Рошак Теодор

Киномания

Волнующая и жуткая, как роман Стивена Кинга, «Киномания» умудряется наполнить сердце даже самого небрежного кинозрителя чувством неотвратимо подступающего ужаса. Эта эпическая медитация на тему потенциального зла, скрытого в самой природе кинематографа, исполнена с таким размахом и на таком высоком градусе паранойи, что сам Пинчон наверное, снял бы шляпу, дочитав последнюю страницу, и разразился бы зловещим смехом.

Брет Истн Эллис

Рошак прославился как вдумчивый социальный наблюдатель, автор монографии «Рождение контркультуры» и едва ли не самого термина «контркультура» Но его «Киноманию» можно уподобить новой истории знаменитых скандалов кинематографа, а-ля «Голливудский Вавилон», только написанной Умберто Эко, причем с лихостью Дэна Брауна. Недаром режиссером готовящейся экранизации выступит Даррен Аронофски («Реквием по мечте», «Пи»),а сценаристом — Джим Улс, автор сценария «Бойцовского клуба».

Washington Post

Теодор Рошак

Киномания

Чем сильнее зло, тем сильнее фильм.

Альфред Хичкок

Глава 1

Катакомбы

Впервые я увидел фильм Макса Касла в грязном подвале на западе Лос-Анджелеса. Теперь никому и в голову не придет устроить кинотеатр в такой дыре. Но тогда — в середине пятидесятых — в этом скромном помещении ютился лучший репертуарный кинотеатр к западу от Парижа.

Киноманы постарше еще помнят «Классик», легендарный маленький храм искусств, ненавязчиво втиснутый между «Кошерным гастрономом Мойше» и «Торговым двором „Лучшие товары со скидкой“». Теперь, оглядываясь назад более чем двадцать лет спустя, я понимаю, что лучшего места для знакомства с великим Каслом было не найти — именно такой склеп. Это было все равно что встретить Христа в катакомбах, задолго до того, как крест и Евангелие стали нести свет миру. Я пришел зачарованным неофитом в темное чрево еще не окрепшей веры и обнаружил… что же я обнаружил? Ни малейшего намека на грядущее царство и славу. Только еле уловимое обещание чудес, непонятный ритуал, неразборчивый символ, нацарапанный на облупившейся стене. И все же искатель чувствует, как в глубине его существа начинает копошиться что-то вроде убежденности. Он ощущает грандиозную, хищную тайну, замаячившую перед ним среди мусора и крысиного помета. Он остается и вкушает таинство. Он возвращается во внешний мир преображенным и несет с собой апокалиптическое слово.

Так вот я открыл для себя Касла задолго до того, как он стал культовой фигурой — предметом моего научного интереса на всю жизнь, — каким его в один прекрасный день сделали ученые, критики и энтузиасты. Для меня этот священный ужин был одним сплошным фильмом на потрескавшейся пленке, пляшущим призраком из света и тени, видным смутно и понятным лишь наполовину. Начав свой путь как завернутая цензурой непристойность, эта злосчастная, неудачливая вещица несколько десятилетий протомилась в хранилищах приказавших долго жить студий и на полках у равнодушных собирателей. То, что она вообще сохранилась (в одном случае как пустяковый военный трофей, а в другом — как предмет покражи), само по себе было чудом. Говорят, что слова Иисуса когда-то существовали лишь в виде каракулей, нацарапанных мелом на мостовой шумных городов; они были затерты ногами практичных дельцов, затоптаны играющими детишками, описаны всеми пробегавшими мимо собаками. С таким же успехом можно было втоптать в уличную грязь и послание Касла миру. Кинофильм — этот размазанный по ломкой ленте жидкий бульон иллюзии — не менее хрупок. Десятки раз мог он сгинуть в реке забвения, как столько киносокровищ до него и после; остатки кораблекрушения, культурный мусор — никто его не удосужился спасти, ничей глаз не разглядел его истинные достоинства. Именно в этом и нуждались творения Касла — глаз начинающего, мой глаз (до того как он замылился, обрел рассудительность), еще не забывший простонародные основы искусства, еще уязвимо наивный и потому способный воспринимать слабые мерцающие откровения темного бога, чьи священные книги суть тайная история кино.

Как и у большинства американцев моего поколения, мое увлечение кино началось гораздо раньше, чем я об этом помню. Я бы даже сказал, что оно восходит к предродовым схваткам возбуждения и удовольствия. Моя матушка была самозабвенной и ненасытной киноманкой — дважды в неделю непременно программа из трех художественных фильмов и избранные короткометражки. Кино стало для нее тем же, чем оно было для миллионов американцев в конце катастрофических тридцатых: убежищем от летней жары и зимнего холода ценой в двадцать пять центов, отдохновением ценой в миллион долларов от нескончаемой, выжигающей душу Депрессии. Кроме того, это было наилучшим способом избежать домогательств домохозяина, который чуть что маячил на пороге, требуя платы. Вполне возможно, что немалая часть того первозданного сумбура, который заполняет глухие уголки моего мозга (первобытный брачный зов Тарзана, квохтанье Злой ведьмы Запада, душераздирающий вой Человека-волка{1}), проникала в мой утробный сон сквозь стенки материнского чрева.

Как бы то ни было, я всегда видел нечто символическое в том, что родился в 1939-м — этот год, без особых на то оснований вспоминается как вершина Золотого века Голливуда, annus mirabilis[1], когда крупнейшие и могущественные студии в своей безудержной щедрости облагодетельствовали народ шедеврами накануне военных штормов, которые погребли киногрезы под кошмарами истории. Мой плод развивался под знаком «Волшебника страны Оз», «Белоснежки», «Дилижанса», «Грозового перевала»{2}. Родовые схватки у моей матери начались, когда она в третий раз отправилась смотреть «Унесенных ветром» — как раз посередине фильма, из чувства солидарности (по ее утверждению) с Оливией де Хэвиленд, рожавшей ребенка в горящей Атланте{3}. (Карета «скорой помощи» ждала мать у тротуара, а та отказывалась ехать рожать, пока администрация не вернет ей за билет доллар с четвертью — по тем временам немалые деньги.)

Итак, я родился и начал дышать самостоятельно; яслями моими были утренники с Джоан Кроуфорд{4}, а зубы у меня прорезались на Трех придурках.{5} В ранней юности мои первые, неясные еще сексуальные желания просыпались, когда супердинамичная девятая серия завершалась сценой, в которой Найлану — пышногрудую Деву джунглей — бросал на языческий алтарь насильник-шаман, в чьей полной власти она оказалась.

Все это — третьесортные кинематографические поделки — естественным путем оседало в моем податливом подростковом сознании, которое перерабатывало их в причудливую мешанину грубоватого юмора и дешевой сенсационности. Моя любовь к кино — к Кино, к фильмам, почитаемым как ожившие иконы высокого искусства, — началась с «Классик» в первые университетские годы. Этот период многие теперь считают героической эпохой американских некоммерческих кинотеатров. За пределами Нью-Йорка тогда насчитывалось, пожалуй, всего несколько десятков культурных маяков такого рода — в больших городах и университетских центрах. Многие из них не так давно даже начали получать неплохую прибыль от наплыва зрителей, которых привлекали иностранные фильмы; кое-где замечались такие вольности, как две-три масляные копии работ Пикассо в холле и шведский шоколад в буфете.

Были еще и боровшиеся за выживание репертуарные кинотеатры ретроспективного показа — вроде «Классик», малочисленные, тесные, но честные. Это даже был не бизнес, а крестовый поход за показ такого кино, которое нужно смотреть, нравится оно тебе или нет. Все эти заведения как один перебивались с хлеба на воду и занимали помещения с обшитыми фанерой окнами и выкрашенными в черное стенами. Вы сидели на складных стульях и слышали, как сзади, за тоненькой перегородкой, киномеханик сражается с непослушной техникой.

«Классик» разместился в здании, которое некогда предназначалось для первого и лучшего кинотеатра города. В день открытия — это было под конец двадцатых годов — случился пожар, сильно повредивший здание. Затем около двадцати лет уцелевшие помещения служили чем угодно — от бесплатной столовой для бездомных до лекционного зала во время летних сборов учителей. Помещения нередко сдавались заезжим проповедникам или под медицинские выставки. Наконец вскоре после войны, незадолго до закрытия, там обосновался еврейский эстрадный театр. Когда я начал посещать «Классик», в вестибюле все еще можно было увидеть выцветшие, повешенные как попало афиши Мики Каца, игравшего в представлениях «Берни-тореадор», «Мейер-миллионер» или «Еврейский ковбой». «Классик» нашел себе местечко в просторном подвале, который по мрачности не уступал любому готическому подземелью. Чтобы попасть в кинотеатр, нужно было пройти по замызганной улочке мимо «Гастронома Мойше» чуть в стороне от Ферфакс-авеню. Затем надо было миновать несколько темных двориков и следовать скромному указателю, подсвеченному тусклыми лампами и направлявшему вас в обход здания к ведущей вниз короткой лесенке. Даже с учетом безбилетников, рассевшихся в проходах, больше двухсот человек в зале не помещалось. Единственная новация состояла в том, что цена билета включала стоимость небольшого бумажного стаканчика с горьковатым варевом — тогда-то я впервые и ощутил ободряющий вкус эспрессо. Нередко напиток проливался, отчего подошвы постоянно приклеивались к никогда не мывшимся полам.

В первые мои студенческие дни зрителями в «Классик» была университетская элита с искусствоведческих отделений — сплошь завзятые киноманы. С фанатической педантичностью они ходили на все, что крутили в «Классик», в котором верховодил тип одной с ними породы, только поколением старше. Закончив университет сразу после войны, Дон Шарки открыл для себя киноискусство, ведя богемную жизнь в Париже после увольнения из армии. Шарки и его подружка Клер с трудом поддерживали «Классик» на плаву одной только своей бескорыстной любовью. Они продавали билеты, обслуживали проекторы, печатали на мимеографе программки и подметали (хотя подметанием это можно было назвать с большой натяжкой) помещение по окончании сеансов. В те дни можно было дешево заполучить — если вам вообще удавалось их найти — классические немые фильмы и старые голливудские ленты. При всем том затраты Шарки и Клер едва окупались (разве что изредка, когда пускали вторым экраном какой-нибудь зарубежный фильм), а потому им приходилось подрабатывать на чем-то другом. «Классик» был для них средством привлечения в долю других людей, чтобы платить за аренду и смотреть то, что им хотелось смотреть.

В то время я кое-как перебивался в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. Мои родители в Модесто{6} запрограммировали меня на юридический факультет — мой отец был юристом. Я ухватился за эту идею: Корейская война только закончилась, и мне годилось все, что спасало от призыва в армию — чем проще, тем лучше. Но мне никогда не пришло бы в голову, что кино — это атавистическое развлечение из детства — может быть предметом глубокого исследования и научной полемики. Что можно было сказать обо всех этих ковбоях, гангстерах и потрясающих девчонках, которых я в состоянии полугипнотического сумасшествия наблюдал с самого детства? Меня приводили в замешательство те жаркие эстетические баталии между моими приятелями, помешанными на кино, бурные диспуты, изысканные критические теории, которыми они обменивались, сидя у Мойше за чашечкой кофе после посещения «Классик». Я завидовал их знаниям и умудренности, но в дискуссиях участвовать не мог. Большая часть из того, чем они восторгались, меня оставляла равнодушным, а особенно тягомотные немые фильмы — фирменное блюдо кинотеатра. Нет, я прекрасно переваривал Мака Сеннета, Чаплина и Китона.{7} Я смеялся, увидев пинок под зад или торт в физиономию. Но Эйзенштейн, Дрейер, Гриффит{8} наводили на меня тоску смертную. Я считал, что немое кино («Классик» был слишком беден, чтобы нанять тапера, поэтому немые фильмы шли в кромешной тишине, без музыкального сопровождения, и погруженное в темноту и тишину святилище наполнялось только резким литургическим ворчанием проектора) — это форма отсталого искусства.

Каким же молодым дикарем был я среди гурманов, рассевшихся за банкетным столом в «Классик». Аппетит к кино у меня был волчий, только вот вкуса никакого. Нет, это неправда. Вкус у меня был: дурной. Ужасающий вкус. А чего еще можно ожидать от человека, воспитанного на вестернах студии «Монограм», «Ребятах с Бауэри-стрит», «Сумасшедших мелодиях»{9}. А ведь именно эти фильмы (говорю об этом, сгорая от стыда), к счастью или несчастью, находили мощный отклик в моем сердце; нет сомнения, все это еще не истерлось из глубин моей памяти — клоунское кривлянье, мордобои и падения. В десять лет я мог слово в слово отбарабанить с полдюжины номеров Эббота и Костелло{10}. Играя на улице, я мог в точности реконструировать героические подвиги Роя Роджерса и Лэша Лару{11}, увиденные мной на субботних утренниках. Мои подражания Придурку Курчавому{12} неизменно раздражали всех в доме.

Детские штучки. Позднее, в старших классах, фильмы превратились в детские штучки другого толка. Они стали зеркалами юношеского нарциссизма, который подтачивал Америку в 50-е. Это был период, когда старики из среднего класса питались всеми необходимыми иллюзиями с экрана телевизора, который стал семейным очагом новых пригорожан. А вот их чада, наоборот, стали национальной киноаудиторией. Внезапно Голливуд обнаружил, что находится в заложниках у похотливых подростков на колесах. Учитывая, что эти ребятишки всем кинотеатрам предпочитали те, где можно не вылезать из машин (точно так же они отдавали предпочтение практическим занятиям по половому воспитанию по программе «сделай сам»), киностудиям теперь не нужно было наполнять свою продукцию содержанием. Уличное кино делалось не для того, чтобы его смотрели, — зрителей вполне устроил бы и пустой экран. Но те, кто оставался на открытом воздухе достаточно долго, могли все же заметить, что с экрана лились растлевающая лесть, истории переменчивых молодых людей, которых самым прискорбным образом угнетают родители, ограничивая их свободу и отказываясь удовлетворять малейшие их капризы безотлагательно и со всей надлежащей серьезностью. Как и миллионы моих сверстников, я ухватился за то, что мне казалось пожизненным пропуском в юность, и навязчиво выдавал себя за реинкарнацию многострадального Джеймса Дина{13}: мрачноватая сутулость, одежка уголовника, длинные напомаженные космы уложены назад. У меня перед глазами постоянно был Марлон Брандо в коже, оседлавший мотоцикл{14},— вожделенный образ вечного неукротимого юноши, каким хотел быть и я.

Все это не имело никакого отношения к искусству кино, просто это был затянувшийся кризис самоидентификации моего поколения. Что же тогда тянуло в «Классик» и к его элитным зрителям такого наследственного бурбона, как я? Если бы я сказал, что был очарован иностранными фильмами (в особенности французскими и итальянскими, которые давали возможность репертуарным кинотеатрам заработать хоть какие-то деньги на оплату счетов), то это могло бы указывать на появление какого-то вкуса. Но нет. Не сразу. Неосознанно. Не хочу врать. Прежде всего это влечение объяснялось чисто гормональными причинами. Для меня, как и для тысяч зрителей сороковых и пятидесятых годов, иностранные фильмы были притягательны благодаря сексу — в этом самые откровенные американские картины не могли даже отдаленно с ними соперничать. По крайней мере, в первые, самые молодые и романтические годы европейская эротика стала для меня стандартом взрослой искушенности.

А куда еще я мог обратиться? Я питал естественный юношеский интерес к тайнам половой жизни. Но американские кинофильмы, захватившие мое воображение, любопытство мое удовлетворить не могли. Наоборот, они внушали мне абсолютно неверные представления о женщинах. В ту эпоху, когда насаждалось эйзенхауэровское благочестие, на экране то и дело мелькали героини целомудренной непорочности — Одри Хепберн, Грейс Келли, Дебора Керр{15},— они словно родились в одеждах и даже помыслить не могли, что любовные ласки способны выйти за пределы невинного соприкосновения сухих губ. Все, что находилось ниже ключицы и выше коленной чашечки, автоматически исключалось Легионом благопристойности{16}. Неужели я должен был поверить, что это и есть женщины? Каждая клеточка моего созревающего организма кричала мне о том, что ничто живое не может оставаться таким стерильным.

Но когда Голливуд попытался через строгие цензорские кордоны контрабандой протащить на экран чуть большую долю сексуальности, все еще больше запуталось. Результат ничуть не превосходил фильмы с Найланой, Девой джунглей, которую я, за неимением ничего лучшего, эксплуатировал в своих сексуальных фантазиях с десяти лет. Джейн Рассел, Линда Дарнелл, Джейн Мэнсфилд{17}, с их разящими наповал конфигурациями, втиснутыми в бетон и железо (вырез на платье рассчитан на логарифмической линейке: только так и ни миллиметра больше), возможно, были продуктом команды инженеров-строителей. Даже Мерилин Монро{18} (максимум сексуальной свободы, на какую отважился Голливуд) всегда казалась мне заводной куклой, призванной щекотать чувства не качеством, а количеством. Мне представлялось, что по окончании съемок ее вместе с Кинг-Конгом и Жевунами укладывают в кладовку, где хранится специальный реквизит.

Великие перемены настали однажды в субботу — шел последний год моей учебы в школе городка Модесто, и я в компании двух приятелей отправился на машине в Сан-Франциско на тайную сексуально-образовательную вылазку. Наша цель состояла в том, чтобы просочиться в старый театр «Несравненный» на Мишн-стрит, который в то время дышал на ладан, но все еще зазывал на «Самое забористое представление к западу от Нью-Йорка». Выдать себя за взрослых у входа нам не удалось, а потому пришлось довольствоваться запасным вариантом — программой стриптизов с Темпест Сторм{19} в не менее сомнительном заведении на той же улице. Там тоже висела табличка «Только для взрослых», но двери охранялись куда менее строго. Проскользнув мимо дремавшего билетера, мы с нетерпением уселись в невыносимо грязном зале; зрителей было кот наплакал — одни мужчины, погруженные в свои кресла чуть не по уши. В течение следующего часа нас потчевали полутемными кадрами парада скучающих и тучных дамочек, которые без всякого усердия вихлялись и вертели задницами, причем чаще всего не попадали в камеру. Когда наконец дошла очередь до Темпест Сторм, изображение оказалось таким же размытым, а всякие помпошки и ленты прикрывали ее ничуть не меньше, чем всех остальных. За этим эротическим развлечением следовал приз: немая короткометражка с живой натурой — съемки десятка «художественных моделей», которые угрюмо дергались туда-сюда. Если же при всем старании у одной из девиц вдруг начинала обнажаться больше чем допустимая половинка соска, то — хлоп! — ножницы монтажера вырезали остальное. Мы два раза просмотрели все от начала до конца, но этого скудного рациона не хватило, чтобы удовлетворить проснувшийся у нас сексуальный аппетит.

Вечер еще не наступил, и мы, подгоняемые неутоленной похотью, слонялись по улицам в безуспешных поисках еще чего-нибудь в таком роде. Наконец мы оказались в более респектабельных районах города и уже готовы были сдаться и отправиться в долгий обратный путь. Но тут в одном из благопристойных кварталов мы натолкнулись на скромно освещенный первоэкранный кинотеатр, афиша которого рекламировала фильм под названием «Любовники»{20}. Название было многообещающим, а на плакате и в самом деле были изображены мужчина и женщина в постели. Мы решили провести короткую разведку.

У кинотеатра был подозрительно презентабельный вид, слишком уж шикарный для показа порношоу. Стеклянные двери сверкали, на полу в вестибюле лежачи ковры, на билетере у входа были галстук и пиджак. Более того, публика, входившая в кинотеатр, ничуть не напоминала тех немытых зрителей, с которыми мы делили прелести Темпест Сторм. Мужчины, покупавшие билеты, выглядели вполне благовоспитанно и прилично. Бог ты мой, они были похожи на наших отцов! Более того, с ними были и женщины. Как это можно идти на грязную киношку в компании с женщиной? Мы чувствовали — тут где-то собака зарыта. Она и была зарыта: фильм был не американский — французский. Поэтому-то и цены на билеты были сумасшедшие. По доллару. Больше чем за Темпест Сторм. Наши сомнения еще больше возросли, когда один из моих товарищей задумчиво отметил: «Тут сказано — с субтитрами». Он сделал это наблюдение таким тоном, словно обнаружил напечатанный мелким шрифтом подозрительный пункт в контракте. «Это значит, что все разговоры они словами записали внизу экрана».

Иностранный фильм. Фильм, который нужно читать. Я, конечно же, слышал об иностранных фильмах. Даже видел один год назад — с Брижит Бардо, — хотя и слегка отредактированный под американские нормы. Говорившая чужим голосом и лишенная обнаженных прелестей (а как иначе могла она попасть в Модесто?), она показалась мне так себе, дутая величина рядом с нашей Мами ван Дорен{21}, да еще губами двигает невпопад. Ясно, что этот товар еще меньше отвечал нашей жгучей потребности. И все же впечатление создавалось такое, что войти в сей храм мы можем без всяких проблем. Два молодых парня как раз миновали билетера у входа — никаких вопросов к ним не возникло. Нас вполне могли принять за студентов; администрация, казалось, была совершенно равнодушна. После короткого совещания мы решили рискнуть. Такой уж у нас выдался дерзновенный вечер.

Язвительная критика супружеских нравов в «Любовниках» Луи Маля (этом гвозде сезона) не достигла цели — прошла мимо меня. Не имело ни малейшего значения и то, что, по мнению критиков, сюжет был легковесным, а игра слишком вычурной. Что я знал тогда о критиках? Что я знал о мнениях? Для меня этот фильм давал повод камере продемонстрировать во всем их великолепии интимные подробности адюльтерной сцены. Мужчина и женщина в постели, в ванной. Она откликается на его прикосновения с такой же естественной пластикой, с какой расходятся круги по воде. Их любовные объятия так же лиричны, как и отменная музыка, под которую протекает скоротечный роман. (Как я позднее узнал, это был секстет Брамса. Вот уж воистину необычный аккомпанемент.) Я сидел в плену этой эротической фантазии, обуреваемый желанием и убежденный, что наконец-то испытал настоящее. Вот оно, значит, о чем речь, вот в чем эта тщательно хранимая тайна, вот чем и как занимаются мужчина и женщина, когда это происходит не на заднем сиденье автомобиля или в сомнительном уединении дома у приятеля, чьи родители ненадолго уехали.

Но что же произвело на меня такое впечатление? Вовсе не три-четыре кадра, в которых мелькали обнаженные прелести, и не мужская рука, небрежно ласкающая женское тело. Скорее легкость, с которой мужчина и женщина проделывали все это. Так равнодушно, так деловито. Когда мы видим любовников в ванне, можно не сомневаться, что они и в самом деле голые — никаких тебе размытых кадров или световых пятен. Одна только камера в умелых руках, и никакой нарочитости, чтобы скрыть или выпятить что-то. Когда женщина поднимается из воды, чтобы взять полотенце, камера не пялится похотливо — как пялился бы я, — а остается совершенно непринужденной. Напротив, камера объективным взглядом искушенного любовника привычно фиксирует как ее груди, ее пупок перемещаются по этой наэлектризованной территории. Фильм словно бы говорил: такие пикантны детали — дело обыденное во взрослой жизни. И удивляться тут нечему. Разве все мы, зрители, не знаем об этом?

Черта с два мы что знали! Уж во всяком случае не я. И не мои приятели. И тем не менее фильм не располагал к ажитации. И так его и воспринимали. Потому что (бог ты мой, в это трудно поверить!) в полном зале не слышалось ни лошадиного ржания, ни залихватских посвистов, ни смешков или охов. Вокруг сидела элитарная публика. Конечно, всех нас, и юных и взрослых, умело настраивали на такое восприятие. Может быть, я даже догадывался об этом. Но мне это доставляло удовольствие, в особенности еще и потому, что настройщиком была Жанна Моро{22} (или, как я тогда запомнил ее имя, Джин Муро). По голливудским стандартам не ахти какая красавица. Обычное лицо с плохой кожей. Ничем не примечательная фигура. Груди какие-то вялые и худосочные. Но именно по этой причине она выглядела на экране привлекательной и всамделишной. Таких женщин — пруд пруди. Именно так она бы и вела себя в своей спальне, в своей ванной. А по тому, как она двигалась, чувственная, готовая на все, я мог себе представить, что под своей одеждой она и в самом деле совершенно голая. Кто бы мог в такое поверить, глядя на Дорис Дей?{23}

Помню, что моих приятелей это все никак не впечатлило. Фильм их ничуть не очаровал. Они считали, что он ни в какое сравнение не идет с более откровенными телодвижениями Темпест Сторм. (А еще их вывело из себя отсутствие попкорна.) Но мне казалось, что весь зал словно бы отравлен Жанной Моро, этой ее обходительной, чуть усталой податливостью. Мне хотелось еще таких фильмов. Мне хотелось еще таких женщин. Но откуда им было взяться в сонном Модесто? И когда я вскоре перебрался на учебу в Лос-Анджелес, то старался отслеживать все иностранные фильмы, а потому скоро оказался в «Классик», где быстро пересмотрел весь послевоенный репертуар французских и итальянских картин. Я ходил на легкие фильмы и на трудные: не только на «Шушу» и «Рим — открытый город», но и на «Ночных красавиц» и «Дом удовольствий»{24} — ведь кто может знать заранее. Посреди утомительной и мрачной неореалистической драмы экран мог вдруг вспыхнуть от какой-нибудь восхитительно-бесстыдной сексуальной сценки (а именно это меня и интересовало в первую очередь).

К тому времени уже стало появляться все больше и больше отступников, которые пытались нажиться на запоздалой американской сексуальной революции, — в желтые журналы и желтоватые кинофильмы хлынули мегеры с обнаженными сиськами и пышногрудые девицы. Пройдет еще несколько лет, и нас будут до отвращения потчевать запредельной порнухой, которая заполонила экраны с ее генитальной гимнастикой и полномасштабной гинекологией. Но я вспоминаю иллюзию другого порядка — ту, что действовала через недомолвки и элегантную беззаботность. Иногда в итальянских лентах того периода любовные страсти показывали с большим откровением, вкрапляя их в грубые реалии повседневности. Итальянские кинематографисты признавали существование грязи на улицах, испачканной одежды, треснутой штукатурки (даже упивались всем этим). В сверхстерильной Америке среднего класса, где вырос я, мерзости такого рода демонстрировались редко. И тем не менее словно по мановению волшебной палочки именно такие вещи и стали для меня мерилом художественных достоинств фильма — эти экзотические образы убожества, которых я никогда не встречал в реальной жизни, почему-то рождали «настоящую жизнь», хотя я и знал, что они кажутся искусственными, что им не хватает той органической правды, которая в них была. Сильвана Мангано{25}, собирая урожай в фильме «Горький рис», останавливается, чтобы отереть лоб. Волосы сбились в великолепный колтун. Дородное тело обильно потеет. Когда она поднимает руку, под мышкой видны настоящие волосы. Блузка, свободно перевязанная в талии, полощется на ветру, обнажая пышный изгиб мощных грудей. Под прилипающей к телу материей уверенно торчат соски. На экране весь этот мираж длится лишь несколько секунд. Но для моего очарованного взгляда присутствие здесь женщины неоспоримо. Я почти что ощущаю исходящий от нее запах земли, запретные женские благоухания.

И разве нет какой-то дьявольской иронии в том, что эти французские и итальянские сирены призвали меня к серьезному изучению кино? В моих воспоминаниях они — Джина Лоллобриджида, Симона Синьоре, Мартин Кароль{26} — обещают праздник любви, жизнь, бьющую ключом. Но от них я узнал, что зов плоти — это только начало более мрачного приключения; я не подозревал, что за ними лежит подземный лабиринт, который ведет все ниже и ниже, в мир Макса Касла. Там, среди старых ересей и забытых божеств, я со временем узна́ю, что и жизнь и любовь могут быть приманками в роковой ловушке.

И все же я должен быть им благодарен — опасное желание, разбуженное во мне этими мимолетными мгновениями киноискушений, стало первым и еще невнятным признаком наступающей зрелости. С их помощью я узнавал разницу между сексуальным и чувственным. Ведь секс — это не что иное, как внезапно проснувшийся аппетит, он прорезается под воздействием гормонов, которые производит юный организм, и не имеет ни формы, ни пристрастий. Он владеет нами, как и всеми бесхитростными животными, у которых течке сопутствует совокупление. Но вот чувственность (грубый инстинкт, преображенный искусством в нечто интеллектуальное, в не способную наскучить забаву) — это совсем другое дело, это уже вещь для взрослых людей. Она идеализирует тело, делая из него символ бестелесности.

Платон, как считают некоторые ученые, имел в виду что-то вроде кино, когда приводил свою знаменитую аллегорию с пещерой. Он представлял себе, что погруженные в темноту зрители — а это весь злополучный род человеческий — пребывают в наваждении, наблюдая за шествием теней по стене пещеры. Но я думаю, что великий старик ошибался. Или скажем иначе: из своей седой древности он не мог предвидеть, что кинообманы, сотворенные умелыми руками, могут стать предметом неподдельного восхищения, превратиться в ослепительные образы непреходящего блаженства. Чем и стали эти экранные дивы (во всяком случае, для меня): обольстительными существами, сотворенными из света, неизменными, вечными, неподверженными тлену. Снова и снова закрываю я глаза (в поисках утешения или вдохновения), чтобы увидеть их в прежнем блеске, погрузиться в воспоминания о том, что для меня реальнее собственного опыта.

Среди моих воспоминаний, относящихся к тем далеким годам юношеских грез, есть одно сильное и яркое. Оно возвращается ко мне в виде чуть размытого светового квадрата, я вижу себя — потрясенный и возбужденный я сижу в темноте и вкушаю наслаждение. Насколько мне помнилось, это был эпизод из ренуаровской «Une Partie de Campagne»[2] {27}. Но потом, несколько лет спустя, я обнаружил, что ошибался. Пересмотрел фильм — такой сцены в нем не оказалось. Я обратился за помощью к друзьям и коллегам. «Ты не помнишь фильма, в котором?..»

Никто ничего не помнил.

Откуда же взялась эта сцена? Может, это своего рода галлюцинация? Возможно, это и так — некая мозаика всех наивно-романтических образов, которые остались у меня от тех лет, воспоминание об истории любви, которой я никогда не видел, и в то же время обо всех любовных историях, о которых я когда-то хотел узнать через кино. Чувственная девушка-крестьянка ждет на опушке леса своего любовника. Она снимает одежду и заходит в ласковую воду реки, делая это так же естественно, как дышит. Камера как бы мимоходом снимает ее тело — пухлые, округлые формы, не идеальные, но здоровые, как свежее молоко. На ее коже блестки идиллического лета. Она закидывает руки назад, чтобы связать узелком свои непослушные волосы. Видны мягкие очертания ее груди. Она лениво вытягивается на сверкающей воде… плывет в лучах солнца.

Глава 2

Эротическое образование

И вот на память мне приходит Клер, которая облекла плотью мои вуайеристские фантазии, а попутно научила меня искусству кино.

А на Клер я обратил внимание благодаря моему увлечению иностранными фильмами. Нет сомнений — только так она и могла привлечь мой блудливый мальчишеский глаз, потому что сама была далека от стандартов женской красоты Америки конца пятидесятых, эпохи причесок «паж» и высоких бюстгальтеров. Невзрачная и рябоватая, она тем не менее презирала всякую косметику и решительно прятала лицо за тяжелыми роговыми очками. Ее волосы, мышино-каштановые и похожие на проволоку, были убраны назад и завязаны в тугой пучок. Она неизменно одевалась с монашеским аскетизмом: мешковатый черный кардиган, длинная черная юбка, черные чулки, черные туфли без каблука, иногда вместо кардигана она надевала мешковатый свитер с шеей-лодочкой; он сползал то на одно, то на другое плечо, но ни там, ни там не было заметно бретелек от бюстгальтера. Короче говоря, что ни возьми, Клер являла собой фигуру в сексуальном плане для меня как бы и не существовавшую. А потом, она была старухой — ей уже перевалило за тридцать.

В первое время, заходя в «Классик», я почти не делал различий между бесцветной Клер и мебелью в зале. Она для меня была просто неулыбчивой, неприветливой женщиной, которая продавала билеты у входа, разливала эспрессо, а потом во время сеанса мрачно стояла сзади, сложив руки на груди и покуривая в нарушение правил сигарету под единственным заезженным вентилятором. В лучшем случае ее присутствие вызывало у меня беспокойство. Разговаривала Клер холодно и неприветливо, словно нас, клиентов, приходилось терпеть только по необходимости — ради кинотеатра.

В то время я водил дружбу с неким Джефом Рубеном — прожженным киноманом. Джеф с пеленок был связан с миром кино. Его родители и бесчисленные дядюшки и тетушки подвизались на всех студиях в качестве бог знает кого, но меня тем не менее и это приводило в священный трепет. Он стал моим постоянным спутником в «Классик». Хотя, с другой стороны, избежать его компании не было никакой возможности, ведь приходил он каждый вечер, а с ним Айрин, окончившая курс по киноведению; она была старше его на три года, а меня — на пять. В то время Джеф и Айрин жили вместе, снимая квартиру в городе. Для меня они были образцом богемного вызова обществу; кроме того, из-за этой парочки секс и кино еще крепче спаялись в моем воспаленном воображении. Айрин, может, и не отличалась красотой (она была полновата, а ее зубы прискорбным образом торчали во все стороны), но я с ума сходил, настолько мне хотелось обзавестись такой вот девицей, которая училась в Париже, говорила по-французски и посещала Синематеку{28}. Мои тайные вожделения не прошли мимо проницательного взгляда Джефа, и он — со всей душевной щедростью — сказал, что готов разделить со мной Айрин.

Я был поражен его предложением. А еще больше — бесстыдной, даже кокетливой легкостью, с какой на него согласилась сама Айрин. Тогда я даже не подозревал, что у таких вещей есть название. Но незадолго до того я узнал о чем-то похожем. Откуда? Да опять же из же кино, конечно. Анна Маньяни в «Золотой карете»{29} играет искательницу приключений, которая спит подряд со всеми, и не под влиянием желания или эмоций, а всего лишь из каприза и минутной прихоти. Но вот за столом напротив меня восседала живая женщина, готовая сделать то же самое. Да у меня от одной только мысли такого рода голова пошла бы кругом. Но потом, насколько мне помнится, меня стали одолевать сомнения: а что, если одной идеи окажется недостаточно? А если что-нибудь вдруг пойдет не так? А если Айрин решит, что Джеф привлекательнее? А если Айрин не сможет удовлетворить двух мужчин? А если я не смогу удовлетворить одну женщину? А если возникнут непреодолимые трудности и мы не сможем поделить ванну или спальню? И вообще, как все это получится? Но хуже всего, что если это окажется… ну, ничем особенным? Тогда мои великие сексуальные фантазии рассыплются в прах. Кое-что, начинал думать я, так навсегда и должно оставаться только в воображении.

Но мы не остановились на разговорах и попробовали… вернее перешли к процессу опробования. Я время от времени проводил уикенд в их квартире, а иногда попадал на ночь в постель Айрин. Как я и подозревал, при близком знакомстве Айрин оказалась довольно сисястой-попастой, на мой вкус подчеркнуто женственной. А с другой стороны, разве нельзя было сказать то же и о самой Анне Маньяни? Но когда ей дали шанс, она в каждой роли выставляла то, что хотели видеть в ней мужчины. Я попытался думать об Айрин в этом смысле, и в общем небезуспешно, по крайней мере при выключенном свете, в особенности когда я обнаружил, как это щекочет, когда ты слышишь в темноте рядом с тобой женский шепот — непонятные французские ласкательные словечки. Но не только это служило оправданием для Айрин в роли любовницы. Она была вполне практичной молодой женщиной, немало путешествовала, вращалась в кругах блестящих интеллектуалов, ей было что рассказать. Однажды в кинотеатре она сидела позади Сартра. Шла комедия Джерри Льюиса.{30}

— Что, Сартр пошел смотреть Джерри Льюиса?

— Он ходит на все фильмы в парижском прокате. Он просто помешан на кино.

— А я и не подозревал.

— Да-да. У него целая философская система по поводу того, что такое видеть. Он называет это «насилие взглядом». Он говорит: «Увидеть значит овладеть; видеть значит дефлорировать». Все это очень феноменологично.

— Ух ты.

— «Неизвестный объект имеет статус девственности. Он еще не раскрыл своей тайны; человек должен похитить ее». Ты понимаешь, что он имеет в виду?

— Ну да. Типа. Наверно…

— Хождение в кино — это своего рода визуальное изнасилование.

Я уверен, мысль Жана Поля Сартра о визуальном изнасиловании была воистину глубока. У меня же в голове была Найлана — Дева джунглей на дереве.

Пожалуй, в остальном наш треугольник мало что мне давал, если не считать того фривольного вида, который мы напускали на себя, появляясь где-нибудь втроем. Потому что мы, конечно же, выставляли наши отношения напоказ. Наверное, мы просто выглядели как три самодовольно-смешливых подростка, но, как впоследствии выяснилось, мой бесстрашный маленький эксперимент с Джефом и Айрин придал немалой самоуверенности моему пока еще очень незрелому характеру и подготовил меня к предстоящему великому эротическому приключению.

Однажды вечером после демонстрации в «Классик» фильма «Hiroshima Mon Amour»[3] {31}(как и обычно, фильм оказался для меня слишком глубоким, но опять же, как обычно, любовные сцены заворожили меня) мы с Джефом и Айрин зашли к Мойше выпить крепкого кофе и поговорить о кино. Это стало почти ежевечерним ритуалом. Айрин, которая в основном всегда и говорила, была на высоте, объясняя, как блестяще Ален Рене использовал «герменевтическую реконфигурацию», чтобы добиться «катарсического возбуждения» или чего-то в этом роде. Хотя я и научился вовремя косить глазами и кивать с умным видом, она прекрасно понимала, что для меня ее слова пропадают втуне. «Неужели ты не понимаешь, — настаивала Айрин, — первый эпизод построен так, что невозможно сказать, покрыты ли извивающиеся обнаженные тела радиоактивным пеплом или потом». Может, оно и было невозможно, но меня это мало волновало. Если на экране были давно знакомые мне обнаженные трепещущие тела, значит, деньги были потрачены не зря. Бедняга Айрин готова была оставить попытки просветить такого варвара, как я, но в это время появились Дон Шарки и Клер в сопровождении мужчины и женщины.

Я сразу же отметил, что женщина была копией Клер, только годами чуть постарше: те же строгие одеяния, такое же лицо без всякой косметики, такие же волосы, собранные пучком сзади. Джеф — один из поклонников Шарки — пригласил новоприбывших за наш столик. Они не возражали. Клер несколько часов сидела за дальним концом столика и вела бесконечный разговор по-французски со своими друзьями; они, как выяснилось, приехали из Парижа, где издавали ценимый знатоками журнал о кино. Две женщины пили кофе чашку за чашкой и непрерывно курили одну едкую французскую сигарету за другой. (Эта марка называлась «Disque Blue». Интересно, где бы купить такие, думал я.) Хотя я не понимал ни слова из их разговора, стремительный словесный поток очаровывал меня. Не могу сказать, что именно в этот вечер я впервые внимательно взглянул на Клер, но то, что взглянул, — это точно. Мой взгляд останавливался то на ней, го на ее подружке, я тщательно сравнивал их одинаково надменные, невозмутимые лица, отмечал тональность их речей — непререкаемую, но слегка небрежную. От моих друзей за столом я узнал, что две женщины обсуждают относительные преимущества монтажа перед mise-en-scène[4] в работах режиссеров Новой волны{32} — вопрос, который для меня был пустым звуком.

По мере моих наблюдений в голове у меня медленно вызревало предположение. Передо мной сидели две женщины, которые решили выглядеть неженственно и притом совершенно одинаковым образом. Две несомненно умные женщины. Умные? Да что там. Судя по напряженности их разговора — просто блестящие. Две блестящие женщины, которые говорят по-французски, курят французские сигареты, обсуждают французские фильмы. Вывод: если уж они принимают такой вид, значит… этот вид шикарный. Обдуманный, тщательно выверенный вид. Я вдруг понял, что таких же женщин видел всего две недели назад. В кино. В «Орфее» Жана Кокто{33}. Такой вид был у ах-каких-искушенных студенток, с которыми герой встречается в кафе. А разве у темной женщины, которая играла Смерть, не была такая же аскетическая внешность?

Каким же я был глупцом! То, что я принимал по невежеству за серую и бесполую невыразительность, на самом деле было (так я решил в тот вечер всего лишь на основании увиденного за дальним концом стола) выражением французского женского интеллекта. Эти женщины имели определенное мировоззрение, жизнь для них (и, несомненно, любовь) была делом слишком серьезным, слишком экзистенциалистски серьезным (я недавно узнал это слово из курса философии), а потому они не могли позволить себе тратить время на такие глупости, как помада, чулки и нижнее белье.

Я импровизировал наобум, потому что ничего не знал о француженках, о французском интеллекте или экзистенциалистской серьезности. Тем не менее эта догадка привела меня в восторг. В голове у меня мелькали крутые идеи, расходившиеся с обычными ценностями и вкусами. Унаследованные мною стандарты сексуальности, всегда определявшие мою жизнь, обогащались. Правильная или нет, но это была моя собственная мысль — первый пробный шаг, который я осмелился сделать за пределы мировоззрения городишка Модесто в штате Калифорния. Более того, я позволил этой мысли (вместе с моим похотливым поклонением перед французским кино) распространиться на женщину — на Клер, которая продавала билеты, дававшие мне право приобщиться к этому эротическому ритуалу.

А потом наступило мгновение, которое вполне могло бы остаться совершенно непримечательным, — мелькнуло и тут же кануло в небытие. Но прежде чем это случилось, произошли события, указавшие на его важность, и оно было спасено от забвения: я впервые услышал имя Касла.

Назвала его француженка. Повернувшись к Клер, она сказала что-то по-французски. Как и все остальное, что говорилось между ними, это прошло мимо меня. Но я слушал достаточно внимательно и потому понял, что это был вопрос, на который Клер ответила вопросом из единственного слова: «Касл?» Потом, бросив недоумевающий взгляд на сидящего рядом Шарки, она спросила:

— Уильям Касл?{34}

Женщина ответила:

— Нет, Макс Касл.

Клер снова повернулась к Шарки и спросила по-английски:

— Ты когда-нибудь слышал о таком режиссере — Макс Касл?

Шарки, пожав плечами, передал вопрос дальше по столу студенческому контингенту:

— Ну, что скажете, киноманы? Вы знаете Макса Касла?

Следом за вопросом Шарки Клер взглянула в дальний конец стола. Ее взгляд скользнул от Джефа к Айрин, ко… мне. Долгий, ничего не выражающий взгляд. Пустой взгляд. Наша первая встреча за пределами холла «Классик».

Как бы мне хотелось ответить на ее вопрос, показать себя умным, находчивым, знающим. Но я понятия не имел о том, кто такой Касл. В те годы я даже не знал, кто такой Дэвид Уорк Гриффит{35}. Что мне оставалось — только улыбаться и пялиться на нее в ответ. Кажется, я глуповато пожал плечами, словно принося извинения. Хотя за что же тут было извиняться? Если она не знала Касла, то с какой стати я мог его знать?

Однако рядом со мной сидел человек, который знал. Джеф, как и можно было предположить. Джеф знал о кино все, включая имена каскадеров, которые падали с лошадей в вестернах Джонни Макбрауна{36}. Если какой-нибудь парень появлялся в третьесортном фильме ужасов, одетый обезьяной, то Джеф наверняка знал, кто это такой, и благодаря семейным связям вполне мог завтракать с ним в какой-нибудь студии. Джефа вполне можно назвать одним из первых в мире собирателем киномелочей. Я вскоре узнал, что Клер презирала собирательство такого рода, считая его чем-то вроде болезни в искусстве. Но в тот вечер ее вопрос оказался как раз по части Джефа — поиск кинематографических редкостей.

— Конечно, — живо отозвался Джеф тонким голосом.

Он знал, кто такой Макс Касл. Он даже отбарабанил фильмографию: «Граф Лазарь», «Пир неумерших», «Месть вурдалака».

— Ну конечно же, — сказал Шарки, — теперь он вспомнил это имя, потому что и сам был собирателем мелочей, — Специалист по вампирам. «Дом крови» и все в таком роде.

— А еще «Тени над Синг-Сингом», — поспешил добавить Джеф, — Это его лучший фильм.

Получив желаемую информацию, Клер напустила на лицо высокомерное выражение.

— А, вот какой Касл, — сказала она надменно-уничижительным тоном. Однако это замечание она проронила с долей неуверенности, словно оставляя возможность забрать свои слова назад. Снова повернувшись к подружке, она задала какой-то вопрос и получила длинный ответ по-французски.

— Что она говорит? — спросил Джеф у Айрин.

Айрин прислушалась и перевела для нас двоих:

— Она говорит, что сейчас в Париже о нем часто слышно — об этом Касле. Она говорит, это очень важно.

Очень важно, но, как я видел, отнюдь не для Клер — та сидела за плотной завесой табачного дыма, который скрывал ее помрачневшее лицо. Она явно подвергала сомнению каждое услышанное ею слово. Мне нравился вид Клер: заносчивый, пресыщенный, угрюмый. Мне хотелось быть похожим на нее. Я попытался — вроде бы получилось. Хотя в то время я был полным профаном в кино, но я прекрасно понимал, что она чувствует. Вампиры. Даже я знал, что это не искусство, что это совсем не похоже на кино, ради которого мы приходили в «Классик», на фильмы о мучительных отношениях, отчаянии, бессмысленности жизни — вроде «La Strada»[5], «Похитителей велосипедов» или «Седьмой печати»{37}. По-настоящему хороший фильм, как я это понимал, рождал у тебя желание пойти и утопиться. Фильмы о вампирах его не рождали. Они были просто мусором. Сказать по правде, мне нравились фильмы о вампирах. И об оборотнях. Но я, конечно, об этом помалкивал. Уж этому-то я научился: если тебе нравится всякое дерьмо, держи рот на замке.

Пусть и с большим натягом, не без самообмана и притворства, но я вообразил, что мы с Клер союзники в ее презрении к творцу таких фильмов, как «Пир неумерших» или «Дом крови». Упражняясь, как и она, в неодобрении — легком и тайном, — я почувствовал пьянящую связь с каким-то более высоким царством разума, у входа в который она стояла на часах.

В тот вечер я влюбился в Клер. Тогда я еще не понимал этого — в девятнадцать лет я не знал, что можно влюбиться в интеллектуальный идеал, тем более если интеллектуальный идеал явился тебе в образе женщины. Но начиная с того вечера, направляясь в «Классик», я каждый раз с нетерпением ждал того мгновения, когда возьму билетик из рук Клер. Я даже время от времени осмеливался с ней заговаривать — так, ни о чем, осторожный вопросик-другой о сегодняшней программе: «Кто постановщик?», «А это полная версия?» «А какого года?» Вопросы дурацкие, но ничего лучшего мне в голову не приходило.

Отвечала она всегда одним и тем же нетерпеливым жестом — протягивала мне программку, сопровождавшую любой показ. Цена — один цент.

— Один цент? — спросил я, приобретая программку в первый раз.

— Не буду же я писать за бесплатно, — отрезала она.

Я знал, что мои друзья, посещавшие «Классик», берегли эти программки как сокровище, подшивали их в папочку — мало ли пригодится в будущем, — а нередко и списывали оттуда кое-что для своих занятий. Меня же пугала их аналитическая насыщенность, и я их, можно сказать, и не читал. На каждый фильм она набирала на машинке несколько абзацев через один пробел — буквы прыгали, текст был безжалостно сжат; программки эти печатались на мимеографе с двух сторон, отчего краска на бумаге просвечивала насквозь. Я никогда не находил на этих клочках ничего такого, из-за чего стоило бы напрягать глаза. Но теперь я понял, что эти неподписанные бумажки были работой Клер, ее особым вкладом в «Классик» и, по мнению самых разборчивых завсегдатаев, одним из наиболее ярких достоинств кинотеатра.

Я узнал о «Классик» и кое-что еще. Как выяснилось, кинотеатр вовсе не был полной собственностью Шарки и его единоличным достижением. При всем его дутом самомнении он вроде бы отвечал только за проекционные аппараты и кофейную машину. Дело в том, что Шарки пристрастился к травке и теперь даже простейшие технические обязанности становились ему не по силам. Деньги, вложенные в дело, принадлежали в основном Клер, и программы она составляла сама. Она отслеживала фильмы, размещала заказы, заключала сделки с дистрибьюторами. И наконец, после назначения дня просмотра она подбирала материалы и составляла критическую заметку. Она приводила диаметрально противоположные мнения и каждое обосновывала с вдумчивостью исследователя. Если речь шла о старых фильмах, она проводила дотошные сравнения различных копий. Как мне вскоре предстояло узнать, в мире Клер не было радости большей, чем обнаружить утраченную сцену у фон Штрогейма{38} или найти Пабста{39} без порванной перфорации.

Мое тайное увлечение Клер от этого только усилилось, я тоже начал вчитываться в ее заметки, как и более просвещенные посетители «Классик». Большая часть там написанного (отстаивание с пеной у рта каких-то невразумительных позиций, исторические аллюзии, тонкие критические высказывания) превосходила мое понимание. Тем не менее я сохранял эти заметки, читал их и перечитывал, пытался проникнуть в их тайный смысл или понять их словарь хотя бы ради того, чтобы говорить на одном языке с их повергающим меня в трепет автором. Долгие годы эти розовые, синие, зеленые странички в чернильных пятнах хранились в ящике моего шкафа — память о моей первой большой любви и моем интеллектуальном посвящении в культуру кино. Ящик пылился, отпечатанные на мимеографе листочки превращались в прах, но все-таки эти тексты ценой в один цент (так часто передиравшиеся другими кинотеатрами), обладателем полного оригинального комплекта которых я был, заслуженно стали коллекционным материалом. И тогда я, испытывая законное чувство гордости, передал их в киноархив Калифорнийского университета. Почему я дарил эти листочки с такой гордостью и почему их приняли с таким почтением? Потому что Клер, которая с такой любовью, знаниями и вкусом составляла эту анонимную драгоценную коллекцию, была Клариссой Свон, тогда еще нераскрытым талантом, а через десять лет — американским кинокритиком номер один. Эта коллекция стала настолько же авторитетной для других, как и для меня в годы юности. Вероятно, поначалу Клер смотрела на меня всего лишь как на мимолетное любовное приключение во время одной из ее частых размолвок с Шарки. Как и большинство завсегдатаев «Классик», я знал, что они с Шарки что-то вроде любовников, которые как бы живут вместе. Однако их отношения выглядели довольно бурными, финансовые катаклизмы перемежались хроническими изменами то с одной, то с другой стороны. Измены ли вызывали неудачи в делах или наоборот, сказать было невозможно. В любом случае, их размолвкам сопутствовали многочисленные увлечения. Молодой человек, нетерпеливый и симпатичный, уже по-дилетантски заигрывавший с женщинами, я быстро оказался среди кандидатов в любовники Клер. Ходили разговоры, будто у нее были романы чуть ли не со всеми студентами, посещавшими «Классик». В моих глазах подобные слухи придавали ей соблазнительную ауру женщины, по-европейски учтиво неразборчивой. К тому времени я уже был готов поверить, что сними Клер очки и чуть распусти волосы, то в тусклом свете и на периферии кадра она вполне может выглядеть ничуть не хуже французской кинодивы Марии Касарес{40}… ну, если не обращать внимания на излишне пышные формы, удачно скрытые под мешковатым свитером.

Что до меня, я в это время находился под влиянием «Дьявола во плоти» Отана-Лара.{41} Мое воображение было отравлено — я представлял себе молоденького Жерара Филиппа, которого соблазняет зрелая женщина. А себя я видел этаким американским вариантом Жерара — высокий, стройный юноша с такой же живой улыбкой и широко раскрытыми глазами во все лицо. Могу даже привести авторитетное мнение Клер: в мгновения любовной лихорадки я обретал горячечную страстность Жерара — такие же подрагивающие брови, такой же сжатый рот. Что же касается его юношеской неотесанности (именно она, как я понимал, и приводила в восторг его зрелых поклонниц), то уж этого-то у меня было полным-полно.

Как-то поздним вечером Клер без Шарки (тот, по слухам, в это время жил на берегу с одной недавно покоренной им студенткой) забрела к Мойше и одиноко уселась в кабинку. Наша компания, пришедшая сюда из «Классик» (в тот вечер шли сразу два фильма такого тяжеловеса, как Роберто Росселини{42}), заметила ее, но по ее отсутствующему и мрачному виду мы решили, что она хочет побыть одна. Клер была личностью не очень компанейской. Однако я поймал ее взгляд и ответил самой очаровательной мальчишеской улыбкой. Она тут же, не меняя полутрагического выражения на лице, пересела за наш столик, заняв место рядом со мной и таким образом стратегически отделив меня от всех остальных. Тогда-то она впервые и дала понять, что я для нее — не просто один из завсегдатаев «Классик».

— Тебя зовут Алан? — спросила она, мрачно глядя из-под приспущенных век.

С какой стати вдруг Алан, спросил я себя.

— Нет. Джонатан. Джонатан Гейтс.

— Ах, да, — сказала она так, будто припоминая, хотя нас никто и не знакомил. После этого она замолчала — сидела, уставясь в чашку кофе. Я попытался завязать разговор о фильмах Росселини, предусмотрительно не отходя далеко от ее заметки. Я несколько минут, смущаясь, пытался что-то выдавить из себя, но вдруг увидел слезы на ее щеках. Она плаката — беззвучно, но дрожа всем телом. Я замолчал и пусть робко, но напрягаясь изо всех сил принялся подражать Жерару на сверхчувственном уровне. После долгой неловкой паузы она подняла глаза.

— Пойдем ко мне, — сказала она.

Крупный план лица молодого героя. Выражение недоуменной радости и нетерпеливого предвкушения. Наплыв, монтажный стык.

Я так никогда и не узнал, почему Клер плакала в тот вечер. Вскоре мне стало известно, что делает она это довольно часто и без какой-либо осязаемой причины. Это было частью ее стиля, симптомом какого-то глубокого подземного потока тревоги, пронизывающей ее жизнь и время от времени прорывающейся на поверхность. Как бы то ни было, но мое любопытство по поводу ее тайной печали было забыто почти сразу же, как только мы пришли в ее квартиру. То, что там произошло, не было моим первым сексуальным приключением — но именно такого названия оно заслуживало. Длительность, сила и, главное, — обескураживающее разнообразие ее любовных ласк вернули мне девственность. Меня унес блаженный поток, я принимал все, что мне предлагали, и отдавал все, что от меня требовали. Такой ночки, думал я, у меня больше не будет.

Утром я, близкий к физическому истощению и эмоциональному срыву, лежал в нелепой позе на кровати Клер — лицом между ее дородных бедер, занятый соответствующим действом, когда вдруг почувствовал, что меня тащат за волосы. Оторвав меня от моих самозабвенных трудов, Клер вопрошающе посмотрела на меня поверх своего обнаженного тела.

— «Мать»?{43} Ты об этом думаешь?

Ее соки еще не остыли на моих щеках, а потому мой ответный взгляд был не менее вопрошающим. Потому что мысли мои в тот момент (я надеюсь) меньше всего были обращены к матери.

— Я хочу сказать, — пояснила Клер, — ты уверен, что видел Пудовкина?

Даже это не помогло. Может, «пудовкин» — что-то из области секса? Я чуть было не ответил, да, мол, я уже видел пудовкина, но тут понял, что она вернулась к разговору, прерванному некоторое время назад. Во время одной из наших коротких передышек я извиняющимся тоном сказал, что не очень-то жалую немое кино (естественно, между схватками мы говорили о кино). Вернее, говорила Клер, а я слушал.

— Но это, конечно же, не относится к русскому кино, — возразила она. — Довженко, Эйзенштейн, Пудовкин…

— Пудовкин? — Я рассеянно зацепился за последнюю фамилию, — Да, к нему у меня претензий нет. Но его фильмы такие медленные, такие тяжелые… — Вообще-то в таком духе я высказывался относительно всех немых фильмов, за исключением комедий.

И вот часа два спустя Клер вернулась к этому предмету, удерживая мою голову в неустойчивом положении на своем лобке.

— «Мать», — проинформировала она меня, — единственный фильм Пудовкина, который можно взять на прокат в Штатах. Мы его не показывали в «Классик» уже четыре года. В Музее современного искусства была плохонькая копия «Грозы над Азией», но ее с сорок восьмого года не дают. Где же ты мог видеть Пудовкина?

— Ээ-э, — сказал я, пытаясь припомнить хоть какой-нибудь русский фильм, — ну вот хотя бы эта картина про царя в прошлом месяце — «Иван Грозный».

Ее живот под моим подбородком затрясся от смеха.

— Дурачок! Это же Эйзенштейн! — И она, повернув мою голову, возвратила меня к сладострастному занятию, — Любовничек, тебе еще многому предстоит научиться.

Неделю спустя я съехал с квартиры Джефа и Айрин и поселился у Клер. Началось мое образование.

Есть моменты, когда у нас вдруг открывается третий глаз, и мы видим, что нам предстоит в жизни. Наш талант, наше призвание. Годы спустя это первое проявление наших пристрастий может представать не менее ярким, чем воспоминания о сексуальном пробуждении. В моем случае то и другое сплетаются воедино, и в центре — всегда воспоминания о Клер, любовнице и наставнице. Мы оба знали, что наши отношения обречены. Те годы, что мы провели вместе, были эротическим пиршеством. Клер никогда не скрывала, что холит и лелеет меня для удовлетворения собственных эгоистических интересов, и никогда не требовала от меня признания, будто она для меня — нечто большее, чем мальчишеская сексуальная фантазия во плоти. Конечно же, она была для меня чем-то большим. Но кем бы она ни была, я понимал, что не должен говорить о наших отношениях как о «любви» — это слово применительно к себе она изгнала из своего лексикона. У Клер имелся некий защитный цинизм, диктовавший грубоватый стиль — эмоциональную занозистость, безжалостные столкновения идей. Для нее честность между мужчиной и женщиной была разновидностью боевых искусств, умением наносить и принимать удары без жалоб. Я покорно принял множество ударов такого рода — сногсшибательные критические выпады, оскорбления, эмоциональные уколы. Больно — но больнее всего был ее запрет на нежность. Мне иногда так хотелось признаться Клер в своих настоящих чувствах. И все же, хотя мне и не позволялось говорить об этом (а если бы и позволялось, то я бы сделал это с неловкостью, которую она так презирала), я не был настолько уж зеленым и понимал: между нами происходит что-то редкое и чрезвычайно драгоценное — бракосочетание разума и тела.

