уносить. Очень милостиво Кассий разрешил Родосу сохранить самый почитаемый его символ — солнечную колесницу, но более ничего. Легаты входили во все дома, чтобы удостовериться, что в них не осталось ничего ценного, а сам Кассий вывел из города три легиона и обобрал всех селян быстрее и чище, чем птицы-падальщицы склевывают с костей плоть. Правда, Архелай Ритор не потерял ничего. По самой логичной из всех возможных причин: у него просто ничего не имелось.

Операция «Родос» принесла Кассию баснословную сумму — восемь тысяч талантов золота, или шестьсот миллионов сестерциев.

По возвращении в Минд Кассий издал указ. Всем городам и округам провинции Азия, включая общины, ранее освобожденные от налогов, вменялось незамедлительно уплатить десятилетнюю дань. Деньги доставить в Сарды.

Но сразу в Сарды он не отправился, ибо от перепуганного регента Кипра Серапиона пришло сообщение, что царица Клеопатра собрала для триумвиров очень большой флот. Военные корабли, торговые, некоторые даже заполнены драгоценным ячменем, купленным у парфян. «Ни голод, ни чума ей в данном случае не помешали», — писал Серапион, один из тех, кто мечтал посадить на трон Арсиною.

Кассий выделил из своего флота шестьдесят больших галер под командованием Луция Статия Мурка и приказал ему ждать египетские корабли у мыса Тенар на греческом Пелопоннесе. Очень способный Статий Мурк быстро справился с поручением, но ждал он напрасно. Наконец пришло известие, что флот Клеопатры попал в ужасный шторм недалеко от Катабатмоса. Он повернул назад и, сильно потрепанный, вернулся в Александрию.

Однако, сообщил Статий Мурк в записке Кассию, он не думает, что будет сейчас полезен в восточном секторе Нашего моря. Поэтому он с шестьюдесятью галерами пойдет в Адриатику и остановится невдалеке от Брундизия. Там у него появится шанс доставить много неприятностей триумвирам, если те попытаются переправить свои войска в Западную Македонию.

4

Сарды были столицей древнего царства Лидия, настолько богатого, что правивший там пятьсот лет назад Крез все еще слыл в этом смысле недосягаемым эталоном. Потом Лидию покорили персы, затем она перешла в руки пергамских Атталидов и, по свидетельству последнего Аттала, отошла к Риму в те дни, когда большая часть ее территории была передана ему по завещанию.

Брут с удовольствием выбрал город царя Креза штабом сопротивления триумвирам. Отсюда две сплоченные армии, его и Кассия, отправятся в свой долгий поход на запад. Кассий, когда прибыл, выразил недовольство.

— Почему мы стоим не на море? — строго спросил он, как только снял с себя кожаную походную кирасу и юбку.

— Я сыт по горло видом кораблей и запахом рыбы! — огрызнулся застигнутый врасплох Брут.

— Значит, я должен преодолевать стомильное расстояние всякий раз, когда захочу проведать мой флот, просто в угоду твоему носу?

— Если тебе это не нравится, иди и живи при своем отвратительном флоте!

Не самое замечательное начало масштабных действий освободителей.

Но Гай Флавий Гемицилл был прекрасно настроен.

— Денег у нас достаточно, — объявил он после нескольких дней подсчетов, в которых участвовал огромный штат клерков.

— Лентул Спинтер должен прислать из Ликии еще что-то, — сказал Брут. — Он пишет, что Мира дала много ценного, прежде чем он ее сжег. Я не знаю, зачем он ее сжег. Жаль. Правда жаль. Приятное место.

Но Кассий все равно был сердит. Приятное место, неприятное место — какое это имеет значение?

— Спинтер намного эффективней тебя, — резко заметил он. — Тебе ведь ликийцы не предложили заплатить десятилетнюю дань.

— Как я мог требовать с них то, чего они никогда не платили? Мне даже в голову ничего подобного не пришло, — парировал Брут.

— А должно было. Пришло же это в голову Спинтеру.

— Спинтер — бесчувственный болван, — заносчиво ответил Брут.

«Что с ним случилось? — молча дивился Кассий. — Ведь он соображает в войне не больше весталки. И если он опять начнет ныть, оплакивая Цицерона, я его придушу! До смерти старика он слова доброго о нем не сказал, а теперь смерть Цицерона трагичней трагедий Софокла. Брут где-то витает, а я делаю всю работу!»

Но не только Брут раздражал Кассия. Кассий тоже — и в той же степени — раздражал Брута. Главным образом потому, что все время твердил об одном и том же — о своем несостоявшемся походе в Египет.

— Я вот-вот должен был выступить, — хмуро повторял он. — Меня ждал Египет. А вместо этого ты всучил мне Родос. В результате только восемь тысяч талантов золота, когда Египет дал бы тысячу тысяч талантов! Но нет, не ходи туда, Кассий! Иди на север, ко мне, писал ты! Словно Антоний должен был вступить в Азию уже через рыночный интервал. И я поверил тебе!

— Я не говорил этого. Я сказал, что у нас появился шанс пойти на Рим! И теперь, после Родоса с Ликией, у нас достаточно на это денег, — холодно возразил Брут.

И так продолжалось и продолжалось, никто не хотел уступать. Частично это объяснялось непреходящей обеспокоенностью, частично разницей в их характерах, даже в их противоречивости. Брут осторожен и бережлив, но не реалист. Кассий — отчаянный и взрывной, но прагматик. Они стали свояками, но с той поры виделись мало. Да и Сервилия с Тертуллой всегда были рядом, чтобы, чуть что, тут же залить самовоспламеняющуюся смесь.

Не имея понятия, что лишь ухудшает эту и без того не лучшую из ситуаций, бедный Гемицилл периодически сообщал им о том, на какие премии в данный момент рассчитывают солдаты (а их запросы все возрастали), и сокрушался, что должен сделать очередной пересчет.

В конце июля в Сардах появился Марк Фавоний с просьбой разрешить ему присоединиться к освободителям. Убежав от проскрипций, он укрылся в Афинах, где и оставался, не зная, что делать. Когда у него кончились деньги, ему стало ясно, что единственное, на что он способен, — это снова бороться за дело Катона, за Республику. Пусть его любимый Катон уже четыре года как мертв, а у него самого нет семьи, достойной упоминания, но сын и зять Катона воюют.

Брут был рад видеть Фавония, Кассий — не очень, но его присутствие заставило обоих освободителей сделать вид, что между ними нет никаких разногласий. Пока Фавоний не застал их в разгар ужасной ссоры.

— Некоторые из твоих младших легатов ведут себя безобразно по отношению к жителям Сард, — сердился Брут. — Этому нет оправданий, Кассий, никаких оправданий! Кем они себя возомнили, грубо расталкивая мирных прохожих? По какому такому праву они вваливаются в таверны, глушат там дорогое вино и отказываются платить за него? Ты должен наказать их!

— И не подумаю, — ответил Кассий, скаля зубы. — Самоуверенным и неблагодарным аборигенам надо почаще показывать, кто есть кто.

— Когда мои легаты и офицеры так ведут себя, я их наказываю, и ты должен наказывать своих, — настаивал Брут.

— Засунь себе в задницу свои наказания! — взорвался Кассий.

Брут ахнул.

— Ты… ты типичный образчик Кассиев, Кассий! Все Кассии ослы, но ты — самый больший из них!

Замерший на пороге Фавоний решил, что пора ему что-то сделать, чтобы прервать этот скандал, но как только он сдвинулся с места, Кассий ударил Брута. Брут согнулся.

— Перестаньте, пожалуйста! Я прошу вас! Пожалуйста, о, пожалуйста, прекратите! — закудахтал Фавоний, нелепо размахивая руками.

А Кассий начал снова подступать к согнувшемуся пополам Бруту, причем с таким зверским видом, словно собирался прикончить его. Пытаясь помешать свершиться столь страшному злодеянию, Фавоний загородил Брута собой, намеренно или подсознательно, но в любом случае превосходно имитируя охваченную паникой курицу.

Или, по крайней мере, таким его увидел Кассий, и гнев его тут же угас. Он расхохотался, а пришедший в ужас Брут спрятался за стол.

— Вы переполошили весь дом! — крикнул Фавоний. — Как вы собираетесь командовать армиями, когда не можете контролировать и себя?

— Ты абсолютно прав, Фавоний, — согласился Кассий, вытирая выступившие от смеха слезы.

— Ты невыносим! — крикнул Кассию еще не успокоившийся Брут.

— Невыносим или нет, Брут, ты вынужден меня выносить. Как и я тебя тоже. Но лично мне кажется, что ты — трус, всегда готовый повернуться к опасности задом! Неудивительно, что мне иной раз хочется что-нибудь туда сунуть. Я ведь мужчина.

В ответ Брут бросился вон из комнаты.

Фавоний беспомощно смотрел на Кассия.

— Выше голову, Фавоний, он переживет это, — сказал Кассий, смачно хлопнув его по спине.

— Хорошо бы, Кассий, иначе ваше предприятие завершится, еще не начавшись. Весь город судачит о ваших раздорах.

— К счастью, старина, Сарды скоро заговорят о другом. Слава всем богам, мы готовы к маршу.

Большой поход освободителей начался в третий день секстилия. Армия двинулась к Геллеспонту, флот отплыл к острову Самофракия. От Лентула Спинтера пришло известие, что он будет ждать в Абидосе. Фракийский царь Раскуполид сообщил, что он нашел идеальное место для огромного лагеря — Меланский залив от него в дне пути.

Вовсе не Цезари, когда дело касалось проворства, Брут и Кассий задали своим легионам такой маршевый темп, что им понадобился целый месяц, чтобы покрыть расстояние в две сотни миль. Одна перевозка солдат через Геллеспонт заняла рыночный интервал. После чего они прошли по ущелью сквозь горы Херсонеса Фракийского и вышли к сказочно богатой, огромной долине реки Мелан, где разбили почти стационарный лагерь. Адмиралы Кассия оставили свои флагманы, чтобы принять участие в совещании, устроенном двумя командующими в небольшом городке под названием Афродисиада. Он тоже стоял на реке Мелан.

И там Гемицилл сделал свой последний подсчет, ибо именно там было решено раздать премии и пехоте, и флоту.

Хотя ни один легион войска освободителей не был полностью укомплектован, в каждом на круг выходило по четыре с половиной тысячи человек. Помимо девяноста тысяч римских пехотинцев, распределенных по девятнадцати легионам, под началом Брута с Кассием находились десять тысяч иноземных пехотинцев, приверженных римским орлам. Кавалерией они были тоже обеспечены: восемь тысяч римских галлов и германцев, пять тысяч галатийцев от царя Деиотара, пять тысяч каппадокийцев от нового царя Каппадокии Ариарата и четыре тысячи конных лучников от небольших царств и сатрапий, прижатых к Евфрату. В общей сложности сто тысяч солдат и двадцать четыре тысячи конников. Плюс пятьсот боевых кораблей и шестьсот транспортов, стоявших на якоре вокруг Самофракии, а также флот Мурка в шестьдесят боевых кораблей и флот Гнея Агенобарба в восемьдесят боевых кораблей. Все это в Адриатике возле Брундизия, но Мурк и Агенобарб решили участвовать в совещании лично.

Во времена Цезаря хватало двадцати миллионов сестерциев, чтобы всем обеспечить один полный легион. В обеспечение входили одежда, личное оружие и остальное вооружение, в том числе артиллерия, мулы, повозки, упряжки волов, инструменты и утварь для технического персонала, а также запас древесины, железа, огнеупорный кирпич, формы для литья, цемент и другие материалы, могущие понадобиться легиону на марше или при осаде. Еще двенадцать миллионов требовалось, чтобы поддерживать легион в боевом состоянии в течение года при дешевом зерне. Это еда, замена белья, жалованье и всяческие виды ремонта. Кавалерия обходилась дешевле, потому что большую часть конников присылали лояльные к Риму цари или старшие вожди. Они и оплачивали экипировку и содержание своих людей. Правда, Цезарь в один прекрасный момент отменил эту практику, после того как отказался от ненадежных эдуев и предпочел им германскую кавалерию, содержание которой финансировал сам.

Бруту и Кассию пришлось потратиться на создание и вооружение половины своих легионов. Восемь тысяч римских кавалеристов и четыре тысячи конных лучников стоили тоже немало. Таким образом, деньги, которые у них были до кампании против Родоса и Ликии, уже ушли. Деньги, полученные от Родоса и Ликии, тоже грозили в скором времени разойтись на эти премии и все прочее. Хотя с тем, что Лентул Спинтер выжал из Ликии после Брута и что собрали с городов и районов Востока, у них набиралось около полутора миллиарда сестерциев, но…

Но кроме легионеров и конников надо было платить еще кое-кому. Например, нестроевым солдатам и флоту, включая гребцов, матросов, хозяев кораблей, морских специалистов, технический и береговой персонал. Пятьдесят тысяч одних моряков и двадцать тысяч нестроевых пехотинцев.

Это правда, что Секст Помпей не требовал платы за поддержку на западе, где он контролировал все морские пути, но правда и то, что он снимал с освободителей хорошие денежки за зерно — по десять сестерциев за модий (с триумвиров — пятнадцать). На месяц солдату надо было пять модиев. Продавая Риму пшеницу, которую он отбирал у его же зерновых транспортов, и продавая пшеницу освободителям, Секст Помпей очень быстро и сказочно богател.

— Я подсчитал, — сказал Гемицилл на военном совете в Афродисиаде, — что мы можем уплатить римским рядовым по шесть тысяч каждому, по пятьдесят тысяч primipilus центурионам и в среднем, с градацией рангов, по двадцать тысяч прочим центурионам. Получится шестьсот миллионов для рядовых, сто пятьдесят миллионов для центурионов, семьдесят два миллиона для конников и двести пятьдесят миллионов на флот. То есть в сумме один миллиард, и нам остается что-то около четырехсот миллионов про запас и на текущие расходы.

— Как это у тебя получилось шестьсот миллионов для рядовых? — хмуро спросил Брут, производя в уме подсчеты.

— Нестроевым надо заплатить каждому по тысяче, и еще десяти тысячам иноземных солдат. Армии нужна вода на марше и всякая другая подмога. Ты же не хочешь, чтобы нестроевые отказались от выполнения своих обязанностей, Марк Брут? Они тоже свободные римские граждане, не забывай. Римские легионы рабов не используют, — с долей обиды сказал Гемицилл. — Я хорошо подсчитал, и я уверяю, что с учетом еще многих вещей, которые здесь не перечислены, мои цифры верны.

— Не придирайся, Брут, — устало сказал Кассий. — В конце концов, нас ждет награда. Рим.

— С пустой казной, — уныло напомнил Брут.

— Но если мы снова пройдемся по провинциям, она мигом наполнится, — сказал Гемицилл.

Он воровато оглянулся, чтобы лишний раз убедиться, что представителей Секста Помпея на совещании нет, и прокашлялся.

— Надеюсь, вы понимаете, что после разгрома Антония и Октавиана вам придется очистить море от Секста Помпея, который называет себя патриотом, но действует как настоящий пират. Дерет с патриотов втридорога за зерно, вот уж действительно патриот!

— Когда мы побьем Антония и Октавиана, к нам перейдут их военные деньги, — спокойно сказал Кассий.

— Какие военные деньги? — с печальным видом вопросил Брут. — Мы что, будем перетряхивать вещи легионеров в поисках этих денег? Наших легионеров, учти, поскольку они перейдут к нам.

— Именно об этом я собирался поговорить, — сказал неутомимый Гемицилл, снова прокашлявшись. — Я рекомендую, заплатив флоту и армии, занять у них эти деньги под десять процентов, как делал Цезарь. Тогда я смог бы пустить их в рост и кое-что заработать. Если деньги осядут у легионеров, мы останемся с тем, что у нас есть, а этого надолго не хватит.

— Кто может позволить себе заем под проценты в такой ужасной экономической ситуации? — мрачно спросил Брут.

— Во-первых, Деиотар. Во-вторых, Ариарат. Гиркан в Иудее. Десятки небольших сатрапий на Востоке. Несколько римских фирм, я знаю, ищут наличные. И если мы попросим пятнадцать процентов, кто будет знать о том, кроме нас? — хихикнул Гемицилл. — В конце концов, у нас не предвидится неприятностей с возвратом одолженных сумм. Как и со сбором процентов, когда главным кредитором является армия. Я также слышал, что у парфянского царя Орода проблемы с движением наличных. Он продал много ячменя Египту в прошлом году, хотя на его собственной земле тоже голод. Я думаю, можно считать его перспективным заемщиком, а?

Брут очень обрадовался, услышав все это.

— Гемицилл, это же замечательно! Тогда мы поговорим с представителями легионов и экипажей. Посмотрим, что они скажут. — Он вздохнул. — Я бы никогда не поверил, что война стоит так дорого. Неудивительно, что генералы так любят трофеи.

После этого Кассий принялся определять диспозиции.

— Главной базой для флота будет остров Фасос, — горячо сказал он. — Это недалеко от Халкидики, там может стоять любое количество кораблей.

— Мои разведчики, — спокойно сказал Авл Аллиен, зная, что Кассий уважает его, а Брут — не очень, как выходца из Пицена, — сообщают, что Антоний идет на восток по Эгнациевой дороге с некоторым количеством легионов, но их слишком мало. Ему надо накопить силы, чтобы вступить с нами в бой.

— А это, — самодовольно добавил Гней Агенобарб, — произойдет очень нескоро. Мы с Мурком заперли в Брундизии остальные его войска.

Странно, подумал Кассий, что сын пошел по стопам отца. Луцию Агенобарбу тоже нравилось море.

— Это хорошо, — похвалил он, подмигнув. — А что касается расположения нашего флота возле Фасоса, то попомните мои слова: скоро флот триумвиров попытается перекрыть наши пути снабжения и отобрать провизию для себя. Прошлогодняя засуха была довольно суровой, а в этом году зерна вообще нигде нет. Ни в Македонии, ни в Греции. Поэтому, я надеюсь, никаких сражений не будет. Если мы используем тактику Фабия, то уморим Антония голодом, а заодно и всех его приспешников.

XIV

ФИЛИППЫ, ИЛИ ВСЕ ПОПОЛАМ

Июнь — декабрь 42 г. до P. X

1

У Марка Антония и Октавиана было сорок три легиона: двадцать восемь из них — в Италии, пятнадцать — во всех провинциях, контролируемых триумвирами, кроме Африки, которая была настолько далека и настолько поглощена своей местной войной, что в настоящий момент могла и подождать.

— Три легиона в Дальней Испании и два в Ближней, — сказал Антоний на военном совете в июньские календы. — Два в Нарбонской Галлии, три в Дальней Галлии, три в Италийской Галлии и два в Иллирии. Это хороший кордон от германцев, от даков да и от Секста Помпея, который не прочь при удобном случае залезть в наши испанские кладовые. А также войско для Африки, в крайнем случае. — Он усмехнулся. — Еда, конечно, главная нагрузка на наш кошелек со всеми нашими легионами и тремя миллионами италийцев, но ты должен справиться без нас, Лепид. Захватив Брута и Кассия, мы поправим свои финансовые дела.

Октавиан сидел, слушая, как Антоний подробно высказывает свои мысли, вполне удовлетворенный шестью месяцами тройного диктаторства. Проскрипции принесли в казну почти Двадцать тысяч талантов серебра, Рим успокоился, стал зализывать раны. Неприятностей не предвиделось. Даже самые несговорчивые сенаторы замолчали. Потому что очень и очень бойко прошла распродажа специальной кожаной коричнево-малиновой обуви. Что делать, раз люди хотят ее получить? И сенат очень быстро снова набрал тысячу членов. Как при Цезаре. А если кое-кто пришел в Рим из провинции, то почему бы и нет?

— Как быть с Сицилией? — спросил Лепид.

Антоний кисло улыбнулся и вскинул брови, глядя на Октавиана.

— Сицилия — твоя провинция, Октавиан. Говори, на что мы можем там опереться?

— На здравый смысл, Марк Антоний, — спокойно ответил Октавиан.

Он никогда больше не требовал, чтобы Антоний называл его Цезарем. Знал, какова будет реакция. Ладно, пусть его. Октавиан так Октавиан. Подождем.

— На здравый смысл? — удивился Фуфий Кален.

— Конечно. В настоящий момент мы должны разрешить Сексту Помпею считать Сицилию своим личным владением и покупать у него зерно с таким видом, словно он вправе им торговать. Рано или поздно огромные прибыли, которые он получает, вернутся в нашу казну. Когда дойдут руки, мы поступим с ним, как слон с мышью. Хлоп — и его уже нет! А тем временем я предлагаю побудить его вложить некоторую часть наворованного в италийские предприятия. Даже непосредственно в римские. Если это приведет его к мысли, что однажды он сможет возвратиться и получить прежний статус, нам следует эту уверенность в нем поддержать.

У Антония сверкнули глаза.

— Мне ненавистна сама мысль, что я должен платить ему! — раздраженно воскликнул он.

— Мне тоже, Антоний, мне тоже. Однако, поскольку государство не может взять зерно у Сицилии, мы должны кому-то платить за него. Все, чем государство когда-то там пользовалось, — это взимало свою десятину, но теперь мы и этого делать не в состоянии. Сейчас, когда урожаи плохие, он просит пятнадцать сестерциев за модий, и я согласен, что это непомерно много. — Блеснула нежная, очаровательная улыбка. Но Октавиан был серьезен. — Брут и Кассий тоже берут у него зерно. По десять сестерциев за модий. Со скидкой, но ни в коем случае не бесплатно. Секст Помпей, как и некоторые другие мне известные люди, будет продолжать наживаться.

— Мальчик прав, — сказал Лепид.

«Опять оскорбление! Мальчик! Ладно, ничтожество, мы и с тобой подождем. Придет день, и вы все будете называть меня правильно. Если, конечно, я позволю вам остаться в живых».

Луций Децидий Сакса и Гай Норбан Флакк уже перевезли восемь из двадцати восьми легионов через Адриатику в Аполлонию и, согласно приказу, двинулись на восток по Эгнациевой дороге, пока ландшафт не предложил им неприступную во всех отношениях территорию, где можно было остановиться и подождать остальных. С точки зрения Марка Антония, великолепный стратегический ход против Брута и Кассия. Они ведь пойдут на запад по той же дороге, и лучше бы не пустить их к Адриатике, да? Ну так хорошо закрепившиеся восемь легионов остановят любую армию, какой бы огромной она ни была.

Известия из провинции Азия были обрывочными и путаными. Кто-то утверждал, что освободители еще несколько месяцев никуда не пойдут, другие, наоборот, говорили, что вторжение вот-вот начнется. Брут и Кассий уже находятся в Сардах, их весенние кампании увенчались поразительными успехами, так зачем же им медлить? Время — деньги, особенно в случае войн.

— Нам надлежит перебросить через Адриатику еще двадцать легионов, — продолжал Антоний, — и это мы сделаем в два приема. У нас нет транспортов, чтобы перевезти сразу всех. Но все двадцать восемь легионов мне в наступлении и не нужны. Западной Македонии и Греции самим нужна помощь, поэтому мы возьмем с собой всю еду, какая есть.

— Очень мало, — проворчал Публий Вентидий.

— Я поведу семь оставшихся у меня легионов прямо в Брундизий по Аппиевой дороге, — сказал Антоний, не обращая внимания на замечание. — Октавиан, ты поведешь свои тринадцать легионов по Попиллиевой дороге вдоль западного побережья Италии, постоянно взаимодействуя со всеми военными кораблями, которые мы сможем отправить с тобой. Мне не хочется, чтобы Секст Помпей терся возле Брундизия, пока мы перевозим войска, значит, ты должен задержать его в Тусканском море. Я не думаю, что восточнее Сицилии его что-либо интересует, но также не хочу провоцировать его на ненужные мысли. Например, что ему будет легче восстановить себя в Риме освободителей, чем в Риме триумвиров.

— Кто поведет флот? — спросил Октавиан.

— Назначь ты.

— Тогда Сальвидиен.

— Хороший выбор, — одобрил Антоний.

И ухмыльнулся: «старики» — Кален, Вентидий, Карринат, Ватиний и Поллион — будут потрясены. Он пошел домой, к Фульвии, довольный ходом дел.

— Я не слышал ни одного протеста от сладкого мальчика, — сказал он, кладя голову ей на грудь и привольно раскидываясь на ложе.

Обед вдвоем. Пустячок, а приятно.

— Он что-то уж слишком уступчив, — пробормотала она, засовывая ему в рот креветку.

— Раньше и я так думал, но не теперь, дорогая. Мне с его стороны лет этак на двадцать обеспечен полнейший покой. Ох, он хитер, он себе на уме, несомненно. Но он не Цезарь, чтобы рискнуть всем при удобном случае. Октавиан — Помпей Магн, он решится атаковать только с преобладающим перевесом.

— Значит, он терпелив, — задумчиво уронила она.

— Но определенно не в том положении, чтобы бросить мне вызов.

— Интересно, а считал ли он когда-нибудь, что это уже возможно? — спросила она, громко чавкая. — О, устрицы великолепны! Попробуй.

— Когда пошел на Рим и сделал себя старшим консулом, ты хочешь сказать? — засмеялся Антоний и сунул в рот устрицу. — Ты права, очень вкусно! О да, он думал, что победил меня, наш сладенький мальчик.

— А я не уверена, — медленно проговорила Фульвия. — Октавиан идет своим странным путем.

— Я определенно не в том положении, чтобы перечить Антонию, — приблизительно в то же время сказал Октавиан.

Они с Агриппой тоже обедали, но сидя на твердых стульях по обе стороны небольшого стола с тарелкой хрустящих хлебцев, чашей с толикой масла и горкой обыкновенных вареных колбасок.

— А когда же ты намерен одернуть его? — спросил Агриппа.

Подбородок его блестел от жира. Большую часть дня он провел, играя в мяч со Статилием Тавром, и был очень голоден. Простая еда ему очень нравилась, но он не переставал удивляться, что и такой знатный аристократ, как его друг и покровитель, тоже любит простую еду.

— Я не скажу ему «фу», пока не возвращусь в Рим с ним на равных. Мое главное препятствие — его честолюбие, жадность. Он попытается присвоить все триумфальные лавры, когда мы побьем Брута и Кассия. О, мы их, бесспорно, побьем! Но когда обе стороны встретятся, мои войска должны внести в нашу победу столько же, сколько войска Антония. И поведу их я, — сказал Октавиан, трудно, со свистом дыша.

Агриппа подавил вздох. Это ужасная погода так действовала на друга. Каждый порыв ветра поднимал в воздух песок и всякую мелкую труху. Цезарь все-таки болен и будет болен, пока не пойдут дожди, пока пыль не уляжется и не выглянет травка. Но он знал также, что заострять внимание на болезни нельзя. Все, что он мог сделать, — это быть рядом.

— Я слышал сегодня, что объявился Гней Домиций Кальвин, — сказал Агриппа, счищая с колбаски хрустящую коричневую кожуру и откладывая ее в сторону, чтобы съесть после: он вырос в скромной семье, где ценили еду.

Октавиан выпрямился.

— Да? С кем он намерен объединиться, Агриппа?

— С Антонием.

— Жаль.

— Мне тоже.

Октавиан пожал плечами, сморщил нос.

— Что ж, они старые друзья по походам.

— Кальвин будет командовать погрузкой в Брундизии. Все транспорты благополучно возвратились из Македонии, хотя очень скоро, наверное, вражеский флот попытается заблокировать нас.

Гней Домиций Агенобарб приплыл, чтобы заблокировать гавань Брундизия, когда Антоний со своими семью легионами покинул Капую. Позже, еще до прибытия Антония к месту погрузки, к Агенобарбу присоединился Стай Мурк. Флот триумвиров, сопровождавший Октавиана и его войско вдоль западного побережья Италии, был далеко, а около ста пятидесяти боевых галер неприятеля прятались совсем рядом. У Антония не было иного выбора, кроме как сидеть и ждать шанса вырваться из Брундизия. И лишь сильный юго-западный ветер мог дать ему это шанс. Подгоняемый этим ветром, он мог бы надеяться уйти от преследования, если, конечно, Мурк и Агенобарб расположились южнее, там, где обычно стоят блокирующие корабли. Но сильного ветра не было.

Зная, что маршевый темп наследника Цезаря все будут сравнивать с темпом его божественного отца, Октавиан неустанно подгонял свои легионы и по Попиллиевой дороге спустился к Бруттию к середине июня. Флот Сальвидиена неотступно шел следом в миле от берега. Появились несколько трирем Секста Помпея, но Сальвидиен удивительно хорошо с ними справился в серии мелких стычек между Вибоном и Регием. Для сухопутного войска марш был утомительным, и не столько физически, сколько морально, ибо этот путь был в три раза длиннее пути к Брундизию по Аппиевой дороге, повторяя извивы носка италийского «сапога» вплоть до Тарента.

Затем, когда на той стороне Регийского пролива завиднелась Сицилия, пришло короткое письмо от Антония. Агенобарб и Мурк заблокировали его, и он не может перевезти в Македонию ни одного легионера и ни одного мула. Поэтому Октавиан должен забыть о Сексте Помпее и немедленно послать флот в Брундизии.

Единственной проблемой, мешающей выполнить этот приказ, был сам Секст Помпей, чьи корабли перекрыли южную часть пролива вскоре после того, как Октавиан послал Сальвидиену сигнал поторопиться в Брундизии. Окруженный вражескими кораблями, Сальвидиен не смог быстро перестроиться в боевой порядок, и быстроходные галеры Секста Помпея атаковали его суда. Поэтому на начальном этапе столкновения успех сопутствовал Сексту Помпею, но не в той мере, чтобы решить исход боя. Молодой сообразительный пиценский воин соображал и на море.

— Я сделал бы лучше, — пробормотал Агриппа.

— Как? — нетерпеливо спросил Октавиан.

— Может быть, легче судить обо всем с бережка, но, Цезарь, я вижу, в чем Сальвидиен просчитался. Эскадра его либурнийцев застряла в задних рядах, а она должна быть впереди, потому что либурнийские корабли быстрее и поворотливее, чем корабли Секста Помпея, — пояснил Агриппа.

— Значит, в другой раз флот поведешь ты. Какая неудача! Квинт Сальвидиен, ну найди же решение! Нам нужен флот в Брундизии, а не на дне моря! — крикнул Октавиан, сжав кулаки.