Киноманам всего мира еще предстоит узнать две вещи о Клариссе Свон. Во-первых, она была блестящим критиком и стилистом. Во-вторых, в споре она бывала безжалостна, как настоящий живодер. Живость ее ума, хлесткая резкость ее языка известны всем — они проступают в каждой написанной ею строчке. Но кое-что о Клер знаю только я, о той ожесточенной и ехидной Клер времен нашего знакомства, которая пребывала в безвестности и должна была прожить еще долгие годы, чтобы стать ожесточенной и ехидной Клер, купающейся в лучах славы, чьи обзоры станут украшением «Нью-Йорк таймс». Она могла быть щедрой до расточительства, если не ко всем, то, по крайней мере, к такому, как я, кто пришел к ней покорный и почтительный. Клер всегда была нужна восхищенная аудитория, хотя бы из одного слушателя. Лесть пробуждала в ней все лучшее, прежде всего страсть к учительству. Однако эта добродетель была замешана на драчливой потребности заткнуть рот несогласному, смять и уничтожить любого, кто ставит под сомнение ее сентенции. Чувствуя сопротивление, она становилась беспощадной. Насмешка, сарказм, оскорбления были допустимым оружием. Но все это лишь из-за того, что она фанатически любила кино. Утверждение превосходства кинематографа над всем остальным было для нее делом первостепенной важности. Она создавала свои критические стандарты, встречая ожесточенное сопротивление, и немало страдала из-за него.

Поступив в середине сороковых на первый курс в Барнард{44}, Клер попыталась совместить свою пылкую страсть к кино с литературоведением, на котором и стала специализироваться. Тогда кино не допускалось на университетские пороги — считалось чем-то вульгарным. И в самом деле, что могло быть общего у Мильтона с Микки Маусом? И конечно же, Клер доставалось от узколобых профессоров, когда она пыталась писать о кинематографе. Отношение преподавателей к ней было непреклонным: никто не собирался впускать кино в храм науки. Не закончив второго курса, она ушла из университета — это был ее интеллектуальный протест. Но язвы тех обид так никогда и не зажили. Годы спустя, когда университеты были побеждены и ее дело более чем восторжествовало, какая-то ее часть продолжала обитать в тех дышащих презрением аудиториях, вести прежние сражения с самоуверенными преподавателями, для которых печатное слово было последним словом в искусстве.

После окончания войны она отправилась в Париж и прожила там до начала пятидесятых, впитывая тот живой интерес к кино, который отличал французскую интеллигенцию со времен Луи Люмьера. Она работала (бесплатно) билетером, кассиршей, консьержкой в киноклубах, которые снова начали появляться после войны. После двух лет черной работы ее наконец приняли ассистентом-исследователем в Синематеку (опять же без оплаты) — мекку парижского киносообщества. Там она быстро прибилась к кружку теоретиков Новой волны во главе с кинокритиком-интеллектуалом Андре Базеном{45}. Сама же она набиралась кинематографического ума, слушая горячие споры между подражателями Годара, Трюффо и Рене. Благодаря помощи восхищенного Базена она получила еще одну неоплачиваемую работу: редактора, а потом и автора (пишущего по-французски) такого заметного журнала, как «Cahiers du Cinéma»[6]. Таким образом, она приобрела характерную галльскую страстность, которая и придавала ее работе такую особую притягательность, к счастью лишенную галльской помпезности, нередко ей сопутствующей.

В те годы она и познакомилась с Шарки, который (как говорила Клер) был не более чем лоботрясом-экспатриантом и просиживал штаны в левобережных кафе; тогда-то и началось их партнерство, которое всегда было замешано как на вожделении, так и на раздражении. На родительские деньги Клер и Шарки открыли свой первый кинотеатр в Париже — владельцем считался Шарки, а заправляла в нем Клер. Дело шло неплохо, прокатывали они в основном американские фильмы — Уолта Диснея, картины братьев Маркс, Лорела и Гарди{46}. Было время, когда девять месяцев без перерыва они крутили «Бред собачий». Клер говорила, что выучила этот фильм наизусть и может пересказать его слово в слово, и как-то вечером она, изрядно выпив, так и сделала, уложившись ровно в сорок три минуты. Она меня заверила, что если бы выпила чуть меньше, то могла бы еще включить туда и кой-какие пантомимы Гарпо. В начале пятидесятых Шарки, убежденный, что в Париже он обречен оставаться мелкой рыбешкой в большом пруду, загорелся желанием вернуться в Штаты. С деньгами и опытом, нажитыми в Париже, они с Клер переехали в Лос-Анджелес, родной город Шарки. «Классик» так никогда и не добился ожидаемого успеха, тем не менее он удерживал их вместе в любви и борьбе; правда, я, хоть убей, не мог понять почему. Шарки казался таким безнадежно старомодным, ему так не хватало кругозора Клер… и что она только в нем нашла? Спросить у нее напрямую у меня не хватало духа, но как-то раз, когда я вплотную подобрался к этой теме, Клер сама сделала мне грустное и горькое признание.

— Ты не поверишь, но давным-давно — лет, может, тысячу назад — Шарки был красивым животным. Откровенно говоря, между нами ничего другого и не было. Голое влечение. Знаешь, вкус у него всегда был самый никудышный. Он остановился в своем развитии на том прискорбно скотском уровне, который, как считают некоторые озабоченные длиной своего члена самцы, обеспечит им вечную молодость. Шансов у него было столько же, сколько у меня лечь в постель к Дане Эндрюсу{47}. Кстати, ты не заметил сходства? Оно еще осталось, если только представить, что на макушке у него погуще, а задница не такая жирная. Но по правде говоря, я на него давно не смотрела.

Дана Эндрюс? Лейтенант Марк Макферсон из «Лауры»{48}? Она таки была права. Я не вглядывался в Шарки и потому не замечал. Теперь все открылось: если убрать мешки под глазами и разгладить морщины, то в нем можно было увидеть остатки былой красоты, присущей кинозвездам. Однако жир, о котором вела речь Клер, относился не только к телосложению. Кем бы ни был Шарки во время знакомства с Клер, теперь он уже много лет как стал неисправимым бичом. Сделав «Классик» своим опорным пунктом, он, казалось, ничуть не возражал против того, чтобы всю оставшуюся жизнь играть мудрого киногуру перед маленьким кружком молодых и в большинстве своем невзыскательных почитательниц, сочиняя истории о годах, проведенных среди режиссеров Новой волны. На вечеринках он пользовался собственным методом вещания с претензией на интеллектуальность, обильно сдабривая свою речь уличным французским. При некоторой доле везения ему удавалось затащить в постель обладательницу самого хорошенького личика, если только до этого он не успевал напиться и не начинал нести околесицу.

Если Шарки ничуть не возражал против такого претенциозного разложения, то Клер оно никоим образом не устраивало. Ей нужно было от жизни гораздо больше: успех, одобрение, самоутверждение. Случайная редакторская работа, которую подбрасывали студенты и преподаватели, не могла дать ей этого. Ее статьи все еще появлялись в заумных французских журналах о кино — правда, денег не приносили. В тридцать два года за душой у нее не было ничего, кроме этих статей да рецензий, составляемых с таким усердием. Слишком мало. «Классик» стал болотом, которое засасывало ее в безвестность.

Время от времени Клер в поисках признания и восхищения, которых так жаждала ее недоласканная душа, заводила романы с молодыми людьми вроде меня. Как часто она получала желаемое, мне неведомо. Но от меня она получила то, что ей было нужно, в избытке. Будучи от природы учителем, она быстро разглядела во мне сообразительного, но несформировавшегося мальчишку, каким я и был, и вознамерилась сделать из меня любовника и ученика. В это время (мрачный период в ее жизни) ее щедрость, видимо, объяснялась смирением. Не видя перед собой будущего, она старательно принялась переписывать свои интеллектуальные богатства на чистую страницу моего разума. От меня требовались только послушание и готовность быть вылепленным ее руками — усвоить ее знания, ее ценности, но превыше всего ее пристрастия и антипатии. Я идеально годился для этого. Моей сильной стороной всегда были почтение и покорность. Признаюсь, что своим интеллектом я обязан способности внимательно слушать и талантливо подражать.

Но было во мне и кое-что еще, устраивавшее Клер. Не знаю, сильно ли ей везло с другими молодыми людьми, но ее методы обучения безупречно подходили для моего запоздалого сексуального развития. Как бы это лучше сказать? Ну, пожалуй, так: развращенность Клер не уступала ее гениальности. И эти свои качества она отнюдь не держала на разных полочках. Напротив, секс и интеллект сочетались в ней так, что постороннего это могло шокировать и привести в замешательство. Для меня же — признаюсь с краской на лице — это сочетание оказалось идеальным.

Большая часть того, чему научила меня Клер о кино, я узнал в постели, но вовсе не в расслабленном состоянии, не во время разговора после соития, а в активном процессе. Поначалу, еще не зная, что Клер предпочитает именно такой способ обучения, я был слегка сбит с толку. Когда в ходе любовного действа она начала нашептывать мне на ухо импровизацию о русском формализме, я решил, что мне следует почтительно остановиться и начать делать записи. Однако нет. Она, чуть ли не со злостью сделав рывок тазом и шлепнув меня по заду, потребовала продолжения. Что я и сделал. Я ускорил ритм, и ее слова потекли быстрее, голос зазвучал громче. Она с закрытыми глазами распростерлась подо мной во всей своей пышности — на верхней ее губе поблескивали капельки пота, но в самый сладострастный миг речь ее стала даже еще более внятной, хотя дыхание было учащенным и прерывистым. Так прошло первое занятие из горячечного курса умственно-сексуального развития. В последующие ночи она словно заготовленные лекции выдавала теории Арнхайма, Мюнстерберга, Митри{49}. Но самое удивительное, что я все это наматывал на ус! Мысли, которыми она делилась со мной, находили во мне живой отклик. Дело обстояло так, словно мое тело, целиком и полностью поглощенное переливанием собственного либидо в Клер, преобразило мой мозг в tabula rasa[7], на которой отпечатывалось каждое сказанное слово.

В тот первый раз, закончив, мы долго лежали молча в полном изнеможении. Потом, потянувшись за неизбежной сигаретой — пачка лежала рядом с кроватью, — Клер повернулась ко мне с лукавым и дерзким видом:

— Конечно, нужно принимать в расчет и Балаша{50} как явного выразителя формализма.

Это кто еще такой и когда мне о нем поведают? Я знал, что обзаведусь сим знанием в то время, которое Клер, согласуясь со своими причудливыми представлениями, сочтет наиболее подходящим.

Я был способным учеником и быстро приспособился к этой уникальной разновидности эротической педагогики. Может быть, мне — единственному из ее любовников — это и удалось. Как бы там ни было, но мой живой отклик на ее эксцентричные манеры сильно укреплял наши отношения. Я учился, принимая ее методы обучения. Я впитывал теорию Кракауэра{51}, уткнувшись носом в грудь Клер, теребя губами ее дразнящий сосок; я осваивал базеновский миф о тотальном кинематографе, слушая ее игривую стриптиз-лекцию; я воспринимал авторитетный анализ различий между иконографической и акцентированной образностью, погрузившись в затяжной кунилингус, — обильный поток мысли моей наставницы набирал силу или мельчал в зависимости от степени ее возбуждения. Далеко не сразу я понял, что методика обучения Клер имела целью не только мое благо. Будучи женщиной импульсивно-интеллектуальной, она использовала эти умственные упражнения для придания своему оргазму максимальной интенсивности.

Что касается меня, то этот необычный метод определенно поднял мои знания на потрясающую высоту. Какой бы темной ни казалась та или иная концепция, но если я узнавал ее от Клер, сексуальная горячка навсегда запечатлевала ее в памяти. Предположим, я читаю лекцию по теории «камеры-стило» Астрюка{52}; для моих студентов все это лишь сухие академические рассуждения, но когда я вспоминаю о сладострастных стимулах, рожденных изобретательностью Клер, мой орган начинает слегка шевелиться. Никто не может понять этого ощущения. Несомненно, тут действует какой-то из павловских принципов.

Не ускользнула от моего внимания и комическая сторона — она составляла часть наслаждения. Как-то ночью, после особенно энергичных любовных упражнений, я лежал на Клер, а мой обмякший член все еще оставался в гнездышке. Укусив меня за ухо, она заявила: «Ну, а теперь, думаю, ты созрел для того, чтобы узнать о возможностях глубинной мизансцены». С тех пор если я вижу кинофильм с хорошей глубинной проработкой мизансцены, я непременно вспоминаю ту ночь, тот миг и трепещу от тайного наслаждения.

Те первые годы с Клер я вспоминаю как рай земной, куда я попал в юности. Наши дни перетекали в ночи, умственные изыски перемешивались с плотскими удовольствиями. Она поставила мой мир вверх тормашками и вывернула его наизнанку, начиная с идеала женской красоты. До того как Клер взяла меня к себе в постель, я и представить себе не мог, что можно возбуждаться, глядя на небритую женскую ногу или подмышку. В ту эпоху стерилизованной полистирольной женственности от Клер исходили естественные запахи, а носила она хлопчатобумажную одежду — настоящая героиня неореалистического фильма, сошедшая с экрана. Под ее влиянием круто изменились и мои манеры, мои представления о нравственности, искусстве, политике, даже о кухне. Во всем этом за идеал я брал Клер. Больше всего я старался подражать ее элитарному мышлению, но получалось у меня это слишком высокопарно, а потому Клер иногда приходилось меня осаживать. Так ночью я спросил у нее, знает ли она, что по Сартру хождение в кино — это своего рода «насилие зрением»; больше о Сартре я почти ничего не знал, да и эту малость получил из вторых рук.

— Да, мой дорогой — устало ответила Клер, — И, наверно, потому, что каждый начинающий киноман, какого я встречала после выхода его «Бытия и ничто», говорил мне об этом. Но будем милосердны. Сартр и вправду сказал несколько разумных вещей.

Клер давала мне понять, что снобизм принадлежит к числу тягчайших интеллектуальных грехов; она же от этого порока была защищена от природы. Ее стандарты — какими бы возвышенными ни были — возникали естественно, сами собой. Они были не представительскими костюмами, а ее плотью и кровью. Когда сноб — не сноб? Когда ему до боли претит дурной вкус малых сих и он готов платить за их обучение. В случае с Клер это означало, что она снова и снова вводила «Классик» в долги, пичкая свою крохотную аудиторию работами, требующими умственных усилий. Например, когда она гордо организовала Первый американский фестиваль творчества Дзиги Вертова.{53}

— Кого? — спросил я.

— Дзиги Вертова, — повторила она так, словно не знать этого я не мог. Но я не знал, — Создатель движения «Кино-Правда». Это один из величайших экспериментов в документальном кино. В Музее современного искусства есть все работы режиссеров его школы — полученные во временное пользование из Москвы. Это нужно знать обязательно.

«Кино-Правда» оказалась сборной солянкой длиной в час — странно смонтированные киножурналы из России 1920—30-х годов на исцарапанной пленке. Уличные сценки, скотный двор, кадры с работающими рабочими, крестьянствующими крестьянами, зреющим урожаем. Изредка интересное, чтобы не сказать примитивное, новшество, как, например, на пленке 1932 года. Один многообещающий кадр почти обнаженной женщины. Потом опять рабочие, опять крестьяне.

— Клер, — взмолился Шарки после первого предварительного просмотра, — никто не будет смотреть на эти окаменелости.

Но Клер была непреклонна.

— Это важный пример кинематографического провала, — настаивала она, печатая заметки с объяснением исторической важности провала.

В первый день фестиваля пришли все способные передвигаться лос-анджелесские большевики — числом восемь. Показ сопровождался жидкими аплодисментами. Во второй день аудитория сократилась до нуля. Клер все равно распорядилась, чтобы Шарки показывал фильм, а сама уселась в зале — в глазах слезы, на устах проклятия.

— Где же их культура? — стонала она, обращаясь к массам, которые не пришли на показ.

От Клер я узнал, что такое удар ниже пояса в серьезном споре. Нередко, просто желая поупражнять мои мозги, она подводила непредсказуемую черту под моими непросвещенными пристрастиями и антипатиями. Ну, скажем, я, хоть и с осторожностью, всегда старался поддакивать ей, но, случалось, попадал пальцем в небо. Как-то раз, зная ее преклонение перед Бергманом, я осмелился похвалить «Земляничную поляну».{54} Клер тут же обрушилась на меня, заявив, что ее от этого фильма тошнит. «Нытье, маразматическое самобичевание» — таков был ее вердикт, и в ту ночь я был изгнан на кушетку в гостиной и спал в одиночестве. Таким было представление Клер о кино. Я поставил паруса по ветру и, когда появился следующий фильм Бергмана, уверенно принялся ругать «Источник»{55}, но тут выяснилось, что Клер в восторге от этой картины, считает ее настоящей киносказкой. А я еще на одну ночь был сослан в гостиную.

В Клер порой неожиданным образом сочетались грубый эгоизм и сократовское подстрекательство. Она хотела согласия, но не рабского подражания. На самом же деле она хотела, чтобы я по собственному разумению пришел к ее взгляду на веши. Я с готовностью играл по ее правилам, но временами повороты ее критической логики вводили меня в недоумение. В особенности когда ее точку зрения выражали те, кто не дотягивал до ее уровня, то есть почти все остальные кинокритики страны. И, уж конечно, Клер никогда не шла вслед за стадом и даже вида такого не делала. Если же возникала нежелательная общность взглядов, то она упорно искала более основательную причину для симпатии или антипатии — ту единственную, которую все самым глупым образом не заметили. А то могла просто поменять свою позицию на том основании, что пришло время перевести дискуссию на более высокий аналитический уровень. И все это так, что казалось, будто за неимением персоны, более подходящей для этой задачи, ей придется быть оппонентом самой себе. Поначалу я принимал это за некую игру. Оказалось — нет, Клер была вполне серьезна. Таким образом она поднимала культурную планку и побуждала себя к более тщательному анализу.

Я помню случай с Франсуа Трюффо, одним из парижских собратьев Клер, чьими ранними фильмами она восхищалась взахлеб. Но когда вышел его «Жюль и Джим», завоевавший почти всемирное признание, она развернулась чуть ли не на сто восемьдесят, заявив, что настало время преподать старику урок-другой. Нет, мол, «Жюль и Джим»{56}, конечно, великий фильм. Но в этом-то его и беда. Он слишком хорош, слишком умен, слишком самоуверен — легковесное декартовское упражнение в человеческих отношениях, которому не хватает убедительной эмоциональной сумбурности. «Фильм, который тебе может так понравиться, что ты начнешь его ненавидеть».

Закончив печатать ее записки ко второму показу фильма в «Классик», я сказал ей, что ужасно удивлен.

— Я думал, он тебе нравится. Там столько правды жизни.

— Да? Какой же это жизни?

— Ну как же — нашей. Твоей и моей… и Шарки. Мы ведь что-то вроде ménage à trois[8], правда?

Уж лучше бы я ступил на минное поле. За этим последовал эмоциональный взрыв — так я впервые узнал, насколько лично Клер может воспринимать кино.

— «Жюль и Джим» — это абсолютное, законченное дерьмо, самовлюбленная мужская трескотня, героиня — просто слабоумная дура, которая бросается с моста из-за того, что мужчины, делившие между собой ее тело, оказались полными ничтожествами. Господину Трюффо явно не по силам придумать что-нибудь получше, что эта идиотка могла бы сделать со своей жизнью. И ты думаешь, что я — такая же неудачница? — Она, однако, не забыла добавить с бешеным блеском в глазах: — И черт меня побери, если этот фильм — не настоящее кино, лучше я ничего и не видела. А это делает его еще хуже.

Эта маленькая промашка стоила мне целой недели ссылки на одинокую кушетку, включая две унизительные ночи, которые Клер провела с другим начинающим.

К концу первого года с Клер мой интеллектуальный курс был определен. Я выбросил на свалку введение в юриспруденцию и, исполнившись чувства собственной значимости, избрал основным своим предметом «киноискусство» со специализацией по истории и критике. Клер поощряла мой выбор, а точнее, сама настояла на нем, и вовсе не по причине моих наклонностей, которые еще не до конца сформировались. Она решила, что это вторая попытка для нее: я должен получить образование, в котором ей было отказано. Я нисколько не сопротивлялся. Да, я был наивным, но отнюдь не тупым, чтобы упустить блестящий случай, когда он подвернулся. Клер предлагала мне готовую научную карьеру. Я ухватился за эту возможность. Она, будучи студенткой в военные годы, опередила свое время. Теперь же, полтора десятилетия спустя, университеты охотно открывали кафедры по изучению кино, в Лос-Анджелесском университете этот предмет был нарасхват. Если бы Клер захотела вернуться к учебе (но она даже и не задумывалась об этом), то у нее были бы все необходимые ей интеллектуальные преимущества перед литературными рутинерами. Я занял ее место, восприняв все ее пристрастия и прозрения. Но если она была напористой молодой женщиной в косном мужском мире науки, то я вошел в него как любезный молодой человек, хороший (в смысле способный) студент, не лишенный умения очаровывать своих учителей. Клер не умела сдерживать эмоций и чуть что лезла в драку — такова была ее природа. И при этом она радовалась моим успехам, наблюдая, с какой изящной и отрадной легкостью вращался я в научных кругах. Я был выпестованным ею агентом, засланным во вражескую крепость университета, вооруженным ее, некогда презираемыми, воззрениями, многие из которых я без всякого стыда перенял от нее, просто затвердив наизусть. Убежденный в гениальности моего учителя (и при этом осознавая всю скромность собственных талантов), я был готов стать идеальным сосудом.

За три проведенных вместе года мы с Клер просмотрели почти весь классический репертуар или, по крайней мере, все, что можно было заполучить на рынке. Мы устраивали новаторские фестивали и ретроспективные показы как тяжеловесов (Фриц Ланг, фон Штернберг, Ренуар), так и легковесов (Бастер Китон, Фред Астер, Гарольд Ллойд){57}. Иногда, если устраивались тематические показы, в «Классик» попадало пять-шесть фильмов одновременно — из-за выстроенных пирамидками помятых металлических коробок в крохотной проекционной ногу было негде поставить. Тогда я, наплевав на занятия, просматривал вместе с Клер фильм за фильмом; то была настоящая кинематографическая оргия. Мы приносили с собой еду (огромные, сочные сэндвичи с солониной от Мойше) и не появлялись на свет божий до окончания вечерней программы, когда закрывали двери. Темные подземные лабиринты. «Классик» стали для меня чем-то вроде соляных копей, ведущих к чреву земли. Совместная работа с Клер, писавшей очередные заметки, воистину требовала немалых интеллектуальных усилий: остановить пленку, поговорить, снова запустить, опять обсудить, потом продолжить просмотр. Если Клер решала, что необходим более внимательный взгляд, то на нее можно было положиться — она держала свой чувствительный палец на кнопке медленной промотки, останавливая кадр, подвергая каждый хрупкий горючий квадратик испытанию огнем в дверце фильмового канала… восемь, секунд, девять, десять — следующий; за долю секунды до того, как на пленке появятся признаки плавления. Это было заложено в ней на уровне инстинкта. «Нетерпимость» Гриффита{58} мы смотрели четыре раза, и Клер разложила его для меня кадр за кадром, план за планом. В другой раз мы потратили шестнадцать часов, анализируя «Триумф воли»; Клер обращала мое внимание на дьявольское мастерство Лени Рифеншталь{59} как кинопропагандиста — каждый разворот камеры, каждый мельчайший нюанс освещения. «Единственная женщина-режиссер с уникальным талантом, — мрачно заявила Клер. — Но ей пришлось стать негодяйкой».

Ах, что за наслаждение — исследовать фантасмагорию разума, именуемую кино! И какая привилегия — иметь в качестве персонального гида Клариссу Свон! Конечно, кое-кто скажет, что она в высшей степени консервативна, что она — ископаемое старой школы, и более не чувствует самых свежих идей. Но когда я был ее звездным учеником, она принадлежала к числу немногих американцев, прекрасно осведомленных о новейших европейских теориях. Прошло всего несколько лет, и она, уловив интерес Америки к Новой волне, привела это движение к триумфу, надежды на который давно оставила. Я могу быть только благодарен Клер за все, что она сделала в этот увлекательнейший период моей жизни, чтобы мой ум стал зеркалом ее собственного. Потому что, несмотря на эксцентрические повороты и горькие противоречия, она была убежденным гуманистом. Хотя она и могла обсуждать кинематографическую технику с лучшими знатоками, но никогда не позволяла форме затмевать содержание. Клер утверждала, что кино — нечто большее, чем набор оптических иллюзий, кино — литература для глаз, такая же великая, как и книжная. У нее я научился всегда слушать то, что говорится, видеть то, что показывается. По крайней мере, так я относился к фильмам, пока Макс Касл не завел меня в темные области киноведения. И тогда я обнаружил, что, какой бы огромной и разносторонней ни была вселенная Клер, в ней имелся люк, открывавшийся в неизведанную бездну.

В тот день, когда в «Классик» был показ картин Говарда Хоукса{60}, я появился в кинотеатре пораньше, рассчитывая выслушать еще одну иллюстрированную лекцию Клер об одном из любимейших ее режиссеров. Но когда я вошел в затемненный зал, на экране уже мелькали кадры, и это был не Говард Хоукс. Это была плохонькая, желтоватая копия с размытой звуковой дорожкой, плохо склеенная и с продранной перфорацией — она судорожно перепрыгивала с кадра на кадр, при этом целые диалоги проглатывались, а изображение становилось неразборчивым. Действие происходило в мрачном готическом интерьере: огромные залы, темные лестницы, узкие окна, мерцающие призрачным лунным светом. Полногрудые дамы в платьях эпохи регентства с оплывшими свечами в руках бродили по зловещим коридорам посреди темной ночи, слуги, похожие на расхитителей могил, прятались в углах. Ни одного знакомого лица среди актеров. Если я и смог что-то запомнить из вычурного сценария, то всего лишь полный набор всевозможных штампов. «Мне показалось, что я слышала крик в ночи», — замечает одна из похотливых красавиц. «Я уверен, это всего лишь ветер, миледи», — отвечает похожий на мертвеца дворецкий, глаза его по-воровски бегают.

У меня не возникло никаких сомнений: это был очень плохой фильм. И тем не менее, если его смотрела Клер… даже не смотрела — глотала. Когда я вошел в проекционную, Клер, расположившаяся у маленького окошка, была целиком захвачена фильмом — настолько, что на мое появление откликнулась лишь коротким, холодным взглядом. Пристроившись у нее за спиной, я предложил ей приветствие, которое она любила больше всего, — поцелуй в ямку на шее, руки мои обхватили ее за живот и поползли вверх. Именно так Жан Клод Бриали обнимает Жюльет Мэйнель в «Кузенах»{61}. (Интересно, у Жюльетты под свитером тоже нет лифчика, как у Клер?) Обычно Клер в таких случаях таяла, но в этот раз она раздраженно вздрогнула и отвела мои руки.

— Что это? — спросил я, усевшись рядом с ней у окна.

— Да так, шутка, — нетерпеливо ответила она, — Называется «Пир неумерших».

Я не сразу просек, что это за название. Решив сначала прощупать почву, я выждал несколько минут, потом позволил себе комментарий.

— Похоже, жуткая дрянь.

— Просто дерьмо.

— Да? — И после паузы: — Почему же мы его смотрим?

— Мы не смотрим. Смотрю я. Тебе смотреть вовсе не обязательно.

— Тогда почему ты его смотришь?

— Вероятно, это единственный доступный фильм Макса Касла. По крайней мере, это единственный фильм, который мне удалось достать.

Ах да, Касл. Этот вампирист. Тот самый, о котором у Мойше в тот вечер говорила французская парочка. С тех пор Клер два-три раза упоминала его. Я, помнится, слышал, как она интересовалась им по телефону у дистрибьюторов и в фильмотеках. Касл словно бы стал ее наваждением; видимо, ее уязвило собственное невежество.

— Качество неважное, — заметил я, хотя это и было очевидно.

— Остаточное. Лучшего не достать. «Пятый канал» собирался его показывать на самом-самом-самом последнем сеансе. Потом решили, что проектор не потянет. Они даже не требуют его возвратить. Это хорошо, потому что футов десять я уже сожгла. Может, докрутить до конца и не удастся.

Не удалось. Еще через пять минут пленка загорелась в самом разгаре великолепно-кровавой развязки — сцены вбивания кола, снятой необыкновенно живо: камера вращается вокруг обреченного главаря вампиров, все сужая и сужая круги, словно она и есть тот кол, который вонзится в его сердце. Эффект был какой-то головокружительно-тошнотворный. Я даже обрадовался, что изображение исчезло с экрана до того, как хлынула кровь. Клер, выругавшись, выключила проектор.

— Хуже всего, что все титры вырезаны. На телевидении это постоянно делают с такой вот дрянью. Остается больше времени для рекламы. Тут поразительная работа оператора, в последних, например, кадрах. Интересно, кто снимал, — Она понесла катушку на перемоточный столик. — Чтоб им пропасть — испортили вещь!

— Но ведь это же дрянь, разве нет?

— Что? Дрянь? И десяти минут не смотрел, а уже выводы делаешь.

— Ты же сама сказала.

— А ты соглашаешься со всем, что слышишь?

— Но разве фильмы о вампирах не дрянь?

— Помнится, Дрейер снял один очень неплохой.

Как же это я обмишулился! Клер ведь показывала «Вампира»{62} всего месяц назад.

— Ах да, пожалуй… я думал…

— Думай своей головой, Джонни.

— Вообще-то я люблю всякие там ужастики.

— А они почти все — дерьмо. Но вот этот… в нем есть очень любопытные кадры. Как в этой финальной сцене… Жаль, что я не смогла досмотреть до конца.

— Вбивание кола? Волосы дыбом.

— Ну вот, ты почувствовал. Но как все необычно. Видел, какой неожиданный поворот камеры… кажется, будто тени надвигаются и сейчас поглотят тебя. Ничего подобного раньше не видела. Не знаю… может, в нем что-то и есть.

— Диалоги какие-то мертвые.

— Ужасные. Но ты бы не обратил на это внимания, если бы видел кадры в спальне чуть раньше. Соблазнение по-вампирски. Очень живо. Я была готова поклясться, что там снят настоящий половой акт. Что-то есть в этом странное. Я хотела посмотреть еще раз, но не нашла. В любом случае непонятно, как им удалось протащить это через цензуру в те времена. Снято где-то в тридцать седьмом — тридцать восьмом. В главной роли Ольга Телл. Могла стать Гретой Гарбо{63} своего времени. Не знала, что она снималась во всякой дряни.

— Дай посмотреть эти постельные сцены, — сказал я. — В чисто познавательных целях.

— Не повезло тебе, любовничек. У меня эта часть сгорела, — Клер посмотрела на пленку и покачала головой. Это уже в проектор не поставишь. Даже и перематывать не буду, — Она сунула пленку в коробку и отряхнула над ней ладони. — У нас есть кое-что получше.

Клер принялась заправлять в проектор новую ленту, а я спросил:

— Если это такое дерьмо, то почему французы сходят по нему с ума?

— Французы! — Клер рассмеялась, — Ты говоришь о двух моих заезжих друзьях и, может, о двух-трех их приятелях с Левого берега? Вероятно, круг почитателей Касла ограничивается ими. Во Франции, конечно, это уже будет «течением».

— Ну а почему тогда они говорили, что это важно?

— Защитная реакция. Так уж лягушатники относятся к американскому кино. Они не могут просто смотреть и получать удовольствие, потому что, будь это смешно, здорово или умно — все равно сделано жадными до денег, тупыми обывателями. Если уж им это нравится, значит, оно непременно «важно». Вот и придумывают многословные теории.

Мне хотелось узнать кое-что еще, но Клер уже проявляла нетерпение. Она подготовила «Двадцатый век»{64} для установки в проектор и сказала, что пора перейти к «настоящему кино». И мы перешли. Но у меня сложилось твердое убеждение, что она торопит нас вперед, к другим вещам, изо всех сил стараясь выкинуть из головы «Пир неумерших». Интересно почему, спрашивал я себя. А как быть с ее странной неопределенностью относительно Касла? «Может, в нем что-то и есть…» Слово «может» было отнюдь не из ее словаря. Обычно она выносила фанатичные и безапелляционные суждения, всегда доверяя первому впечатлению.

И еще одно, что нельзя было просто так сбросить со счетов. Мы сидели и вовсю смеялись над коротким, круто замешанным фарсом Говарда Хоукса, но я ни на минуту не забывал, с какой неохотой Клер оторвала взгляд от кадров о кровожадном вампире, как она отмахнулась от меня, чтобы снова во все глаза впериться в экран. Что такого недоступного моему взгляду увидела она в этом до ужаса заезженном образце творчества Касла?

День или два спустя, думая о том, удастся ли посмотреть утраченные куски, я спросил у Клер, куда она поставила коробки с «Пиром неумерших». Она смерила меня неодобрительным взглядом.

— Я же тебе сказала — это дрянь. Я от него избавилась.

— Ты его выкинула? — Я знал, что она такого не делает. Как-то раз Клер сказала, что ни один фильм, пусть даже плохой и в жутком состоянии, выкидывать нельзя. По ее убеждению, пленки были редким и хрупким культурным документом, их следовало хранить вплоть до последнего полуистлевшего кадра. Я начал было спрашивать: — А там не осталось частей, которые можно… — Но она оборвала меня.

— Забудь об этом. Эту муру я у себя держать не буду.

После этого я закрыл рот, но был заинтригован. Если услышу имя Касла еще раз — ушки у меня точно будут на макушке.

Глава 3

Волшебный фонарь

Уроки Клер были страстными, а знания, которые я от нее получал, — многообразными, но образование оказалось платным. Вскоре обнаружилось, что я должен его отрабатывать. Поначалу плата была небольшой, но скоро стала расти. Когда Клер одним субботним утром в первый раз спросила меня, не смогу ли я подмести пол в «Классик», я решил, что она просит о какой-то особой услуге, и с готовностью взялся за дело. Кинотеатр и в самом деле пора было подмести. Судя по всему, там не убирали уже несколько месяцев. Но с того дня подметание стало моей регулярной субботней обязанностью. Прошло еще несколько недель, и я обнаружил, что должен еще скрести и перекрашивать крохотный туалет, которым пользовались все зрители без различия полов. А спустя еще некоторое время я вообще стал мальчиком на побегушках.

Вскоре я уже говорил себе: бизнес карликовый, заштатный — а работы невпроворот. Ремонты, замены, покупки, чистка, полировка, доставка — все это нарастало снежным комом и превратилось в полноценную работу, а я стал чем-то вроде прислуги за все. Каждое утро за завтраком с твердостью генерала, отдающего приказы своей армии из одного солдата, Клер отряжала меня на работы, которые я должен был выполнить в этот день. Заказать кофе для автомата, купить туалетную бумагу, заменить перегоревшие лампочки, починить сломанные сиденья, закрепить ковер в вестибюле, слетать к печатникам, дистрибьюторам, на почту, в банк. В какой-то момент я начал спрашивать: а может наш роман с Клер это всего лишь способ для нее залатать дыры в бюджете с помощью дешевой рабочей силы? Я выразил протест — довольно слабо, — напомнив ей, что у меня ведь есть еще занятия в университете и домашние задания.

Она отмела мои возражения, сказав, что настоящее образование я получаю здесь, в «Классик», и оно включает ту поденную работу, которой я занимаюсь. Она никогда не извинялась, ни разу не сказала «пожалуйста». Прежде всю эту работу, необходимую для нормального существования «Классик», делала она. Просто она требовала, чтобы я выполнял все поручения с улыбкой на лице.

— Это все часть кино, — сказала она, — Для фильмов нужен кинотеатр, а кинотеатр — это дом для людей. Конечно же, это место всегда имело довольно захудалый вид. Но ведь у меня всего две руки и ни одного помощника. Были бы у меня средства содержать кинодворец, я бы его содержала. Поверь мне, искусство кино начинается с отскребывания жвачки от сидений.

Униженно извинившись, я сдался и сделал то, что мне было сказано.

Во всем этом наборе было лишь одно задание, имевшее хоть какую-то интеллектуальную подоплеку. Когда Клер узнала, что на пишущей машинке я работаю, как заправская секретарша, она тут же поручила мне печатать программки. Эта работа вкупе со всеми остальными поручениями, которые Клер, не задумываясь, навязывала мне, нередко задерживали меня до ночи, но, с другой стороны, я становился первым читателем всех ее творений. Когда она свалила на меня всю черную работу по разрезанию листков, копированию на мимеографе, сверке, сшиванию, ее заметки стали увеличиваться в объеме. Вскоре она стала добавлять к ним ежемесячное резюме — несколько лаконичных абзацев истории, критики и комментариев о кинематографических новинках. Поскольку я был чем-то большим, чем секретарем-машинисткой, я стал чувствовать себя важной фигурой в той культурной роли, которую играл «Классик», — я дал Клер возможность развить мысли, которые прежде из-за недостатка времени пропадали втуне.

И только к концу второго года моего добровольного ученичества Клер стала вводить меня в таинства высокого искусства — составления программ, а также бухгалтерии и ведения бюджета, «деловой составляющей». Этим она занималась в комнатенке над зрительным залом, где держала папки, свой личный архив, все юридические бумаги, гроссбухи. Ежедневно Клер проводила два или три часа за телефоном — устанавливая местонахождение фильмов и торгуясь с дистрибьюторами. «Слушай и делай для себя заметки, — инструктировала она меня, — Это единственный способ научиться». И я приникал ухом к трубке спаренного телефона, слушая ее бесконечные утомительные разговоры — выколачивание фильмов, которые были хлебом насущным для «Классик». В те доисторические дни, когда репертуарные кинотеатры и кинотеатры вторичного показа были редким явлением, задача обнаружить старый и необычный фильм, выявить приличную копию, уболтать несговорчивого дистрибьютора часто требовала талантов детектива и дипломата одновременно.

Приблизительно в это же время завистливый Шарки тоже стал претендовать на мои услуги. Он был убежден, что перерабатывает в проекционной, и не видел, почему бы им с Клер не поделить раба на двоих. Но Клер сказала, что это дело не пройдет, отвергла его притязания с непререкаемостью, оспаривать которую Шарки никогда не решался.

Поначалу я решил, что со стороны Клер это было проявлением снобизма. Будучи капитаном доброго корабля «Классик», она смотрела на всю механическую часть бизнеса как на этакое трюмное хозяйство, а на Шарки — как на волосатую обезьяну, подкидывающую уголек в топку. Кстати, Клер при необходимости сама могла прекрасно управляться с аппаратами. Она хозяйничала в будке каждый раз, когда мы с Шарки смотрели фильм из зала. Но и в этих случаях она категорически возражала против того, чтобы допускать меня к механике. Я решил, что помимо какого-то необычного чувства доброты она руководствуется желанием избавить меня от черновой работы, к которой я должен принципиально относиться с отвращением. Но я ошибался. На самом деле кажущаяся нелюбовь Клер к работе киномеханика была просто-напросто отражением ее презрения к Шарки. Если она вознамерилась не впускать меня на эту территорию, то только потому, что Шарки, по ее мнению, нагрузил на нее слишком много. Ее приговор обжалованию не подлежал. «Не смей помогать этому лоботрясу».

Однажды Шарки без всякого предупреждения не явился на работу. В тот вечер я пришел в кинотеатр и нашел Клер за подготовкой к вечернему показу — она таскала коробки с пленками, проверяла проекторы и кляла Шарки на чем свет стоит. Работа была спешная, тяжелая, и Клер, раздевшись до промокшей фуфайки (в которой она выглядела довольно сексуально), делала ее с полной уверенностью в себе.

— Помочь? — спросил я.

Она отказалась.

— Если этот сукин сын узнает, что ты умеешь работать с проекторами, он вообще никогда не появится. Это его работа, черт бы его драл!

Мне было поручено продавать билеты и эспрессо.

Когда Шарки объявился, Клер вдрызг разругала его, тем не менее он и после этого время от времени продолжал исчезать, а как-то раз пропал вообще на неделю. Потом мы узнали, что он все это время провел в тихуанской тюрьме — угодил туда за пьянство и антиобщественное поведение. Выбора у Клер не было — ей пришлось нанять киномеханика; это кусалось. Утвержденная профсоюзом зарплата киномеханика могла оставить рожки да ножки от недельной выручки кинотеатра. После этого она решила, что пора работу киномеханика осваивать мне, хотя и понимала, что Шарки, обучив меня, будет филонить еще больше. Как бы я ни горел желанием заменить Шарки, меня беспокоил один неразрешенный вопрос между нами. Так или иначе, но я забрал у него женщину… по крайней мере, именно такой формулировкой я тешил свое тщеславие. Человек вроде Шарки, несомненно, должен был переживать по этому поводу. Может, мне извиниться… попросить прощения за его уязвленное самолюбие? Беспокоиться мне не было нужды. Шарки по собственной инициативе в первый же наш совместный вечер в будке положил конец моим сомнениям.

— Слушай, парень, я хотел сказать спасибо за то, что ты помог мне развязаться с Клер. — Он уронил это замечание, стаскивая с себя заношенную майку, которая служила ему униформой киномеханика. Насколько мне помнится, эта жалкая тряпка, пожелтевшая сзади и спереди от пота, никогда не стиралась, — Наконец-то нашелся человек, который снял сей груз с моих плеч на какое-то время.

— Ах, так? — сказал я — интонация должна была означать: так вот, оказывается, что я делаю: тебе помогаю? И еще раз: — Ах так? — на сей раз по поводу «на какое-то время». Шарки, усердно протирая проекторы, не расслышал эти подразумеваемые вопросы.

— Похоже, все, что требуется нашей мисс Свон, так это всякая заумь, а? Мне-то секс нужен. А ты для этих дел как раз то, что надо. Она, понимаешь, так и не научилась быть животным. Господь знает, я ее пытался расшевелить. Но это все равно что пытаться сдвинуть голыми руками ледник. Что до меня, то мне нужен бифштекс с гарниром. Хотя могу и сырое мясо без гарнира. А вот Клер… да ты сам, наверно, знаешь, ей хватает и меню почитать.

Ничего такого я не заметил. Напротив, мне казалось, что сексуальный голод Клер вообще трудно удовлетворить, а ее эротическое воображение не знает границ. Но если Шарки хотел смотреть на вещи так…

Я отчетливо помню впечатление, которое вынес с этого первого урока. Теперь, когда я должен был всерьез управлять проекторами, я понял, какие это необычные аппараты. В тот вечер шел фильм «Красавица и чудовище» Кокто{65} — изысканная и изящная сказка, в которой удалось передать атмосферу волшебства, как в лучших фильмах этого жанра. Но здесь, в темной, крохотной, душной коробке в конце кинозала, работала пара стрекочущих, скрежещущих тридцатипятимиллиметровых проекторов, и волшебства в них было не больше, чем в паре старых сломанных кофемолок. А еще тут был Шарки, который потел за своей работой, словно какой-нибудь буйный бес, занятый своими бесовскими делами в адском пламени, — он что-то приборматывал, уговаривал эти трещащие штуковины, мол, будьте паиньки, ведите себя хорошо. Неужели эта сработанная с таким вкусом утонченная вещица рождается в таких дьявольских аппаратах? В спертом воздухе проекционной регулярно ломающиеся аппараты волокли и подпаливали пленку, словно объявив войну несчастному фильму, который был вынужден пуститься в опасное путешествие между безжалостных колесиков и шестеренок. По зловещему виду и шуму проекторов можно было подумать, что они вознамерились пожрать это хрупкое изящество, вверенное их заботам.

— Я даже себе не представлял, какое старье эти проекторы, — сказал я позднее Клер.

— Старые! — мрачно ответила она, — Они доисторические. Я каждый раз с трепетом душевным вставляю в них пленку. Господи Иисусе, если бы нам удалось заработать на приличное оборудование. Я молюсь об этом дне.

Но новые проекторы стоили тысячи долларов, а я к тому времени уже знал, что «Классик» перебивается с хлеба на воду и остатки на его счете никогда не превышают трехзначной цифры. Долгие месяцы денег едва хватало на аренду и оплату счетов.

— Даже не знаю, — призналась она, — чего стыжусь больше — Шарки или его проекторов.

Шарки же, напротив, любил свои проекторы и любил выступать в роли учителя — рассказывать, как они работают. Тем более что он собрал их собственными руками из всякого хлама и старья. Что касается технического оснащения, то «Классик» был собранием древностей: здесь использовалось все бывшее в употреблении и отслужившее свой срок, а кой-какие вещи вообще пора было выкидывать на помойку. Это было видно и моему неопытному глазу. Но Шарки даже гордился солидным возрастом проекторов и родословной каждой из его деталек, немало послуживших в других аппаратах. Например, здоровенные, траченные временем проекционные фонари. Сбоку у них гордо красовалось фирменное название, и хотя краска с корпуса давно облупилась, металлические прессованные буквы все еще можно было разобрать. «Видишь? — вопрошал Шарки, обращаясь к своему ученику, который смотрел, разинув рот, — „Пирлес“. Лучшая марка из всех выпускавшихся. Эти красавцы успели поработать в лучших кинотеатрах Лос-Анджелеса. Когда в городе открывался „Пантаджес“, они там стояли. Чаплин, Рудольф Валентино, Клара Боу{66} — все они, миленькие, первым показом прошли через эту коробку. За последние тридцать пять лет лучше, чем „Пирлес“, ничего не сделали. А ты попробуй, сколько они весят. Сталь промышленной прочности. Корабельное качество».

Спереди к отслужившим свой век проекционным фонарям (из которых с неизменной неторопливостью капало масло на подстеленные Шарки газеты) была на соплях приделана механическая штуковина, которая называлась проекционная головка. У Шарки это был сляпанный кое-как набор восстановленных шестеренок, затворов, колесиков и роликов. Как я узнал, эта часть является основным силовым органом проектора, а функция его — в том, чтобы на чреватую опасностью долю секунды совмещать каждый очередной кадр надвигающейся пленки с раскаленным концентрированным светом проекционного луча, давая таким образом двигающейся картинке коротенькую жизнь. На обоих головках красовалось фирменное название «Симплекс», а их дата появления на свет уходила в седую старину.

— Начало тридцатых, — сообщил мне Шарки, — Они были выпущены к открытию «Чайниз» Граумана{67}. Лучшая продукция того времени. Мне пришлось перебрать их до последнего винтика. Но зато теперь они идеально отрегулированы. Конечно, с ними приходится возиться, но у этих шестеренок долгая история. В этом-то вся и разница. Знаешь, как говорят про скрипки Страдивари? Дерево помнит. Так вот, поверь мне, металл тоже имеет свои воспоминания. Я не променяю эти «симплексы» ни на какие хваленые современные штучки. Убожество — вот как называется нынешняя продукция. А эти машинки верят в себя, их и делали с уверенностью. В те времена, когда Штаты были в кино недосягаемой высотой. Пусть внешний вид тебя не обманывает. Как эти Дотти и Лилли обходятся с пленкой — просто любовь. Они ее ласкают.

Дотти и Лилли — такие ласковые прозвища дал Шарки своим аппаратам, в честь сестер Гиш.{68}

— Но, — возразил я, — все же они часто зажевывают пленку.

— Ерунда, — ответил Шарки — вид у него был уязвленный. — Это не их вина. Такие уж ленты нам присылают. Большинство из них запилены так, что хоть выбрасывай. Порванная перфорация, плохая склейка… головка такую пленку и захватить-то толком не может. Вот смотри.

Он повел меня к перемоточному столику, куда переносил из коробки ленты к вечернему показу. Как выяснилось, это нужно было делать с каждой катушкой каждого фильма перед показом, а потом — еще раз, перед возвращением дистрибьютору. Во время перемотки наметанный глаз Шарки засекал переломы, разрывы и подпалины, которые могут быть зажеваны в проекторе. Он их добросовестно ремонтировал (на каждый фильм набиралось несколько десятков), аккуратно разрезая и склеивая, так что обычно фильм возвращался владельцу в лучшем состоянии, чем поступал к нам. Он промотал катушки, с которыми работал в тот вечер, показал мне возможные проблемные точки, которые нужно залатать.

— Ты попробуй показать такую запиленную ленту на новом аппарате. Да он ее тут же сожрет. Ты уж мне поверь: у старины «Симплекса» прикосновение хирургическое.

У новоявленного киномеханика при работе с таким старым экстравагантным оборудованием возникала масса проблем. Казалось, все требовало специального подхода.

— Тем, чему ты научишься на этих проекторах, — сказал мне Шарки так, словно это была редкая честь, — ты не сможешь воспользоваться ни на одном другом проекторе в мире. Понимаешь, у этих машин есть свое лицо. Ими не нужно управлять, их нужно обаять.

Именно этим и занимался Шарки. Работая, он не переставал ласково уговаривать их, словно имел дело с парой постаревших породистых скакунов, которые, хотя и прихрамывают, но сохраняют достоинство своей молодости.

Познакомившись с Дотти и Лилли поближе, я проникся немалым уважением к механической сноровке этих старушек. Мало того, у них было кое-что воистину удивительное, но крайней мере для моего непрофессионального взора — тайна, которую они хранили от посторонних в своей святая святых. Я говорю об их источниках света. Я всегда считал, что в проекторах просто используются очень яркие лампы. Так и обстояло дело с шестнадцатимиллиметровым проектором «Классик», который был к тому же реликвией того далекого прошлого, когда можно было заказывать только шестнадцатимиллиметровые копии. Иное дело тридцатипятимиллиметровые проекторы. Шарки считал, что настоящее кино мы показываем только тогда, когда выкатываем на позицию их — словно тяжелую артиллерию из нашего арсенала. Тридцатипятимиллиметровый фильм требовал гораздо большей яркости, чем могла дать обычная лампа, иначе луч, несущий изображение, не смог бы пересечь даже небольшой зал «Классик» и осветить экран так, как хотели создатели фильма. В этих проекторах источник света горел живым огнем так невыносимо ярко, что смотреть на него незащищенным глазом было нельзя. На угольную дугу, горевшую в проекционном фонаре, можно было взглянуть только через крохотное окошечко с затененным стеклом.

— Там обитает злой джинн, — предупредил меня Шарки, — Настоящий адов огонь. Забудешься на секунду — и он у тебя дыру в глазу прожжет.

Чтобы отводить образующееся тепло, были оборудованы два огромных змеевидных воздуховода, которые поднимались от проекторов, шли к потолку и дальше вверх к ближайшему окну этажом выше. Но воздуховоды настолько промялись, а крыльчатки в них настолько запылились и износились, что вентиляцию обеспечивали минимальную. Когда работали тридцатипятимиллиметровые аппараты, проекционная превращалась в парилку, наполненную запахом озона. Прежде чем приступить к показу очередной катушки, механик должен был заново зажечь и отрегулировать положение тоненького угольного стерженька, который и давал этот маленький неистовый огонь, а потом и заменять стерженьки, после того как он быстро догорал в этом акте самосожжения.

— Стержни стоят двадцать баксов за штуку, так что мы сжигаем их почти до конца. Это наши главные расходы.

Угольная дуга, глубоко упрятанная в защитный корпус, дразнила мое воображение. Она была похожа на какое-то неземное существо, обитающее в храме: запретная тайна, скрытая в затемненном святилище и недоступная для взглядов простых смертных. К несчастью, древнее оборудование «Классик» не могло оказать этому заколдованному существу должного уважения. Вместо этого угольный огонек в одном из проекторов (в Дотти) стал пленником приспособления, которое могло дать очко вперед самому Рубу Голдбергу{69}. Из-за низких потолков и наклона подвала, в котором и разместился зрительный зал, проекторы нужно было устанавливать как можно выше и резко наклонять вниз — в сторону экрана. Наклон был таким крутым, что ослабевшая пружина Дотти, предназначенная для того, чтобы постепенно по мере сгорания продвигать угольный стерженек, не выполняла своей задачи. А если стерженек по мере сгорания не продвигался, то нагрев ослабевал, яркость падала, начиналось мигание, а потом свет гас вообще — в «Классик» это происходило регулярно. Шарки никак не удавалось найти для такого древнего аппарата пружины, имеющей нужное усилие. А потому он с нескончаемым вдохновением регулировал родное устройство проектора, сочетающее в себе рычажок, шкив, коромысло и противовес, которые должны были по замыслу продвигать угольный стерженек, чтобы он всегда занимал нужное положение. Но Шарки никогда не удавалось правильно настроить противовес — простую скобу с разнокалиберными гайками и шайбами. Он перед каждым показом тратил массу времени, добавляя дополнительные гайки на скобу (или снимая со скобы лишние) и надеясь, что в один прекрасный день нащупает правильную комбинацию.

Я вспоминаю, что когда место в проекционной занимала Клер, именно это безумное занятие больше всего и выводило ее из себя. Ей постоянно приходилось осуществлять ручную регулировку. Шарки же, напротив, находил эту задачу увлекательной. У него даже была шутливая примета на сей счет.

— Когда мне удастся нащупать точный вес, сбудутся три моих сокровенных желания.

— Какие же?

— Ну, первое — выбраться из этого чертова каземата.

У меня тут же возник встречный вопрос.

— А почему мы торчим в подвале? — спросил я.

Всего одним этажом выше располагался довольно большой пустующий зал. А мы обитались внизу, боролись за выживание в крошечном зале и проекционной размером со стенной шкаф, каковым она изначально и была.

— Планы-то были совсем другие, — объяснил Шарки, — По крайней мере, мы и не думали оставаться в подвале. Мы собирались сколотить здесь кой-какие денежки и занять все здание, перестроить его и стать знаменитым художественно-коммерческим заведением, процветающим благодаря утонченному вкусу замечательного американского зрителя. Ну, планы-то были наполеоновские, только так и остались планами. Раскатали губу. Ты был наверху?

Мельком я видел там кое-что пару раз, когда работал с Клер в ее крохотном кабинете, — доступа в другие помещения верхних этажей у нее не было. Все было заперто или забито досками. Единственное, что можно было увидеть, — это сумрак и паутина. Прекрасный интерьер для кинофильма о призраках.

— Когда-то это был отличный кинотеатр, — продолжал Шарки, — Его построили в двадцать девятом. А знаешь как назвали? «Кино-Ритц». По тем временам просто красавец — всюду позолота и завитушки всякие. Но вообще-то его нужно было назвать «Титаник».

— Почему?

— Предполагалось, что он будет одним из первых по-настоящему звуковых кинотеатров. Но в день открытия — выход в первое плавание, и на тебе: катастрофа.

— А что случилось?

Шарки положил руку на пирамиду коробок с лентами, стоящую в углу будки. Это был кинофильм, который мы собирались показывать в тот день в рамках фестиваля Уильяма Уэлмана, — «Ничего святого».{70}

— Вот оно самое и случилось. Р-раз — и нет!

Я ничего не понял.

— Пленка на целлулоидной основе. Все старые фильмы делались на целлулоидной основе. Как и вот этот, что мы показываем. Целлулоид — убийца. Ты что, этого не знал?

В то время я этого не знал.

— Ну, тогда я тебе расскажу кое-что. Для киномеханика это вопрос жизни и смерти. Есть пленки на целлулоидной основе, а есть безопасные. До войны все делалось на целлулоиде. А целлулоид — это, я тебе скажу, такой сукин сын. Вот он, миленький, лежит у нас здесь сегодня в этих коробках. Он почище высокооктанового бензина. Если только рядом открытый огонь — бах! И с приветом.

— Но в проекторе-то как раз и есть открытый огонь.

— Верно. Но он усмирен, окружен заслонками… По крайней мере, мы на это надеемся. Вот поэтому я и не доверяю ничему, кроме старушки «Пирлес». Она была сделана для опасного материала. А ты и не знал, что рискуешь жизнью каждый раз, когда мы крутим старую классику? Так вот, рискуешь. Поэтому-то я так и нервничаю, когда мы показываем старье. Ты и сам, наверно, заметил.

Ничего такого я не замечал. У Шарки в проекционной всегда, казалось, был счастливый и невозмутимый вид. Так я ему об этом и сказал.

— Это потому, что я перед этим закручиваю косячок. Ровно столько, сколько нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Если тебе будет надо, ты скажи.

Внезапно мне стало не по себе в проекционной будке — раньше я такого не чувствовал.

— Так вот, — продолжал Шарки, — поэтому-то мы и работаем здесь, в бетонном бункере. Ты видел, сколько здесь асбеста на потолке и двери стальные? Пожарная инспекция с такими, как мы, не церемонится. Столько правил напридумали. Мы их с трудом соблюдаем. Откровенно, даже не все соблюдаем. Вентиляция паршивая — ты это и сам уже видел. Но это влияет только на здоровье киномеханика, а поэтому, мисс Свон, начальство, говорит, черт с ним.

— И что, здорово там выгорело наверху в двадцать девятом?

— Вся проекционная будка и большая часть балкона. Трое погибли, включая киномеханика. А потому всю заднюю часть зала заколотили досками. И потолок тоже. Предполагалось, что это будет чудо стиля модерн — стенная роспись, освещение, барельефы. Все было покрыто сажей. Никто даже не озаботился ремонтом. Старый «Ритц» оказался штукой слишком изящной, чтобы взяться за его ремонт. Его можно было купить за гроши. Вот почему мы со старушкой (не говори Клер, что я ее так называю, ладно?) могли позволить себе эту аренду. Мысль была такая: начнем с этого вот бункера, накопим денежек, а потом купим все здание и обновим его. А тут одну только будку перестроить по правилам стоит пять тысяч баксов. Балкон — еще пять тысяч. Потолок — еще три, четыре, пять. Пол нужно переложить. Почистить, заделать, покрасить. Так что сам понимаешь. Нужны капитальные вложения. А мы и без того перебиваемся еле-еле с двумя такими голодными батраками, как мы с тобой.

А работенка эта и в самом деле была ужасно неблагодарная. Прежде я всегда представлял себе, что у киномеханика работа не бей лежачего. Нажал себе кнопочку, а весь остальной вечер смотри кино или почитывай книжечку, а то и кофейку сходи выпей или поболтай с кем. Как же я ошибался. Что-то постоянно требовало твоего участия — заменить катушку, поджечь уголек, отрегулировать объектив, перемотать пленку, смазать какую-нибудь детальку; и все это — под настоятельную трескотню проектора в 15—20-минутный интервал, когда показывается очередная часть. В течение месяца или около того, что я учился у Шарки ремеслу киномеханика, у нас почти не было времени для неторопливого разговора, если не считать часа до начала программы или после нее. Вот тогда (упаковывая или распаковывая фильм, готовя проекторы к работе или отключая их) у нас была возможность почесать языки. Не то чтобы я горел желанием поболтать с Шарки. Клер убедила меня, что он нечто среднее между дураком и деревенщиной. Конечно, если он был пьян или накуривался, выносить его было трудновато. Но, пообещав Клер обучить меня, он относился к процессу вполне ответственно, сохранял ясную голову и демонстрировал старательность. Может, это объяснялось какой-то его упрямой гордостью за свое ремесло. Он оказался первоклассным наставником.

Но что еще более удивительно — я обнаружил, что он на свой бесшабашный манер может быть неплохим рассказчиком. По правде говоря, я даже стал с нетерпением ждать очередных уроков, может быть, потому, что они давали некоторое комическое разнообразие после безжалостной интеллектуальности Клер. В ходе наших коротких деловых взаимоотношений Шарки уводил меня в кинодебри, о существовании которых я и не подозревал, — начиная с бесконечно сложной экспозиции «Шанхайского жеста»{71}, который он считал «метафизической порнографией высочайшего уровня». После этого он принимался петь бесконечные хвалебные песни в честь фильмов Марии Монтес и Джуди Канова{72}. Главный тезис его мудреных словесных изысканий состоял, кажется, в том, что они — лучшие актрисы всех времен, потому что просто отвратительны. По крайней мере, такой смысл из его рассуждений извлек я. Многое из услышанного я приписывал состоянию химического расслабления, в котором Шарки приходил на работу — совершенно одуревший от марихуаны.

Но между нами был и еще один предмет путаных разговоров — совершенно иного рода. Хотя в то время я был сбит ими с толку, позднее мне пришлось во всех подробностях припомнить то, что рассказывал мне тогда Шарки. Это стало его незамысловатым вкладом в мои изыскания, касающиеся Макса Касла.

Началось это так.

Однажды вечером, демонстрируя мне главные анатомические особенности проектора, Шарки обронил замечание о «частоте слияния мельканий».

— Ты ведь знаешь, что это такое? — спросил он.

Конечно же, я знал — это знал любой начинающий. Так называлась скорость прохождения через заслонку одиночных кадров, при которой возникало ощущение движения. Двадцать четыре кадра в секунду.

— Черт, ведь это очень даже любопытно, если подумать! — продолжал Шарки, — Ты думал? Это любопытно. Потому что на самом деле эти картинки не движутся, верно? Этот старичок «Симплекс» устраивает нам оптическую иллюзию. Стук-стук. Открыть-закрыть. Включить-выключить. Ну, теперь понимаешь? Каждый раз, когда ты это видишь, твой глаз говорит твоему мозгу, что картинка движется. Но она никуда не движется. Там у тебя, в глазном яблоке, есть такая хитрая маленькая штуковина — инерция зрительного восприятия, так? А где-то там, во вселенной, существует эта частота слияния мельканий — только и ждет, когда появится какая-нибудь машинка, которая будет гонять кадры с правильной скоростью. И вот в один прекрасный день эти двое встречаются, и ты получаешь (Шарки протрубил та-та-та-та — гнусавый вариант фанфар киностудии «XX век Фокс»), и ты получаешь кино! — А потом, посмотрев на меня простодушно-насмешливым взглядом: — Почему же так получается? Мир не должен быть таким. Как только я начинаю об этом думать, меня бросает в дрожь. Я хочу сказать: кто же пишет сценарии для таких штук? — А потом, неожиданно сменив тон на трезвомыслящий, он застал меня врасплох, — Это дело рук дьявола. Когда-нибудь слышал о нем?

Я улыбнулся ему в ответ, полагая, что это одна из его типичных странноватых шуток.

— Нет, серьезно, — продолжал он, — Это же обман, понимаешь? Надувательство. Contra naturam[9]. Так это называли власти. Противоестественно.

— Какие еще власти?

Он лукаво мне подмигнул. Это был один из жестов, к которым он прибегал, когда хотел казаться очень глубокомысленным. Подмигивание и низкий суховатый свист.

— Нет, приятель, я веду речь не о департаменте Хейза{73}. А кое о чем поглубже. Мы ведь были на волосок от полного запрета движущихся картинок.

— И когда же это было?

Шарки пожал плечами.

— Точно не могу сказать. Все это делалось под ковром. О таких вещах официально никогда не говорил. Это было еще в девятнадцатом веке. Во времена Наполеона. В Ватикане шли громкие споры. Несколько лет.

— В Ватикане?!

— Ну да. Целый полк святых отцов вознамерился раз и навсегда покончить с кино, считая, что оно оскорбляет веру.

Услышав это, я понял, что он меня разыгрывает, а он это частенько делал.

— Ну конечно же. Кино во времена Наполеона.

— Я не говорил «кино». Я сказал «движущиеся картинки». Ты слышал о зоетропе?{74}

О зоетропе я слышал. Зоетроп был частью истории кино, о нем говорилось во всех учебниках. Это было маленькое устройство наподобие карусели с рядом картинок в барабане — обычно бегущие или прыгающие фигурки в разных позах. Если покрутить барабан, то при определенной скорости вращения картинки сливались и создавалась иллюзия движения. Эта новинка девятнадцатого века пользовалась большой популярностью.

— Зоетроп относится ко временам языческим, — продолжал Шарки, — Древнее колесо жизни. Был такой сумасшедший араб — Аль-Хазен или что-то в этом роде. О нем Лавкрафт много писал{75}. Так он разработал все принципы этой штуковины, кажется, еще до крестовых походов. И он был не первым. Он почерпнул это знание у еретиков.

— Каких еще еретиков?

— Тех, которые поклонялись зоетропу. У первых киноманов. Их на библейских землях было пруд пруди.

— Где-где, ты говоришь, это было?

— На библейских землях. Ну там во всяких Аравиях. В Индии. Катманду.

— Это никакие не библейские земли, — возразил я.

— Сейчас, конечно, нет. Но тогда они были библейскими землями. Вся эта территория. Восток. До самого восточного края. Куда только доходил верблюд. Библейских земель тогда было побольше.

— Когда?

— Тысяча, две тысячи лет назад. Это все седая древность. Может, даже Египет.

Шарки видел, что я не воспринимаю его слова серьезно. Но это его не останавливало. Он продолжал болтать, подавая все в шутливом свете, словно для того, чтобы мне, неискушенному, легче это было усвоить.

— Да нет, я разве что говорю — зоетроп всего лишь безобидная игрушка, так? Но основанная на иллюзии. На той же иллюзии, что и эти проекторы. Без этого не было бы никакого волшебного фонаря. Но что это за волшебство? Может, это черная магия? — Он подмигнул мне и издал свист, а потом сделал паузу, чтобы понять, как я отнесся к услышанному.

— Откуда ты все это знаешь, Шарки? — спросил я вежливо, но не скрывая недоверия.

— Да познакомился с тем священником в Париже еще в сороковые. Он знает всю эту историю. Понимаешь, изначально — я хочу сказать в старину, ну, в Темные века — зоетроп для церкви был как красная тряпка для быка. Они говорили, что зоетроп и все ему подобное — дьявольские выдумки. Ты, может, мельком увидел что-нибудь такое, а они тебя за это на костер. Кроме шуток. Но в Ватикане была одна партия — хорошие ребята, наши, так сказать, — вот они-то и уломали святых отцов. Папа и иже с ним решили, что инерция зрительного восприятия — это невинное развлечение, ничего, мол, страшного. Потому что ведь не кто иной, как Бог, создал глаз человеческий, разве нет? Вот такой веский довод. Я что хочу сказать — они ведь витали в высоких теологических материях. Когда власти устраивают такое собрание, волны расходятся во всех направлениях — далеко за пределы папских покоев. Но как я и говорил, в конце концов наша взяла. Повезло нам. Знаешь, что случилось бы, если бы мать-церковь запретила зоетроп? Вполне вероятно, не родился бы Чарли Чаплин, не было бы ни утенка Дональда, ни Ретта, ни Скарлет. Думаешь, я преувеличиваю? Ничуть. Если такие силы, против которых не попрешь. А если попрешь, то тебя размажут.

— И кто был этот священник?

— Смешной старикашка. Звали его Розенцвейг. Иезуит. Но вообще-то, когда мы — я и Клер — с ним познакомились, он уже не был иезуитом. Его лишили сана, потому что у него был слишком длинный язык. Но он, понимаешь, не сдался. Он все равно продолжал бороться, чтобы решение поменяли. Но ничего из этого не вышло. Его вышвырнули вон. Он часами мог нудить о том, что кино — это зло. Зло — не то, что в кино показывают. Секс, насилие, богохульство — на все это ему было наплевать. Он утверждал, что зло — само кино. Именно эта иллюзия и выводила его из себя. «Черная магия», — вот как он это называл. Он ошивался вокруг Синематеки — старался вербовать там себе сторонников. Для него Синематека была притоном сатаны. Можешь себе представить, чего он добился. Стал чем-то вроде местного сумасшедшего — раздавал листовки, при любом удобном случае произносил свои проповеди. Бог ты мой, он себя до исступления доводил. У него пена изо рта шла. В конце концов его решили посадить под замок. Он выходил за всякие рамки. Вот тогда-то он и пальнул в Анри Ланглуа.{76}

— Он пытался убить Анри Ланглуа?

— Ну да. Это была сенсационная новость. Акт культурного убийства. Ланглуа был на волосок от гибели. Старик считал, что Ланглуа — агент темных сил.

Анри Ланглуа был главой, сердцем и душой парижской Синематеки — ее отцом-основателем, гением. Без него не было бы никакого французского киносообщества. Он был одним из великих героев Клер.

— И ты был там, когда это случилось? — спросил я.

— Нет. Мы за год или около того вернулись в Штаты. У Клер чуть инфаркт не случился, когда она об этом узнала. У нее как-то раз вышел крутой спор с Розенцвейгом. Этакий громкий идиотский диспут, какие нередко происходили в Синематеке. Кто знает — может, он и ее попытался бы укокошить. Помнится, он тогда так взбесился, что был готов наброситься на нее.

— Она никогда об этом не говорила.

— Она об этом не любит говорить.

— Дикая история. Я и понятия не имел…

— Вообще-то, — продолжал Шарки, — Розенцвейг был чокнутый. Это ясно. Но такие чокнутые дают повод для размышлений. Потому что историйка-то чудо как хороша. Есть о чем подумать.

— Над чем?

— Над добром и злом в кино. Над реальностью и иллюзией.

— И ты серьезно к этому относишься?

— Серьезней некуда. Ведь речь идет о проникновении — настоящем проникновении в природу этого волшебства. Я хочу сказать, мы здесь имеем дело с фундаментальной онтологией бытия. — Он снова подмигнул, на сей раз еще лукавее, словно говоря: «Ты и не думал, что я знаю такие словечки, а?» — Что такое реальность? А что — нет? Этот старичок волшебный фонарь, — он любовно похлопал по корпусу проектора, — по большому счету — настоящий мозгоеб. Ты думаешь, власти могут оставаться к этому безразличны? Уж поверь мне — нет.

В тот вечер я ушел из «Классик», исполненный уверенности, что все эти россказни — просто упражнения Шарки в свойственном ему сюрреалистическом юморе. Я не раз слышал, как он на вечеринках разглагольствует о летающих тарелках, панацее, тайнах пирамид. Вот только в тот вечер он не был обкурен, и в манерах его не сквозило ничего клоунского. Напротив, я никогда не видел Шарки таким серьезным, как в тот вечер.

Еще один вечер, еще один безумный разговор.

Начался он почти что случайно. Шарки обронил имя, которое я не расслышал. Поэтому я переспросил:

— Кто?

— Луи Эме Огюст Лепренс. Ты что, никогда о нем не слышал? Посмотри в Книге рекордов Гиннесса. Первый человек в кино. Ну, об Эдисоне-то ты слышал, я надеюсь? О Томасе Альве Эдисоне.

Я его заверил, что мне известно, кто такой Эдисон.

— Американцам нравится думать, что кино изобрел Эдисон. Но это патриотические бредни. Том Эдисон изобрел кинетоскоп, а это всего лишь кинотеатр на одного{77}. Ерунда на постном масле. Если кто и изобрел настоящее кино — а я говорю о проекционных двигающихся картинках, — то Лепренс. Он все это объединил в одно: камеру, проектор, линзы, пленку на целлулоидной основе.

— И когда же это было?

— В восьмидесятые годы прошлого века.

— Так давно?

— Ну да. А он к тому же был настоящим фанатиком. Путешествовал по миру и пропагандировал кино. Лондон, Нью-Йорк, Чикаго. Он хотел увидеть, как эта технология завоюет мир. Это-то его и погубило.

— Как это?

— Испарился с лика земли. Поэтому-то в учебниках о нем почти ничего и не пишут. Я тебе скажу, он был настоящим гением. Это он, а не Эдисон, изобрел перфорированную пленку. Эдисон просто украл эту идею у Лепренса; правда, он не знал, что с ней делать, разве что засунуть в свой кинетоскоп. А еще, — тут голос Шарки понизился до доверительного шепота, — самое главное. Луи Эме изобрел мальтийский механизм{78}. Но это уже другая история.

Я решил, что другая история может подождать, и зацепился за Лепренса.

— Так ты говоришь, он исчез?

— Как не было. Никаких следов не оставил. Одна из величайших тайн — тысяча восемьсот девяностый год. Он поехал навестить брата на юге Франции. А перед этим, заметь, он произвел фурор в Парижской опере. Показывал там проекционное кино. На экране. Это было настоящее. Колоссальный триумф. Там были все шишки французского театра. Так вот, на обратном пути с юга он исчез из поезда. Больше о нем никто не слышал.

Я чувствовал, что это еще не вся история, и ждал, когда Шарки завершит ее.

— ОД добрались до него.

— Кто?

— Помнишь, я тебе говорил о Розенцвейге? Он был одним из них. Oculus Dei. Око Божье. Кажется, я правильно сказал это по-латыни, а? Ты расслышал название-то? Око Божье — оно видит вещи правильно, а не как в кино. Если они все были как Розенцвейг, — я говорю про этих ОДешников, — то хуже них у нас, киношников, врагов не было. Хуже, чем Легион благопристойности или Комитет по расследованию антиамериканской деятельности и всякие такие конторы. Потому что все они собирались убить искусство — раз и готово!

— Так кто они были?

Он снова озорно подмигнул.

— Были? А с чего ты взял, что их сейчас нет вокруг нас? Ты вот как-нибудь спроси у мисс Свон. Они ее так и не оставили в покое.

— Она держит с ними связь?

— Это они держат связь с ней. Они-то, конечно, не прочь. После нашего отъезда из Парижа пару раз заглядывали к нам поболтать. Клер это совсем не в радость. А они-то союзников ищут. Такие внешне благопристойные, умненькие — совсем как наша богоматерь из «Классик».

— Так кто же они такие?

— Откуда мне знать, парень? Единственный ОДешник, которого я знал, — Розенцвейг. А он ничего на этот счет не говорил. Они должны были по команде устроить саботаж кино — вот все, что мне известно.

— И ты думаешь, они… что? Убили Лепренса?

— Может быть, — А затем со смешком добавил: — А может, отец Розенцвейг просто нам мозги засирал. Может, кроме него, других ОДешников и в помине нет.

— Но зато был некто Лепренс. И он исчез.

— Ах, да. А может, просто от жены удрал. Кто знает?

Помнится, был и еще один разговор — самый необычный из всех. Он начался, когда Шарки показывал, как чистить затвор проектора. Мне пришло в голову спросить его о механизме, который захватывал пленку за перфорацию и проталкивал ее вперед кадр за кадром. Он называется мальтийский механизм.

— Ты сказал, что его изобрел Лепренс, — сказал я.

— Нет-нет. Просто он был первым, кто публично продемонстрировал его как часть проектора. Знаешь, почему он называется мальтийским? Потому что у него форма мальтийского креста. И это не случайно.

— Что не случайно?

— То, что самая важная часть аппарата имеет форму мальтийского креста. Ты ведь знаешь о Мальте, правда?

О Мальте я, конечно, ничего не знал. Я понятия не имел, о чем речь. И вот, как и всегда, я принялся слушать — пусть его ведет свой легкомысленный рассказ о начинке проектора.

— Там основали свою лавочку госпитальеры. Хозяйничали на острове два или три века. О госпитальерах-то ты знаешь?

И опять я ничего не знал.

— Это средневековые рыцари. Крестоносцы. Все в таком роде, — А затем, словно это и было главное: — Им-то и достались деньги тамплиеров. И все их секреты тоже.

Я недоуменно уставился на него.

— Ты знаешь, что случилось с тамплиерами? Это рыцари такие. Хоть их и обидели здорово, но парни были что надо. Сам Папа с ними расправился. За ересь. Стер с лица земли. Никого не осталось. Пытки, четвертование, сжигание на костре… кино бы об этом снять. Когда старичок Папа закончил, от тамплиеров и следа не осталось — одни воспоминания. Ну разве что те немногие, что спрятались у госпитальеров. Погоди-ка… они бежали на Кипр, потом на Родос… или на Сицилию. Ты не помнишь? И, наконец, на Мальту. Вот там-то они и соорудили мальтийский крест. Дело все в том, что Папа уничтожил тамплиеров, но не их тайное учение. Госпитальеры его и переняли. Они держались на Мальте, пока Наполеон не прикрыл их лавочку. — И подмигнув еще раз: — А что стало с их учением? Никто не знает.

Я задал очевидный вопрос:

— Какое все это имеет отношение к проектору?

Шарки смерил меня надменно-недоуменным взглядом.

— Так откуда, по-твоему, взялась эта машинка? И кто изобрел механизм? Тебе нужно разобраться в причинах и следствиях, а то будешь ходить задницей вперед. Первым был вовсе не крест. Сначала был механизм. А уж по механизму и крест соорудили. Вроде как эмблема среди cognosenti[10], понял?

Я готов был вспылить. Я-то ждал, что моя трепотня с Шарки будет увлекательной. Ничего увлекательного в ней не было — сплошная ерунда.

— Шарки, что ты несешь?! Кино — это вещь современная, появилась после Эдисона. Ну хорошо, после Лепренса. Но это тысяча восемьсот восьмидесятый или девяностый год.

— Так написано в книгах.

— Так что же книги врут?

— И уже не в первый раз. Ты только послушай, что они пишут о собаке Гудини.

Я предпочел не расслышать этого.

— Значит, ты считаешь, что кинопроектор был изобретен… средневековыми рыцарями… на Мальте?

— А почему нет?

— Да брось ты! Это же электрический аппарат. Ему нужно электричество. Ему нужна угольная дуга.

Шарки пожал плечами.

— Не обязательно, если ты наделен сверхъестественными способностями. Ты слушай, что я тебе говорю, Джонни. Эти тамплиеры и госпитальеры — они были настоящие розенкрейцеры{79}. Им подчинялись потусторонние силы. Ну что, разве ты бы не хотел посмотреть какую-нибудь их средневековую киношку? Какое-нибудь «Возвращение Чингисхана».

— Опять это бредни отца Розенцвейга?

— Частично, частично. Многое я и сам нашел. У меня есть колоссальная книга о тамплиерах. Если хочешь — можешь взять почитать. Крупнокалиберная наука. Утверждается, что они были в сговоре с дьяволом. По крайней мере, власти хотят, чтобы мы именно так об этом думали. Черная месса, кровь девственницы и все такое.

— Так ты хочешь сказать, что кино придумали они.

— Ну, что-то типа. Скажем, комбинацию волшебного фонаря и зоетропа. Может, эта штуковина и работает от парапсихологической энергии. Может, тамплиеры в старину делали фильмы из чистой астральной проекции.

— Шарки, ты что, и в самом деле в это веришь?

— Я допускаю такую вероятность, — ответил он.

— А что Клер? Ты с ней об этом когда-нибудь говорил?

— Да знает она обо всем этом. Она знакома с Розенцвейгом. Они об этом по-всякому спорили. Но стоит зайти слишком далеко в смысле потусторонности, как она надевает шоры на глаза. Она, конечно, голова, но и у нее есть свои пределы. Она их называет своими «стандартами».

— А ты не веришь в стандарты.

— Стандарты — это для боксеров. Клер — настоящий боксер. Она любит хорошую драчку. Ее хлебом не корми — дай подраться. Что до меня-то я сажусь поудобнее и получаю удовольствие. Ты только пойми меня правильно. Если ты спросишь, то я тебе скажу, что Клер — высший класс. Вся разница между нами в том, что, по моему мнению, кино — это нечто большее, чем видит глаз, — А потом, подмигнув и присвистнув: — Как с этим вампиром, а?

— Каким еще вампиром?

— Я говорю о старине Макси-Шмакси фон Касле. «Пир неумерших».

— Ах, это. Ну и что Касл?

— Ты думаешь, Макси ничего об этом не знал?

— О чем?

— О средневековом кино. У него-то точно было средневековое вино, если я в этом хоть что-нибудь понимаю. Парень, который умеет так проявлять скрытое изображение, непременно должен быть в контакте со сверхъестественными силами. Иначе невозможно понять, как черное может быть таким черным.

— Ты видел эту картину?

— Конечно. Как только она к нам попала. В этой картинке были такие кадры — закачаешься. Ну, например, сцена в спальне. Это что-то!

— Да, Клер мне говорила.

— Она тебе его не показывала?

— Не то чтобы показывала. Я ухватил кусок последней части. Так что толком я его и не видел.

— Ну, такие кино можно и не смотреть целиком. Это как бульонный кубик для глаза. Везде одинаковой крепости.

— Вот что странно — Клер его уничтожила.

Шарки прореагировал мгновенно.

— Ничуть не удивлен. Она, наверно, от страха в штаны наложила.

— Брось ты. Ничего страшного там не было. Даже крови почти не видать.

— Я говорю об эстетических принципах. А для Клер это важнее крови. Ты видел сцену с колом в конце? Разве вся ее ин-тел-лек-туальная болтовня — не протест против такого мозгокрутства? — И потом, заметив мое любопытство: — Послушайся моего совета — никогда не говори об этом с Клер. Она тебя выкинет из своей постели. Знаю по собственному опыту.

Но я заговорил об этом с Клер — просто не мог удержаться. Я полагал, что лучше всего подойти к интересующей меня теме издалека, а потому решил, что безопаснее всего начать с Лепренса. Но не успел я произнести его фамилию, как она смерила меня таким взглядом, что я сразу же представил себя в изгнании — на кушетке в гостиной.

— Ты говоришь о том типе, что вывалился из поезда и пропал?

— Я так понимаю, что никто не знает — вывалился он или…

— Конечно, он не вываливался. Его укокошили иезуиты, да? Или испанская инквизиция? Или розенкрейцеры? Как тебе Шарки рассказал эту историю на сей раз?

— Ты хочешь сказать, он все это выдумал?

— А ты как считаешь?

— Но Лепренс-то был. Я про него нашел.

— Ну да, был. А потом исчез. И что с того? Из этого не вытекает, что его умыкнули на летающей тарелке. У меня был дядюшка — Осберт, тоже исчез. Убежал с женой мясника.

— Но со священником-то ты встречалась — с Розенцвейгом?

— Во-первых, он не был священником. Он только называл себя священником. А на самом деле был сумасшедшим. А во-вторых, заткнулся бы ты лучше, пока меня не вырвало.

— Шарки говорит, что Розенцвейг принадлежал к какой-то секте, которая преследует тебя с самого Парижа.

— Ну конечно! Это потому, что я знаю тайну тридцати девяти ступенек{80}.

— Так преследует или нет?

— Пару раз кто-то тут объявлялся…

— И тебя это не беспокоит?

— Если бы я беспокоилась из-за каждого сумасшедшего, который заглядывает в «Классик»…

— А этот тип — Розенцвейг — он разве не пытался убить Анри Ланглуа?

— Ну пытался… Скажем так, мне нравится ходить по краю.

— Шарки говорит, ты с ним пару раз круто поспорила. Вот я и подумал…

— Поспорила! Буду я тратить время — спорить с психами. Моя работа состояла в том, чтобы вышвыривать его из Синематеки каждый раз, когда он там появлялся. Этот тип кидался всякой дрянью в экран, мерзавец!

— Значит, ты считаешь, Шарки болтает попусту?

— Ха! Он что, рассказывал тебе о мальтийском кресте?

— Ну да.

— Знаешь, что это? Это его способ соблазнения. Он таким образом девиц клеит. Все равно что его байка про гонки подводных лодок. «Идем в проекционную, я тебе покажу мальтийский крест. Ох-ох-ох, ну и жара тут. Ты бы разделась немного». Обычно это действует на застенчивых девственниц, если они заядлые киноманки. — Клер подозрительно покосилась на меня, — Не знаю, что ему от тебя надо, но если он пригласит тебя в душ после кино, ты хорошенько подумай.

— Шарки говорит, Розенцвейг интересовался этим вампирским фильмом, что ты здесь смотрела, — «Пир неумерших».

— Шарки так говорит? А мы что, должны внимать каждой его глупости? — В ее голосе послышались нотки раздражения.

— Я просто подумал…

— Еще три слова, и пару недель будешь думать на кушетке в гостиной, — Сказав это, она повернулась на другой бок, свернулась, как еж, и натянула одеяло себе на голову.

Больше я никогда не поминал при ней наших с Шарки разговоров, но я взял у него ту книгу, которую он обозвал «крупнокалиберной наукой». Оказалось, что это толстенная книжища на газетной бумаге и в мягкой обложке с безвкусной картинкой: мрачные средневековые рыцари бичуют свои полуобнаженные жертвы и ставят на них клейма. Буквы названия — «Ужас тамплиеров» — были составлены из кинжалов, с которых сочилась кровь. Обложка вещала: «Теперь об этом можно рассказать». «Полное издание — подлинная история, от которой кровь стынет в жилах». Естественно — что еще можно было найти в библиотеке Дона Шарки. Что касается автора, то он был упомянут микроскопическим шрифтом на заднике. «Сокращенную версию подготовил к печати Ж. Делавиль Леру». Несмотря на сенсационные обещания, напечатанный под обрез текст перевода оставался простым, временами даже скучноватым собранием фактов. В течение нескольких месяцев я то принимался читать, то откладывал книгу, но все же одолел ее до конца. И черт меня возьми — история и в самом деле была хороша.

Глава 4

«Венецианский пурпур»

Голос по телефону был настолько придыхательно-конфиденциальный, что Клер решила — сейчас начнется что-нибудь неприличное.

— Кто вы такой, черт возьми? — подозрительно спрашивала она, — Марсель? Какой еще Марсель?

— Марсель. Личный секретарь Чипси Голденстоуна.

— А, — сказала Клер, и в тоне ее послышалось отвращения не меньше, чем при разговоре с каким-нибудь отвратительным фатом.

— Чипси хотел поставить вас в известность, что у него в субботу в час дня собирается несколько intime[11] друзей. Он собирается устроить показ выставленных кинематографических ценностей из обширной коллекции его покойного отца. Мы надеемся, что вы сможете к нам присоединиться.

— Выставленные ценности — значит, выставленные на продажу, — сказала Клер, — Бесплатных удовольствий от Чипси не дождешься.

— Да, можно сказать и так.

— Значит, Чипси хочет нажиться на том, что награбил его старик. Так, а сколько времени папочка Голдштейн уже гниет в земле? Неделю?

— Мистер Айра Голдштейн скончался месяц назад.

— Так давно? Послушайте, Марсель, боюсь, я не приобретатель кинематографических ценностей — если только они не включают и фильмы.

— Включают, включают. Довольно большой выбор.

За какую-то долю секунды безразличие Клер сменилось жгучим интересом.

— Вы это серьезно? — спросила она.

— Абсолютно. Вам, наверно, известно, что мистер Голдштейн pere[12] был страстным собирателем фильмов.

— Я знаю, знаю.

— Это строго конфиденциально. Большая часть фильмов мистера Голдштейна будет предложена для продажи в субботу самым intime друзьям Чипси.

— В том числе и мне?

— Полагаю, да. Вы в списке приглашенных.

— Я приду, — пообещала Клер. Потом, сияя от возбуждения, она повернулась ко мне. — Коллекция Голдштейна продается, — объявила она.

Когда некролог Айры Голдштейна появился в газетах, Клер уделила ему внимания не больше, чем прогнозу погоды. Киномагнаты вроде Голдштейна-старшего были частью того мира, который она презирала. Но когда секретарь Чипси сообщил, что будут продаваться кинофильмы, она сделала стойку и взяла это на заметку. По слухам, у старика Айры была крупнейшая частная фильмотека, находившаяся в семейном хранилище. Клер внимательно следила за такими коллекциями; она утверждала, что знает обо всех больших собраниях такого рода в стране и о многих за границей. Если она узнавала о распродажах или аукционах фильмов, то непременно отправлялась на эти мероприятия. Даже если она не могла себе позволить купить — а она таки никогда не могла себе это позволить, — полезно было знать, кто чем владеет на тот случай, если у владельца возникнет желание сдавать ленту напрокат. В чем причина ее особого интереса к фильмам Айры Голдштейна, догадаться было нетрудно. Всем было известно, что он никогда не давал ленты напрокат, никогда не устраивал показов. Держал он свои фильмы в чисто спекулятивных целях и говорил о них только с другими (всегда богатыми) собирателями. Из-за этого его коллекция была окружена ореолом таинственности, и только теперь он начинал рассеиваться. Клер ни за что не упустила бы шанса познакомиться с коллекцией Голдштейна — разве что если бы угодила в больницу.

Я и не предполагал, что хоть что-то, связанное с Чипси Голденстоуном, может вызвать у Клер такой интерес, и уж меньше всего в том случае, если придется вдобавок заявить о себе как об одном из его intime друзей. Чипси принадлежал к наиболее экзотической поросли местного киносообщества. Его имя несколько раз упоминалось при мне в разговорах между Клер и Шарки, и я в конце концов спросил, кто это такой.

— Автор экспериментального кино, — ответил Шарки. — Один из лучших.

— Негодяй, профанирующий искусство, — возразила Клер, — Один из худших. — И уточнила свою формулировку: — Укокошить его при следующей встрече — вот что стало бы моим лучшим вкладом в киноискусство.

Человек, заслуживший такой отзыв от Клер, был недостоин стать посредником в моем знакомстве с Максом Каслом. И тем не менее, если бы не приглашение на аукцион от Чипси Голденстоуна, эти воспоминания остались бы ненаписанными. Несколькими месяцами ранее я увидел десять дерганых минут касловского фильма, который грозил рассыпаться в прах прямо на катушке, отчего даже в глазах рябило. Не знаю, что уж там углядела Клер в «Пире неумерших» среди бесконечного мелькания и небрежных склеек, но я видел только древнюю страшилку. Этот фильм так навсегда и остался бы в моих воспоминаниях как дрянь, дешевка, мусор, если бы не Чипси, благодаря которому вскоре я познакомился с Каслом нормального качества.

Клер презирала и отвергала Чипси, а значит, тот мог войти в ее жизнь только через заднюю дверь, то есть через бредовый мир Шарки, где процветали мелкие пороки и декадентские вкусы. Насколько я понимал, Шарки вернулся домой из Парижа, только после того как был принят в состав тех нескольких переменного состава сотен, что составляли артистическо-эротическое окружение Чипси. «Шарки всякую грязную лужу за милю чует — уж в этом-то на него можно положиться, — сказала мне Клер. — И он пустится к ней сломя ноги, чтобы нырнуть поглубже».

Личная империя Чипси, состоявшая по большей части из лизоблюдов и прихлебателей, казалась всего лишь передвижной оргией, постоянно кружившей в бешеном темпе южнее Санта-Моники, между захудалыми прибрежными городками и бесчисленными шикарными притонами в каньонах за Палисадом{81}. Случалось, эта бесконечная попойка задерживалась где-нибудь достаточно долго, и тогда у них начинались судороги творчества; финансировал их потуги главным образом Чипси, и результат был всегда (по крайней мере, в той части, что видел я) удивительно глупым и бессодержательным. Организовывались выставки искусства настолько продвинутого, что его творения едва ли можно было отличить от водопроводных труб; выпускались смелые маленькие журнальчики, но дальше сенсационного первого номера дело не продвигалось; устраивались претенциозные театральные постановки, которые легко можно было принять за плохой стриптиз; но самое главное — это фильмы, которые делал сам Чипси. Чипси и Шарки задолго до моего знакомства с Клер вынашивали идею устроить фестиваль фильмов андерграунда Западного побережья, включая и работы Чипси. Клер эта идея не увлекла. Она предупреждала, что качественных фильмов не наберется и на то, чтобы заполнить перерыв между просмотрами.

— Но у нас есть фильмы Чипси, — напомнил ей Шарки.

— Вот о них-то я и говорю.

Но Шарки настоял на своем, пообещав, что это будет единичное предприятие. В результате, как Клер того и опасалась, получилось жалкое собрание жуткой любительщины. Этот фестиваль, без всяких сомнений, стал бы упражнением в финансовом мазохизме, если бы не щедрая поддержка Чипси, который обеспечил толпу восторженных поклонников, следовавших за ним по жизни в поисках покровительства, подачек или беззаботного времяпрепровождения. Деньги Чипси и его связи превратили эту потенциальную катастрофу в ежегодное мероприятие, которое стало для «Классик» основным средством зарабатывания денег.

Клер, ругаясь и ворча, принимала деньги, но вместе с деньгами «Классик» приобрел определенную сомнительную известность, из-за которой прибыли становились в особенности унизительными. Эти деньги приносило отнюдь не искусство и даже не плохое искусство; они приходили благодаря дурной славе и скандальной атмосфере, сопровождавшей показы. Вечеринки Чипси, проходившие в его безвкусно роскошном притоне в каньоне Топанга, были известны своим бесстыдством. Они принимали форму затяжной попойки, начинавшейся и кончавшейся вместе с фестивалем. Там мог появиться любой, и там могло произойти все, что угодно. Пресса быстро провозгласила фестиваль одним из важнейших событий года. Репортеры толпами валили, чтобы продегустировать напитки, попользоваться бассейном, поваляться на травке, налечь на закуску и, может быть, записать пару-другую скандальных историек. Такие вещи для газет чистый верняк — слухи о пьяных дебошах были куда интереснее показа любого из фильмов. К досаде Клер, «Классик» в общественном мнении стал ассоциироваться с газетными историями под характерными заголовками вроде «Большая пьянка на маленьком фестивале» или «Авангард на кинопразднике обнажается полностью».

Но фестиваль вызвал у Клер проблемы и посерьезнее. Это событие каждый раз заставляло ее задумываться о долгой и беспокойной истории ее отношений с андерграундом. В этих отношениях она не находила ничего, кроме воспоминаний о попойках и болезненной двусмысленности. В первые послевоенные годы, когда Новое американское кино (так вот они себя называли — ни больше, ни меньше) находилось еще на этапе словопрений, Клер активно встала на сторону его теоретиков и импресарио. Она несколько раз (за свой счет) съездила в Нью-Йорк — принять участие в конференциях и дискуссиях, которые собирались, дабы вынести суровый приговор традиционному кино, системе студий, цензуре, черным спискам. Наконец, одно долгое, трудное лето она провела в безвозмездных трудах, помогая Йонасу Мекасу запустить «Культуру кино»{82} — главный журнал андерграунда. До тех пор, пока существовала хоть малейшая надежда на то, что Кооператив кинопроизводителей Мекаса в один прекрасный день станет чем-то вроде французской Новой волны, Клер была самоотверженной их сторонницей, вкладывая в дело больше денег и времени, чем могла себе позволить.

Находясь в оппозиции, враги голливудского истеблишмента предсказывали крутую революцию в кинематографе. Но как только их фильмы стали выходить на экраны, Клер пала духом. «Мания величия, — поставила диагноз Клер. — В каждом кадре масса претенциозного себялюбия, а ни один из них не лучше, чем худшие кадры У. К. Филдса{83}». Больше всего Клер досаждали эротические клише, бесконечные вариации на тему проказливого вуайеризма. Наконец чаша ее терпения переполнилась, и она послала в «Культуру кино» гневную критическую статью, в которой называла авангардистское кино «бесплодной пустыней вуайеристских фантазий». Журнал, к ее удивлению, печатать статью отказался. В результате между экспериментаторами возникли небольшие стычки, и другие журналы не замедлили сообщить об этом. В ходе обмена ударами некоторые из наиболее непримиримых оппонентов Клер обвинили ее в антигомосексуальных пристрастиях. Это обвинение было не лишено оснований. Клер и в самом деле питала определенную неприязнь к «голубым» в мире экспериментального кино. Почему — она никогда мне не говорила; я подозреваю, что это как-то было связано с одним из ее неудачных увлечений в прошлом, с мужчиной, который ушел от нее к другому мужчине. Она старалась быть сдержанной в своих чувствах. Но даже и при самых безоблачных обстоятельствах для Клер это было затруднительно, а уж под давлением она вообще пускалась во все тяжкие. Скрытое стало явным.

«Если мы хотим стирать на публике наше грязное белье, — бушевала Клер в гневном письме, напечатанном в „Кинозрителе“, — то давайте уж будем честными относительно природы этих пятен. Не стоит выдавать поллюции за высокое искусство».

Вскоре обозреватели мейнстрима обратили свое колкое внимание на эти стычки. К несказанному удивлению Клер, «Нью-Йорк таймс» выразил желание приобрести у нее отвергнутую статью для своего воскресного приложения. Уязвленная и взбешенная, Клер ухватилась за эту возможность. Это была ее первая громкая публикация. Клер рассматривала ее как прорыв, а ее оппоненты видели в статье акт измены.

Каждый год этот задуманный Шарки фестиваль возвращал к жизни уязвленные чувства и горькие обвинения, связанные с тем эпизодом. Еще хуже: он давал повод для мерзких воспоминаний, соединявших ее с человеком, который воплощал в себе квинтэссенцию всего, что вызывало отвращение Клер в киносообществе андерграунда, — с Чипси Голденстоуном.

К чести Клер надо сказать, что она никогда не пыталась скрыть или хотя бы как-то смягчить свою ненависть к Чипси. Ложь не входила в число ее талантов, а такт не принадлежал к ее добродетелям. Клер появлялась на вечеринках, которые устраивал Чипси, только ради того, чтобы напиться и публично поносить его. По неясной для меня причине (может, это была обыкновенная мужская тупость?) Чипси никак не желал чувствовать себя оскорбленным. На одном из показов — я был при этом — Клер в присутствии Чипси спросили, что она думает о его фильмах. Она ответила: «Может быть, вы слышали о злокачественных грибках, которые паразитируют на кинолентах. Никто не знает, как их уничтожить или хотя бы прекратить их размножение. Они ползут по кромке катушки, и все, к чему они прикоснутся, теряет цвет, становится липким и абсолютно зловредным. Когда такой грибок целиком пожрет ленту, в коробке ничего не остается, кроме разве что ядовитого сока, в котором Д. У. Гриффит неотличим от утенка Даффи. Именно это мы сейчас и видели. Это не фильм, это плесень».

На что Чипси добродушно ответил: «В этом-то все и дело, Кларисса. Посмотри, как тебя тянет ко всяким органическим образам, когда ты критикуешь мою работу. Эмбриональный, семенной, зародышевый — именно этого я и добиваюсь. Вот, например, плесень всегда поражала меня своей жизнестойкостью. Она такая энергичная, такая неубиваемая…»

Каким бы ни было мнение Клер о фильмах Чипси, она смирилась с тем, что основная цель фестиваля — это реклама его творений. А таковые, даже на мой непросвещенный взгляд, были просто отвратительны. Те несколько работ, что я видел, были многочасовыми перспективами обнаженных тел, переплетенных в различных акробатических извращениях. Иногда звуковым фоном для этой демонстрации служили негромкие звуки анемичного джаза; иногда плохо и неразборчиво декламировался кто-нибудь из французских поэтов. Обязательно присутствовали кадры, на которых была запечатлена какая-либо часть анатомии постановщика — его пупок, подмышка, пах Чипси с его почти обнаженным органом, прикрытым лишь ленточкой в блестках и перышках. А иногда — крупный план его лица (такой, что видны поры кожи), выражающего беспредельное блаженство. Насколько я понимал, кинофильмы Чипси были ничуть не лучше обычной порнографии. Ходили слухи, что на них был довольно неплохой спрос во всевозможных мужских клубах.

При всем том, разложенческий стиль, усвоенный Чипси, принес ему известность гораздо большую, чем он мог бы приобрести как изготовитель обычной порнографии. Более ощутимую поддержку он получал от отца — одного из первых киноворотил Золотого века. Айра Голдштейн в разные периоды финансировал всех голливудских магнатов: Голдвина, братьев Уорнер, Селзника, Кона. Но в отличие от них Айра никогда не изображал из себя продюсера, не горел желанием увидеть свою фамилию в титрах. Его вполне удовлетворяла роль кукловода — ясная, простая и безмолвная. В этом своем строго торгашеском качестве он сколотил хорошие денежки. А кроме того, приобрел репутацию. Близкие друзья (а таких было немного) называли его Айра Грозный. Другие деятели кинопромышленности называли его «гониф»{84} — в том значении, в каком это слово употребляется в предложении: «Этот гониф — ему сколько ни дай, все мало».

Будучи настоящим хищником в делах финансовых, Айра был наделен сверхъестественной проницательностью во всем, что касалось кино. Некоторые его изречения стали легендарными. Когда «Коламбия» искала деньги для финансирования комедии средней руки под названием «Ночной автобус», Айра согласился субсидировать это предприятие только после смены названия. «Назови так фильм, и публика выстроится в очередь на „Грейхаунд“ до Помоны{85}». Новое название ему тоже не очень нравилось («Это случилось однажды ночью{86}»), но он согласился внести свою долю при одном условии: «До меня дошли слухи, что Луи{87} хочет заполучить этого зубастого парня — Гейбл его зовут. Пусть так оно и будет. Комедия — это как раз для него. Вы только посмотрите на эти уши. Только пусть у него грудь торчит из-под рубашки».

Айра был также одним из первых, кто стал вкладывать большие деньги в Уолта Диснея. «У этого парня хорошая голова. Зачем платить актерам, если можно покупать карандаши?» Когда Дисней принес ему наброски для «Белоснежки», Айра подал ему совет: «Пусть у колдуньи будут бородавки побольше, а у девчонки — сиськи поменьше. Ведь это же для детей. Если детишки обкакаются от страха, родители вам и слова не скажут, но не дай вам бог, если у малолеток будет стояк».

Самая большая проблема в жизни Чипси — этого малопривлекательного сына малопривлекательного отца — состояла в том, что ему приходилось разрываться между слабыми позывами к художественной самостоятельности и всепоглощающей жадностью. Он решил эту дилемму, англицизировав свою фамилию, а потом заграбастал все семейные денежки, на которые смог наложить руку. Деньги сами плыли к нему, пусть их поток и не всегда был полноводен. Папочка Голдштейн неоднократно и прилюдно называл своего сыночка «тот еще фрукт», «педик» и даже «дегенерат». И тем не менее Айре больше некому было оставить свое состояние, а потому он, хоть и без всякой охоты, отводил часть потока своих доходов в сторону Чипси.

Клер решила иметь дело с Чипси, но только в силу необходимости, даже и во время фестиваля. Она примирилась с тем, что пользуется деньгами, полученными благодаря этому предприятию, но обычно на эти две недели она планировала свой отпуск, оставляя «Классик» на попечение Шарки. Это был жест презрения и размежевания. «Если он обкурится до того, что не сможет включить проектор, — сказала она как-то про Шарки, собираясь исчезнуть из города, — эта публика даже внимания не обратит. Они решат, что им показывают экспериментальный фильм». К несчастью, эта политика невмешательства ей и аукнулась — привела Клер к нравственному кризису, который имел далеко идущие последствия и сказался на ней и на мне. Это был год «Венецианского пурпура» — одной из вех в истории «Классик».

С первых лет Чипси использовал фестиваль для демонстрации многосерийного киноопуса под названием «Венецианская серия». «Венецианская», потому что перед венецианским окном с опущенным жалюзи устанавливалась шестнадцатимиллиметровая камера, снимавшая импровизированные эпизоды, различавшиеся разве что мерой глупости. Жалюзи поднимались, и можно было увидеть одного из любовников Чипси, который брил живую кудахтающую курицу. Это могло продолжаться с полчаса. Потом жалюзи опускались. На несколько минут. Потом поднимались, и перед вами представала компания приятелей Чипси, которые наполняли ванну какой-то крашеной жидкостью, кривлялись, устраивали тарарам. Несколько долгих минут. Потом в ванну могла нырнуть обнаженная женщина и начать расплескивать жидкость. Несколько долгих, долгих минут. И все в таком духе.

Каждый год венецианское окно Чипси меняло цвет, что была призвано указывать на художественный рост постановщика. Так у нас были «Венецианская бирюза», за ней — «Венецианский янтарь», за ним — «Венецианское золото». Чипси настаивал, что с каждым очередным выпуском границы искусства кино раздвигались все дальше в творческую неизвестность. Он мог бесконечно рассуждать о символическом значении жалюзи, курицы, ванны, действия, которое происходит за жалюзи, в противоположность действию, которое мы видим, когда жалюзи поднимаются. Никому не удавалось обнаружить так называемое «развитие», которое, как утверждал Чипси, наблюдается от серии к серии, разве что каждая последующая серия была длиннее предыдущей. Добравшись до «Венецианского лилового», мы перевалили четырехчасовой рубеж; это время включало и девяносто минут концовки, во время которой мы видели жалюзи и ничего, кроме жалюзи, а на звуковой дорожке — похотливые смешки и кряканье. У Чипси было что сказать насчет полутора заключительных часов. «Вы же чувствуете атмосферу тайны. Она восходит непосредственно к Египту, Древнему Египту. Храмовые покровы, культ Исиды, всякое такое. У меня явно Египетский период».

Фильмы Чипси посылались на восток для показа в Нью-Йорке, в быстрорастущей сети кинотеатров андерграунда, где им давали высокую оценку любители полуночного кино. Журнал «Культура кино» первым ввел термин «Бодлеровский кинематограф» — специальная полочка, на которую можно положить Венецианскую серию. Но «Венецианскому лиловому» было суждено в тот год отойти на второй план — его превзошел еще более смелый декадентский опус: «Существа огненные» Джека Смита, который был назван первым фильмом, демонстрировавшим полную мужскую наготу (вид спереди). «Пенис-шоу», по словам его ревностных поклонников. Вообще-то эти эротические откровения мелькали в коротеньком монтажном кадре, до и после которого шло некое импровизированное кривляние — этому действу нью-йоркские интеллектуалы придали некое критическое достоинство, прозвав его «гомосекс». «Существа огненные» по своему бесстыдству тянули на высокий гомосекс; сей фильм имел некоторый succèss de scandale[13]; полиция как могла участвовала в рекламе, устроив несколько хорошо освещавшихся облав, в ходе которых лента была конфискована, а владельцы кинотеатра тут же арестованы. Случилось это на премьере «Существ огненных» в Лос-Анджелесе. В результате Чипси воспрянул духом — он был исполнен решимости не пропустить на первое место Смита, одного из старых своих конкурентов, претендовавших на часть внимания и аплодисментов. Чипси тут же заявил, что готов в следующем опусе «идти до конца». Следующим и был «Венецианский пурпур».

Незадолго до премьерного показа на фестивале в «Классик» мы с Клер побывали на предварительном просмотре. Час спустя после начала фильма жалюзи открылись, чтобы зрители увидели главный эпизод. В кадре оказалась фигура, с головы до пят завернутая в алюминиевую фольгу. По залу прокатился восторженный шепот: это был Чипси — сам режиссер-постановщик. Фигура приглушенным голосом произносила монолог — стенания по поводу того, что ему так никогда и не было позволено разучить румбу, ну почему его мать была так жестока? У него было такое же право выучить румбу, как и у всех остальных, разве нет? Он знал, что мог бы танцевать румбу, мог бы делать это не хуже Риты Хейворт{88}, но к тому времени, когда он разучил румбу, все уже танцевали самбу. Когда теперь у него будет возможность станцевать румбу? Где же ты был, Ксавьер Кугат{89}? Где же теперь румба прошлых лет? И все это на фоне негромкой музыки. Какой? Да какой же еще — дерганой румбы.

Наконец Чипси и в самом деле начал танцевать румбу. Долгие минуты этого танца, завершающиеся смелой кульминацией, во время которой он сбрасывал фольгу, прикрывавшую его пах, обнажая все. Несколько живописных секунд крупного плана, и жалюзи опустились. Со всех сторон аплодисменты и шепот.

После этого — после еще двух часов «Венецианского пурпура» — мы с Клер натолкнулись на Чипси, который растолковывал фильм группе восторженных почитателей. Он разглагольствовал о глубинном, экзистенциальном значении румбы и долге его, художника, перед великим Кугатом. Клер прервала его вопросом:

— А скажи-ка, в этом замечательном эпизоде с румбой что это там в конце торчало сквозь тоненькую фольгу?

Чипси, вздрогнув, ответил:

— Это же был я, Кларисса. Какой я есть — настоящий, и все во мне настоящее.

— Ах так, — сказала Клер, — А мне показалось, это был член. Только какой-то маленький.

Это был один из немногих ударов, которые достигли цели.

— Ладно, посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь «Существа огненные», моя дорогая. Мой находится на обозрении четырьмя секундами дольше.

Этот разговор, передаваемый из уст в уста, стал самым заметным событием на фестивале того года. Чипси Голденстоун собирался показать свой прямо здесь — на экране в течение рекордных девяти секунд анфас. Даже полиция знала. В особенности полиция. И они отреагировали как надо — прервав демонстрацию, конфисковали фильм и арестовали Чипси, Шарки и киномеханика, которым по случаю был я. Этот скандал освещался вечером по телевизору, показывали и как Чипси театрально буянил на улице перед кинотеатром, требуя свободы художественного выражения и проклиная фашистов-полицейских. Поскольку дело дошло до суда, о «Классик» стали много говорить и в конце концов за ним твердо закрепилась репутация андерграундной площадки. Клер старалась держаться в тени, но как владелице кинотеатра ей волей-неволей приходилось общаться с прессой и являться на заседания суда.

Хотя Клер и оказалась в трудном положении, доносчицей она не стала. У нее не было иного выбора, как защищать кинотеатр, кинофильм и даже — самая горькая пилюля — Чипси. «Не нарушает ли он закон? Считаю ли я, что фильм мистера Голденстоуна нарушает закон, — читала она свои слова в газетных отчетах из зала суда, — Понимаете, я не допущу, чтобы полиция решала, нарушают ли закон фильмы, которые я смотрю. Конечно же, я считаю, что они ничего не нарушают в том смысле, что…»

Но каковы бы ни были ее уточняющие замечания, Клер вышла из этого кризиса признанным на всю страну сторонником кино андерграунда, решительно настроенным снова показывать «Венецианский пурпур», даже невзирая на запрет суда. И она показывала бы этот фильм. Вот только суд его не запретил. Фильм был оправдан одним из либеральных южнокалифорнийских судей, который в своем постановлении высказался в том смысле, что, по его мнению, ко времени оскорбительной сцены все давно уже должны были уснуть, а потому никто не мог подвергнуться ее развращающему воздействию. Чипси стал героем; Клер — героиней. Через неделю после вынесения приговора «Венецианский пурпур» триумфально вернулся в «Классик». Благодаря своекорыстной предварительной работе, проведенной Чипси, показ сопровождался большой шумихой, а в маленьком зале собралось столько местных знаменитостей, что их и сажать-то было негде.

На середине картины Клер, чье присутствие в роли борца за гражданские права было чуть ли не обязательным, пробормотала мне на ухо: «Если я высижу еще одну румбу, меня вырвет». Мы выскользнули из зала вместе и направились к Мойше пить кофе. Клер уселась только после того, как пролила гневную слезу. «У меня только что украли мой кинотеатр, — рычала она. — Это совсем не то, что я хочу. Это никакое не кино».

Я думаю, именно в этот момент Клер впервые серьезно подумала о том, чтобы избавиться от «Классик» и ступить на новую стезю. По иронии судьбы, случившееся тогда помогло ей в этом. Она несколько недель стенала и стонала из-за этого вынужденного союза с Чипси и андерграундом, но сомнений не было: шум вокруг «Венецианского пурпура» ускорил приход к ней широкого признания. Крупнейшие газеты и журналы обхаживали ее, выпрашивая статьи; кинофакультет Нью-Йоркского университета пригласил ее прочесть курс лекций.

— Я чувствовала, что это приближается, — пожаловалась она мне как-то ночью, отложив ненадолго в сторону статью, которую ей заказал «Харпер». — Наконец-то прорыв свершился, и мне достается кое-какое внимание, хотя я заслуживаю раз в десять большего, черт их побери. К тому же кто-нибудь непременно скажет: «И всем этим она обязана члену Чипси Голденстоуна».

* * *

Чипси пригласил гостей в отцовский особняк (подделку под ренессансную виллу), расположившийся на огромной территории в несколько сотен акров у Тихоокеанского Палисада. Это был один из первых особняков, построенных в районе. Обычно он был надежно огорожен каменной стеной и железными воротами средневековых пропорций, а возможно, еще и охранялся голодными собаками. Но в тот день он стоял, открытый для мира. Мы (Клер, Шарки и я) собирались прийти пораньше, но, прибыв туда субботним утром, обнаружили массу народа. «Несколько intime друзей» Чипси оказались обычным сборищем для обычного кутежа. У собравшихся был такой вид, будто они начали гулять днем, а то и двумя раньше. В доме и на территории было по меньшей мере три музыкальных ансамбля, на любой вкус — джаз, рок или румба. Машины, запаркованные как попало, утрамбовали лужайку чуть ли не до состояния асфальта. Дорожка, ведущая к передней двери, могла соперничать со стадионом но время Кубка розы{90}.

Когда вы попадали внутрь, то возникало ощущение, что почти все движимое имущество выставлено на продажу. Продавцы в соломенных шляпах пастельного цвета весело двигались в толпе, предлагая всю обстановку Голдштейна-старшего, лелеемые им сувениры, подарки. От этой сцены так и веяло не только сыновней местью, но и духом наживы. У всех дверей Чипси расставил обнаженных по пояс культуристов для получения выручки за проданные и выносимые вещи. Разминая мускулы и позируя друг перед другом, они выглядели скорее гомосексуально, чем устрашающе.

— Наше везенье кончилось, — пробормотала Клер, перед тем как мы начали проталкиваться сквозь толпу в гостиную.

Она кивнула какому-то человеку, который с приветственными криками, размахивая руками, начал продираться нам навстречу. Это был Чипси, за ним следовала свита фаворитов — в основном хорошеньких молодых мужчин и мальчиков. Чипси неизменно был рад поболтать с Клер на людях — таким образом он заявлял о наличии у него мозгов. Теперь, после судебного процесса, близость с Клер была обязательной составляющей его роли Ведущего Голоса Американского Андерграунда на Западном Побережье. Он пребывал в своем обычном бьющем через край эйфорическом состоянии, весь сиял и был полон энергии. Остатки его волос, неизменно платинового цвета, были приглажены, челка подстрижена на манер принца Валианта{91}. На нем был широкий спортивный халат, схваченный поясом и открытый на широкой груди, густо поросшей волосами. Чипси вполне можно было принять за недомогающего боксера-профессионала после боя со спарринг-партнерами. На плотном теле, загоревшем до цвета корицы, все еще виднелись моложавые мускулы, сохранившиеся под жирком, нос был приплюснут, брови порваны и сбиты в бугорки. Чипси любил демонстрировать свои мускулы и шрамы — свидетельства приключений среди крутых ребят в местных гаванях и на пляжах.

— Ты въезжаешь или съезжаешь? — спросила Клер после того, как он осчастливил ее слюнявым поцелуем.

— Въезжаю сюда? — Чипси сморщился. Говорил он в нос, и голос его звучал как циркулярная пила, перекрывая царивший в помещении шум, — Да ни за что в жизни! Я вырос в этой камере ужасов. Слишком много жутких воспоминаний детства. Я переделаю это под санаторий. Звездный санаторий. Фитопарные. Шиатсу. Глубокий массаж тканей. Абсолютно рекомендательная джакузи. Конечно, всю эту отвратительную дыру нужно перелопатить.

— Ты говоришь так, словно тебе эта мысль приятна, — сказала Клер. — Перелопатить фамильное гнездо Голдштейнов.

— Ни в коем случае!

— Так фильмы на продажу будут? — выкрикнула Клер, когда Чипси стал растворяться в толпе.

— Конечно! А ты как думала? И в изобилии. Просто бесплатно. Найди меня попозже, Кларисса. Я распоряжусь, чтобы для тебя отложили что-нибудь особенное.

Но больше мы Чипси не видели и не слышали, пока день плавно не перешел в ночь, а следом за ночью не наступило утро.

А тем временем, по мере того как гости поднимались по ступеням алкогольного возбуждения, безделушки Голдштейна обретали новых хозяев за сумасшедшие деньги… фотокарточки с автографами, старые рабочие сценарии, стулья знаменитых режиссеров. Пара туфель, в которых Элеонор Пауэлл танцевала степ{92}, ушли за четыре сотни долларов. Помятая пачка «частично неиспользованных» презервативов «Рамзес», принадлежавших вроде бы Рудольфу Валентино, принесла Чипси немыслимую сумму — семьсот пятьдесят долларов. Грязноватая кружевная тряпица с застежкой на резинке, названная «судьбоносным» бюстгальтером, который был на Джейн Рассел в фильме «Вне закона», продалась за тысячу. Клер, которая сосредоточенно пила неразбавленный виски, все это время мрачно сидела, подавляя поднимающуюся тошноту.

— В средневековой Европе, — пробормотала она мне, — галлонами продавали молоко девственниц. А мы еще называем те времена темными. Когда дело дойдет до менструальной крови Полы Негри{93}, я сматываюсь.

Наступила полночь, а никаких признаков обещанной распродажи фильмов так и не было. К тому времени особняк Голдштейна стал ареной кутежа для незваных гостей и блуждающих вандалов. Киносувениры и немалое количество мебели исчезало из дома через двери. Руки у культуристов были заняты — куда уж там преследовать воришек. Одна небольшая шайка была поймана на месте преступления — пыталась протащить вурлицеровский орган{94} через розовый сад. Мы с Клер вышли подышать во дворик, где народу было поменьше. Шарки мы видели в последний раз, когда начало темнеть, — он играл в волейбол в компании нудистов, которые прекрасно обходились без мяча. Клер к тому времени почти достигла точки кипения, и если бы постоянно не прикладывалась к виски, то давно бы взорвалась. Мы сидели рядышком и невольно слушали какой-то сладкий разговор между двумя мужчинами, разместившимися в садовых качелях напротив нас. Нам только и были видны под навесом два мерцающих огонька сигарет.

— Мне она обошлась в тысячу, но зато сбылась моя давняя мечта, — сказал один.

— Я тебе завидую. Правда.

— Подожди еще, что Говард скажет, когда узнает, что я ее купил. Он свихнется.

— Да, это определенно коллекционный экземпляр.

— Больше. На мой взгляд, это, бесспорно, ее лучшая работа. Я хочу сказать, когда смотришь этот фильм, видишь, какой в ней заложен потенциал. Она там настоящая. Я говорю «она», но я, конечно же, убежден, что она — мужчина.

— Ты и правда так считаешь?

— С этими плечами? Не смеши!

— Возможно, ты прав. Признаюсь, у меня всегда были сомнения на этот счет. То есть я всегда так ее воспринимал…

— А эти дельтовидные мышцы? Определенно мужские — уж в этом-то я толк знаю.

— Несомненно, мужское сложение.

— Говорят, она могла выжать сто пятьдесят фунтов.

— Да, я согласен, здесь она достигла своей, так сказать, зрелости. Так считаешь, что она получше будет?

— Получше, чем что?

— Ну, скажем, чем «Опасная в воде».

— Да брось ты, какие тут могут быть сравнения! Финальная сцена «В дочери Нептуна» — это классика.{95}

— Ну да, со всеми этими фонтанами.

— Я просто балдею от этих фонтанов. А потом еще эта сцена, когда она появляется на трапеции, запрыгивает туда неизвестно откуда и делает такие движения ножками — ножницы. Она как какое-то неземное существо, спустившееся с небес на землю.

— Да-да, божественно.

— Я могу это сто раз подряд смотреть.

— И музыка неплохая.

— Классическая.

— Но знаешь, что мне нравится больше всего — так это ее номер в «Пока плывут облака»{96}.

— Да, это уж точно классика. Пирамида из водных лыж со всеми этими парнями…

— Вот это-то я и хочу купить. Как ты думаешь, у Чипси есть?