«Он хочет, чтобы Сальвидиен не дрался, а улизнул», — подумал Агриппа.

Вдруг подул северо-западный ветер и погнал более тяжелые корабли Сальвидиена сквозь ряды кораблей Секста Помпея, позволив более легким кораблям следовать за ними. Флот триумвиров ушел на юг с двумя продырявленными триремами и доплыл до Регия только с небольшими повреждениями у нескольких галер.

— Статилий, — крикнул Октавиан Гаю Статилию Тавру, — возьми шлюпку и плыви к Сальвидиену. Скажи ему, чтобы он как можно скорее взял курс на Брундизий, потом вернись. Армия должна будет поторопиться. Гелен! Где Гелен?

Это был его любимый вольноотпущенник, Гай Юлий Гелен.

— Я здесь, Цезарь.

— Садись и пиши: «Это довольно глупо, Секст Помпей. Я — божественный сын Цезаря, Гай Юлий Цезарь, командую армией, которая, как тебе, конечно же, сообщили твои моряки, идет по Попиллиевой дороге в сопровождении флота, также подчиненного мне. Я с удовольствием окажу тебе честь, дав морское сражение, но, может быть, у нас есть какая-нибудь возможность встретиться и поговорить? Только мы двое, ты и я? Предпочтительнее не на море. И не в месте, до которого мне пришлось бы добираться по морю. С этой запиской я посылаю тебе четырех заложников в надежде, что ты согласишься повидаться со мной через один рыночный интервал в Кавлоне».

Заложниками назначили Гая Корнелия Галла, братьев Кокцеев и Гая Сосия. Корнелий Галл (не из патрициев Корнелиев, а из лигурийской Галлии), как хорошо всем было известно, входил в ближайшее окружение Октавиана, и Секст Помпей должен был по достоинству оценить это. Взяв записку, Галл и остальные сели во вторую шлюпку. Маленькое суденышко полетело по обманчиво спокойным водам, словно бы не подозревая о том, что где-то рядом прячутся Сцилла и Харибда, чудовищные и беспощадные существа.

Теперь армия должна была за восемь дней дойти до Кавлона, расположенного на подошве италийского «сапога». Всего восемьдесят миль, но кто знает, какой будет дорога? Легионы обычно по ней не ходят. Цепь Апеннинских гор спускается тут в Сицилийское море, местность изрезанная, гористая, а потому все повозки с волами и всю артиллерию решено было отправить в Анкону для последующей морской переброски в Брундизий. Дальше пошли только люди и мулы.

Но марш оказался на удивление легким. Дорога была в хорошем состоянии, кроме одного небольшого оползня, и армия дошла до Кавлона за три дня. Октавиан послал ее дальше под командованием другого Галла, Луция Каниния. Сначала он думал доверить это Агриппе, но тот наотрез отказался оставить его под присмотром, какой выразился, «лакеев и дураков».

— Кто знает, может быть, этот сын Помпея Магна и человек слова. Но я останусь с тобой. А кроме меня — Тавр и когорта Марсова легиона.

В условленный день Секст Помпей оказался в Кавлоне подозрительно быстро после рассвета, и организаторы этой встречи предположили, что он всю ночь стоял на якоре где-то поблизости. Его единственный корабль, аккуратная бирема, была быстроходнее любого из судов, разбросанных по акватории, лишь приблизительно походящей на гавани. На берег его доставила небольшая команда гребцов, которые вытащили лодку на гальку, а потом пошли искать, где можно перекусить.

Октавиан встретил его с улыбкой.

— Теперь я вижу, что слухи верны, — сказал Секст, пожимая протянутую ему руку.

— Слухи? — переспросил Октавиан, провожая гостя в дом дуумвира вместе с Агриппой.

— О том, что ты очень молод и очень хорош собой.

— Годы это исправят.

— Правильно.

— А ты похож на статуи твоего отца, только ты темнее.

— Ты никогда с ним не виделся, Цезарь?

Признал! Октавиан, в любом случае склонный симпатизировать Сексту, укрепился в своем решении еще больше.

— Я видел его только издали, когда был ребенком. Он не водил компанию с Филиппом и остальными эпикурейцами.

— Да, не водил.

Они вошли в дом, где трясущийся от волнения дуумвир проводил их в приемную и удалился.

— Между нами не очень большая разница в возрасте, Цезарь, — сказал Секст, усаживаясь. — Мне двадцать пять. А тебе?

— В сентябре будет двадцать один.

Гелен прислуживал им, а бдительный Марк Агриппа стоял у порога. Меч в ножнах, лицо сосредоточенное.

— Должен ли Агриппа присутствовать? — спросил Секст, сразу отламывая кусок свежего хлеба.

— Нет, но он считает, что должен, — спокойно ответил Октавиан. — Он не болтлив. То, о чем мы договоримся, дальше этих стен не уйдет.

— Ах, нет ничего лучше свежего хлеба после четырех дней на море! — воскликнул Секст, с удовольствием хрустя корочкой. — Не любишь море, да?

— Я его ненавижу, — честно признался Октавиан, вздрогнув.

— Я знаю, многие чувствуют то же. А мне вот привольнее всего на воде.

— Немного подогретого вина?

— Да, но совсем немного, — осторожно сказал Секст.

— О, оно легкое и не затуманит твой ум, Секст Помпей. Что до меня, я люблю глотнуть натощак чего-нибудь согревающего, а подогретое вино намного приятнее уксуса, разведенного в кипятке, какой пил мой отец.

Так они беседовали, пока ели, без напряжения, без подводных камней. Закончив есть, Секст Помпей сунул руки между колен и посмотрел исподлобья на Октавиана.

— Так почему ты захотел увидеться со мной, Цезарь?

— Как видишь, я здесь, и могут пройти годы, прежде чем у меня появится другая возможность поговорить с тобой наедине, — спокойно ответил Октавиан. — Я со своей армией и флотом иду по этому маршруту, чтобы удержать тебя в Тусканском море. Естественно, мы хотим перебросить через Адриатику наши войска, чтобы успеть остановить освободителей раньше, чем они войдут в Македонию, а Марк Антоний считает, что ты скорее на стороне освободителей, чем на нашей. Таким образом, он не хочет, чтобы ты принюхивался к заднице Брундизия и к флоту наших врагов.

— Ты говоришь так, — усмехнулся Секст, — словно сам не уверен, что я поддерживаю освободителей.

— Я говорю откровенно, Секст Помпей, и надеюсь, что ты сделаешь то же. Да, я не склонен автоматически предполагать, что ты их человек. Мое ощущение, что ты сам по себе. Поэтому я подумал, что два таких независимых молодых человека, как ты и я, должны потолковать сами, без патронажа старших, ужасно опытных ветеранов прошлых битв, как на Форуме, так и везде. Надо ли нам, чтобы кто-то постоянно одергивал нас, напоминая о наших нежных годах и нашей наивности? — Октавиан широко улыбнулся. — Можно сказать, у нас одна и та же провинция. Только я курирую ее умозрительно, а ты — на деле.

— Хорошо сказано! Продолжай.

— Фракция освободителей огромна и состоит из влиятельнейших людей, — сказал Октавиан, глядя в глаза Сексту. — Столь знатных и столь известных, что даже такого человека, как Секст Помпей, можно и не увидеть за множеством Юниев, Кассиев, патрициев Клавдиев и Корнелиев, Кальпурниев, Эмилиев, Домициев… продолжать?

— Нет, — сквозь зубы ответил Секст Помпей.

— Общеизвестно, что у тебя есть большой и опытный флот, который ты можешь предложить освободителям. Но больше ничего, кроме зерна. А по свидетельствам моих агентов, зерна у освободителей сейчас хватает. Они ограбили Фракию и всю Анатолию, но сохранили хорошие отношениях с киммерийским царем Асандером. Поэтому мне кажется, тебе лучше не примыкать к ним в надежде, что Рим сделается их Римом. Им ты не нужен так, как нужен мне.

— Тебе, Цезарь. А как насчет Марка Антония и Марка Лепида?

— О, они старые, умудренные опытом воины сражений и Форума. Пока Рим и Италия сыты, пока поступает зерно, им все равно, что я делаю. Или с кем я торгуюсь, Секст Помпей. Можно задать тебе вопрос?

— Давай.

— Чего ты хочешь?

— Сицилию, — ответил Секст. — Я хочу получить Сицилию. Мирным путем.

Октавиан медленно кивнул.

— Хорошая цель для моряка, контролирующего зерновые пути. И вполне достижимая.

— Я на полпути к ней, — сказал Секст. — Я контролирую побережья и заставил Помпея Вифинского… э-э-э… признать меня своим согубернатором.

— Конечно, он ведь тоже Помпей, — спокойно заметил Октавиан.

Оливковая кожа покраснела.

— Но не из моего рода! — резко возразил Секст Помпей.

— Не из твоей. Его отец был квестором у Юния Юнка, когда сам Юнк был губернатором провинции Азия, а мой отец присоединил Вифинию к Риму. Они заключили сделку. Юнк взял трофеи, Помпей взял его имя. Первый Помпей Вифинский тоже не имел каких-либо выдающихся качеств.

— Цезарь, я правильно понял, что, если я приму командование сицилийским гарнизоном и прогоню второго Помпея Вифинского, ты сделаешь меня губернатором Сицилии?

— Правильно, — ласково подтвердил Октавиан. — То есть при условии, что ты согласишься продавать зерно Риму триумвиров по десять сестерциев за модий. В конце концов, ты полностью устранишь посредников, когда станешь хозяином латифундий и транспорта. Мне кажется, что ты нацелен на это?

— О да. Урожай и зерновой флот будут принадлежать только мне.

— Ну тогда… твои расходы уменьшатся так, что ты выиграешь намного больше, продавая зерно по десять сестерциев за модий, чем выигрываешь сейчас, продавая его всем и каждому по пятнадцать.

— Это правда.

— Другой, очень важный вопрос. Ожидается ли в этом году урожай на Сицилии? — спросил Октавиан.

— Да. Не огромный, но все-таки урожай.

— Теперь проблема Африки. Довольно болезненная. Если Секстилию в Новой провинции удастся одержать верх над Корнифицием в Старой, и африканское зерно снова потечет в Италию, ты, естественно, перехватишь его. В этом случае не согласишься ли ты продавать мне все, что захватишь, по десять сестерциев за модий?

— Да, при условии, что я на Сицилии буду один, а колонии ветеранов вокруг Вибона и Регия в Бруттии ликвидируются, — ответил Секст Помпей. — Вибону и Регию нужны свои земли.

Октавиан протянул руку.

— Согласен!

Секст Помпей пожал ее.

— Решено.

— Я сразу напишу Марку Лепиду и перенесу колонии ветеранов к рекам Брадан близ Метапонта и Акирид близ Гераклеи, — сказал довольный Октавиан. — Рим совсем позабыл об этих землях, они так далеко. Но там живут греки, у них нет политических амбиций.

Два молодых человека расстались друзьями, но сознавая, насколько недолговечен их устный дружеский договор. Как только обстановка позволит, триумвиры (или освободители) прогонят Секста Помпея с Сицилии и постараются вытеснить с моря. Но сейчас сделка удовлетворяла обоих. Одному Рим и Италия будут пока что платить за зерно по прежней цене, у другого зерна будет достаточно, чтобы италийцы и римляне не голодали. Лучший вариант в столь засушливый год, думал Октавиан. Его нисколько не волновала судьба Авла Помпея Вифинского, отец которого оскорбил его божественного отца. Что касается Африки, то Октавиан написал Публию Ситтию, сидевшему с семьей в своем нумидийском поместье, и попросил его, ради божественного Юлия, помочь Секстию, в ответ на что брата Ситтия вычеркнут из проскрипционного списка, а конфискованное имущество будет полностью ему возвращено. Город Калы мог открыть свои ворота.

Отпустив четверых заложников, Секст Помпей отплыл.

— Что ты о нем думаешь? — спросил Октавиан Агриппу.

— Что он достойный сын великого человека. С его падениями и успехами. Он ни с кем не будет делить власть, даже если посчитает кого-нибудь из триумвиров или убийц равным себе на море.

— Жаль, что мне не удалось сделать из него своего преданного сторонника.

— И не удастся! — решительно сказал Агриппа.

— Агенобарб исчез, а куда и насколько, не знаю, — сказал Кальвин Октавиану, когда тот прибыл в Брундизий. — Нас блокируют только шестьдесят кораблей Мурка. Они очень хорошие, и Мурк тоже хорош, но Сальвидиен дрейфует на значительном удалении от Брундизия, его не видно. У нас есть все резоны считать, что Мурк не знает о нем. И я думаю, Октавиан… Антоний тоже согласен… что мы должны нагрузить до отказа все транспорты, какие тут есть, и уплыть в Македонию.

— Решай сам, — сказал Октавиан.

Он понял, что сейчас не время упоминать о переговорах с Секстом. И ушел снова писать в Рим — Лепиду, чтобы удостовериться, что этот слизняк получил его письмо.

Порт Брундизий имел замечательную гавань со множеством рукавов и почти бескрайним причалом. Всего за два дня стонущих, хныкающих солдат погрузили на четыреста транспортов, которыми располагали триумвиры. Каким-то чудом центурионам с руганью удалось затолкать на эти суда восемнадцать из двадцати легионов. Люди и мулы стояли вплотную, вследствие чего и так малопригодные для плавания лохани осели настолько, что вряд ли смогли бы пережить даже намек на шторм.

В отсутствие Агенобарба Стай Мурк решил спрятаться за островом в узкой гавани, чтобы атаковать любой появившийся в море корабль. В это время года он имел преимущество, ибо единственный ветер, который пошел бы на пользу триумвирам, был западным, а сейчас, в сезон пассатов, задували лишь северные ветра.

В календы секстилия транспорты двинулись в море, практически скопом, прижимаясь друг к другу настолько, насколько им позволял размах весел. К началу массового исхода подоспел и Сальвидиен. Гонимый свежим юго-западным ветром, он развернул свой флот дугой вокруг острова, запирая Мурка. Мурк мог бы вырваться, но не без боя, а он находился возле Брундизия вовсе не для того, чтобы драться. Он сидел там для того, чтобы топить транспортные суда. О Агенобарб, почему ты сбежал, как только услышал о предполагаемой второй египетской экспедиции?

Не имея возможности что-либо предпринять, Мурк был вынужден наблюдать, как транспорты покидают Брундизий. Они шли мимо весь день и почти всю ночь, освещая себе путь кострами с высоких стропильных башен. Антоний когда-то построил их в тактических целях, но тогда они ему не понадобились, зато неожиданно пригодились теперь. Западная Македония была в восьмидесяти милях. Половина кораблей направлялась в Аполлонию, половина в Диррахий, где, если повезет, их будут ждать кавалерия, тяжелое оборудование, артиллерия и обоз, посланные туда из Анконы в начале года.

Если в Италии была засуха, то в Греции и Македонии вообще стояла великая сушь, даже на этом, обычно влажном побережье Эпира. Дождей, которые так преследовали других генералов, от Павла до Цезаря, все не было, их и не ожидалось, а копыта кавалерийских лошадей, волов и запасных мулов везде, где шла армия, превращали любую былинку в труху, которую подхватывали пассатные ветры и несли через море к Италии.

Транспорт не успел выйти из гавани, как в груди Октавиана открылся такой свист, что его не могли заглушить даже плеск весел и корабельные скрипы. Обеспокоенный Агриппа решил, что это не морская болезнь. Море спокойное, а корабль так перегружен, что сидит в воде плотно, едва покачиваясь даже под напором северо-восточного ветра. Нет, это астма.

Молодые люди не захотели пользоваться какими-то привилегиями, когда корабль так забит, и устроились на небольшом пятачке палубы позади мачты, чтобы не мешать капитану. Вокруг них теснились люди. По настоянию Агриппы Октавиану поставили странного вида кровать с поднятым изголовьем и без матраца. Несколько одеял, чтобы не было слишком жестко лежать, бросили прямо на доски. Под испуганными взглядами легионеров, из которых он никого не знал (легион Марса остался в Брундизии), Агриппа подтянул Октавиана к себе и перевел друга в сидячее положение, чтобы тому стало легче дышать. Через час после выхода, уже в открытом море, Октавиан, пытаясь набрать в грудь достаточно воздуха, сжал руки Агриппы с такой силой, что чувствительность к ним вернулась лишь дня через два. Спазмы кашля сотрясали его, потом пришла рвота, и это, похоже, принесло ему облегчение, но лицо оставалось серовато-синим, глаза ввалились, дыхание было по-прежнему затруднено.

— Что это, Марк Агриппа? — спросил младший центурион.

«Они знают меня, значит, знают и кто со мной».

— Жертвенный транс, приношение Марсу, — быстро нашелся Агриппа. — Он — сын бога Юлия, и он счел своим долгом взять на себя все ваши недомогания.

— Значит, поэтому у нас нет морской болезни? — спросил пораженно кто-то.

— Конечно, — соврал Агриппа.

— А если мы пообещаем принести за него жертву Марсу и божественному Юлию? — спросил еще кто-то.

— Это поможет, — серьезно ответил Агриппа. Он огляделся вокруг. — Я думаю, еще поможет, если загородить его от ветра.

— Но ветра нет, — возразил младший центурион.

— В воздухе много грязи, — сказал Агриппа, снова импровизируя. Он вытащил из-под себя и Октавиана два одеяла. — Вот, возьмите их и держите развернутыми, защищая кровать от грязи. Вы ведь знаете, что обычно говорил божественный Юлий: грязь — враг солдата.

«Это не может повредить, — успокаивал себя Агриппа. — Важно, чтобы эти ребята не стали хуже думать о нем. Глупая хворь. Они должны в него верить, они не должны считать его слабаком. Если Хапд-эфане прав относительно грязного воздуха, тогда в этой кампании ему лучше не станет. Поэтому я должен втолковывать всем, что сын божественного Юлия страдает за них, чтобы поход был победоносным. Ибо божественный Юлий покровительствует не только народу Рима, но и армиям Рима».

К концу плавания, после длинной ночи мучений, Октавиану вроде бы сделалось лучше. Он посмотрел на лица стоявших вокруг солдат и с улыбкой протянул руку младшему центуриону.

— Мы почти дошли, — со свистом проговорил он. — Мы в безопасности.

— Ты отвернул от нас неприятности, Цезарь. Какой ты добрый, ты так печешься о нас!

Октавиан с удивлением взглянул на Агриппу. Заметив в его зеленых глазах предостережение, он снова улыбнулся.

— Я делаю все, что необходимо, для сохранения моих легионов, — сказал он. — Другие корабли целы?

— Все с нами, Цезарь, все целы, — ответил младший центурион.

Три дня спустя все легионы благополучно сошли на берег, потому что, по слухам, божественный сын Цезаря оградил их от неудач. А еще через какое-то время два триумвира поняли, что связь с Брундизием прервана.

— И вероятно, надолго, — сказал Антоний, посетив Октавиана в его резиденции на вершине Петры, где был разбит лагерь. — Я думаю, что флот Агенобарба вернулся и уже ничто не сможет выскользнуть из Брундизия, даже самая маленькая лодчонка. А значит, новости из Италии будут поступать через Анкону. — Он бросил Октавиану запечатанное письмо. — Это, кстати, пришло для тебя оттуда вместе с письмами от Кальвина и Лепида. По ним я понял, что ты договорился с Секстом Помпеем о поставках зерна. Очень умно! — Он раздраженно запыхтел. — Хуже всего то, что какой-то дурак легат придержал в Брундизии легион Марса и еще десять когорт отменных солдат. Теперь у нас их не будет.

— Жаль, — сказал Октавиан, крепко сжимая письмо.

Он полулежал на кушетке, подпертый подушками, и выглядел очень больным. Свист в дыхании еще не прошел, но высота скального плато, на которой стояла его резиденция, в какой-то мере была недоступна для пыли, что приносило какое-то облегчение. Но он сильно похудел, черты лица обострились, вокруг глаз темнели круги.

— На легион Марса у меня были планы.

— Поскольку он поднял бунт и переметнулся к тебе, это не очень меня удивляет.

— С тех пор много воды утекло, Антоний. Мы оба теперь на одной стороне, — сказал Октавиан. — Я думаю, нам надо забыть о том, что осталось в Брундизии, и пойти на восток по Эгнациевой дороге.

— Конечно. Норбан и Сакса занимают два перевала через прибрежные горы возле Филипп. Кажется, Брут и Кассий выступили из Сард и идут к Геллеспонту, но какое-то время они пробудут в пути, прежде чем добредут до Норбана с Саксой. Мы будем там раньше. Или, по крайней мере, я. — Он пристально посмотрел на Октавиана. — Послушай, столп армейской удачи, я бы посоветовал тебе остаться здесь. Ты слишком болен для перехода.

— Я пойду со своей армией, — упрямо отрезал Октавиан.

Антоний хлопнул себя по бедру, нахмурился.

— У нас восемнадцать легионов здесь и в Аполлонии. Пять менее опытных останутся охранять Западную Македонию. Три в Аполлонии, два здесь. Тебе будет кем командовать, Октавиан.

— Ты хочешь сказать, что охраной займутся мои легионы.

— Если твои самые неопытные, то да, — огрызнулся Антоний.

— Значит, тринадцать маршевых легионов составят восемь твоих и пять моих. Тогда четыре легиона Норбана, идущие впереди, будут моими, — сказал Октавиан. — У тебя большинство.

Антоний издал короткий лающий смешок.

— Это самая странная война из всех войн! Две армии против двух армий. Я слышал, что Брут и Кассий ладят не лучше нашего.

— При двух командирах с одинаковыми правами всегда так выходит, Антоний. Надо соблюдать равенство. Чуть больше, чуть меньше, но без ощутимого перевеса. Когда ты планируешь выйти?

— Через рыночный интервал. А через шесть дней после меня выйдешь ты.

— Как у нас с провиантом? Сколько зерна?

— Хватит, но не для долгой войны, ибо ни в Греции, ни в Македонии мы ничего не достанем. И там и там шаром покати. Эти края ждет голод.

— Тогда, — задумчиво сказал Октавиан, — Бруту и Кассию надо вести с нами войну методом Фабия, так? Избегать решительного сражения и просто ждать, когда мы вконец отощаем и вымрем.

— Именно. Поэтому мы навяжем сражение, одержим верх и будем есть их запасы.

Короткий кивок — и Антоний ушел.

Октавиан перевернул письмо, оглядел воск. Печать Марцелла-младшего. Странно. Зачем бы зятю писать ему? Вдруг в голове мелькнуло: Октавия! Ведь ей пора рожать второго ребенка. Нет-нет, только бы не она! О Октавия!

Письмо было от Октавии.

Ты будешь счастлив узнать, дорогой братик, что я родила красивого, здорового мальчика. Роды были легкие, и я чувствую себя хорошо.

А теперь, мой маленький Гай, приготовься к другому. Муж говорит, что сообщить эту новость должна тебе я, прежде чем это сделает кто-нибудь, кто любит тебя меньше. Я знаю, маме самой следовало бы тебе написать, но она не напишет. Она сознает свой позор, хотя это, возможно, и не такой уж позор, а просто несчастье, но я все равно люблю ее, как и любила.

Мы оба знаем, что наш сводный брат Луций был влюблен в маму с тех самых пор, как она вышла замуж за Филиппа. Но она или решила не обращать на это внимания, или действительно не обращала. Конечно, ей не в чем себя упрекнуть за все годы брака с Филиппом. Но после его смерти в самые тяжелые для нее дни мы как то не поддержали ее, а Луций всегда был с ней рядом. Ты постоянно занимался делами, уезжал, приезжал, а я сидела с малышкой Марцеллой и снова ждала ребенка, поэтому… нет, признаю, это я виновата во всем. Я была недостаточно внимательна к ней. Вот почему случилось то, что случилось. Я была невнимательна. Да, виновата лишь я.

Короче, мама беременна от Луция, и они поженились.

Октавиан выронил письмо, чувствуя ужасное онемение в челюстях, рот растянулся в гримасе омерзения, стыда, гнева, муки. Племянница Цезаря чуть лучше шлюхи. Племянница Цезаря! Мать его божественного сына!

Читай до конца, Цезарь. Закончи чтение и поставь точку.

В свои сорок пять она ничего не заметила, дорогой братик, а когда заметила, скандала было уже не избежать. Естественно, Луций тут же предложил ей выйти за него. Они все равно планировали пожениться, когда ее траур закончится. Свадьба была вчера, прошла очень тихо. Наш дорогой Луций Цезарь отнесся к ним очень по-доброму, но, хотя его dignitas не пострадало в глазах его друзей, женщины не проявили подобного понимания. Те, что «правят Римом», если ты знаешь, что я имею в виду. Сплетни идут очень злые. И больше всего, говорит мой муж, из-за твоего высокого положения.

Мама и Луций уехали жить на виллу в Мизенах, в Рим они не возвратятся. Я пишу тебе в надежде, что ты поймешь, как поняла недавно и я, что такие вещи случаются, и что в них нет безнравственной подоплеки. Как я могу не любить маму, когда она всегда была для нас всем, чем должна быть мать? И всем, чем должна быть римская матрона.

Напишешь ли ты ей, маленький Гай, и скажешь ли, что ты любишь ее и понимаешь?

Вошедший позднее Агриппа увидел, что Октавиан полулежит на кушетке с мокрым от слез лицом и у него снова приступ астмы.

— Цезарь! Что случилось?

— Письмо от Октавии. Моя мать умерла.

2

В сентябре Брут и Кассий пошли от Меланского залива на запад, не ожидая встречи с армиями триумвиров до самой Македонии. Скорее всего, те стоят где-то между Фессалоникой и Пеллой. Кассий настаивал, что в такую ужасную засуху враг восточнее Фессалоники не пойдет, ибо, сделав это, он недопустимо удлинит свои линии снабжения при полном господстве освободителей на воде.

Затем, сразу после того как оба освободителя перешли близ Эна реку Гебр, появился царь Раскуполид на великолепном коне, в тирском пурпуре и в сопровождении знатных персон.

— Я пришел предупредить вас, — сказал он, — что римская армия из восьми легионов заняла перевалы восточнее Филипп. — Лицо его стало несчастным. — Мой брат Раскус у них советником.

— Какой тут ближайший порт? — спросил Кассий, ничуть не переживая о том, чего нельзя исправить.

— Неаполь. Дорога от него соединяется с Эгнациевой как раз между теми двумя перевалами.

— Неаполь далеко от острова Фасос?

— Нет, Гай Кассий.

— Я понял стратегию Антония, — сказал Кассий, немного подумав. — Он намерен не пускать нас в Македонию, для чего и послал свои легионы. Без сражения нам мимо них не пройти. Я не думаю, что он ищет драки, это не в его интересах, да и восьми легионов недостаточно, и он знает это. Кто командует этим авангардом?

— Некие Децидий Сакса и Гай Норбан. У них очень хорошие позиции, их трудно будет выбить оттуда, — сказал Раскуполид.

Флоту освободителей было приказано занять порт Неаполь и остров Фасос, таким образом обеспечивая быструю переброску провизии для армии освободителей, когда она там появится.

— А появиться мы там должны, — сказал Кассий на военном совете своим легатам, адмиралам и молчаливому Бруту, который опять впал в депрессию по неясной причине. — Мурк и Агенобарб закрыли Адриатику и заблокировали Брундизий. Значит, Патиск, Кассий Пармский и Туруллий будут отвечать за морские операции вокруг Неаполя. Есть ли опасность появления кораблей триумвиров?

— Абсолютно никакой, — заверил его Туруллий. — Их единственный флот дал им возможность вывести большую часть их армии из Брундизия, но потом Агенобарб возвратился и отогнал нахалов к Таренту. В Эгейском море они не появятся, так что их войску поддержки не будет.

— Это подтверждает мою гипотезу, что Антоний не поведет свою армию восточнее Фессалоники, — сказал Кассий.

— Почему ты так уверен, что триумвиры не хотят драки? — позднее спросил его Брут.

— По той же причине, по которой и мы не хотим, — ответил Кассий, стараясь говорить спокойно. — Это не в их интересах.

— Я не понимаю почему, Кассий.

— Поверь на слово. Иди спать, Брут. Завтра мы выступаем.

Много квадратных миль соленых болот и высокий, изрезанный горный хребет заставили Эгнациеву дорогу отвернуть от побережья на десять миль к равнине, где протекала речушка Ганга, над которой на скалистом взгорье стоял старый город Филиппы. В районе горного массива Пангей Филипп, отец Александра Великого, собирал средства на свои войны, имевшие целью объединить Грецию и Македонию. Раньше Пангей был очень богат золотом, но его уже выбрали. Сам город Филиппы выжил благодаря расположенным ниже плодородным полям и обильным периодическим половодьям, но к тому времени, когда освободители и триумвиры (через два с половиной года после смерти Цезаря) встретились там, его население не насчитывало и тысячи душ.

Сакса поставил свои четыре легиона на Корпильском перевале, более восточном из двух, а Норбан с другими четырьмя легионами занял Сарпейский.

Брут, выехавший с Кассием, Раскуполидом и легатами посмотреть, как они закрепились, внезапно заметил, что с позиции Саксы моря не видно, зато Норбан вполне мог его озирать со своих двух наблюдательных вышек.

— Почему бы нам не попробовать хитростью согнать Саксу с Корпильского перевала? — робко сказал Брут Кассию. — Если мы погрузим один из наших легионов на транспорты, а они с большой помпой подтянутся к берегу, наш противник может решить, что половина нашей армии плывет в Неаполь, чтобы дальше пойти по дороге и обойти его с фланга.

Столь неожиданный всплеск военной смекалки в том, кто вообще ничего не смыслит в войне, поверг Кассия в шок. Он изумленно воззрился на Брута.

— Ну, если кто-то из них командир класса Цезаря, это не сработает, они будут сидеть как сидели. Но если никого класса Цезаря у них нет, это может перепугать их. Мы попробуем. Мои поздравления, Брут.

Когда огромный флот, нагруженный солдатами, появился в поле обзора Норбана и поплыл в сторону Неаполя, Норбан в отчаянии послал сообщение Саксе, умоляя его спешно отступить. Сакса так и сделал.

Освободители прошли через Корпильский перевал. Это означало, что у них теперь появился прямой контакт с Неаполем, но и только. Соединившиеся на Сарпейском перевале Сакса и Норбан укрепили свои позиции так, что сдвинуть их с места было невозможно.