— Конечно. Но она тридцатипятимиллиметровая. Эту он никогда не продаст.

— Ну, «Дочь Нептуна»-то он тебе продал, а это тоже классика. И потом он собирается сделать римейк эпизода с водными лыжами.

— Правда?

— Ну да. Чтобы выявить все эротические коннотации.

Больше Клер не в силах была сдерживаться. Она подошла к качелям и спросила:

— Извините, мне послышалось, что вы купили у Чипси какой-то фильм. Это правда?

По длительной холодной паузе мне стало ясно, что ее вмешательству были не очень рады. Я присоединился к Клер и, вглядываясь в темноту, разобрал силуэты двух мужчин средних лет — на одном свободный шелковый халат, на другом футболка.

— Мы с Чипси друзья, — продолжала Клер. — Я приехала и и взглянуть на фильмы.

Один из парочки самодовольно сказал:

— Чипси продавал кино весь вечер. Но только по-настоящему близким друзьям.

— Я его по-настоящему близкий друг, поверьте, — настаивала Клер, — Он меня и пригласил из-за этих фильмов. Где их продают?

— Если бы Чипси хотел сообщить вам об этом, вы бы знали и без меня, — таким был высокомерный ответ.

— Послушайте, мне-то вы можете сказать, — оборвала его Клер, — На самом деле я не женщина. Посмотрите на эти дельтовидные мышцы, — Она протянула руку, поигрывая мускулами.

Мужчина в халате фыркнул и отвернулся.

— Обычные мышцы, — сказал он.

— Ладно, забудем об этом, Питер Пэн, — прорычала Клер и резко повернулась, делая мне жест — мол, иди за мной. Потом, уже у входа в дом, она снова обратилась к парочке на качелях: — Она не была мужчиной. Она была рыбой. А единственный из ее фильмов, который можно смотреть без отвращения, это «Возьми меня на бейсбольный матч»{97}.

Раздражение Клер сменилось бешенством. Я брел следом, а она, разъяренная, шагала по вилле, спрашивая, где Чипси, который, казалось, оставил своих гостей. Проходя мимо темной буфетной, Клер услышала знакомый смешок. Она нащупала выключатель и, когда зажегся свет, внутри увидела Шарки. В рискованной позе на его коленях, задрав ноги ему на плечи, расположилась хорошенькая девица в полупрозрачном платье. Действо, которым они занимались — Клер не потрудилась выяснить, чем именно, — было в самом разгаре.

— Где ты был все это время, черт тебя раздери?! — закричала она.

— Клер, — начал отвечать Шарки так, словно не был уверен, Клер ли это. Его зрачки расширились до размера монетки, — Да я тебя все время иск…

— Где Чипси? Он что — продает пленки или нет?

— А, ты об этом… — начал Шарки. Хорошенькая девица сползла с его колен и растеклась по полу захмелевшей лужей, — Слушай, ты только не волнуйся. Я просил Чипси отложить что-нибудь для меня.

— Для тебя? А как насчет меня?

— Я хотел сказать — для нас.

— Для нас — это не для меня.

— Я… я… я… — Шарки пытался сосредоточиться. Голый, он поднялся со стула — его покачивало; он потер лоб, — Хранилище… Здесь есть хранилище. Но ты не волнуйся — все под контролем.

— И что мне теперь — спрашивать у всех, где тут хранилище?

Прежде чем Шарки успел ответить, Клер тронулась с места и в самом деле принялась расспрашивать гостей. Те, кто был достаточно трезв, чтобы к ним можно было обратиться с вопросом, понятия не имели ни о каком хранилище. Мы с Клер держали курс назад и вниз, этажом ниже, а оттуда в подвал. В конце лестничного пролета мы натолкнулись на одного из культуристов Чипси, который с трудом катил тележку по коридору к заднему выходу. На тележке было множество коробок с тридцатипятимиллиметровой пленкой.

— Я ищу Чипси… в хранилище, — сообщила Клер этой горе мускулов и последовала в том направлении, в котором тот не очень отчетливо показал подбородком. Мы завернули за угол и услышали голос. Голос Чипси.

— Нет-нет, так дешево я это не продам. Это же классика. — Увидев Клер, он издал звук, выражавший удовольствие. — Кларисса, где ты пропадаешь? Я уже почти собирался закрывать лавочку, — Рядом с ним находился озабоченный человечек в яркой гавайской рубашке, по всей видимости — покупатель.

Чипси сменил свой боксерский халат — теперь на нем было что-то переливчатое, объемистое, напоминавшее арабское одеяние. В зубах торчала длинная, тонкая сигара. Он стоял у дверей довольно большого склада, который от пола до потолка был отгорожен от остального помещения стальной сеткой. На складе располагались стеллажи, где вполне могли разместиться многие десятки кинофильмов. Вот только не было там никаких десятков. Даже одного не набралось бы. Склад был практически пуст.

— Господи помилуй! — вырвалось у Клер, — А где же коллекция?

— Большая часть распродана за прошедшую неделю, — ответил Чипси, — Самые дорогие вещи. Основную часть купили крупные коллекционеры.

Клер немедля сказала:

— Мне нужно знать их имена… и что они купили.

— Кой-какие имена я тебе могу назвать, — ответил он. — Да ты почти всех знаешь. Много взял Роди Макдауэлл. Ну и другие вроде него. Джошуа Слоун из Чикаго хотел купить все и цену давал очень неплохую, уж ты мне поверь. Они с моим отцом были старыми соперниками в коллекционировании. Но я сказал — нет, у меня есть друзья, которые заслуживают своей доли. Вот только я не помню, кто что покупал — все ушло так быстро. И вообще торги были такими неформальными. Ты же знаешь — вести бухгалтерию вовсе не в моем духе. Откровенно говоря, все сделки были частными. Но ты ведь не сообщишь обо мне в финансовую инспекцию?

Гавайская рубашка, с которой перед этим торговался Чипси, высоким голосом спросила:

— Ну а если пятьсот пятьдесят?

— Да о чем вы говорите! — ответил Чипси, — Это же Соня Хени. Да одна только звуковая дорожка Гленна Миллера стоит не меньше.{98}

— А что, описи коллекции разве не было? — спросила Клер.

— Нет, у предка наверняка где-то была. Он просто был помешан на всяких таких вещах. Если в эту задницу что попадало, то навсегда. Понятия не имею, где может быть эта опись. Я выкидывал горы всяких бумаг. Все на помойку, на помойку, на помойку. Генеральная уборка.

— Чипси, это так безответственно, — возразила Клер, — Ты словно старый хлам из гаража продаешь.

— Ты права, Кларисса. К черту все Эдиповы штучки. Но ты успокойся. Для тебя я кое-что отложил.

— Да? И что же?

Недовольный покупатель снова вмешался:

— А звуковая дорожка в хорошем состоянии? Я хочу сказать, если уж я плачу за Гленна Миллера…

Чипси нетерпеливо сообщил своему докучливому клиенту:

— Судя по тому, как мой батюшка, маньяк-коллекционер, относился к своей собственности, этот фильм, вполне вероятно, вообще не вставляли в проектор. Он собирал не для того, чтобы получать удовольствие. Это было хорошее вложение средств, черт бы его драл. Большинство этих лент никогда не доставались из коробок.

— Ну, хорошо, — сказал покупатель. — А если шестьсот пятьдесят?

— Все еще холодно, — Чипси шмыгнул носом и оставил человечка в состоянии кипения, а сам вместе со мной и Клер направился к небольшому ряду шестнадцатимиллиметровых коробок, — Я позволил Шарки отложить это. Имей в виду, я мог все это продать еще на прошлой неделе, но придержал, чтобы сначала ты могла взглянуть и выбрать.

Клер жадно пробежала глазами по картонкам. На мгновение она онемела от удивления, а потом повернулась к Чипси — от ярости она была вне себя.

— И вот это ты отложил для меня? Джерри Льюиса?!

— Это Шарки отобрал.

— Шарки — тупоголовый кретин. Это даже мусором не назовешь.

— Послушай, Кларисса, я тебе их уступлю по очень хорошей цене.

— Не смей называть меня Кларисса. С этого момента мы знакомы не настолько, чтобы ты звал меня Кларисса.

— Вы понимаете, мисс Свон, сколько я могу выручить за эти фильмы? Джерри Льюис в один прекрасный день станет культовой фигурой. В Париже так уже стал, вам это известно?

— В Париже тоже есть любители хот-догов. Что с того? Это называется интеллектуальная дешевка. Ты скотина, Чипси. Ты же знаешь, что я не могу себе позволить покупать все подряд. В особенности такое вот дерьмо.

— Я собирался подарить тебе один из этих фильмов — по твоему выбору. Просто по-дружески. Конечно, не «Подсадную утку» и не «Посыльного»{99}. Ведь это уже классика. Но любой другой — пожалуйста…

Обогнув один из стеллажей, появился потенциальный покупатель, все еще пытающийся провернуть сделку с Соней Хени. Он раздраженно ждал, слушая Чипси.

Клер, сраженная, присела на картонки с фильмами и закрыла лицо руками.

— Бог ты мой, Чипси, да мне было бы достаточно, если бы ты сказал, куда ушли все эти фильмы. Если бы ты хоть это сделал, чтобы знать, куда уплыло наследство.

— Клер, дорогая, прости, — выкрикнул Чипси, — но, откровенно говоря, это не имеет к делу никакого отношения. Это все старые ленты. Старые, старые ленты. Конечно, ученому вроде тебя небезразлично прошлое. Но искусство — это то, что есть сейчас. Искусство — это будущее, пророческий импульс. Для художника истинное искусство — то, что уничтожает прошлое и его отжившие ценности. Это…

— А если семь сотен? — спросила гавайская рубашка.

— Продано! — заорал Чипси, и человечек принялся выписывать чек, — И еще покажите ваше водительское удостоверение, — предупредил он.

Пока Чипси и его покупатель были заняты сделкой, в хранилище со своей тележкой въехал громадный красавец блондин, которого мы с Клер встретили по пути сюда.

— И это, — сказал Чипси, указывая на стопку коробок, на которых сидела Клер, — то, что леди согревает для нас своим хорошеньким тохусом.

— В ту же машину? — спросил красавец.

— В ту же.

Клер отодвинулась, и парень стал нагружать картонки на тележку. Вдруг она, испустив мучительный стон, прыгнула и ухватилась за его мощный бицепс.

— Господи, этого не может быть! — сказала она.

Чипси собственнически и горделиво усмехнулся.

— Да, парень — класс, есть на что посмотреть, правда? Клер, познакомься, это Джером. Он похитит всю славу за мой следующий фильм. Я вполне понимаю твою реакцию. Но я тебя предупреждаю, его уже застолбили.

Но Клер не обращала никакого внимания на Джерома. Ее взгляд был прикован к картонкам, которые он грузил на тележку.

— Вот это! Я хочу вот это! — провозгласила она.

Чипси скользнул взглядом по картонкам.

— Нет-нет, Клер. Это уже продано. Извини.

— Я заплачу тебе… тысячу долларов, — заявила она.

Клер сделала это предложение, а я спрашивал себя, где она возьмет эту тысячу. Но она уже лезла в сумочку за своей тощей, голодной чековой книжкой.

— Нет-нет, прошу тебя, — возразил Чипси, — Это продано. И за сумму гораздо большую, чем тысяча долларов, уж ты мне поверь.

Но Клер настаивала.

Я дам тебе… полторы тысячи.

Клер, дорогая, у тебя нет полутора тысяч. Ты мне уже сообщила, что у тебя и на Джерри Льюиса-то нет. А потом полторы тысячи — это далеко не те деньги.

Мысли Клер лихорадочно метались; вдруг она сделала отчаянное предложение.

— Хорошо, а как насчет секса? Секс для тебя немало значит, я знаю.

— Послушай, Клер. — Чипси издал смешок — какой-то низкий гортанный звук. — Это очень мило с твоей стороны. Но я думаю, что мы несовместимы.

— Да не со мной же, идиот! — отрезала Клер, — Что ты такое мелешь.

— Ах так?

— С Джонни. Я тебе устрою это с Джонни, — Она схватила меня и вытолкнула вперед, как какой-нибудь предмет на торгах.

— Очень щедро с твоей стороны, — сказал Чипси, взглянув на меня; взгляд у него был, как мне подумалось, соблазнительно-оценивающий, — Уверен, Джонни того стоит. Только сомневаюсь, что он расплатится.

Я недоуменно уставился на Клер. Потом посмотрел на Чипси. Потом издал смешок — чтобы дать понять: хорошую шутку я могу оценить. Ведь это же была шутка — разве нет?

— Заткнись! — зарычала на меня Клер, вонзив ногти в мою руку. — Он расплатится, если я ему прикажу. Ведь правда, Джонни?

Значит, это была не шутка.

Смущенный и уязвленный, я решил выяснить, за что предполагается расплатиться моей добродетелью. Я перевернул одну из коробок, чтобы увидеть надпись. А увидев, понял. «Les Enfants du Paradis»[14] {100}. Любимый фильм Клер. К тому же на тридцатипятимиллиметровой пленке. Как-то раз она сказала, что готова на убийство, лишь бы владеть копией этого фильма.

Чипси продолжал отпираться.

— Извини, Кларисса, но «Дети» уже обещаны. Это особый случай. Я не могу взять свое слово назад. Даже если бы ты предложила в два раза больше.

— Кому обещаны?

— Юргену фон Шахтеру, — Он назвал это имя с ухмылкой умника.

— Ты думаешь, я знаю, кто это такой?

— Ты что, и правда не знаешь? Я откровенно удивлен. Немецкий режиссер-экспериментатор — у всех на слуху. Я с удовольствием тебя представлю. Он где-то здесь, неподалеку. Великолепный парень. Настоящий аристократ. До самых своих дуэльных шрамов. Вот только не все его шрамы видны публике. Я уверен, что он был бы графом или бароном, не случись того, что всех нас лишило графских и баронских титулов. На следующем фестивале мы покажем несколько его фильмов. Выдающаяся работа. Очень ницшеанская, надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Кино Страданий — так он это называет. Глубоко, очень глубоко.

— Не могу дождаться знакомства, — пробормотала Клер. Она мучительно искала способ завладеть этой лентой. Но Джером уже начал нагружать картонки на тележку.

— Ну-ка прекрати! — взвыла Клер, взмахнув перед его носом своей раскрытой чековой книжкой. — Оставь эти картонки, громила ты хренов! — Застигнутый врасплох, Джером отошел в сторону, от удивления разинув рот. Клер опустилась рядом со стопкой коробок и положила руку на верхнюю — ни дать ни взять мать, что утешает умирающего ребенка. Скорее себе, чем кому-либо другому, она сказала: — На «Les Enfants du Paradis» меня водила мать. Это мое первое незабываемое впечатление от кино.

Чипси постарался сказать что-нибудь сочувственное.

— Я тебя прекрасно понимаю, Кларисса. У всех когда-нибудь это случается в первый раз.

— Сейчас я угадаю, что за фильм был у тебя. «Кинг-Конг»?

— Нет, вообще-то это был «Фейерверк» Кеннета Энгера{101}.

— Боже мой, — застонала Клер.

— Я, пожалуй, могу откровенно сказать, что из этого фильма узнал всю свою личную судьбу. Ты ведь помнишь эту колоссальную сцену, когда пенис моряка превращается в потешный огонь…

— Чипси, бога ради, прекрати, — взмолилась Клер, — Меня сейчас вырвет.

— Chacun à son goût[15], Кларисса. Кеннет, конечно же, после этого снимал абсолютно поверхностные вещи.

— Слушай, зачем твоему приятелю-ницшеанцу «Les Enfants du Paradis»? — поинтересовалась Клер. — Что этот фильм для него значит?

— Вообще-то его с души воротит от «Les Enfants du Paradis». Он, как и я, считает, что фильм косный и неживой. — На лице Клер появилась мучительная гримаса, замеченная Чипси. — Извини, Кларисса, но искусство не стоит на месте. Честно говоря, Юргену фильм нужен не для себя — для отца. Понимаешь, во время войны фон Шахтер был кем-то вроде военного министра культуры или искусства в оккупированной Франции. Ты знаешь, что Франция во время войны была оккупирована? Немцами? Удивительно, правда? Я только от Юргена и узнал. Да, так вот, именно тогда «Les Enfants du Paradis» и снимались. И старик вроде бы каким-то боком имел отношение к съемкам — следил за политической линией, и все в таком роде. А может, он просто закрывал на все глаза — бог его знает. Теперь он живет где-то в Аргентине или Парагвае. Юрген хочет послать отцу фильм на день рождения. Старик очень болен. Так что это вроде такого сентиментального жеста. Я так думаю, что пара девиц из фильма были любовницами старшего фон Шахтера. Ну, ты понимаешь.

Говорят, что звери знают о грядущем землетрясении за несколько часов — это что-то вроде инстинктивного экстрасенсорного восприятия. Именно это я чувствовал тогда, стоя рядом с Клер. Земля вот-вот должна была расколоться. Ударная волна словно бы приближалась к нам со скоростью одной мили в минуту. Но Клер просто стояла и смотрела на Чипси — долгим, долгим взглядом. Потом она как-то странно улыбнулась одними губами и очень тихо произнесла:

— Ты хочешь мне сказать, что отец Юргена был нацистским министром культуры во Франции? Да? И ты продаешь Юргену это кино, чтобы он мог послать его своему папочке, который прячется в Парагвае?

— А может — в Аргентине. Я забыл. Наверно, это тайна.

— Чипси, это безумие, — Клер, аргументируя, почти срывалась на крик. — Ты что, ничего не знаешь об этом кино? Оно было сделано голодающими актерами в оккупированной стране. Все участвовавшие в съемках были связаны с Сопротивлением. Они рисковали жизнями, пряча у себя подпольщиков. Этот фильм… он был сделан в самом чреве чудовища — торжество жизни, любви и искусства, — Но Клер чувствовала, что все ее слова пропадают втуне. Чипси просто смотрел на нее пустым, скучающим взором, — Бог ты мой, Чипси, тихоня-папаша этого твоего дружка — военный преступник.

— Ну, если хочешь знать мое мнение, — сказал Чипси, устало вздохнув, — то я считаю, что вся эта история про Гитлера раздута без всякой меры. И вообще, Клер, я стою в стороне от политики. В особенности от политики давно, давно минувших дней.

— Ты что, не слышал, что наци делали с гомосексуалистами и евреями?

Тон Чипси стал в высшей степени доверительным.

— Кларисса, ты же знаешь, что я человек абсолютно без предрассудков. Но поверь мне, я встречал массу евреев и гомиков, которые ничего лучшего и не заслуживали.

Я все еще ждал обещанного подземного толчка. Он так никогда и не последовал. Я видел, как побелели костяшки ее сжатых в кулак пальцев. Но голос ее не дрожал и звучал ровно, словно это был чей-то чужой голос — не Клер.

— Чипси, я бы хотела встретиться с Юргеном. Ты нас познакомишь?

— С удовольствием! Как только закончим здесь.

— Вот что я тебе скажу, — ответила Клер, — Пусть Шарки сам с тобой решит все эти дела по Джерри Льюису. Как ему нравится. Он в таких вещах разбирается лучше меня.

— Хорошо, если тебя это устраивает.

Потом, повернувшись ко мне, она сказала:

— Помоги-ка Джерому погрузить эти коробки, — Я недоуменно взглянул на нее, но она в ответ только угрожающе подтолкнула меня в сторону Джерома, — Это длинное кино. Ему нужна помощь.

Я понятия не имел, с какой стати должен помогать Джерому, а Джером не выказывал ни малейшего желания получить помощника в моем лице. Но после еще одного, на сей раз более категоричного, тычка и произнесенного вполголоса «пошел!» я подчинился, хотя и чувствовал себя ребенком, которого мамаша отсылает подальше, чтобы не мешался под ногами. Я решил, что Клер просто по каким-то причинам не хочет, чтобы я присутствовал. Подобрав одну из коробок, которая не уместилась на тележку Джерома, я побрел следом за ним.

— А когда закончишь, найдешь меня наверху, — крикнула мне вслед Клер.

Глава 5

Похищение «Детей райка»

Когда я нашел Клер, она находилась в небольшой, все еще относительно трезвой группке, собравшейся в углу застекленной веранды. Оттуда открывался вид на бескрайний посеребренный луной океан, но это никого не волновало. Клер и все остальные собрались вокруг Чипси и изящно одетого молодого человека, который возлежал подле него на огромной подушке, — Юрген, как я догадался. Он был бледнолиц и худ до невозможности, на голове — высокие волны нордических кудрей. И на самом деле, как и говорил Чипси, несколько шрамов, а точнее, один видимый шрам, расположенный точно под левой скулой. Хотя на лице его замерло пустое, скучающее выражение, он, казалось, с большим вниманием слушал то, что говорила Клер, время от времени изображая на лице вежливую судорогу.

Я бесшумно направился в сторону Клер и, заняв свое место на краю группки, уже через считанные секунды вошел в тему — беседовали о раннем немецком кинематографе. Я не раз слышал, как Клер рассуждала на эту тему, но сейчас она решительно была непохожа на саму себя. Совсем другой тон — такой спокойный, размеренный. Такой… уважительный. Она объясняла свои слова с величайшим терпением. И слушала. Слушала и вежливо кивала. Так Клер никогда себя не вела.

Потом я услышал голос Юргена.

— Но ведь этот тип — Кракауэр, он же настоящее дерьмо.

И Клер в ответ:

— Правда? Вы так считаете?

И Юрген:

— Его, несомненно, наняли евреи.

После таких слов можно было ждать, что Клер растерзает его, как волк ягненка. Зигфрид Кракауэр был одним из немногих теоретиков кино, к которым Клер питала хоть какое-то уважение. Я слышал, как она несколько раз со страстной убежденностью защищала его работу «От Калигари до Гитлера», словно сама ее написала. Такие комплименты в устах Клер были большой редкостью.

Главная мысль Кракауэра состояла в том, что немцы времен Гитлера чокнулись под воздействием кино. После окончания Первой мировой войны страну, придавленную поражением, затопил поток фильмов, которые действовали на уязвленную психику как болезнетворные микробы. Начать с «Кабинета доктора Калигари»{102} — фильма о безумии и убийстве, где отсутствовали всякие границы между здравомыслием и сумасшествием. Получивший всемирное признание и отнесенный к высокому искусству, он вместе с множеством других питал немецкое подсознание нездоровыми персонажами вроде оборотней, черных магов, вампиров. Кроме того, фильмы этого периода навязчиво возвращались к гипнозу. Снова и снова на экране появлялись сумасшедшие доктора и изощренные преступники, которые погружали беспомощных жертв в гипнотический сон и заставляли их совершать отвратительные вещи. Несомненное предчувствие нацизма — считал профессор Кракауэр. Такие фильмы отравили душу нации образами одержимой злом силы. Наконец появился Der Führer[16], который, как и злобный гипнотизер Калигари, околдовал публику и превратил ее в армию зомби-убийц.

Клер нравилась эта мысль. Она полагала, что этим воздается должное странному психологическому влиянию кинематографа на современный мир, его необычайной способности очаровывать и прельщать. Она верила, что Кракауэр сражается за глубоко этическое объяснение этого влияния. Я видел, как она однажды набросилась на кого-то, кто осмелился назвать достоинства книги Кракауэра несколько преувеличенными. «Как можно преувеличивать опасность мышьяка?» — в штыки встретила она это утверждение. Но вот теперь она сидит тихоня тихоней, а какой-то наглый иностранец поливает грязью работу, которой она от души восхищается.

Что же тут происходит?

В ответ на замечание Юргена относительно евреев Клер только улыбнулась (правда, не без горечи) и сказала:

— Ну, это вам лучше обсудить с Чипси. Он лучше меня знает. Что скажешь, Чипси? Ваши финансируют профессора Кракауэра?

Чипси, раскрасневшийся от выпитого, испустил смешок, отводя вопрос Клер.

— Кларисса, я не понимаю ни слова из того, что пишет этот человек. К тому же все, о чем вы говорите — а ты, дорогая, говоришь об этом так замечательно, — седая древность. Моя жизнь, чтобы ты знала, целиком принадлежит созидательному настоящему. Вы не согласны, Юрген? Искусство не должно ограничивать себя рамками чисто политической злободневности.

Чипси, как никто другой, умел накачивать разговор бессмысленностями. Его стараниями беседа несколько минут шла ни о чем, а потом снова произошла заминка. Клер вернулась к книге Кракауэра, стараясь в тех же тактичных тонах растолковать о ней кое-что. Юрген довольно непринужденно прервал ее вопросом:

— Ну а, скажем, фон Кастел? Он-то как подходит к вашей теории?

Клер на мгновение замолчала.

— Кто? — переспросила она.

— Касл, если вам так больше нравится. Макс Касл. Вы считаете, что эта абсурдная теория применима и к нему?

Вероятно, ей показалось, что Юрген, расслабившись, подставился под смертельный удар, и она не сдержалась.

— Уж не хотите ли вы сказать, что мы должны серьезно рассматривать такую поденщину, как «Пир неумерших»?

Юрген отмел ее возражение.

— Я, конечно же, говорю о его ранних фильмах. О его немецких фильмах.

— А разве они сохранились?

— Немногие, но сохранились. Мой отец лично уничтожил несколько его лент.

— Даже так?

— Во времена Рейха. Часть культурной политики.

— Ваш отец их уничтожил, а я бы хотела их посмотреть.

— Он, понятно, только исполнял приказ.

— Понятно.

— На самом-то деле он очень увлекался кино. Ваша Джин Харлоу{103} — он был ее большим поклонником. А еще — поросенка Порки{104}.

— Очень мило. Но он все равно сжигал фильмы.

— Но, с другой стороны, ему удалось спасти несколько лент. Может, к нашему счастью. Сейчас растет интерес к работам Касла — его ранним работам. Вы знаете Виктора Сен-Сира в Париже?

— О да. Правда, мы уже несколько лет как потеряли связь.

— Он обратился к моему отцу по поводу кое-каких работ Касла. Конечно, нужно знать подход Виктора — очень абстрактный, очень картезианский. — Он иронически хмыкнул. — Очень французский.

В этот момент Клер обернулась и увидела меня. Она извинилась.

— Пожалуйста, не уходите, — сказала она Юргену. — Я сейчас вернусь. Я очень хочу продолжить этот разговор. — Она потащила меня в другой конец комнаты, — Где ты был все это время, черт возьми?!

— Я слушал тебя и…

— Нужно было дать мне знать, что ты здесь, — брюзжала она, — Ты думаешь, я себе очень нравлюсь?

— Мне показалось…

Она оборвала меня на полуслове.

— Ты знаешь, где его машина?

— Да, это большой белый «мерседес». Он припаркован…

— Ты его сможешь найти?

— Конечно.

— И фильм в машине?

— Да. Когда я уходил, Джером перегружал его в багажник.

— А теперь слушай внимательно. Как, на твой взгляд, — ты достаточно трезв?

— Ну, думаю, более или менее, — Вообще-то я весь вечер пил, не отставая от Клер, и недоумевал — почему она выглядит куда как менее пьяной, чем чувствовал себя я. Видимо, подумал я, она держится исключительно на нервах.

— Тогда выпей еще пару порций покрепче. Потому что трезвым ты никогда не сделаешь того, о чем я тебя попрошу. Во-первых, ты должен найти Шарки. Кто-то сказал, что он у бассейна. Тащи его, даже если он на все свои несчастные три дюйма застрял в какой-нибудь красотке. Слышишь?

— Да…

— Тащи его к машине Юргена. И украдите фильм.

Эти слова эхом разнеслись по петляющему, призрачному коридору, но дошли до меня не сразу.

— Украсть фильм? Как это?

— Взломайте дверь машины. Вытащите оттуда фильм. Погрузите его в вашу машину. Отвезите домой. Вот как.

— Но машина заперта. У Джерома были ключи…

— Вот для этого тебе и нужен Шарки. Он прекрасно знает, как взламывать автомобильные дверцы.

— Знает?

— Может, и не знает. Может, он ничтожный врун. Но он много лет рассказывал о том, как был вором. В его далекой выдуманной юности был романтический уголовный этап. Если он запамятовал, напомни ему, каким он был мошенником. Говори что угодно, лишь бы он тебе помог. Если он уже напился, то из куража сделает что угодно.

— Но Клер… это же воровство.

Она в бешенстве напустилась на меня:

— Это не воровство. Это политический акт, ты понимаешь? Этот самодовольный гитлеровский выкормыш ни в коем случае не должен подарить «Les Enfants du Paradis» своему гестаповцу-папаше. Если я могу этому помешать. Только так это Шарки не объясняй. Для него это слишком порядочно. Скажи ему — это реквизиция. Если он начнет упираться, скажу ему, что я даю слово обойти всех сучек на этой вечеринке и дать каждой подробный критический анализ его сексуальной несостоятельности за последние десять лет.

— А если мы не сможем открыть дверь? Что, если?..

— Не сможете достать фильм — подожгите машину.

— Что?

— Подожгите. Взорвите. Уничтожьте ее.

— Я не умею это делать.

— Бог ты мой! Бросьте спичку в бензобак.

— Нет, Клер… Я не могу… Я не буду…

Внезапно в ее глазах появились слезы. В смущении она со всей силы въехала мне по физиономии. Удар получился довольно болезненный, но он свидетельствовал о крайней серьезности ее намерений.

— Слушай, у меня тут опять Вторая мировая война. Я позволяю этому нацистскому ублюдку, этому долбаному педику вываливать в говне то, что мне дорого, только чтобы задержать его там. Ты знаешь, что я чувствовала, пока сидела и слушала этого… этого… Да меня за это нужно наградить медалью конгресса. А теперь иди и делай, что я тебе сказала, или больше никогда, никогда, никогда не приходи ко мне в постель!

— А если меня поймают?

— Ну, не знаю. Отстреливайся.

— Клер!

— Темно — хоть глаза коли. Тебя никто не увидит. А увидят — изобрази дурачка. Да тут воровство продолжается всю ночь. Кого это волнует? Я задержу Чипси и этого Übermensch[17]. А ты там не тяни резину, только и всего.

Я стоял перед ней беспомощный, потрясенный и отчаявшийся. Смилостивившись, она подошла и подарила мне такой горячий поцелуй, какого я от нее еще не получал.

— Для меня это — все, — сказала она.

Бог ты мой, просто Лорен Бэколл, посылающая Боги на опасное ночное задание{105}. Береги себя, дорогой. Ты — все, что у меня есть. Неужели я мог отказаться?

Я отправился на поиски Шарки, пытаясь найти оправдание просьбе Клер. Нужно было встать на ее точку зрения. Для нее «Les Enfants du Paradis» были не просто фильмом. Это было прекрасное произведение искусства, созданное в знак неповиновения агрессору-варвару и принадлежащее к особой категории. Разве может она позволить, чтобы хоть одна копия фильма попала в руки захватчика? Я знал, чего она боится. Папочка Юргена фон Шахтера не уничтожит ленту — он сделает с ней кое-что похуже. Он будет с удовольствием смотреть ее, словно у него есть на это право. Конечно же, это не должно случиться!

Я нашел Шарки у бассейна — мертвецки пьяного и все еще голого в компании пяти-шести таких же голых людей. К моему удивлению, он живо откликнулся на мое предложение — «реквизиция», вот здорово, именно так он это себе и представлял. «Класс!» — заорал он. Не вполне отдавая себе отчет в том, насколько важно соблюдать конфиденциальность, он громко пригласил своих собассейников присоединиться к нам. Когда мы пустились через лужайку, некоторые из них — хотя и не все — взяли на себя труд надеть халаты или обвязаться полотенцами. Они, в свою очередь, по пути приглашали других. К тому времени, когда наконец добрались до машины, мы представляли собой сборище налетчиков-любителей, производившее столько шума, что можно было услышать в самом дальнем конце владения. К счастью, шум производили не только мы. Джазовый оркестрик, расположившийся на крыше виллы, наполнял ночной воздух резкими звуками.

Если бы кто-нибудь заснял события следующего часа, то Шарки, Гейтс и компания вполне могли бы соперничать с кистоунскими копами{106}. Шарки заверил меня, что вскроет машину ровно за тридцать секунд — это не проблема. «Только багажник», — сказал я ему, зажигая спичку за спичкой, чтобы осветить замок. Он без толку провозился несколько минут, после чего одна из подвыпивших девиц решила ускорить процесс и, выковыряв здоровенный камень, швырнула его в заднее стекло. Ее друзья, желавшие тоже принять участие в веселье, принялись колотить другие окна.

— Ну просто класс! — вопил Шарки, пробираясь в машину через заднее окно, — Я заведу эту телегу за тридцать секунд ровно.

— Нет-нет, — сказал я, — Мы не собираемся угонять машину. Машина нам не нужна.

— Мы не угоняем машину? А что мы тут тогда делаем, амиго? — спросил он.

— Мы воруем фильм.

— Какой фильм?

— В машине лежит фильм. В багажнике.

— Нет, не в багажнике, — сказал Шарки, — Вот она — на заднем сиденье.

Я заглянул в темный салон машины. И верно — Шарки развалился на картонках с пленкой.

— А я думал — в багажнике, — сказал я.

— Так это фильм или это не фильм? — спросил Шарки и начал перекидывать мне через окно коробки. Только уложив коробки пирамидой, я понял, что моя машина отсюда далековато.

— Шарки, — сказал я, разглядывая тяжелые коробки, — а ведь нам еще нужно отнести все это на другую сторону дома.

— Нет проблем, — успокоил меня Шарки, — Все, слушай меня. Нужна помощь, — закричал он.

Тем временем несколько человек вовсю трудились над «мерседесом» Юргена — разбивали фары, отрывали дворники, прокалывали покрышки. Другие, зачарованные этим зрелищем, стояли и глазели на происходящее. По призыву Шарки они похватали картонки с пленкой.

— Веди нас, бвана! — пропел Шарки, поставив картонку с пленкой себе на голову. — В буш. Трам-та-ра-рам.

Догадавшись, что бваной называют меня, я направил стопы в темноту, не очень четко представляя себе, куда идти. Поиски моей машины в безлунной ночи стали настоящим кошмаром, но волновало это, похоже, меня одного. За мной следовала разношерстная охотничья экспедиция пританцовывающих и поющих пьянчуг, они несли на голове коробки с пленками и веселились на славу. Шарки подгонял нашу странноватую группку диким гиканьем и барабанной дробью, которую выбивал из коробки на своей голове. Бог знает, сколько времени мы бродили вокруг виллы — мне казалось, что несколько часов, но наконец я увидел свою машину.

Когда коробки были погружены на заднее сиденье, я послал Шарки сообщить об этом Клер, но уверенности, что он ее найдет, у меня не было. Я вел машину, испытывая чувство вины и страх, что буду пойман. Но бояться было нечего. Вряд ли кто-либо из участников налета наутро смог бы вспомнить события прошедшей ночи. Вполне вероятно, что и я сам к утру все забуду. Я последовал совету Клер и, прежде чем отправиться на поиски Шарки, опрокинул еще пару стаканчиков. И тем не менее на пути домой мне не давала покоя одна мысль. Я не сомневался, что мои забулдыжные носильщики потеряли две-три коробки. Может быть, кто-то из них все еще бродит по владению Голдштейна с потерянными катушками на голове. На заднем сиденье лежало не больше пяти коробок, а должно было быть раза в два больше.

Я спас только половину детей райка. Как это объяснить Клер?

— Ты потерял не две-три коробки, ты все потерял к чертям собачьим.

— Как это?

— Весь фильм. Ты его потерял.

— Но он в машине. На заднем сиденье.

— Да, в машине есть фильм. Но это не «Les Enfants du Paradis».

— He «Les Enfants du Paradis»?

— Нет.

— А где же «Les Enfants du Paradis»?

— Тебе лучше знать.

Клер нависала надо мной, а я сидел, потупясь, за кухонным столом и поглощал крепкий кофе, чтобы кофеиновой подушкой смягчить удары дубинкой по моей голове. Слыша ее настойчивые вопросы, я чувствовал себя как боксер, повисший на канате. Ну и видик у нас был — у обоих. С красными глазами, опухшие, немытые — меньше всего были похожи мы на людей, беседующих о детях райка.

Как я узнал, Клер сломалась перед рассветом и остаток ночи провела у Чипси, деля ковер гостиной с десятком других выбывших из строя загульных гостей. Поздно утром ее довезли до дома, где она и нашла меня — я все еще спал. Она принялась тузить меня, я проснулся, увидел ее гневный взгляд, услышал вопросы: «Где он? Где?»

Я ей сказал, что фильм на заднем сиденье, но добавил, что по пути, наверно, потерял пару коробок. Она бросилась к машине и скоро вернулась, меча громы и молнии, и сообщила, что я потерпел полное фиаско.

— Там было так темно, — слабо защищался я, — Нет, я не проверял надписи на коробках. Да и зачем? Я хотел побыстрее закончить. Шарки устроил такой шум. Послушай, Клер… Я боялся, что нас схватят.

— Всех? Сколько народа в этом участвовало?

— Ну, несколько десятков. Их Шарки привел. Они курочили машину, пели…

Клер упала на стул и отобрала у меня кофе.

— В общем, ты обосрался. Фильм в конце концов достался этому нацистскому клопу. Бог ты мой, я бы с удовольствием кинула в кого-нибудь бомбу. Может, в тебя.

— Но я ведь украл какой-то фильм. Я это точно помню. Какой фильм лежит в машине?

— Что-то под названием «Иуда Касл», — застонала Клер.

— «Иуда Касл»? Что-то я такого не слышал.

— Неужели? Можешь себе представить, и я не слышала. А что, если это один из шедевров Юргена? Если так — я его сожгу.

Никому из нас особо не хотелось нести фильм из машины на обследование, но в конце концов я все же притащил пять побитых коробок с тридцатипятимиллиметровой пленкой. На нескольких картонках все еще виднелись остатки печатей, бирок, написанных по трафарету слов — все по-немецки. А по бокам каждой картонки Judas Kastell. Или Kastell Judas — написанное быстрым крючковатым росчерком. Я развязал все коробки и обследовал жестянки внутри. Они были в целости, плотно закрыты и без вмятин, словно их почти и не трогали все это время.

Пока я занимался с коробками, Клер сидела за кухонным столом, оплакивая свою потерю.

— Каждый день своей жизни я теперь буду помнить, что какая-то фашистская гнида, бежавшая от справедливого суда, смакует мой любимый фильм. Некоторые актрисы вынуждены были спать с ним, чтобы он не препятствовал съемкам. Я этого прежде не знала. Проклятье! Проклятье! Проклятье!

Эту печальную тему она исполняла с несколькими вариациями, но лейтмотив оставался неизменным: виноват во всем я. Я пытался утешить ее, но не очень успешно.

— Но что-то мы все-таки получили, — заметил я с неубедительной улыбкой на лице, — Не думаю, что это работа Юргена. Это художественный фильм на тридцатипятимиллиметровой пленке. Смотри-ка, что я нашел.

Я вытащил грязноватый пакет с бумагами, засунутый в одну из коробок. Там лежало несколько писем, написанных от руки на английском, и другие, напечатанные на машинке на немецком, были еще и листы, похожие на рукопись, — с пометами и исправлениями на полях. Последние были на французском — плотно набранный текст на обычной машинописной бумаге, которая от времени пожелтела и стала ломкой.

— Кажется, это кинофильм под названием «Иуда». Снят Максом Каслом… или Кастеллом. Так написано в этом письме. Оно очень старое. Кажется, вчера Юрген что-то говорил о Максе Касле?

Клер разложила письма на столе и принялась их изучать. Наблюдая за ней, я увидел, как меняется ее лицо. Злость и боль ушли, сменившись выражением крайней сосредоточенности.

Первое письмо было от чикагского собирателя фильмов Джошуа Слоуна. Клер на протяжении последних лет несколько раз обращалась к нему, и всегда возникали какие-нибудь трения. «Надутый старый дурак», — так она о нем отзывалась. Письмо было адресовано Айре Голдштейну и датировано 1946 годом; оно было одним из многих (остальные отсутствовали), посвященных обмену фильмами. Старик Айра продавал свой частный резерв «Волшебника страны Оз» — у него явно было несколько копий. Айра был главным спонсором фильма; его участие в производстве свелось к одному из его легендарных советов. Он согласился вкладывать в картину деньги на одном условии: «Только чтобы без Шойли{107}. Публику от нее уже тошнит. Вам нужна хорошая певица. Пригласите эту, как ее… Джуди Руни{108}. Она согласится задешево».

Письмо гласило:

2724 Уэккер-драйв, Сьют 22

Чикаго, Иллинойс

16 января 1946 года

Дорогой Айра,

Значит, скаредная старая лиса все же надумала менять «Волшебника». Пора. И на что же — на Дитрих{109}. Может ли это означать, что не лишены оснований слухи, согласно которым у Айры Грозного когда-то были тесные отношения с Марлен Великолепной? Очень бы хотелось надеяться.

Должен признаться, что ваше предложение ввело меня в соблазн. Но четыре Марлен всего за одну Джуди! Побойтесь Бога!

Позвольте сделать вам встречное предложение. Я очень неохотно прошусь с «Шанхайским экспрессом» и «Белокурой Венерой» — оба шестнадцатимиллиметровки, в идеальном состоянии. Очень жаль с ними расставаться, но жить и дальше без собственного «Волшебника» просто нет сил. Но «Красная императрица» абсолютно исключена. Но вы прикиньте, что получаете. А представьте себе, какое удовольствие созерцать Марлен, одетую гориллой в этом ее номере «Горячие вуду»{110}. Эти кадры — свидетельства гениальности Штернберга. Красавица и чудовище в одном лице. Великолепно!

Клер оторвалась от письма — на ее лице застыло выражение боли вперемешку с отвращением.

— Я всегда подозревала, что Слоун идиот. А ведь он владеет киносокровищами, которые стоят миллионы. Черт знает что!

Дальше письмо гласило:

Я, конечно же, слышал, будто вы никогда не смотрите то, что собираете. Неужели это правда? Безнадежный обыватель! Но и при всем при том вы должны видеть это с точки зрения знатока искусств. На этих полосках ленты есть картины, и они для некоторых из нас дороже любых денег. По этой причине о «Красной императрице» не может быть и речи.

Искренне ваш

Джош

За этим шло письмо от Слоуна, датированное 21 февраля 1946 года.

Дорогой Айра,

Неудивительно, что вас называют Шейлоком целлулоидного рынка. Хорошо, я отдам «Марокко», хотя, Бог видит, мне невыносимо жаль расставаться с этим изысканно лесбийским воплощением Марлен{111}. Ни в одном кино не было столько откровенности и вкуса одновременно. Думаю, этого для вас более чем достаточно. Хотя, может быть, и нет. На этот случай позвольте мне подсластить предложение. Я могу вас познакомить с еще одним владельцем фильмов Дитрих. Мне наверняка известно, что у Курта Манголда из Торонто есть по меньшей мере три ее фильма, один из которых — «Красная императрица». И я знаю: он готов поменять их на то, что ему нужно. Вот вам одна верная подсказка. Курт недавно страстно влюбился (кинематографически говоря) в Луизу Брукс{112}. А кроме того, у меня есть еще одна вещица, которая может послужить соблазнительной наживкой, — фильм под названием «Иуда Йедерман»[18] в постановке Макса Касла (урожденного фон Кастелла). Слышали когда-нибудь о таком? Подозреваю, что нет. Я его тщетно ищу во всех каталогах с тех пор, как он попался мне в руки в начале года. Вот уж в самом деле таинственный фильм. Но есть вероятность (всего лишь вероятность), что именно в этом фильме состоялся немецкий дебют сладострастной Луизы.

Как я им обзавелся? Потерпите немного, я похвастаюсь. В последний год я поддерживал выгоднейшую культурную связь с Военным министерством. Я дал согласие покупать любой невостребованный фильм (без просмотра и независимо от состояния) из тех, что армия США забирает в качестве трофеев на оккупированной немецкой территории. Для этих благородных культурных целей я официально известен как Киноархив американских университетов со штаб-квартирой в Чикагском университете, где когда-нибудь осядет моя коллекция. Все во благо общества и высокой науки — вы не согласны? (Пожертвования с благодарностью принимаются и вычитаются из налогооблагаемой базы.) На настоящий момент я благодаря любезности американской армии за сущие гроши приобрел около шестидесяти фильмов и разрозненных частей в основном из разбомбленных кинотеатров или военных передвижек. (Догадайтесь, чего там было больше всего. Мультиков Диснея!) А еще у меня в руках оказались пять-шесть копий маленькой пропагандистской страшилки под названием «Jud Süss»[19] {113} Готов поменяться.

Фильм Касла, как мне стало известно, был найден (как это ни странно) в заброшенном католическом сиротском приюте неподалеку от Дессау, куда он был помещен на хранение одним из продюсеров студии «УФА», опасавшимся, что его уничтожат нацисты. (Работы Касла явно стояли в очередь на ликвидацию.) Откровенно говоря, этот фильм — кот в мешке. Сам я его не видел и, по всей вероятности, не буду смотреть. Нет у меня вкуса к немецкому немому кино. В любом случае я не намереваюсь извлекать эти доисторические целлулоидные пленки на свет божий. Я готов поменять их (как есть), и чем скорее, тем лучше.

О Касле мне мало что известно. Возможно, вы с ним сталкивались в его поздние и более туманные голливудские годы. Когда-то у меня был его фильм этого периода — «Состряпанное обвинение»; он делал его для «Рипаблик». Дрянь жуткая, к тому же его уничтожили. Но говорят, что ранние его работы имеют некоторую художественную ценность. Вот только где их найдешь. Вы, конечно же, знаете о его «Мученике» — вот уж не повезло картине. Кстати, отсюда ниточка и тянется к Луизе. Я нашел кое-какую древнюю рекламу, гласящую, что Мария Магдалина в «Мученике» — это ее вторая работа с Каслом. За пять лет до этого, когда Касл еще работал на «УФА», она снялась в еще одном его опусе по библейским мотивам — на экраны он так и не попал. Вполне возможно, что это и есть тот самый фильм, снятый, кажется, в 1925 году. Что бы о нем ни говорить, но он в полном виде, пять катушек, тридцать пять миллиметров, художественный. Расскажите об этом Курту, и тот наверняка клюнет.

Если честно, старый дружище Айра, будь я обычным собирателем с научным уклоном, я бы хранил этот фильм как сокровище. Но поскольку я человек безнадежно сентиментальный, то мне необходим «Волшебник». А потому я готов присоединить фильм Касла к «Марокко» просто как довесок к сделке, который поможет вам раздобыть «Императрицу». Договорились?

Вечно надеющийся

Джош

За этим следовало письмо на немецком, датированное июнем 1935 года. Оно было написано на бланке Universum Film Aktien Gesellschaft — «УФА», когда-то знаменитой студии, с которой начиналась немецкая кинопромышленность и которая была захвачена нацистами вскоре после написания этого письма. Под ним стояла подпись некоей Tea фон Пёльциг, названной одним из руководителей студии. В нижней части листа был сделан приближенный перевод — его карандашные линии почти стерлись. Вероятно, он предназначался для Слоуна или Голдштейна. Там, где текст совсем не читался, помогали крепкие познания Клер в немецком. Письмо гласило:

Дорогая сестра Ирена,

Нам стало известно, что в скором времени следует ожидать визита на «УФА» нашего неутомимого рейхминистра культуры. Следствием этого посещения, конечно же, станет значительное сокращение фондов нашей фильмотеки. Как добропорядочные немцы мы, безусловно, будем приветствовать эту меру по наведению экономии и дармовой урок арийской эстетической теории, который, несомненно, будет ей сопутствовать.

Чтобы не тратить зря драгоценного времени рейхсминистерства, посылаю вам подборку фильмов — иначе они наверняка привлекут к себе неоправданно пристальное критическое внимание, ценой которого станет добрый костерок во дворе. Вы найдете здесь несколько ранних работ нашего дорогого Макса. Пока от меня не поступит других указаний, прошу вас следовать инструкциям, изложенным в моем предыдущем письме относительно хранения этих лент.

Сердечно ваша

Tea.

Самый старый документ среди этих бумаг представлял собой служебную записку — и снова на бланке «УФА». Датирована она была 14 мая 1924 года и подписана все той же Tea фон Пёлциг, на сей раз обозначенной как «помощник режиссера». И опять внизу сильно помятого листа был приписан перевод, гласивший:

Дж. М. Б.

от Т. В. П.

Бесполезно. «Иуду Йедермана» не выпустят в прокат. С прошлой осени три встречи в комитете по цензуре — и никакого проку. Они упорствуют в своем мнении, что фильм неприличен, но при этом не могут (или не хотят) указать, что же нужно изъять. После «Симона волхва»{114} репутация Макса, кажется, накладывает неизгладимый отпечаток на все, что он делает. Я рекомендую попридержать «Иуду» по меньшей мере на год. А тем временем попробуем выпустить его в Штатах, может быть, задействуем наши связи в «Юниверсал».

Бедняга Макс! Если только он уже не принял решения, то эта новость положит конец всем его колебаниям. Нет пророка в своем отечестве…

Клер сложила письма аккуратной стопкой в углу стола. Наконец мы дошли до рукописи. И здесь перед нами возникло непреодолимое препятствие. Клер достаточно владела французским, чтобы прочесть написанное, но чем сильнее она вглядывалась в поблекшие, плотно исписанные листы бумаги, тем неразборчивее становился текст. Частично вымаранные фразы, слова, вставленные от руки поверх машинописи, множество ошибок, комментарии на полях скорописью — все это делало рукопись практически нечитаемой.

— Кажется, это интервью. Интервью с Каслом, — сказала Клер. Это, пожалуй, и все, что ей удалось понять, пролистав первые несколько страниц, — Множество фраз на корявом немецком. Видимо, цитаты. Но чтобы все это разобрать, нужно бог знает сколько времени.

Перелистывая помятые и поблекшие страницы, она натолкнулась на сложенный конверт, тоже весь исписанный. На нем была швейцарская марка и штемпель от августа 1939 года. Обратный адрес, теснившийся в одном из углов, можно было разобрать лишь с трудом: «МК, Sturmwaisen, Zurich». Клер долго вглядывалась в буквы.

— «МК» — это Макс Касл, да? Но что такое Sturmwaisen? — спросила она так, будто я мог это знать, — Какой-то штурм. Waisen… это что-то вроде бродяжки, сироты. — Перевод ничего нам не дал. Она пожала плечами и продолжила. На конверте размашистым немецким почерком был написан адрес: Женевьеве Жубер, Париж, журнал «CinéArt». — Вот так раз, — вырвалось у Клер. Это имя было ей знакомо, — Я ее знала. Шапочно. Но пару раз мы встречались. В Париже после войны. Она околачивалась в Синематеке. Ее статьи были в нескольких выпусках. Мне она нравилась. Устоявшиеся вкусы. Масса здравого смысла. Может быть, это ее работа. Она, случалось, брала интервью. В основном у режиссеров. У меня есть ее замечательная беседа с Франжю{115}… до того, как он стал знаменитостью.

Конверт был слишком мал-объемистая рукопись поместиться в него явно не могла. Казалось, что он пуст, но только казалось. Когда его открыли и потрясли, изнутри вывалилась пожелтевшая фотография размером с паспортную. Клер какое-то время разглядывала ее, а потом протянула мне. Мужчина лет за тридцать. Суровое лицо, темные нерасчесанные волосы, ниспадающие на глаза.

Касл? — спросила Клер, — Возможно, фотография к статье. Если только фото послали одновременно со статьей и если оно было снято для статьи, то, очевидно, его так и не опубликовали. «CinéArt» перестал существовать с началом войны, как и вся западная цивилизация, — Тут она вздохнула — И никаких подсказок — что все это такое. Или почему оказалось вместе с фильмом. Но я не вижу иного выбора — придется нам это расшифровывать.

Я вознес небесам безмолвную благодарственную молитву. Рукопись вместе с письмами явно отвлекли внимание Клер от моей неудачной попытки похитить «Les Enfants du Paradis». К счастью, она больше никогда не возвращалась к этому эпизоду.

— А что с фильмом? — спросил я, — Может, возьмем его в кинотеатр и прокрутим?

Клер покачала головой, предпочитая действовать осторожно.

— С такими старыми лентами нужно обращаться бережно. Если они и в самом деле такие старые, как говорится в письмах из «УФА», то коробки просто так не открыть. Известны случаи, когда старые целлулоидные пленки взрывались при неправильном обращении. Пусть этим лучше займется Шарки.

У Шарки был опыт работы со старыми лентами — он умел их ремонтировать, прокручивать, копировать. Этим он время от времени зарабатывал неплохие деньги. Клер неохотно набрала номер, который он оставил — временное жилище на берегу в Винис-Уэст. Трубку долго не снимали, но в конце концов пьяноватый женский голос пообещал передать Шарки наше сообщение, когда тот появится, однако намекнул, что, скорее всего, это случится не раньше вечера. Потребовалось еще три-четыре звонка и выкручивание рук, прежде чем Шарки согласился прийти в «Классик» в среду ближе к вечеру. Когда он наконец появился, видок у него был тот еще — после нескольких дней и ночей беспробудного пьянства. Его сопровождала девица по имени Шеннон — пышногрудая блондинка на вид лет шестнадцати. Клер обращалась с ней — как и со всеми пассиями Шарки — с привычной жесткостью, которая, впрочем, не возымела никакого действия: девица, казалось, пребывала в состоянии ступора.

Я до сих пор так и не знаю, кто кого бросил, прежде чем началась эта затяжная война между Клер и Шарки. Каждый из них вел себя как пострадавшая сторона. Дав несколько предварительных раундов с ударами ниже пояса и пинками, Клер, словно призывая к перемирию, наконец-то перешла к разговору о фильме Касла.

— Ты, судя по всему, не помнишь ту жуткую ночную переделку.

Шарки поднял на нее неуверенный взгляд, словно вспоминая, о какой из множества ночных переделок он должен помнить. Никаких признаков того, что приключение с машиной Юргена сохранилось у него в памяти.

— Бог с ним, не в этом дело, — продолжила Клер и позвала Шарки в проекционную, где лежали коробки с фильмом, — Вот, мы хотим прокрутить это, — объяснила она. — Пленка старая. Очень старая. Может быть, раньше двадцать пятого года.

— Вот это да! — сказал Шарки, — Откуда взяла?

— Только обещай — никому ни слова. Джонни с одним своим дружком сперли ее на днях.

— Что, кроме шуток? — На Шарки это произвело впечатление. Он перевел взгляд на меня, — Где раздобыл?

Клер не дала мне ответить.

— Пока это тайна. Мы хотим, чтобы ты его нам прокрутил, если это возможно. Я бы такое дело никому, кроме тебя, не доверила, — Пожалуй, это было самое доброе слово, сказанное Клер при мне в адрес Шарки.

Сразу же все между ними переменилось. В их отношения вошел фильм — неизвестный фильм, — нечто более высокое, чем их вражда. Над этими несколькими коробками с таинственным фильмом Макса Касла они превратились в двух партнеров-хирургов.

— Если это и в самом деле лента двадцатых годов, — заметил Шарки, — вытаскивая коробку из картонки, — то, может, нам его и на свет божий не удастся извлечь. Может, там внутри нет ничего, кроме желтой пыли.

— Его многие годы держали в специальном хранилище, — сказала Клер. — Насколько известно, эту пленку так ни разу и не прокручивали.

— Это, конечно, большой плюс, но… Вот те на! Это что еще такое? — Шарки безуспешно пытался просунуть лезвие ножа под ребрышко крышки. — Черт побери — она же запаяна! Я такого еще не видел. Ну, тогда есть надежда. Но как ее откупорить?

Шарки несколько минут тщетно пытался открыть коробку; наконец ему в голову пришла идея. Он вытолкал нас из «Классик» к Мойше, куда мы вошли через заднюю дверь. Там он попросил электрический консервный нож.

— Если коробка запаяна нормально, должно получиться, — Мы смотрели с растущим нетерпением, как Шарки вонзил нож в первую коробку. Раздалось слабое шипение. — Вы слышали? Ее запаивали под вакуумом. В первый раз слышу, чтобы пленку запаивали под вакуумом. — Он быстро прошелся ножом по ребрышку всех пяти коробок, но открывать их не стал, пока мы не вернулись в «Классик» на яркий свет. Там он медленно снял первую крышку. Внутри была полная тридцатипятимиллиметровая катушка. Шарки улыбнулся нам, — Это, мои друзья, все равно что найти живого динозавра в Гриффит-парке{116}.— Он быстро и умело проверил всю пленку, после чего сообщил, что она почти в идеальном состоянии. Никаких разрывов он не увидел, и бобина вроде тоже была в порядке, — О'кей, — сказал он, — давайте-ка прокрутим ее разок.

Шарки проверил все катушки, но правильной последовательности частей так и не установил. На каждой — как и на коробках — стояла единственная маркировка «Иуда Йедерман», но пронумерованы они не были. Он взял катушку наугад и начал устанавливать на проектор. Не прошло и пятнадцати минут, как мы вчетвером — Клер, Шарки, я и скучающая, изумленная Шеннон — смотрели фильм, который, вполне вероятно, был снят, когда никого из нас не было даже в проекте, и с тех пор не извлекался на свет божий.

Глава 6

Карьера расхитителя могил

Огни в зале гаснут, проектор начинает строчить, столб света пронзает темноту. Словно чудотворный божественный перст касается он замершего в ожидании экрана, на котором пока бесплодная пустыня, но вдруг экран оживает, на нем появляются картины. Проспав около четырех десятилетий, фильм «Иуда Йедерман» просыпается и движется перед моими глазами.

Я вижу это сегодня так же четко, как и тогда — в первый раз. Позвольте мне задержаться на этом мгновении, в полной мере вернуть ощущение открытия, понять, как понятно мне теперь, насколько это трудно — представить времена, когда имя Макса Касла, отщепенца в куче культурных отбросов, было никому не известно. Месяцев за шесть до этого я случайно увидел несколько тусклых, дергающихся кадров такого кино, за которое мир запомнил Касла, — а скорее такого, увидев которое вы понимали, почему его никто не помнил. Конечно, я не могу сказать, что видел «Пир неумерших» или хотя бы сколь-нибудь представительную его часть, но я готов был возражать Клер и кому угодно, кто называет его работу мусором. То был один из фильмов Касла; теперь мне предстояло увидеть другой — фильм, с которого начался его культ. Нет, даже еще не начался. Мы стоим у двери усыпальницы и видим первые едва различимые судороги — это воскресает из небытия забытый кинотворец; но мы не уверены, реальность это или же просто обман зрения.

В ожидании того дня, когда Шарки на ватных ногах и с опухшими глазами явится в «Классик», чтобы прокрутить фильм Касла, мы с Клер пытались по кускам восстановить биографию режиссера. Отталкиваться было особо не от чего, а то, что имелось, содержало больше слухов, чем фактов. Конечно, наши изыскания не дали нам никаких оснований поверить в то, что Касл — больше, чем очередной голливудский неудачник, второсортный режиссеришка, который в самом начале потерпел провал, а после него так и не сумел оправиться. Вот, что мы знали об этом человеке, усаживаясь смотреть «Иуду Йедермана».

В книгах по истории кино о Касле (или Кастелле или фон Кастелле) писали как об одном из первых немецких режиссеров-экспрессионистов, вундеркинде, который быстро стал знаменитым после окончания Первой мировой войны. Первый свой фильм он поставил, когда ему не было еще и двадцати, — триллер, снятый на студии «УФА» и называвшийся «Die Träumende Augen» («Дремлющее око»), В фильмографиях он числился как еще одна история гипнотизма, похоти и кровавого убийства — явное подражание «Кабинету доктора Калигари», в съемках которого молодой Касл участвовал как ученик ассистента. В ходе наших поисков мы обнаружили упоминание Tea фон Пёльциг со студии «УФА» — она редактировала сценарий «Дремлющего ока».

После этого явно удачного фильма Касл оказался среди режиссеров «УФА», специализирующихся на готических фантазиях. Они взяли себе название Die Grabräuber — «Расхитители могил». В те времена их работы традиционно считались — в лучшем случае — отвратительными коммерческими поделками. В худшем же о «расхитителях» говорили как о декадентах и психопатах. И тем не менее за короткий период существования этой группы в нее входили такие звездные таланты, как Йозеф фон Паппен, Франц Ольбрихт, Абель Фолькер{117},— режиссеры, которым было суждено изменить историю кино в Германии и Америке. Молодые «Расхитители могил» добились признания коллективно, став изобретателями полного набора киноужасов — вампиры, зомби, убийцы-лунатики, оборотни. Их фильмы пользовались огромной популярностью у немецкой публики, которая, устав от войны, искала отдыха в сверхъестественном.

Были ли фильмы Касла того периода чем-нибудь, кроме обыкновенной халтуры? Этого никто не знал, поскольку их большая часть (если не все они) исчезла из поля зрения. Продюсеры и прокатчики того времени смотрели на фильмы такого рода как на дешевенький товар. Один из знатоков немецкого кино этого периода кратко и неодобрительно отзывался о Касле, выделяя его среди других «Расхитителей могил» как самого бесстыдного. Но в той же работе приводилась любопытная цитата из Абеля Фолькера. «Даже на заре его творчества, — писал великий режиссер, — мы видели, что молодой Макс был лучшим из нас. Он глубже всех понимал специфику кино и пребывал в постоянных, постоянных поисках. Конечно, картины, которые мы снимали на „УФА“ в то время, были жалкими поделками. Но при всем том Макс всегда прозревал скрытые возможности. Вы посмотрите эти его фильмы о призраках — какие там световые эффекты; он называл это „светораздвоением“. Такого еще никто не смог повторить. Великий кинематографический талант. Конечно, впоследствии судьба Касла была печальна. Голливуд сожрал его живьем».

Около 1923 года Касл получил возможность выйти из готического гетто. «УФА» поручила ему съемки фильма под названием «Симон волхв». Сниматься были приглашены такие таланты, как Эмиль Яннингс, Ганна Ральф, молодой Питер Лорр{118}. И здесь снова всплыла Tea фон Пёльциг; ее имя затерялось среди создателей фильма второго плана — она фигурировала в качестве одного из художников-оформителей. Больше нам почти ничего не удалось найти об этом фильме, кроме нескольких сделанных вскользь упоминаний в исследовании, посвященном немецкому режиссеру Георгу Пабсту. Эти упоминания были связаны с именем Луизы Брукс. Именно Пабст сделал из нее звезду, сняв ее в роли классической вампирши в «Ящике Пандоры». Но до того как Пабст открыл в ней эту сексуальную притягательность, Касл уже успел снять ее в роли девушки-рабыни в фильме «Симон волхв». Молодая актриса сыграла там эпизодическую роль, но сумела привлечь скандальное внимание публики. Загипнотизированная черным магом Симоном, она исполняет танец, который, по словам одного из критиков, начался как оскорбительно неприличный, а закончился как невыносимо непристойный. По общему мнению, в фильме было много садизма и извращений, поданных в форме поучительной саги из времен раннего христианства. Общественность встретила картину волной протестов. Публика была едина в своем мнении: этот фильм просто непристоен — его изъяли из проката, и больше он никогда не появлялся на экранах. Вероятно, он вместе с другими лентами Касла был уничтожен нацистами как часть «помоечной культуры», которую они намеревались ликвидировать.

Когда молодой Касл снял своего «Иуду Йедермана», или в переводе — «Иуду в каждом из нас»? Картина эта вообще нигде не упоминалась. Возможно, это был его последний немецкий фильм, обреченный на еще меньшую публичность, чем «Симон волхв», а то и на полную безвестность. Нам пришлось довольствоваться той малостью, что можно было выжать из краткой записки Тео Пёльциг. Встреченный в штыки цензорами еще до окончания монтажа, он так никогда и не пошел в прокат, а был уложен в коробки и отправлен на хранение в «УФА». Клер, продолжая заочный спор с Юргеном фон Шахтером, сделала одно остроумное наблюдение. Касл и «Расхитители могил» представлялись именно тем, что решил исследовать в своей книге профессор Кракауэр: режиссерами, которые свели с ума немецкую публику параноидальными страхами и кладбищенскими фантазиями. И тогда, если профессор был прав, получалось, что нацисты по иронии судьбы пытались извести ту самую болезнь, основным симптомом которой были сами.

Касл прибыл в Голливуд в середине 20-х вместе с десятком других немецких талантов и получил свою долю рекламы, предусмотренную в бюджетах студий для иностранных режиссеров и звезд. Он официально поменял фамилию с Кастелл на Касл, а в 1926 году заключил контракт с едва встающей на ноги студией «МГМ»{119} на съемки крупнобюджетного исторического фильма «Мученик». Этот фильм, как и «Симон волхв», являл собой феерию на темы раннего христианства с мучениками и львами, и, вероятно, здесь был расчет воспользоваться той скандальной атмосферой, которая окружала зарезанный цензурой немецкий опус Касла. На главную роль был приглашен Род ла Рок{120}, который недавно с успехом снялся у Демилля, а на роль Марии Магдалины (по слухам, в довольно эпатажной интерпретации) была выбрана Луиза Брукс. Касл сразу же увез актеров и съемочную бригаду в Рим и Иерусалим, чтобы немедля приступить к работе. Это был один из первых фильмов, где обширно (и не считаясь с затратами) задействовались съемки на местности — студия использовала этот прием на всю катушку, желая получить максимальный общественный резонанс. По всей видимости, такого бюджета еще не знал ни один фильм. И тем не менее уже в первый месяц съемок смету превысили. Весь следующий год газеты время от времени сообщали о ходе съемок, о трудностях, о триумфах, о размахе и расходах, каких еще не бывало. Ходили слухи, что во время съемок на Голгофе Луизе Брукс было явление Христа.

Когда съемки завершились, выяснилось, что фильм стал звездным часом Касла в Америке и похоронным звоном по его карьере. Тридцать одна часть длительностью в одиннадцать часов. «Метро» отказалась выпускать его даже укороченным вдвое и потребовала радикальной хирургии. Касл отказался. После нескольких месяцев торговли студия урезала фильм до четырех часов, что тоже было немало. Касл угрожал обратиться в суд, чтобы восстановить фильм до его изначальной продолжительности. Он говорил, что фильм принадлежит его создателю, а не студии, но дело режиссера было безнадежно. Все было фактически решено, когда «Метро» заявила, что, упреждая события, уничтожила неиспользованный материал. Обвинив студию в вандализме, Касл отказался от авторства обкорнанного фильма. Выпущенный в урезанном виде, «Мученик» стал художественной и финансовой катастрофой. Через неделю после премьеры он был отозван из проката, и больше его никто не видел: он стал еще одним из утраченных фильмов Касла.

После таких передряг любая американская студия пригласила бы Касла, только надев на него предварительно короткий поводок. Он заключил еще несколько контрактов, закончившихся полным провалом, и через несколько лет после приезда в Америку стал одним из самых неприглашаемых режиссеров. В одном из профессиональных журналов за 1927 год была помещена короткая заметка, сообщавшая, что он в неназванном качестве ассистирует на «Юниверсал», снимавшей немой оригинал «Кота и канарейки». Постановщиком этой голливудской готики в самом ее исконном варианте был недавно прибывший из Германии коллега Касла — Пауль Лени{121}. Возможно, он просто перебивался случайными заработками, которые позволяли ему держаться на плаву, пока шел спор с «МГМ» по поводу обрезанного «Мученика». После этого Касл на три или четыре года исчез из вида, и, кроме редких сообщений о ходе продвижения его разбирательств с «МГМ», других известий о нем не появлялось.

Затем в тридцатые годы он начал свою вторую, не столь заметную, карьеру в качестве независимого режиссера на низкобюджетных задворках американских студий. Теперь ему доверяли только съемки фильмов категории «В»{122}. Так он снял несколько скучных триллеров и фильмов ужасов. Возращение к эпохе «Расхитителей могил». Шарки, напрягшись, смутно припомнил несколько дешевых касловских поделок времен своего детства. «Классические ужастики» — так он отозвался о них, и не то чтобы совсем уж неодобрительно. Клер, напротив, сразу же заявила, что не видела ни одного фильма Касла, кроме «Пира неумерших», который недавно прокрутила в «Классик». Она сказала, что родители не пускали ее на такие фильмы. И не потому, что страшно, поспешила добавить она, а потому, что плохо. И тем не менее эти фильмы имели достаточный финансовый успех, а потому Касл постоянно получал предложения такого рода. Некоторые из них до сих пор показывают по телевидению ночью или на Хэллоуин.

Нам почти не удалось найти критических отзывов на работы Касла. То, что писалось в начале тридцатых, было целиком посвящено «Мученику». По большей части это были попытки разгадать, что представлял собой фильм, прежде чем «МГМ» поработала ножницами. Может быть, потерянный шедевр? Клер удалось раскопать одну статью, выдержанную в этом духе, и Касл в ее глазах несколько вырос. Статья была написана Александром Вулкотом{123} для «Дайал», и в ней маститый критик использовал судьбу «Мученика» как повод обрушиться на голливудское варварство. И хотя статья превозносила Касла, о самом фильме сказано там ничего не было. Насколько нам удалось выяснить, именно в этой публикации на художественном горизонте Америки в последний раз мелькнули имя Касла и его работы.

После этого мы обратились к интервью в «CineArt». Мы с Клер провели над рукописью весь вечер и большую часть ночи, продираясь сквозь разговорный немецкий и французский сырого черновика. Некоторые места были совершенно непонятны, даже нечитаемы. Но мы поняли, что речь главным образом шла о каких-то съемках Касла во Франции в конце тридцатых. Это была самая туманная часть его карьеры, но она же вызывала и наибольшее любопытство. Касл в поисках работы более благодарной, чем голливудская, несколько раз возвращался в Европу. Там он путешествовал, снимал и пытался собрать деньги для собственных проектов — очевидно, без особого успеха. Определенно, ничто из начатого им в ходе этих поездок завершено не было. Даже Женевьева Жубер (если только она и в самом деле была автором рукописи) видела всего несколько несмонтированных сцен. Но зато она описывала их в возвышенных тонах, отзываясь о них как о смелой экспериментальной работе. В одном месте она назвала их fusée à temps — бомбой замедленного действия для современного кинематографа; пока еще они не признаны, но непременно окажут огромное влияние в будущем.

Было совершенно очевидно, что Касл водит автора за нос, бесстыдно наслаждаясь туманной, но претенциозной терминологией. В одном месте он назвал себя «самым безвестным из кинодеятелей». Но он храбро принял эту роль, без всякого сожаления к себе — по крайней мере так он заявлял. Как было сказано: «…он размышляет над темой неизвестного творца… творца за творцом, божества без лица, без имени. Он объясняет, что в киноиндустрии имя автора не всегда упоминается в его работе». А потом, цитируя Касла: «Что такое режиссер в Америке? Чернорабочий. Лицо несамостоятельное. Ты делаешь часть фильма, половину фильма. У них в Америке та разновидность искусства, которая называется лоскутным одеялом. Собираются десяток дам, каждая делает отдельный лоскуток, потом их сшивают в целое. В Голливуде то же самое. Мы называем это лоскутная работа. С одним фильмом работают два, три, четыре режиссера. Но это не искусство, а просто дешевый конвейер. Полное безумие!»

Здесь стояла пометка, что Касл сардонически рассмеялся, после чего продолжил: «Но, как мы уже говорили, даже на этой безмозглой фабрике грез иногда удается сделать нечто выдающееся, если вы знаете, как спрятать результат. Это вроде фокуса. Сейчас видите, а через секунду — нет». Его интервьюер, явно понимавший смысл этого замечания, согласился, и это увело разговор в сторону — начались пышные обороты, для которых познания Клер в немецком были слабоваты, главным образом потому, что тут шли сокращения и пропуски. В конце этого цветистого пассажа она натолкнулась на заметки, вроде бы прибавленные автором, чтобы прояснить написанное, «…это как если бы Рембрандт покрыл свои картины слоем лака, который не выявляет, а скрывает. Нужно было бы долго ждать, пока этот слой выцветет или отпадет, — может быть, столетия. И что после этого мы бы знали о Рембрандте? Возможно, лучшая его работа все еще скрыта под какой-нибудь банальнейшей чепухой».

Интервьюер как бы вскользь и тушуясь спросил Касла о его голливудских опусах. Он ответил на вопрос с немалой долей юмора, заявив, что работа над этими безделками доставила ему удовольствие. Когда же собеседник выразил удивление, Касл объяснил: «Но ведь это же настоящее кино. Разве нет? Кино для миллионов. Этими фильмами я обращаюсь к миру улиц. Но вот что я вам скажу. Та дешевка, которую я, не покладая рук, поставляю для кинотеатров по всей Америке, исполнена скрытого смысла, еще не разгаданного миром. Глаза, которые по достоинству оценят эту работу…» — Тут Клер стала переводить с немецкого слово за словом, медленно.

— Так, значит, вот что он говорит: «эти глаза еще не видели света». Видимо, этим он хочет сказать «еще не родились». — Касл, произносивший эти слова, казался очень самодовольным. Я видел, что Клер это не нравится.

В некоторых местах интервью автор, похоже, приводил откуда-то цитаты и просил Касла их объяснить. Клер перечитала эти места несколько раз, прежде чем поняла, что цитаты эти из какого-то труда самого Касла — из его статьи по теории кино. Но где она была опубликована? Никаких указаний на это в рукописи не обнаружилось. Клер кипела, потому что цитируемые фрагменты заинтриговывали, но ничего не объясняли. Правда, это было вполне в духе всего интервью. Читатель оставался в полном неведении относительно того, где слова Касла были отредактированы, перефразированы, обработаны. Большие фрагменты были просто вымараны чернилами, другие, написанные и по-немецки и по-французски, казалось, говорили абсолютно о разных вещах. Но написано все же было достаточно, чтобы дать пищу для размышлений (по крайней мере, для Клер) и создать впечатление — пусть и довольно туманное — о Касле как о серьезном (хотя нередко и напыщенном) мыслителе. Наконец Клер сдалась, делая вид, что отказывается от дальнейших попыток расшифровать эту траченную временем рукопись — она, мол, безнадежно невразумительная и, вероятно, не вызывает доверия. Ей не нравилось, как Касл подавал себя, не нравилось легковерие его собеседника. Но в последующие месяцы я не раз заставал ее за рукописью — Клер не оставляла попыток ее восстановить. При всей своей невнятности эта вещица оказалась действенной наживкой для нас обоих.

На обороте последней страницы автор нацарапал памятную записку для себя и дату — 29 августа 1939 года. До начала войны оставалось два дня. Бог его знает, какой там фильм Касл приехал снимать во Францию, но и эта работа осталась незавершенной.

Что касается меня, то я тоже смог внести важный вклад в наши поспешные изыскания. Клер погнала меня в библиотеку, откуда я принес домой всякие обрывки информации и кое-что существенное: статью из выпуска «Макклур» за 1925 год. Вскоре после приезда Касла в Штаты в этом журнале была опубликована краткая статья-интервью с ним. В это время «МГМ» пела ему дифирамбы, называя его гениальным юношей королевства кино. Статья в «Макклуре» была посвящена главным образом широко разрекламированному фильму «Мученик», который тогда находился на стадии планирования. Журнал отзывался о фильме как о выдающемся событии художественной жизни. Но между строк статьи читалось, что Касл вовсе не горит энтузиазмом по поводу этого проекта. Он говорил, что таких эпических постановок на библейские темы уже предостаточно, и для него будет облегчением покончить с этим и перейти к чему-нибудь более стоящему.

У него спросили, какое бы кино он хотел снимать. Касл ответил — кино о кино. Сценарий уже есть. Он привез его из Германии. Это будет что-то вроде «Мертона из кино»{124} или «Эллы Синдерс»{125}? Нет-нет. О таких банальностях не может быть и речи. Касл замахивался на гораздо большее. «Это фильм о том, как кино формирует наши души», — так он это сформулировал. Журналист сказал, что это нечто «загадочно немецкое». Что все же имеется в виду? На это Касл ответил вопросом. «Вы никогда не задумывались, зачем у них есть для нас такое волшебное средство, как киноактеры, звезды? Вы думаете из-за их богатства, обаяния? Нет, за этим стоит кое-что другое. Они — дети света». Именно такое название Касл и намеревался дать своему фильму — «Дети света». «Подумайте о том, где мы встречаемся с ними — в темноте, в кинотеатре, в преисподней». Касл хотел передать силу того мгновения, «когда эти странные существа входят в наши жизни, когда они становятся светом, что во тьме сияет{126}».

Клер язвительно прокомментировала: «Слава богу, что у него не было возможности сделать такой фильм. Наверняка получилась бы жуть».

Конечно, это кино осталось неснятым. Касла ждали катастрофа с «Мучеником» и пятнадцать лет падения. Последние упоминания о нем относились к 1941 году, когда, как нам удалось выяснить, он снял пару низкобюджетных лент.

Их названия восторга у нас не вызвали — «Поцелуй вампира» и «Агент оси». А после этого — только короткий некролог в выпуске «Верайети» от 15 ноября 1941 года, который гласил:

«Сообщается, что Макс Касл, немецкий режиссер, приехавший в Голливуд в 1925 году, был среди пассажиров принадлежащего свободной Франции судна „Ле Колон“, торпедированного немецкой подводной лодкой у побережья Испании в прошлый четверг. Касл более всего известен по фильмам ужасов — „Граф Лазарь“, „Дом крови“ и „Пир неумерших“. Один из самых молодых режиссеров в истории кинематографа, он начал свою карьеру в девятнадцать лет на студии „УФА“ в Берлине. В США Касл работал на студиях „Юниверсал“, „Парамаунт“, „Престиж Интернэшнл“ и „Эллайд Игл“. Его последний фильм „Агент оси“ был снят на студии „Монограм“. Касл находился на пути в Швейцарию, где собирался провести переговоры о новом фильме, но встретил безвременную кончину в возрасте сорока двух лет».

Фильм продолжался немногим менее девяноста минут. Когда он закончился, первым заговорил Шарки, нарушивший хрупкую тишину.

— Я сдаюсь. Это было кино?

Ни я, ни Клер не ответили. У нас не было названия для того, что мы видели. Мы не были уверены, что видели весь фильм и в правильной последовательности. То, что мы видели, явно было черновым монтажом — даже оборванные края пленки не были срезаны. И тем не менее мы знали, что все это не имеет значения, потому что после нескольких минут разговора стало ясно: фильм — такой, каким мы его видели, — действовал. Все мы, просмотрев его, испытывали одно чувство — абсолютного, парализующего ужаса. Но это был ужас не страха, а отвращения. Нас задела непристойность: сознательно доведенная до грани приемлемости, она удерживалась в этой рискованной позиции почти невыносимо долго, но не так чтобы слишком. Будь режиссер чуть менее искусен, и эта неприкрытая грубость фильма заставила бы нас выключить проектор или уйти из зала. Но все было сработано так ловко, так умело, что мы остались, мы смотрели. Мы досмотрели до конца против своей воли.

Но что нас удерживало? Любопытство? Или более глубокое эстетическое наслаждение, в котором мы ни за что не хотели себе признаться?

Мы были так неподдельно очарованы, что еще долгое время все, что говорили об этом фильме Клер, Шарки и я, было проникнуто негодованием. Никто из троих не желал допускать, что нашими чувствами можно так ловко манипулировать. Мы всегда неохотно подчиняемся художественному гению, никогда не желаем восхищаться властью, которая может дотянуться до самых наших сокровенных чувств и нарушить их неприкосновенность. Клер и Шарки спорили с фильмом, обговаривали и обсуждали основной способ его воздействия. Как ни странно, но конец этому положила Шеннон. Молодая, рассеянная и с какой-то непостижимой сумасшедшинкой, она первая ослабила сопротивление и по достоинству оценила ту нравственную тревогу, которая охватила всех нас. Не отрывая остекленевших глаз от потемневшего экрана, она сказала в ответ на слова Клер — скорее даже прошептала замечание, больше для себя, чем для нас.

— Наверно, Иуда так и должен себя чувствовать…

Клер замолчала. Мы подождали еще немного, но Шеннон больше ничего не сказала. Она сидела и подергивала себя за длинные янтарного цвета волосы. Клер спросила у нее резко, словно против воли:

— Откуда ты знаешь?

Шеннон пожала плечами.

— Я просто помню это из школы, — Она имела в виду католическую школу, которую еще не закончила, — Мы как-то раз говорили об этом — Иисус и Иуда, ну вы знаете…

Этот комментарий был так неубедителен, что трудно было принимать его всерьез. Шеннон производила впечатление абсолютно безголовой — устремленный в никуда взгляд, отвисшая челюсть, сонный голос. И все же ее замечание стало прорывом — ключом, необходимым, чтобы приоткрыть дверь в мир Касла. Каким-то пока непонятным для нас образом этот фильм передавал суть того, что значит быть Иудой. Отсюда и название: «Иуда Йедерман» — Иуда в каждом из нас. Может быть, чтобы испытать это чувство в полной мере, нужен был человек вроде Шеннон — все еще наивный и не забывший своего религиозного воспитания. Шарки, Клер и я — все мы были по моде тех лет скептиками. Сомневаюсь, что кто-либо из нас до того случая задумывался о преступлении Иуды. Для нас оно было частью отжившей религиозной мифологии. Но вот фильм, который мы только что посмотрели, привнес в наши жизни этот древний акт предательства, измены Богу живому. Он вошел в наше сознание, как проглоченные нечистоты. И только признав беспокоящее действие фильма, мы смогли перейти к вопросу, волновавшему всех нас. Задала его Клер. «Ну, и как же он сделан?»

В ее вопросе слышалось раздражение. И я понимал почему. Фильм Касла противоречил всему, чему она меня учила. Ничто не пробуждало ее критический гнев сильнее, чем кино, перенасыщенное оптическими иллюзиями и техническими трюками. Клер в грош не ставила фильмы, в которых на первом месте стоит технология. Она считала, что художественный вкус должен дозированно допускать в кино технологию именно потому, что она является весьма мощным средством воздействия. Для Клер это был этический принцип, которым она никогда не пренебрегала, и в тот момент ей казалось, что защищать его следует абсолютно бескомпромиссно. В том году настоящий фурор произвела причудливая новинка под названием «Прошлым летом в Мариенбаде»{127} — пример того, что называлось «чистым кинематографом». Клер, невзирая на всю свою любовь к французскому кино, этот фильм ненавидела. Там, где другие видели смелое и новое, освобождающее использование технических средств, Клер видела произвольный набор отталкивающих образов. Возражая, она говорила, что кинофильм — это вовсе не тест Роршаха.{128}

Что уж тут было говорить об «Иуде» Макса Касла? В этом фильме не было отчетливой повествовательной структуры. Мы даже между собой не могли решить — какова последовательность катушек. У фильма не было ни явного начала, ни середины, ни конца, он не был привязан к какому-либо определенному месту или времени, в нем не проводилось четкой грани между реальностью, галлюцинацией и сном. Фильм представлял собой одно сплошное зрительное противоречие и парадокс. Его жесткая текстура в стиле cinéma verité[20](намного опередившая свое время — вплоть до использования техники съемок с руки) навевала мысли о гиперреалистичном сюжете, почти псевдодокументальной реконструкции жизни Иуды. Но фильм был далек от реализма. Входя в противоречие с собственным операторским стилем, он являл собой глубоко психологическое исследование, тщательно сконструированный кошмар, который помещает нас в черепную коробку одержимого чувством вины Иуды вскоре после его великого предательства.

Но он не имел ничего общего с историческим Иудой. Он и в самом деле был Иудой в каждом из нас — одетый в современное платье, он обитал в типичном современном городе; «современном» — в смысле порочном, погрязшем в грехах Берлине начала двадцатых с его кабаре, борделями, пивными. Насколько мы смогли понять, этот Иуда был политическим экстремистом, участником какой-то подпольной революционной группы, настучавшим на товарища; однако идеологическая окраска преступления была намеренно затуманена. Фильм можно было толковать по-разному: называть его радикальным или же реакционным. Главное состояло в тех эмоциональных мучениях, которые выпали на долю героя, и вот они-то и были представлены в виде непрекращающегося кошмара, подробно исследуемого с разных сторон. Хотя фильм был исполнен аритмичной, бьющей через край энергии (монтажные стыки содержали больше кадров, чем мог уловить глаз, что создавало головокружительный темп), весь его запал направлялся именно на это. Как сказала Клер, выдавив из себя максимум одобрения, на какое была способна, мы смотрели произведение «кинематографической скульптуры» — монументальный символ вины, представленный движущимися образами.

Чем больше мы обсуждали картину, тем меньше оставалось у нас уверенности в том, что она представляет собой черновой монтаж, как мы полагали вначале. Все виденное нами было на своем месте, каждая деталь вносила свой незаменимый вклад, даже тот материал, который на первый взгляд казался отбракованным. Можно для примера взять ныне знаменитый и досконально изученный эпизод, в котором Иуда (на самом деле или в воображении) отрезает руку, принявшую тридцать сребреников. В фильме эта сцена представлена тремя последовательными версиями с грубой склейкой между ними. Можно предположить, что режиссер просто еще не выбрал, какую из трех он возьмет, а какие отбракует. Но впечатление, которое производит этот ряд образов (мучительное чувство раскаяния), требует всех трех вариантов, каждый из которых снят в своем ритме, каждый — со своего ракурса, что подготавливает конечный замедленный повтор, который в зрительском восприятии становится таким устрашающим, что хочется закрыть глаза. Даже рваные стыки между эпизодами усиливают шок, как если бы зритель собственной шкурой испытал удар топора.

Клер с явной неохотой признавала, что такие приемы и в самом деле могут производить желаемое впечатление. Во время двух следующих просмотров, состоявшихся в тот день (каждый раз мы использовали новую последовательность катушек), она утверждала, что там должны быть какой-то подспудный повествовательный элемент, какая-то линия психологического развития, благодаря которым образы фильма приобретают свою необоримую власть. Теперь, много лет спустя, когда достоинства «утраченных фильмов» Касла (первым из них был найден «Иуда») всеми признаны и нашли множество подражателей, трудно представить человека, который осуждал бы их так, как Клер. Ей претил механический расчет, каким достигалось воздействие «Иуды» на зрителя. Она неохотно признавала достижения режиссера, но хотела, чтобы они объяснялись эстетическим чувством, основанным на узнаваемых литературных ценностях. Я помню, еще до просмотра «Иуды Йедермана» Клер говорила мне, что если фильм или другое произведение искусства способно дать толчок нашим глубинным и непроизвольным психическим процессам, то было бы неверно пользоваться этим его свойством. Такое следует считать недопустимым, а критика не должна призывать к этому художника. Она утверждала, что искусству следует входить в нашу жизнь через критический ум. Иначе оно может стать наркотиком.

Несколько дней подряд, снова и снова просматривая «Иуду», Клер занималась поисками эстетического метода — какого-нибудь малозаметного приема, с помощью которого в образы, созданные Каслом, были втиснуты сюжетная линия или структура характера. Фактически она сдалась втихомолку. «Иуда» не представлял собой фильма в том виде, в каком ома знала и любила фильмы, но его эмоциональная сила была несомненной. Шарки же, напротив, воспринял фильм с безграничным энтузиазмом. Секрет его, по убеждению Шарки, крылся в чисто формальных особенностях: монтаже, освещении, ритме, ракурсах съемки. Я впервые понял, что пусть Шарки и не крепнет умом и телом, но если ему удается продержаться некоторое время трезвым, то все еще может выдать впечатляющий критический разбор картины. Именно он обратил наше внимание на то, как Касл пользуется лестницами: камера всегда располагается под каким-то безумно головокружительным углом и показывает бегущую — непременно вниз — фигуру сзади. Через весь фильм проходил зрительный лейтмотив отчаянного зигзагообразного погружения во всеохватный мрак. Позор, страх, проклятие… идеальный образ.

Наш последний просмотр «Иуды» в тот день превратился в изматывающий разбор каждого эпизода и непрестанные попытки Шарки убедить Клер в своей правоте. И лишь постепенно стало до меня доходить, что мое собственное понимание Макса Касла как раз и рождается в спорах между Клер и Шарки — между неприятием и энтузиазмом. Я слушал их обоих. Я склонялся то к одному, то к другому. Но в глубине души я чувствовал, что не прав никто, потому что ни один из них до конца не понял истинного пафоса фильма. Их анализ делался по горячим следам, когда они еще не успели открыться полностью, как, казалось мне, открылся я; а с каждым новым просмотром мне хотелось открыться еще больше, принять болезненное вторжение искусства Касла, подобное скальпелю хирурга, что вторгается в живую плоть ради исцеления.

У фильма был свой смысл — Клер утверждала, что у каждого фильма должен быть смысл. Но этот смысл лежал глубже литературных особенностей, которые она пыталась обнаружить, и глубже технических трюков, которые занимали Шарки. Даже Шеннон, так неосмотрительно отдавшаяся во власть Касла, сделала только первый шаг на пути, подсказанный ей наивной интуицией. Да, нас всех заставили почувствовать вину Иуды. Но для чего? С какой целью? Инстинктивно я знал, что ответ на этот вопрос скрыт в самом фильме. Если бы я в тот момент осмелился облечь эту мысль в слова, то сказал бы (не отдавая себе полностью отчета в том, что говорю), что ответ нужно искать в самом художественном средстве. Я тогда впервые столкнулся с творением, которому настолько требовалось быть фильмом, чтобы сказать то, о чем оно хотело сказать. Ему необходима была эта темная нора, называемая кинотеатром, этот прямоугольник пляшущего света, называемый экраном, так похожий на дверь в иной мир, это присутствие завороженных глаз, впитывающих мелькающие перед ними образы.

Это было похоже вот на что. Представьте, что вы встретились с первым говорящим человеческим существом. Ничто из сказанного им не имеет такого значения, как сам факт говорения. Уже одно это — помимо произнесенного — есть заявление. И это заявление гласит: Я человек. Таким вот образом Касл использовал кино как выразительное средство. Чтобы сказать то, что можно выразить только этим удивительным искусством света и тени. Которое было… Чем?

Тут я замолкал. Мои мысли путались, словно я заглядывал в пропасть. Но какое-то слово мелькнуло перед мной, и я ухватился за него. Нечистый. Нечистый в смысле нечестивый, в смысле богохульный, в смысле безнадежно падший. Нечистый в смысле табу. Не помню, чтобы я пользовался этим словом в таком значении. Оно было частью религиозного словаря, который я знал только по книгам или со школьных занятий. Я понял, что это переживание относится к одному из старейших в мире учений, гласящему, что вещь, или действие, или человек могут быть нечистыми, а потому — отвратительными, а потому отверженными и проклятыми. Об этом я знал, но никогда такого не чувствовал. И вот теперь преступление Иуды заклеймило и меня, и я в глубине души чувствовал, каково это — быть запятнанным настолько, что для очищения нужно содрать с себя не только кожу, но и мясо.

Пока Клер и Шарки обсуждали тонкости художественного почерка Касла, во мне, как надоедливая муха об стекло, билась эта мысль: Но и мясо… но и мясо.

В тот день, когда мы впервые прокрутили «Иуду», а потом, бесконечно анализируя, смотрели его еще и еще, Шеннон, кроме того наивного комментария, больше никак не выразила своего отношения к фильму. Пока остальные — в основном Клер и Шарки — продолжали бесконечный разговор, она оставалась безучастной и отрешенной. Но у нее нашлась еще одна мысль об «Иуде в каждом из нас». Она поделилась ею, когда мы выходили из кинотеатра по завершении последнего просмотра, и сделала это, по привычке погруженная в себя.

— Мать моя, — сказала она, — этого достаточно, чтобы на всю оставшуюся жизнь отвадить вас от секса.

Мы ждали, что она скажет что-нибудь еще.

Она ничего больше не сказала.

Глава 7

Зип

Я никогда не говорил об этом Клер, но в ночь после первого просмотра «Иуды в каждом из нас» Макс Касл вошел в мои сны, чтобы, хотя и с перерывами, поселиться там навсегда. Снова и снова ставшие теперь классическими образы Касла, которые были со всех сторон проанализированы киноведами (хрустальная чашка, разбитое зеркало, призрачная игра лунного света, отраженного водой или туманом), возвращались в мои сны, убеждая меня в том, что они «запечатлелись» на каком-то глубинном, подсознательном уровне и останутся со мной, будут на меня воздействовать. Это меня беспокоило, но в то же время сообщало некое особое чувство. Тогда впервые в мою жизнь так требовательно вошло нечто, связанное с искусством кино. Каким-то странным, тайным образом этот фильм становился «моим». Я владел им так, как, по моему ощущению, не владела Клер, исполненная решимости противиться воздействию Касла. В то время я еще не знал, что это различие восприятий в один прекрасный день разведет нас. В первый раз после знакомства с Клер я чувствовал, что открыл что-то свое.

А пока я оставался ее послушным учеником, выслушивал все, что она могла сказать мне про Касла, принимая ее взгляды. Мы знали, что «Иуда» был великой находкой. Конечно, мы будем показывать его в «Классик» — эксклюзивный показ, который станет одним из выдающихся достижений Клер. В те дни под большим успехом прокатчика понималось одобрение нескольких десятков фанатиков от кино. Но Клер настаивала на том, что этот фильм нельзя показывать просто так. Ей хотелось чего-то более научного и торжественного. Она предложила следующее: набрать как можно больше фильмов Касла и показать «Иуду» в рамках фестиваля — первого в мире фестиваля фильмов Касла. Она знала, что немые его фильмы достать, скорее всего, не удастся — возможно, все они уничтожены нацистами. Но она не сомневалась — мы сможем найти что-нибудь из более поздних американских работ. Ее уверенность озадачивала меня.

— Где мы возьмем эти фильмы? — спросил я, пораженный амбициозностью ее планов, — За все время тебе только раз и подвернулся совсем прогоревший «Пир неумерших», — напомнил я ей. — Да и тот ты выкинула.

Она хитро мне подмигнула.

— Я навела справки. Выяснилось, что от твоего приятеля Джефа тоже может быть кой-какая польза.

Клер застала меня врасплох. Обычно, если она и поминала Джефа Рубина (а делала она это крайне редко), то называла его «Джеф-клоун» — для него никогда не находилось доброго слова. Напичканный всевозможными знаниями о кино, он мог стать душой любой вечеринки со своим неисчерпаемым запасом шуток и анекдотов. Но стоило ему подойти к Клер, которой он безмерно восхищался, она отбривала его, словно двуногую плесень. «Он профанирует искусство, — ответила она, когда я как-то раз спросил у нее, почему она так его третирует, — Уверена, он знает размер лифчика любой старлетки, но если речь заходит об истинных талантах, то здесь он не отличит Гарбо от Харлоу». Легкомысленный Джеф и серьезная Клер были абсолютно несовместимы. Какую пользу он мог ей принести?

— После приезда моих французских друзей, — объяснила она, — мне не давала покоя мысль: откуда Джеф так много знает о Касле? Ну я у него и спросила. И догадайся, что он ответил. Твой приятель помогает составлять каталог в паре студийных библиотек. Прекрасная работа для умственного пигмея. Он говорит, что собрал небольшую коллекцию фильмов Касла — главным образом на «Юниверсал» и «Монограм». Состояние так себе, но прокрутить можно, если кое-где подлатать.

Нет сомнений, что Джеф заполучил эту работу благодаря семейным связям. Но Клер была права: он идеально подходил для такой работы, в особенности потому, что его задача не имела никакого отношения к вкусовым оценкам. Напротив, студиям требовался человек, естественной средой обитания которого была кинематографическая свалка. Их цель на том этапе развития киноиндустрии состояла в том, чтобы избавиться от как можно большего количества коробок, пылящихся на полках их хранилищ. Это не имело никакого отношения к потребностям репертуарных кинотеатров вроде «Классик». Причиной было телевидение. Благодаря этому одноглазому монстру появился процветающий рынок старомодных фильмов, в особенности старых фильмов категории «В». Эти фильмы сотнями переводились на шестнадцатимиллиметровую пленку и продавались в корзине для показа между рекламными роликами во время ночных шоу или субботних детских программ. Студии были счастливы восстановить эти рассыпающиеся в прах древние ленты, которые давно уже были списаны как мертвый груз, не стоящий даже затрат на хранение. Хопалонги Кэссиди, Томми Штопоры, Энди Харли, Чарли Чаны{129}… фильмы, которые умерли неоплаканными и легли в безымянные могилы, внезапно получили вторую жизнь. Но этой предпринимательской кампании требовался туповатый энтузиаст, щедро одаренный низменным коммерческим инстинктом, который будет с удовольствием копаться в этом мусоре; им нужен был человек, который будет корпеть над сотнями футов целлулоидной пленки, время от времени выкрикивая что-нибудь вроде: «Бог ты мой, Бостон Блэки!{130}» Для такой работы они не могли найти никого лучше Джефа Рубина. Так он и набрел на ленты Макса Касла, практически потерянные в дебрях хранилищ.

По просьбе Клер я связался с Джефом и обнаружил, что у него есть пять-шесть сляпанных на скорую руку триллеров Касла вместе с несколькими Бульдогами Драмондами и Одинокими Волками{131} — лежат себе и ждут, когда их по бросовым ценам купят телевизионные дистрибьюторы. Радуясь возможности угодить Клер, он с готовностью послал нам все, что у него было, на предварительный просмотр, хотя и предупредил, что состояние пленок далеко не идеальное. Это было большим преуменьшением. В одном фильме — «Поцелуй вампира» — не хватало двух катушек. В других коробках, помеченных как «Граф Лазарь», оказались Эббот и Костелло. Другие пленки так растянулись и перекрутились, что их невозможно было установить в проектор.

Для Клер отбор фильмов к нашему фестивалю превратился в сплошные эстетические страдания. Она испытывала боль почти физическую, глядя на поврежденный фильм — любой, даже фильм Макса Касла, на чей счет у нее явно было особое мнение. От малейших трещинок даже на относительно хороших копиях Клер морщилась так, словно ей кололи булавкой в глаз. Дефекты звуковой дорожки были для нее сплошным мучением. Я как-то сидел с ней в одном из лучших первоэкранных кинотеатров города, когда секунд на тридцать сбилась звуковая синхронизация. Клер вскочила с места и принялась осыпать ругательствами зазевавшегося киномеханика, а потом устроила нахлобучку зрителям за то, что они стесняются и принимают такие вещи как должное.

Видеть бренные останки трудов Касла было для Клер особенно мучительно, потому что она знала: если хоть один эпизод такого старого фильма утрачен, значит, что-то навсегда исчезло из мира. Восстановить обрезанную сцену, потерянный кадр, возможно, никогда не удастся. Эта видавшая виды копия, кадры которой мы видим на экране, может стать последней из могикан. «Вот бедняга!» — не раз приговаривала Клер, имея в виду Касла, чьи фильмы, брошенные в хранилищах абсолютно безответственных студий, искромсанные и порезанные руками бессердечных киномехаников, пребывали в самом жалком состоянии, до какого только может быть поведено произведение искусства.

Она оплакивала не столько Касла, сколько ужасную недолговечность кинофильма — хорошего ли, плохого ли — любого. Она много раз говорила об этом. Кино — самое хрупкое из человеческих творений. Бумагу и пергамент можно без особых затрат заменить. Скульптура стоит столетиями. Творения архитектуры — тысячи лет. Но вещество, на поверхности которого так ненадежно запечатлен фильм, подвержено тысячам гибельных случайностей. Восстановить или переснять — слишком дорого, и лишь несколько фильмов, продолжающих привлекать зрителя, все еще оправдывают цену своего хранения. Из работ Касла бездумно вырезались целые сцены, отчего оставшееся нередко превращалось в несвязные фрагменты. Склейки в местах разрыва были сделаны неряшливо. «Никто не заслуживает такого с собой обращения», — говорила Клер, иногда заметно вздрагивая, словно эта утрата и в самом деле причиняла ей боль. А через секунду она могла беззаботно назвать то, во что мгновение назад всматривалась с таким исступлением, «полным говном». Эта ее двойственность приводила меня в недоумение. Почему она так пристально вглядывается в работу, которую вроде бы в грош не ставит?

Наконец с помощью знающего толк в таких делах Шарки мы смогли на живую нитку собрать шесть фильмов категории «В», сделанных Каслом между 1931 и 1941 годами. Джеф, произведя ревизию хранилища в «Юниверсал», откопал вполне сносную копию «Графа Лазаря» и нашел недостающие катушки «Поцелуя вампира». Удача нам улыбалась. Ни одна лента Касла не обходилась без двух-трех кровососов. Не был исключением и любимый касловский фильм Джефа «Тени над Синг-Сингом». На первый взгляд это была типичная тюремная сага тридцатых годов, отличавшаяся от других только признаками совершенно необыкновенной операторской техники: яркие горячие блики контрастировали с густыми тенями, похожими на пятна нефти. Клер просмотрела заключительные сцены, наверно, раз десять, пытаясь найти в них то, чего не видел я, но после каждого просмотра пребывала в не свойственной ей неуверенности. «Не знаю, — сказала она скорее себе, чем мне, когда мы в последний раз прокрутили ленту. — Там что-то такое происходит, только вот не могу понять что».

Такая же тревожная реакция была у нее и на «Удар Потрошителя» — старейшую из наших касловских находок, относящуюся к 1931 году. Это был один из первых фильмов «Парамаунта» категории «В», найденных Джефом на киносвалке. Я бы определил его как типичную страшилку с участием десятка-другого чопорно-элегантных представителей старого голливудского царства, безнадежно завязших в сереньком сценарии и демонстрирующих при этом напускную британскую выдержку. Клер повернулась ко мне и сказала:

— Посмотри, что ты делаешь.

А что я делал? Я даже не осознавал, пока она не обратила моего внимания: я безотчетно, втянув шею и обхватив себя руками, зябко поеживался. Она поймала себя на том же самом. Почему?

— Все дело в тумане, — загадочно сказала она, предоставив мне догадаться самому.

Поразмышляв несколько мгновений, я понял, что она имеет в виду. Каким бы пустым ни был «Удар Потрошителя», он являл собой исследование тумана средствами кино. Конечно, не настоящего тумана, а того клубящегося, похожего на сахарную вату газа, выдуваемого туманогенератором. Весь фильм был построен на этом приеме, обычно второстепенном, и туман заполнял не только лондонские задворки, но проникал и в помещения. Комнаты, коридоры, лестницы были пронизаны дымкой, вихрящейся светотенью, которая навевала на зрителей атмосферу уайтчепельских жилищ, охваченных ужасом перед Потрошителем. Казалось, что этот туман просачивается сквозь материю экрана, пронизывает воздух в зале, оставляет липкий налет на коже. Туман был не просто неприятен, в нем чувствовалось что-то угрожающее, я бы даже сказал зловещее. Он был отравлен жаждой крови. И это накладывало отпечаток на всю историю. Потрошитель, которого играл исполненный энтузиазма, но немного уставший Клайв Брук{132}, был изображен измученной душой, которую толкает на убийство туман, названный в фильме «дыханием самого дьявола».

— Ты права, — сказал я Клер. — Я его почти чувствую. Разве это не здорово?

Но Клер изо всех сил противилась этому обману.

— Фильмы делают, чтобы их смотреть, — ворчала она, — Не чувствовать и не переживать. Я хочу, чтобы они не выходили за пределы экрана — там им не место.

«Удар Потрошителя» находился в таком жутком состоянии, что Клер даже думала не включать его в фестивальный показ. Но этот фильм был первым из дешевых касловских поделок, а потому его оставили как пару к «Агенту оси» — ничем не примечательной шпионской ленте военного времени, последнему фильму Касла, снятому незадолго до смерти. На этом позднем этапе своей неудавшейся карьеры он даже «не гнушался красть у старших товарищей», как сказала Клер, не упускавшая случая сделать критический выпад в сторону Касла.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты что, даже не заметил? Ну, ты безнадежен. Большая глубина резкости, съемка с пола, камера, подглядывающая через окно, — все это украдено из «Гражданина Кейна»{133}. Вещица второсортная, но приемы вполне узнаваемы. Возьми ту сцену, в которой немецкие ветераны войны становятся старше и отвратительнее с каждым разом, когда камера обходит обеденный стол. Украдено из «Кейна» — вспомни знаменитую сцену завтрака, растянувшегося на десять лет. Неужели ты ее пропустил?

Выслушав ее, я понял, что она права, и принес извинения. Они не были приняты.

— Не нужны мне твои извинения. Ты лучше просто учись!

К моему и Клер немалому удивлению, лучшей из наших находок оказалась лента 1935 года, сделанная на «Юниверсал». Уже одно название фильма не вселяло особых надежд — «Из человека в монстра». Однако фильм был вовсе не о монстрах; отсмотрев примерно полчаса, Клер опознала первоисточник. Это был пересказ «Войцека» Георга Бюхнера{134}, странной истории о жертвоприношении, из которой Альбан Берг{135} лет за десять до выхода фильма сделал нашумевшую оперу. Касл, который сам написал сценарий, перенес действие в нью-йоркский нижний Ист-Сайд и придал ему грубую документальную реалистичность, намного опередившую свое время.

В доставшейся нам копии было несколько резких обрывов; мы не сомневались — отсутствуют целые эпизоды, включая и концовку, где диалог обрывался, казалось, на середине предложения. Но при всем том в оставшемся обнаруживалось необыкновенное искусство автора. Вероятно, этот фильм попал на поточную линию «Юниверсал» по производству страшилок только благодаря названию. Клер решила сделать смелый ход и назвала его «вероятно, первым film noir»[21] {136} В те дни любимой игрой критиков и исследователей были поиски истоков нуара — что для киносообщества равнялось поискам истоков Нила во времена королевы Виктории. Для целей фестиваля мы решили наклеить этот ярлык на большинство остальных фильмов Касла, давая тем самым понять, что, хотя многие из них — настоящая дешевка, они заслуживают признания как первые примеры нуара — жанра, появление которого обычно датировалось началом сороковых и которому отдали дань режиссеры с более громкими именами. Мы надеялись, что, сервируя творения Касла на таком блюде, придадим фестивалю некоторую академичность и хоть немного скомпенсируем явную третьесортность того, что собирались показывать. Невзирая на все усилия Шарки отремонтировать и восстановить фильмы, большинство из них изобиловало следами затасканности и небрежения: порванная перфорация, разрывы и незалатанные прожоги, звуковые дорожки, которые зачастую представляли собой слившиеся воедино помехи, завывания и шумы. Если бы не «Иуда» — изюминка фестиваля, — то оправданий для показа почти всего остального не было бы никаких. По замечанию Клер, карьера Касла после «Иуды», к сожалению, пошла не в гору, а под уклон — вниз, вниз, вниз.

Ко времени начала Фестиваля фильмов Макса Касла я, не отдавая себе в этом отчета, погрузился в эйфорическое ожидание. Мне внезапно пришло в голову, что пока что это самое крупное мероприятие, за какое я брался, и под присмотром требовательного наставника я довел его до успешного завершения. Не в характере Клер было расточать похвалы своему ученику, и тем не менее я видел, что она довольна результатами. Месяцы моей трудной работы должны были наконец увенчаться пятью вечерами показов, в которых я участвовал как составитель программок. Впервые я почувствовал что-то вроде удовлетворения, вероятно, сродни тому, что получила Клер, руководя «Классик». Программки, конечно же, были составлены так, чтобы как можно лучше отражать взгляды Клер. Она сидела на всех предварительных просмотрах, роняя замечания, и я знал: предполагается, что я записываю их слово в слово. Что я и делал. Но когда я подготовил тексты для размножения на мимеографе, она удивила меня, сказав, что надо подписать их моим именем. Мне это показалось любопытным. Клер была не из тех, кто готов раздавать направо и налево плоды своего творчества. Не похоже было и на то, что она прониклась духом щедрости и потому дарует мне авторское право на свои критические суждения. Мне показалось, она хочет сделать вид, будто фестиваль — не ее инициатива, а кого-то другого. Как бы там ни было — она умывала руки и слагала с себя всякую ответственность.

Приближался первый день фестиваля, а я даже не представлял себе, чего хочу от него, но у Клер не было никаких сомнений — я жду большего, чем может дать недельный показ старых фильмов в задрипанном кинотеатре.

— Ты ни на что особенно не рассчитывай, Джонни, — предупредила меня она. — Если нам повезет — продадим десяток билетов.

С «Иудой» мы добились гораздо большего. Заявленный как важная находка, он собрал полный зал на вечернем воскресном показе. Сдвоенный сеанс из «Удара Потрошителя» и «Агента оси» (первого и последнего из голливудских фильмов Касла) собрал всего девять зрителей, и только трое остались на второй фильм после просмотра первого — дергающегося, темного, с почти неразборчивым звуком. Следующий вечер был еще хуже — такой плохой, что я чуть было не заболел. «Из человека в монстра» и «Тени над Синг-Сингом» собрали аудиторию в шесть человек. Мы даже заслужили благодарность — один из завсегдатаев «Классик» задержался после сеанса, чтобы заметить:

— А я все думал, зачем вы крутите этот старый хлам.

— А ты и правда думал, что будет хлам? — настороженно спросила она.

— Конечно.

— А что ты думаешь теперь?

— Хлам он и есть хлам. Но теперь я понимаю, на что вы намекаете в программке. Тени. Все дело в тенях, правда? Странно. Меня теперь кошмары будут мучить по ночам.

— Да? А почему?

— Мне кажется, я каким-то образом понял, что значит сидеть в камере смертников. Жуть. В особенности если, как тут сказано в программке, из фильма так и не становится ясно, за что приговорен заключенный. Это лучшая роль Тома Нила{137} из тех, что я видел.

Этот парень увидел как раз то, что мы хотели, чтобы он увидел. А скорее то, что хотела Клер — ведь я просто записывал под ее диктовку. Она сравнивала операторскую работу в «Тенях над Синг-Сингом» с картинами Караваджо, у которого есть такие темные полотна, что глаза начинают болеть. Но вы все же всматриваетесь — вам кажется, там есть что-то такое, что вы не хотите пропустить. «Караваджо рисует комикс с Диком Трейси{138}», — вот как сказала об этом Клер.

На следующий вечер был почти полный зал — мы показывали «Графа Лазаря» и «Поцелуй вампира». Это были старые дешевые ужастики, но с некоторым ностальгическим духом. Люди помнили их по детским утренникам или телепрограммам «Окно в кино». Такой поворот воодушевил меня, но ненадолго — до начала первого фильма. В этот момент произошло нечто такое, отчего вечер чуть было не обернулся катастрофой, — досадная неприятность, но она придала нашему самодеятельному фестивалю важность, которую мы даже и предвидеть не могли.

Началось все с того, что пять минут спустя после начала «Графа Лазаря» в зал влетела крупная растрепанная женщина. На ней было кричащее цветастое платье, плотно обтягивавшее бюст и бедра. Волосы были взбиты в высокий начес, выбеленный до того, что вполне мог бы светиться в темноте. Она прибежала просить о помощи. Сперва просила, потом требовала — высоким, жалобным голосом, который звучал как плохое подражание Ширли Темпл{139}, умоляющей о чем-то капитана Января. Чем требовательней становились ее интонации, тем сильнее выпирала пышная грудь. Наконец мы с Клер пошли с нею. Снаружи, у ступенек, которые вели вниз с улицы, сидел похожий на труп старик — ни дать ни взять, мешок костей в кресле-каталке. Бледный и изможденный, он наверняка весил не больше, чем десятилетний ребенок, но его размеры объяснялись не только худобой. Через мгновение я понял, что это карлик. Ноги его едва свешивались с сиденья кресла. Он шумно затягивался своей сигаретой, а между затяжками сипел, как паровоз, отчего я не мог разобрать ни слова из его речи. Когда я все же напряг слух, оказалось, что он изливает поток обвинений и ругательств. «Что это у вас такое, черт побери? — вопрошал он. — Может, склеп? Кинотеатр в подвале! Что за чертовщина тут творится?»

За креслом старика стоял японец, по виду еще более древний, в помятой шоферской форме. Между морщинами, бороздившими его лицо, проглядывало выражение безграничной усталости. Стоял душный летний вечер, но, несмотря на это, человек в кресле был плотно укутан в одеяло; правда, его трясло и под одеялом, но скорее не от холода, а вследствие болезни. Потешная шляпа с загнутыми вверх полями была напялена по самые уши, растопыривая их как маленькие розовые крылья. Лицо между ушами своим выражением напоминало голодную птицу, морщины и шрамы избороздили его от бровей до подбородка. Сигарета, торчавшая из уголка рта, казалось, приросла к его физиономии.

Старик, не переставая, хрипел и бормотал что-то, а мы вчетвером (Клер, женщина, шофер-японец и я; на меня-то и легла основная нагрузка) потащили кресло вниз по ступенькам в так называемый вестибюль «Классик»; никакой благодарности мы за это не получили. Присев, чтобы приподнять кресло, я оказался почти вплотную со стариком и тут заметил пару тоненьких пластмассовых трубочек, проложенных по щекам и исчезающих в носу. Они шли из пристегнутой к креслу кислородной подушки. Она-то и отмеряла порции воздуха, подававшиеся в легкие. С каждым качком подушка производила едва слышное шипение.

Когда Клер сообщила женщине, что сеанс уже начался, старик заворчал:

— Я не собираюсь платить полную цену за полкартины.

— Вы опоздали всего на пять минут, — сказала Клер.

— Начало — самое лучшее, — отбрил ее старик. — Полностью не плати, — сказал он женщине. Из-под одеяла показались две трясущиеся руки, чтобы начать тяжкий труд по замене догоревшей сигареты на новую. Новую подал шофер-японец, он же поднес и зажигалку, — Скинь четвертак или пятьдесят центов, слышишь?

— Бог ты мой! — пробормотала Клер, понимая, что его скрипучий голос прекрасно слышен в зале, — Я впущу вас обоих на один билет. Вы довольны?

— И его тоже, — сказал старик, указывая на шофера. — Мой телохранитель. Я без него и шагу не делаю.

— Ладно, ладно, — согласилась Клер, — Только чтобы не курить.

— У вас нет мест для курящих? — спросил старик, уставившись на нее удивленным взглядом.

— Места для курящих на улице — вы только что оттуда.

— Тьфу! Что это за кинотеатр такой?

— Маленький, с низкими потолками и паршивой вентиляцией. Если не нравится — я вас не держу.

Недовольно бормоча, он набрал полные легкие дыма, который исчез там навсегда, потом шофер взял у него сигарету и выбросил. Женщина заплатила за один билет, а затем, неловко маневрируя, покатила кресло через занавешенный вход в зал.

Больше до самого конца фильма опоздавших не было слышно, разве что старик все время кашлял и отхаркивался. Когда экран наконец потемнел, он издал насмешливый вопль.

— Свиньи! — выкрикнул он скрипучим фальцетом, — Грязные свиньи! И это называется — показывать кино? Это помойка какая-то! Тьфу на вас! — Женщина вывезла его назад в вестибюль, где он смерил Клер полным холодного презрения взглядом, — Вы тут не Макса Касла показываете, вы тут тащите кинопленку через мясорубку, вот что вы делаете. Я завтра утром первым делом через суд потребую, чтобы этот ваш клоповник опечатали. Я вас закрою!

Старик выплевывал свои обвинения с невыносимо ядовитым бруклинским акцентом, слова вылетали у него из той стороны рта, в которой не была зажата незажженная сигарета. Его теперь трясла такая злоба, что он вполне мог вывалиться из кресла. Женщина усадила его поглубже, а шофер поднес спичку к изжеванному огрызку сигареты. Он успокоился ровно настолько, чтобы сделать спасительную затяжку, а потом его стал душить кашель.

Клер отсчитала стоимость билета и, нетерпеливо суя деньги в руки женщине, выпроваживала троицу из кинотеатра.

— Ну уж нет, — гнул свое старик. — Ты от меня не откупишься. Я говорю, что закрою вас — и это вам не шутки. Я вам не позволю делать какой-то винегрет из моей работы.

— Из вашей работы?

— Моей и Макса. Мы с ним были вот так, — Он высунул из-под одеяла два скрещенных пальца. — Он был гений. А вы из него там вырываете сердце. Я вам не позволю это делать.

Клер, прищурившись, смотрела на него; гнев ее внезапно исчез.

— А вы кто? — спросила она.

— Липски, — бросил старик в ответ, — Будто это вам что-то говорит.

— Арнольд Липски?

Старик замолчал на несколько мгновений, в недоумении глядя на Клер.

— Да, так.

— Зип Липски?

— Верно.

— «Дорога славы»? «Чемпион Джонни»? «Симфония миллиона»?

Сердитая гримаса, словно вытравленная на его лице, стала таять. Она изменилась не очень сильно, но достаточно, чтобы под ней проступило подозрительное любопытство. Очертание его губ стало мягче, отчего сигарета упала на складки одеяла. Шофер принялся ее искать, нашел и снова вставил старику в рот.

— Вы меня знаете? — спросил он.

— Один из трех лучших операторов мира.

— Да? — Его глаза прищурились агрессивно-вопросительно, — А кто двое других, хотел бы я знать?

Клер, не моргнув глазом, ответила:

— Тиссэ… и Фрейнд.{140}

— Фрейнд — в самую точку, — согласился старик, — У парня не было ни одного плохого кадра. Он многому научился у Макса, уж этого-то вы точно не знали. Но вот с Тиссэ ошибочка вышла.

— Он научил Эйзенштейна всему, что знал, — бросила ему вызов Клер.

— Как не повезло Эйзенштейну. А Тиссэ — он умел снимать профессионально, но не естественно. Он снимал аффектированно. А Нужно снимать профессионально и естественно.

— Ну, ладно, — продолжала Клер, демонстрируя теперь явные признаки хорошего настроения, — А как насчет… Жоржа Периналя?{141}

Старик недоверчиво уставился на нее.

— «Кровь поэта», — добавила Клер так, словно он мог не узнать это имя.

— Да-да, я знаю. И вы называете хорошим оператором этого французского выпендрежника?

— Ну, хорошо. Тогда Свен Нюквист{142}.

— Да что с вами такое? Почему это вы боитесь называть американцев?

— Билли Битцер{143}.

— Вот, уже лучше. Но это ведь каменный век. В те времена если только человек брал в руки камеру, значит, он уже что-то изобретал. А потом, кто может отличить, где он, а где Гриффит.

— Ну, а как насчет Джима Хоуи?

— Вы считаете, что Хоуи был лучше меня? — В его голосе послышались визгливо-обиженные нотки.

— Но он все же был чертовски хорош.

— Хорош — это да. А вот лучше ли?