— Они не Цезари, но тем не менее знают, что мы не можем высадить наши силы западнее — перед Амфиполисом. Все равно мы заперты, — сказал Кассий.

— А нельзя нам высадиться в самом Амфиполисе? — спросил Брут, осмелевший после своей последней блестящей идеи.

— Что? И попасть по своей воле в ножницы? Антоний тут же продвинется за Фессалонику, зная, что целых восемь легионов готовы ударить нам в тыл, — на пределе терпения ответил Кассий.

— О-о-о.

— Хм, если мне будет позволено высказаться, Гай Кассий, вдоль высот над Сарпейским перевалом проходит козья тропа, — сказал Раскуполид.

Никто не обратил внимания на это сообщение, и о нем даже не вспоминали три долгих дня. Оба командира забыли курс школьной истории, в котором, в частности, говорилось о Фермопилах, где неприступный лагерь спартанского царя Леонида был взят благодаря козьей тропе под названием Анопея. Брут первым припомнил об этом, а затем и о том, что Катон Цензор сделал то же самое и в том же ущелье, обойдя защищавшихся с флангов.

— Это действительно козья тропа, — объяснил Раскуполид, — и чтобы войско прошло, ее надо расширить. Это можно сделать, но только работать следует очень тихо, а еще надо взять с собой воду. Поверьте мне, воды там не будет, пока тропа не дойдет до ручья.

— Сколько времени это займет? — спросил Кассий, не учитывая того факта, что фракийские аристократы ничего не смыслят в саперных работах.

— Три дня, — наобум сказал Раскуполид. — Я сам пойду с дорожной командой, чтобы доказать, что я не обманщик.

Кассий поручил это дело молодому Луцию Бибулу, который с группой сезонных рабочих тут же отправился в горы. Каждый взял с собой трехдневный запас воды. Работа была очень рискованной, потому что тропа шла прямо над Саксом и Норбаном, Луций Бибул не собирался идти на попятный: шанс отличиться выпадает нечасто. В конце третьего дня принесенная вода закончилась, но никакого ручья нигде не нашли. На четвертый день томимые жаждой, взволнованные люди отказались трудиться. Пожалуй, на них можно было бы воздействовать уговорами, но молодой Луций Бибул слишком походил на своего покойного родителя и не собирался кого-то там уговаривать и попусту тратить слова. Вместо этого он приказал продолжить работу под страхом порки, в ответ рабочие взбунтовались и стали бросать камни в несчастного Раскуполида. Только слабое журчание струящейся воды привело их в чувство. Рабочие бросились к ручейку, потом закончили дорогу и возвратились в лагерь освободителей.

— Почему ты не послал кого-нибудь за водой? — спросил Кассий, поражаясь глупости Луция Бибула.

— Ты сказал, что будет ручей, — ответил он.

— Напомни мне в будущем, что тебе можно поручать только то, с чем в силах справиться твой слабый ум! — зло крикнул Кассий. — О боги, оградите меня от болванов-аристократов!

Поскольку ни Брут, ни Кассий не хотели сражения, их армия пошла по новой высокогорной дороге, делая как можно больше шума. В результате Сакса и Норбан строем отошли к большому портовому городу Амфиполису (пятьдесят миль к западу от Филипп), отправлявшему во все стороны лес. Там, хорошо устроившись, но проклиная царевича Раскуса, который ничего не сказал им про козью тропу, они послали сообщение Марку Антонию, который быстро к ним приближался.

Таким образом, к концу сентября Брут и Кассий заняли оба перевала и принялись укрепляться в долине реки Ганга. В этом году половодий не ожидалось.

— Здесь, в Филиппах, хорошая позиция и все за нас, — сказал Кассий. — Мы контролируем Эгейское и Адриатическое моря, Сицилия и воды вокруг нее принадлежат нашему другу и союзнику Сексту Помпею, везде засуха, триумвиры нигде не получат еды. Мы останемся здесь на некоторое время, подождем, пока Антоний не поймет, что он проиграл, и не вернется в Италию. Тогда мы нападем. К тому времени его войска совершенно изголодаются, а вся Италия будет сыта по горло правлением триумвиров, и мы одержим бескровную победу.

Они продолжали возводить укрепления, но лагерей образовывалось фактически два. Кассий занял гору с южной стороны Эгнациевой дороги, открытый фланг его лагеря защищало соленое болото шириной в несколько миль, сбегавшее к морю. Брут засел на двугорбой горе с северной стороны главного пути на Восток. Его открытый фланг защищали утесы и непроходимые ущелья. Ворота, перекрывавшие Эгнациеву дорогу, являлись общими для обоих, но за ними шли совершенно отдельные линии фортификаций, ограждавшие две обособленные территории, свободное сообщение между которыми было не предусмотрено вовсе.

Вершина горы Кассия располагалась примерно в миле от доминирующей вершины горы Брута. Между этими вершинами они построили сильно укрепленную стену. Эта стена шла не по прямой линии, а выгибалась назад в середине, там, где пересекала дорогу у главных ворот, что придавало ей форму изогнутого лука. А от нее к востоку тянулись другие стены по обе стороны Эгнациевой дороги и вплоть до подъема к Сарпейскому перевалу.

— Наша армия слишком большая, чтобы ее помещать в один лагерь, — бодро объяснял Кассий легатам и Бруту. — Два отдельных лагеря означают, что если враг проникнет в один из них, то он не сможет попасть в другой. Это даст нам время объединиться. Боковая дорога в Неаполь облегчает подвоз продовольствия, а Патиск отвечает за то, чтобы мы получали его. Итак, все сказано и все сделано, поэтому если нас атакуют, что очень сомнительно, то атака провалится, ибо к нам подступиться нельзя.

Никто из присутствующих не возразил. Все думали о полученных новостях. Марк Антоний, оказывается, уже дошел до Амфиполиса еще с восемью легионами и тысячью конников. Это бы ладно, но к Фессалонике следом за ним подтянулся Октавиан и тоже, не останавливаясь, проследовал дальше. Несмотря на недомогание, из-за которого его несут в паланкине.

Кассий отдал все самое лучшее Бруту. Лучшую кавалерию, лучшие легионы, битком набитые закаленными ветеранами Цезаря, лучшую артиллерию. Он не знал, чем еще поднять дух своего вечно сомневающегося, до смешного робкого и застенчивого партнера, чересчур мелкотравчатого в сравнении с масштабами грандиозной затеи. Ибо Брут был именно таковым, какое бы количество тактических идей его временами ни посещало. Сарды со всей убедительностью показали Кассию, что Брута больше интересуют абстракции, чем реалии воинской жизни. Это даже нельзя было назвать трусостью, и по большому счету Кассий не взялся бы утверждать, что война и сражения пугают Брута. Но он с поразительной пренебрежительностью отмахивался от всех военных дел, даже от самых необходимых. Не склонялся над картами, не обходил своих людей, подбадривая их, а вместо этого дискутировал со своими философами или писал леденящие кровь письма покойной жене. А с плохим настроением тоже боролся по-своему: не пытался сделать что-нибудь стоящее, а пускался в рассуждения о страшной гибели Цицерона и о том, как он будет вершить над триумвирами суд, совершенно не сознавая, что ему это не по зубам, и слепо веруя в какую-то высшую справедливость. Такие плохие люди, как Октавиан и Антоний, победить, по его мнению, никак не могли. Восстановление прежней Республики и прав римских аристократов — слишком благородные цели, и они восторжествуют над всеми, кто их отрицает. Кассий, глядя на это, просто пожимал плечами и делал все возможное, чтобы защитить Брута от слабостей Брута. Лучшее, что у нас есть, пусть будет твоим, Брут, бери! И надо бы принести жертву Вейовису, древнему богу сомнений, чтобы избежать их.

Кассий очень старался для Брута, но Брут этого даже не замечал.

Антоний прибыл к реке Ганга в последний день сентября и возвел лагерь почти в миле от фронтальной, в форме лука, стены, защищавшей позиции освободителей.

Он понимал всю тяжесть своего положения. У него нет топлива, а ночи очень холодные, обоз с продуктами отстает на несколько дней, а вода в колодцах, которые он отрыл, забраковав речную воду, оказалась такой же соленой и грязной. Но освободители что-то ведь пьют. Значит, у них есть доступ к горным ключам! И он послал солдат обследовать гору Пангей, где тем удалось найти пресную воду. Теперь ее нужно как-то доставлять в лагерь, пока инженеры, используя солдатский труд, не построят временный акведук.

При всем при том Антоний продолжал делать то, что делал бы на его месте любой компетентный римский генерал. Обносил свои позиции стенами, брустверами, башнями, траншеями, потом втащил наверх артиллерию. В отличие от Брута и Кассия он построил один общий лагерь для пехоты, своей и Октавиана, и с обеих сторон прилепил к нему два лагеря поменьше — для резерва и той части кавалерии, чьи лошади будут пить солоноватую воду. В том из них, что был ближе к морю, он поместил два худших своих легиона и свой штаб, а в другом оставил достаточно места для двух легионов Октавиана. Два плюс два: четыре — хороший резерв.

Изучив ландшафт, он решил, что если здесь и произойдет бой, то драться будет пехота, поэтому тайно, ночью, отослал обратно в Амфиполис всю кавалерию, кроме трех тысяч конников с неприхотливыми, мало нуждавшимися в воде лошадьми. Расположив ставку Октавиана зеркально расположению своей собственной ставки, он совершенно не подумал о том, что болезнь Октавиана только усугубится от непосредственной близости к лошадям. Он не задумывался о таких мелочах. Но его очень злило, что легионы почему-то не стали хуже относиться к этому маленькому слабаку из-за его бабьей хвори. Неужели им действительно кажется, что он заступается за них перед Марсом?!

Октавиан, которого все еще несли в паланкине, прибыл со своими пятью легионами в начале октября, а через день пришел и обоз. Увидев, где Антоний поместил его, Октавиан в отчаянии взглянул на Агриппу, но, поскольку деваться было уже некуда, не стал возражать.

— Все равно он не поймет, сам он слишком здоров. Мы поставим мою палатку за палисадом, в самом дальнем конце. Там задувает морской ветерок, болота ему не преграда. Надеюсь, он будет относить пыль в сторону.

— Это возможно, — согласился Агриппа.

Его поражало, что Цезарь смог одолеть такое огромное расстояние. Воли в нем действительно больше, чем у обыкновенного смертного. Он не сойдет с дистанции, он не даст себе умереть, он не позволит Антонию взять над ним верх.

— Если ветер переменится или пыли прибавится, Цезарь, — добавил он, — ты всегда сможешь незаметно пройти через задние маленькие ворота к болотам, там тебе будет полегче.

Под Филиппами каждая сторона имела по девятнадцать легионов пехоты, что составляло около ста тысяч солдат, но у освободителей было более двадцати тысяч кавалеристов, а Антоний свои тринадцать тысяч уменьшил до трех.

— Все изменилось со времен войны Цезаря в Галлии, — сказал он Октавиану за обедом. — Он считал себя в отличнейшем положении, если имел две тысячи лошадей и несколько рекрутированных сигамбров против половины всех галлов. Не помню, чтобы он когда-нибудь вводил в бой больше кавалерии, чем в пропорции один всадник к трем или четырем вражеским.

— А ты ведешь себя так, словно у тебя тысячи и тысячи кавалеристов, Антоний, но их у тебя нет, — сказал Октавиан, разжевывая сухой хлебец. — Зато у противников туча конников, как доложил мне Агриппа. Что это? Подражание Цезарю?

— Я не могу найти фураж, — ответил Антоний, вытирая подбородок, — и потому считаю, что того, что у меня есть, достаточно. Как у Цезаря. Сражаться будет пехота.

— Ты думаешь, они будут драться?

— Драться они не хотят, это факт. Но они от этого не отвертятся, потому что мы не уйдем, пока не вынудим их принять бой.

Внезапное прибытие Антония потрясло Брута и Кассия, почему-то уверенных, что тот будет болтаться в Амфиполисе, пока не поймет, что во Фракии ему ничто не светит. Но он вдруг появился и, казалось, был готов к бою.

— Он его не получит, — сказал Кассий, хмуро глядя на соленые болота.

На следующий день он начал работы на южном фланге, намереваясь продлить свои фортификации до середины болот, чтобы лишить триумвиров малейшего шанса себя обойти. В то же время у главных ворот поперек Эгнациевой дороги стали копать траншеи, возводить дополнительные стены и палисады. Сначала Кассий думал, что река Ганга, протекавшая прямо под ним, обеспечит достаточную защиту, но в эту сухую, холодную и недождливую осень ее уровень падал с каждым днем. Солдаты могли не только перейти поток вброд, но и сражаться в нем, не замечая, что там плещется у них под ногами. Поэтому чем больше защитных сооружений, чем больше фортификаций, тем лучше.

— Почему они так суетятся? — спросил Брут у Кассия, показывая рукой в сторону лагеря триумвиров, пока они стояли на горе Кассия.

— Потому что они готовятся к генеральному сражению.

— О! — чуть не задохнулся Брут.

— Они его не дождутся, — уверил его Кассий.

— И поэтому ты протянул свою стену в глубь топей?

— Да, Брут.

— Интересно, что думают обо всем этом в Филиппах, когда смотрят на нас?

Кассий удивился.

— А разве имеет значение, что думают в Филиппах?

— Да нет, — вздохнул Брут. — Просто мне интересно.

Шел октябрь, чреватый лишь мелкими стычками между отрядами, занимавшимися фуражом. Каждый день триумвиры выходили из своего лагеря и стояли, ожидая сражения, и каждый день освободители игнорировали их.

Кассию казалось, что ежедневное бряцание оружием — единственное занятие триумвиров, но это было не так. Антоний решил обойти Кассия с болот и впряг в работу более трети армии. Нестроевых солдат с обозниками одели в доспехи и заставили изображать размахивающих оружием легионеров. А в это время подлинные легионеры неустанно трудились с большой охотой. Для них работа была сигналом, что сражение близится, а любой настоящий солдат всегда рвется в бой. Они пребывали в приподнятом настроении, так как знали, что генерал у них хороший. Большинство его солдат после боя остаются в живых. Но великий Марк Антоний — это одно, а с ними был еще Цезарь, божественный сын, являвшийся их искупительной жертвой и самым любимым командиром из всех.

Антоний стал гатить болото вдоль длинного фланга Кассия, планируя обойти его сзади и заблокировать дорогу в Неаполь, а после атаковать. Все десять дней, пока длились работы, он делал вид, что вызывает противника на сражение, собирая своих людей, строя их в боевые колонны, а затем бесконечно перестраивая порядки. Но треть его армии в это время усердно форсировала болота, прячась от Кассия за стеной тростника. Дорога у них получалась твердая, крепкая, а через совсем уж непроходимые бездонные топи они перебрасывали мосты на уложенных горизонтально столбах. И все это — в абсолютнейшей тишине. Продвигаясь вперед, солдаты Антония оборудовали дорогу боковыми площадками, готовыми превратиться в редуты с фортификационными башнями и брустверами.

Но Кассий ничего этого не видел и не слышал.

Двадцать третьего октября ему исполнилось сорок два. Брут, сопляк, на четыре с половиной месяца младше. Год этот должен был стать годом первого консульства Кассия, он мог бы сейчас править Римом, но вместо этого торчал под Филиппами, наблюдая за действиями хитрого и напористого врага. Настолько напористого, что в день рождения Кассия он решил больше не таиться и прямо с утра послал ударную колонну занять все подготовленные площадки с приказом пустить материалы, оставшиеся от дорожных работ, на постройку редутов.

Пораженный Кассий ринулся ему наперерез, пытаясь протянуть линию своих фортификаций вплоть до моря. Он бросил на это чуть ли не всех имевшихся под его началом солдат, безжалостно их подгоняя. Ни о чем другом он в тот миг думать не мог, даже о вероятности того, что вся эта суматоха является началом чего-то намного большего, чем сумасшедшее соревнование в инженерной ретивости двух враждебных сторон. Только остановившись и поразмыслив, он мог бы понять, что именно происходит, но он не остановился. Поэтому он и армию свою не привел к боевую готовность и совсем позабыл о Бруте, которому не только не сообщил ничего, но и не дал ранее никаких наставлений. Не получая известий от Кассия, Брут, услышав шум, решил сидеть тихо и ничего не предпринимать.

В полдень Антоний атаковал на два фронта, используя большую часть объединенной армии триумвиров. Только два самых неопытных легиона Октавиана остались в резерве — внутри небольшого лагеря на территории триумвиров. Антоний построил своих людей перед лагерем Кассия, потом половину их повернул на юг, чтобы ударить по неприятельским силам, лихорадочно закреплявшимся на болотах, а другая половина насела на стену возле дороги и южную створку главных ворот. В ход пошли лестницы, кошки. Начался штурм, знаменующий начало сражения. Наконец-то! Солдаты Антония ликовали.

Истина заключалась в том, что, даже когда Антоний атаковал, Кассий был все еще не убежден, что тот ищет сражения. Почти ровесники, они были тем не менее очень разными и по природе, и по воспитанию, ибо вращались в разных кругах — и в детском возрасте, и в юношеском, и в более зрелую пору. Антоний — драчун, демагог, изначально порочный. Кассий — потомственный воин из старинного знатного плебейского рода, прямодушный, все делает так, как должно. И когда они встретились под Филиппами, ни один из них попросту не мог знать, что творится в голове у другого. Поэтому Кассий не учел неодолимой склонности Антония к авантюрам, а предположил, что тот будет действовать так, как действовал бы он сам. А теперь, когда бой уже начался, было слишком поздно что-то предпринимать или апеллировать к Бруту.

Солдаты Антония под градом снарядов набросились на вражескую болотную стену, разгромили переднюю линию обороны, и, перевалив на ту сторону, оказались на сухой твердой земле. Они с ходу смяли внутреннюю защиту и отрезали от «материка» тех, кто все еще маялся на болотах. Это были хорошие легионеры, и оружие у них было с собой. Они попытались пробиться к еще сражающимся товарищам, но Антоний справился с ситуацией. Развернув несколько своих когорт, он погнал храбрецов обратно в болота. Там его ударные группы, используя в одночасье созданные редуты, сбили их, как овец, в стадо, не позволяя двинуться с места. Только некоторым удалось вырваться из кольца, обогнуть гору и найти убежище в лагере Брута.

Добившись успеха на южном фланге, Антоний решил усилить натиск на лагерь Кассия у главных ворот, где его люди снесли часть стены и теперь пытались прорвать внутреннюю линию укреплений.

Тысячи солдат Брута смотрели на это со своей стены, проходящей вдоль Эгнациевой дороги. В полном боевом снаряжении, ожидая сигнала трубы или прямой команды вступить с неприятелем в бой. Напрасно. Никто ничего им не приказывал, словно никто не видел, что Кассию нужна помощь. Наконец в два часа дня наблюдатели взяли дело в свои руки. Без приказа они вытащили из ножен мечи, спустились со своих бастионов и атаковали людей Антония, ломавших преграды, установленные на их пути. Они действовали весьма успешно, пока Антоний не ввел в бой часть ожидающих своего часа когорт и не отбросил нападающих к их лагерю, где его люди остановились, не рискуя атаковать неприятеля снизу.

Но у Брута служили солдаты Цезаря, опытные, закаленные, поседевшие во многих боях. Увидев, что дело не сладилось в одном месте, они отступили и атаковали в другом. И прорвались к ставке Октавиана. Это был небольшой лагерь, они легко взяли его. Два резервных сырых легиона, обозники и сколько-то там кавалеристов не оказали серьезного сопротивления. Их было меньше, чем атакующих. В итоге ветераны Цезаря, вставшие под начало Брута, убили их всех и пошли в основной лагерь триумвиров, где вообще никого не было. Тщательно обобрав неприятельские палатки, они развернулись и в шесть часов вечера отступили в свой лагерь.

Столкновение еще толком не началось, а в воздух уже взметнулось огромное облако пыли, настолько сухой была земля вне болот. Казалось, ни один в мире бой не проходил в таком мутном мареве, как это первое сражение при Филиппах. Хотя Октавиану этот эффект и принес дополнительные мучения, но в результате он спас его от позорного плена. Чувствуя, что астма усиливается, молодой триумвир с помощью Гелена добрался до малых ворот, прошел через них и удалился к болотам, где он мог видеть море и хоть с трудом, но дышать.

А для Кассия сплошное облако пыли ознаменовало полную потерю ориентации в происходящем, особенно после того, как Антоний разгромил его болотный фланг. Даже с вершины своей горы он ничего не видел. Все скрывала завеса пыли. Лагерь Брута так близко, а его не видать. Кассий лишь знал, что противник прорывает его оборону вдоль Эгнациевой дороги и что лагерь, который он столь деятельно укреплял, обречен. Неужели и Брут пребывает в столь же пиковом положении? Где он? Что с его лагерем? Он мог лишь гадать, но точно не знал ничего.

— Я попытаюсь что-нибудь сделать, — сказал он Кимбру и Квинктилию Вару. — А вы уходите. Думаю, мы разгромлены. Думаю, но не знаю! Титиний, ты пойдешь со мной. Может быть, нам удастся увидеть что-то из самого городка.

Итак, в половине пятого дня Кассий и Луций Титиний оседлали коней и выехали из задних ворот на дорогу, которая вела вверх, в Филиппы. Через час, с наступлением сумерек, они вынырнули из облака пыли, проехали еще немного и посмотрели вниз. Но увидели в меркнущем свете только пыль, плотную, плоскую и безликую, походящую на равнину.

— Брут, наверное, тоже разгромлен, — грустно сказал Кассий. — Так много усилий, и все напрасно.

— Но мы еще ничего твердо не знаем, — стал успокаивать его Титиний.

Вдруг в коричневом тумане проступили очертания всадников, галопом поднимавшихся к ним по склону.

— Кавалерия триумвиров, — вглядываясь, сказал Кассий.

— Она может оказаться и нашей. Позволь, я спущусь и узнаю, — сказал Титиний.

— Нет, мне кажется, это германцы. Пожалуйста, не ходи!

— Кассий, у нас тоже есть германцы! Я иду к ним.

Ткнув коня в ребра, Титиний повернулся и стал спускаться навстречу конникам. Кассий, наблюдая сверху, увидел, как его друга окружают, хватают — до него донеслись крики.

— Его взяли, — сказал он Пиндару, своему вольноотпущеннику, который нес его щит. Потом спешился и стал судорожно расстегивать кирасу. — Как свободный человек, Пиндар, ты мне ничего не должен, но у меня есть последняя просьба.

Кассий выдернул из ножен кинжал — тот самый кинжал, который так жестоко повернула в глазнице Цезаря его рука. Странно, но он мог думать сейчас только о том, с какой ненавистью тогда это проделал. Он протянул кинжал Пиндару.

— Ударь точно, — сказал он, обнажая левый бок.

Пиндар ударил точно. Кассий наклонился вперед и упал на землю. Пиндар, плача, посмотрел на него, сел на коня и помчался наверх, в город.

Но германская кавалерия принадлежала освободителям. Они ехали, чтобы сказать Кассию, что люди Брута вторглись на территорию триумвиров и одержали победу. Первое сражение при Филиппах было выиграно. Вместе с Титинием они поскакали наверх и нашли Кассия мертвым. Конь Кассия тыкался мордой в его лицо. Быстро спешившись, Титиний подбежал к нему, обнял и зарыдал.

— Кассий, Кассий, это были хорошие вести! Почему ты не подождал?

Не было смысла продолжать жить, если Кассий мертв. Титиний выхватил меч и упал на него.

Брут провел весь тот страшный день на вершине своей горы, напрасно пытаясь увидеть сражение. Он понятия не имел, что происходит. Не знал, что несколько его легионов взяли ситуацию в свои руки и одержали победу, не знал, чего от него хочет Кассий.

— Подождите, я думаю, — сказал он своим легатам, друзьям и всем тем, кто пришел, чтобы заставить его сделать хоть что-нибудь, не сидеть сложа руки!

Прибежал растрепанный, запыхавшийся Кимбр и сообщил ему о победе, о трофеях, которые его легионы с ликованием перетащили через реку Ганга.

— Но… но Кассий… не приказывал этого! — заикаясь, воскликнул Брут, в глазах его мелькнул испуг.

— Они все равно это сделали, и прекрасно! И для тебя прекрасно, страдалец! — огрызнулся, теряя терпение, Кимбр.

— Где Кассий? Где остальные?

— Кассий с Титинием поднялись к Филиппам посмотреть, можно ли что-нибудь различить в этой пыли. Квинктилий Вар, думая, что все потеряно, закололся. Об остальных я не знаю. Такой везде хаос!

Совсем стемнело, и медленно, очень медленно облако пыли стало оседать. Ни одна из сторон не имела возможности оценить результаты этого дня до утра. Поэтому уцелевшие освободители собрались поесть в бревенчатом доме Брута. Они помылись, переоделись в теплые туники.

— Кто сегодня погиб? — спросил Брут.

— Молодой Лукулл, — ответил Квинт Лигарий, убийца.

— Лентул Спинтер в бою на болотах, — сказал Пакувий Антистий Лабеон, убийца.

— И Квинктилий Вар, — добавил Кимбр, убийца.

Брут заплакал. Особенно ему было жаль невозмутимого, смелого Спинтера, сына более апатичного, но менее достойного человека.

Послышался какой-то шум. В комнату ворвался молодой Катон с дикими глазами.

— Марк Брут! — крикнул он. — Там! На улице! Там!

Его тон заставил всех вскочить и кинуться к двери. У порога на грубых носилках лежали тела Гая Кассия Лонгина и Луция Титиния. Тоненько вскрикнув, Брут упал на колени и стал раскачиваться, закрыв лицо руками.

— Как? — спросил Кимбр, взяв на себя инициативу.

— Их принесли германские конники, — ответил молодой Марк Катон, вытянувшись перед ним в соответствии с военным уставом, как заправский вояка. О, отец теперь не узнал бы его! — Кажется, Кассий подумал, что они люди Антония и хотят взять его в плен. Он и Титиний скакали к Филиппам. Заслышав сзади конников, Титиний спустился, чтобы их задержать. Но оказалось, что они — наши, однако, пока Титиния не было, Кассий убил себя. Он был мертв, когда все подъехали. И Титиний закололся на месте.

— А где же ты был, пока все это происходило? — ревел Марк Антоний, стоя среди руин, в которые был превращен его лагерь.

Опираясь на Гелена, ибо у молчащего Агриппы обе руки лежали на рукояти меча, Октавиан смотрел не мигая в маленькие разъяренные глазки.

— Я был на болотах, пытался дышать.

— Пока те cunni крали наши деньги!

— Уверен, — со свистом проговорил Октавиан, опустив длинные светлые ресницы, — что ты их вернешь, Марк Антоний.

— Ты прав, я их верну, ты, бесполезный, жалкий придурок! Маменькин сынок, ни на что не пригодный в бою! Я думал, что победил, а все это время какие-то изменники из лагеря Брута грабили мой лагерь! Мой лагерь! Они прикончили несколько тысяч наших солдат! Мы тоже убили восемь тысяч солдат Кассия, но какой был в этом смысл, когда за моей спиной перебили почти столько же наших прямо в моем собственном лагере? И ты не мог организовать отпор!

— Я никогда не говорил, что могу организовать отпор, — спокойно возразил Октавиан. — Ты намечал диспозиции на сегодня, не я. Ты даже не потрудился сказать мне, что атакуешь, и не пригласил меня на свой совет.

— Почему ты не отступаешься и не возвращаешься восвояси, Октавиан?

— Потому что я сокомандующий в этой войне, Антоний, что бы ты ни думал об этом. Я потерял больше людей, чем ты, — это моя пехота погибла! — и больше денег, чем ты, сколько бы ты ни орал и ни бесновался. В будущем я советую тебе включать меня в свои военные советы и лучше охранять свой лагерь.

Сжав кулаки, Антоний харкнул, сплюнул Октавиану под ноги и ушел.

— Позволь мне убить его, пожалуйста, позволь, — взмолился Агриппа. — Я одолею его, Цезарь, я знаю, что одолею! Он стареет и очень много пьет. Позволь мне убить его! Я вызову его, это будет честная схватка!

— Нет, не сегодня, — сказал Октавиан, повернулся и пошел к своей разоренной палатке.

Нестроевые копали ямы при свете факелов, потому что надо было похоронить много лошадей. Мертвая лошадь означала, что всадник не может сражаться. Это хорошо знали все.

— Ты был в гуще драки, Агриппа, мне сказал об этом Тавр. Тебе нужен сон, а не дуэль с таким гладиатором, как Антоний. Тавр сказал мне также, что ты удостоен девяти золотых фалер за то, что взошел на стену противника первым. Речь шла и о corona vallaris, но, по словам Тавра, Антоний придрался к тому, что там было две стены, и ты не сумел первенствовать на обеих. Но я все равно тобой очень горжусь! Возьмешь себе под начало четвертый, когда мы насядем на Брута.

Хотя Агриппа зарделся от похвалы, его более восхищало поведение Цезаря, чем свои подвиги на каких-то там стенах. После оскорбительного и незаслуженного нагоняя, полученного от такого кабана, как Антоний, ему оставалось лишь почернеть лицом и умереть. А вместо этого рев Антония оказал на него благодатное воздействие и, словно некое магическое лекарство, улучшил его состояние. Как он держался! Спокойно, ни один мускул не дрогнул. У него какая-то своя, особая храбрость. И Антоний ничего не добьется, пытаясь подорвать репутацию Цезаря среди легионов, сколько бы ни кривился, сколько бы ни высмеивал его за сегодняшнюю трусливость. Легионеры знают, что Цезарь болен, и они будут думать, что это его болезнь помогла им сегодня одержать большую победу. Ибо это большая победа. Мы потеряли самых худших солдат. А освободители лишились лучших. Нет, легионы никогда не поверят, что Цезарь трус. Это в Риме дружки Антония и «кабинетные» генералы-сенаторы поверят его лживым россказням. Но в них он не станет упоминать о болезни.

Лагерь Брута был переполнен. В нем укрылись около двадцати пяти тысяч солдат Кассия. Некоторые из них были ранены, большинство просто устали от работы на болотах, после которой пришлось еще драться. Брут выделил дополнительные продукты из запасов, заставил пекарей трудиться так, как трудились вчера эти парни, накормил всех свежим хлебом и чечевичным супом с беконом. Сейчас так холодно, а с топливом плохо, потому что деревья, свежесрубленные на тыльном склоне горы, слишком сырые, чтобы нормально гореть. Горячий суп и хлеб с маслом немного согреют солдат.

Когда Брут подумал о том, как войска отреагируют на смерть Кассия, им овладела паника. Он погрузил недвижные тела на телегу и тайно отослал их в Неаполь в сопровождении молодого Катона, которому поручил кремировать их и послать прах домой, а потом возвратиться. Как ужасно, как нереально видеть безжизненное лицо Кассия! Из всех лиц, которые он когда-либо видел, оно было самым живым. Сдружившиеся еще в школьные дни, они стали потом свояками. А убийство Цезаря накрепко связало их — к лучшему или к худшему. Теперь он один. Прах Кассия поедет домой, к Тертулле, которая так хотела детей, но так и не смогла выносить их. Похоже, это судьба всех женщин из рода Юлиев. А теперь для детей слишком поздно. Слишком поздно для нее и слишком поздно для Марка Брута. Порция умерла, мать жива. Порция мертва, мать жива. Порция мертва, мать жива.

После того как увезли тело Кассия, странная сила вдруг влилась в Брута. Дело их двоих теперь полностью перешло в его руки. Он — единственный освободитель, оставшийся в живых и достойный упоминания в исторических книгах. Брут завернул в плащ свое тонкое сутулое тело и отправился успокаивать людей Кассия. Они очень переживали свое поражение, он это понял, переходя от одной группы к другой, чтобы подбодрить павших духом солдат, успокоить. «Нет-нет, это не ваша вина, вы сражались храбро, упорно. Беспринципный Антоний тайно, предательски напал на вас, действуя подло и бесчестно». Конечно, всем хотелось знать, где Кассий, почему он сам не пришел к ним. Убежденный, что известие о его смерти полностью деморализует солдат, Брут солгал: Кассий ранен, понадобится несколько дней, чтобы он снова встал на ноги. Кажется, это сработало.

Перед рассветом он собрал всех своих легатов, трибунов и старших центурионов на совещание.

— Марк Цицерон, — обратился он к сыну Цицерона, — тебе поручается переговорить с моими центурионами и присоединить солдат Кассия к моим легионам, даже если это их переполнит. Легионы, не понесшие ощутимых потерь, следует сохранить в том же составе.

Молодой Цицерон кивнул. По прихоти случая он был сыном старшего Цицерона, хотя по справедливости ему надлежало бы быть сыном Квинта, а молодому Квинту — сыном старшего Цицерона. Квинт-младший — умен, начитан и устремлен к идеалам. А Марк-младший — прирожденный солдат без интеллектуальных вывертов и иных отклонений. Поручение, данное Брутом, было вполне по нему.

Но, успокоив людей Кассия, Брут почувствовал, что странная сила его покидает, уступая место прежнему унынию.

— Понадобится несколько дней, прежде чем мы сможем снова дать бой, — сказал Кимбр.

— Дать бой? — тупо переспросил Брут. — О нет, Луций Кимбр, мы больше не будем сражаться.

— Но мы должны! — воскликнул Луций Бибул, аристократ и болван.

Трибуны и центурионы с кислым видом переглянулись. Яснее ясного — всем хотелось драться.

— Мы будем сидеть здесь, — сказал Брут, выпрямляясь со всем достоинством, на какое был только способен. — Мы не будем… повторяю, мы не позволим навязать нам сражение!

На рассвете войско Антония было построено в боевой порядок. Возмущенный Кимбр тоже собрал армию освободителей, чтобы послать их в атаку. Бой, казалось, был неминуем, но Антоний отвел свои легионы. Его люди устали, его лагерь нуждался в восстановлении. Он только хотел показать Бруту, что не собирается уходить.

Через день Брут объявил общий сбор всей пехоты и обратился к ней с короткой речью, в результате которой его люди почувствовали себя обманутыми. Брут говорил, что вообще не намерен драться. Ни сейчас, ни в будущем, никогда. В этом нет необходимости, а потом, первая обязанность командира — сохранить драгоценные жизни солдат. Марк Антоний откусил больше, чем может прожевать, потому что жевать он будет воздух. Нигде нет ни зерна, ни животных — ни в Греции, ни в Македонии, ни в Западной Фракии. Поэтому его ждет голод. Флот освободителей контролирует море, провизию Антонию с Октавианом ниоткуда не подвезут!

— Расслабьтесь и успокойтесь, у нас еды много. Хватит до следующего урожая, если понадобится, — в заключение сказал он. — Однако задолго до того Марк Антоний и Цезарь Октавиан умрут с голоду.

— Это очень плохо, Брут, — сквозь зубы процедил Кимбр. — Люди хотят драться! Они не хотят спокойно сидеть и пировать, пока враг голодает. Они хотят драться! Они солдаты, а не завсегдатаи Форума!

В ответ Брут заплатил всем командирам и солдатам наличными по пять тысяч сестерциев в благодарность за их храбрость и верность. Но армия восприняла это как взятку и потеряла последнее уважение, которое испытывала к Марку Бруту.

Он пытался подсластить дар, обещая прибыльную короткую кампанию в Греции и Македонии, после того как триумвиры разбегутся в поисках соломы, насекомых, семян. Подумайте о спартанском Лакедемоне, о македонской Фессалонике! Два богатейших города будут отданы вам.

— Армия не хочет грабить города, она хочет сражаться! — в ярости крикнул Квинт Лигарий. — Здесь и сейчас!

Но кто бы что ни говорил ему, Брут стоял на своем. Никаких сражений не будет.

К началу ноября положение армии триумвиров сделалось совсем бедственным. Антоний послал фуражные отряды в Фессалию и в долину македонской реки Аксий, значительно выше Фессалоники. Но отряды вернулись ни с чем. Только вылазка в земли бессов, к реке Стримон, дала зерно и бобы, и то лишь потому, что Раскус, запамятовавший о козьей тропе у Сарпейского перевала, чувствовал себя виноватым и предложил показать, куда надо идти. Вмешательство Раскуса не улучшило отношений между двумя триумвирами, ибо фракийский царевич отказался иметь дело с Антонием. Только с Цезарем! Причина простая: Октавиан обращался с ним почтительно, Антоний — нет. Легионеры Октавиана вернулись с провизией, однако ее могло хватить лишь на месяц, не дольше.

— Пора нам поговорить, Октавиан, — сказал чуть позже Антоний.

— Тогда садись, — предложил Октавиан. — О чем будем говорить?

— О стратегии. Ты никчемный командир, ты мальчишка, но политическими способностями одарен весьма щедро, а нам, может быть, сейчас как раз нужен именно политический подход к делу. У тебя есть какие-нибудь соображения?

— Несколько, — ответил Октавиан с непроницаемым лицом. — Во-первых, я думаю, мы должны обещать каждому из наших солдат премию в двадцать тысяч сестерциев.

— Ты шутишь! — ахнул, резко вскидываясь, Антоний. — Даже с учетом возможных потерь это составит восемьдесят тысяч талантов серебра, а таких денег нет нигде, кроме Египта.

— Абсолютно верно. Тем не менее, думаю, мы вполне можем пообещать. Обещания будет достаточно, дорогой мой Антоний. Наши люди не дураки, они знают, что у нас нет денег. Но если мы возьмем лагерь Брута и перекроем дорогу к Неаполю, неприятельская казна станет нашей. Наши солдаты достаточно умны, чтобы это понять. Лишний стимул навязать бой.

— Я тебя понял. Хорошо, я согласен. Что-нибудь еще?

— Мои агенты сообщают, что Брут полон сомнений.

— Твои агенты?

— Человек делает то, что ему позволяют его физические и умственные возможности, Антоний. Как ты все время повторяешь, ни мои физические, ни умственные возможности не позволяют мне быть хорошим генералом. Однако во мне есть черты Улисса, поэтому я, как и он, не сторонюсь окольных путей и имею шпионов в нашем собственном Илионе. В высшем командовании. Они сообщают мне обо всем.

Антоний уставился на него, открыв рот.

— Юпитер! А ты очень скрытный!

— Да, — любезно согласился Октавиан. — По словам моих агентов, Брут весьма обеспокоен тем, что костяк его войска составляют солдаты, когда-то служившие под началом у Цезаря. Он не уверен в их благонадежности. Солдаты Кассия также его удручают. По его мнению, они не уважают его.

— И сколько же тут твои агенты приврали? — серьезно поинтересовался Антоний.

Мелькнула улыбка. Цезаря, не мальчишки.

— Уверен, немного. Он уязвим, наш добрый Брут. И философ, и плутократ — все в одном. Ни та ни другая из его составляющих не верит в войну. Философ — потому что она отвратительна, плутократ — потому что она рушит бизнес.

— И что ты всем этим хочешь сказать?

— Что Брут уязвим. Я думаю, его можно заставить принять бой. — Октавиан со вздохом откинулся на спинку кресла. — А способы спровоцировать его людей на сражение, я полагаю, ты найдешь сам.

Антоний поднялся, хмуро посмотрел с высоты своего роста на золотоволосую голову.

— Еще один вопрос.

— Да? — спросил Октавиан, вскинув светящиеся глаза.

— В нашей армии у тебя тоже есть свои агенты?

Опять улыбка Цезаря.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, — зло проговорил Антоний, взявшись за полог шатра, — что ты очень коварен, Октавиан! Ты слишком кривой, чтобы делить с кем-то ложе. Чего никто никогда не скажет о Цезаре. Он был прям, как стрела. Всегда. Я презираю тебя.

По мере того как ноябрь подходил к концу, дилемма Брута росла. Куда бы он ни повернулся, все было против него, потому что все хотели лишь одного — боя. В довершение к этому каждый день Антоний выводил свою армию и строил в боевой порядок, после чего передние ряды ее начинали выть, скулить и визжать, как голодные псы, как суки во время спаривания, как щенки, которых пнули ногой. Потом они начинали выкрикивать оскорбления: «Трусы, бабы, бесхребетные слабаки, когда вы выйдете драться?» Эти крики проникали во все уголки лагеря Брута, и все, кто их слышал, скрипели зубами, ненавидя армию триумвиров и ненавидя Брута за то, что тот не давал им ее проучить.

После десятого ноября Брут заколебался. Не только сообщники-убийцы, но и другие легаты с трибунами постоянно донимали его. К этому хору присоединились голоса центурионов и рядовых. Не зная, что еще можно сделать, Брут закрыл дверь и засел в своем доме, обхватив голову руками. Азиатская кавалерия уходила прочь целыми гуртами, практически не таясь. Еще до сражения прокорм лошадей был проблемой, как и водопой, ведь вода находилась в горах и полуголодных животных к ней ежедневно гоняли. Как и Антоний, Кассий знал, что в этой кампании кавалерия не сыграет решительной роли, поэтому он стал понемногу отпускать эскадроны домой. Теперь этот тонкий ручеек превратился в поток. Но Брут в случае надобности все еще мог выставить около пяти тысяч всадников, однако он скорбно вздыхал, совершенно не понимая, что даже это количество непомерно огромно. Он думал, что конников у него очень мало.

Наконец он вышел из дома. Лишь потому, что считал, что должен иногда где-нибудь появляться. Шепот за спиной и громкие выкрики с бастионов показали ему, что ветераны Цезаря и впрямь не заслуживают особенного доверия, ибо каждый день с умилением взирают на желтую головку наследника Цезаря, когда тот обходит передние линии своих войск, заговаривает с солдатами, улыбается, шутит. И Брут опять спрятался в своем доме и сидел там, обхватив голову руками.

На следующий день после ид Луций Тиллий Кимбр ворвался к нему без предупреждения и рывком сдернул изумленного Брута со стула.

— Хочешь ты или нет, Брут, ты будешь драться! — рявкнул Кимбр. Он был вне себя.

— Нет, это будет конец всему! Пусть все идет, как идет, ведь они голодают! — захныкал Брут.

— Отдай приказ готовиться к бою, Брут, иначе я смещу тебя с поста командующего и отдам приказ сам. Не думай, что я один так считаю. Меня поддерживают все освободители, все другие легаты, все трибуны, все центурионы и все солдаты. Решай, Брут, останешься ты командиром или передашь свои полномочия мне?

— Ладно, — тупо согласился Брут. — Отдай от моего имени приказ готовиться к бою. Но вспомни, когда все закончится и нас побьют, что я этого не хотел.

На рассвете армия освободителей вышла из лагеря Брута и выстроилась на своей стороне реки. Взволнованный, мятущийся Брут велел своим центурионам и трибунам неустанно следить, чтобы их люди не отрывались чересчур далеко от своего лагеря и всегда проверяли, чисты ли пути отхода у них за спиной. Трибуны и центурионы удивленно смотрели на своего командира, потом отворачивались, не обращая больше внимания на его слова. Что он делает, что пытается им внушить? Что сражение проиграно, не начавшись?

Не найдя у них понимания, Брут отправился к рядовым. Пока Антоний с Октавианом ходили по своим линиям, пожимая руки солдатам, улыбаясь, обмениваясь с ними шутками и уверяя, что Марс Непобедимый и божественный Юлий на их стороне, он сел на коня и поехал вдоль своего строя, упрекая солдат в неразумии. «Зачем вам этот бой? Если вас сегодня побьют, вы сами будете виноваты. Вы настояли на этом сражении, а не я, вы заставили меня вывести вас из ворот, несмотря на все мои возражения». Лицо скорбное, на глазах слезы, плечи опущены. К тому времени, когда он закончил объезд, многие ветераны уже удивлялись, каким ветром их вообще занесло в армию этого нытика и пораженца.

Им выдался шанс хорошо поразмыслить над этим, ибо время шло, а горн не трубил. Близился полдень, а они все стояли, опираясь на свои щиты и на копья, мысленно благодаря позднюю осень за небо, покрытое облаками, и за отсутствие зноя. В полдень нестроевые обеих армий принесли всем еду. Солдаты поели и вновь оперлись на щиты и на копья. Смех, да и только, спектакль! Плавт бы не выдумал фарса нелепей!

— Дай сражение или сними с себя генеральский плащ, — сказал Кимбр в два часа дня.

— Еще час, Кимбр, только один час. Тогда будет самое время. Потому что скоро начнет темнеть, а в двухчасовом сражении много людей не погибнет и оно не станет решающим, — сказал Брут, убежденный, что ему в голову пришло еще одно из тех озарений, какими он поражал даже Кассия.

Кимбр в изумлении смотрел на него.

— А как же Фарсал? Брут, ты же был там! Им хватило и часа.

— Да, но потерь было мало. Через час я дам сигнал к атаке, но не раньше, — упрямо сказал Брут.

В три часа прозвучал сигнал. Армия триумвиров издала боевой клич и атаковала. Армия освободителей радостно вскрикнула и бросилась в наступление. Опять дралась лишь пехота. Кавалерия по краям поля почти бездействовала, кружа на месте.

Две огромные армии сошлись в яростной схватке. Не было предварительных манипуляций с копьями или стрелами, люди жаждали наброситься друг на друга, чтобы вонзить короткий меч или кинжал в тело врага. С первой минуты началась жесткая рукопашная, ибо слишком долгое ожидание истомило солдат, а теперь наконец они обрели чувство свободы. Резня была страшная, не пятилась ни одна сторона. Когда передние бойцы падали, вперед выдвигались стоявшие сзади, а потом мертвыми или тяжело раненными падали и они. Всюду щиты, голоса, хриплая ругань, лязг мечей. Выпад — удар. Выпад — удар.

Пять лучших легионов Октавиана бились на своем правом фланге с левофланговыми ветеранами Брута. Агриппа со своим четвертым — ближе к Эгнациевой дороге. Поскольку именно их сотоварищи в прошлом бою не сумели защитить лагерь триумвиров от разграбления, у этих пяти легионов имелся к противнику особенный счет. Прошел почти час, но он никому не принес перевеса. Затем пять легионов Октавиана уперлись, насели всей массой, и грубая сила дала результат. Левое крыло Брута дрогнуло, надломилось.

— О! — восхищенно крикнул Гелену Октавиан. — Такое впечатление, что там пущен в ход какой-то огромный рычаг! Толкай, Агриппа, толкай! Выворачивай с корнем!

Очень медленно, почти неприметно солдаты Цезаря, служившие теперь у Брута, стали пятиться, а давление на них все усиливалось — до тех пор, пока в их рядах не образовался разрыв. Но и в этом случае паники не было, никто не пытался удрать. Просто задние ряды поняли, что передние маневрируют, и повторили маневр.

За час битвы общее напряжение возросло неимоверно. Внезапно левый фланг армии Брута запаниковал. Миг — и солдаты освободителей побежали. Легионеры Октавиана бежали за ними на расстоянии, равном длине их мечей, игнорируя камни и дротики, дождем сыпавшиеся с вражеских бастионов. В этой суматохе легион Агриппы сделал рывок к Эгнациевой дороге, потом бросился к главным воротам фортификаций противника и перекрыл спасающимся доступ в их лагерь. Те, рассеявшись, кинулись к соленым болотам и к ущельям в горной гряде.

Второе сражение при Филиппах длилось немногим дольше Фарсала, но с очень большими потерями. Половина армии освободителей погибла, а о второй никто никогда больше не слышал на территориях вокруг Нашего моря. Позднее пойдут слухи, что многие выжившие поступили на службу к парфянскому царю. Но не для того, чтобы разделить судьбу десяти тысяч римских легионеров, захваченных после битвы у Карр, которые теперь охраняют границы Согдианы от степных орд массагетов. Нет, сын Лабиена, Квинт Лабиен, ставший доверенным приближенным царя Орода, якобы обласкал их и предложил помочь ему обучать парфянскую армию римскому способу ведения войн.

Брут и его личная свита наблюдали за ходом битвы с вершины своей горы. Сегодня все было хорошо видно, ибо почву устлали многочисленные тела убитых и придавили всю пыль. Когда стало ясно, что бой проигран, трибуны четырех старших легионов пришли к нему и спросили, что им делать.

— Спасайте свои жизни, — сказал Брут. — Попытайтесь пробиться к флоту в Неаполе или добраться до Фасоса.

— Мы должны сопровождать тебя, Марк Брут.

— Нет, я предпочитаю идти один. А теперь уходите, пожалуйста, уходите.

С ним остались Статилл, Стратон из Эпира и Публий Волумний, а также три его самых любимых вольноотпущенника, секретари Луцилий и Клеит и щитоносец Дардан. И еще кое-кто. Всего, включая рабов, человек двадцать.

— Все кончено, — сказал он, глядя, как люди четвертого легиона Агриппы карабкаются на стены. — Нам лучше поторопиться. У нас все упаковано, Луцилий?

— Да, Марк Брут. Могу я просить тебя об одолжении?

— Проси, чего хочешь.

— Дай мне твои доспехи и алый плащ. Мы с тобой одного роста, меня можно принять за тебя. Если я подъеду к их линиям и скажу, что я — Марк Юний Брут, это задержит преследователей, — сказал Луцилий.

Брут чуть подумал и кивнул.

— Хорошо, но на одном условии: ты сдашься Марку Антонию. Ни в коем случае не давай им отправить тебя к Октавиану. Антоний грубый мужлан, но у него есть чувство чести. Он ничего тебе не сделает, когда узнает, что его обманули. А вот Октавиан, я думаю, прикажет убить тебя на месте.

Они обменялись одеждой. Луцилий сел на общественного коня Брута и поехал вниз по склону к главным воротам, а Брут и его сопровождающие отправились к задним. Уже темнело. Люди Агриппы продолжали ломать стены. Поэтому никто не заметил, как они ушли и проскользнули в ближайшее ущелье, которое вывело их к другому ущелью, потом еще к одному и так далее, пока беглецы не выбрались на Эгнациеву дорогу — восточнее от ее слияния с дорогой в Неаполь, которую Антоний захватил несколько дней назад, после первого сражения при Филиппах.

Быстро сгущавшаяся темнота застигла их у Корпильского перевала. Там Брут решил сойти с дороги и подняться по густо заросшему лесом склону на выступ, нависающий над ущельем.

— Антоний, конечно, пустит кавалерию на поиск беженцев, — объяснил он. — Если мы тут, наверху, заночуем, то утром сможем увидеть, как нам лучше двигаться дальше.

— Поставив кого-нибудь в караул, мы можем разжечь огонь, — сказал дрожащий от холода Волумний. — Облачность сейчас низкая, наш костер издали не увидят, а как только часовой заметит приближающиеся огни факелов, мы погасим его.

— Небо может и проясниться, — заметил мрачно Статилл.

Ветви сухостоя занялись быстро, но вскоре все поняли, что их мучает жажда. Никто не подумал взять с собой воду.

— Здесь недалеко должна протекать река Гарпас, — вставая, сказал Раскуполид. — Я возьму двух лошадей и привезу воду, если мы опорожним эти кувшины, пересыпав зерно в мешки.

Брут мало что понимал. Вокруг него были люди, они что-то делали, но он видел их как сквозь плотный туман, и кто-то, похоже, заткнул ему уши ватой.

«Это конец моего пути, конец моей жизни на этой ужасной, истерзанной, изможденной земле. Я по природе не воин, этого в моей крови нет совсем. Я даже не знаю, как мыслит воин. Если бы я знал, то мог бы лучше понять Кассия. Он всегда был таким устремленным, таким агрессивным! Вот почему мама всегда предпочитала его. Потому что она — самый агрессивный человек из всех мне известных людей. Высокомерие выше, чем башни Илиона, она сильней Геркулеса, тверже алмаза. И очень живуча. Она пережила Катона, Цезаря, Силана, Порцию, Кассия. Переживет и меня. Она переживет всех, кроме, наверное, этого хитрого змея Октавиана. Это он заставил Антония преследовать освободителей. Если бы не Октавиан, мы все жили бы в Риме и становились бы консулами в положенные сроки. Я стал бы консулом уже в этом году!

Октавиан хитер не по возрасту. Наследник Цезаря! Никто из нас не учел, сколько жребиев у Фортуны в запасе. Цезарь, Цезарь — вот кто все это начал, когда соблазнил мою мать, когда опозорил меня, отобрав Юлию и выдав ее замуж за старика. Цезарь все сам решал за других».

Вздрогнув, он вспомнил строку из «Медеи» Еврипида и громко крикнул:

— Зевс Всемогущий, запомни, кто причинил эту боль!

— Откуда это? — спросил Волумний, всегда старавшийся поначалу накапливать информацию, а уж потом заносить ее в свой дневник.

Брут не ответил, и Волумний вынужден был, бубня эту цитату, блуждать в дебрях своей памяти, пока Стратон из Эпира не подсказал другу, откуда она. Но Волумний понял, что Брут таким образом клеймит Антония. Цезарь ему даже на ум не пришел.

Раскуполид вернулся с водой. Все, кроме Брута, стали жадно пить. После этого они поели.

Несколько позже вдалеке послышался шум, который заставил их затоптать огонь. Они сидели в напряжении, потом Волумний и Дардан ушли проверить, что это было. Ложная тревога, сказали они по возвращении.

Тут вскочил Статилл, весь дрожа, — его мучил холод. Обхватив себя руками, он сказал:

— Я не могу больше это выносить! Я возвращаюсь к Филиппам посмотреть, что там происходит. Если наш лагерь покинут, я зажгу большой сигнальный огонь. С этой высоты он будет хорошо вам виден. В конце концов, он даст знак охране на перевалах держаться настороже. Ведь триумвиры теперь могут обойти Неаполь с флангов. Что такое пять миль? Я доберусь за час. Если через час огонь загорится, значит, люди Антония спят, вместо того чтобы вас искать.

И он ушел, а оставшиеся сели, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не мерзнуть. Только Брут сидел один, погруженный в раздумья.

«Это конец моего пути, все было напрасно. Я был совершенно уверен, что Республика возродится, когда Цезарь умрет. Но она не возродилась. Его смерть только развязала руки еще худшим ее врагам. Струны моего сердца соединены с Республикой. Пришла моя смерть».

— Кто сегодня умер? — вдруг спросил он.

— Гемицилл, — ответил в темноту Раскуполид. — Молодой Марк Порций Катон. Он очень храбро дрался. Пакувий Лабеон убил себя сам, я считаю.

— Ливий Друз Нерон, — сказал Волумний.

Брут разрыдался. Остальные замерли, страстно желая оказаться где-нибудь в другом месте.

Как долго он плакал, Брут не знал. А когда слезы высохли, он вдруг почувствовал, что очнулся от нелепого жуткого сна и погружается в другой сон — невероятный, обворожительный и прекрасный. Он встал, прошел в центр поляны, потом посмотрел на небо. Облака уже рассеялись, и мириады звезд засияли над ним. Только Гомер знал слова, могущие описать то, что видели его глаза и что впитывал его ослепленный звездным сиянием ум.

Словно как на небе около месяца ясного сонмом

Кажутся звезды прекрасные, ежели воздух безветрен;

Все кругом открывается — холмы, высокие горы,

Долы; небесный эфир разверзается весь беспредельный;

Видны все звезды; и пастырь, дивуясь, душой веселится…[5]

Он прощается. Все это поняли, цепенея от горя. Их круглые глаза, давно привыкшие к чернильному мраку, настороженно следили за Брутом, который прошел к связкам личных вещей, взял свой меч, вытащил из ножен и протянул Волумнию.

— Убей меня, дружище, — сказал он.

Рыдая, Волумний покачал головой и отошел назад.

Брут предлагал меч всем по очереди, и каждый отказывался взять его. Последним был Стратон из Эпира.

— А ты? — спросил Брут.

Все закончилось в одно мгновение. Стратон взял оружие — и… Никто не успел даже вздрогнуть. Казалось, протягивая к мечу руку, Стратон лишь продлил этот жест. Миг — и лезвие вошло до рукоятки под нижнее ребро Брута с левой стороны. Идеальный удар. Брут был мертв, прежде чем его колени коснулись покрытой листьями почвы.

— Я еду домой, — сказал Раскуполид. — Кто со мной?

Оказалось, никто. Фракиец пожал плечами, нашел своего коня, сел на него и исчез.

Когда рана перестала кровоточить (крови вышло очень мало), на западе взметнулось пламя. Статилл зажег в лагере сигнальный огонь. Оставалось лишь выждать, когда погаснут звезды. Брут лежал очень мирно на колючем ковре. Глаза закрыты, во рту монета — золотой денарий с его собственным профилем.

Наконец щитоносец Дардан шевельнулся.

— Статилл не вернется, — сказал он. — Давайте снесем Марка Брута к Марку Антонию. Он бы хотел, чтобы мы сделали так.

Когда забрезжил рассвет, они положили тело на коня Брута и направились снова к Филиппам.

Отряд кавалеристов, охраняющий лагерь, проводил их к палатке Марка Антония. Победитель сражения при Филиппах был уже на ногах. Крепость его здоровья не только соответствовала крепости вчерашнего возлияния, но и побивала его последствия по всем статьям.

— Положите его туда, — сказал он, указывая на кушетку.

Два германца отнесли маленький сверток к кушетке и с неуклюжей осторожностью принялись его расправлять, пока он не принял форму лежащего человека.

— Марсий, подай мой плащ, — сказал Антоний своему личному слуге.

Принесли генеральский алый плащ. Антоний встряхнул его и накрыл им тело Брута, оставив обнаженным только лицо — бледное, без кровинки, в оспинах от прыщей. Длинные черные кудри обрамляли его, как шелковистые перья.

— У тебя есть деньги, чтобы добраться до дома? — спросил он Волумния.

— Да, Марк Антоний, но мы хотели бы взять с собой Луцилия и Статилла.

— Статилл мертв. Охранники приняли его за грабителя-мародера. Я сам видел труп. А что касается фальшивого Брута, то я решил взять его на службу. Сейчас трудно найти верных людей. — Антоний повернулся к слуге. — Марсий, это товарищи Брута, организуй для них проходы в Неаполь.

Он остался с Брутом один на один. Безмолвные посиделки. Брут и Кассий мертвы. Аквила, Требоний, Децим Брут, Кимбр, Базил, Лигарий, Лабеон, братья Каски и еще кое-кто. Кто бы мог подумать, что все кончится именно так, ведь поначалу события текли достаточно ровно. Рим жил себе и продолжал бы жить как раньше, неряшливо, несовершенно. Но нет, это не удовлетворяло Октавиана, архиманипулятора и архипройдоху. Новый кошмарный Цезарь выскочил ниоткуда, чтобы потребовать полного и кровавого мщения для каждого из убийц.

Мысль воплотилась в реальность. Антоний поднял голову и увидел Октавиана, стоящего в треугольном проеме палаточной двери со своим апатичным и поразительно красивым сверстником за спиной. Глухой серый плащ, волосы блестят в пламени лампы, как куча рассыпавшихся золотых монет.

— Я услышал новость, — сказал Октавиан и встал рядом с кушеткой, глядя на Брута.

Он дотронулся пальцем до восковой щеки, словно оценивая, какова она на ощупь, потом отдернул руку и тщательно вытер полой серого плаща.

— Какой он маленький!

— Смерть всех нас делает маленькими, Октавиан.

— Но не Цезаря. Его смерть возвеличила.

— К сожалению, это правда.

— Чей это плащ? Его?

— Нет, это мой.

Хрупкая фигура окаменела, большие серые глаза сузились и загорелись холодным пламенем.

— Ты оказываешь слишком много чести этому трусу, Антоний.

— Он римский аристократ, генерал римской армии. Сегодня я окажу ему еще большую честь на похоронах.

— Похоронах? Он не заслуживает похорон!

— Я здесь решаю, Октавиан. Его сожгут со всеми военными почестями.

— Ты ничего здесь не можешь решать! Он убийца Цезаря! — прошипел Октавиан. — Скорми его собакам, как Неоптолем поступил с Приамом!

— Можешь выть, скулить, скрипеть зубами, хныкать, мяукать — мне все равно, — сказал Антоний, оскаливая мелкие зубы. — Брут будет сожжен со всеми военными почестями, и я ожидаю, что твои легионы тоже придут его проводить!

Красивое лицо дрогнуло и вдруг обрело такое сходство с лицом Цезаря в гневе, что Антоний невольно попятился, пораженный.

— Мои легионы придут, если захотят. И если ты настаиваешь на почетных похоронах, пусть так и будет. Но только без головы. Голова — моя. Отдай ее мне! Сейчас же!