Клер немного подумала.

— Нет, не лучше.

— Вот это верно.

Она попыталась еще раз.

— Элджин Лесли?{144}

— Ну, наконец-то. Лесли — это настоящее кино. Китон без него был бы никто. Только вот беда — Элджин не умел работать со светом. В комедии работа со светом ни к чему. Там вам нужно показывать детали, ясно? Чтобы все было четко и ясно.

Клер, словно делая ход козырной картой, сказала:

— Вам нужно, чтобы и свет был? Пожалуйста. Грег Толанд.{145}

Задумчиво кивая, старик с явным уважением взвешивал это имя. Почти что с завистью он сказал:

— Да-да. Он был, конечно, велик. Эта его идея о большой глубине резкости — просто класс. Особенно в «Гроздьях гнева». Лучший его фильм. Лучше, чем «Гражданин Кейн», если хотите знать. Значит, вот вы меня куда.

Клер предложила вежливый компромисс.

— Ну, скажем так. Проживи он еще десять лет, он был бы… почти так же хорош, как вы.

Чуть ли не с подозрением старик спросил:

— И вы считаете, что я был настолько хорош?

— Вы были достаточно хороши для «Оскара».

Его лицо искривилось в гримасе разочарования.

— Фу! Этих «Оскаров» они каждый год раздают. А что это значит? Вы знаете, сколько недоумков получили эту золотую статуэтку. Да они ее и Билли Даниэлсу вручили. А он никогда больше чем на фотографа не тянул.

— Но «Дорога славы» уж точно заслуживала премии, — гнула свое Клер. — В этом-то все и дело. К тому же, — добавила она, поддразнивая его, — это даже не лучший ваш фильм.

Липски настороженно посмотрел на Клер.

— Да? А что же было лучше?

— «Принц улиц» сорок третьего года. Кинга Видора.{146}

Рот старика растянулся в довольной беззубой улыбке; он указал на Клер дрожащим пальцем.

— Вот это верно! В самую точку! — Он вывернул шею, чтобы сказать стоящей за ним женщине: — Она права. Слышишь, что она говорит?

— А вы даже не были номинированы за эту работу. Но это ваша лучшая вещь. Вы, можно сказать, изобрели неореалистический стиль.

Липски презрительно хмыкнул.

— Для них я был слишком хорош. Опережал время. Эти сукины сыны любили всякую такую слащавую хроникальную дрянь, какую делали итальяшки после войны. Уж конечно. Потому что по-европиськи. Бог ты мой! Знаете, что мне сказал Росселини? В пятьдесят третьем году. Он пригласил меня поснимать кое-что для него, после того как меня выперли с американских студий. Он сказал: «Зип, мое кино изобрел ты». — Потом, снова напустив на себя выражение крутого парня, он сделал умное лицо и повернулся к Клер, — Вы почти попали в точку. «Принц улиц» был моим вторым лучшим фильмом. А первым был «Дом крови».

Клер была искренне удивлена.

— «Дом крови»?

— Именно! С Максом. Мы его сняли за семь дней. Практически без дублей. Такой чистой работы у меня еще не было. Великолепно!

Клер вопросительно посмотрела в мою сторону.

— Мне этот фильм попался в одном из каталогов, — вставил я. — Но копии найти так и не удалось.

— Конечно! — ворчливо сказал Липски, — Они его уничтожили. Как и все лучшее, что сделал Макс. Они бы и вообще все уничтожили. Сволочи!

— Послушайте, мистер Липски, — взволнованно сказала Клер, — нам нужно поговорить.

— Да? И о чем же?

— О вас. О вашей работе. Я ваша большая поклонница.

— Да? Как же тогда быть со всем этим? — Он ткнул большим пальцем в направлении зала. — Вы там меня просто на дыбу вздернули. Вместе с Максом.

— Это лучшие копии, какие нам удалось найти, — заверила его Клер, — И потом, я, честно, не знала, что это ваша работа. Я хочу сказать, в титрах был Липски, но я и не подумала, что это вы.

Клер обратила на это внимание, когда мы делали предварительный просмотр фильмов Касла. В титрах трех из них некто А. С. Липски значился как старший рабочий ателье. Она спросила: «Уж не Арнольд ли это Липски?» Я вспомнил это имя, когда она мне его показала. В сороковых и пятидесятых Липски был одним из самых знаменитых операторов Голливуда. Он получил несколько наград киноакадемии и даже одного «Оскара». В свое время он был легендой на тех студиях, где его операторская работа выделялась так же, как телосложение. Еще Клер заметила, что он исчез из вида во время охоты на ведьм в Голливуде, став одним из многочисленных талантов, принесенных в жертву. Мы решили, что об этом стоит упомянуть в программке, но вовсе не были уверены, что это и есть тот самый Липски.

— Вы там как оператор не названы, — пояснила Клер.

— Не назван! — Липски саркастически ухмыльнулся, — Да кто за этим следил, когда эти хиты снимались за неделю? Уоррена Кетла — того назвали. Он и чек получил. Черт его дери — он не просыхал с первого дня. Я снял всю картину. Так что это моя работа. А на экране она похожа на коровью лепешку. Это профанация, черт его дери.

В тот вечер за проектором стоял я. А это означало, что показ второго фильма задержался больше чем на полчаса. Но нам с Клер так и не удалось смягчить Липски. Вот собрать в вестибюле небольшой кружок зевак — это у нас получилось. Некоторые из них изучали кино в университете и были завсегдатаями «Классик»; их больше интересовал разговор между Липски и Клер, чем предстоящий показ. Клер, извинившись перед публикой (что она делала крайне редко), с отчетливо уловимой ноткой гордости в голосе пояснила: «Это мистер Арнольд Липски. Зип Липски. Один из величайших операторов американского кино».

— Операторов? Тьфу! — проворчал Липски, — Я был шутером{147}, в этом все и дело.

— Один из величайших шутеров, — поправилась Клер, — Фильм, который вы сегодня увидите, — одна из работ мистера Липски, но его имя в ней не названо. — Взглянув на Липски, она спросила: — Я правильно говорю? Здесь вашего имени тоже нет?

— Лента моя, — воинственно заявил Липски, — Бог ты мой, я всегда снимал для Макса. Если он мог пригласить меня, то ни к кому другому не обращался.

В конце концов «Поцелуй вампира» был показан, и Липски стенал и ругался на заднем ряду при виде каждой замеченной купюры. На середине он издал исполненный боли крик и собрался уходить. Это дало возможность Клер уволочь его к Мойше для беседы с глазу на глаз. К тому времени, когда, докрутив фильм и закрыв кинотеатр, у Мойше появился я. Клер удалось узнать кое-что удивительное.

— У него есть они все! — сообщила она мне, когда я зашел в кабинет и сел рядом с ней напротив Липски и женщины, — Фильмы Касла. Или, по крайней мере, те, что он сам снимал. Сколько вы говорите? Шестнадцать?

— Семнадцать, — самодовольно ответил Липски. — К тому же это оригиналы с камеры, сынок. Не та запиленная дрянь, что ты показываешь. Как того и хотел Макс. Полное собрание. Лучшие мои работы.

Им удалось извлечь его из каталки и усадить в самый дальний из кабинетов у Мойше. Подбородок и плечи Липски едва возвышались над столом. Его неудобно вклинили между стеной и полной женщиной, которую мне до сих пор так и не представили. Я решил, что это его жена или нянька. Старик продолжал дымить как паровоз. Перед ним стояла чашка горячей воды; в ней плавал кружок лимона.

— Вы и правда считаете, что некоторые из этих фильмов Касла лучше, чем «Дорога славы» или «Принц улиц»? — спросила Клер.

— Прямо в точку. И знаете почему? Бюджет у фильма был никакой. Декорации — какие-то руины, освещение паршивое, почти все снималось без дублей. Нужно было снимать хорошо — иного выхода не было. Хорошо — с первого раза. Вот там-то я и научился снимать. Черт! «Дорога славы» — мы на нее получили два миллиона долларов. Да за миллион и обезьяна сняла бы хороший фильм. А если денег кот наплакал, то тут уж приходится экономить. Макс планировал каждый кадр… Ах, какое у него было чутье. Вы видели, как близко мы ставили камеру? Это чтобы все те липовые декорации как можно меньше попадали в кадр. А как мы использовали край экрана? Страх берет, а? Никогда не знаешь, что оттуда появится. Всему этому я научился у Макса. Снизу вверх. Всем этим приемам. «Из дерьма конфетку» — так он это называл. Мы с Максом. Вот была команда.

— А можно нам… посмотреть эти фильмы? — спросил я.

Клер явно уже поднимала этот вопрос.

— Мистеру Липски эта мысль не нравится.

— Вот именно! — выпалил Липски, снова напуская на лицо выражение крутого парня. — Это мои картины. И больше ничьи. Никто их у меня не возьмет. Они Макса в грязь втоптали. И меня тоже. Бандиты проклятые!

— Это был бы закрытый показ, — сказала Клер, — Только для нас двоих.

— Вот как? А потом вы захотите их показать в своем клоповнике. Одну подлянку за другой — так они всегда и поступали с Максом. Так что перебьются. Никто не увидит этих картин, кроме меня.

— Но зачем хранить фильмы, если их никто не видит? — спросил я.

На лице старика появилось загадочное выражение.

— Есть причины, — фыркнул он, — У меня есть свои причины. Я могу делать с этими фильмами все, что захочу. Они принадлежат мне.

— Но какой от этого будет вред? — гнул свое я. — Мы с Клер очень хотели бы их посмотреть.

— Этот номер не пройдет, — Липски был непреклонен, — После того как Голливуд обошелся со мной, я никому ничего не должен, ясно? — Для него это явно был вопрос уязвленной гордыни.

Почувствовав ласкающие прикосновения к своей коленке под столом, я взглянул на крупную женщину напротив меня. Поначалу мне показалось, что это было случайное касание. Я ошибся. Она прижимала свою затиснутую в чулок ногу к моей лодыжке. Ошеломленный, я решил воспользоваться этим шансом и воззвать к ней.

— Мы будем очень почтительны, — сказал я, — Нас на самом деле интересуют работы Касла.

Женщина начала мне улыбаться. Улыбка не сходила с ее лица — она расширялась, превращаясь в какое-то подобие ухмылки. А ухмылка стала такой откровенно плотоядной, что я почувствовал, как краснею. Она скинула туфель, и я чувствовал, как ее пронырливая стопа поднимается все выше по моей ноге, посылая недвусмысленные сигналы моей икре. Она игриво мне подмигнула и чуть придавила своим мощным плечом сидящего рядом с ней малютку.

— Да не жмоться ты, Зиппи, — пропела она голосом Ширли Темпл, — Дай им посмотреть эту древность. — Мне же она сказала: — У нас есть своя просмотровая и все остальное. Приходите к нам, посмотрите. А то у нас никто не бывает. — Она надула губы, — Я страда-а-аю от одиночества.

— Ну уж нет, — не сдавался Липски.

Женщина надавила на него еще сильнее — маленькая иссохшая фигурка почти исчезла за ее пышными формами.

— Ты хочешь, чтобы тебя сегодня ночью пощекотали или нет? — спросила она, — Ну, так да или нет, мой мальчик?

— А это-то здесь при чем? — застонал Липски — он чуть не задыхался под ее массой.

Она кивнула через стол в мою сторону, и выражение ее лица из сладострастного стало хищническим. Она насмешливо прошептала:

— Он такой милашка. Я хочу, чтобы он пришел и посмотрел картинки.

У Клер родилась другая идея.

— А как насчет «Иуды»? — спросила она. — Разве вам не хочется посмотреть лучший фильм Касла?

— Что это вы такое говорите? — спросил Липски с внезапно проснувшимся интересом. — Что она сказала?

— Я говорю об «Иуде Йедермане», — ответила Клер. — У нас есть этот фильм. Хотите его посмотреть, не спускаясь в наш клоповник, как вы его называете? Мы могли бы показать его вам лично. Это лучший фильм Касла.

— Тю-ю-ю! — Липски отказывался ей верить. — Откуда это вы знаете? Иуда Йе-мер… Йе-бер… никогда не слышал о таком фильме у Макса. Вы выдумываете.

— «Иуда в каждом из нас», если по-английски. Но вы его и под этим именем не могли знать. Он был потерян в начале двадцатых. В идеальном состоянии.

Липски, скосив один глаз, скептически посмотрел на Клер.

— Откуда вам известно, что его сделал Макс? Там что — так написано?

— Это черновой монтаж — так мы думаем. Никаких титров там нет. Но мы получили его от человека, который знает, что это фильм Касла.

— Да? И от кого же?

— От человека по имени Джошуа Слоун.

Липски покачал головой.

— Никогда о таком не слыхал. Кто он такой? — Потом, заметно посуровев, спросил: — Из этих проклятых сирот, что ли?

— Сирот? Нет, почему сирот. Он коллекционер из Чикаго, — ответила Клер.

— Откуда же он знает, что это фильм Макса?

— С фильмом были кой-какие бумаги. Пара писем от некой Tea фон Пёльциг со студии «УФА».

Это имя подействовало на Липски, как красная тряпка на быка.

— Пульцик! Черт бы ее драл! Она все еще жива? Старая тощая мегера! Эти треклятые сироты не умирают. Как зомби.

— Вообще-то говоря, фильм и в самом деле был найден в сиротском приюте. В Германии. Оттуда-то Слоун его и получил.

Липски смотрел на нее в недоумении.

— Приют отдал ему картину?

— Нет, приют разбомбили. А фильм был найден среди развалин.

— Отлично! Значит, его разбомбили? Отлично.

— По крайней мере, именно так мы узнали, что это фильм Касла. Из письма этой женщины — фон Пёльциг.

— Ну хорошо, этот чикагский тип получил его из приюта, — Липски в упор уставился на Клер. — А к вам-то он как попал?

Клер задумалась на секунду, а потом соврала.

— Это подарок от одного местного коллекционера.

— Да? И от кого же?

— Когда-нибудь слышали об Айре Голдштейне?

— О Голдштейне? Об этом гонифе? И он дал вам картину Макса? Бесплатно? Ни за что не поверю. И потом, я слышал, что он умер.

— Он и умер. Я знаю его сына. Он продал часть коллекции отца.

— Черт бы их драл. Мне никто не говорил, что продаются фильмы Макса.

— Там был всего один — этот, — сказала Клер.

— И почему это он продал именно вам?

— Потому что мои знакомые знают — я неравнодушна к кино. К хорошему кино. А это хорошее кино. Необычное, но хорошее. Может быть, великое.

— Что значит «может быть»? — агрессивно сказал Липски, — Ведь это же фильм Макса, да?

— Так, может, сами и посмотрите? Фильм очень, очень необычный. Много эффектной операторской работы. Мы могли бы принести его вам. Ну, так что скажете, мистер Липски? Справедливый обмен. Мы покажем вам «Иуду» — вы покажете нам ваших Каслов.

— Семнадцать фильмов за один? И вы называете это справедливо?

— Но «Иуда» — особенный фильм. Настоящий коллекционный.

— И все равно он не стоит семнадцати.

— Ну хорошо. Давайте тогда один за два. За два лучших фильма Касла. По вашему выбору.

Липски пребывал в нерешительности — что-то бормотал, гримасничал. Может быть, он и дальше продолжал бы упорствовать, но крупная женщина снова надвинулась на него устрашающей грудью.

— Кончай, Зиппи, не сквалыжничай! — сказала она, и он неохотно сдался.

Перед уходом они оставили адрес и телефон. Мы договорились, что придем на следующей неделе. Все трое отбыли в древнем «кадиллаке», отчаянно нуждавшемся в ремонте. За рулем сидел шофер-японец, Липски — на заднем сиденье, куря и кашляя.

— Этакий старый глупый скопидом, — проворчала Клер вслед машине, отъезжающей от заведения Мойше, — Но когда-то он был лучшим шутером в Америке.

Глава 8

Саллиранд

Когда Зип Липски в конце сороковых строил свое жилище, этот большой пастельного цвета дом на холмах Лос-Фелиц являл собой, вероятно, модную штучку для богатеев от кино, в чью когорту тогда влился Зип. Теперь особняк походил на кусок засохшего свадебного торта, оставшегося после ухода гостей. Розоватая штукатурка давно повыцвела и частично обвалилась, сотни землетрясений оставили паутину трещин на стенах, сточные трубы на углах перекосились. Это был один из тех домов, которые ускоряли упадок всего района. Правда, следы обветшания становились заметны, только если углубиться в заросший проезд, — участки за проржавевшими оградами одичали, и жалкое состояние домов скрывалось милостивой зеленой сенью.

Даже когда вы попадали внутрь, у вас не возникало ощущения, что дом обитаем. Запустение густым сиропом сочилось из каждого темного угла. Окна в тяжелых занавесях и с жалюзи впускали в помещение только жалкое подобие света. Нас — Клер, Шарки и меня — встретила у дверей все та же пышная женщина. На ней было подобие наряда для вечеринки образца 1952 года. От Клер я узнал, что она — миссис Липски. Ее взор сразу же устремился на меня.

— Пришли на киносеанс? — пропела она своим кукольным голоском.

В руках женщины был огромный бокал с выпивкой. По ее неразборчивой речи я заключил, что сегодня этот бокал — уже не первый.

Большая часть дома, по которой мы прошли, выглядела и пахла как нежилая — сырость, паутина по углам. Повсюду было много тяжелой и громоздкой мебели — вульгарно безвкусной и в такой же мере вульгарно дорогой. Выглядело все так, словно ее купили, просто чтобы пустить пыль в глаза. Возникало ощущение, что находишься в склепе, ожидающем покойника. Единственными яркими пятнами — впрочем, они скрадывались вездесущей серостью — были цветные киноплакаты, украшавшие стены. Большинство рекламировали фильмы Липски, но было и несколько других — более безвкусных, чем остальные. Они сразу же привлекли мое внимание, провоцируя какой-то мучительный приступ наслаждения. Они запечатлели образ, который все еще находил подспудный отклик в моих юношеских эротических фантазиях. Передо мной во всей своей дразнящей славе возникла Найлана, Дева джунглей, та, чья жизнь протекала в череде каждодневных опасностей. Я замедлил шаг, чтобы насладиться каждым из этих драгоценных изображений. Вот Найлану, прыгая с дерева на дерево, уносит горилла. Вот ухмыляющийся араб поднимает потерявшую сознание и покорную Найлану высоко наверх, чтобы сбросить ее в яму, кишащую змеями. Вот Найлана, полуодетая, подвешена за руки над раскаленными углями, она пытается вырваться из пут, а обезумевшие дикари пляшут вокруг нее, поддаваясь гипнотическому воздействию сатанинских глаз шамана. Каждая из этих картинок, хотя и грубо сработанная халтурщиком от живописи лет двадцать назад, вызывала в памяти сцены насилия, которые некогда стали моими первыми уроками в темной психологии сексуальных страстей.

Почему здесь — в этом зловещем доме-склепе — была Найлана? Неужели эти плакаты свидетельствовали о закате карьеры Липски? Неужели он падал так низко — на самое дно киноиндустрии?

Пройдя почти через весь дом, мы вышли к тем нескольким комнатам, где еще теплилось какое-то подобие жизни: кухня, в которой царил жуткий беспорядок, и большая застекленная веранда, выходившая на потрескавшийся бассейн, заполненный не водой, а мусором. Эта часть дома Липски была насыщена слабыми медицинскими запахами больничной палаты. Здесь миссис Липски предложила нам выпивку из битком набитого алкоголем бара, а потом провела нас в крохотный домик на другой стороне поросшего сорняками дворика. Оказалось, что это маленькая, но чисто убранная проекционная, где помещался десяток зрителей. Здесь мы увидели Липски — он курил и тяжело сопел, расположившись в обитом плюшем кресле, которое было в несколько раз больше его и без того маленького, а теперь еще и усохшего тела.

— Ну, принесли? — проворчал он, увидев нас. — Картину? Вы ее принесли? Если не принесли, то ничего не увидите.

Он не мог не заметить, что я тащу коробки. Клер дала мне знак выйти вперед, и я предъявил их как дружественное подношение вождю враждебного племени.

Но вождя это ничуть не утихомирило.

— Почему так поздно? — бросил он.

Хотя день стоял теплый, он, как и в прошлый раз, был закутан в свое одеяло.

— Вы сказали — в два часа, — ответила Клер с вымученным терпением.

— Мы даже раньше пришли.

— А кто вам сказал, чтобы вы приходили раньше? — отрезал карлик, — А если бы я спал?

Клер легонько вернула этот мяч на его половину:

— Но ведь вы же не спите, правда?

Увидев Шарки, Липски сказал:

— А это кто еще?

— Это Дон Шарки. Мой партнер, — ответила Клер, — Он тоже ваш большой поклонник.

Шарки вышел вперед, чтобы пожать руку Липски.

— Очень рад познако…

Но Липски оборвал его. Взгляд его был по-прежнему устремлен на Клер.

— Разве я вам говорил, что вы можете тащить сюда все свою чертову семейку? Это вам что — пикник, что ли?

— Дон — лучший киномеханик в городе, — объяснила Клер.

— Черта с два, — отрезал Липски. — К моим лентам он и пальцем не прикоснется. С ними работает только Йоси, — Он ткнул большим пальцем в направлении проекционной, где я увидел человека, возившегося с аппаратами.

— А Дон пришел, чтобы показать наш фильм, — сказала Клер, — Эта лента требует профессионального обращения.

— Давайте начинать, — мрачно пробормотал Шарки и пошел в проекционную. Я с коробками — следом. Мы с Клер предупреждали его, что теплого приема здесь ждать не приходится, но тем не менее он был оскорблен грубостью старика.

— Сначала ваша лента! — просипел Липски.

— Нет-нет, — возразила Клер, подозревая, что Липски, посмотрев «Иуду», может выставить нас за дверь. — Сначала ваши.

— Этот номер не пройдет, — гнул свое Липски.

Он производил впечатление человека, для которого скандал — любимое времяпрепровождение. Я нутром чувствовал, что ему доставляет удовольствие покуражиться над кем-нибудь и он не упустит такого случая, как сегодня. Может быть, ему даже доставляла удовольствие задиристость Клер, хотя она на сей раз и держалась изо всех сил, чтобы не сорваться.

Пока она бодалась с Липски, мы с Шарки разглядывали проекционную. Она произвела на нас сильное впечатление. Аппаратура там была куда как лучше, чем в «Классик». Там стояли два великолепных тридцатипятимиллиметровых аппарата «Сенчури», а в потолке виднелись два мощных вентилятора. Все оборудование находилось в идеальном состоянии, было смазано и сверкало. Над ним колдовал Йоси — старый шофер-японец, который привозил Липски в «Классик». Его лицо было перекошено гримасой боли.

— Вы киномеханик? — спросил Шарки.

Старик ответил, загибая пальцы:

— Садовник. Повар. Шофер. Уборщик. А к тому же и киномеханик, да. — Тоном и выражением лица он давал вам понять, что перегружен неимоверно.

— Надеюсь, что как киномеханик вы лучше, чем как садовник, — сказал Шарки, — Тут у вас настоящие африканские джунгли.

Йоси напустил на лицо искренно печальное выражение.

— Сришком старый, сришком, — простонал он, покачивая головой, — Парьцы не гнутся, — Он вытянул перед собой две подагрические ручки. — Пожаруйста, вы умеете работать с проектор.

Когда Шарки согласился, Йоси отвесил благодарный поклон, а потом устало опустился на стул.

— Только лучше, чтобы ваш босс об этом не знал, — заметил Шарки, — Он говорит, что, кроме вас, никто не может показывать его ленты.

Йоси кивнул.

— Мистер Рипски очень короший. Старый друг. Но иногда говно из него так и прет.

После получаса препирательств Клер и Липски выработали наконец соглашение о порядке показа фильмов. Сначала — его первый, потом — «Иуда», потом — его второй. Нас ждала лучшая выборка из лент Макса Касла, какая показывалась когда-либо за один сеанс. Три кинофильма в идеальном состоянии — именно в таком виде и хотел бы представить их зрителю автор. Это лежало почти за пределами восприятия зрения и разума. Липски выбрал «Графа Лазаря» и «Дом крови» — фильмы, в то время известные миру, если вообще известные, лишь как второсортные поделки категории «В», творения маргинального и теперь уже давно покойного автора, чья карьера, когда он работал над этими фильмами, подходила к заслуженному и бесславному завершению. Любой человек, читая строчку за строчкой их сценарии, не нашел бы там ничего, что отличало бы их от массы других поделок этого жанра. Два очередных ужастика от «Юниверсал». Даже актеры были набраны из традиционного состава тех времен, поднаторевшие в исполнении оборотней и кровососов. Эвелин Энкерс, Джордж Зукко, Анна Нагель, Гленн Стрейндж, Дуайт Фрай{148}. И тем не менее каждый кадр в этих лентах (показанных так, как это задумывал Макс Касл) был осенен какой-то сверхъестественной силой. Мы — Клер, Шарки и я — уже видели вспышки этой силы, просматривая фильмы, отобранные для фестиваля. Но здесь воздействие таланта Касла было цельным и ненарушаемым. Так же как и при просмотре «Иуды», меня подхватил ураган образов. Ощущение было такое, словно передо мной бушевал торнадо, а я пытался сохранить присутствие духа перед его всесокрушающей мощью. А мощь эта являла собой кино в чистом виде — основополагающий визуальный ряд этого вида искусства. Картинки в движении, смена оглушительных образов, что проносились по неизведанным оптическим потокам и достигали самых глубин загадочного континента по имени мозг.

Достаточно было отметить, что эти фильмы по любым стандартам сделаны мастерски и настолько превосходят обычный студийный уровень, что оказались в категории «В» только из-за ограниченного бюджета. Но здесь было нечто большее, нечто выходившее за пределы простого мастерства. Фильмы Касла навевали неподдельный ужас, который пронзал вас до мозга костей. Ни в одном эпизоде я не мог установить, откуда исходит эта сила, но я был уверен: к сознательному восприятию она не имеет никакого отношения. Скорее, дело обстояло так: за моими глазами какая-то иная часть меня видела иной мир, тот, где реальностью были вампир и его жертва, сверхъестественные события, богохульство. И снова мне на ум пришло словечко «нечистый». Такой нечистой может быть только тварь, встающая из гроба, чтобы поживиться кровью невинной жертвы. Моим глазам открывалась исконная мерзость упыря; она запятнала меня. И не только меня. Она запятнала и Клер. Я увидел это, когда зажегся свет. У нее на лице было то же брезгливое выражение, что и после просмотра «Иуды»: выражение человека, который отказывается верить в только что увиденное. Она заставила себя досидеть до конца первого фильма и смотрела его во все глаза. Но смотреть еще раз «Иуду» она не стала; и «Дом крови» тоже, хотя Липски и сказал, что это его лучшая работа. Вместо этого она извинилась и ушла на кухню ждать меня и Шарки.

Я думал, что старик оскорбится ее уходом — ведь она отказывалась смотреть то, что он считал лучшим своим творением. Но он с таким нетерпением ждал «Иуды», что ему было наплевать на Клер. Миссис Липски, воспользовавшись уходом Клер, не стала терять времени и попыталась сполна извлечь выгоду из ситуации. Она быстренько, похихикивая и подмигивая, уселась рядом со мной. Фильм едва успел начаться, а ее нога уже назойливо терлась о мою. Еще через пять минут ее рука принялась гладить мою. «Извините, — сказал я, ища спасения, — Мне нужно проверить проектор». Остальную часть ленты я досматривал с Шарки из проекционной.

Липски смотрел «Иуду», не отрываясь от экрана, его тощенькое тельце распрямилось, он был весь внимание. Даже в проекционной были слышны его одобрительные вздохи, следовавшие за всеми ключевыми кадрами. Несколько раз я даже слышал, как он бормотал про себя: «Молодец, Макси… просто класс… идеально… идеально». К концу фильма он стал каждый кадр сопровождать жестами, переживая происходящее на экране. Когда зажегся свет, старик напоминал бегуна у финишной черты. Миссис Липски подошла к нему поправить кислородную подушку. «Бедненький Зиппи, — Она обращалась с ним как с ребенком, — Как он переволновался!» Липски поднял на нее взгляд — в глазах у него стояли слезы, грудь теснили рыдания, отчего он не мог вымолвить ни слова. Он открыл рот, потом закрыл, как умирающая рыба. Все, что ему удалось произнести, было: «Макс…»

Он не остался смотреть последнюю ленту. Позднее мы с Шарки нашли его на кухне вместе с Клер — они сидели рядышком за столом и нещадно дымили. Возникало впечатление, будто между ними идет задушевная беседа. Я решил, что, посмотрев «Иуду», старик смягчился и исполнился желания излить душу, хоть бы и перед Клер. Когда появились мы с Шарки, он вскочил и удалился в кабинку. Он не ответил на мои слова благодарности. У дверей миссис Липски удалось схватить меня за руку, и она пожала ее со значением.

— Приходите еще, ясно? — сказала она. — У нас этих кино страсть как много.

По пути домой меня разрывало желание поговорить о фильмах. Но Клер вела себя так, будто и не слышала моих слов.

— Бедный, больной старикашка. — Судя по ее интонации, она действительно за него переживала.

— Маленький вонючий пердун, — добавил Шарки.

— Не будь таким жестоким, — сказала Клер. — Он живет на одном легком. Долго он не протянет. Эмфизема. Еще хуже. Он умирает от душевных страданий. Ему немало досталось в жизни. Когда его включили в черный список, ему приходилось снимать под другими именами или побираться в Европе. Он и тогда уже был слишком болен для этого. Он имеет право быть сердитым на мир.

— А как он попал в черный список? — спросил Шарки.

— По-моему, он тогда придерживался левых убеждений. Его семью арестовали. Приблизительно в то время, когда Джо Маккарти обрушился на Голливуд{149}, Зип участвовал в съемках документального фильма о Поле Робсоне{150}, причем вложил в дело немало своих денег. Пошел на это из чистой любви. Не успел он оглянуться, как оказался по уши в дерьме. Его вызвали на заседание комиссии. Обвинили в нежелании сотрудничать. Не посадили его только из-за состояния здоровья. А может, еще и из-за размеров. Даже Маккарти не хватило духа публично издеваться над карликом. И потом, они, видимо, решили, что на обычном кинооператоре дивидендов не заработаешь. Поэтому они просто погубили его карьеру. Он с самых профессиональных вершин свалился на самое дно. От этого осталось много шрамов.

— А когда он начал работать с Каслом? — спросил я.

— Даже раньше, чем я могла представить. Зип работал на «Мученике». Он входил в состав съемочной бригады, которую Касл взял в Италию. Был одним из рабочих ателье. Он говорит, на него все смотрели как на своего рода талисман — карликам с этим приходится смиряться. Но Касл был другим. Касл стал учить его на шутера. Зип в то время был совсем мальчишка. Конечно, и Каслу было немногим больше, но по рассказам Зипа у них сложились отношения, как у отца с сыном. Касл увидел талант в Зипе и приложил немало сил, чтобы его проявить. Если не ошибаюсь, за это старик и преклоняется перед Каслом. Касл, несомненно, хотел вылепить из Зипа своего личного оператора. После краха «Мученика» Зип прилепился к Каслу. Возникла настоящая дружба. Начиная с середины тридцатых Зип стал получать массу предложений. От крупных студий. Много всякого мусора, но было несколько работ высокого уровня. Но какие бы предложения ему ни поступали, он предпочитал работать с Каслом, даже если его не называли в титрах. Вот тебе маленькая сенсация. Приехав на «РКО», Орсон Уэллс{151} чуть ли не сразу же отправился к Каслу. Спросил у него, какой бы фильм ему снять — ведь он получил от студии карт-бланш. Касл предложил ему «Сердце тьмы» Конрада{152}. Он сам многие годы вынашивал эту идею. Уэллсу мысль понравилась. Оператором у него должен был стать Зип. Конечно, план провалился. Уэллс стал снимать «Гражданина Кейна» с Грегом Толандом. Большая потеря для маленького Зипа. Но он попал в струю — ему предложили снимать другие хорошие картины.

— И что он думает об «Иуде»? — нетерпеливо спросил я.

— Он сказал, что видел там все, чему научился у Касла, и кое-что сверх того. Все эти… «трюки» — так он их называет. В «Иуде» они чуть погрубее, чем стали потом, но все они там есть.

— Например?

— Мы в это не очень вдавались. Я в это не вдавалась. Мне это не очень интересно. И потом, Зип не из тех, кто изливает перед тобой душу. Но я тебя с ним сведу.

— Как это?

— Он хочет еще раз посмотреть «Иуду». Я согласилась, но с тем условием, что он покажет тебе остальные работы Касла. Он согласился. Без особого энтузиазма, но все же согласился. Не забывай почаще отвешивать ему комплименты.

— Ты посылаешь меня одного? — спросил я. — А сама не хочешь посмотреть?

Она задумалась, прежде чем ответить.

— Пусть это будет твоим маленьким проектом, ладно? Его и на это было не очень легко уломать.

— А может, попытаться заполучить эти фильмы для «Классик»?

— Ни малейшего шанса! Он не выпустит их из рук.

— Я могу попробовать.

— Ну, попробуй. Посмотрим, что у тебя получится, — добавила она с иезуитской улыбкой. — Миссис Л., возможно, пожелает тебе помочь.

Прекрасно понимая, что она имеет в виду, я тем не менее спросил:

— Ты это о чем?

— Да брось ты, Джонни! Ты же знаешь, что старушка от тебя просто тает.

Я не очень убедительно попытался изобразить из себя невинного дурачка.

— Прекрати ты, Джонни, — вступил в разговор Шарки. — Давай, иди по стопам Флинна{153}. Только правильно разыграй карты.

— Вы и правда считаете, что мне стоит попытаться использовать ее влияние… таким образом?

— Только ради искусства, — сказал Шарки.

Позднее в этот день я еще раз попытался разговорить Клер о тех фильмах, что мы видели. Каждый раз она уходила от разговора. И только после того как мы улеглись в постель, я получил от нее ясный ответ. К тому же довольно тревожный.

Я болтал о «Доме крови», полагая, что Клер будет интересно узнать об этом фильме.

— Он и в самом деле потрясающий, — докладывал я, — Я понимаю, почему Зип им так гордится. Сам фильм — такая же дешевка, как и все, что делалось на «Юниверсал» в старину, но то, как они пользовались камерой, и свет… Я честно говорю, чуть в штаны не наложил от страха. Там есть несколько сцен, я тебе клянусь, — стопроцентная порнография. Только не настоящий секс, а так, вроде… его противоположность, если ты меня понимаешь. Ты должна это увидеть. Там есть один кадр — он снят через всю длину кровати, так вот, камера там словно бы плывет и плывет… ну, как летучая мышь. Знаешь, просто тошнить начинает. А потом…

Клер в темноте протянула руку и накрыла ладонью мой рот. Потом после долгого молчания прошептала:

— Он здесь. Ты что, не чувствуешь?

От этих слов мороз пробежал у меня по коже, хотя я понятия не имел, что она имеет в виду.

— Кто?.. — спросил я.

— Касл. Он здесь. С нами в постели.

И снова мороз пробежал у меня по коже. Это было непохоже на Клер. Я понятия не имел, как ей ответить. Потом она провела рукой по моему телу — по животу, потом спустилась ниже, к паху, и, лаская меня, спросила:

— Вот здесь, Джонни. Что ты почувствовал после этого кино вот здесь?

Застигнутый врасплох, я не знал, что ей ответить. Я лежал как бревно, а Клер играла с моим до странности безразличным членом. К моему удивлению, мне хотелось, чтобы она поскорее убрала руку. Ее прикосновение вызывало какое-то… грязное ощущение — я бы его так назвал, если бы мне хватило духу выразить это словами. И хотя я этого не сделал, Клер поняла, что я чувствую.

— Хочешь, чтобы я прекратила? — спросила она, — Знаешь почему? Потому что он здесь. Касл каким-то образом встал между нами. Как он это делает?

В ее голосе послышалась легкая, вопросительная дрожь, словно она рассчитывала, что я смогу ответить на вопрос за нее. Клер нечасто демонстрировала свою ранимость, но в ту ночь она была близка к этому. Конечно же, ответов для нее у меня не было. Я мог только спросить:

— А ты? На тебя он так же действует?

— И на меня! Черт его дери! Я чувствую то же самое. Я холодная. Замороженная. Бревно. Кусок грязного льда. Мне… стыдно. Чего стыдно? Я не знаю. И мне это не нравится. Считается, что кино — идеальное эротическое средство, так? Превосходное возбуждающее. Но только не ленты Касла. Они хуже порнографии. Они… Я не знаю, что это такое. То, что делает порнографию возможной. Это средоточие стыда. — Потом после долгой паузы, во время которой ее рука продолжала ласкать меня: — Как он этого добивается? Вот о чем нужно подумать. В чем секрет? Открой его. А когда откроешь, зарой куда-нибудь подальше.

Она приподнялась и наклонилась надо мной, тяжело задышала мне в ухо; ее рука не прекращала своих трудов и наконец получила то, чего добивалась.

— Больше я тебе ничего не скажу о фильмах Макса Касла. Я не знаю, о чем они. И не хочу знать. Только смотри, любовничек, чтобы этот человек не утянул тебя куда-нибудь. А если он начнет, то вспомни вот это. Вспомни, как мы с тобой занимались вот этим. Вот этим.

Она оседлала меня, мои бедра скрылись под ее обильными ягодицами. На какое-то время ее ритмично-стесненное дыхание вытеснило все слова — она предавалась наслаждению напористо, агрессивно. Так мы еще никогда не занимались любовью — словно подданные, взбунтовавшиеся против деспотической власти. В ту ночь Клер пользовалась моим телом воинственно — не любовь, а боевые действия. Но никто из нас не мог сказать, что же принесло такое отчаяние в нашу постель.

Когда она покончила со мной и, истекая изнеможением, распростерлась у меня на груди, слова вернулись к ней, и она прошептала мне в ухо:

— Возможно, он величайший из всех, кто был. Но если ты будешь цитировать эти слова и ссылаться на меня, я назову тебя лжецом. Потому что, будь моя воля, я бы все его ленты предала огню. Запомни, Джонни, все, что причисляет это к греху, есть зло. Вы слышите, герр Кастелл? Вы есть зло, зло, зло.

Тогда я этого не знал, но той ночью Кларисса Свон дала единственный в своей жизни критический разбор творчества Касла. И свелся он к одному предложению. Одному слову.

Хотя Макс Касл и стал персона нон грата в хорошо защищенной крепости кинематографических пристрастий Клер, она, демонстрируя враждебность, все же не могла полностью выкинуть его из головы. Она была безнадежно предана кинематографу, а потому не могла отрицать значение фигуры такого масштаба. Его фильмы не только глубоко задевали ее, но и очаровывали. Так возникла новая схема отношений — я уловил ее набросок, когда Клер впервые возложила на меня обязанности по организации фестиваля фильмов Касла. Она намеревалась иметь с Каслом дело через мое посредство. Я должен был стать ее посланцем, отряженным в стан врага, с которым она отказывалась иметь дипломатические отношения. Я занял важнейший в своем роде пост. Клер узнавала о Касле главным образом через мои сообщения и оценки. Но временами я чувствовал себя довольно неловко — как щипцы, с помощью которых она обращалась с ядовитым материалом.

На четыре месяца я стал постоянным гостем в доме Липски, а случались недели, когда я приходил к нему по три раза, просиживая долгие часы в проекционной за изучением фильмов Макса Касла. Хотя Клер меня об этом никогда не просила, я знал, что она ожидает подробнейшего отчета о каждом моем визите туда. Правда, когда я начинал рассказ, она напускала на себя рассеянное, даже отсутствующее выражение. Но я испытывал настойчивое давление ее любопытства. Она жадно впитывала каждое мое слово, а временами ее неодобрение прорывалось сильнее, чем ей бы того хотелось.

Мои отношения с Зипом, который присутствовал на каждом просмотре, поначалу выглядели малообещающими. Сперва он был исполнен решимости обходиться со мной, как с досадной помехой, незваным гостем; он терпел меня только потому, что я приносил «Иуду» — фильм, который он хотел видеть еще и еще. В первое время он общался со мной только посредством нетерпеливого кряхтения и сопения. Если я осмеливался задать вопрос, то в ответ получал лишь презрительную ухмылку, словно говорившую: «Ничего-то ты не знаешь». Но я был исполнен решимости преодолеть его раздражительность и выведать у него все, что ему известно о Касле. Я изображал безграничную почтительность, и это давалось мне без труда. Я не забывал щедро похвалить каждый увиденный фильм, пытаясь сквозь надетую им броню донести мою благодарность до его сознания. Но и при всем при том лишь к середине второго месяца он стал реагировать на меня по-дружески — конечно, по-дружески на свой лад. Я бы сгорел со стыда, если бы не верил тем высоким оценкам, которых не жалел для его (и Касла) работы. Но я начал понимать, что этот желчный старик просто жаждет того заслуженного признания, что он находил в моем лице. Мои слова были для него как скупой дождь запоздалой похвалы на выжженную за последние годы почву его жизни.

Прорыв произошел неожиданно на второй месяц нашего знакомства. Мы смотрели один из самых непонятных фильмов Касла начала тридцатых годов — «Доктор Зомби». Это была одна из нескольких лент, где его не упомянули в титрах. Даже к 1938-му Касл не смирился со своей постоянной пропиской в гетто категории «В»; он все еще надеялся переехать в район получше. Он брался за работу под псевдонимами, одним из них был — Морис Рош.

— Ты понял — Рош? — спросил меня Зип, насмешливо скосив взгляд, — Это из шахмат, — Я все равно не понял, но Зип больше не стал ничего объяснять — только презрительно хмыкнул, — Макс чертовски неплохо играл в шахматы. Кого угодно мог побить за доской. Башковитый — вот какой он был.

Я догадался, что по представлениям Зипа шахматы — это было шикарно, но в игре он, совершенно очевидно, ничего не понимал, а потому я больше не стал ничего спрашивать. Позднее я сообразил сам. Roche по-немецки означает ладья, замок. Зип знал еще четыре фильма, которые Касл поставил под этим псевдонимом; лишь потом согласился он ставить свое имя под такой унизительно второсортной работой.

Перед началом фильма я сказал Зипу, что видел этот фильм несколько месяцев назад ночью по телевизору. В то время я и понятия не имел, что это фильм Касла. Зип отрицательно покачал головой.

— Тебе только кажется, что ты видел этот фильм, сынок. Ты видел то, что обкорнали под нулевку. Вот у меня — настоящее. Этого ты не видел, — В его глазах появились озорные искорки, — Ты готов? — спросил он. Я кивнул, — Ну, тогда держись, — И он подал сигнал Йоси.

Свет погас. Фильм начался. Но не в моих глазах — в моих ушах. Раздался гром тамтамов, который продолжался на полную мощность не меньше пятнадцати секунд. Плохой звук с дефектной звуковой дорожки, но, уж конечно, громкий.

Потом на экране появилось первое изображение. Экран заполняет лицо, искаженное страхом. Черное лицо, вперившееся прямо в камеру. Лицо поворачивается, человек бежит, спотыкается о какой-то корень, его полуодетое тело блестит от пота. Из его рта вырывается панически-прерывистое дыхание и наконец достигает такой громкости, что заглушает непрекращающийся бой тамтамов. Камера подергивается (съемка ведется с руки), преследуя его, как тигр — свою жертву. Бегущий человек бросает через плечо полные ужаса взгляды, он несется со всех ног, хватает ртом воздух, хрипит. Бой барабанов усиливается. Возникают голоса, резкий хор низкого воя и улюлюканья, завывание в такт бега. И только теперь, хотя фильм идет уже целую минуту, появляется первый титр. «Доктор Зомби». Неровные буквы — резкость то пропадает, то восстанавливается. Используется тот поблескивающий, изменяющийся шрифт, который часто использовался в триллерах тридцатых годов. Остальные титры проходят быстрым потоком по экрану, пока продолжается погоня. Но глаз их практически не воспринимает — он прикован к бегущему человеку, разделяет его ужас.

Та версия «Доктора Зомби», которую видел я, начиналась по-другому. В ней были титры на фоне плохо нарисованных джунглей в сопровождении избитой записи из архивов студии — попавшейся под руку музыки в стиле «мороз по коже»: завывание электрического органа на фоне нервных скрипок. Увидев «Доктора Зомби» в первый раз, я решил, что это сопровождение — следствие вынужденной экономии; я и представить себе не мог, что Касл снял совершенно другое начало.

Прошло не менее двух-трех минут фильма, прежде чем я отчетливо понял, что стал свидетелем двух поразительных новаций. Вероятно, это был один из первых кинофильмов, в котором действие начиналось до титров; к тому же это был самый длинный непрерывный кадр, какие я видел, — камера, пока шли титры, неумолимо и непрерывно следовала за убегавшим. В середине тридцатых такая съемка была абсолютно невозможной на стандартной студийной площадке. Там просто не хватило бы места. И тем не менее мы видели сцену, в которой персонаж преодолевал, казалось, милю за милей.

Сцена заканчивается падением измученного страхом и бегом человека — он, лежа на спине, извивается, пытаясь руками отбиться от преследователей. Он открывает рот, но от страха не может даже кричать. Он издает сдавленные вопли, по мере того как камера наезжает на него. В последнюю секунду камера разворачивается и показывает то, что видит он. Две, три, четыре внушающих ужас физиономии — искаженные, демонические. Прежде чем экран темнеет, мы успеваем понять, что перед нами маски — маски жрецов вуду, с которыми мы позднее встречаемся в фильме. На темном экране звук голосов достигает жалобного крещендо, и наконец раздается последний пронзительный вопль. Тишина. Фильм начинается. Публика (по крайней мере та ее часть, которую представлял я) начинает смотреть кино с изрядной долей адреналина в крови, а заканчивает, испытывая чуть ли не чувство тошноты, пораженная зрелищем беспрецедентной жестокости: герой фильма умирает на муравьиной куче, где его распяла банда победоносных зомби. Кадр снимается сверху в жестоком и медленном движении, потом камера перемещается вверх и вниз, вверх и вниз… а потом съемка ведется, вероятно, со стропил. (Как это сделал Зип?) К этому моменту жертва в глазах безразличного бога сжимается до размеров насекомого. Нет необходимости говорить, что концовка, как и начало, из телевизионной версии была изъята.

Зип не отвечал ни на какие вопросы до конца фильма. А это дало мне возможность заметить еще одно расхождение с телевизионной версией. В «Докторе Зомби», который я видел раньше, на всем протяжении фильма звучала типовая студийная музыка. В касловском оригинале звучали тамтамы и голоса, то и дело нарастая от неторопливых и тихих до быстрых и яростных. Я сразу же спросил Зипа о музыке.

— Да, эти сукины дети выкинули весь барабанный бой. Они сказали, что это музыка для черномазых. Публике, мол, нужно совсем другое — вот это вот бла-бла-бла. Черт бы их драл, ведь они эту музыку получили от Макса практически бесплатно.

— Бесплатно?

— Ну да. Мы снимали какого-то очередного Джангл-Джима{154} — оттуда и декорации взяли. И аборигены тоже оттуда — десяток статистов в травяных юбках. Мы с Макси появились там, как только закончились их съемки, и сказали, чтобы они оставались в гриме, а мы тем временем снимем кой-какие общие планы. Вот так нам приходилось работать на этих дешевых фильмах. Использовали все, что оставалось от других или валялось без дела. Ну, Макс тут же приметил двух этих черных парней — действительно черных, не крашеных. Они были с Ямайки, статисты из какого-то другого фильма. Они стучали себе на тамтамах где-то там, в закоулке. Просто так — дурака валяли. Макс дал им пятьдесят баксов из своего кармана, загнал их в тон-ателье и попросил настучать для нас какую-нибудь музыку. Все, что ты слышал, — это из той, вероятно, часовой записи. Больше времени Максу не дали. А еще Макс им сказал: «Дайте мне и голоса. Только не английские, а мумбо-юмбо». Ну, черные ребята и это нам выдали. Так разошлись, такие были вопли и завывания — закачаешься. Бог ты мой, наверно, они решили, что их пробуют для «Тарзана» или чего-то в этом роде. Макси сразу понял — именно такая музыка нам и нужна. Настоящая музыка джунглей. Здорово, да?

— А эти кадры в начале?

Зип присвистнул.

— Хороша хитрость! Никто, кроме Макса, так и не допетрил, как делать такие съемки на студийной площадке. Мы с Максом все это хорошо спланировали. Всю ночь потратили на подготовку. Понимаешь, мы бегали по восьмерке, а по сторонам — все эти липовые деревья и лианы. Заставили того черного парня носиться кругами, а я следом на ручной операторской тележке и целюсь ему в самую глотку. Все сняли со второй попытки. Но на съемки ушло полдня. Не идеально, но на лучшее у нас времени не было. Ведь в те времена никто на эпизоды под титры денег не тратил. Макс сказал — лучшее, что мы можем сделать, это испугать всех в самом начале так, чтобы они со страху в штаны наложили. Может, тогда они и не заметят, какую дешевку смотрят. Ты обратил внимание в конце на эту маленькую примочку — я там камеру раскачиваю? Я лежал внизу как раз между актерами. В первый раз такая штука была снята без единого монтажного кадра. Мне пришлось перебираться туда с тележки и делать такое панорамирование — чисто с первого раза. Точно в яблочко! А в те времена камеры были куда как потяжелее нынешних.

Он погрузился в воспоминания, глаза его загорелись.

— Этот черный парень, актер… Вот был актер — первый класс. Макс сказал — изобрази испуг, и тот все изобразил в точности. Больше о нем никогда не слышал, — И потом воинственно: — На твой вкус это, небось, не «шикарно». Но вот что я тебе скажу. Это кино — лучше не бывает, если учесть, на что нам приходилось работать. А нам ведь почти ничего не давали. Актеры у нас были только те, какими в эту неделю располагала студия. А расходы — строго ограничены. Вот тебе столько, а больше ни-ни. Ты думаешь, твой Бергман смог бы работать на те гроши, что давали нам? Ха!

Сколько бы я ни говорил Зипу, что восхищаюсь фильмами, которые он мне показывает, он никак не мог оставить в стороне свою задиристость.

— Правда, мистер Липски, мне фильм понравился. В нем много интересных нюансов. Касл умел извлекать максимум из актеров. Это лучшая роль Кента Тейлора{155} из тех, что я видел. Жаль, что фильм поврежден, если это единственная копия оригинала…

— Поврежден? Что ты хочешь сказать — поврежден?!

— На тех двух сценах разрывы перфорации. В довольно важных местах. Но все равно, — поспешил я успокоить его, — эти эпизоды очень сильные. Кровь и правда стынет в жилах. Но вы должны признать, что они стали бы лучше, если бы пленку отремонтировать. Хотите — наш киномеханик Джон Шарки сделает все, что нужно. Это его специальность — ремонтировать поврежденные ленты.

Зип недовольно присвистнул.

— Ты думаешь, что я бы позволил повредить хоть одну ленту Макса? Послушай меня, сынок. Все фильмы, что у меня здесь есть, в идеальном состоянии. В первоклассном. Ты мне не веришь? Тогда спроси у Йоси. Давай, спроси.

Легкие Зиппа были для этого слишком слабы, поэтому крикнул я. Появился Йоси, волоча ноги; вид у него был усталый и недовольный, как всегда.

— Этот вот крупный специалист, — сказал Зип, кивая в мою сторону, — считает, что на ленте кое-где порвана перфорация.

— Перфорация в порядке, — сказал Йоси.

— Покажи-ка еще раз эту часть, — сказал ему Зип. — Давай-ка. Пусть он покажет, где там порвана перфорация. Вот что я тебе скажу, мальчик. За каждую порванную дырочку дам тебе по сотне баксов.

Озадаченный, я последовал за Йоси в проекционную, где он (неохотно и не скрывая этого) стал готовить к повторной прокрутке последнюю катушку. Когда мы дошли до эпизода, где я заметил рывки, он остановил проектор и открыл его.

— Перфорация в порядке, — сердито повторил он.

Я откинул дверцу фильмового канала, провел пальцем по кромке пленки, потом присмотрелся внимательнее. Все было цело. Я посмотрел на Йоси, пожал плечами и смущенно улыбнулся.

— Но при просмотре было полное ощущение порыва, — сказал я, вернувшись, Зипу, — Но найти его я не смог.

Мое смущение развеселило Зипа.

— Конечно не мог. Потому что нет там никакого порыва, вот почему. Это не порыв. Это проскольз. Так и задумано. — Он суховато рассмеялся.

— Проскольз?

— Ну да, проскольз. Ты наверняка о таком ничего не слышал. Изобретение Макса.

— А зачем ему нужно, чтобы фильм казался поврежденным?

— Застает врасплох, правда? — лукаво ответил Зип, — Тебе кажется, что там порыв, но твои глаза продолжают смотреть, так? — Он сделал мне знак, показывая на проекционную, — Скажи Йоси, пусть отмотает ленту до проскольза и прокрутит ее снова, — Он помолчал, потом задумчиво смерил меня взглядом и добавил: — И скажи ему, что мне нужен саллиранд.

— Что-что?

— Саллиранд. Так ему и скажи.

Я сделал, что мне было сказано. В проекционной Йоси снял с полки маленькую картонную коробочку и вручил ее мне. Зип вытащил из коробочки какой-то предмет размером с фонарик и протянул его мне — на, мол, посмотри.

— Ну, мистер Всезнайка, — сказал он своим самым язвительным голосом мудреца, — а теперь взгляни-ка через эту штуку.

То, что он мне дал, было похоже на маленькую подзорную трубу, а скорее на калейдоскоп. Глядя в окуляр, я не видел ничего, кроме нерезкого белого цвета.

— Что это? — спросил я.

— Направь ее на экран и закрой один глаз, — нетерпеливо бросил мне Зип, давая Йоси знак снова включить проектор.

Когда «Доктор Зомби» вернулся на экран, я, как мне и было сказано, приложил глаз к окуляру. Я не заметил, как это произошло, но далее наступил важный момент вроде эпизода в «Орфее» Кокто, когда герой ступает сквозь зеркало и оказывается в загробном мире. Я впервые увидел то, что находится под поверхностью фильма Касла.

Я увидел, что в фильме есть и второй ряд образов, неясный, но вполне различимый на экране. Эти образы подрагивали в вертикальной плоскости, словно лентопротяжка попадала на рваную перфорацию, но тем не менее они находились в определенной строгой последовательности. И то, что я видел (или думал, что видел), в этом нечетком визуальном ряду углубляло смысл фильма. Это никак не было связано с сознательным восприятием, но я понял, что своим необъяснимым воздействием на зрителя «Доктор Зомби» обязан этому второму, незримому кино, которое я теперь видел, а точнее, как я понял теперь, видел все время — с самого начала.

Как рассказал мне Зип, Каслу дали «Доктора Зомби» на доделку. Эдгар Ульмер{156}, один из «негров» студии «Юниверсал» и приятель Касла со времен Германии, сделал пять-шесть сцен, а потом его сняли с фильма. В качестве своего преемника он рекомендовал Касла. Работенка была довольно унизительная, но Каслу она была нужна, и студия знала об этом. Заплатили ему жалкие гроши, а бюджет фильма — был одни слезы. В то время зомби были популярной новинкой на рынке ужасов. Расчет был на то, что этот фильм даст сборы на волне успеха, который имел вышедший за год до этого «Белый зомби»{157} — самый похабный из фильмов Белы Лугоши{158}. Касл получил то, что осталось от Ульмера: сырой сценарий и сжатые сроки — две недели.

В сценарии предполагалось, что дело происходит где-то в карибских джунглях, кругом — сплошные дикари и шаманы вуду. Касл быстро переработал сценарий, что делал довольно часто, и дело повернулось куда серьезней. В фильме молодого врача-американца (играл его Кент Тейлор) и его сиделку-жену миссионеры привозят на неназванный остров, чтобы помочь им сдержать распространение ритуалов вуду. Миссионеры уверены, что из-за бедности и болезней аборигены снова обращаются к суевериям своих предков. Доктор призван восстановить веру в цивилизацию. Он трудится не покладая рук, но скоро обнаруживает, что ему мешает какое-то странное поветрие, охватившее остров, — оно превращает аборигенов в ходячих мертвецов. Он выясняет, что проблема не в болезни, а в дьявольски коварном заговоре. В фильме действует местный плантатор, одержимый мессианскими планами относительно острова. Касла очаровала эта роль, и он решил развить ее. Зип припомнил, что Касл пытался пригласить своего товарища — Эриха фон Штрогейма, потому что хотел видеть в этой роли зловещего вида германца, но высокомерный немец счел, что фильм ниже его достоинства. Касл остановился на Джордже Зукко с немецким акцентом; сыграл Зукко очень достоверно, возможно, это была лучшая его роль.

Постепенно плантатор заручается помощью шамана вуду, который умеет обращать аборигенов в зомби, готовых беспрекословно подчиняться своему господину. Касл так повернул всю историю, что маленький островной деспот приобрел глобальные масштабы фюрера а-ля Гитлер. Если вспомнить, что фильм был снят в начале тридцатых, то этот пустяшный маленький триллер Касла, вероятно, можно считать одним из первых вышедших на американские экраны откликов на возникновение тоталитаризма.

Кульминации фильм достигает в клишированной концовке. Зомби уносят жену доктора, которая оказывается в руках шамана вуду. Он угрожает ей змеями и отравленными стрелами и наконец, загипнотизировав, превращает ее в добровольную рабу плантатора. Здесь есть эпизоды, которые могут за пояс заткнуть непристойные сцены в «Белом зомби» и которые были начисто вырезаны студией перед выпуском фильма. Наш герой в мгновение ока отвечает ударом на удар. Он стряпает лекарство, которое излечивает зомби и возвращает людям разум. Но плантатор издевательски ухмыляется и говорит доктору, что все его усилия бесполезны. Он — плантатор — открыл секрет куда как больший, чем лекарство доктора. Люди хотят быть зомби. Они никогда не примут свободы, предложенной доктором.

В этом месте — когда доктор и плантатор выясняют отношения — и появляется первый «проскольз», как назвал его Зип: быстротечный монтаж кадров толпы — массовое выражение ликования, приветствия, торжественные шествия. Эти сцены были недостаточно отчетливы, чтобы разглядеть их даже при покадровой прокрутке, однако я решил, что это съемки какой-то современной хроники, в основном нацистских сборищ. Второй проскольз был смонтирован немного позднее, когда зомби, избавленные от колдовских чар, нападают на доктора, который их освободил. На этот раз странный инструмент Зипа выявил нечеткие изображения сражающихся людей — они бегут по полю боя, сотнями падают, сраженные пулями. Возможно, эта была реальная хроника Первой мировой войны. Здесь, в самый разгар второсортного ужастика, Касл ввел на удивление оригинальную интерпретацию зомбизма. Он определил его как символ человеческого желания быть рабом — желания, которое в его время победоносно шествовало по миру.