Антоний неожиданно увидел перед собой Цезаря, властного, сильного, с несгибаемой волей. Совершенно сбитый с толку, он вдруг понял, что не может ни выбраниться, ни рыкнуть.

— Ты сумасшедший, — проговорил он наконец.

— Брут убил моего отца. Брут возглавил убийц моего отца. Брут — мой приз, не твой. Я отправлю голову морем в Рим, где насажу ее на пику и прикреплю к основанию статуи Божественного Юлия на Форуме, — сказал Октавиан. — Отдай мне ее.

— Может быть, хочешь получить и голову Кассия? Ты опоздал, ее здесь нет. Я могу предложить тебе несколько других голов. Их владельцы убиты вчера.

— Только голову Брута, — стальным голосом ответил Октавиан.

Не понимая, как он утратил преимущество, Антоний стал просить, потом умолять, потом увещевать, прибегнув к лучшим приемам риторики и даже к слезам. Он перебрал весь диапазон наиболее мягких способов убеждения, ибо если чему-то его эта объединенная экспедиция и научила, так это тому, что Октавиана, слабака, болезненного дурачка, невозможно ни запугать, ни укротить, ни подавить. Убить тоже нельзя, поскольку рядом, как тень, стоит Агриппа. Кроме того, легионы этого не простят.

— Ну, если хочешь… забирай, — неохотно согласился он.

— Благодарю. Агриппа!

Все свершилось молниеносно. Агриппа выхватил меч, шагнул вперед, размахнулся, ударил. Сталь прошла до подушек, распоров их и выпустив облако перьев. Сверстник Октавиана намотал на пальцы черные кудри и опустил руку, держа голову на весу. Выражение его лица не изменилось.

— Она сгниет еще до Афин, не говоря уже о Риме, — с отвращением сказал Антоний, чувствуя тошноту.

— Я приказал мясникам приготовить кувшин с рассолом, — холодно сказал Октавиан, направляясь к выходу из палатки. — Мне все равно, если мозг вытечет, лишь бы лицо можно было узнать. Рим должен видеть, как сын Цезаря отомстил главному из его убийц.

Агриппа и голова исчезли, Октавиан задержался.

— Я знаю, кто убит, а кого взяли в плен? — спросил он.

— Только двоих. Квинта Гортензия и Марка Фавония. Остальные решили покончить с собой. И не трудно понять почему, — сказал Антоний, махнув рукой в сторону обезглавленного тела.

— Как ты намерен поступить с пленными?

— Гортензий отдал управление Македонией Бруту, поэтому он умрет на могиле моего брата Гая. Фавоний может поехать домой — он абсолютно безвреден.

— Я требую, чтобы Фавония казнили. И немедленно!

— Во имя богов, Октавиан, почему? Что он-то тебе сделал? — воскликнул Антоний, морщась и массируя себе виски.

— Он был лучшим другом Катона. Это достаточная причина, Антоний. Он умрет сегодня.

— Нет, он поедет домой.

— Не поедет, Антоний. Ибо я тебе нужен. Ты не можешь обойтись без меня. А я настаиваю на казни.

— Еще будут приказы?

— Кто убежал?

— Мессала Корвин. Гай Клодий, который убил моего брата. Сын Цицерона. И все адмиралы флота, конечно.

— Значит, кое-кто из убийц еще жив.

— Ты не успокоишься, пока они все не умрут, да?

— Правильно.

Откинув клапан палатки, Октавиан ушел.

— Марсий! — рявкнул Антоний.

— Да, господин?

Антоний поддернул алый плащ и натянул на страшную шею, из которой что-то сочилось.

— Найди дежурного старшего трибуна, пусть начинает готовить погребальный костер. Сегодня мы сожжем Марка Брута со всеми военными почестями… и смотри, чтобы никто не прознал, что у него нет головы. Найди тыкву или что-нибудь, что сойдет за голову, и пришли ко мне десять моих германцев. Они прямо в палатке положат его на дроги, поместят тыкву там, где была голова, и надежно закрепят плащ. Понятно?

— Да, господин, — ответил мертвенно-бледный Марсий.

Пока германцы и трясущийся Марсий возились с телом, Антоний сидел, отвернувшись, и молчал. Только после того как Брута унесли, он шевельнулся, сморгнув внезапные, необъяснимые слезы.

Армия будет сыта до самого дома, так как в обоих лагерях освободителей оказалось очень много съестных припасов, а в Неаполе еще больше. Адмиралы спешно отплыли, кинув все, как только услышали о результатах второго сражения под Филиппами. Хранилище, полное серебряных слитков в один талант, битком набитое зернохранилище, коптильни с беконом, бочки засоленной свинины, мешки нута и чечевицы. Трофеи достигнут по крайней мере ста тысяч талантов в монетах и слитках, так что обещанные премии можно выплачивать. Двадцать пять тысяч солдат армии освободителей изъявили желание влиться в армию Октавиана. Никто не захотел пойти под начало к Антонию, хотя победу в обоих сражениях одержал Антоний, а не Октавиан.

«Успокойся, Марк Антоний! Не позволяй этой хладнокровной кобре вонзить в тебя свои зубы. Как ни крути, а он прав. Он мне нужен, я не могу обойтись без него. Я должен вернуть мое войско в Италию, где триумвирам придется начать все сначала. Новый пакт, новая головная боль. Рим разболтался, и понадобится много усилий, чтобы опять привести его в порядок. И мне доставит огромное удовольствие свалить всю черную работу на Октавиана. Пусть он ищет землю для ста тысяч ветеранов, пусть попытается прокормить три миллиона сограждан вместе с Секстом Помпеем, владеющим Сицилией и морями. Год назад я бы с полной уверенностью сказал, что ему это не удастся. А теперь я ни в чем не уверен. Агенты, подумать только! Набрал себе целую армию всяких змеенышей, которые проникают повсюду, нашептывают, наушничают, подглядывают, шпионят — короче, делают все для пропаганды его идей. Культ Цезаря — это только начало, дальше начнут — и уже начинают — поклоняться Октавиану. Нет, я не смогу жить в одном городе с ним. Я найду более подходящее место для проживания и более приятные вещи для времяпрепровождения, чем вечные и неблагодарные хлопоты: добыча хлеба, орды ветеранов, пустая казна».

— Голова упакована для отправки? — спросил Октавиан Агриппу, когда тот вошел в палатку.

— Идеально, Цезарь.

— Вели Корнелию Галлу отвезти ее в Амфиполис и нанять отдельный корабль. Я не хочу, чтобы она возвращалась в Италию с легионами.

— Да, Цезарь, — сказал Агриппа, поворачиваясь к выходу.

— Агриппа!

— Да, Цезарь?

— Ты замечательно дрался со своим четвертым. — Он улыбнулся. Дышал он легко, держался свободно. — Храбрый Диомед при Улиссе. Вот так бы всегда!

— Всегда так и будет, Цезарь.

«Сегодня я тоже одержал победу. Я осадил Антония, я побил его. Через год у него не будет выбора, кроме как называть меня Цезарем перед всем римским миром. Я возьму Запад, а Антонию отдам Восток, где он похоронит себя. Лепид может взять Африку и Общественный дом, он нам не угроза. Да, нам, ибо у меня крепкая маленькая группа сторонников. Агриппа, Статилий Тавр, Меценат, Сальвидиен, Луций Корнифиций, Титий, Корнелий Галл, братья Кокцеи, Сосий. Ядро нарождающейся новой аристократии. Вот где просчитался отец. Он хотел сохранить старую аристократию, хотел украсить свою фракцию великими древними именами. Он стал устанавливать свою автократию в пределах прежней якобы демократической структуры. И не справился с этим. Но я так не поступлю. Мое здоровье и мои вкусы не стремятся к великолепию, я никогда не смогу соперничать с его величием, когда он шел по Форуму в одеянии великого понтифика, с короной воинской доблести на голове, окутанный неподражаемой аурой несокрушимости и силы. Женщины, глядя на него, теряли рассудок, а мужчин терзала зависть. Они сильно проигрывали с ним рядом, ни в чем не могли ему соответствовать. И это несоответствие заставляло их ненавидеть его.

А вот я буду их paterfamilias — их добрым, отзывчивым, сердечным и всегда улыбающимся папашей. Я позволю им думать, что они правят сами, и буду контролировать каждое их слово, каждый поступок. Превращу кирпичи Рима в мрамор. Наполню храмы Рима произведениями искусства, заново вымощу улицы, украшу площади, посажу деревья, построю общественные бани, накормлю неимущих и буду устраивать любые развлечения, какие они пожелают. Я буду и воевать, но только когда это необходимо, укрепляя незыблемость римских позиций. Возьму золото Египта, чтобы оживить экономику Рима. Я очень молод, у меня есть время все это совершить. Но сначала надо найти способ ликвидировать Марка Антония, не убивая его и не воюя с ним. Это вполне возможная вещь: ответ скрыт где-то во времени и только и ждет, когда ему появиться».

3

Не уговорив в Амфиполисе ни одного капитана отправиться за любое вознаграждение в Рим по зимнему морю, Корнелий Галл принес большой кувшин обратно — в лагерь под Филиппами. Армия все еще была там.

— Тогда, — сказал, вздохнув, Октавиан, — отправляйся в Диррахий. Там тоже есть корабли. Ступай, Галл. Я не хочу, чтобы кувшин путешествовал с армией. Солдаты суеверны.

Корнелий Галл с эскадроном германской кавалерии прибыл в Диррахий в конце года. Очень сложного года, памятного для всех. Там он нашел корабль. Его хозяин согласился пересечь Адриатику, но — до Анконы. Блокада с Брундизия, правда, уже была снята, однако адмиралы-освободители еще бороздили моря, бесконтрольно, не зная, что делать. Большая часть позже решила присоединиться к Сексту Помпею.

У Галла не было приказа сопровождать кувшин. Он передал его капитану и вернулся к Октавиану. Но кто-то из моряков прознал, какой груз повезут, ибо кувшин привлек пристальное внимание экипажа. Целый корабль, нанятый за большие деньги, только для того, чтобы переправить в Италию какую-то керамическую посудину? Немыслимо! Невероятно! Тут пошел шепоток, и он был услышан: внутри голова Марка Юния Брута, убийцы божественного Юлия! О морские лары, защитите нас! Какой дьявольский груз!

В открытом море торговое судно захватил шторм, каких команда еще не знавала. Голова! Это все голова! Когда прочный корпус получил большую пробоину, люди совершенно уверились, что мертвая голова решила убить и их. Гребцы и матросы отняли кувшин у капитана и выбросили его за борт. Как только груз исчез в волнах, шторм прекратился.

А кувшин с головой Марка Юния Брута уходил в глубину, как тяжелый камень, — все глубже и глубже, чтобы залечь навсегда на илистом дне Адриатического моря где-то между Диррахием и Анконой.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Повесть об уходе последнего великого республиканца Гая Юлия Цезаря «Падение титана, или Октябрьский конь» является последней из серии книг о республиканском Риме.

Октавий (Октавиан) Август скорее принадлежит к империи, чем к Республике, так что, рассмотрев его детство и первые шаги на мировой событийной арене, я нахожу уместным остановиться, прекратить доставлявшие мне огромное удовольствие попытки вдохнуть жизнь в историю, не искажая ее больше, чем это делает неизбежным ограниченность моих знаний.

При условии, что писатель придерживается исторических событий и подавляет искушение привить свое собственное, современное мировоззрение, свою этику, мораль и свои идеалы людям, жившим в рассматриваемый период, роман — это отличный способ исследовать другое время. Он разрешает писателю залезть в умы персонажей и идти по лабиринту их мыслей и эмоций. Роскошь, непозволительная для профессиональных историков, но она дает возможность достаточно связно изложить факты, которые иначе непонятны, таинственны и нелогичны. На протяжении этих шести книг я брала внешнее обрамление жизни некоторых очень известных исторических личностей и пыталась на этой основе создать правдоподобных, живых людей, с очень сложной внутренней организацией, в которой, исходя из здравого смысла, им не вправе никто отказать.

Я занялась тем периодом по трем причинам. Во-первых, другие писатели обычно не доводят повествование до конца, до смерти героя. Во-вторых, связь тех времен с современной западной цивилизацией состоит в том, что многое в наших собственных системах юстиции, управления и коммерции заимствовано у Римской республики. И последнее, но не менее важное. Редко бывает так, чтобы в один исторический период на исторической сцене выступало так много чрезвычайно одаренных людей, находящихся в непосредственном знакомстве друг с другом. Марий, Сулла, Помпей Великий — все были известны Цезарю и все так или иначе оказали влияние на формирование его жизненных устремлений, подобно другим знаменитым историческим деятелям, таким как Катон Утический и Цицерон. Но к концу этой книги все они уходят, включая Цезаря. Что достается от них Риму в наследство — это внучатый племянник Цезаря, Гай Октавий, который станет императором Цезарем, а потом Августом. Если я не остановлюсь сейчас, я не остановлюсь никогда!

А теперь о деталях.

Призрак Уильяма Шекспира всегда будет довлеть над нашим представлением о Бруте, Кассии, Марке Антонии и об убийстве Цезаря. Принеся извинения Барду, я решила довериться более древним источникам, которые свидетельствуют, что Цезарь, умирая, ничего не говорил и что у Марка Антония не было шанса произнести пламенную надгробную речь — толпа не дала ему сделать это.

Читателя могут заинтриговать некоторые менее известные вещи этого, вообще-то лучше всех прочих изученного, периода. Например, марш Катона по суше в провинцию Африка и судьба головы Брута. Другие, такие как сражение при Филиппах, до того запутанны, что в них трудно разобраться. Два наиболее авторитетных древних источника — Плутарх и Светоний — нуждаются в дополнениях десятков и десятков других, включая Аппиана, Кассия Диона и Цицерона (письма, речи, записки).

В одном я позволила себе вольность по отношению к историческим утверждениям. Это касается предполагаемой трусости Октавиана во время кампании, закончившейся сражениями при Филиппах. Чем больше я углублялась в изучение ранних лет его карьеры, тем менее правдоподобной казалась мне эта трусость. Множество других аспектов его поведения на этой стадии указывают, что в отсутствии смелости его упрекнуть нельзя. Он обладал поразительной стойкостью и энергично, с апломбом Суллы или Цезаря, предпринял два марша на Рим, и это в свои неполные двадцать. Между прочим, я вовсе не одинока во мнении, что парень украл военные деньги Цезаря.

По размышлении о так называемой трусости мне пришло в голову, что может иметься физическая причина подобного поведения Октавиана. Меня натолкнуло на это утверждение, что Октавиан «спрятался в болотах» во время первого сражения при Филиппах, сражения, которое, как известно, подняло такую массу пыли, что Кассий из своего лагеря даже не мог видеть лагерь Брута. Я считаю, что в этой пыли и кроется ответ на загадку. Что, если Октавиан страдает астмой? Астма — опасная для жизни болезнь, которая с возрастом может пройти или усилиться, на ее течение очень влияют разные примеси в воздухе, от пыли до цветочной пыльцы и паров воды, ее усиливают и эмоциональные стрессы. Это все не противоречит тому, что нам известно о молодом Цезаре Августе. Может быть, после того как он укрепил свою власть, стабилизировал личную жизнь и с помощью золота Египта вновь поднял империю, приступы астмы стали меньше мучить его, а то и совсем прекратились. Он путешествовал, но заядлым путешественником, таким как Цезарь, отнюдь не являлся, да и таким здоровьем, как у Цезаря, похвастать, похоже, не мог. Если у Октавиана была астма, тогда все, что случилось с ним во время кампании в Македонии, становится логичным, включая его бегство к морскому бризу и более чистому воздуху соленых болот, когда вся сухая земля покрыта пеленой удушающей пыли. Моим обращением к астме я не пыталась сделать Октавиана хорошим, это просто попытка объяснить его поведение разумным способом.

Что до «эпилепсии» Цезаря, то мне помог профессиональный опыт. В тот период, в тот век, когда не было противосудорожных средств, Цезарь мог только огромным усилием воли не позволять себе впасть в длительное эпилептическое состояние обобщенного типа, а единственный приступ, описанный в древних источниках, кажется, был именно обобщенного типа. Многие изменения физиологического плана могут иногда вызывать приступы у лиц, не страдающих регулярными их проявлениями, ибо эпилепсия — это симптом, а не болезнь. Травма, частичное поражение головного мозга, воспаление головного мозга, тяжелая форма электролитного дисбаланса, острая гипогликемия помимо других вещей способны вызвать припадок. Поскольку древние источники иногда упоминают о безразличии Цезаря к еде, я решила объяснить его припадок гипогликемией (низким содержанием сахара в крови), которая сопутствует, например, панкреатиту.

Так много придается значения высоким красным ботинкам альбанских царей, которые Цезарь носил в последние два месяца своей жизни, что это привело меня к мысли «одарить» его варикозными венами. Римский ботинок был низким и не поддерживал расширенные вены, в то время как высокий, со шнуровкой, ботинок поддерживал. Я могу быть и права, и не права!

Здоровье и нездоровье — эти две категории человеческого состояния, естественно, не всегда правильно распознаются историками, чьи академические пристрастия далеки от медицины. Мне кажется, что во времена, когда изучение болезней и их лечение не были на таком уровне, как сейчас, многие знаменитые исторические персонажи определенно страдали от распространенных недугов, таких как диабет, астма, варикоз вен, сердечные недомогания или печально известный геморрой, например, у Наполеона. Часто встречался рак, воспаление легких в ряде случаев приводило к смертельному исходу, а полиомиелит каждое лето посещал семь римских холмов. Описания мора в Египте выглядят подозрительно схоже как с проявлениями «черной смерти», так и еще с чем-нибудь в этом роде.

Есть несколько аспектов взаимоотношений Клеопатры с Цезарем и ее последующих отношений с Марком Антонием, которые игнорируются, хотя и не должны бы.

Следует скептически отнестись к той Клеопатре, о которой уже взрослый Октавиан (Август) посчитал политически правильным говорить плохо. Он не посмел вести гражданскую войну с Антонием, поэтому нашел себе иноземного врага в ней. Мастер пропаганды, Октавиан наделил ее репутацией сексуально неразборчивой женщины и даже утверждал, что Цезарион у нее не от Цезаря. Правда же в том, что положение царицы обязывало Клеопатру блюсти свою девственность, и, более того, как представительница рода Птолемеев, она никогда не опустилась бы до связи с простым смертным. Некоторые обстоятельства — гибельные разливы Нила и неизбежность брака с кем-то из Птолемеев — сделали Цезаря желательным кандидатом в мужья. Когда он высадился в Александрии, весь восточной сектор Средиземного моря уже видел в нем бога.

Но, внеся новую струю божественной крови в свою линию, Клеопатра затем встретилась с проблемой усиления этой новой, Юлиевой крови. Первым способом достигнуть этого была бы родная сестра Цезариона, которая позже стала бы ему женой. Но поскольку та так и не родилась, следовало найти другой источник Юлиевой крови. Матерью Марка Антония была Юлия, поэтому он отвечал требованиям Клеопатры. Нет сомнений, если бы Цезарион остался в живых, он бы женился на своей сводной сестре от Антония, Клеопатре Селене. Единственным другим ответом на дилемму был брак Цезариона с собственной сводной сестрой Клеопатры Арсиноей. Альтернатива, с которой Клеопатра не могла согласиться, поскольку тогда бы ее убили.

Таким образом, существовали веские династические причины, по которым Клеопатра заключила союз с Марком Антонием и имела детей от него. Сделать так значило укрепить дом Птолемея Цезаря. Но конечно, Октавиан разрушил все надежды Клеопатры, убив Цезариона прежде, чем его маленькая сводная сестра достигла брачного возраста. Клеопатра Селена была воспитана Октавией, а потом вышла замуж за нумидийского царя Юбу Второго. Ее брата-близнеца Птолемея Гелиоса и их младшего брата Птолемея Филадельфа также воспитывала Октавия.

СЛОВАРЬ-ГЛОССАРИЙ

Авгуры — выбираемые пожизненно жрецы, которые при помощи гаданий улавливали поданные божеством знаки и толковали их. Римские государственные деятели должны были прибегать к гаданиям перед выборами и битвами, чтобы определить, благосклонны ли боги к предстоящему событию. Авгуры пользовались сводом записей, интерпретирующих результаты гаданий, и не претендовали на обладание сверхъестественными силами.

Агер — большой двойной крепостной вал у Эсквилинского холма.

Агора — площадь для проведения собраний, центр городской общественной жизни.

Академик — сторонник философии Платона.

Александр Великий — третий царь Македонии, носящий это имя. Родился в 356 г. до н. э., взошел на престол в возрасте 20 лет, после смерти своего отца Филиппа II. Его учителем в детстве был Аристотель. Одержимый мыслью о персидской угрозе, Александр поклялся нанести персам удар столь мощный, что после него они будут неспособны вторгнуться в Европу. В 334 г. до н. э. Александр вместе со своей армией форсировал Геллеспонт. В его одиссее, начавшейся в этот момент и закончившейся лишь с его смертью в Вавилоне спустя десять лет, были одни только победы. Его воины дошли до реки Инд, но когда он захотел продолжать завоевания, армия взбунтовалась, и Александр был вынужден повернуть назад. Созданная им империя породила царей эллинистического мира, которыми стали военачальники Александра, после его смерти поделившие между собой Малую Азию, Египет, Сирию, Мидию и Персию.

Амис — современный Самсун на Черном море в Турции.

Анатолия — Малая Азия (грубо говоря, современная Турция).

Аполлония — город, южная граница Эгнациевой дороги, шедшей от Византии и Геллеспонта к Адриатическому морю. Аполлония была расположена у устья современной реки Вьоса в Албании.

Апулия — район юго-восточной Италии, «шпора сапога», где Апеннины несколько выравниваются. Римляне считали тамошнее население невежественным, отсталым.

Аравия Феликс — Счастливая Аравия. Часть Аравийского полуострова, примыкавшая к южной стороне Красного моря.

Арелат — ныне Арль.

Арретий — современный Ареццо, расположен на реке Арно в Италии.

Асфальтовое болото — Мертвое море. В то время это был мировой источник асфальта, который поднимался на поверхность, и его можно было черпать. Отложения асфальта вокруг моря были пропитаны серой и слишком быстро затвердевали, чтобы его можно было вывозить на далекие расстояния. Он очень высоко ценился, поскольку им обмазывали виноградные лозы от вредителей, а также использовали в медицине. Жители Набатеи имели концессию на асфальт и ревниво оберегали свои права.

Атрий — первоначально главное помещение в римском доме; главная приемная частного дома. В крыше атрия делалось прямоугольное отверстие, под которым располагался бассейн, использовавшийся как хранилище воды для домашних нужд. Во времена Цезаря он выполнял исключительно декоративную роль.

Атропос — одна из трех богинь судьбы. Старшая из них, Клото, прядет. Средняя, Лахесис, плетет нить жизни. Младшая, Атропос, режет эту нить своими ножницами. Каждая соответственно регулирует начало, течение и конец человеческой жизни.

Ауксиларии — вспомогательные войска римской армии из солдат, не имеющих римского гражданства. Кавалерия обычно принадлежала к ауксилариям.

Базилика — крупное общественное сооружение, большой просторный зал, в котором оглашались постановления, заседали суды, заключались сделки. Базилика обычно строилась на средства патриотически настроенного аристократа, обычно консула, и носила его имя.

Баллиста — во времена Республики артиллерийский механизм, предназначенный для метания камней и булыжников. Снаряд помещался в своеобразный рычаг в форме ложки, туго оттянутый с помощью веревочной пружины. Когда пружину отпускали, рычаг взлетал вверх и ударялся в мощный упор, посылая снаряд на значительное расстояние в зависимости от размера снаряда и размера самой баллисты.

Барий — современный город Бари на Адриатическом побережье Италии.

Белги — воинственное сообщество племен, населявших северо-западную и прирейнскую часть Галлии. Племена смешанного германо-кельтского происхождения, часть из которых сражались пешими, а другие — в конном строю.

Бетис (ныне Гвадалквивир) — река в Испании. Согласно Страбону, долина Бетиса — самая плодородная земля в мире.

Бирема — боевая галера с двумя рядами весел. Имела мачту и парус, обычно оставляемый на берегу, если предстояло сражение. Некоторые биремы имели палубу или часть палубы, но в большинстве своем были беспалубными. Вероятно, гребцы сидели в два ряда. В верхнем ряду гребцы пользовались выносными уключинами, а весла в нижнем ряду были просунуты в отверстия в бортах галеры. Построенной из ели или другой легкой древесины биремой можно было управлять только в хорошую погоду, и в сражении она могла участвовать только в штиль. Соотношение длины к ширине было 7:1. В среднем она была около 30 м в длину и требовала 100 гребцов. Укрепленный бронзой острый выступ на носу корабля, сделанный из дуба, выступал далеко вперед ниже ватерлинии и использовался для тарана и потопления вражеских судов. Бирема не предназначалась для перевозки морской пехоты или для абордажа. Во времена Греции, Римской республики и Римской империи на всех кораблях были профессиональные гребцы. Гребцы-рабы появились только с введением христианства.

Ближняя Испания — часть Иберийского полуострова между Пиренеями и современной Картахеной, простирается на материк до Сеговии.

Бонония — современная Болонья в Северной Италии.

Брундизий — современный Бриндизи на Адриатическом побережье Италии.

Бруствер — строится по верху фортификационной стены (выше человеческого роста). Укрытие для не принимающих участия в сражении.

Бруттий — в древние времена город на «пальце» италийского сапога.

Бурдигала — крепость аквитанских битуригов близ устья реки Гарумны. Современный Бордо.

Бутрот — в современной Албании необитаемая территория, именуемая Бутринто.

Бычий форум — мясной рынок, расположенный у стартового столба Большого цирка, у Гермала (северо-западного склона Палатинского холма).

Варвар — представитель нецивилизованных народов и наций. Это понятие, греческое в основе, не относилось к тем, кто жил в Малой Азии или около Средиземного моря. Варварами считались галлы, германцы, скифы, сарматы, массагеты и другие народы степей и лесов.

Великий понтифик — глава религиозной администрации Римского государства, верховный жрец. Его всегда избирали, однако есть сильное подозрение, что Квинт Цецилий Метелл Пий, бывший верховным понтификом до выборов Цезаря, не проходил процедуру выборов в трибах. В отрывке из трудов Плиния Старшего есть намек, что Квинт Цецилий Метелл Пий заикался — недопустимый недостаток для того, кто должен быть красноречив. Закон lex Labiena от 63 г. до н. э., вновь возвращавший выборность коллегий жрецов и авгуров, был очень выгоден для Цезаря, если верно мое мнение насчет того, что великий понтифик тоже должен был отныне выбираться. Цезарь выставил свою кандидатуру и победил сразу после того, как закон lex Labiena вошел в силу.

Великий понтифик занимал должность пожизненно. Этот пост могли занимать только патриции; впоследствии на него стали претендовать и выходцы из плебейских родов. Государство выделяло великому понтифику в качестве резиденции великолепный Domus Publica в центре Римского Форума. Во времена Республики понтифик делил это здание пополам с коллегией весталок. Его официальная штаб-квартира находилась внутри Регии, но в этом небольшом древнем здании не было места для его помощников, поэтому он работал поблизости.

Венера Либитина — ипостась Венеры, распоряжавшаяся угасанием жизненных сил. Хтоническое (относящееся к подземному миру) божество, имевшее огромное значение в Риме. Ей был посвящен храм, расположенный за Сервиевой стеной, где-то в центре обширного Римского некрополя на Эсквилинском поле. На прилегающей к храму территории находилась роща, предположительно из кипарисов, ассоциировавшихся со смертью. Рядом располагались конторы распорядителей похорон и могильщиков. В храме хранились списки, в которых регистрировались даты смерти жителей города. Если в Риме по какой-либо причине не имелось избранных консулов, консульские фасции отправлялись на специальных носилках в храм Венеры Либитины. Топоры, вставлявшиеся в фасции только вне стен Рима, также хранились в святилище.

Венок, венец — атрибут высшей воинской доблести. Вот типы таких венков, приведенные в порядке уменьшения их значимости: corona graminea — венок из трав, вручался человеку, благодаря которому был спасен легион или, в редких случаях, целая армия; corona civica — гражданский венок из дубовых листьев, вручался воину, который спас жизнь товарища по оружию и не отступил до конца сражения; corona aurea — малая золотая корона, которая вручалась воину, убившему врага в единоборстве и не отступившему до конца сражения; corona muralis — крепостной венок, зубчатый золотой венец, вручавшийся воину, который первым поднялся на стены вражеской крепости во время штурма; corona navalis — морской венок, золотая корона, украшенная изображениями кораблей, — награда за заслуги в морской битве; corona vallaris — осадный венок, золотая корона тому, кто первым пересек вал вражеского лагеря.

Веста — загадочная древняя римская богиня, покровительница домашнего очага.

Весталки. Веста — очень древняя и весьма почитаемая римская богиня, не имевшая ни мифологии, ни образа (изображения). Она была средоточием, центром семейной жизни, а семья являлась фундаментом римского общества. Официальный культ Весты отправлял великий понтифик, но она была настолько важна, что имела собственных священнослужителей — шесть девственных весталок. Весталки отбирались в возрасте от шести до восьми лет, давали обет девственности и служили богине тридцать лет, после чего возвращались в общество. Бывшие весталки могли выйти замуж, но делали это редко, поскольку такой брак, как полагали, не приносил счастья. Непорочность весталок считалась связанной с судьбой всего Рима. Потерявшая невинность весталка была судима особым судом; ее установленный любовник или любовники судились другим судом. Виновную опускали в специально выкопанную подземную камеру и замуровывали там. Осужденного любовника сначала бичевали, а затем распинали на кресте. Несмотря на все ужасы, связанные с потерей девственности, весталки не вели затворнической жизни. С разрешения и одобрения главной весталки и (в некоторых случаях) великого понтифика они могли даже посещать частные застолья. Коллегия весталок имела равные права с мужскими жреческими коллегиями и посещала все религиозные пиршества. Во времена Республики весталки жили в одном доме с великим понтификом, хотя и отдельно от него и его семьи. Храм Весты на Форуме представлял собой очень древнее маленькое круглое здание. На алтаре Весты постоянно горел огонь, который нельзя было гасить ни при каких обстоятельствах.