— Вот в этом-то весь Макс, — торжественно заметил Зип, — У него все шло в дело. Все, что может дать проектор или камера. Даже ошибки, ляпы. Ты посмотри, что он умел делать с бликами на пленке или с неровными склейками. Вот как в «Иуде». Кино — Макс знал его вдоль и поперек. — Он усмехнулся. — Я ему сказал, слушай, Макс, у нас все киномеханики с ума свихнутся: порывы вроде есть, а поди — найди. А Макс говорит, да не будут они на это время тратить, во всяком случае показывая такую второсортицу. На это-то и был расчет. Что киномеханики будут себе гонять картину, есть там порывы или нет. Черт бы их драл, они мало заботились — сгорит у них пленка или нет. В те времена они даже крупнобюджетные фильмы не особо хранили после показа. А с «Доктором Зомби» вот что произошло: они повырезали из него кадры и испортили всю картину. Повырезали все сцены с шаманом и девушкой. Слишком, мол, сексуально. А это, возможно, была лучшая роль Ванды Маккей{159}. Вырезали — и все. Обрезали концовку, когда банда зомби приканчивает доктора. На студии сказали, что они не могут делать картин, в которых зомби побеждают. Так что ножничками — чик! И великолепная концовка, в которой линчуют доктора, летит к чертям. Но Макс-то это иначе видел. Он им говорил: «Зомби побеждают. Оглянитесь вокруг. Людям нравится быть зомби». А они все равно взяли да вырезали. Если из фильма вырезали последнюю сцену, то какой это к черту фильм?! Но им-то на это было наплевать. Свиньи. Им нужна была всякая дрянь.

— А как вы это делали — проскользы? — Зип, вероятно, ждал этого вопроса, но его ответ я предвидел.

— А, так тебе хочется узнать? — Он упрямо фыркнул, — От меня этого никто не узнает.

— А это? — спросил я, показывая на трубку у меня в руке. — Как вы это назвали?

Ответил он только после того, как протянул руку и выхватил у меня трубку.

— Саллиранд, — сказал он. — Так это Макс назвал. Что, не понимаешь. Ты что, не знаешь, кто такая была Салли Ранд.{160}

— Я слышал про нее, — ответил я, — Она была танцовщица.

— Стриптизершей она была — понял? Вот именно это оно и есть — раздеваловка. Раздевает фильм, дает тебе возможность увидеть, что там под ним.

— Ничего подобного раньше не видел, — сказал я ему.

— Откуда тебе было видеть? — самодовольно сказал Зип, — И больше не увидишь. Это Макс изобрел, чтобы можно было вставлять свое тайное. Только глаза у него были такие, что ему эта штука была не нужна. У него было второе зрение во всем, что касалось кино.

— Тайное? Например.

— Например, вроде того, что ты видел с этой раздеваловкой. — Он уже прятал странный маленький прибор в коробку.

— А как он сделан? — спросил я, — Вы знаете?

— Конечно знаю. Его любой шутер может сделать. Всего-то и делов, что пара линз да светорассеиватель. Да еще маленькая такая штуковина для преломления лучей — ее Макс сам придумал. Потому что нужно, чтобы все встало на свои места, а это довольно-таки непросто. Но если кроме этого у тебя ничего нет, то у тебя нет вообще ничего.

— Как это?

— Потому что самое главное — это то, что у тебя на экране. Если у тебя нет светораздвоения, то ты и с саллирандом ничего не увидишь. Это все равно что ключ без замка. Ясно?

— Конечно, — сказал я так, будто что-то понял. — А вы мне не дадите саллиранд на денек-другой?

— Только через мой труп! — отрезал Зип, потом повторил эту фразу еще более мрачным тоном, чем огорчил меня: он и без того уже обитал в теле, которое слишком походило на труп.

Как можно тактичнее я попытался возразить.

— Вы что, никому не хотите открыть, как Касл делал такие вещи? Никогда?

Он словно всю свою несладкую жизнь ждал возможности ответить на этот вопрос. Ответ Зипа был похож на выстрел.

— Ты думаешь, Максу это понравилось бы после того, что они с ним сделали? Да ни в коем разе. Заставили его выпрашивать работу у этих бездарных жмотов. У Кацмана, Гальперина и всей этой шатии-братии{161}. Он для них Фу Маньчжу{162} делал. Ты только представь себе — это Макс-то!

Я видел, как от злости сжались его челюсти.

— Но ведь у него и друзья были, разве нет? — спросил я. — Люди, которые им восхищались и хотели с ним работать. Вы мне говорили, что, когда удача от него отвернулась, ему помогали Карл Фрейнд и Мурнау{163}.

— Это да. Немцы — они вместе держались. Кроме этой важной шишки фон Штернберга — уж такой высокомерный сукин сын! Только почему бы им было не подбросить ему какой работенки? Даже в плохие времена, когда он дошел до ручки, он мог такие фильмы делать — куда там им. Да с самого начала, когда он работал с этим, как его, Лени… Паулем Лени. Ведь весь свет в «Коте и канарейке» делал Макс{164}. А эта сцена на молоковозе, когда кругом огонь, как в аду? Тоже Макса рук дело. Ну, Лени-то хоть и сам был хорош, да и вообще парень неплохой. Он всегда Максу должное отдавал. А вот возьми ты этого Эдагра недоумка Ульмера — тут дело совсем другое. Господи ты боже мой. В «Черном коте» Макс снял ему все лучшие кадры, сценарий переписал, замысел изменил. А знаешь, сколько он за это получил? Курам на смех.

— Интересно, — заметил я. — Потому что вообще-то Эдгара Ульмера сегодня высоко ценят. Некоторые его фильмы называют шедеврами.

Зип уставился на меня; от удивления глаза у него чуть не вылезли на лоб, словно я его огрел дубиной.

— Ульмера? Кто же это его ценит?

— В основном французские критики. Главным образом за «Черного кота» и «Объезд».

— Французские? Ты хочешь сказать — из Франции? — Непритворный гнев исказил его лицо. Я спрашивал себя — не извиниться ли перед ним? — Мамочка моя! Это уж какой-то беспредел! Ты говоришь… Ты говоришь об Ульмере? Об Ульмере?

От отвращения он посерел. Я не упустил случая воспользоваться подвернувшейся возможностью.

— Вы же понимаете, что в ваших силах восстановить репутацию Касла. Есть немало режиссеров, которые ничего не пожалеют лишь бы научиться необычным приемам, о которых вы можете им рассказать.

Он раздраженно фыркнул.

— И кто же это будет учиться у меня, а? У этого маленького уродца, у карлика-коммуняки? Вышвырнули меня пинком под жопу — и все дела. Так что обойдутся, — Потом, посопев немного себе под нос, он поднял на меня глаза и лукаво улыбнулся, — Да ты и половины того не знаешь, что мы с Максом делали, — Ему явно хотелось поделиться со мной, и потому я молча ждал, а он, присосавшись к своей сигарете, делал одну за другой удушающие затяжки.

— Эд Дип? Ты о таком слыхал?

— О ком?

— Эх, ты, а еще в университете! Эд Дип. Древнегреческий парень.

— Вы имеете в виду Эдипа? Греческую трагедию?

— Именно. Мы с Максом хотели кино о нем сделать.

— Правда? Это интересно.

— Значит, ты считаешь, что это интересно? Ну, тогда я тебе скажу. Макс хотел, чтобы камера была глазом этого типа.

— Здорово. Рассказ от первого лица.

Зип скорчил гримасу.

— Первого лица… Ну ты и сморозил, профессор. Фильм должен был показать все эту историю так, как ее видел этот Эд. Теперь ты понял?

— Кажется, да.

— Черта с два ты понял, — брюзгливо проворчал в ответ Зип. — Этот тип был слепой. Ты что, этого не знал?

— Да, он ослепляет себя. Но это происходит в конце. Конечно, у Софокла есть еще одна трагедия, которая начинается, когда Эдип уже слеп. Она называется…

— Да, да, да. Вот о ней-то я и говорю — та, где он слепой. По ней-то Макс и хотел снять кино. Его глазами. Уловил?

Ничего я не уловил.

— Вы имеете в виду темный экран? Совсем темный? Но на что же тогда смотреть?

Зип начал смеяться, но внезапно разразился приступом мучительного кашля. Он любил щелкнуть «профессора» по носу; он получал от этого удовольствие в моей компании. Когда ему удалось набрать в легкие достаточно воздуха, он продолжил.

— На этом экране должно было быть много чего, уж ты мне поверь. Макс все спланировал. Мы даже кое-что успели снять — так, на скорую руку и задешево, — На лице Зипа появилось лукавое выражение, — И вот тут-то и начинается ундерхольд.

— Ундерхольд?

Увидев, что я не понимаю, он повторил слово, акцентируя каждый слог, словно диктовал его ребенку.

— Ун-дер-хольд. Это по-немецки.

Зип мог сколько угодно думать, что это по-немецки, но он явно ошибался.

— А как переводится?

— Ты же у нас профессор. Я думал, что профессора должны знать по-немецки.

Я никогда не говорил, что знаю немецкий. Но я понимал, что просить у него объяснения бесполезно. Как и обычно, у Зипа его просто не было. Я уже понял, что Касл частенько пользовался немецким, чтобы дурачить Зипа. Видимо, это был еще один такой случай. Я запомнил это словечко, надеясь разобраться в его значении позднее.

В тот вечер я пришел в «Классик» с ошеломляющей новостью о саллиранде. Шарки с его техническим складом ума был тут же покорен этим изобретением, хотя понять с моих слов, что говорил Зип о его устройстве, он так и не смог.

— Какие, он сказал, там линзы?

— Он не сказал какие.

— А еще и рассеиватель. Так он сказал?

— Да. И еще какой-то преломяющий фильтр.

Шарки покачал головой.

— Нет, так не поймешь. Ты говоришь, он ее точно тебе не даст на денек-другой?

— Абсолютно. У меня даже создалось впечатление, что он вообще жалеет, что показал мне ее.

— И я тоже жалею, — вставила Клер. — Лучше бы он держал это при себе. Фокус-покус.

Шарки был поражен.

— Ты хочешь сказать, что тебе не интересно, как она работает?

— Не интересно, — ответила Клер. — Я бы к ней и не прикоснулась.

— Не прикоснулась бы?

— Если бы у мадам Кюри было хоть немного здравого смысла, она бы не прикоснулась к радию. Теперь понял?

Что же касается рассказа о замысле «Эдипа», то и у Клер, и у Шарки это вызвало недоумение.

— Кино без картинки — я о таком слышал, — сказал Шарки. — Называется радио.

Пытаясь внести максимальную лепту в прояснение ситуации, я спросил у Клер, не попадалось ли ей немецкое слово, которое звучит «ундерхольд». Нет, ей не попадалось. Даже пробежав по всем unter- в своем немецком словаре, она не нашла никакого ключа к решению загадки Зипа. Вполне понятно, что ее вывод был категоричен.

— Тебе совершенно бесплатно показывают пустой экран от начала кино и до его окончания. Предполагается, что это и есть произведение искусства. Возможно, герр Кастелл полагал, что может себе позволить такую маленькую шутку.

— Не думаю. Зип говорил, что на экране при этом «много всего».

— Много чего?

— Этого он не сказал. Может, это как-то связано с саллирандом.

Хотя я еще несколько раз спрашивал у Зипа про саллиранд, но он упирался и напрочь отказывался говорить на эту тему. «И забудь об этом, понял? На твоем месте я бы вообще забыл, что видел эту чертову штуковину. Если бы эти сироты узнали, что у меня такая есть…»

Зип несколько раз упоминал «этих сирот» и раньше, но не объяснял, кто они такие. А когда я как-то раз задал ему этот вопрос, он замкнулся на остаток дня. Я уже понял, что об этом предмете нужно говорить деликатно. Через какое-то время я задал свой вопрос словно бы мимоходом.

— А что бы они сделали, эти сироты?

— Пусть это тебя не волнует.

Больше Зип никогда не говорил мне про саллиранд. Много воды утекло, прежде чем я увидел такой же.

Прошло еще две недели, и Зип сделал важное признание — почти исповедальное. К тому времени благодаря моей неизменной почтительности он смягчился в отношении меня и, уверовав в искренность моих похвал, рассказывал о своей работе с Каслом все больше и больше.

— Знаешь, вот некоторые из этих трюков — я их вижу, но, по правде говоря, не всегда в точности знаю, как они сделаны. — Я видел, что он был сильно смущен, говоря об этом. — То есть я не участвовал в таких вещах.

Не зная, что спросить, я просто ждал, когда он продолжит.

— Понимаешь, я делал все, что связано со съемками. Макс ни одному другому шутеру, кроме меня, не доверял. Но некоторые из этих трюков — ну вот как проскольз и все такое — делались при монтаже. Макс вроде как ни с кем этим не делился. Не потому, что он мне не верил. Такие уж вот у нас с ним были отношения. Он еще говорил: «Зип, ты классный спец. Поэтому ты мой самый ценный помощник. — В точности его слова. — Ты мои глаза и мои руки». Именно этим я и был — глазами и руками Макса, и я делал все, как ему было нужно. Знаешь, как со мной обращались на студиях до появления Макса? И после Макса тоже? Так, будто перед ними какая вонючая обезьянка или что-то в этом роде. Они от смеха помирали, глядя, как я надрываюсь, таская всякие тяжести. А я ни от какой работы не отлынивал, уж ты мне поверь. Но я знал, что могу быть шутером. У меня был глаз, точно тебе говорю. Остальное не имеет значения. Макс это знал. Он сразу понял, что у меня есть. Он дал мне шанс снимать. Знаешь, какое это чувство? Бог ты мой! Ни с чем другим не сравнится.

Когда Зип говорил о Касле, голос его дрожал от гордости. Казалось, что при этих воспоминаниях его тельце увеличивается в размерах. Но в его словах мне слышались и иные нотки — те, что вызывали у меня глубокое сочувствие. Я начал спрашивать себя, а в самом ли деле Зип так уж понимал Касла и значение его работы. Хотя Зип и не уставал твердить мне, какие они с Каслом были друзья, я теперь почти не сомневался — их отношения были далеки от партнерских, а о равенстве и говорить не приходилось. Мне даже пришло в голову, что Касл, вероятно, больше всего ценил в Зипе его упрямую преданность и добровольное раболепие. Зип был всегда готов стать безропотным инструментом в руках своего учителя — первоклассный оператор, который может справиться с задачей, даже не понимая ее смысла.

Я рассказал обо всем этом Клер.

— Я думаю, Касл неплохо поэксплуатировал Зипа. У Зипа на этот счет другие воспоминания, но мне кажется, Касл им пользовался, потому что Зипом было легко командовать.

Клер согласно кивнула.

— Чем больше я узнаю о твоем Максе Касле, тем меньше он мне нравится.

Мой Макс Касл. Это словосочетание закрепилось в ее словаре. Мой Макс Касл. Не ее. Из-за этого ее упрямого высокомерия у меня пропадало желание рассказывать ей обо всех тонкостях фильмов Касла. Я старался не обсуждать ту сторону его работ, которая была ей больше всего не по душе; например, всеподавляющая атмосфера декаданса в «Докторе Зомби». Зомби из этого фильма отнюдь не были послушными роботами. Они к тому же чисто физически вызывали какое-то особенно отталкивающее чувство — противные природе создания без души или разума, обитающие в человеческом теле. Я знал, что если бы Клер посмотрела эти фильмы, то изо всех сил постаралась бы поставить заслон перед этим чувством отвращения. И я решил сам ставить заслон для нее.

С другой стороны, благодаря моим отчетам уважение Клер к Зипу Липски неуклонно росло, невзирая на его неизменную сварливость. Она попросила меня разузнать побольше о том его периоде, когда он состоял в черном списке, и я разузнал. Выяснилось, что вообще-то политика его мало интересовала. Его родители всю жизнь были левыми — коммунистами, довольно известными в нью-йоркских радикальных кругах. В 1946 году они присутствовали на знаменитом концерте Поля Робсона в Кэтскилс{165}, сорванном бдительными патриотами. Старому мистеру Липски в той потасовке сильно досталось. Зип был убежден, что это и стало причиной его смерти год спустя. Он начал снимать документальный фильм о Робсоне (стоивший ему в конечном счете карьеры) скорее из преданности семье, чем по соображениям идеологии.

До этого, в начале войны, Зип нанял садовника-японца, которого после Перл-Харбора правительство усадило в лагерь. Перед тем как за ним пришла полиция, садовник попросил Зипа спасти от лагеря двух его сыновей. Зип согласился. Он взял двух мальчиков Йоси на время войны к себе, а на вопросы отвечал, что это китайские беженцы. Йоси в лагере серьезно заболел. А когда война кончилась, Зип и его взял к себе в качестве необученного доверенного слуги. Йоси и два его сына были фанатично преданы Зипу. Я видел, как сыновья работали у него в доме и в саду, а однажды занялись чем-то вроде капитального ремонта крыши.

Человеку, который идет на риск и оказывает подобные услуги, можно простить всю его сварливость и неуживчивость. Клер решила организовать в «Классик» фестиваль фильмов Зипа Липски, хотя мы оба и не знали, доживет ли до него старик. Ему становилось все хуже и хуже. Он и без того был хрупким и тщедушным; даже в лучшие времена болезни нечего было пожирать в его теле, кроме костей. А теперь казалось, что сигареты, без которых он не мог обходиться, поедали его, выжигали все внутренности. Жутко было видеть, как этот маленький склочный человечек сгорает прямо на глазах. Чем хуже ему становилось, тем дольше он спал. А это означало, что все чаще и чаще, приходя, я узнавал, что недужный Зип все еще спит. Так открывались возможности, которые ни за что не хотела упустить хищническая натура миссис Л.

Глава 9

Чем грозит Найлана

В течение двух первых месяцев моих посещений дома Зипа Липски я, изображая из себя недоумка, кое-как отбивался от сладострастных поползновений хозяйки. Но есть граница, за которой недоумок превращается в полного идиота, и я с Франни (она настаивала, чтобы именно так я ее и называл) давно перешел эту черту. Пожимание ножек под столом давно перешло в поглаживание ручки в темноте проекционной. А поглаживание ручки с каждым разом становилось все более страстным, напористым, требовательным. Встречали и провожали меня приторными поцелуями на пороге и настойчивыми приглашениями остаться на ночь. «Ты уверен, что не хочешь остаться на ночь? Уверен? Ну, может, останешься? У меня роскошная большая мягкая кроватка — ждет тебя наверху».

Если Зип и замечал это (а как он мог не заметить?), то не вмешивался. У меня создалось впечатление, что он давно смирился с настырной похотливостью своей жены, но я понятия не имел, как далеко можно зайти, не вызывая его гнева. Вероятно, я смог бы тем или иным способом отбиваться от сладострастной Франни бесконечно долго, если бы потребность Зипа во сне не увеличивалась с каждым днем. А это давало Франни возможность оставаться со мной наедине по нескольку часов в дни или вечера просмотров. Он не теряла времени даром и весьма агрессивно пыталась перетащить меня на диван или в одну из пустых спален, а натолкнувшись на мое нежелание, надувала губки, как настоящая Бетти Буп{166}. Защититься я мог, только завязав разговор. Но вскоре обнаружилось, что тем для разговоров у Франни кот наплакал. Могла ли она рассказать мне что-нибудь о Максе Касле? Нет, она познакомилась с Зипом позднее, уже после начала войны. Ей только известно, что Зип его боготворил, потому что никто другой не дал бы человеку вроде Зипа такого шанса в жизни. Что она думает о фильмах Касла? Ой, они такие жуткие, она от них впадает в тоску, кому нужны такие занудные фильмы?

— Мне нравятся любовные истории, — тут же сообщила она мне. — Может быть, посмотрим что-нибудь такое? Это было бы здорово. Ты не видел «Осенние листья»? Там Джоан Кроуфорд (а ей тогда уже было за пятьдесят, что бы там ни говорили) охмуряет этого молоденького парнишку — Керка Дугласа, кажется, или Клиффа Робертсона. Не, Рока Хадсона{167}. Но дело не в этом — самое главное, что он в два раза ее моложе, а от нее был-таки в восторге.

У нее была привычка щебетать писклявым детским голоском, морщить нос и играть ямочками на щеках. По-видимому, она полагала, что это делает ее неотразимой.

Наконец, зацепившись за последнюю возможность, я завел разговор о постерах на стенах.

— «Найлана — опасности жизни», — заметил я. — Я это видел. Все серию. А иные и по два раза.

Франни моргнула глазками.

— Видел? Но ты тогда должен был быть совсем малюткой.

— Ее показывали и после войны.

— Я не знала, что тебя интересуют сериалы. Я думала, что ты для этого слишком башковитый.

— Ну, я ведь тогда был мальчишкой. Найлана была моей первой страстью.

— Была?

— Я по ней с ума сходил.

— Ты говоришь о сексуальных фантазиях и всяком таком?

— Конечно, все это было очень по-детски. Но след остался. Я не знал, что Зип работал над сериалами.

— Глупышка! Конечно же, он над ними не работал. Когда снималась «Найлана», Зип был на коне.

— Зачем же здесь тогда эти постеры?..

— Ну, я ведь здесь тоже живу. Это мои постеры. Это я.

Я в изумлении уставился на нее.

— Вы — Кей Эллисон?

— А ты что — не видишь. Ну уж брось, неужели я так сильно изменилась?

«Бог ты мой», — сказал я себе.

— Бог ты мой, — сказал я вслух, — Вы и в самом деле Найлана?

Как я ни старался переиначить ее пухленькое под коркой косметики лицо, но не мог найти в нем черты моей первой любви. Кей Аллисон была стройной брюнеткой и красавицей, с большими глазами и курносенькая. Ничего этого у Франни Липски не было. Ей, вероятно, не исполнилось еще и пятидесяти, но из-за толщины и неопрятности она казалась гораздо старше.

Я глуповато сказал:

— Но вас зовут Франни…

— Франни — это мое настоящее имя. Франсес Луиза Дюкас. А в кино меня звали Кей Аллисон. Ты и «Найлану и поклонение кобре» видел?

— Конечно. И «Найлану и долину судьбы» тоже.

Мне бы почувствовать, что мои ответы могут вселить в нее надежду. Они так на нее и действовали, но я в своем удивлении этого не замечал и продолжал в том же духе.

— Этот мне нравился больше всего, там на ней… на вас была такая леопардовая шкура…

Она захихикала от удовольствия и передвинулась вместе со стулом поближе ко мне — наши колени столкнулись.

— Ты видел меня в мой звездный миг, — пропищала она, — Ты мне никогда не писал — не просил снимок с автографом?

— Писал.

Я ей не сказал, что снимок этот до сих пор бережно хранится в подвале родительского дома вместе с собранием комиксов и призами, выигранными на купоны от сухих завтраков. Теперь этот снимок, которого я не видел уже несколько лет, вероятно, потемнел и выцвел. Может быть, до нее добрался всепожирающий грибок Модесто. Но женщина, некогда похожая на ту, с фотографии, находилась теперь передо мной, воскрешая все то, что снимок когда-то символизировал.

— Я тебе открою один секрет, — прошептала Франни, наклоняясь ко мне, — фотографии не я подписывала. Это делала студия. Даже когда мой контракт давно закончился. Но те письма я видела. Ох, сколько мальчиков мне писали. Видел бы ты кой-какие из этих любовных записочек. Ого-го. Так тебе послали мою фотку в леопардовой шкуре? Надеюсь, что эту.

— Да, эту.

— Ну так что, хороша я была? Эта леопардова шкура так плотно на мне сидела — не пошевелиться, — Она рассмеялась, — Я могла сто раз из нее вывалиться. У нас вокруг съемочной площадки повсюду стояли парни с киностудии, ждали — когда это случится. Потому что я ведь сама снималась во всех трюках. Боженьки ты мой! Я, наверно, чокнутая была. Но я думаю, поэтому-то мне и дали ту роль. Никого не нужно было нанимать на трюки. Я делала все, что мне говорили. Как в тот раз за мной гналась обезьяна (а это был Бини Выбровски, футболист в обезьяньем костюме), а мне нужно было на канате перепрыгивать через крокодилов. И как раз посредине… догадайся что, — Еще несколько смешков, — Трах-бах — обе сиськи наружу. Я так расстроилась, что не попала на площадку приземления. Висела себе в воздухе, что твоя цыганка Роуз Ли{168}. У них денег на пересъемку не было, потому они взяли и просто вырезали кусок. Но если посмотришь внимательнее в конце этого эпизода, то заметишь, как они у меня начинают вылазить. Там такой коротенький монтажный кадр. Те ребятки, что там стояли и глазели, вот для них картинка была, уж можешь мне поверить.

Боже мой, я ведь это помнил! Помнил! Я тогда остался на три сеанса — убедиться, не обманывают ли меня глаза.

— Знаешь, — продолжала Франни, — кто-то из них все же сделал мне подлянку — вырезал этот кадр, где я вишу с сиськами наружу, и продавал фотографии по всему городу как порнуху какую. Ух, как тебе, наверно, хотелось это увидеть, а? У меня есть одна наверху. Хочешь глянуть? Пойдем — покажу.

Всю свою юность лелеял я надежду, что где-то в мире существует такая фотография. Но, конечно же, я бы никогда в этом ей не признался, хотя она сейчас и ерошила мои волосы и делала маневры, словно собираясь плюхнуться мне на колени.

— И что же с вами стало? — спросил я. — Я хотел сказать — в Голливуде?

Она улыбнулась печальной, горькой улыбкой и пожала плечами. До этого она не посылала мне такого искреннего взгляда.

— А ничего. На этом моя карьера закончилась. Все сериалы были сняты за год. Бог мой, я сейчас эти фильмы один от другого не отличу. А потом они просто прекратили снимать сериалы. Но после этого если я искала работу, то всегда была Дева джунглей. А Девы джунглей больше никому не требовались. Знаешь, когда меня открыли… Это у них так называется — когда какой-нибудь слизняк уводит тебя после вечеринки к себе домой, а там укладывает в постель — вот тебе и открыли. Так вот, этот старый плешивый пердун, продюсер, как он говорил, тогда мне сказал: «Ты будешь второй Бетти Грейбл»{169}. Понял? — Она сделала разворот кругом, юбка ее взметнулась до середины бедра, а она прижала ее руками, так что под материей четко проступили контуры ягодиц; она горько улыбнулась мне через плечо. Классическая красотка с открытки, — Ну что, ножки у меня еще ничего? Ну, для такой старушки, как я, что ни говори, неплохо. Каждый раз, когда меня открывали, мне обещали, что я стану второй — второй Ритой Хейуорт. Второй Линдой Дарнелл. Второй Марией Монтес. Ты только представь себе — вторая Мария Монтес. Как бы это выглядело? Я уже понимала, что быстро опускаюсь на дно. Спасибо Зиппи. У него был такой щедрый дар — брать к себе людей.

— Вы с ним познакомились, когда снимались в этих сериалах?

— Нет, еще раньше. Когда я была всего лишь старлеткой. Старлетка — ты знаешь, что это такое. Это означает, что ты должна появляться на всевозможных вечеринках и… ну, ты сам знаешь что. Мы познакомились на вечеринке в студии. Там был один настоящий подонок — он все хотел меня уболтать сниматься в порнухе. Зиппи видел, что я совсем зеленая. Он меня предостерег и пообещал эпизод в фильме, который в это время снимал. Так у меня все и началось. Однажды я снялась в эпизоде с Барбарой Стенвик. «Леди бурлеска»{170}. Там меня можно увидеть за ее плечом. И на Найлану просмотр мне тоже Зип устроил. Он хоть и был всего лишь недомерком, но сердце имел золотое. К счастью для меня, у него была душа, потому что я после Найланы попала в отчаянное положение. Понимаешь, у меня всегда была эта проблема с весом, просто ужас какой-то! Долго мне в старлетках уже было не проходить. А потом и Зиппи начал болеть, и ему требовался уход. И вот… Слушай, ведь это тот же самый бюст, что ты видел в той леопардовой шкуре. Сорок дюймов. И ни на йоту больше — все как тогда, просто у меня и все остальное с буферами подравнялось.

Она стояла надо мной, раскачивая той самой грудью, которая не давала мне покоя всю мою юность. И я против своей воли отреагировал. Но не на чудаковатую женщину, которая кривлялась передо мной. Меня соблазнили собственные детские фантазии.

За дни, проведенные в доме Липски, я многое узнал о магии фильмов Макса Касла. Но и Франни на свой собственный манер научила меня кое-чему — от нее мне стало известно о том, как умеет обманывать кино. Потому что в конечном счете я пошел с ней наверх посмотреть на фото Найланы неглиже. И даже если бы я протестовал (а я не протестовал), она бы все равно настояла на том, чтобы провести сравнение виденного мной на фото с оголенным оригиналом. Да, мне пришлось согласиться, что сорок обнаженных дюймов были сорока обнаженными дюймами самого высокого пошиба. Потому что хотя Франни и стала слишком полной, слишком старой и слишком занудной, какая-то неосязаемая ее часть (принадлежавшая скорее моему остаточному юношескому воображению, чем женщине передо мной) все еще была моей Найланой. Совершая с ней неуклюжие движения на постели в одной из пустующих комнат наверху, я понял, что мчусь по черному туннелю собственной души, погружаясь в подземные потоки своей подростковой похоти, которые, к моему удивлению, еще не пересохли. Нет-нет, они сохранились и даже остались полноводными — навязчивые и совершенно ирреальные образы желания, насаждавшиеся кинематографом в незрелых мозгах. Неувядаемая красота, бесконечный поцелуй, ночные страсти — они достигают крещендо на музыкальной теме Макса Штейнера{171}, венчающей фильм, который навечно замирает в точке высочайшего напряжения.

В одиннадцать лет каждый мальчишка становится бесом, который одержим ненасытным голодом. Кинофильмы нашего детства кормят этого демона со стола сексуальных ожиданий, которые умирают вместе с нечистой, неаппетитной обыденностью их реализации. Этот демон продолжает жить в каждом взрослом мужчине; разочарование озлобляет и раздражает его, он сражается со зрелостью, которая по его, демона, убеждению есть не что иное, как капитуляция. Юность свою мы проводим в поисках реальности, которая, кажется нам, находится по другую сторону наших иллюзий. Но в конце наших поисков мы обнаруживаем то, что находится по другую сторону киноэкрана: темное и пустое пространство, которое лишь выявляет нереальность того, что мы искали. А потому в зрелые годы мы тщетно пытаемся вернуть себе иллюзии. Это удается лишь немногим. Но мне повезло — я смог оживить то, что другие утрачивают навсегда. Это стало возможным благодаря Франни. Обиделась бы она, если бы узнала, что мгновения нашего неуклюжего распаленного соития были для меня поиском химер, что я использовал ее пышную, перезрелую плоть, чтобы воскресить фантом Найланы? Не думаю. Ведь я давал ей возможность снова стать Найланой. Ее звездный час настал вновь.

Я так и не узнал, догадывался ли Зип о том, чем занимались мы с Франни; правда, все ограничилось двумя-тремя скоротечными встречами, после чего мои фантазии изрядно поблекли и я стал избегать ее, как прежде. Я думаю, Зипу было все равно. Даже за те несколько месяцев, что я провел с ним, он с каждым моим приходом становился все медлительнее и холоднее. Иногда промежутки между его тяжелыми хрипами возрастали настолько, что я, сидя рядом с ним в темноте, спрашивал себя: уж не умер ли он, и наклонялся к нему поближе — через несколько секунд слышался его хриплый вдох.

А может быть, он, зная о моих забавах с Франни, даже испытывал ко мне благодарность. Франни как-то раз призналась мне:

— Мы с Зипом по правде-то и не муж и жена вовсе, ну не так, как все люди. Понимаешь, он ведь, бедняга, все время болеет. А я ему скорее как нянька.

Как я понял, Зип последние двадцать лет жизни отчаянно боролся с болезнью, заставляя свои легкие качать кислород по умирающим тканям. Может быть, он испытал бы облегчение, узнав, что Франни не обречена на полное воздержание. По крайней мере, я успокаивал себя такой мыслью.

К тому времени, когда мы три раза просмотрели его собрание касловских фильмов, я пришел к неутешительному выводу. Зипу толком нечего было рассказать о человеке, которым он так восхищался. Касл явно очаровал Зипа своим харизматическим обаянием. Но это обаяние складывалось в том числе и из умолчаний, облекавших Касла некоей таинственностью. Например, Зип почти ничего не знал о работе Касла на «УФА». «Тайна за семью печатями, — не раз говорил мне Зип, когда я спрашивал о первых творческих шагах Касла, — Он об этом никогда не говорил». Но и голливудские годы, когда они тесно сотрудничали, в воспоминаниях Зипа изобиловали белыми пятнами, особенно в том, что касалось довольно длительных периодов в тридцатые годы, когда Касл уезжал в Европу, пытаясь собрать там денег для независимых постановок. Зип сопровождал его туда только один раз. В ту поездку (Зип говорил, что она состоялась летом 1938 года) даже велись какие-то съемки — во Франции, Дании и Швейцарии. Вот когда он пытался восстановить в памяти подробности того путешествия, и всплыли еще раз «сироты».

— Похоже, сироты были для Касла большой проблемой, — обронил я так, словно мы уже не раз говорили на эту тему.

— Уж не сомневайся, — Зип чуть ли не плевался от ненависти. — В особенности эта дамочка Пуль-цик. Она нам все планы изгадила, старая сволочь!

— Она ведь тоже была одной из сирот, да?

— Ну да. Самой важной из сирот. Макс ее даже боялся. Он ее ненавидел. И я тоже. Знаешь, как она меня называла? Обезьянка.

— Но мне казалось, она помогла Каслу в начале карьеры.

— Помогла. Она была ему вроде как спонсор, когда он пришел туда мальчишкой. Но уж если эти сироты вцепились в тебя, то ни за что не отпустят. Понимаешь, ей не нравилось, если Макс снимал кино сам по себе, и сироты не могли им распоряжаться по своей воле.

— Но как же они могли влиять на его работу из Европы?

— Они же были не только в Европе, — ответил он, давая мне понять, что я задал дурацкий вопрос. — Они были здесь — на всех студиях. Вот как эти чертовы близняшки.

— Близняшки?

— Рейнкинги, Рейнкинги. Они у Макса делали весь монтаж. Вот тогда-то они и вставляли все эти трюки. Понимаешь, они всё знали о фликере{172}.

— О фликере?

— Ну да. Поэтому-то фильмы Макса так хороши. Из-за фликера. Они знали, как им правильно пользоваться. Рейнкинги и он.

— Фликер? — Я недоуменно почесал затылок, — Значит, это был один из трюков.

— Эх, ты, голова! — Моя непроходимая глупость выводила его из себя, — С помощью фликера трюки-то как раз и получались. Сначала нужно овладеть фликером, понял? А тогда уже можно вставлять любые трюки.

— Ясно-ясно, — сказал я, ничего не понимая, — Значит, фликер — это…

— Что — это?

— Я как бы вопрос задаю… Что такое фликер?

Зип внезапно замолчал, словно решил нажать на тормоза в мозгу.

— Так я тебе и сказал, — ответил он, возвращаясь к своему тону крутого непробиваемого всезнайки.

Теперь я почти не сомневаюсь, что все его выраженьица вроде «так я тебе и сказал» прикрывали его собственное невежество. А когда у него не находилось ответов, он становился желчным.

— А как у вас складывались отношения с Рейнкингами?

— Жуть! Они на меня смотрели так, будто я полное дерьмо, вот как. Надутая немчура, чтоб им пусто было! Они меня называли «механик». Можешь себе представить — механик! Ты представляешь?! Монтаж — вот это искусство, понял? Так они про себя думали. А тот, кто для них снимает, — механик. Они все делали, чтобы меня выжить. А Макс — он бы меня допустил к монтажу. Но только не эти — не Рейнкинги.

— Вы говорите, что они были близнецами. Два брата?

— Один был мужчина. Хайнци его звали. А кто другой — один Господь знает. Франци. Но я-то их называл Ганс и Фриц.

— Вы не знаете, был второй мужчиной или женщиной?

— Среди этих сирот были всякие педики. Педики. Как и эта фон Пуль-цик. Кажется, она была женщиной. Но только лесбиянкой — из тех, что воображают себя мужиками. Были у меня на ее счет подозрения. Меня бы не удивило, узнай я, что она бреется по утрам.

— Значит, эти близнецы были монтажерами. Я не помню, чтобы их имена стояли в титрах.

— Им на это было плевать. Они и не хотели, чтобы там стояли их имена. Им только одно и нужно было — работать с молодыми монтажерами, зелеными новичками. Или с бездельниками. И тогда они вроде как брали всю работу на себя. Они, понимаешь, дело знали и нюх имели, что уж тут скрывать. И они повсюду шлялись со своими советами. То есть советовал всем Хайнци, а Франци — от того я вообще никогда и слова не слышал. Тот был настоящее привидение. Ну вот им и позволяли делать всякие штуки. В особенности с дешевыми фильмами. А кто там на дешевке работает — всем было плевать.

— И студия им это позволяла?

— Кто-то на студии им это позволял. Кто-то их подкармливал.

— Кто?

— Так я тебе и сказал.

— А на какой студии они работали?

— Да на всех. Эти сироты по всему городу работали.

— Вы хотите сказать, что сироты были везде, на всех студиях?

— Не везде. Я не говорил «везде». Но они были как раз в таких местах, чтобы всюду можно было совать свой нос.

— А почему Касл так считался с этими сиротами?

Мой вопрос, видимо, показался ему глуповатым.

— Бог ты мой, да ведь Макс сам был сиротой. Но он-то был не как остальные, не относился ко мне так, словно я полное дерьмо.

— Макс был сиротой?

— А ты не знал?

— Но вы же сказали, что Макс ненавидел эту Пёльциг.

— Правильно, потому что Макс хотел быть сам по себе. Он хотел снимать свое кино. Ну а эта старая сучка обиделась и ушла. Вот ведь надутая стерва. И уж Макс ей тоже много чего наговорил.

— Это случилось тем летом — в тридцать восьмом году?

— А мы о чем говорим? Конечно, о том лете. Я даже думал, Макс ей сейчас как врежет.

— И где же это они так поспорили?

— Я ж тебе говорил — в Европе.

— Я хотел спросить — наверно в Париже?

— В Цюрихе. Когда мы были в Цюрихе. Там у сирот штаб-квартира была. Ну они тогда и полаялись.

— А вы не помните, о чем они говорили?

— Не. Это же все по-немецки было. Я и слова не разобрал. Но спор был горячий. Тогда-то она и назвала меня обезьянкой — мне потом Макс сказал.

— Ну и чем все это кончилось?

— Она нас тогда со всех сторон обложила — Максу ни гроша не удалось достать, — Потом он с умным видом добавил: — А у нас тогда Гарбо должна была сниматься.

— Грета Гарбо?

— А ты что, знаешь какую другую Гарбо? Она там расписалась у Макса в какой-то бумаге. А тут на тебе — капут. Нету денежек — нету и Гарбо.

— Вы хотите сказать, что Макс Касл собирался снимать Грету Гарбо в одном из этих фильмов?

— Верно. Только ее глаза. Больше ему ничего не нужно было. Только ее глаза. Мы пытались организовать съемки — два, три раза. Но всегда мимо кассы — денег не было. А она много хотела. Пятьдесят тысяч баксов за два, может, три часа съемок. По тем временам — большие деньги.

— Значит, Каслу ее так и не удалось снять?

— Какие уж тут съемки — эта Пульцик все ему испортила. Максу так и не удалось денег собрать. Глаза мы сняли. Но не Гарбо.

— А чьи же?

Он смерил меня хитрым взглядом.

— Догадайся.

— Сдаюсь.

— А ты подумай. У кого глаза вторые после Гарбо? Я говорю, если тебе нужны печальные глаза. Такие Максу требовались. Печальные.

— Нет, правда, я понятия не имею.

— А, ты вообще о чем-нибудь понятие имеешь? — Зип, разговаривая со мной, постоянно терял терпение и обвинял меня в невежестве, — У Сильвии Сидни{173}. Разве нет? Я говорю — только глаза крупным планом.

— Как я сам не догадался?!

— Уж я-то знаю, что говорю. Шутеры знают толк в глазах. Вот если тебе нужен внутренний свет — ищи там. В глазах. Сильвия Сидни. Обалдеть, какие глаза. Может, лучше, чем у Гарбо. Она и много-то не брала. За тысячу баксов у нас снялась. Милая девочка. Я бы в нее мог влюбиться.

— И вы сняли только ее глаза?

— Макс был помешан на глазах. Он их собирал. Если ему нравились чьи глаза — как у Гарбо или у Сильвии, — он пытался их снять. Иногда Макс приглашал какую-нибудь шваль только потому, что у парня были классные глаза. Мы их снимали и откладывали — на будущее.

— На будущее?

— На будущее, для его собственных фильмов. Все время, что я его знал, у Макса в голове была дюжина фильмов, и он пытался наскрести на них деньги. Но все, что ему удалось, — снять сцену здесь, пару кадров там. Когда я стал зарабатывать хорошие деньги, я сам ему давал, но я же не Луис Б. Мейер{174}, черт меня возьми.

— И как он собирался использовать эти глаза?

— Глаза для Макса имели особый смысл. Знаешь, что он сказал как-то раз? «Господь — в глазах. И дьявол тоже там, когда ты моргаешь», — Зип уставился на меня вопрошающим взглядом, словно хотел, чтобы я прокомментировал это высказывание. Но я промолчал; он хрипловато хмыкнул и продолжил: — Он частенько говорил: «Глаза — это врата рая и ада», — Зип снова помолчал — он изучал меня взглядом, явно рассчитывая, что на меня это произведет впечатление. Я ответил ему кивком и многозначительным «гм». Казалось, это удовлетворило его, — Он всюду в фильмах рассовывал эти глаза — Макс. Как в «Доме крови». Там в тени одни глаза, куда ни посмотришь, — он снимал этих накачавшихся актеров на одной из вечеринок, когда они смотрели, как танцует Ольга…

— Ольга? Вы хотите сказать Ольга Телл?

— А кто же еще? Подружка Макса. Хорошенькая.

— А что она танцевала?

Лицо Зипа окаменело.

— Не суй свой нос в чужой вопрос, понял?!

Я быстро переменил тему.

— Значит, вот откуда все эти глаза в «Доме крови»?

— Ну, не все. Некоторые. У нас с Максом еще много было в запасе. Он хотел сделать кино, в котором были бы только глаза — одни глаза. Ну и, конечно, светораздвоение.

— Да-да… светораздвоение. Это один из трюков, да?

Зип издал сердитое шипение.

— Да нет же! Светораздвоение — это светораздвоение, и ничего больше. А уж поверх него можно, если хочешь, накладывать трюки. Но это был никакой не трюк, как и проскольз.

— Больше похоже на фликер.

Еще одно характерное шипение.

— Да нет же! Фликер — тот всегда был. Ты мог раздваивать свет по фликеру, но это было не обязательно. Светораздвоение только выявляло фликер. А фликер — это основа основ. Это как дыхание. Структура — вот что это такое. Так Макс об этом говорил. Он говорил, есть структура и есть… — Он пытался вспомнить то, что заучил когда-то наизусть, но так и не понял, — Черт, забыл. Они же всегда по-немецки говорили — между собой. Наклад. Во как. Структура и наклад. Трюки — это был наклад. Их в основном добавляли при монтаже. Так что шутеру вовсе не нужно было все это знать.

— Значит, светораздвоение никак не было связано с трюками?

— Ну да.

— Это была разновидность освещения?

— Ну да.

— И все эти штуки — светораздвоение, трюки — были частью ундерхольда?

— Ну да, что-то вроде.

— А ундерхольд — это?..

— Так я тебе и сказал.

Я с сознанием выполненного долга сообщал обо всем этом Клер, надеясь, что она выудит какую-нибудь истину из всего этого тумана. Но она понятия не имела ни о проскользах, ни о фликерах, ни о светораздвоении.

— Это какая-то совершенно новая разновидность кино, — сказала она тоном, в котором отчетливо слышалось неодобрение, — Я себя от этого чувствую как древний бард, которому сообщили о какой-то новомодной разновидности литературы, называемой «пись-мо».

— Беда в том, — сказал я, — что Зипу, мне кажется, больше нечего сказать — он больше ничего и не знает. Касл нанял его, чтобы снимать свои фильмы, но монтажом Зип никогда не занимался. Это всегда делали Касл и Рейнкинги. Зип считает, что именно Рейнкинги его к этому и не подпускали. Но я не уверен. А может, сам Касл не хотел. Зип отличается преданностью, но мне кажется, что Касл не платил ему той же монетой. Кстати, Зип отснял много материала, который вроде бы не имел никакого отношения к тем фильмам, что они делали. Задел на будущее. Он часто снимал в доме Касла, когда тот устраивал вечеринки. У Касла никогда пленки не оставалось — всю расходовал. Он даже ходил по студии и клянчил — нет ли у других режиссеров.

— И что стало со всеми этим изъятиями и другим материалом? — спросила Клер.

— Какая-то часть, наверно, попала к Зипу. Но я думаю, что не очень много. За это он и невзлюбил Рейнкингов. Они наложили лапу на многое из того, что монтировали для Касла.

— А что с ними случилось после смерти Касла?

— Зип считает, что, когда война кончилась, они вернулись в Европу. К тому времени у Зипа было прочное положение. Студии приглашали его на лучшие фильмы. С кругом Касла он потерял всякую связь, хотя и прежде у него с ними особо теплых отношений не было.

— Но он говорит, что тут еще были сироты?

— Эти воспоминания — из того времени, когда он еще работал. Он говорит — ему пришлось постараться, чтобы они не наложили лапу на его фильмы. Он теперь уже лет десять не у дел, так что все могло измениться.

Клер взвешивала услышанное от меня.

— Помнишь, когда мы распаковывали «Иуду»? Там был конверт с цюрихским штемпелем. Что-то там было про сирот. Что-то про Sturmwaisen, да? Разузнай-ка об этом, если получится.

Я сказал, что попытаюсь, но предупредил ее:

— Зип иногда бывает таким раздражительным, в особенности когда речь заходит о вещах, которых он не знает. Он становится злобным и упрямым. Я думаю, многого он просто не знает.

Я приносил Клер свои мысли о Касле, как дары, наивно рассчитывая, что эти посреднические услуги придадут мне интеллектуальный вид в ее глазах. Но если они и придавали, то Клер никак этого не показала. Напротив, мне иногда чудилось, что мой интерес к Каслу вбивает клин между нами, словно я был связным, приносящим разведдонесения, которые бросают тень и на меня.

Однажды ночью, перед тем как заснуть подле Клер, я услышал, как она рассуждает, дымя последней перед сном сигаретой.

— С тех самых пор, как я стала серьезно относиться к кино (а это произошло в тот день, когда мать взяла меня на «Les Enfants du Paradis»), я знала, что в нем есть что-то — под спудом. Нечто большее, чем волшебство, очарование. Кроме этого. Власть. Нечто, способное проникнуть в душу и завладеть тобой… Я ходила на это кино семь раз. Я тогда была совсем девчонкой, но знала, что весь цивилизованный мир дышит на ладан. Но вот передо мной был этот фильм — такой изысканной красоты, такой чистый, тонкий. Словно цветок, выросший на поле сражения. Это был интеллектуальный экстаз. Но даже и тогда я чувствовала, что эту власть можно использовать во зло… — И потом после длительной паузы: — Вот, скажем, ты, Джонни, присутствуешь при изобретении огня. Скажем, гений-изобретатель подносит тебе первый факел. Ах, какой дар! Но предположим, ты прозреваешь разрушенные города, обожженную плоть, поля сражений. Что бы ты сделал, Джонни? Что бы ты сделал? Загасил огонь? Убил изобретателя?

Глава 10

Целлулоидный погребальный костер

С каждым моим новым приходом наши странствия по давним и слабеющим воспоминаниям Зипа о Максе Касле становились все больше похожи на путешествия в неизведанный мир. Мы все время попадали в тупики, оказывались в лабиринтах, натыкались на запертые двери. Его великий благодетель оставил ему в наследство пророчества заявлений и загадочные происшествия, над которыми малютка Зип долгие годы ломал голову. Он стал для Зипа особым человеком не только благодаря тому, что́ снял на пленку, но и из-за какой-то своей гнетущей ауры непохожести на других — волшебник, поддерживающий связь с потусторонними силами. Моя задача стороннего исследователя состояла в выяснении того, был ли Касл на самом деле волшебником, каким его все еще считал его верный ученик, или же балаганным шулером, игравшим на легковерии окружавших его людей.

Как-то у меня с Зипом состоялся разговор, который помог пролить свет на загадочную сущность его отношений с Каслом. Этот разговор вызвал у меня массу вопросов, которые я, как и обычно, отложил в долгий ящик, чтобы извлечь оттуда позднее, когда Зип будет в более благоприятном расположении духа. Но на сей раз все эти вопросы навсегда остались без ответов — больше мы с Зипом не разговаривали.

Мы смотрели последний фильм Касла — «Агент оси». Поскольку Зип не участвовал в съемках этого фильма, хорошей копии у него не было. Поэтому-то он так неохотно и показывал эту ленту. Он был не менее чувствителен к плохому качеству, чем Клер. Мы два раза подступали к картине, но копия была далеко не идеальной, и не проходило и получаса, как Зип в раздражении приказывал Йоси остановить проектор.

«Нужно было давно уже выкинуть это дерьмо», — бормотал он. И пленка возвращалась в коробку.

На сей раз мы все же досмотрели до конца, но потерянного времени было жаль. Даже если закрыть глаза на низкое качество копии, было совершенно очевидно, что это отнюдь не лучший образец творчества Касла — его художественного почерка здесь не обнаруживалось. Зип был уверен: кино слепили дней за десять, и к нему приложил руку не только Касл. Я вскользь бросил замечание, которое обронила Клер, впервые увидев этот фильм: «Агент оси» многим обязан «Гражданину Кейну».

— Он, видимо, так спешил, что кое-что пришлось позаимствовать, — сказал я. Я не имел в виду ничего обидного, но Зип тут же взорвался.

— Позаимствовать? — Он напустился на меня с таким гневом, что его тут же скрутил приступ кашля. Я дождался, когда он продолжит, — Эх ты, молодо-зелено! Макс никогда ничего не заимствовал. Ты все перепутал. Это Орсон заимствовал у Макса.

Я уже научился не возражать ему слишком резко, а потому напустил на себя невинно-любознательный вид.

— Да? Вы так считаете? А мне казалось, «Гражданин Кейн» вышел раньше.

— Конечно раньше.

— Тогда как же Орсон Уэллс мог заимствовать что-то из «Агента оси»?

— Он и не заимствовал, олух ты царя небесного. Не из фильма же. Прямо из первоисточника, — Недоуменное выражение не сходило с моего лица, и тогда Зип раздраженно выдохнул, — Ну с тобой говорить — как со стеной! Орсон заимствовал прямо у Макса — вот что я тебе пытаюсь втемяшить в голову. Когда Орсон делал свою ленту, они все время были вместе. А этот Орсон умел слушать. Он ни единого слова Макса не пропускал мимо ушей. И все это ему доставалось почти бесплатно — всего-то и нужно было на бутылку потратиться. Вот как Максу хотелось участвовать в съемках чего-то настоящего.

— Вы хотите сказать, что Касл помогал снимать «Гражданина Кейна»?

— Что значит — «помогал»? Ты когда-нибудь слышал, чтобы про Эдисона говорили — вот он, мол, «помогал» создать лампочки. Конечно, у Орсона была своя голова на плечах. Но когда он пришел на «РКО», он ни бельмеса не смыслил в том, как кино делается. Чутье у него, конечно, было. Но без Макса (и без Грега Толанда за камерой) он так никогда и не выбрался бы из второй лиги, уж ты мне поверь.

— Я просто поражен.

— Так ты поражен, умная голова? Ты, наверно, думаешь, что это какое-то откровение, а? Так вот что я тебе скажу: «Гражданин Кейн» был еще так себе.

— Что вы имеете в виду?

— Макс и Орсон по первости намечали кое-что другое — вовсе не «Гражданина Кейна». По первости они хотели сделать настоящую диковину. И знаешь, кто ее должен был снимать? Я, вот кто. И если бы ты увидел эту штуку, то уж рот-то до ушей бы разинул.

— Вы о каком кино говорите, Зип?

Он скосил на меня хитрый взгляд.

— «Сердце тьмы». Слышал когда-нибудь о таком? Высокая литература. Джозеф Комрад.

— Конрад.

— Комрад — Конрад, какая разница. Но он стоял в списке под номером один. Максу страсть как хотелось снять эту картину. Сколько лет я его знал — столько он и хотел ее снять. У него и сценарий был. Куда он с ним только не ходил. С тех пор как из Германии приехал — так с этим и носился. Но это никому не было интересно. А потом в городе появился Орсон — этакий баловень судьбы. Этому все позволялось. Воротилы со студий сами ему деньги предлагали — только бери. А вот он приехал — и с кем первым встретился? Можешь не сомневаться — с Максом Каслом. «Они хотят, чтобы я им фильм снял», — говорит. И что же делает Макс? Вручает ему тот сценарий. «Снимай, — говорит Орсону, — „Сердце тьмы“. Кроме тебя, это никто не снимет». Ну, а Орсон ему: «Неплохая мысль». Неглупый парень он был — Орсон. Этот был не промах, когда ему классная вещь сама в руки шла. Первый год работал с Максом над этим фильмом в «РКО». А потом — бац! Студия прикрыла эту лавочку. И это после всех кадров, что мы с Максом отсняли.

— Вы снимали материал для «Сердца тьмы»?

— А я разве тебе не говорил? И поверь мне, это было нелегко. Мы мотались по всей Мексике как сумасшедшие. Ты знаешь, какие у них там комары? Как самолеты!

— Мотались по Мексике?

— Ну да. Джунгли снимали. «Сердце тьмы» — это и есть джунгли, понял? Джунгли — главная роль в фильме. Макс это так понимал. Дикая природа — в любую минуту кто-нибудь выпрыгнет на тебя с экрана и сожрет живьем. Вообще-то, особой нужды искать натуру не было, но Макс не хотел снимать на студии. Не хотел, чтобы кто-нибудь у нас тут стоял над душой. А Орсон — у него денег было, хоть отбавляй, да? Ну вот, мы и мотанулись к черту на кулички… как это у них называлось? Юкатан, что ли? Мы там почти месяц проторчали.

— И что же вы снимали?

— Я же сказал — джунгли. Что там еще снимать в этом Юкатане. Джунгли да аборигенов. Индейцев. Такие подлые типы, я тебе скажу. С ними ухо держи востро. Макс им подсовывал огненной воды, чтобы они нам танцевали. Ну и танцы! Я их снимал, но от страху чуть не обосрался. И глаза-то у них снимать было не подарок. А тут эти танцы. Меня так трясло, что я камеру ровно не мог удержать. А нужно было снимать с руки и все крупные планы. Ну и ну!

— Вы снимали их глаза?

— Ну. Так Макс просил. Как в «Доме крови», но только еще страшнее. Он хотел все джунгли наполнить глазами. Я, наверно, катушки две-три отснял с этими индейскими глазами. У них глаза такого страху нагоняли. Особенно у голодных. Не нравилось им, что мы к ним приперлись, — сразу было видно. Ты их неприязнь чувствовал, словно они тебя отравленными стрелами пронзали. Но Максу это как раз и было нужно.

— И вы так никогда и не воспользовались этим материалом?

— Не-а. Но у нас материалу еще больше было. Мы еще много отсняли в студии. Сцены с Ольгой.

— С Ольгой Телл — подружкой Макса?

— Ну. Ольга была классной девчонкой, точно тебе говорю. Она делала все, что Макс ни попросит. Такие сценки — в них никто не стал бы сниматься, разве что какая… но Ольга-то была не из таких. Ну может, немного отвязная, как все эти европейские девицы, — Голос Зипа понизился чуть не до шепота, — Странная девчонка. Странная, — Вдруг, словно я каким-то оскорбительным образом прореагировал на его слова: — Эй, парень, только ты всякие глупости из головы выкини. Никакой порнухи там не было. Макс никогда не снимал никакой грязи. Увольте. Все это было искусство, понял? Как художник, который рисует голых дам, — Я уже знал, что Зип постоянно ведет спор с самим собой, бог знает сколько лет прокручивает в голове старый сценарий, а потому его слова зачастую не имеют никакого отношения к тому, что говорю я.

— Конечно же, это было искусство, — поспешил согласиться я. — Но что именно там было?

— Он хотел снять фильм внутри фильма внутри фильма. Понял? Такое только Макс мог бы снять, но ему не дали снимать, вот он и не смог. «Они хоть сто лет будут копать, а все равно до сути никогда не доберутся», — вот что Макс говорил. Он хотел использовать там все свои трюки. Понимаешь, он думал, что, может, это его последний шанс сделать стоящую вещь — зацепившись за Орсона. Только вот этого шанса он так и не получил. Треклятые сироты постарались. Выбили Макса из игры. Никакого «Сердца тьмы» — вот что заявили большие шишки в компании. Но за веревочки-то дергали сироты. Макс это прекрасно знал. Они его включили в черный список, хотели сгноить — пусть, мол, теперь делает всякую дрянь — как вот с этим «Агентом оси». Макс был в отчаянном положении. Поэтому-то ему и пришлось стиснуть зубы и соглашаться. Ему уже было на все плевать. Ну вот как тогда с Хьюстоном. Это его вконец подкосило — чертов «Мальтийский сокол»!{175}

— Касл и Хьюстон были друзьями?

— Не разлей вода. А уж сколько они выпили вместе! Понимаешь, после того как «Сердце тьмы» прикрыли, Макс просто сел на мель. Он на любую работу был согласен. Орсон был готов взять его кем-нибудь вроде ассистента на «Гражданина Кейна», но студия — ни в какую, хватит, говорят, сколько Макс потратил в Мексике. Ну, тогда Макс стал ему подсовывать всю эту мутоту по «Мальтийскому соколу». Ту, настоящую историю, понял? — Эти слова сопровождались заговорщицким подмигиванием. У меня не было никаких соображений о том, что я должен был понимать, но я ему тоже подмигнул в ответ. — Он надеялся, что Хьюстон возьмет его на какую-нибудь роль в картину. Хьюстон попытался, но без толку. Максу повсюду был отказ.

— Настоящую историю. А что, была настоящая история? Ведь Сэм Спейд — вымышленный персонаж, разве нет?

Зип покачал головой — иных чувств, кроме отвращения, моя полная и непростительная глупость у него не вызывала.

— Да не о Сэме Спейде речь, олух ты стоеросовый. Я говорю о птице. О черной птице. Она из тех давних времен. С Мальты. Знаешь этих рыцарей в железных костюмах?

Зип из кожи вон лез, чтобы поразить меня своей осведомленностью, но я чувствовал, что он недалек от тотального невежества.

— Вы говорите о тамплиерах?

На его лице появилось удивленное выражение.

— Так ты что, знаешь о них, что ли? — Мне показалось, у Зипа возникло подозрение, что я, может быть, знаю ответы на те вопросы, которые мучили его долгие годы, и он готов спросить у меня, кто такие были тамплиеры. Мне этого очень не хотелось. И он не спросил. Сдержав свое любопытство, он продолжил: — Конечно, Хьюстон ничем из этого не воспользовался. Наверно, оно никак не подходило к тому кино, что он снимал. А может, проснувшись на следующее утро, он с похмелья забыл обо всем, что Макс ему наговорил. Но сироты, узнав, что Макс бродит по студиям и болтает со всеми напропалую, сильно заволновались. Вот тогда-то они и принялись его упрашивать — вернись, мол, мы сможем обо всем договориться. Но все равно ни хрена бы они денег Максу не дали.