Вибон — небольшой порт на Тусканском море немного севернее Регия.

Военный трибун — любой представитель командного состава среднего уровня, который не был избранным трибуном.

Вольноотпущенники — рабы, отпущенные на волю актом освобождения. Если хозяин раба являлся римским гражданином, то освобождение превращало бывшего раба в римского гражданина. Однако гражданские права вольноотпущенников оставались ограниченными, во многих случаях они по-прежнему были обязаны служить своим патронам. Вольноотпущенник принимал имя своего господина, добавляя к нему свое. Чаще всего вольноотпущенники принадлежали к классу мелких производителей и были доверенными лицами своих патронов в деловых и политических предприятиях; многие становились врачами, учителями, банкирами.

Восемнадцать центурий — восемнадцать главных центурий первого класса состояли из людей, которые могли по праву рождения претендовать на политическую карьеру и высокие посты в экономике. Каждая из восемнадцати центурий была ограничена численно и состояла из 100 человек.

Всадники — римские граждане первого класса. Во времена правления царей и ранней Республики эти люди составляли кавалерийские отряды в римской армии. В дальнейшем слово «всадник» стало обозначать их экономический, то есть социальный, статус.

Гадес — 1) современный Кадис в Испании; 2) имя правителя подземного царства и название самого этого царства.

Галатия — анклав галлов, осевших в Анатолии, в травянистых районах между Вифинией и рекой Галис. Древний город анклава, Анкира, — теперь Анкара, столица Турции.

Галис — современная река Кызыл-Ирмак в Турции.

Галлия — любая территория, населенная галлами.

Гальбан — ароматическая камедь из сирийского растения ферула. Употреблялась в древней медицине.

Гарумна — река Гаронна.

Гектор — сын Приама, царя Трои (Илиона), который возглавил троянцев в войне против Агамемнона и греков. Пал в битве с Ахиллом.

Геллеспонт — современные Дарданеллы, пролив между Эгейским и Мраморным морями, ворота в Черное море.

Генава — Женева.

Гераклея — близ современной Битолы в Македонии.

Герм — каменный пьедестал, украшенный мужскими гениталиями, обычно в состоянии эрекции.

Гидромель — раствор меда в воде.

Гладиатор — солдат, сражающийся на арене, профессиональный боец, демонстрирующий свое искусство на потеху зрителям. Участники развлечения, унаследованного римлянами у этрусков, гладиаторы были нарасхват в Италии, их приглашали выступать на погребальных играх, проходивших на городской рыночной площади (форуме), а не в амфитеатре. Гладиатором мог стать дезертир, осужденный преступник, раб и даже свободный человек. Гладиаторы жили при школах и пользовались определенной свободой. Предполагая заработать на них деньги, владельцы заботились об их содержании. Гладиаторы не обязаны были биться до смерти, и императорский вердикт о смерти, выраженный в жесте (опускание большого пальца вниз), не вошел в обычай. Республиканские гладиаторы были выгодным вложением денег. Как правило, они должны были провести тридцать боев за шесть лет. Лучшие гладиаторы становились настоящими народными героями. Уйдя на покой, гладиатор обычно становился охранником или вышибалой. У Цезаря были тысячи таких бойцов, расквартированных в школах в окрестностях Капуи и Равенны. Он нанимал их по всей Италии.

Гракхи — братья Тиберий и Гай, происходившие из знатного плебейского рода Семпрониев. Их матерью была Корнелия, дочь Сципиона Африканского, их отцом — Тиберий Гракх, цензор и дважды консул. Оба они служили под командованием Сципиона Эмилиана (Тиберий — во время Второй Пунической войны, Гай — при осаде Нуманции), и оба проявили незаурядную храбрость. Будучи на десять лет старше брата, Тиберий в 133 г. до н. э. был избран плебейским трибуном и посвятил свою деятельность борьбе с политикой сената в отношении беднейших граждан Рима. Оппозиция Тиберию Гракху со стороны сената возрастала день ото дня, и он совершил непростительный грех, выставив свою кандидатуру на второй срок (правила не позволяли человеку находиться на посту плебейского трибуна больше одного срока). В день выборов Гракх со своими сторонниками был убит сенаторами.

Младший брат Тиберия Гай в 123 г. до н. э. был избран плебейским трибуном. Он проводил более широкие реформы, чем его старший брат, не ограничиваясь аграрными законами и встречая растущее противодействие консервативных членов сената. Далеко не все предложенные им законы были приняты к тому времени, когда срок его деятельности в качестве плебейского трибуна подошел к концу. Тогда Гай сделал невозможное — заранее обеспечил свои перевыборы на второй срок, а в 122 г. до н. э. выдвинул свою кандидатуру на третий срок. Однако он и его друг Марк Фульвий Флакк потерпели поражение. В 121 г. до н. э. законы и проекты Гая Гракха подверглись нападкам, что вызвало народные волнения. Чтобы предотвратить гражданскую войну, сенат издал первый в истории декрет senatus consultum ultimum. В результате Фульвий Флакк и два его сына были убиты, а Гай Гракх покончил жизнь самоубийством.

Сторонники консерваторов в сенате победили, а для самих римлян судьба братьев Гракхов ознаменовала начало заката Республики.

Единственным прямым потомком Гракхов была Фульвия, дочь Семпронии, единственной дочери Гая Гракха. Примечательно, что Фульвия в разное время была женой трех демагогов — Публия Клодия, Куриона и Марка Антония.

Дагда — главный бог друидов. Его стихия — вода. Муж великой богини Дани.

Дальняя Испания — юго-западная часть Иберийского полуострова, более плодородная и процветающая, чем Ближняя Испания. Эта римская провинция была необычайно богата золотом, серебром, свинцом и железом.

Дани — главная богиня друидов. Ее стихия — земля.

Данубий — река Дунай.

Двенадцать таблиц — почитаемые таблицы римских законов, датируемых серединой XV в. до н. э. Первоначальные двенадцать таблиц были сожжены, когда галлы ограбили Рим, но их восстановили на бронзе, и они стали основой всего последующего римского законодательства. К концу существования Республики они являлись скорее мемориальными, чем юридическими.

Демагог — в переводе с греческого «вождь народа», термин, обозначающий политика, который в выступлениях апеллировал к толпе. Римские демагоги почти всегда были плебейскими трибунами, но это вовсе не означало, что они стояли на платформе «освобождения масс» или что к ним прислушивались одни лишь бедняки. Обычно этот термин использовался консервативными членами сената для обозначения более радикальных плебейских трибунов.

Денарий — римская серебряная монета, равная 4 сестерциям. 6250 денариев составляли талант.

Дертона — современная Тортона в северо-западной Италии.

Диадема — эллинистический символ власти. Головная повязка, белая лента с вышитыми концами, которые часто завершались бахромой. Более богатое украшение считалось вызывающим. Диадему повязывали вокруг головы, через лоб, располагая узел на затылке. Концы спускались на плечи.

Диктатор — римский магистрат, не избираемый, а назначаемый консулом по велению сената для принятия чрезвычайных мер во время правительственного кризиса. Чаще всего это случалось во время войны и угрозы вторжения противника на римскую территорию. Поэтому предполагалось, что круг решаемых диктатором проблем будет ограничен армией. Диктатор носил также звание magister populi, то есть начальника пехоты, и своим первым приказом назначал себе заместителя — magister equitum, то есть начальника кавалерии. Во времена Республики функции диктатора ограничивались ведением войны, все остальные вопросы решал другой консул. Диктаторские полномочия ограничивались шестью месяцами — временем проведения военной кампании. Назначение диктатора определялось lex curiata. Перед диктатором шествовали двадцать четыре ликтора, в чьих фасциях были топорики даже тогда, когда ликторы находились в черте померия.

Диктатор единственный из всех магистратов был освобожден от наказания за действия, совершенные им в период нахождения у власти, и не привлекался к ответственности после сложения полномочий. Но со временем, после того как враги молодой Республики были повержены, нужда в диктаторах пошла на убыль. Это вкупе с недоверием сената к диктаторам привело к попыткам разрешать кризисы без привлечения отдельных личностей, с помощью senatus consultum ultimum.

Когда в 81 г. до н. э., после похода на Рим, Сулла был назначен диктатором, он намеренно присвоил себе права, ранее не принадлежавшие диктаторам. Пользуясь своим правом на неприкосновенность и безнаказанность, он применил свои полномочия для принятия законов и создания новой конституции и для пополнения казны. Он избавился от своих врагов, казнив их. После шести месяцев правления он не сложил с себя диктаторские полномочия, и многие посчитали, что он никогда не сделает этого, но в 79 г. до н. э. он отказался от власти и удалился на покой. Поэтому когда Цезарь, тоже после похода на Рим, стал диктатором, он по примеру Суллы расширил свои полномочия еще больше.

Дионис — скорее греческий, чем римский бог. Поклонение ему началось во Фракии, где оно было разнузданным, с кровопролитием. В более поздние времена ритуал поклонения стал более мирным, с возлияниями.

Диррахий — современный Дуррес в Албании.

Дороги. Римляне были истинными мастерами дорожного дела. Нормы ширины дорог определяются очень рано — уже в законах Двенадцати таблиц. Все римские дороги постоянно благоустраивались и расширялись. В горах для них пробивались тоннели. У дорог создавались почтовые станции, постоялые дворы, сторожевые заставы, стояли мильные столбы. Общая протяженность дорог составляла около 80 тысяч км. Для путешественников выпускались особые путеводители. За пользование некоторыми дорогами взималась пошлина.

Дорога Аврелия Новы — построена в 118 г. до н. э. Соединяла Пизы с Популонией на берегу Тусканского моря в Этрурии.

Дорога Аврелия Вета — построена в 241 г. до н. э. Соединяла Популонию с Римом вдоль берега Тусканского моря.

Анниева дорога — построена в 153 г. до н. э. Соединяла Флоренцию на реке Арн с Вероной в северной части Италийской Галлии и пересекалась с Эмилиевой дорогой у Бононии.

Аппиева дорога — построена в 312–244 гг. до н. э. Длинная дорога между Римом и его портами на Адриатике, Тарентом и Брундизием.

Валериева дорога — построена в 307 г. до н. э. Шла от Рима к Адриатике, пересекая Апеннины.

Домициева дорога — построена в 121 г. до н. э. Длинная дорога в Дальнюю Испанию. Начиналась у Плаценции в Италийской Галлии, пересекала Альпы и Пиренеи и заканчивалась у Кордубы.

Кассиева дорога — построена в 154 г. до н. э. Шла между Римом и Арретием и Флоренцией на реке Арн, проходя по Этрурии.

Мунициева дорога — построена в 225 г. до н. э. Соединяла Беневент с Барием на Адриатике, затем шла по берегу до Брундизия.

Попиллиева дорога — построена в 131 г. до н. э. Шла от Капуи до Регия на «пальцах» италийского «сапога», напротив сицилийской Мессаны.

Соляная дорога — очень древняя. Дата постройки неизвестна. Это была первая римская длинная дорога. Она шла от Рима к Адриатике, пересекая Центральные Апеннины.

Фламиниева дорога — построена в 220 г. до н. э. Шла от Рима через Апеннины к Адриатическому побережью у города Фан Фортуны.

Эгнациева дорога — построена в 130 г. до н. э. Соединяла Диррахий и Аполлонию в Западной Македонии с Геллеспонтом и Византием.

Эмилиева дорога — построена в 187 г. до н. э. Связывала Адриатическое побережье у Аримина с Плаценцией в западной части Италийской Галлии.

Дорога Эмилия Скавра — построена в 103 г. до н. э. Связывала Плаценцию через Дертону с Генуей, потом шла по берегу Тусканского моря в Пизы на реке Арн.

Юлиева дорога — построена в 105–103 гг. до н. э. Прибрежная дорога между Генуей и Массилией.

Друидизм — главная религия кельтов, основанная на мистике и анимизме. Она не нравилась средиземноморским народам, которые считали предосудительными ее странные обряды, особенно человеческие жертвоприношения.

Дуумвиры — два высших должностных лица в италийских городах; обладали полномочиями, аналогичными власти консулов в Риме.

«Жаворонок» — название легиона, сформированного Цезарем на свои деньги. Солдаты этого легиона носили на шлемах султаны из перьев.

Ибер — река Эбро.

Игры (лат. ludi) — достаточно скромно проводимые при царях, во времена поздней Республики игры превратились в многодневные праздники. Игры включали в себя состязания колесниц, травлю зверей и представления, для которых возводились специальные театры. Самыми популярными были ludi Romani, проходившие в сентябре. Игры не включали в себя гладиаторские бои. Свободные римские граждане, мужчины и женщины, могли посещать любые виды игр, но вольноотпущенникам и негражданам вход был запрещен. Женщинам дозволялось сидеть вместе с мужчинами в цирках, но не в театрах.

Иды — третий из трех дней месяца, имевших свое имя, которые представляли собой дни отсчета в месяце. Даты считали назад от каждого из этих дней — календы, ноны, иды. Иды попадали на пятнадцатый день длинных месяцев (март, май, июль, октябрь) и на тринадцатый день других месяцев.

Илион — римское название Трои.

Иллирия — дикие гористые земли на восточном побережье Адриатического моря. В Иллирию входили Истрия и Далмация.

Император — первоначально главнокомандующий или генерал римской армии; впоследствии это звание присваивалось полководцу, который одержал великую победу. Для того чтобы сенат дал разрешение на проведение триумфа, полководец должен был доказать, что войска провозгласили его императором на поле боя.

Империй — уровень власти, передаваемый курульным магистратам особым законом lex curiata de imperia, причем всего на один год. Консул мог получить только военный империй (право казнить или миловать подчиненных, распространявшееся только за пределами города), претор — только гражданский империй (право юрисдикции, наказания в виде штрафов, заключения в тюрьму и телесных наказаний в черте города). Количество ликторов определяло уровень империя.

Инсула — отдельно стоящий многоэтажный дом, предназначавшийся для сдачи квартир внаем.

Исида — египетская богиня. Но также и эллинизированное божество. В Риме ей поклонялись в основном многие тысячи греков-вольноотпущенников. Поскольку ритуалы в ее честь сопровождались бичеванием, большинство римлян смотрели на поклонение Исиде как на нечто оскорбительное для них.

Италийская (Цизальпинская) Галлия — Галлия «по эту сторону Альп». Италия севернее рек Арн и Рубикон, ограниченная с севера, востока и запада Альпами. Народы, ее населявшие, вели происхождение от галльских племен.

Италия — полуостров к югу от рек Арн и Рубикон.

Итий — порт и деревня у Дуврского пролива. До сих пор неизвестно, Кале это или Виссан.

Ихор — жидкость, текущая в венах бога или богини. Это не кровь.

Калабрия — в древние времена «каблук» италийского «сапога».

Календы — первый из трех дней месяца, имевших свое имя (календы, ноны, иды), которые представляли собой дни отсчета в месяце. Календы всегда выпадали на первый день месяца.

Калиги — обувь легионера, открытая меньше, чем сандалии. Очень толстая кожаная подошва, подбитая металлическими гвоздями, защищала стопу от попадания гравия или песка. Доступ воздуха к ноге обеспечивал ее здоровое состояние. В очень холодную погоду легионеры надевали толстые носки и вкладывали в калиги стельки из кроличьих шкурок.

Кампания — область на западе Италии с баснословно богатыми и плодородными почвами вулканического происхождения. Великолепно орошаемый район, дающий самые большие урожаи во всей Италии. Греки, первые колонисты этой области, были вытеснены этрусками, на смену которым пришли самниты, а они, в свою очередь, уступили место римлянам. Греки и самниты, по-прежнему составлявшие часть населения области, обычно находились в оппозиции к правительству, поэтому Кампания всегда была готова к мятежу.

Кандавия — гористая область в Иллирии, через которую шла Эгнациева дорога.

Капуя — самый большой город в Кампании, много раз нарушавший свои обязательства перед Римом, что побудило Рим отобрать у него обширные и очень ценные общественные территории, включая Фалернскую область, производившую лучшие в Италии вина. Ко времени Цезаря Капуя стала центром огромной военной индустрии, обслуживая окружавшие ее военные лагеря и гладиаторские школы.

Карины — один из самых богатых кварталов Рима, располагался на западной стороне холма Оппий.

Карры — ныне небольшая деревня Харран на юге Турции около сирийской границы. Место страшного поражения римлян, когда парфяне атаковали армию Марка Красса.

Картуш — личные иероглифы каждого египетского фараона, заключенные в овал (или прямоугольник со скругленными углами). Многовековая традиция, закончившаяся на самом последнем фараоне — Клеопатре VII.

Карфаген — центр финикийской цивилизации в Северной Африке, территориально — современный Тунис. В пору расцвета, главным образом за счет господства на море, Карфаген представлял собой империю, имевшую в своем составе Сицилию, Сардинию и всю Испанию. Три войны с Римом, длившиеся сто пятьдесят лет, постепенно ослабили его мощь и в конце концов свели ее на нет. Самым знаменитым полководцем Карфагена был Ганнибал.

Катабатмос — необитаемый берег между Египтом и Киренаикой.

Катапульта — во времена Республики артиллерийский механизм для стрельбы очень большими деревянными стрелами. По принципу работы похожа на арбалет.

Квестор — самый нижний чин среди римских магистратов. Возраст, начиная с которого римский гражданин мог претендовать на должность квестора, совпадал с возрастом возможного вхождения в сенат — тридцать лет. Основные обязанности квестора относились к области финансов: он мог быть направлен в казначейство — Рима или какое-либо второстепенное, мог заниматься таможенными вопросами в портах, управлять финансами в провинции. Консул, который должен был управлять данной провинцией, мог лично просить кого-либо послужить ему в качестве квестора, — это было лестное предложение и верный способ получить данный пост. В обычных условиях срок деятельности квестора был равен одному году; однако если это был личный квестор, то он мог оставаться в провинции до тех пор, пока не закончится срок деятельности призвавшего его правителя. Первый день срока службы — пятый день декабря.

Квинкверема — широко распространенная форма древней боевой галеры, также называемая «пятеркой». Как и бирема и трирема, она была намного больше в длину, чем в ширину. Она предназначалась только для ведения боевых действий на море. Бытовало мнение, что она имела пять рядов весел, но теперь почти все согласились, что ни одна галера никогда не имела больше трех рядов весел и чаще всего имела лишь два ряда. «Пятерка», вероятно, называлась так, потому что на ней было по пять человек на весло или, если было два уровня, по три человека на весло в верхнем ряду и по два человека в нижнем ряду. Если было по пять человек на весло, тогда человек на одном конце весла должен быть очень умелым гребцом. Он направлял весло, и это действительно тяжелая работа. Однако пять человек на весле означало, что при взмахе веслом гребцы должны были вставать, а когда они тянули весло на себя, они падали на скамьи. «Пятерка», на которой гребцы могли остаться сидеть, должна иметь три ряда весел, как на триреме, по два человека на каждом из двух верхних рядов и один человек на самом нижнем ряду. Видимо, использовались все три вида квинкверем, у каждого сообщества или государства были свои предпочтения. Квинкверема была с палубой, верхний ряд весел — в уключинах; предусматривались также мачта и парус, хотя обычно парус оставляли на берегу, если предстояло сражение. Гребцов было около 270, морской пехоты, вероятно, 30, и если адмирал верил в абордаж, а не в таран, галера могла вместить около 120 солдат вместе с боевыми башнями и катапультами. Как свои меньшие сестры-галеры, «пятерки» использовали профессиональных гребцов и никогда — рабов.

Квинктилий — современный июль. Название было изменено во время правления Юлия Цезаря.

Квирин — безликий, бестелесный бог сабинян. Дух римского гражданства, покровитель собраний. Его храм находился на Квиринале, первоначальном поселении сабинян.

Квириты — древнее название римских граждан, употреблявшееся на народных собраниях. Кроме того, словом «квириты» обозначались гражданские лица в противоположность военным.

Кенаб — современный Орлеан.

Керкина (Церцина) — современная Керкенна, остров близ побережья Туниса.

Кефалления — современная Кефалиния, крупный остров в Ионическом море западнее Греции.

Киммерия — территория, прилегающая к верхней части современного Черного моря. В древние времена включала не только Крымский полуостров, но и большую часть территории вокруг него.

Кираса — две пластины, обычно из бронзы или стали, но иногда из уплотненной кожи, одна из которых защищает грудь и живот, а другая — плечи и спину. Пластины закреплялись завязками на плечах и по бокам. Высшие армейские чины носили роскошные кирасы, отделанные серебром и золотом. Командующий и его легаты носили также пояса из тонкой красной ткани с металлическими застежками.

Классы. Все население, способное носить оружие, было разделено на пять классов — цензовых разрядов — в зависимости от величины имущества. Первый класс включал самых богатых, пятый — беднейших. Римские граждане, относящиеся к capite censi, или неимущим, не принадлежали ни к какому классу и не могли голосовать на Центуриатном собрании. Фактически если большинство представителей первого и второго классов поддерживали какое-либо решение, то третий класс даже не привлекался к голосованию.

Клиент — свободный человек или вольноотпущенник (не обязательно гражданин Рима), который отдавал себя под покровительство патрона. Клиент должен был участвовать во всех делах своего патрона, поддерживая его интересы и исполняя его поручения; патрон, в свою очередь, обязывался оказывать ему поддержку в его делах: способствовать при получении клиентом какого-либо места или положения, помогать материально. Освобожденный раб автоматически переходил в разряд клиентов бывшего хозяина. Своеобразный кодекс чести управлял поведением клиента по отношению к патрону, и он был в высшей степени привержен этому кодексу. Сам клиент мог одновременно стать чьим-либо патроном, при этом его клиенты одновременно становились клиентами его патрона. Клиентами могли быть не только отдельные личности, но и города и страны.

Клиент-царь — иностранный монарх, признавший Римское государство как своего патрона. Положение такого монарха определял титул «друг и союзник римского народа». Иногда иностранный монарх находился под патронажем какого-либо влиятельного римлянина. В числе таких римлян были Лукулл и Помпей.

Когорта — тактическая единица римского легиона, состоящая из шести центурий. Обычно легион состоял из десяти когорт. Говоря о передвижениях войск, для генерала было привычнее оперировать словом «когорта», нежели «легион», что, вероятно, показывает, что, по крайней мере до времен Цезаря, генералы развертывали войско в боевой порядок именно когортами.

Коллегия — 1) объединение отдельных профессиональных групп; 2) сообщество римских жрецов.

Комиций — см. Собрание.

Консул — должностное лицо, избираемое в центуриатных комициях на один год и вступавшее в должность 1 января. Консулов было двое. Они пользовались военной и гражданской властью. Консулам подчинялись все магистраты, кроме народных (плебейских) трибунов. Консул — высшая ступень в иерархии римского управленческого аппарата. Каждый консул имел при себе штат из двенадцати ликторов, которые носили на плечах фасции — знак консульской власти. На должность консула могли быть избираемы как патриции, так и плебеи, причем два патриция одновременно править не могли. Возраст, с которого можно было претендовать на должность консула, составлял 42 года — после двенадцатилетней практики в сенате, куда входили не младше тридцати. Империй консула практически не знал границ. Кроме того, консул мог брать на себя командование любой армией.

Консул-суффект — консул-сменщик. Если кто-то из действующих консулов умирал, сенат мог назначить ему замену, суффекта, не проводя дополнительных выборов.

Консуляр — звание, дававшееся бывшему консулу.

Контубернал — обычно молодой знатный римлянин, которого перед началом политической карьеры прикомандировывали на год к претору для ознакомления с военным делом.

Кордуба — ныне Кордова (Испания).

Коркира — остров Керкира (Корфу) в Адриатическом море.

Корнелия, мать Гракхов — дочь Сципиона Африканского и Эмилии Павлы. Вышла замуж за выдающегося консуляра Тиберия Семпрония Гракха, который был намного старше ее, и родила ему двенадцать детей. Но сумела вырастить только троих: знаменитых Гракхов и дочь Семпронию, которая вышла замуж за Сципиона Эмилиана. Когда муж Корнелии умер, она объявила, что повторный брак — это позор для римской аристократки, и отказала всем женихам, среди прочих и Птолемею Эвенгету Пузатому из Египта. Один сын ее был убит, другой покончил с собой, а дочь, по слухам, отравила своего мужа. Сама Корнелия дожила до глубокой старости и стала идеалом для последующих поколений римских аристократок за стойкость в трагических обстоятельствах и несгибаемый дух. Ее письма и записки высоко ценились. После смерти Корнелии на ее могиле всегда лежали цветы. Хотя ее культ не был утвержден официально, простые римлянки поклонялись ей как богине.

Куларон — современный Гренобль в альпийской Франции.

Курия Гостилия (Гостилиева курия) — здание сената. Считалось, что оно построено третьим римским царем Туллом Гостилием.

Курульное кресло — кресло из слоновой кости, предназначенное исключительно для высших магистратов: консулов, преторов и курульных эдилов. Ножки этих складных кресел перекрещивались в виде буквы «X», подлокотники у них были низкие, спинка отсутствовала.

Лазерпиций — вещество, получаемое из сильфия, произрастающего в Северной Африке. Использовалось как средство, способствующее пищеварению при переедании.

Лары — божества чисто римского происхождения, защищавшие все сферы бытия римлян и приглядывавшие буквально за всем — от жилищ и уличных перекрестков до пограничных камней. Морские лары ограждали путешествующего римлянина от опасностей, таящихся в морских глубинах.

Латифундий — большой надел государственной земли, арендуемый одним владельцем и используемый им на манер современного ранчо, то есть скорее для выпаса скота, чем для земледелия.

Лаций — родина римлян. Его северной границей была река Тибр, а южная начиналась от Таррацина. На востоке граница пролегала в Самнитских горах.

Легат — заместитель командующего армией, чин из высшего командного состава. Чтобы добиться положения легата, следовало сначала войти в сенат. Легаты были подотчетны лишь верховным командующим.

Легион — самое маленькое воинское соединение в римской армии, способное вести военные действия за счет собственных резервов. Полностью укомплектовано, вооружено, оснащено для ведения войны. Полный легион включал в себя 4800 солдат, разделенных на 10 когорт по 6 центурий в каждой, 1200 человек обслуги, а также артиллеристов и оружейников.

Лемур — создание из подземного мира, дух усопшего.

Лигурия — гористая местность между Альпами по реке По и Лигурийским заливом. Главный порт — Генуя. Бедная, неплодородная область, главным образом знаменита шерстью, из которой делали великолепные непромокаемые плащи и фетр.

Ликтор — особое должностное лицо при высших магистратах и некоторых жрецах. В зависимости от ранга каждому магистрату полагалось определенное количество ликторов (диктатору — 24, консулу — 12, претору — 6). Вооруженные фасциями, они шли впереди магистрата, расчищая путь. Среди их обязанностей — нести охрану во время телесных наказаний или смертных казней. Внутри Рима ликторы носили белые тоги; выходя из города, надевали малиновую тунику с широким черным поясом, орнаментированным латунью; при похоронах — черную тогу.

Лузитаны — племя кельтиберов в Западной Испании (Дальней Испании).

Мавретания — северо-западная область Африки от реки Мулуя в современном Алжире до Атлантического океана.

Магистраты — выборные исполнительные органы и должностные лица сената и народа Рима. Во времена Цезаря все они входили в сенат.

Малая Армения — территория, расположенная к западу от Армении. Там, высоко в горах, находятся истоки и верховье реки Евфрат. Гористая, негостеприимная местность.

Марий, Гай — третий основатель Рима. «Новый человек» из Арпина, Марий родился около 157 г. до P. X. в зажиточной семье. Будучи молодым военным трибуном, он в Нуманции привлек внимание Сципиона Эмилиана, который посоветовал ему попробовать сделать карьеру в Риме, несмотря на неясное происхождение. Поддерживаемый Цецилиями Метеллами (которые позже о том сожалели), Марий стал сенатором как плебейский трибун. Однако низкое происхождение делало для него маловероятной возможность занимать должности старших магистратов. С помощью взятки ему удалось стать претором в 115 г. до P. X., но консулом он пока стать не сумел.

В 110 г. до P. X. он женился на Юлии, тетке великого Цезаря, чье патрицианское происхождение и связи дали ему перспективу стать консулом. В качестве легата Метелла Нумидийского он пошел воевать против царя Югурты в Северной Африке и использовал это, чтобы обеспечить свое консульство в 107 г. до P. X., к большому неудовольствию Метелла.

Катастрофическая серия поражений римлян резко снизила количество людей, которые могли поступать на службу в римскую армию, поэтому в течение следующих нескольких лет Марий стал набирать в армию неимущих. Риму нешуточно угрожала тотальная миграция германских племен. Это позволило Марию шесть раз пройти в консулы, причем трижды он регистрировал свою кандидатуру in absentia.

Разбив германцев, в 100 г. до P. X. Марий отошел от общественной жизни на несколько лет. Вернулся он, когда италийские союзники Рима подняли восстание и Рим снова потерпел несколько поражений. Убежденный, что предсказание о семи сроках его консульства должно сбыться, Марий приложил к реализации этого все усилия и в 86 г. до P. X. стал консулом в седьмой раз с Цинной в роли младшего консула. Но пробыл он в этой должности всего несколько дней и умер в разгар развязанной его врагами резни, которая привела в ужас весь Рим. Его первый союзник и преданный легат Сулла сделался его главным врагом.

Жизнь Мария описана в первых двух книгах: «Первый человек в Риме» и «Битва за Рим (Венец из трав)».

Массилия — современный Марсель.

Медимн — греческая мера объема сыпучих тел, равная 52,5 л.

Мелита — остров Мальта.

Мемфис — около современного Каира в Египте.

Мерцедоний — так назывались двадцать с лишним дней, вставляемых в римский календарь после февраля, чтобы привести в соответствие календарь и сезоны.

Мессапии — древнейшее население юго-восточной Италии.

Миля — римская миля равнялась примерно 1500 м.

Муниципии — районы в Италии или в провинциях, которые в глазах Рима не обладали полной самостоятельностью.

Мутина — современная Модена в Северной Италии.

Народ Рима — термин, формально относившийся ко всем римским гражданам, не входившим в сенат, без различия между патрициями и плебеями.

Наше море — принятое у римлян название Внутреннего (Средиземного) моря.

Неаполь — было несколько городов с таким названием.

Нестроевые солдаты — обслуживающий персонал, приданный числом в тысячу двести человек каждому легиону. Эти своеобразные слуги не были рабами и в большинстве своем имели гражданство.

Никомедия — современный Измит в Турции.

Номарх — управляющий округом (номом) в Египте.

Ноны — второй из трех дней месяца, имевших свое имя (календы, ноны, иды), которые представляли собой дни отсчета в месяце. Ноны выпадали на седьмой день длинных месяцев (март, май, июль, октябрь) и на пятый день других месяцев.

Нумидия — часть Северной Африки между современным Тунисом и рекой Мутул в Алжире.

Обструкция — затягивание прений.

Общественная лошадь — лошадь, принадлежавшая сенату и народу Рима. Еще во времена римских царей в практику правительства вошло предоставлять коня для сражений всадникам восемнадцати старейших центурий. Право на общественную лошадь высоко ценилось и защищалось.

Общественный дом — официальная резиденция великого понтифика и (во времена Республики) также место жительства шести весталок, находившихся в подчинении великого понтифика.

Овощной форум — овощные рынки, расположенные наполовину внутри, наполовину вне Сервиевой стены, на берегах Тибра около Фламиниева цирка.

Осканский диалект — язык италийского полуострова, на котором говорило население Самнии, Апулии, Калабрии, Лукании и Бруттия. Язык очень отличался от латинского, что позволяло римлянам презрительно относиться к тем, кто на нем говорил.

Пад — река По в Северной Италии.

Паретоний — возможно, современный Мерса-Матрух на северо-западе Египта.

Парфяне — имеется в виду Парфянское царство (свободная военная конфедерация), включавшее в себя земли от реки Инд в Пакистане до реки Евфрат в Сирии. На севере его ограничивали горы и степи Центральной Азии, на юге — Индийский океан и Персидский залив. Во времена Цезаря парфянами правил царь из династии Аркасидов (племя парнов, поклонявшихся богине Мазде). Он имел резиденции в двух столицах — Экбатане (Хамадан) и Селевкии (Багдад). Хотя правящий класс, состоявший в основном из парнов, мог говорить и писать на греческом, парфянская знать уже давно отказалась от своих эллинистических притязаний. Ни климат, ни земля не позволяли парфянам содержать армию, состоявшую из пехоты. Поэтому парфянские армии были конными. Знать сражалась как катафракты (затянутые в кольчуги), а крестьяне — как едва одетые лучники. Эти лучники и посылали знаменитые «парфянские стрелы».

Патриции — римская аристократия. Для римлян, почитавших предков и таинство рождения, крайне важна была принадлежность к классу патрициев. Старейшие среди патрицианских родов были аристократами еще до основания Рима. Молодые патрицианские роды (например, Клавдии) появились с началом республиканского правления. В эпоху Республики они сохраняли звание патрициев, а также тот уровень престижа, которого не мог достичь ни один плебей, как бы ни были благородны и царственны его предки. Однако в последнее столетие существования Республики патриции и плебеи не отличались почти ничем, кроме происхождения. Богатство и мощь великих плебейских родов неуклонно вели к уменьшению привилегий патрициев. Но даже в период поздней Республики важность того, что ты патриций по крови, трудно было переоценить. Именно потому представители старых родов, такие как Сулла и Цезарь, рассматривались как возможные цари Рима, в то время как Гай Марий и Помпей Великий не могли и помыслить себя царями. Кровь решала все. В последнее столетие Республики нижеперечисленные патрицианские семьи продолжали поставлять сенаторов, преторов и консулов: Эмилии, Клавдии, Корнелии, Фабии (но только через усыновление), Юлии, Манлии, Пинарии, Постумии, Сергии, Сервилии, Сульпиции и Валерии.

Патрон — представитель патрицианского рода, защитник клиентов, искавших его покровительства. Патрон был связан с клиентами рядом взаимных обязательств.

Патры — современный Патрас у Коринфского залива.

Перипатетик — последователь философии, основанной Аристотелем, но развитой его учеником Теофрастом. Изначально так называлась крытая дорожка на территории школы, по которой философы прогуливались, ведя беседы.

Перистиль — окруженный с четырех сторон крытой колоннадой прямоугольный двор, часто с бассейном и фонтаном.

Пицен — часть италийского «сапога», соответствующая икре ноги. Западной границей Пицена являются склоны Апеннин, восточной границей — Адриатическое море. На севере лежит Умбрия, на юге — Самний.

Плаценция — современная Пьяченца на севере Италии.

Плебеи — все римские граждане, не относящиеся к патрицианским родам. В первый период Республики ни один плебей не мог быть назначен жрецом, войти в курульный магистрат или сенат. Но вскоре один за другим институты, принадлежавшие ранее исключительно патрициям, начали переходить к плебеям, которые превосходили их числом и несколько раз угрожали неповиновением. Плебеи создали новую «плебейскую» аристократию, что давало им возможность называть себя нобилями, если в семье имелись преторы или консулы.

Плебейский трибун — эта магистратура появилась в первые годы существования Республики, когда плебеи находились в открытом конфликте с патрициями. Избираемый Плебейским собранием, плебейский трибун давал клятву защищать жизни и имущество плебеев, а также спасать их от лап патрицианского магистрата. В 450 г. до н. э. было избрано 10 плебейских трибунов. Закон lex Atinia de tribunis plebis in senatum legendis, принятый в 149 г. до н. э., давал право человеку, избранному плебейским трибуном, автоматически становиться сенатором. Так как эти люди не были выбраны всем народом Рима (то есть и плебеями, и патрициями), они не могли изменять неписаную конституцию города и не являлись полноправными магистратами (такими, как солдатские трибуны, квесторы, курульные эдилы, консулы и цензоры). Их магистратура распространялась только на плебеев, и их власть основывалась на клятве всех плебеев защищать неприкосновенность выбранных ими трибунов. Сила власти плебейского трибуна как магистрата коренилась в праве наложить вето на любое решение властей. Один плебейский трибун мог наложить вето на решение своих девяти коллег, а также любого или любых магистратов, включая консулов и цензоров. Он мог наложить вето на проведение выборов, принятие закона. Он мог подвергнуть вето декрет сената, даже если тот касался ведения войны или международных отношений. Только действия диктатора не могли быть подвергнуты вето. Внутри Плебейского собрания плебейский трибун мог даже вынести смертный приговор без суда человеку, подвергшему сомнению его право на исполнение обязанностей.

Плебейский трибун не обладал империем, и его права распространялись не далее одной мили за пределы города Рима. По традиции человек мог служить плебейским трибуном лишь один срок, но Гай Гракх нарушил этот обычай, став трибуном дважды. Тем не менее подобные случаи были довольно редки. Срок службы начинался 10 декабря и завершался в девятый день декабря следующего года.

Так как реальная власть плебейского трибуна заключалась в запретительных действиях — праве вето (intercessio), вклад трибуна в действия власти был скорее деструктивный, чем конструктивный. Консервативные элементы в сенате ненавидели плебейских трибунов, если не могли подкупить их. Лишь немногие из плебейских трибунов оказали значительное влияние на социальную жизнь Рима. Тиберий и Гай Семпроний Гракхи, Гай Марий, Луций Апулей Сатурнин, Публий Сульпиций Руф, Авл Габиний, Тит Лабиен, Публий Клодий, Публий Ватиний, Гай Требоний, Гай Скрибоний Курион и Марк Антоний противостояли сенату; некоторые из них погибли за это.

Плебейское собрание — см. Собрание.

Полиоркет — «Осаждающий города», прозвище Деметрия Македонского (337–283 до н. э.).

Померий — священная граница Рима, отгороженная камнями (cippi) и отделявшая городскую территорию от сельской местности. Эта священная граница была установлена при царе Сервии Туллии и оставалась таковой до правления диктатора Суллы. Померий не в точности проходил по Сервиевой стене. Весь древний Палатинский город Ромула находился в пределах этой границы, но Авентин и Капитолий туда не входили. Согласно традиции померий может быть расширен, но только таким человеком, который значительно раздвинет границы Римской державы. В религиозной традиции истинный Рим существует лишь в пределах померия; все остальное — просто римская земля.

Понт — большое государство в северо-восточной Анатолии, граничащее с Эвксинским морем и более или менее замкнутое рекой Галис.

Пособие зерном — старый обычай, способ знатных римских политиков привлекать на свою сторону низшие классы, субсидируя раздачу бесплатного зерна (пшеницы). Голосов это давало мало, зато приносило репутацию филантропов, что учитывалось выборщиками, когда дело касалось высоких постов. Филантропию считали очень ценным политическим качеством. В 58 г. до P. X. плебейский трибун Публий Клодий узаконил бесплатные зерновые дотации: каждый римлянин ежемесячно стал получал пять модиев бесплатной пшеницы, что позволяло семье печь один большой хлеб ежедневно. Клодий финансировал свою программу через аннексию острова Кипр, принадлежавшего египетским Птолемеям. Зерно получали практически все. Но Цезарь, сделавшись диктатором, уменьшил количество получающих пособие с трехсот тысяч до ста пятидесяти тысяч, введя ценз нуждаемости.

Претор — второй по важности пост в римской cursus honorum магистратов (если исключить цензорство). В самом начале эпохи Республики преторов было два, в дальнейшем их количество увеличилось. Они избирались Центуриатным собранием сроком на один год. Городской претор (praetor urbanus) был старшим, он отвечал за судебные процессы в границах Рима. Если оба консула отсутствовали в Риме, он считался старшим магистратом и мог созывать сенат. Городской претор организовывал также защиту города в случае опасности. Претор по делам иноземцев (praetor peregrinus) избирался для ведения дел между римскими гражданами и чужеземцами или между самими чужеземцами. В отличие от других преторов он имел право покидать Рим и разъезжать по Италии для решения дел, входящих в его компетенцию.

Принцепс сената — лидер парламента. Цензор избирал на этот пост сенатора с незапятнанной репутацией и твердыми моральными принципами. Титул принцепса сената не был пожизненным, он давался заново или подтверждался каждые пять лет, при смене цензоров.

Проконсул, промагистрат, пропретор, проквестор. Приставка «про» обозначает, что человек, исполняющий обязанности магистрата, в действительности магистратом не является. Обычно промагистрата, уже находившегося на государственной службе, посылали с неким поручением в провинцию (чаще всего) от имени консула, претора или квестора этого года. Промагистрат обладал тем же империем, как и тот, кого он представлял.

Пропонтида — современное Мраморное море, между Эгейским и Черным морями.

Проскрипции — римское название практики, не ограниченной римским периодом. Это включение человека в список лиц, не имеющих никаких прав, даже права на жизнь. Все происходило без суда, занесенный в проскрипции человек не имел возможности доказать свою невиновность. Его объявляли nefas (святотатцем). Сулла первым широко использовал практику проскрипций. После него простое упоминание о них вызывало панический страх у римлян первого класса.

Публиканы — откупщики, собиравшие налоги в провинциях.

Путеолы — современный Поццуоли. Оживленный порт в Неаполитанской бухте, знаменит производством стекла.

Регий — современный Реджио в Калабрии.

Регия — старейший римский храм, стоящий на Римском Форуме возле Общественного дома. Необычной формы постройка, ориентированная на север, служила канцелярией великого понтифика и штаб-квартирой коллегии понтификов. Там располагались святилища и алтари древних римских богов: Опы, богини плодородия, Весты и Марса, щитоносца и копьеносца.

Редут — часть фортификаций за главной оборонительной стеной, небольшой форт, обычно в форме квадрата, иногда многоугольника.

Республика — форма правления, принятая Римом после изгнания последнего царя Тарквиния Гордого в 510 г. до н. э.

Республиканцы — в данной книге группа людей, составивших оппозицию Цезарю, как только он перешел Рубикон. Возглавили группу ультраконсервативные boni. Они назначили Гнея Помпея Великого своим военачальником и развязали гражданскую войну, чтобы свалить Цезаря. Потерпев сокрушительное поражение при Фарсале, республиканцы продолжили сопротивление в провинции Африка и окончательно были разбиты при Мунде в Дальней Испании.

Их не надо путать с убийцами Цезаря, «освободителями», многие из которых республиканцами не являлись, а некоторые (Брут, Кассий) с самого начала отказывались принимать участие в этой борьбе.

Римские имена. Римляне имели три имени: praenomen, nomen и cognomen.

Praenomen — личное имя (женщины praenomen не имели). Этих личных имен было очень немного, всего около двадцати: Авл, Аппий, Гай, Гней, Деций, Луций, Марк, Маний, Мамерк, Нумерий, Публий, Квинт, Секст, Сервий, Спурий, Тит, Тиберий. Половина из них употреблялась редко или принадлежала членам определенных родов. Каждый род (фамилия) предпочитал два-три определенных имени, к примеру, Юлии предпочитали имена Секст, Гай и Луций.

Nomen — название рода, соответствующее нашей фамилии. Именем женщин была женская форма названия рода (nomen). Так, дочь Марка Туллия Цицерона называлась Туллия. Если были две дочери, то к этому имени прибавлялись слова «Старшая», «Младшая», если больше двух — «Третья», «Четвертая».

Cognomen — последнее из имен римлянина, выделяющее его из числа тех, кто носит одинаковые с ним praenomen и nomen. Римлянин мог взять собственный cognomen, как это сделал Помпей, назвав себя Магном (Великим), или мог носить cognomen, который был в их семье уже несколько поколений, например Цезарь (Пышноволосый) у одной ветви рода Юлиев. Cognomen зачастую указывал на какой-нибудь физический признак или недостаток либо напоминал о каком-нибудь славном деянии. Некоторые люди имели несколько cognomen, например Гай Юлий Цезарь Страбон Вописк (Страбон означает «косоглазый», Вописк — «единственный выживший из двух близнецов»). Таким образом, cognomen был, по сути, прозвищем.

Римский календарь. Первоначально у римлян был лунный год в 10 месяцев, начинавшийся мартом и заканчивавшийся декабрем. Однако скоро (по преданию, при царе Нуме Помпилии или Тарквинии Древнем) римляне перешли к лунному году в 12 месяцев, содержавшему 355 дней. Для приведения его в соответствие с солнечным годом стали прибавлять время от времени лишний месяц (mensis intercalarius). Но все-таки гражданский год совершенно не сходился с естественным годом (римляне говорили, что сезоны отстают от календаря). Окончательно календарь был приведен в порядок Юлием Цезарем в 46 г. до н. э.: он ввел солнечный год в 365 дней со вставкой одного дня в каждом четвертом году (юлианский календарь) и установил начало года с января. Год римляне определяли или именами консулов этого года, или порядковым числительным, считая от предполагаемой даты основания Рима — 753 г. до н. э. Этот год считался первым.

Месяцы обозначались теми же названиями, что и теперь, только июль и август назывались квинктилий (пятый) и секстилий (шестой) до времен императора Августа (названия «июль» и «август» они получили в честь Юлия Цезаря и Августа). В каждом из месяцев римляне считали столько же дней, сколько считается в настоящее время.

Отдельные дни месяца римляне обозначали не числами от 1 до 30 или 31, а по трем главным дням в каждом месяце, которые назывались календы (первый день каждого месяца), ноны (пятый) и иды (тринадцатый). В марте, мае, июле и октябре ноны были седьмым днем, а иды — пятнадцатым. К этим словам название месяца прибавлялось как прилагательное: в январские календы, в декабрьские ноны, в мартовские иды. Счет дней производился от этих дней назад: дни между календами и нонами обозначались: «такой-то день перед нонами»; дни между идами и календами следующего месяца обозначались: «такой-то день перед календами следующего месяца».

Римский орел — согласно одной из армейских реформ Гая Мария, каждому легиону полагался серебряный орел на длинном шесте, заостренном на конце, чтобы можно было воткнуть его в землю. Орел был предназначен вдохновлять легионеров и считался самым чтимым штандартом.

Римский Форум — древний, самый первый форум Рима, расположенный у подножия Капитолийского холма. Политическое сердце Республики. На Форуме находились главные административные здания Рима.

Родан — река Рона.

Розея — плодородная область в Италии недалеко от Реате, древней столицы сабинян.

Ростра — нос корабля, бронзовый или из мореного дуба. Эта деталь выдавалась вперед и использовалась в качестве тарана. Когда консул Гай Мений, плебей по происхождению, в 338 г. до н. э. разбил флот вольсков в гавани Анции, он переправил носы побежденных кораблей на Форум, к ораторской платформе, где проводились народные собрания. Этим он хотел подчеркнуть блеск своей победы. После этого ораторская платформа стала называться рострой.

Рубикон — река, которую пересек Цезарь. Ранее адриатической границей между Италией и Италийской Галлией была река Метавр, но когда Сулла ввел земли галлов в Италию, он передвинул границу на север, к Рубикону. Большинство ученых спорят, какая из современных коротких и неглубоких речушек есть истинный Рубикон — Рубиконе или Писциателло. Но я считаю, что пограничной должны были сделать более длинную реку с истоком, очень близким к истоку реки Арн, границе Италии на западной стороне полуострова. Вокруг Равенны столько средневековых дренажных систем, что никто не может в точности что-либо утверждать, но я думаю, что прежний Рубикон — это современная Ронко, которая в те времена могла впадать в море значительно ниже.

Рыночный интервал — интервал между двумя рыночными днями, составлял восемь дней.

Сагум — короткий военный плащ-накидка. Представлял собой широкий круг с отверстием в центре — для головы. Изготовлялся из необработанной, очень сальной (и благодаря этому водонепроницаемой) лигурийской шерсти.

Салона — современный Сплит в Далмации.

Самний — самый ожесточенный враг Рима на Италийском полуострове. Район, где говорили на осканском диалекте, в основном горный. Располагался за Лацием и доходил до Адриатики близ Апулии.

Сампсикерам — типичный восточный правитель, если верить Цицерону, который, кажется, просто влюбился в звучание его имени. Будучи царем Эмесы в Сирии, Сампсикерам вряд ли имел большой вес. Но жил он, похоже, на широкую ногу и распоряжался имевшимся у него богатством самым экзотическим образом. Цицерон называл Помпея Сампсикерамом всякий раз, когда они ссорились.

Сатрап — титул, даваемый персидскими царями своим провинциальным правителям. Александр Великий также использовал этот термин. Регион, управляемый сатрапом, назывался сатрапией.

Секстилий — см. Римский календарь.

Сенат. Возник еще в эпоху царей Рима как совещательный орган, состоящий из ста патрициев. После образования Республики сенаторов стало триста за счет всадников и богатых плебеев. Так как сенат существовал очень много лет, официально зафиксированных определений его прав, возможностей и обязанностей почти не существовало. Членство в сенате было пожизненным (если только человек не изгонялся из него цензорами за недостойное поведение или обнищание), что и предопределило его олигархическую структуру. На протяжении всей истории существования сената его члены активно боролись за сохранение главенствующей роли в управлении государством. Назначение сенаторов находилось в юрисдикции цензоров, пока Сулла не ввел правило, что в сенат можно войти, только побывав в должности квестора. Закон lex Atinia дал возможность плебейским трибунам автоматически становиться сенаторами после избрания. Неофициально существовал имущественный ценз: сенатору необходимо было иметь годовой доход не менее миллиона сестерциев в год.

Сенаторы носили особую тунику с широкой пурпурной каймой (latus clavus) на правом плече, обувь из темно-бордовой кожи (в эпоху империи — черно-белую обувь) и кольцо (в старину железное, позднее золотое). Те из них, кто был облечен властью курульных магистратов, носили тоги, отороченные пурпурной каймой (toga praetexta). Обычные сенаторы носили простые белые тоги.

Собрания сената проводились в специально освященных местах. У сената было собственное здание для проведения собраний — курия Гостилия. Но сенат мог заседать и в другом месте по желанию человека, созвавшего его. Сенат имел право заседать лишь от восхода до заката солнца. Во время заседаний народных собраний сенат не собирался, однако заседания сената в дни, отведенные для комиций, были разрешены, если в эти дни народное собрание не проводилось.

Во все времена сенаторы-патриции выступали раньше сенаторов-плебеев равного с ними ранга. Не все члены сената имели право голоса. Сенаторы pedarii («заднескамеечники») могли голосовать, но должны были молчать во время дебатов. Их место в зале находилось за спинами имевших право голоса. Временных ограничений на выступления не было, темы могли быть любыми, поэтому пустословие было делом обычным. Если предмет обсуждения считался не слишком важным или если все склонялись к единому решению, голосование производилось простым поднятием руки. В остальных случаях сенаторы покидали свои места и собирались по ту или другую сторону курульного возвышения в зависимости от того, хотели ли они сказать «да» или «нет», и их пересчитывали.

В функции сената входило утверждение законов и результатов выборов, контроль деятельности магистратов, проблемы внешней политики, надзор за финансами и соблюдением священных ритуалов. Решение сената называлось декретом и формально считалось рекомендацией, но постановления сената имели силу закона — так же, как постановления центуриатных комиций и плебисциты.

Сенат и народ Рима — латинская формула «Senatus populusque Romanus», обозначающая римскую республиканскую государственность. Буквы SPQR часто можно видеть на боевых значках, надписях, римских монетах, памятниках.

Септа — «Овчарня». Огороженное место на Марсовом поле, где проводились голосования центуриатного собрания.

Серапис — смешанное главное божество для большинства эллинизированных районов Египта, особенно Александрии. Говорят, что его придумали первый Птолемей и тогдашний верховный жрец Пта, некий Манефон. Серапис был своеобразной смесью Зевса, Осириса и Аписа. Ему поклонялись эллинизированные жителей Александрии и Дельты Нила, которым не нравились египетские традиционные «боги-звери».

Сервиева стена — стена, которую видит сегодняшний турист, не существовала при Республике. Прежняя стена, теперь «похороненная», была якобы возведена царем Сервием Туллием. Но поскольку она огораживала больше территории города, чем это делал померий, следует предположить, что ее построили уже после того, как галлы разграбили город в 390 г. до н. э. Стена была массивной и поддерживалась в хорошем состоянии, особенно во времена Гая Мария, опасавшегося германского вторжения. Цезарь отодвинул ее за периметр своего нового форума.

Серика — таинственная для римлян страна, известная нам как Китай.

Серторий — Квинт Серторий, родственник Гая Мария, родился около 120 г. до н. э. Один из величайших маршалов Мария, он поссорился с Суллой после смерти Мария в 86 г. до н. э. В 83 г. до н. э. он стал губернатором всей Испании, но был отозван указом Суллы и убежал в Мавретанию. Его позвали обратно лузитаны, которые любили его. В Испании он откололся от Рима и организовал свой собственный «сенат и народ» с происпанским уклоном, хотя также пытался привлечь к себе и мятежных римлян. Его военный талант проявился в том, что он победил несколько римских генералов, включая и молодого Помпея Великого, которого унизил на поле сражения между 76 и 72 г. до н. э. В 72 г. до н. э. отчаявшийся Помпей объявил за его голову большую награду, и Серторий был убит Перперной, тоже римлянином. Говорили, что Серторий обладал магией зверей.

Сестерций («половина трети») — мелкая римская серебряная монета достоинством в четверть денария.

Сигамбры — германцы, населявшие земли, примыкающие к Рейну. Они были многочисленны и занимались сельским хозяйством.

Скенитские арабы — племя арабов, населявших территорию к востоку от реки Евфрат близ реки Билех. Кочевой степной народ, скениты получили в подарок право собирать пошлины с Евфрата после того, как царь Армении Тигран завоевал Сирию в 83 г. до н. э., что привело к вражде между скенитами и местными сирийскими греками. Вражда кончилась тем, что скениты выбрали парфян. Их царь Абгар завел Марка Красса в ловушку при Каррах.

Смирна — современный Измир в Турции.

Собрание (комиций) — любое собрание народа Рима, созванное решать вопросы, связанные с правительством, законодательством, судом и выборами. Во времена Цезаря существовали три вида действующих собраний: центуриатное, трибутное (народное), плебейское.

Центуриатное собрание представляло граждан Рима, патрициев и плебеев, разделенных по классам, которые определялись по имущественному признаку. Центуриатное собрание созывалось для выборов консулов, преторов и цензоров, а также для заслушивания обвинений в государственной измене (perduellio) и для одобрения законов (но это не было его основной задачей).

Трибутное (народное) собрание представляло 35 триб (округов), то есть весь народ Рима, патрициев и плебеев, без классового различия. Созванное консулом или претором, трибутное собрание выбирало курульных эдилов, квесторов и военных трибунов, могло составлять и принимать законы, а также проводить судебные процессы. Собрание сопровождалось обязательными религиозными обрядами и гаданиями.

Плебейское собрание не допускало участия патрициев. Созывать его были уполномочены только плебейские трибуны. Плебейское собрание имело право принимать законы (плебисциты) и судить. Участники собрания выбирали плебейских эдилов и плебейских трибунов.

Ни в одном римском собрании не было прямого голосования граждан. В центуриатном собрании голос гражданина передавался центурии его класса. Центурия голосовала так, как проголосовало большинство ее членов. В трибутном собрании голос горожанина отдавался его трибе по тому же принципу. Голос каждого человека учитывался только в случае принятия судебных решений.

Сол Индигес, Теллус, Либер Патер — троица ранних римских богов, чьи имена произносились в качестве страшной клятвы, которую нельзя было нарушить. Сол Индигес был связан с солнцем, Теллус — с землей, Либер Патер — с плодородием и оплодотворяющей силой.

Спес — римский бог надежды.

Стадий — греческая мера длины, примерно 185 м.

Стоик — человек, придерживающийся системы философских воззрений, разработанных Зеноном Финикийским. Система Зенона довольно сложна, но кратко ее можно сформулировать так: добродетель — единственное истинное благо, а аморальность, или безнравственность, — единственное истинное зло. Зенон учил, что естественные страдания, такие как боль, нищета и даже смерть, не важны для человека.

Стримон — современная река Струма в Болгарии, Стримон в Греции.

Субура — склон между холмами Виминал и Эсквилин, где располагался самый бедный и густонаселенный район Рима. Здесь находилась единственная в Риме синагога. Согласно Светонию, Цезарь жил в Субуре до тех пор, пока не был избран великим понтификом и переехал в Общественный дом.

Сулла — Луций Корнелий Сулла Феликс. Родился около 138 г. до н. э. Будучи из старинного патрицианского рода, Сулла тем не менее жил в нищете и не мог поэтому вступить в сенат. Согласно Плутарху, чтобы достать денег для ценза, он убил свою любовницу и свою мачеху. Его первой женой была Юлия, возможно близкая родственница жены Гая Мария, тетки великого Цезаря, ибо Сулла много лет был союзником Гая Мария. Они вместе сражались против нумидийского царя Югурты, и Сулла взял в плен самого Югурту, хотя он отрицал этот факт и признал его только в своих мемуарах. Он продолжал служить Марию и во время консульств Мария, когда тот победил германцев, а также, похоже, выполнял для него некую секретную работу.

Когда сенат повернул против Мария, это отозвалось и на Сулле. Он не смог стать претором и получил эту должность только в 97 г. до н. э. Потом, как пропретор, он управлял Киликией и перевел армию через Евфрат, чтобы заключить договор с парфянами. Во время войны против италийских союзников Сулла блестяще показал себя на южном театре военных действий.

Он стал консулом в 88 г. до н. э., когда Митридат Великий вторгся в провинцию Азия. Сулла хотел сам повести туда римское войско, но того же хотел и престарелый Марий. Сенат поручил командование Сулле, однако Сульпиций, плебейский трибун, воспротивился и настоял на передаче командования Марию. Тогда Сулла из Капуи пошел на Рим. Марий скрылся, а Сулла двинулся на восток — сражаться с Митридатом. После того как Марий умер, а Цинна взял Рим под контроль, Сулла быстро закончил войну и возвратился домой в 83 г. до н. э. Цинна объявил его вне закона, и он пошел на Рим во второй раз. Там Сулла объявил себя диктатором, затем ввел проскрипции и сохранял свое диктаторство достаточно долго, чтобы изменить римскую конституцию и заткнуть рты плебейским трибунам, которых он считал злейшими врагами Рима. В 79 г. до н. э. Сулла сложил с себя обязанности диктатора и погрузился в мир порочных утех. Умер он в 78 г. до н. э. Его жизнь подробно описана в первых трех книгах серии: «Первый человек в Риме», «Битва за Рим» и «Фавориты Фортуны».

Сципион Африканский — Публий Корнелий Сципион Африканский, родился в 236 г. до н. э. и умер в 184 г. до н. э. Еще очень юным он прославился в битвах против Ганнибала — при Тичино и Каннах. В возрасте 26 лет, будучи рядовым гражданином, несмотря на возражения сената, получил от римского народа империй проконсула и был отправлен на борьбу с карфагенянами в Испанию. За пять лет сражений он проявил себя блестящим полководцем и завоевал для Рима две испанские провинции. Несмотря на противодействие сенаторов, в 205 г. до н. э. стал консулом и получил разрешение вторгнуться в Африку через Сицилию. И Африка, и Сицилия пали. За это Сципиона стали именовать Африканским. Его избирают цензором; в 199 г. до н. э. он становится принцепсом сената, а в 194 г. до н. э. — снова консулом. Дальновидный Сципион предупреждал римлян, что Антиох III Великий, сирийский царь, готовит вторжение в Грецию. Когда это произошло, Сципион стал легатом у своего младшего брата Луция и сопровождал войско в сражениях против Антиоха. Катон Цензор был враждебно настроен к Сципиону, обвинял того в нарушении конституции и содействии карьере своих родственников и настаивал на том, что всех Корнелиев Сципионов необходимо изгнать из Рима, а особенно Корнелия Сципиона Африканского и его брата. В 184 г. до н. э. Луций Корнелий Сципион был лишен статуса всадника. В этом же году Сципион Африканский уходит с поста принцепса сената и вскоре умирает в уединении в своем поместье. Сципион Африканский был женат на Эмилии Павле; его дочь Корнелия стала матерью братьев Гракхов.

Сципион Эмилиан — Публий Корнелий Сципион Эмилиан родился в 185 г. до н. э. Он был сыном завоевателя Македонии Луция Эмилия Павла, который отдал его на усыновление старшему сыну Сципиона Африканского. После выдающейся военной карьеры во время Третьей Пунической войны (149 и 148 гг. до н. э.) Сципион Эмилиан был избран консулом (147 г. до н. э.), хотя еще не достиг нужного возраста, что вызвало бурю возмущения у его противников. Будучи главнокомандующим в 3-й Пунической войне, он захватил Карфаген и разрушил его до основания.

В 142 г. до н. э. Сципион Эмилиан стал цензором, но из-за противодействия коллегии справился с этой должностью очень неудачно. В 134 г. до н. э. он вторично был выбран консулом и отправлен в город Нуманция в Ближней Испании. Этот маленький городок успешно отражал нападения римлян в течение пятидесяти лет. Когда к стенам Нуманции подступил Сципион Эмилиан, она продержалась только девять месяцев. Затем город пал и был разрушен.

Вскоре из Рима пришла весть о том, что двоюродный брат Сципиона Тиберий Гракх нарушил все традиции и пытается провести свои аграрные законы. Сципион Эмилиан встал на сторону врагов Гракха. В 129 г. до н. э. Сципион Эмилиан в возрасте 45 лет внезапно скончался. Предполагают, что его отравила жена — сестра братьев Гракхов.

Сципион Эмилиан был крайне любопытной фигурой. Интеллектуал, который любил и ценил греческих мыслителей, он создал свой кружок и всячески поддерживал и опекал своих друзей — Полибия, Панеция, драматурга Теренция. Как друг, он был верным и преданным, как враг — жестоким, хладнокровным и безжалостным.

Таврасия — современный Турин в Северной Италии.

Талант — мера веса, обозначавшая груз, который один человек мог нести на себе (около 26 кг). В талантах подсчитывались крупные суммы денег или драгоценные металлы.

Тапробана — современный остров Шри-Ланка.

Тарпейская скала — местонахождение ее до сих пор не определено, но известно, что эту скалу можно было разглядеть с Нижнего Форума. Предположительно это выступ на вершине Капитолийских скал. Высота Тарпейской скалы составляла не более 25 м. Сбрасывание с Тарпейской скалы было традиционным способом казни предателей и убийц.

Тартар — место, отличное от Гадеса (царства теней). По Платону, у греков — место вечной пытки для порочных душ.

Тибур — современный Тиволи в Италии.

Тирский пурпур — очень темный, почти черный пурпур с замечательным малиновым переливом, самым ценным оттенком в цветовом спектре Древнего мира. Редкий и дорогой тирский пурпур носили лишь царственные особы, в связи с чем римляне недолюбливали его. Производился только в городе Тире, Финикия.

Тога — одежда, которую разрешалось носить только гражданам Рима, мужская верхняя накидка из белой шерсти. Тога представляла собой отрез ткани примерно два метра в длину и пять в ширину. Римляне носили тогу только в мирное время, поэтому в поэзии она стала синонимом покоя и мирной жизни. После полной драпировки тоги левая рука бездействовала, поскольку это могло сбить красивые складки; правая рука имела относительную свободу движений. Существовали разные виды тоги. Toga praetexta — тога с пурпурной каймой, предназначенная для должностных лиц или лиц, занимавших ранее выборную должность, и свободнорожденных детей обоего пола до достижения ими 16-летнего возраста. Toga trabea — «пестрая» тога, которую носили авгуры и, возможно, понтифики. Имела пурпурную кайму по краю; по всей длине тоги чередовались красные и пурпурные полосы. Toga virilis — одноцветная, которую носили юноши с 16 лет.

Толоза — современная Тулуза во Франции.

Транспорт — в данной книге корабль для перевозки войск. Эти суда строились специально для таких целей. Они были очень большими, намного шире военных галер, и имели одну-две скамьи для гребцов. Нигде не сказано, что солдат заставляли грести, но, может быть, гребля была еще одной из причин, по которым они ненавидели морские поездки. Конечно, практичным римлянам не могло нравиться наличие дополнительных людей на борту, однако, с другой стороны, как в этом случае перегнать обратно в порт пустой транспорт? Возможно, для этого на судах имелись штатные команды гребцов, а набитый корабль влекли к цели еще и солдаты. Ведь римских солдат использовали на гражданских работах, если не предстояло сражений.

Триба. К началу республиканского правления трибы в Риме не были этническими группами людей, а являлись политическими объединениями. Всего насчитывалось тридцать пять триб. Тридцать одну из них составляло сельское население, четыре — городское. Шестнадцать наиболее древних триб носили имена патрицианских родов — это означало, что члены триб входили в данные патрицианские семьи или жили на принадлежащих им землях либо были включены в эти трибы цензорами после Италийской войны 91–98 гг. до н. э. Когда территория римских владений на Италийском полуострове стала расширяться, трибы сделались основой распространения римского гражданства. Колонии истинно римских граждан становились ядром новых триб. Четыре городские трибы были, по преданию, основаны царем Сервием Туллием, хотя, возможно, это произошло позднее. Последняя из триб возникла приблизительно в 240 г. до н. э. Каждый член трибы мог отдать свой голос на собрании своей трибы. Голоса подсчитывались на этих собраниях, а затем вся триба выступала как единый член конфедерации. В результате четыре городские трибы, несмотря на многочисленность, в целом уступали 31 сельской. Количество голосовавших внутри трибы не имело значения. Члены сельской трибы могли жить в Риме, но не могли принадлежать к городской трибе. Большинство сенаторов и всадников принадлежали именно к сельским трибам. Это считалось престижным.

Трибутное собрание — см. Собрание.

Триклиний — столовая. В обычной семье столовая представляла собой комнату с тремя ложами, расположенными буквой «П». Если смотреть со стороны входа, то левое от пустого центра ложе называлось lectus summus, центральное ложе в конце комнаты — lectus medius, а правое — lectus imus. Каждое ложе было довольно широким (свыше метра) и длинным (свыше двух с половиной метров). На одном из краев имелось изголовье. Перед каждым ложем стоял низенький столик во всю длину. Обедали лежа, облокотись на валик. Обедающие были без обуви, и перед трапезой им омывали ноги. Хозяин дома сидел в нижней части lectus medius; у изголовья располагался наиболее почетный гость дома — это место называлось locus consularis. Во времена Гая Мария женщины редко возлежали за столом рядом с мужчинами, не считая дам сомнительной репутации. Женщины дома сидели в свободном центре комнаты на прямых стульях, входя лишь тогда, когда вносили первое блюдо. Обычно они не пили вина.

Трирема — как и бирема, это простейшая и самая популярная из древних боевых галер. В триреме три ряда весел. С появлением триремы около 600 г. до н. э. пришло изобретение — выступающий ящик над планширом, названный выносными уключинами (позднее галеры, даже биремы, часто имели уключины). В триреме все весла были почти одинаковой длины — примерно 5 м, то есть относительно короткими. Только один человек сидел на весле. Средняя трирема была длиной около 133 футов, в ширину не шире 13 футов (без уключин). Поэтому соотношение было 10:1. Гребца самого нижнего ряда греки называли таламитом. Его весло входило в отверстие в корпусе близко к ватерлинии, поэтому оно было снабжено кожаной манжетой, чтобы не пропускать воду. С каждой стороны было по 27 гребцов — всего 54 весла. Гребец на среднем ряду назывался зигитом. Он работал веслом через отверстие ниже планшира. Зигитов было столько же, сколько таламитов. Гребцы, чьи весла были в уключинах, назывались франитами. Франит сидел над зигитом на специальной скамье рядом с уключиной. Его весло выходило на два фута за пределы борта. Всего было с каждого борта 31 франит, 27 таламитов и 27 зигитов. Поэтому на триреме было около 170 гребцов. Франитам, работавшим веслами в уключинах, было тяжелее всех из-за того, что их весла касались воды под более острым углом.

С изобретением триремы появилось судно, абсолютно подходящее для тарана, и тараны теперь стали двузубчатыми, больше, тяжелее и покрытые броней. К 100 г. до н. э. трирема стала военным кораблем, поскольку в ней соединились скорость, мощь, маневренность. Большинство трирем имело палубы и могло вместить примерно 50 пехотинцев. Трирема, в основном построенная из соснового дерева, была все же достаточно легкой. Ее можно было тащить на большие расстояния на катках. Чтобы предотвратить подтопление, что увеличило бы ее вес, трирему обычно по ночам вытаскивали на берег. Если за боевым кораблем хорошо следили, он мог быть в строю как минимум лет двадцать. Город или сообщество, например Родос, имевший постоянный флот, всегда предоставляли сухие доки для кораблей. Размеры этих доков, по свидетельству археологов, подтвердили, что, сколько бы ни было весел, средняя военная галера никогда не была длиннее 180 футов и шире 20 футов.

Туллианская тюрьма — единственная темница Рима. Построена не для содержания в ней заключенных, а для свершения казней.

Туника — в античности основной вид одежды у населения всего Средиземноморского региона, включая греков и римлян. Римская туника — это свободное бесформенное одеяние без швов (греки делали на тунике швы, чтобы она была приталена), она закрывала все тело от плеч до колен и верхнюю часть рук. Рукава были, вероятно, втачными (древние знали, как кроить и шить одежду, чтобы она была удобной) и могли быть разной длины. Тунику подвязывали ремнем или шнуром. Впереди она была на 7–8 см длиннее, чем сзади. Состоятельные римляне из высших классов вне дома всегда носили тогу, но не вызывает сомнений, что мужчины низших классов надевали тогу только в специальных случаях, таких как игры, выборы или проведение ценза. Обычно туники изготовлялись из шерсти, и их самым распространенным цветом был желтый, но очевидно, что римляне носили тоги любых расцветок (всех, кроме пурпурного, всегда бывшего мишенью законов против роскоши). В античности умели красить ткани в самые разные цвета.

Тусканское море — Тирренское море.

Убии — германцы, живущие рядом с рекой Рейн в районе слияния с Мозелем и в глубь материка на очень большое расстояние. Они были знаменитыми наездниками.

Укселлодун — галльская крепость, предположительно современный Пюи-д'Иссолю.

Фалеры — круглые золотые или серебряные диски (75-100 мм в диаметре), украшенные гравировкой. Первоначально — сословные знаки всадников; со II в. до н. э. — военные награды. Их носили на ремне. Девять соединенных дисков (три ряда по три) надевались на кожаный нагрудник, сплетенный из отдельных ремешков, который обычно покрывал кирасу.

Фанний — римлянин, живший приблизительно в 150–130 гг. до н. э. Он подвергал особой обработке папирус самого худшего качества и добивался тем самым значительного улучшения его качества. Фанниева бумага была гораздо проще в изготовлении, чем обычный папирус, и значительно дешевле, что позволяло всем образованным людям пользоваться ею.

Фарсал — небольшая долина у реки Энипей в Фессалии, недалеко от города Ларисса, где Помпей Великий встретился с Цезарем.

Фасции — пучки прутьев, связанных наискось красным кожаным ремешком. Изначально это была эмблема этрусских владык. Ее использовали в общественной жизни Рима эпохи Республики и империи. Ликторы носили фасции как знак империя, выступая перед магистратами, занимавшими высокое положение. Внутри священных границ города для таких пучков нарезали лишь прутья — чтобы показать, что курульный магистрат стремится лишь сдерживать и пресекать нарушения; вне границ померия в этот пучок вставляли также топор, дабы напомнить о праве курульного магистрата карать.

Фессалия — область на северо-востоке Греции.

Форум — центр политической и культурной жизни римского города (площадь для народных собраний, для отправления правосудия, местонахождение наиболее значительного храма).

Форум Юлия (город) — современный Фрежу на Лазурном берегу Франции. Не путать с форумом Юлия в Риме.

Фракия — часть Балканской Европы между Геллеспонтом и линией к востоку от города Филиппы. Располагалась по берегам Эгейского и Эвксинского морей и простиралась на север до устья реки Данубий.

Фунт — римский фунт равнялся примерно 330 г.

Фут — римский фут равнялся примерно 30 см; 5 футов составляли 1 двойной шаг; 1000 шагов составляли римскую милю.

Херсонес Кимбрский — полуостров Ютландия, современная Дания.

Целла — внутреннее святилище храма, в котором находилось изображение божества.

Цензор — самый главный из римских магистратов, хотя он не обладал империем и, как следствие, не имел ликторов для сопровождения. Цензоров выбирали только из бывших консулов, причем лишь тех, кто заслужил всеобщее уважение. Два цензора избирались Центуриатным собранием на срок в пять лет. Цензоры подбирали кандидатов в сенат и проверяли его работу, проверяли списки граждан, определяли экономический статус человека, проводили общий ценз римских граждан по всей территории Римской империи. Одобрение контрактов сената на сбор налогов или общественные работы тоже входило в круг их обязанностей. Обычно цензоры не могли найти общий язык друг с другом и были склонны уйти в отставку задолго до истечения своего срока.

Центуриатное собрание — см. Собрание.

Центурион — профессиональный офицер римского легиона. Будет ошибкой приравнивать его к современному офицеру, получившему этот чин за выслугу лет. Центурионы занимали относительно привилегированное положение, не осложненное социальными различиями. Центурион повышался по службе столь сложным образом, что современный военный историк не может даже вообразить этот табель о рангах. Обычно центурион командовал центурией, состоящей из восьмидесяти солдат и двадцати нестроевых. Каждая когорта в легионе состояла из шести центурий и шести центурионов, и старший из них, pilus prior, командовал не только первой центурией, но и всей когортой. Десять человек, командовавшие десятью когортами, составлявшими легион, были равны по званию главному центуриону легиона, primus pilus (эти два слова были объединены Цезарем в primipilus), подчинявшемуся только командиру легиона (бывшему одним из солдатских трибунов и легатом генерала). Во времена Республики центурионы обычно выслуживались из рядовых солдат. Наряд центуриона был легко узнаваем. Единственный среди римских военных, центурион носил ножные латы, прикрывающие голени, и пластинчатую броню, а не кольчугу; жесткий гребень его шлема шел слева направо, а не спереди назад. В руках у него была деревянная булава, сделанная из виноградной лозы. Его грудь всегда украшало множество наград.

Центурия — любая группа из ста человек, например граждан, принадлежащих к одному классу, или солдат.

Церолитное болото — несмотря на инженерный гений, римлянам времен Римской республики не удавалось осушить это болото, расположенное там, где позднее вырос амфитеатр Колизей.

Цирк — открытая арена, предназначенная для состязаний на колесницах. Снаружи цирк окружали портики, внутри имелись ярусы сидений, полностью окружавшие беговые дорожки. Длинный узкий путь был разделен в центре барьером, точки поворота колесниц обозначались коническими камнями на его концах.

Циркумвалляция — осадная стена, полностью окружающая противника.

Цитрусовое дерево — наиболее ценимая в романском мире древесина для изготовления мебели. Вырезается из больших утолщений в корневой системе похожего на кипарис дерева, которое растет на возвышенностях Северной Африки.

Эвксинское море — Черное море.

Эдил — один из четырех римских магистратов, границы деятельности которого ограничивались исключительно Римом; действовали два плебейских и два курульных эдила. Судя по названию должности («эдис» по-латыни — храм), они были попечителями храмов и распоряжались государственной казной, находившейся в них. Должность плебейских эдилов была учреждена впервые в 493 г. до н. э., чтобы помогать народным (плебейским) трибунам в выполнении их обязанностей — защите прав плебса. Вскоре им было поручено наблюдение за городскими постройками и хранение архивов плебисцитов. Должность курульных эдилов была создана в 367 г. до н. э., чтобы дать патрициям возможность участвовать в работе по надзору за общественными зданиями и архивами. Однако на должность курульных эдилов могли избираться как патриции, так и плебеи.

Все четверо эдилов начиная с III в. до н. э. были ответственны за состояние римских улиц, водопровода, канализации, общественных сооружений, лавок, систему мер и весов, проведение общественных мероприятий, раздачу хлеба. Они имели право налагать штраф на горожан за нарушения по отношению к вверенным им объектам и обязанностям и использовать эти деньги для организации игрищ. Пост эдила не был одной из обязательных ступеней cursus honorum, но благодаря участию в организации игр и празднеств он служил прекрасной возможностью завоевать популярность народных масс.

Экбатана — современный Хамадан в Иране.

Элисийские поля — римляне не верили в жизнь после смерти, хотя они верили в подземный мир, населенный тенями, бледными и бессмысленными фигурами мертвых. Элисийские поля населяли самые добродетельные тени, которые могли порадоваться краткому возвращению к жизни, после того как попьют человеческой крови.

Эллинизация — термин, означающий распространение влияния греческой культуры на древний мир Средиземноморья и Малой Азии после завоеваний Александра Великого.

Эней — сын дарданского царя Анхиза и богини Венеры (Афродиты). Покинув горящую Трою с престарелым отцом на плечах и святыней города — палладием (изображением вооруженной богини Афины) — под мышкой, Эней после множества приключений добрался до Лация, где породил истинных римлян, став их предком. Его сын Юл (от латинской жены Лавинии) стал первым царем Альбы Лонги. Через него род Юлиев ведет свое происхождение от Венеры.

Эпикуреец — последователь философской школы, основанной греком Эпикуром. Эпикур проповедовал принципы одного из направлений гедонизма (наслаждения жизнью), настолько утонченного, что оно почти смыкалось с аскетизмом. Удовольствия нужно смаковать, растягивать; любое излишество может все испортить.

Эпитома — краткое извлечение из какого-нибудь обширного труда.

Эпир — часть Западной Греции, изолированная от основных тенденций греческой культуры Коринфским заливом и высокими горами Центральной Греции. Во времена Цезаря население было крайне малочисленным, и Эпир стал вотчиной римских землевладельцев, державших там на подножном корму скот для получения шкур, жира и костных удобрений. Чрезвычайно влажный климат был непригоден для овцеводства.

Этнарх — греческое название городского магистрата.

Этрурия — латинское название места, где некогда было царство этрусков. Оно включало в себя обширные равнины и холмы на северо-западе Италийского полуострова между реками Тибр и Арн. Соответствует современной Тоскане.

Югер — единица измерения площади земли, принятая в Риме. 1 югер составляет примерно 0,623 акра, или 0,252 гектара.

СЛОВАРЬ ЛАТИНСКИХ ТЕРМИНОВ

Absolvo — невиновен.

Ager publicus — государственный (общественный) земельный фонд. Приобрел большую политическую значимость после того, как Гракхи и Гай Марий начали захватывать его с целью раздела между неимущими гражданами и бедными солдатами-ветеранами, выходящими на пенсию. У сената данные шаги вызывали резкое противодействие.

Amo, amas, amat — я люблю, ты любишь, он (она, оно) любит.

Ave — здравствуй.

Bona Dea — Благая богиня, древнеиталийское божество плодородия и изобилия. В честь ее римские матроны при участии весталок справляли ежегодные празднества в доме консула или претора (в начале мая и в начале декабря; второе празднество считалось более важным). Присутствие мужчин исключалось. Bona Dea изображалась с рогом изобилия и змеями.

Boni — букв.: хорошие люди, добряки. Впервые это слово употребил Плавт в своей пьесе «Плененные». В политический обиход термин вошел во времена Гая Гракха. При Цезаре так называли ультраконсервативную фракцию в сенате.

Cacat! — Дерьмо!

Capite censi — букв.: сосчитанные по головам (также известны как пролетарии). Низшие слои римлян, называемые так потому, что во время ценза цензорам нужно было лишь пересчитать их по головам, поскольку у них не было имущества. Capite censi включались в одну из четырех городских триб, но не принадлежали ни к какому классу. Гай Марий позволил этим людям делать карьеру, служа в армии.

Casus belli — повод к войне.

Condemno — виновен.

Confarreatio — самый торжественный и священный из трех видов римского бракосочетания, к которому обычно допускались только патриции. Обряд confarreatio не имел большой популярности по двум причинам: во-первых, женщина не получала практически никакой свободы и независимости; во-вторых, этот обряд практически не допускал развода — процедура расторжения подобного брака была настолько ужасной, что на нее решались немногие.

Contio — предварительная встреча членов народного собрания для того, чтобы обсудить обнародование выдвигаемого закона.

Corona civica — см. Венок.

Corona vallaris — см. Венок.

Cunnus, cunni — грубое латинское ругательство, обозначающее женские гениталии.

Cursus honorum — путь чести, карьера; очередность продвижения должностных лиц по службе от сенатора до консула.

Dignitas — достоинство, представительность, благородство. Специфическое римское понятие, которое включало в себя понятие о личной доле участия человека в общественной жизни, его моральных ценностях, репутации, уважении, которым он пользуется среди окружающих.

Ecastor — «Клянусь Кастором!», самое сильное выражение эмоций, приличествующее женщинам.

Edepol — «Клянусь Поллуксом!», самое сильное выражение эмоций, позволенное мужчинам в присутствии женщин правилами хорошего тона.

Fellator — латинское ругательство, обозначает мужчину, который сосет пенис другого мужчины.

Fellatrix — латинское ругательство, обозначает женщину, которая сосет пенис мужчины.

Femina mentula — латинское ругательство, обозначает женщину с пенисом. Смертельное оскорбление.

Flamen — жрец, но не понтифик. Три старших жреца, происходившие только из патрицианских семей, служили Юпитеру (flamen Dialis), Марсу (flamen Martialis) и Квирину (flamen Quirinalis). За исключением flamen Dialis, ни у кого из них не было четко очерченного круга обязанностей. Flamen Dialis — специальный служитель Юпитера — был окружен многочисленными запретами: он не мог завязывать узлы на одежде, касаться железа и других металлов, есть дрожжевой хлеб, быть свидетелем смерти, ездить верхом на лошади и т. д. Не слишком подходящее жречество для Цезаря, который был flamen Dialis с тринадцати лет, пока в девятнадцать Сулла не освободил его от этих обязанностей.

Hostis — термин, используемый, когда сенат и народ Рима объявляли человека изгоем, врагом народа.

Imperium maius — см. Империй.

In absentia — в отсутствие. Термин относится к кандидату на выборную должность, который баллотируется, находясь за границами священного померия и не регистрируясь лично.

Infra dignitatum — ниже достоинства.

Inimicus — недружественный, враг.

In suo anno — в свой год; фраза использовалась в случае, если человек получал курульную должность именно в том возрасте, который предусмотрен законом и обычаем. Быть претором и консулом «в свой год» было большой честью, ибо это означало, что человек победил на выборах с первой же попытки.

Intercalaris — поскольку в римском году было только 355 дней, через каждые два года после февраля следовало вставлять лишних 20 дней. Это была обязанность коллегий понтификов и авгуров. Однако очень часто этого не делали, и в результате календарь опережал сезоны. К тому времени, как Цезарь выправил календарь в 46 г. до н. э., сезоны отставали от календаря на 100 дней.

Irrumator — латинское ругательство, обозначает мужчину, у которого сосут пенис.

Lectus imus, lectus medius — см. Триклиний.

Lex — закон.

Lex Clodia — закон Клодия. Их было много, но законы, относящиеся к данной книге, проводились Публием Клодием в 58 г. до P. X., чтобы регулировать религиозную деятельность консулов, других магистратов и ассамблей.

Lex curiata — закон, принятый на специальном собрании тридцати курий и наделявший курульного магистрата его полномочиями. Таким же образом узаконивалось и усыновление.

Lex Genucia — закон 343 г. до н. э., согласно которому между первым и вторым избранием человека на одну и ту же должность должно пройти десять лет.

Lex Voconia de mulierum hereditatibus — проведенный в 169 г. до н. э. закон, ограничивающий права женщин в делах наследования по завещанию.

Lingua mundi — язык, общий для всех народов мира. В ту эпоху — греческий, позже латынь.

Locus consularis — см. Триклиний.

Mentula — грубое латинское ругательство, обозначающее пенис.

Meretrix mascula — мужеподобная проститутка.

Mete-en-sa — рядовые египетские жрецы, не имевшие права носить на себе золото.

Mos majorum (лат. обычаи предков) — фактически неписаная конституция Рима, то есть свод общепринятых норм поведения, жизненных правил, обычаев и традиций, определяющий порядок вещей.

Murus gallicus — галльский способ кладки крепостных стен. Такая стена состояла из очень длинных толстых деревянных бревен, вложенных между камнями, и была относительно недоступна для тарана, потому что камни придавали ей большую толщину, а бревна — прочность, которой стены из одного камня не обладали.

Nefas — кощунственный, святотатственный.

Numen, numina — термин, используемый современными учеными для описания странной нетелесной ипостаси ранних, самых первых италийских и римских богов, если считать слово «бог» правильным для их определения. Скорее, это силы духа. Многочисленные древние боги были теми силами, которые отвечали за все — от дождя и ветра до открывания и захлопывания дверей. Они были безликими, у них не было ни признаков пола, ни мифологии. Несмотря на то что считается хорошим тоном искать во всем корни греческой культуры и многие из numina получили имена, облик и половые отличия, не стоит считать римскую религию грубой формой греческих ритуалов. В отличие от греков римляне связали свою религию неразрывными узами со всеми уровнями управления государством. Одно не могло обойтись без другого. Римская религия без оглядки на греческую была приспособлена к силам и точкам приложения этих сил во вселенной, связывающей людей и богов.

Opus incertum — нерегулярная кладка, старинный и самый популярный вид кладки стен в Риме, при котором пустоты между небольшими камнями неправильной формы заполняются цементом, в состав которого входит смесь вулканического пепла, пемзы, туфа.

Paterfamilias — глава римской семьи, чье отеческое право предоставляло ему неограниченную власть над детьми, чуть более ограниченную — над женой и абсолютную — над рабами.

Patratio — этот термин означает скорее достижение оргазма мужчиной, чем само семяизвержение.

Perduellio — государственная измена. Это преступление, упомянутое еще в Двенадцати таблицах, требовало сложно организуемого судебного процесса, проводимого Центуриатной комицией. Приговор — смертная казнь на кресте.

Praefectus fabrum — «наблюдающий за обеспечением». Один из наиболее значительных постов в римской армии, который занимало гражданское лицо, выдвинутое на этот пост военачальником. Praefectus fabrum отвечал за снаряжение и обеспечение армии, заключал договоры о поставках. Primipilus, primus pilus — старший центурион легиона, командир первой центурии первой манипулы легиона. Такого поста военный достигал после долгой череды повышений, часто выдвигаясь из рядовых.

Quin taces! — Заткнись!

Saltatrix tonsa — бородатая танцовщица, то есть мужчина-проститутка.

Senatus consultum ultimum — собственно senatus consultum de re publica defendenda (декрет сената по защите Республики), изданный в 121 г. до н. э., когда Гай Гракх прибег к насилию, чтобы предотвратить отмену своих законов. Видя опасность гражданской войны, сенат издал декрет. Этот ультимативный декрет провозглашал верховенство сената и фактически объявлял военное положение. Собственно говоря, это был способ избежать назначения диктатора.

SPQR — см. Сенат и народ Рима.

Stella critina — звезда с хвостом, подобным гриве волос (комета).

Sui iuris — сам себе хозяин в юридическом смысле. Так говорили о женщинах, сохранивших контроль над своими собственными деньгами.

Toga praetexta — см. Тога.

Toga trabea — см. Тога.

Tribuni aerarii — представители сословия всадников, обладавшие ежегодным доходом от 300 до 400 тысяч сестерциев и потому не входившие в первый класс.

Vale — прощай.

Verpa — грубое ругательство, обозначающее мужской половой орган в эрегированном состоянии; имеет гомосексуальный оттенок.

Vir militaris — военный человек, обычно низкого происхождения, который смог возвыситься до старших магистратов благодаря своей деятельности в качестве полководца. Примеры тому — Публий Вентидий, Гай Марий и Квинт Серторий.

Примечания

1

«Федр» — диалог Платона о любви; «Федон» — диалог Платона о бессмертии души. Оба произведения названы именами учеников Сократа.

2

«Береги спину, помни, что ты смертен!»

3

Во избежание путаницы мы не будем в дальнейшем называть Гая Октавия Цезарем. Традиционно он изначально известен в истории как Октавиан, что и намерен использовать автор. Латинский суффикс «-иан» в имени, шедшем последним, обозначал семью, к которой усыновленный принадлежал ранее. Таким образом, строго говоря, Гай Октавий стал Гаем Юлием Цезарем Октавианом, но он предпочитал называться короче и лишь на первых порах добавлял к своему новому имени «сын».

4

Гомер. Илиада. Песнь шестая. Перевод Н. И. Гнедича.

5

Гомер. Илиада. Песнь восьмая. Перевод Н. И. Гнедича.

Content

Колин Маккалоу
«Падение титана, или Октябрьский конь»

I ЦЕЗАРЬ В ЕГИПТЕ Октябрь 48 г. до P. X. — июнь 47 г. до P. X

1

2

3

4

5

II МАРШ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ КАТОНА Секстилий (август) 48 г. до P. X. — май 47 г. до P. X

1

2

3

III ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПРАВИЛЬНОГО ПОРЯДКА ВЕЩЕЙ В МАЛОЙ АЗИИ Июнь — сентябрь 47 г. до P. X

1

2

IV ЗАМЕСТИТЕЛЬ ДИКТАТОРА Конец сентября — конец декабря 47 г. до P. X

1

2

3

4

V ГОРЕЧЬ ПОБЕДЫ Январь — квинктилий (июль) 46 г. до P. X

1

2

3

VI ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА, НЕБЛАГОДАРНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ Секстилий (август) — конец декабря 46 г. до P. X

1

2

VII ТРЕЩИНЫ ПОЯВЛЯЮТСЯ Intercalaris 46 г. до P. X. — сентябрь 45 г. до P. X

1

2

3

4

5

6

7

VIII ПАДЕНИЕ ТИТАНА Октябрь 45 г. — конец марта 44 г. до P. X

1

2

3

IX НАСЛЕДНИК ЦЕЗАРЯ Апрель — декабрь 44 г. до P. X

1

2

3

4

5

6

X АРМИИ ВСЮДУ Январь — секстилий (август) 43 г. до P. X

1

2

3

XI ОБЪЕДИНЕНИЕ Секстилий (август) — декабрь 43 г. до P. X

1

2

XII ВОСТОЧНАЯ ЧАСТЬ АДРИАТИКИ Январь — декабрь 43 г. до P. X

1

2

3

XIII ФИНАНСИРОВАНИЕ АРМИИ Январь — секстилий (август) 42 г. до P. X

1

2

3

4

XIV ФИЛИППЫ, ИЛИ ВСЕ ПОПОЛАМ Июнь — декабрь 42 г. до P. X

1

2

3

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

СЛОВАРЬ-ГЛОССАРИЙ

СЛОВАРЬ ЛАТИНСКИХ ТЕРМИНОВ

Примечания