— Вернуться? В Германию?

— В Цюрих. Там ихняя штаб-квартира. Ты что, меня вообще не слушаешь? Я сказал Максу, чтобы он никуда не ездил. Но он не стал слушать. Зол был как сто чертей. Расставить все точки над i — вот что ему хотелось. Так он мне сам сказал. Либо они выкладывают денежки, сказал он, либо пожалеют. К концу Макс путаный какой-то стал. Он пил много, всякими угрозами сыпал. А с этими сиротами так нельзя. Они такие подлые твари.

— И чем же он им угрожал?

— А говорил, что все расскажет.

— Что расскажет?

— Да все про них, про их тайны.

— Какие тайны?

Последовала еще одна мучительная, неловкая пауза. А после нее:

— Так я тебе и сказал.

Я переменил позицию.

— Вот бы посмотреть, что вы сняли в Мексике.

— Посмотреть хочешь? Ничего ты не увидишь. Так-то вот, — Он смерил меня вызывающим взглядом, а потом вдруг печально проворчал: — То, что у меня осталось, и смотреть-то нельзя. Даже и врезки не сделано.

Врезка. Как я понял — это был термин из собственного кинематографического словаря Касла. Что означало это слово? Я спросил об этом Зипа. Он, как и всегда, ответил так, словно я заставляю его повторять одно и то же.

— Ну — врезка. — Он сделал короткое странное движение ладошками — положил одну на другую, сплетя пальцы. — То, что монтажеры делают. Иначе, все, что ты наснимал, это каша какая-то, понял? Все вроде есть, а ничего нет… потому как без врезки. И потом, то, что у меня оставалось, оно не здесь. Лучшее исчезло навсегда, да и было-то его всего ничего.

— Куда исчезло?

— Пошло на корм рыбам. Лежит на дне океана. Я же тебе говорил, сироты предлагали ему поговорить о деньгах. Ну, Макс и взял пленки, чтобы им показать. А корабль вместе с ним и пленками утопили, — Голос Зипа вдруг перешел на полушепот, — А если хочешь знать, то я думаю, что они не позволили бы Максу вернуться, даже если бы он к ним и попал.

— Что вы хотите сказать?

— Я думаю, они бы прикончили его — и все дела.

— Вы думаете, они были им недовольны?

— Еще как. Макс нарушал свой обет.

— Обет?

— Ты что, не знаешь, что это такое? Ну, как в церкви. Ты в церковь какую-нибудь ходишь?

— Я хотел спросить, какой обет нарушал Касл.

— Это было между ним и сиротами. Я туда нос не совал. Я знаю только Макса, а он хотел кино снимать, хорошее кино. Но сиротам на кино было плевать. Им надо было одно: чтобы он потихоньку напичкивал ленты всей этой пропагандой.

— Пропагандой?

— Секретной пропагандой. Той, что даже не обнаружить. Как я тебе показывал с саллирандом.

— Что толку от пропаганды, которую нельзя увидеть.

Зип недоуменно вытаращил на меня глаза.

— Это и есть лучшая пропаганда. Потому что она худшая. Ты и не замечаешь, как она проникает тебе в голову.

— А что они пропагандировали?

Зип неожиданно пришел в бешенство.

— Совсем не то, о чем ты подумал, сынок, — отрезал он.

— Да я ничего и не подумал, — возразил я. — Просто пытаюсь вас понять.

— Макс был никакой не нацист. Его политика вообще не интересовала — не то что тех сирот.

— Сироты были нацистами?

Зип уставился на меня.

— Разве я это говорил?

— Нет, но…

— Тогда не лезь с вопросами раньше времени. Они не были нацистами, но работали на руку нацистам, понял?

— Но как?

— Они хотели доказать свою точку зрения любой ценой.

— Какую точку зрения?

— Ну, это про всемирное зло, я же тебе говорил, — Ничего такого он мне, конечно, не говорил. Видя полное мое недоумение, он попытался просветить меня, отбивая каждое сказанное им слово: — Они… хотели… доказать… про… всемирное… зло, — Кроме этой загадочно-зловещей сентенции, из Зипа больше ничего невозможно было выудить. Когда я попытался разговорить его, он только раздраженно отмахнулся, — Так мы будем смотреть этот фильм или нет? — вот и все, что он мне сказал. И мы уселись за просмотр второго фильма в тот день.

«Призрак из квартала убийц» был фильмом категории «Z», снятым Каслом для студии «Рипаблик» все под тем же псевдонимом Морис Рош. Эта лента, как и несколько других, изначально называлась по-другому — «Удар в спину» — и принадлежала к тем картинам, которые Джошуа Слоун в своем письме к Айре Голдштейну называл «дрянь жуткая». Я просмотрел фильм вместе с Зипом три раза и в конечном счете пришел к выводу, что резкое суждение Слоуна справедливо. Всего один достойный Касла эпизод на весь фильм — сцена казни в самом конце; ни в одной ленте тюремного жанра из тех, что видел я, электрический стул не наводил на зрителя такого тошнотворного ужаса. Бартон Маклейн{176} с брюшком брюзгливо делает свои последние шаги по этой земле, при каждом его шаге на стенах дергаются рваные тени, и наконец на него падает изображение электрического стула, закрывая его грудь, лоб, шеки, словно на нем за все его грехи выжигают дьявольское клеймо. Он сутулится под тяжестью происходящего, падает на колени, уменьшается до размеров насекомого, потом за несколько быстрых, как удар бича, кадров его разносит до какой-то угловатой неровной массы — настоящий алфавит отчаяния. Да одна эта сцена протяженностью не более двух минут, как часто у Касла, впечатляет больше чем дюжина других фильмов, обошедшихся в двадцать раз дороже. Когда фильм кончился, я обнаружил, что непроизвольно затаил дыхание. Зип тоже. По крайней мере, так мне показалось.

Я так привык к рваному ритму его дыхания, к хрипам и перебивам его легких подле меня, что в тот вечер даже не заметил, как они остановились навсегда. И лишь только когда фильм кончился и Йоси включил свет, я повернулся к Зипу и обнаружил, что он весь осел на своем стуле, с лицом серым, как пепел, от сигареты, давно погасшей у него во рту. Глаза его, ничего не видя, продолжали смотреть на экран. Последнее, что они видели в этом мире, был кадр из фильма Макса Касла. Может быть, Зип и хотел умереть именно так, но в «Призраке из квартала убийц» я не находил ничего такого, что могло бы облегчить переход в мир иной. Я пощупал его пульс, но рука уже была холодная. Я тихонько встал, словно боясь его разбудить, проскользнул в проекционную и сказал Йоси, что надо, пожалуй, вызвать «скорую». Он ринулся к стулу Зипа, чтобы убедиться собственными глазами. Я услышал его протяжный, тихий стон.

Я отправился на поиски Франни и нашел ее в кабинке перед бассейном — она спала, издавая густой храп. На животе у нее лежал номер «Нешнл инквайрер», а на полу стояли бутылка виски и полупустой стакан. Я наклонился, шепнув ей в ухо: «Франни», а когда она проснулась, быстро увел ее наверх в спальню, которой мы ни разу не пользовались за последние две недели. Вряд ли мне хотелось чего-либо большего, чем, обняв ее покрепче, сообщить ей о Зипе так, чтобы как можно меньше ранить ее. Но Франни легко возбуждалась, и я позволил ее чувствам взять верх, потому что знал — это наша последняя встреча. Она уже не была для меня воскресшим призраком Найланы, а стала просто бедняжкой Франни, одной из малых звездочек Голливуда, давно уже выгоревшей до холодного пепла в темной ночи забвения, которая пожрала немало звезд поярче.

Когда мы закончили, я остался лежать, прижимая ее к себе, пока не услышал вдалеке воя сирены «скорой помощи». Тогда я и сказал о Зипе. Она выслушала мои слова мужественно, как дурное и давно ожидавшееся известие, — просто поникла в моих руках и разразилась тихими слезами. «У него было золотое сердце» — это все, что я от нее услышал.

Раза два за наш последний проведенный вместе месяц, отмеченный относительно дружеским расположением Зипа, я набирался смелости и говорил ему: нужно подумать о том, чтобы когда-нибудь его коллекция оказалась в архиве. Он слабел на глазах, а потому я воздерживался от таких слов, как волеизъявление или завещание, но он прекрасно понимал, о чем я веду речь.

— Не волнуйся, — отвечал он, — Я обо всем позаботился.

— Понятно, — сказал я. Но что было у него в голове? — Отличный архив есть в Калифорнийском университете, — сказал я, — Они бы с удовольствием взяли ваши фильмы.

— Конечно-конечно. А знаешь, кто еще их с удовольствием взял бы? Эти проклятые сироты.

— Правда?

— Уж не сомневайся. Но я им не позволю наложить руки на картины Макса, точно тебе говорю.

— Если вы поместите свою коллекцию в архив, то можете быть уверены…

Зип отбрил меня:

— Я тебе говорю, что обо всем позаботился.

Дальше этого наш разговор — за неделю до его смерти — не зашел. Потом я чувствовал, что должно пройти какое-то время, прежде чем заговорить об этом с Франни. А пока нужно было позаботиться о похоронах Зипа. Франни вроде бы держала все в своих руках. Смерть Зипа не застала ее врасплох — последние лет пятнадцать она наблюдала за ее неуклонным приближением.

На следующий после смерти Зипа день она позвонила и сказала, что устраивает маленькую церемонию в его память и приглашает меня с Клер и Шарки. Я полагал, что мы соберемся в местной похоронной конторе, но она назвала другое место — в пустыне близ Барстоу. «Почему там?» — спросил я. Она сказала, что у Зипа есть клочок земли — там упокоилась его мать, которая влачила свои последние годы в доме Зипа. Он тоже хотел лежать там.

Дорога заняла три часа, а последние пятьдесят миль мы ехали по мохавским грунтовкам{177}. Оказалось, что Зип владел необработанным клочком поросшей кустарником пустыни, помеченным только остатками проволочного забора и табличкой «Частная собственность». Большая часть окружающей территории была обозначена как артиллерийский полигон ВВС. На таких землях люди бросают свои старые машины. В нескольких сотнях ярдов за границей участка, у серых кустиков, стояли несколько сараев и передвижных домиков. Не было заметно, чтобы участок использовался как-то еще — только в качестве места захоронения. Может быть, Зип именно это и имел в виду.

Когда мы добрались, на участке уже стояло несколько машин; одна из них — простой фургон, который, видимо, служил катафалком. На антенне вилась темная траурная ленточка. С десяток человек собрались у холмика земли, на котором стоял дешевый деревянный гроб в окружении цветов. Франни одела обтягивающее черное платье с отливом. Большинство собравшихся были японцами. Среди них я узнал Йоси с двумя его сыновьями — все в черных костюмах на этой жуткой жаре.

Кроме нас, видимо, все уже были в сборе. Франни поздоровалась с нами, а потом какой-то человек выступил с надгробной речью. Потом Клер выяснила, что он был сценаристом средней руки, попал в черный список и вместе с Зипом в пятидесятые годы погрузился в пучину забвения. Зип поддерживал его немного деньгами, пока сам не оказался на мели. Бывший сценарист хрипловатым голосом произнес невыносимо длинную речь, в которой Зип выступал невоспетым героем темного периода охоты за ведьмами, но о его фильмах не прозвучало ни слова. Большую часть сказанного проглотил ветер.

Когда он кончил, Йоси с сыновьями отодвинули всех подальше от могилы. Потом по знаку отца, который, видимо, тут командовал, сыновья вытащили из карманов сигнальные ракеты, подожгли их и подсунули под подставку с гробом. Движения у них были выверенные, словно они готовились к церемонии заранее. Ракеты пошипели немного, а потом вроде бы погасли. Под подставкой появился клуб дыма, а потом откуда ни возьмись со всех сторон — маленькие яркие языки пламени, облизавшие гроб. Он немедленно занялся огнем, так, словно был облит бензином. Мы стали свидетелями кремации. Стоявшая рядом со мной Франни прошептала:

— Так Зип хотел.

Мы стояли с надветренной стороны, но ветер на мгновение переменился, и черный дым окутал Шарки.

— Пленка, — сказал он.

И тут я все понял. Когда цветы опали, я увидел, что вокруг гроба стоят коробки с пленкой. Еще больше коробок находилось под подставкой — из этих уже валил густой черный дым. Я ахнул, и Франни взяла меня за руку:

— Так Зип хотел.

Сердце мое сжалось до размеров маленького холодного камушка. Я вспомнил зловещие слова Зипа: «Я об этом позаботился». Я наклонился и прошептал в ухо Франни:

— Что это за ленты?

Она медленно покачала головой, словно говоря мне: «Не спрашивай».

— Это ленты Касла? — снова спросил я.

Она посмотрела на меня печальными пустыми глазами:

— Так Зип хотел.

Я в отчаянии смотрел на серое ядовитое облако, поднимавшееся над пустыней. Дело всей жизни в клубах дыма уносилось ветром. Теперь все мы знали: коллекция Липски не предназначалась для архивов. Последним своим, исполненным презрения и вызова, деянием Зип использовал касловские фильмы как растопку для костра, на котором сгорят его усталые кости. Я ошарашенно, не в силах произнести ни слова повернулся к Клер. По ней было видно, что она полностью осознает значение происходящего. Но она не выказывала ни малейшей горечи. Я не хотел в это верить, но у нее на лице появилось выражение облегчения. Я запомнил слова, которые она доверила мне словно признание своей вины: «Будь моя воля, я бы его фильмы сожгла дотла».

* * *

Несколько недель после похорон Зипа Липски я был безутешен, тем более что Клер нисколько не желала разделять моей безутешности. Она не то чтобы откровенно одобряла этот посмертный вандализм Зипа, но и не порицала его. Не услышал я от нее и слов сочувствия в связи с утратой; а ведь она прекрасно видела, как тяжело я переживал случившееся. Напротив, Клер демонстративно не оставляла у меня ни малейших сомнений: она никогда не проникнется мыслью о том, что погребальный костер Зипа — это огромная потеря для человечества. Что ж, ведь она-то не видела этих фильмов. А свое мнение могла составить лишь по моим непрофессиональным отчетам. И плевать ей было на какого-то там Джонатана Гейтса, считавшего, что погибли творения бессмертного гения. Чего стоили его оценки?

Клер напомнила мне:

— В сорок седьмом году «Юниверсал», чтобы сэкономить на хранении, уничтожила все немые картины в своей фильмотеке. Если уж скорбеть над фильмами, утраченными в этой неразберихе, то можно найти кое-что посущественнее, чем дюжина касловских лент. Голливуд вот уже несколько поколений обходится со своим наследством как с использованными тампонами: не можешь продать, так выкинь.

Я согласился, но возразил:

— Но кому же, как не нам, переживать за это?

— Я гораздо больше переживаю, что Зип уничтожил и свои лучшие работы. Совсем целенькие копии — «Дороги славы», «Принц улиц»; материал, который он отснял с Полем Робсоном. Уж я-то знаю этому цену. Куда как сложнее будет сделать подборку работ Липски.

Эти упрямо-наплевательские слова приводили меня чуть ли не в бешенство — насколько я мог позволить себе это в отношении Клер. Она, казалось, обрекала меня на ужасное одиночество. Потеря фильмов Касла, как и мое представление о них, никого, кроме меня, не волновали. Его картины (или по меньшей мере его поздние утраченные картины) теперь существовали только в моей памяти. Да, были еще Франни и Йоси. Они их тоже видели, но не таким взглядом, как мой, не были настолько вовлечены в просмотр. Это знание теперь принадлежало только мне, а оно влекло за собой и тяжелый груз ответственности. Может быть, я должен сделать что-то, чтобы хоть в малой мере компенсировать эту потерю, прежде чем кадры фильмов изгладятся из моей памяти?

Шел второй месяц моих мучений и хандры, когда раздался телефонный звонок. Это была Франни.

Я не очень-то вежливо простился с ней на похоронах. Не хотел быть вежливым. Я был настолько потрясен превращением касловских фильмов в пепел прямо на моих глазах, что даже не нашел для нее никаких слов. Я считал, что она несет ответственность за этот акт вандализма. Она могла бы очень просто спасти то, что теперь уничтожалось, — всего лишь проигнорировав разрушительные пожелания Зипа. Но какое право имел я обвинять ее в этот момент ее жизни? Мы с Клер и Шарки коротко простились с ней и уехали еще до того, как погасли угли костра. Я надеялся, что мой резкий уход положит конец нашим отношениям. Франни всегда казалась мне какой-то жалкой. Но похороны Зипа породили в моем сознании образ неряшливой, нелепой женщины-вандала. Он начисто вытеснил еще остававшиеся у меня сладкие и томные воспоминания о Найлане. Когда я услышал по телефону детский голосок Франни, меня обуяла мрачная злость. Она хотела, чтобы я по-прежнему приходил к ней.

— Нет, Франни, — ответил я, стараясь говорить как можно холоднее. — Не вижу в этом никакого смысла, — Неужели она серьезно рассчитывала, что наша нелепая связь будет продолжаться? Сама эта мысль казалась мне глупой, и если мой тон выдаст меня — пусть. Кажется, я впервые в жизни позволил себе такую неприкрытую грубость по отношению к человеку.

Ее голос на другом конце провода утратил свою детскую игривость и стал немного безыскуснее.

— Просто я подумала, что мы могли бы проститься чуть теплее. Я продаю дом и уезжаю к себе.

— К себе? Куда же это?

— У меня семья в Айове. Я возвращаюсь.

— Вот оно как.

— Де-Мойн{178}. Я же фермерская дочь. Разве я не говорила?

— Нет.

— Мои родители отреклись от меня, когда я убежала из дома, чтобы стать кинозвездой. В основном, конечно, мой отец. Они очень религиозные люди. Но когда я устроилась с Зиппи, они как бы простили меня, хотя он и был карликом. Моему отцу не очень-то это нравилось. Но все-таки хоть какой-то брак и вообще… (я рассчитывал, что по моему молчанию она поймет, насколько мне все это не интересно)… понимаешь, я подумала, что было бы правильно, если мы простимся как друзья перед моим отъездом.

— Понимаешь, я сейчас очень занят в университете…

— Да, я понимаю. Но всего на часик, а? Зиппи оставил тут всякое, тебе, наверно, будет интересно.

— Оставил? Что?

— Ну, все эти камеры и всякое такое.

— Ты имеешь в виду проекторы?

— Камеры, проекторы — много чего. Я не знаю, что с этим делать.

— Ты хочешь их продать?

— Да ты бы мог просто их взять себе.

— Франни, ты не понимаешь, что говоришь. Это очень дорогое оборудование.

— Нет, я его не хочу продавать. А потом, здесь есть и еще кое-что.

— Например?

Детская игривость вернулась в ее голос.

— Ты приезжай — сам увидишь.

— Там есть фильмы?

— Может быть… — Больше она ничего не пожелала говорить.

Я не мог понять — дурачит меня Франни или нет. Но перспектива заполучить проекторы «Сенчури» и привезти их в «Классик» была слишком сильным искушением. Не прошло и часа, как я был у нее.

К табличке «Продается» на лужайке перед домом наискосок была приклеена риэлторская ленточка «Продано». Подъездную дорожку загромождали огромные землеройные машины какого-то зловещего вида, словно взявшие дом в осаду. Оказавшись внутри, я увидел, что дом лишился всей своей мебели. Комнаты были пусты, если не считать многочисленных коробок здесь и там.

— Они хотят все тут снести и построить многоквартирный дом, — сказала мне Франни, — Ждут не дождутся, когда я уберусь. Я от всех этих забот — сборов да продаж — голову потеряла. Уже и не понимаю, на каком я небе, — Вид у нее был измученный, нечесаные волосы лежали на плечах, лицо лоснилось от пота. Теперь она была более простой, более искренней, и такой она нравилась мне гораздо больше.

Франни не шутила насчет проекторов. Она и правда собиралась подарить их мне вместе со всем, что было в проекционной. В том числе и содержимым небольшой кладовки, наполненной довольно неплохим по виду съемочным оборудованием — последнее напоминание о карьере Зипа.

— Ты можешь получить за это приличные деньги, — сказал я ей.

— Понимаешь, мне бы не хотелось продавать вещи Зипа кому попало — чужим людям. Пусть они останутся тебе и твоим друзьям. Зип никогда не выставлял напоказ свои чувства, но ты ему нравился. А эта ваша Клер ему очень приглянулась. Она столько всего хорошего сказала Зипу о его работе — он таких слов много лет не слышал. Она тебе что — вроде как подружка?

— Вроде…

— Ну да, я вроде как догадалась, — Она выдавила из себя смешок. — Надеюсь, она не очень тебя ревновала? — И тут же, переходя на серьезный тон: — Она очень толковая — сразу видно. Из умненьких. Она на Зипа произвела впечатление. Он мне говорил. Думаю, он бы не возражал, если бы ей это досталось.

Когда я оказался в проекционной, мои глаза сразу устремились на верхнюю полку, где Йоси держал саллиранд. Коробочки не было. Я обшарил проекционную взглядом, а потом спросил у Франни:

— А ты не знаешь, где может быть саллиранд?

— Кто-кто? — Она недоуменно улыбнулась, узнав имя, но не предмет.

— Ну штука такая, чтобы через нее смотреть, — вот такого размера.

— А-а, что-то вроде бинокля?..

— Да-да, — нетерпеливо ответил я.

— Зип иногда смотрел через нее фильмы. Понятия не имею, где она может быть, — Она прыснула, — Никогда не слышала, чтобы он называл ее Салли Ранд. Откуда такое название?

Я уклонился от ответа, продолжая осматривать проекционную. Саллиранда я так и не нашел. Франни видела, что я разочарован. Я поспешил заверить ее, что благодарен ей за невероятную щедрость. Она делала мне подарок ценой в несколько тысяч долларов.

— Не знаю, что и сказать, Франни, — бормотал я, — Просто не нахожу слов.

— Да ладно. Я получила хорошую цену за дом. Думала, за такую старую рухлядь ничего не дадут. Да и у Зипа было кое-что отложено. Так что мне ни к чему продавать эти штуки, — Вдруг она снова напустила на себя это невыносимое кокетливое выражение, — И потом, у меня есть кое-что лично для тебя, — Взяв мою руку, она повела меня из проекционной назад в дом. Как я того и опасался, мы направлялись к лестнице. Она почувствовала мои сомнения. — Ну-ну, не бойся, я тебя не собираюсь соблазнять. Честно говорю, — Но эти слова она сопроводила двусмысленным подмигиванием, что только усилило мои опасения.

Мы вошли в комнату наверху. Около дверей там стояло несколько коробок. Из одной Франни извлекла лист бумаги, свернутый трубочкой.

— Тебе наверняка захочется иметь такой — на память о старых временах, — Это был постер с Найланой. Она была права — я испытывал к ней чувство благодарности за этот подарок. Я увидел на нем автограф: «Моему любимому поклоннику. Кей Аллисон». — Теперь еще все эти книги, — сказала она, показывая на коробки, — Это любимые вещи Зипа. Много всяких технических книг. Кой-какие подарки. Альбомы с вырезками. Две-три журнальные статьи про него. Ведь вы про всякое такое и учите в вашем колледже?

— Ну да, в известной мере. А ты что, не хочешь оставить это себе?

— Если я увезу все это в Айову, то оно будет валяться где-нибудь на чердаке. Я плохой читатель. И потом, у меня свои воспоминания о Зиппи — других мне не надо. А тебя тут, может, что и заинтересует. А вот это я оставлю себе. — Она нырнула рукой в одну из коробок и вытащила оттуда золотую фигурку. «Оскар» Зипа. — Я думаю, он хотел, чтобы это я оставила себе, — Она задумчиво улыбнулась, — Я смогу время от времени воображать, что это моя награда.

Я неуверенно напомнил ей:

— Ты говорила, что могли остаться какие-то фильмы…

Она посерьезнела.

— Да, что касается фильмов, тут я тебе должна объяснить кое-что. Я ведь видела, как ты себя чувствовал на похоронах. Понимаешь, это все Йоси. Он только что не молился на Зипа. Что бы Зип ни сказал — Йоси исполнял без разговоров. Так вот, Зип сказал Йоси, чтобы эти пленки использовались, ты сам видел как. Он даже об этом в завещании написал. И переубедить Йоси было невозможно. Он такой командир. Мы с ним никогда особо не ладили, ты, наверно, и сам заметил. Йоси казалось, что он знает Зипа лучше меня, хотя я и была его женой. И он был прав. А потому, когда речь зашла об исполнении последней воли Зипа, Йоси все взял в свои руки, словно мне вообще ничего нельзя было доверить. Он все устроил с владельцем похоронной конторы — это его приятель-японец. Я ему сказала, что, наверно, так вот брать тело Зипа и сжигать противозаконно. Но у Йоси давно зуб на правительство, и ты знаешь почему. «Насрать мне на ваши законы», — сказал он мне и сделал все по-своему. А мне только и оставалось, что помалкивать — пусть себе. Так я и поступила. Ну теперь-то он уже съехал и ничего сделать не сможет.

Она пересекла комнату и открыла дверцу стенного шкафа. Внутри все от пола до потолка было уставлено коробками из-под пленок. Я бросился к ним, и сердце у меня упало. На этикетках всюду значилось: Найлана. «Найлана дева джунглей», «Найлана и поклонение кобре».

— А-а, — сказал я не в силах скрыть разочарования, — Так это твои картины.

— Должна тебя предупредить — тут сплошной тарарам, — сказала она, открывая одну из коробок, — Понимаешь, мне пришлось делать это очень быстро и в темноте. Йоси тут повсюду рыскал. Я не хотела, чтобы он меня за этим застукал.

— За чем — за этим?

— Понимаешь, все те картины, что вы с Зипом смотрели, я переложила в эти коробки. А те картины, что были в этих коробках, я переложила в другие… Понял?

— Ты хочешь сказать, что подменила ленты?

— Ну да.

— И значит, здесь картины Касла?

— Ну да. Я же знала, что ты не захочешь видеть, как они горят. Наверно, это очень важные ленты, а?

— Господи, Франни, я даже не могу тебе сказать, какие важные!

— Ну вот, Йоси, значит, думал, что он исполняет волю Зипа. Но я думаю, Зип не будет на меня в обиде.

Я хотел обнять ее и расцеловать. Но вдруг до меня дошло.

— Но Франни… это значит, что фильмы с Найланой сгорели. Их будет очень трудно заменить.

Она пожала плечами.

— А, ерунда. Дерьмо, да и только. Кому они нужны? Знаешь, лучше помнить мои фильмы, как ты, а не смотреть сейчас по-настоящему. Бог ты мой, они были просто ужасны! Я рада, что они сгорели.

И тут я обнял ее.

— Франни, я так тебе благодарен! Даже сказать не могу. Ты спасла фильмы!

— Может быть, что-то и не спасла. Не так-то просто это было. Мне нужно было поторапливаться — все ленты Макса свалили там, внизу, а эти — здесь, наверху. Приходилось носиться туда-сюда. Бог ты мой, никогда так не трудилась. У меня тут все перепуталось. Этих коробок было черт знает сколько! А некоторые не открывались. Я их так там и бросила. А потом, у меня тут все эти бобины были раскиданы по всему полу. Одну от другой не отличить. Поэтому они там лежат в жутком беспорядке.

— Но большую часть ты все же спасла.

— Я пыталась. Конечно, у меня кончились все катушки Найланы, а всех картин я так и не поменяла. Поэтому мне пришлось подкладывать другие ленты.

— Какие другие ленты?

— Ну, у Зипа тут было много всяких лент. В основном старинные — немые еще.

— Например.

— Я их не различаю. Просто взяла, что удалось найти, чтобы Йоси не заметил пустых коробок. То, что на бирках написано, те картины я и подменила.

Я расчистил проход к стопке коробок в заднем углу шкафа — на некоторых были имена. Сколько-то коробок с надписью «Чаплин» и еще — «Барримор»{179}.

— Какой Барримор? — спросил я.

— Он назывался «Дон Жуан». Зиппи любил этот фильм.

Я нашел четыре коробки с надписью «Алчность».

— «Алчность»? — спросил я у нее, — У Зипа была копия «Алчности»?

— Это того немца с шеей?{180}

— Эриха фон Штрогейма.

— Вот-вот. Зипу эта картина тоже нравилась. Он получил ее от Макса, а тот дружил со Штрогеймом.

— Ты хочешь сказать, что среди сгоревших фильмов была «Алчность»?

— Ну, если так на коробке написано.

— Господи, Франни, ты хоть понимаешь, насколько ценным это могло быть?

— Правда? Я не знала, что тебя она интересует. Зип как-то заставил меня посмотреть. Ничего хорошего — уж ты мне поверь.

Я не стал спорить. Вместо этого я принялся грузить все дары Франни в фургон Шарки. Набралось не меньше тонны груза. Проекторы, камеры, книги, десятки коробок с лентами — салон и кузов были плотно забиты. Франни оказалась слишком щедрой. Если бы у меня были деньги, если бы у Клер были деньги, то я бы заставил Франни взять их. Но весь мой ценнейший груз я бы отдал за саллиранд. Ведь этот прибор был ключиком к волшебному королевству. Где он сейчас? Прежде чем покинуть Франни, я прошелся по дому — проверял стенные шкафы, полки, ящики. Ничего. В конце концов я попросил Франни сообщить, если саллиранд найдется, хотя особых надежд у меня и не было. Если бы Зип пожелал что-то уничтожить после своей смерти, то в первую очередь, конечно, всевидящий глаз Макса Касла. Я забрался и фургон, поблагодарив на прощание Франни еще раз.

— Да, ерунда, — гнула свое она, — Я хочу, чтобы ты знал: ты был очень, очень, очень мил со мной. Вернул мне мои старые воспоминания. Я снова почувствовала себя старлеткой. Надеюсь, и тебе было хорошо.

— Было. Очень хорошо.

— Спасибо. Кинозвезде ничего так не надо, как несколько хороших поклонников. Даже если это такая подержанная звезда, как я. Ну, а как насчет этого? — спросила она, раскинув руки для объятия. Я вылез из машины и покорно принял ее объятия. Мы поцеловались в последний раз — долгий, слащавый поцелуй, — Ух-ты! Это получше тех, что мне доставались в кино, — сказала она, — И на вот еще. Я хочу, чтобы и это у тебя осталось, — Она ловко засунула мне конверт за мою потную рубашку, — Это тебе будет сюрприз, когда приедешь домой, ладно?

Но я вытащил ее подарок, остановившись под первым светофором на бульваре Лос-Фелиц. Это была ветхая пожелтевшая фотография. Соблазнительно полуобнаженная Найлана в студии у верхушек деревьев. На обратной стороне был ее автограф.

Чтобы разобрать фильмы, которые спасла для меня Франни, потребовалось несколько недель. Когда работа была закончена, я с удовлетворением отметил, что она потрудилась на славу — лучше, чем она или я могли себе представить. Она не потеряла ни одной катушки из фильмов Макса Касла, просто перепутала их все. Основной ее промах был в том, что она перепутала катушки фильмов Касла с катушками из тех коробок, откуда она брала ленты на подмену. В результате меня поджидало несколько приятных неожиданностей — большие и малые фрагменты разных фильмов. Я обнаружил одну давно утраченную часть «Алчности» фон Штрогейма, несколько частей «Восхода солнца» Мурнау{181}, фрагменты фильма Дрейера «Страсти Жанны д'Арк», которых Клер, по ее словам, раньше не видела. Единственная в мире копия чаплинского «Как Скользкий Сэм ходил за яйцами» обязана своим существованием ночной спасательной операции, которую провела Франни Липски. «Жаль, она не спасла побольше из того, что снимал не Касл. Похоже, там были настоящие жемчужины», — так прореагировала на это Клер. После нескольких частных просмотров мы с Клер решили подарить все, кроме работ Касла, киноархиву Калифорнийского университета. Однако кое-что из этих фильмов я решил оставить для себя — пять разрозненных сцен из «Найланы и поклонения кобре». Хотя это и была самая редкая из вещей, спасенных Франни, она же оказалась и наименее ценной. Но для меня эти катушки стали этаким ностальгическим блаженством — я оставался в «Классик» по окончании сеансов и в одиночестве смотрел, как Найлана снова возвращается к жизни. Вот она опять была передо мной — Кей Аллисон, обаятельная, как всегда, в своей красоте, которой грозит множество опасностей. Но теперь, когда эта красота безраздельно принадлежала мне, эротический импульс когда-то неодолимо привлекательного тела, как это ни грустно, иссяк. Неужели потому, что я перерос прелести этой подчеркнуто-преувеличенной анатомии? Или потому, что я познал это тело во всем несовершенстве его поздних лет? Может быть, Найлана просто стала для меня слишком реальной, а потому не смогла и дальше питать мою бесконечно податливую фантазию.

Франни умудрилась между делом спасти и еще одну вещь, истинную цену которой я понял не сразу: три тридцатипятимиллиметровые катушки со всевозможными неопознанными остатками; эти ленты были или передержаны или недодержаны, и сколько бы я ни вглядывался в них, кроме каких-то неясных очертаний, не различал ничего. Если же пленка была посветлее, то я мог разобрать на ней одни лишь деревья — камера панорамировала деревья крупным планом, с расстояния, под углом, двигалась между ними то быстро, то медленно. Такой материал был на двух первых катушках и на половине третьей.

Затем после плохой склейки была вставлена еще одна более яркая сцена. Поначалу из-за низкой резкости и большого расстояния казалось, что перед тобой целый ряд кукол. Но потом камера наезжала, появлялась резкость, и тогда я и увидел.

Это были не куклы, а человеческие головы, нанизанные на беспорядочно установленные высокие шесты. Головы, части голов, голые черепа, челюсти. Если лица еще оставались, они были черны и преувеличенно примитивны. Это явно были муляжи, вырезанные из дерева или сделанные из папье-маше, но при, видимо, намеренно расфокусированной съемке они производили тошнотворно реальное впечатление. Внезапно камера прекратила панорамирование и надвинулась на одну из голов — крупный план. Голова еще недавно была живой — на шее не высохшие следы крови. Безжизненные глаза таращатся на вас в жутком недоумении, рот разинут, словно пытается издать последний крик — проститься с телом, от которого его навсегда отделили. Камера наезжает быстро и безошибочно (фирменный прием съемок с рук Липски) — точно на этот жуткий рот, приближается к нему, входит в него. Она внутри. Темнота. Долгая темнота, которая дает мне время вспомнить… этот забор. Он был мне знаком. Его описал Джозеф Конрад: «Эти круглые шары были не украшением, но символом… Черная, высохшая голова с закрытыми веками…»{182} Забор был сооружен в сердце джунглей и окружал лагерь, где мистер Куртц — воплощение высших достижений белой западной цивилизации — возвратился к дикому состоянию.

Так я нашел материал, отснятый Каслом для несостоявшегося проекта «Власть тьмы», или то, что осталось от этого материала. Когда Зип рассказал мне об этом замысле, я тут же перечитал книгу. Забор производил чрезвычайно сильное впечатление. Касл явно решил начать съемки именно с этого места. Я понимал, почему Зип с его профессиональной гордостью не хотел показывать мне пленки. Материал был сырой, предварительный, несмонтированный — еще нужно было делать выборку, вставлять эффекты. И тем не менее он позволил мне увидеть эту историю так, как ее понимал Касл: чреватые опасностями джунгли, жуткий забор, отсеченная голова — от всего этого у зрителя сердце уходит в пятки.

Тем временем затемнение на экране после грубой склейки сменилось новым эпизодом. Глаза. Кадр за кадром одни глаза — жестокие, враждебные глаза мрачных аборигенов, не доверяющих камере или тем, кто вторгся в их жизнь. Зип говорил, что Касл намеревался заполнить джунгли глазами. И вот они были передо мной, хотя я понятия не имел, как их можно интегрировать («врезать» — так, кажется, говорил Зип?) в фильм. Эти глаза продолжались несколько минут, одна пара сменяла другую. К концу эпизода изображение начинало переходить из негатива в позитив и назад: белое-черное — черное-белое; поначалу медленно, а потом все скорее и скорее, обретая головокружительное, гипнотическое свойство.

Потом глаза исчезли, уступив место каким-то туманным кадрам. Я смог разобрать контуры человеческой фигуры, которая словно бы исполняла какой-то медленный танец — медленные движения, наклоны, повороты. Там были несколько дублей этой сцены. На пятом яркость была достаточной, чтобы я разглядел, что фигура принадлежит женщине. В этом не оставалось никаких сомнений — она была абсолютно голой и принимала поразительно сладострастные позы. Ее длинные светлые волосы ниспадали на лицо, а потому я никак не мог узнать — кто это. Но я догадался, что это Ольга Телл — красивая и на все готовая подружка Касла. Если так, то ее репутация одной из лучших экранных див была вполне заслуженна. Даже при том, что черты лица разобрать было невозможно, тело говорило само за себя — такого великолепия я еще не видел; она демонстрировала его во всей красе с раскованностью, недоступной ни одной королеве стриптиза.

В седьмом дубле были изменения. На этот раз Ольга держала что-то между своих прыгающих грудей. Оно поблескивало и казалось мечом, направленным острием вниз. Лезвие ходило вверх-вниз между ее бедер. Она играла этим зловещим оружием — вращала его вокруг своей талии, и в ее движениях было что-то угрожающее и в то же время эротическое.

Седьмой дубль был сильно размыт. Танец Ольги с ее фаллическим мечом был едва виден. Но теперь она была не одна. В тени за ней виднелась чья-то большая, темная фигура. По характеру движений — сильных, энергичных — я решил, что это мужчина. На нем была маска, но черты ее были совершенно неотчетливы. Широкие рукава его костюма, которые вполне можно было принять за крылья, раздувал ветер. Он обнимал Ольгу сзади, окутывал своими ниспадающими одеяниями, потом тащил на какие-то мостки или стол и вроде бы подминал под себя. С этого момента — каким бы неотчетливым ни было изображение — происходящее между этой парочкой не оставляло сомнений: нечто такое, что не прошло бы цензуру ни тогда, ни теперь. Хотя звуковой дорожки на пленке и не было, я почти что слышал прерывистое дыхание, по мере того как действо приближалось к кульминации. В последние десять секунд изображение на этой ленте тоже стало переходить из негатива в позитив и наоборот — эти перемены синхронизировались с нарастающим ритмом сексуального акта. Черное-белое — белое-черное, завораживающее мигание, которое превращало грубое, судорожное совокупление в мощнейшее средство воздействия.

На этом пленка кончалась.

Теперь я понял, почему Зип так категорически отрицал, что они с Каслом снимали какую-то порнуху с участием Ольги. Потому что если это была и не порнуха, то что-то очень похожее. И тем не менее я поспешил передать это высказывание Зипа Клер, когда она смотрела эту ленту. Как я и ожидал, она издевательски заметила:

— Обнаженные дамочки, вихляющие задами, — это всегда порнуха, — сказала она, — Особенно если они делают эти движения под мускулистым самцом. Ничего удивительного, что Касл использовал для этого свою подружку. Хорошеньких девушек в Голливуде всегда эксплуатировали. Вот чего я не могу понять — как он собирался использовать эти кадры. Показывать на частных вечеринках, что ли? Он снимал это в тридцать девятом — сороковом. В те времена даже порнуха была довольно стеснительной. Твой мистер Касл был настоящим извращенцем, Джонни.

Я осмелился сказать несколько слов в защиту этих кадров.

— Но другие вещи там впечатляют, разве нет? Глаза, забор?..

Клер пожала плечами.

— С большими оговорками. Здесь у нас очень сырой материал. Кто знает, как бы им воспользовались Макс Касл или Орсон Уэллс. Я не понимаю, что видела. Это все равно что пытаться предугадать, какой будет следующая картина Ван Гога, изучая цвета в его палитре. В данной ситуации у нас есть порнуха, кровища и множество больших пугающих глаз. Что до меня, так я даже не понимаю, что вижу. Кто-то еще должен сделать кино из «Сердца тьмы». Я рада, что Макс его не сделал.

— Этот фильм мог бы стать его лучшим, — возразил я.

— Вот это-то меня и беспокоит. «Сердце тьмы», снятое блестящим психом, который стоит на стороне тьмы.

Глава 11

Конец романа

Были когда-то времена (неужели кто-то их еще помнит?), когда бутылка кока-колы нигде в мире не считалась предметом искусства. Когда Супермен лежал запертый и забытый в детских комиксах. Когда можно было обыскать весь город (любой город) дом за домом и не найти ни одной футболки с изображением Джеймса Дина или кинопостера для украшения вашего дома. Когда никто, разве что помешанный на фильмах тип вроде меня, не мог сказать, откуда Вуди Аллен взял слова «Сыграй это еще раз, Сэм», а уж тем более сообщить, что таких слов нет{183}.

В университете, по крайней мере в более академических его кругах, где я усердно вырубал себе уютную нишу, все обстояло так, как и должно было обстоять. С точки зрения моих научных руководителей, между вульгарными и изящными искусствами существовала огромная неустранимая пропасть. Эта пропасть определяла роль, которую они и призваны были играть в жизни, — углублять сей раздел в целях лучшей защиты высоких стандартов и хорошего вкуса. Если воспользоваться образом, который вызвал бы у них сожаление, то Искусством с большой буквы «И» была Фей Рей — непорочная дева, которой угрожали коммерческий Кинг-Конг и масс-медиа{184}. В своем привычном желании ублажать и преуспевать я соглашался с этим назначением — дело казалось весьма благородным. Я и не предполагал, что в один прекрасный день окажусь среди тех, кто поменяет деву на обезьяну. Но именно это и случилось со мной. Моя любовь к кино (а конкретнее моя очарованность Максом Каслом) вскоре сделала меня предателем в цитадели интеллекта.

Я все еще помню тот день, когда Клер начала вербовать меня для этой работы. Она словно невзначай ошеломила меня новостью: Кинг-Конг перепрыгнул через пропасть и своими волосатыми лапами скоро схватит хрупкую и нежную красавицу. Я не знал? Мне это было все равно? Что мы должны — рыдать или радоваться? Клер не давала даже намека на правильный ответ, а, напротив, намеренно говорила двусмысленностями.

Такая знакомая сцена. Мы с Клер завтракаем. Перед нами обычная скромная еда. Безжалостно крепкий французский кофе и поджаренные пончики. Мы погружены в воскресный выпуск «Нью-Йорк таймс». Покончив с разделом «искусство и досуг» (за ней право читать его первой), Клер передает мне газету через стол — на лице удовлетворенная улыбка.

— Ну, вот и приехали, — провозгласила она, предоставив мне самому докапываться до смысла этих слов.

Я взял у нее газету и стал просматривать. Конечно же, это был номер «Таймс» за прошлое воскресенье. В те дни — в начале шестидесятых — воскресное издание добиралось до провинции за четыре дня. Клер покупала газету в киоске у рынка каждый четверг, но, пробежав одни заголовки, оставляла ее до воскресного утра, когда начинался этот ритуал — огромная, толстенная, многостраничная газета водружалась на стол и разымалась на отдельные листы, а завтрак тем временем переходил в некое подобие бранча{185}. Для Клер не имело значения, что газета недельной давности; в области кино (о чем она и читала в первую очередь) она исходила из допущения, что нация по большому счету отстает от ее — Клер — вкусов лет на пять, не меньше.

Я успел пробежать несколько страниц, пытаясь догадаться, какие кинорецензии она могла иметь в виду, когда Клер протянула руку и остановила меня.

— Я говорю вот об этом, — сказала она снисходительно, ткнув пальцем в передовицу раздела.

Я покорно прочел статью. Неудивительно, что я ее пропустил. Там не было ни слова о кино. Статья была посвящена живописи — молодому художнику, недавнему открытию. Изможденный, с пустым взглядом, он вовсе не выглядел как художник и (судя по отрывкам из интервью) не говорил как художник. И картина, которую он написал, ничуть не была похожа на картины, какие пишут художники. На ней была изображена консервная банка — обычная консервная банка супа «Кэмпбелл», но выписанная с такими любовью и тщанием, что позавидовал бы и сам Вермеер.

Закончив чтение, я посмотрел на Клер, напуская на себя вид поумнее — из тех, что был у меня наиболее отработан, — и многозначительно кивая. Но Клер меня раскусила.

— Ты подумай хорошенько, Джонни, — сказала она. — Это могло бы решить одну важную для тебя проблему.

Она издевательски больше ничего не добавила к сказанному. Лишь спустя несколько дней, ночью, в перерыве между нашими любовными упражнениями, Клер извлекла из-под кровати журнал и резко бросила его на мои обнаженные чресла. Это было толстое глянцевое издание под названием «Арт-форум», открытое на тех страницах, с которыми она предлагала мне познакомиться. Я принялся читать, а Клер пробормотала:

— Бог ты мой, неужели мы будем сидеть сложа руки и ждать, а какой-нибудь шут гороховый с загребущими руками — вроде этого — станет учить нас азам культуры?

Шутом гороховым был все тот же молодой человек с пустыми глазами, о котором я читал неделю назад в «Таймс». Он стал в журнале героем месяца. Передо мной была еще одна из его работ. Блеклый, в грязноватых цветах портрет Мерилин Монро, выполненный с такой точностью, что вполне мог бы сойти за фотографию, хотя и не был ею. Это была шелкография: портрет, повторенный не два и не три, а бессчетное число раз, как лицо на кадрах кинопленки.

— Ну что, любовничек, понял? — спросила она, когда я кончил чтение.

Клер говорила намеками — я вовсю работал головой.

— Ты хочешь сказать… почему бы не заняться исследованием Касла? — спросил я.

— Умник. Если поп-арт может быть искусством, то, уж конечно, он может быть и наукой.

Это и было той самой «важной проблемой», которую имела в виду Клер. Мою бакалаврскую диссертацию. Пришло время выбирать тему. Я уже месяцев шесть безрезультатно пытался найти что-нибудь в этом роде. Мои мысли шли по стандартным научным маршрутам — я искал что-либо киноведческое, респектабельное. Великие режиссеры, мастера экрана. А может быть, немного изысканного теоретизирования. Что-нибудь в духе всех киноведческих трудов того времени. Каждый раз, когда я говорил о чем-то таком Клер, чье мнение для меня значило гораздо больше любого профессорского, у нее на лице появлялась мучительная гримаса.

— Боже мой! Ты умрешь от скуки, — предупреждала она. — Хуже того — я умру от скуки, — Но теперь она предложила то, от чего в ее глазах загорелся огонек воодушевления, — Благодаря Найлане, деве джунглей, голливудская карьера Макса Касла теперь практически принадлежит тебе. Ты посмотри, какой у тебя материал. Собственная коллекция его работ — без всяких купюр.

— Но это все категория «В», — неуверенно напомнил я ей, — Я хочу сказать, что все эти фильмы — дрянь.

— А суп «Кэмпбелл»? — отпарировала она, — А что такое неразборчивый портретик Мерилин Монро? Ты что — не понимаешь? Всякие жопоголовые умники наведут тень на плетень и стригут потом купоны. Ну а это по меньшей мере может означать, что они открывают двери и для других. Касловские фильмы — хорошая дрянь, так? Разве ты в это не веришь? — Она подчеркнула «ты», чтобы было ясно — не она.

К тому времени Клер просмотрела все фильмы Касла, доставшиеся мне из коллекции Липски. Она решила регулярно показывать их в «Классик» и при этом настаивала, чтобы программки к ним писал я. Сама же она не желала произнести ни одного доброго слова в адрес Касла. И сделала это только теперь — сквозь зубы.

— Уж ты поверь мне, Джонни, это важное открытие.

— Ты так думаешь?

— Это увидят даже твои тупоголовые профессора. Все барьеры сняты. Пройдет десять лет, и мы будем читать научные монографии об Элише Куке{186}. Нам пора, по крайней мере, рассортировать дрянь на хорошую и плохую. Потому что хорошая дрянь (вот об этом-то и надо сказать ясно) — это искусство, на которое не обращают внимания мандарины. Как Шекспир в свое время — помнишь? Он работал в неправильном районе — где ошивались сутенеры, шлюхи и буржуа. Он был хорошей дрянью. Как и Чаплин. И Китон. И Граучо{187} и Гарбо.

Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне все это кажется очевидным. Но не забывайте, что тогда это было очень ново и очень смело. Словечко «поп-арт» было только-только отчеканено критиками, они из кожи вон лезли (в десятый раз за последнее столетие), чтобы еще сильнее растянуть определение искусства, распространив его и на картинки для консервных банок и на кинозвезд. Этот проект только что вылился на страницы прессы и уже стучался в университетские двери. Но в маленьком, перегретом эмоциями мире киноманов, где в то время обитал я, мы знали о поп-арте задолго до изобретения самого слова. Ведь в конце концов мы сами были хранителями нескольких необыкновенных картин. Картин, которые двигались, говорили и мерцали в темноте. Картин, которые сопутствовали нам с самого детства, смешивались с нашими мечтами и фантазиями. Мы знали, как приковывают к себе внимание эти картины, как они овладевают нашими чувствами. Они были властителями наших дум. Они правили нашей жизнью. Мы это знали и давно научились жить с этим. По правде говоря, мы этим даже наслаждались.

Наконец один из нас снял кино о силе воздействия кино. Был он, конечно, французом. Его фильм попал в Америку под названием «На последнем дыхании». Он стал важнейшим событием в жизни кинопрокатчиков приблизительно в те времена, когда я обосновался в «Классик». В фильме молоденькая американка, только что закончившая колледж (играла ее Джин Сиберг — абсолютно точное сочетание чистой невинности и избалованной привередливости), бродит по улицам Правого берега, торгуя «Нью-Йорк геральд трибюн», и время от времени заводит рискованные знакомства со всякими малоприятными типами. Я помню, что в течение нескольких месяцев, после того как я видел этот фильм, мне хотелось стать свободным студентом, шляющимся по кафе, обитающим на дне Парижа. Это был образ свободы, а к тому же опасное развлечение.

Но в фильме содержался не только этот образ этой скороспелой и потерянной американской молодежи. Главный герой (Жан Поль Бельмондо сыграл этакого симпатичного молодого шалопая{188}) шел по фильму, подражая своему идолу Хамфри Богарту. И вот я смотрел этот фильм и хотел быть его героем. И был Бельмондо — сам французский киноидол, — играющий роль человека, который жил, подражая киногероям. И каким? Американским! Всякий мусор про копов и грабителей, который как блины пекли «Уорнер Бразерс», никто и к культуре-то не относил — что уж там говорить об искусстве. И тем не менее, глядя на Бельмондо, я вспоминал, как мальчишкой приходил на субботние утренники, шепча слова Боги или Джона Уэйна{189}, обезьянничал, стараясь повторять манеры Бастера Крэбба, схватившегося не на жизнь, а на смерть с императором Мингом, правителем планеты Монго{190}. Хотел бы я знать: влияли ли когда-нибудь Гомер, Данте или Рембрандт на сознание публики так, как эти целлулоидные герои?

Передо мной был фильм, пронизанный пониманием. И когда шалопая-страдальца Бельмондо все же убивают в подворотне, он продолжает играть Богарта до конца, цепляясь за драгоценные остатки кинообраза, ставшего для него жизнью и смертью.

Не так уж много месяцев спустя после премьеры «На последнем дыхании» я впервые в жизни купил кинопостер и пришпилил его к дверям спальной в дар Клер. Крупный план — больше натуральной величины — Богарта и Бергман в «Касабланке». Я его купил, потому что он продавался повсюду — в книжных лавках, продуктовых магазинах. Скоро к нему присоединились Лорел и Гарди, Астер и Роджерс, а еще снятые сверху бутоны — полуобнаженные красавицы Басби Беркли{191}. Не прошло и года, как я на вечеринках стал встречать старшекурсников в футболках, сообщавших миру: «Я делаю все, что могу, для Реджиса Туми»{192}.

У Клер было множество претензий к этой французской картине. Коренились они в основном, кажется, в тех оскорбительных выпадах, которыми они обменялись с Жаном Люком Годаром{193}, случайно встретившись в Синематеке. Его принятое — из озорства — решение посвятить свой фильм студии «Монограм», этому олицетворению культуры подворотен, выглядело жестом чисто французского снобизма навыворот, который так не нравился Клер. И тем не менее фильм вызвал у нее ностальгические воспоминания. «Ты не поверишь, — сказала она мне как-то с грустью (такое случалось с ней нечасто), — но в Париже я делала то же, что Джин Сиберг. Месяцев шесть, когда дела шли совсем плохо, а просить деньги из дома я не хотела. Наконец пришлось выбросить полотенце. Единственный способ заработать на завтрак в качестве продавца газет — это надуть какого-нибудь туриста: всучить ему за доллар газету, которая стоит семьдесят пять центов. Правда, если бы я была такой же хорошенькой, как Сиберг в ее футболочке, то не дошла бы до ручки».

Но Клер уехала в Париж не продавать газеты на Елисейских полях. Она отправилась в интеллектуальное паломничество, на поиски французских знатоков кино, с которыми можно было бы поговорить о фильмах Ренуара, Кокто, Бунюэля{194}. К ее несказанному удивлению, когда знатоки были найдены, выяснилось, что они не желают говорить о Джоне Форде, Джозефе Льюисе и Рауле Уолше{195}. На их вкус, американцы были безнадежными обывателями — чуть лучше настоящих дикарей. Это не подвергалось сомнению. Но… если говорить о кино, то здесь дела обстояли иначе. Голливуд, хотя его и возглавляла кучка капиталистических бандитов, тем не менее изобрел вестерн, мюзикл и утенка Дональда. Голливуд. Он превратил элитарное искусство под названием «кинематограф» в народное искусство кино. И совсем неплохое кино. Американцы, конечно же, понятия не имели о том, что делают. Как истинные дикари, они даже не смогли заявить прав на свою собственную культуру. Для этого требовались услуги европейцев, в идеальном случае французов — интеллектуалов. Все это было очень диалектично: как нечто столь обаятельное и очаровательное могло произойти из такого сомнительного источника?

Клер три года исполняла роль гостя-варвара, опекаемого снисходительными французами — знатоками кино. «Большинство из того, что они говорили об американском кино, было, в общем-то, бредом, — вспоминала она, — В те времена Сартр писал образцовые по своему невежеству работы, вроде „Почтительной проститутки“{196}. Чтобы побить собаку, годится любая палка. Они никогда, никогда, никогда не умели быть простыми, я хочу сказать честными. Эти тебе не то что какой-нибудь недоумок-пролетарий, они бы ни за какие коврижки не сказали, что им нравится хорошая песня или танец, или масса грубого действия на экране».

К тому времени, когда Клер собралась вернуться в Америку, европейская премудрость уже научила ее разбираться в достоинствах американской вульгарности. Она привезла этот урок домой и воплотила его в «Классик». С самого начала она была исполнена решимости никогда не вести дела так, будто «Классик» — обычный кинотеатр. Параллельно с иностранными фильмами, хлебом насущным, она показывала старое доброе американское кино, на котором выросли ее зрители, их отцы и матери. Балаганные комедии, копы, грабители, ковбои и индейцы. При помощи записок и программок она предоставляла публике возможность познакомиться с ее исследованиями европейского кино, показывая, что комедия Престона Стерджеса{197} или мюзикл «МГМ» заслуживают не меньше (а может, даже и больше) похвал, чем классика экрана. Поскольку, как утверждала Клер, развлекательный жанр действует на людей сильнее высокого искусства, это воздействие гораздо более деспотично. Люди не включают защитные механизмы во время развлечения. Образы и послания проникают в мозг и внедряются в самые его глубины.

Я помню, в ночь после показа «Доктора Стрейнджлава»{198} в «Классик» она говорила мне: «Эта страна — бесконечный киносеанс и даже не знает об этом. Дети вырастают на образах Джона Уэйна и Мерилин Монро, профессора продолжают преподавать Чосера, а интеллектуалы — вылавливать блох у Витгенштейна{199}. Бог ты мой! Да Багс Банни имеет в Америке куда как большее культурное влияние, чем сто величайших книг{200}. Ты выгляни в окно — и сразу увидишь, насколько прав Кубрик. Да у нас банда гангстеров из Белого дома действует „Ровно в полдень“{201}. Такого рода политики не найти у Аристотеля — только в кино. Когда очередной президент ввяжется в разборку вроде Кубинского кризиса, мы все благополучно отправимся на тот свет. Я не удивлюсь, если мы доживем до таких дней, когда Америка откажется от выборов и учредит слушания для назначения на государственные посты. И тогда мы сможем просто посылать в центральную избирательную комиссию какого-нибудь заштатного актеришку, у которого президентская физиономия».

Она преувеличивала, но я понимал, что она имеет в виду.

Клер по своему мировосприятию принадлежала к небольшому отряду бесстрашных критиков, которые вот уже двадцать лет новаторствовали на американской сцене поп-культуры. И вот теперь новое поколение, сумевшее договориться с прессой, быстро догоняло Клер — это было похоже на лавину, сорвавшуюся на человека, который слишком громко кричал, стоя под нависшим над ним снежным козырьком. Мы приближались к опасному рубежу середины шестидесятых — к периоду, мятежный стиль которого породил так много неожиданностей, не только приятных, но и ужасающих. Клер была убеждена: кино сыграло важную роль в том, что установленный папами-мамами порядок получил заслуженный пинок под зад. «Кино начало сдирать с жизни фальшивый блеск Социальной Лжи еще во времена цинизма нуара. Потом антигерои вроде тех, что играли Брандо, Дин и Ньюмен{202}, принялись обливать всемерным презрением родительские ценности. Бормотание Брандо, сутулость Монтгомери Клифта, ухмылка Тони Перкинса{203} — все они потрясли устои общества сильнее, чем тысячи политических манифестов».

У Клер были свои соображения по поводу почти всего, что она видела, — у Клер всегда были свои соображения. Она претендовала на авторство термина «радикальный шик» (введенного ею в записках к фильму «Сладкая жизнь»{204}) для тех работ, что в выигрышном свете представляли упадничество, которое вроде бы как осуждали. А подобных кинофильмов она видела так много, что это вызывало беспокойство. Но в особенности ее выводило из себя, если сила кино превосходила его интеллектуальные достоинства.

«Ты против чего, малыш?» — спрашивает хорошенькая блондинка в «Дикаре».

«А что у тебя есть?» — отвечает вопросом на вопрос Брандо — преступник-резонер.

«Паршивое кино, — говорила Клер, — Но вложи такие вот слова в уста героя, у которого сто пудов экранной харизмы, и они станут динамитом. Хотя пусть мне кто-нибудь скажет, — добавляла она привычно жалобным тоном, — почему все эти протесты против устоев являются прерогативой исключительно мужчин? Когда уже у нас появится новая Бетт Дэвис?{205}»

С точки зрения Клер, французская Новая волна, сердитые молодые режиссеры из Англии все еще опережали Америку, выступая за эту новую модно-популистскую чувственность, которая так успешно смешала все уровни и вкусы, выказывая столь же мало почтения как к традиционному радикализму, так и к буржуазной благопристойности. В Париже студенты, устраивавшие уличные беспорядки, скоро будут называть себя «граучо-марксистами». Но Америка изображала уверенность в себе. Студенческие городки стала наводнять первая волна испорченных молокососов доктора Спока — этих отличали те же маниакальная левацкая неприкаянность, стремление к таким развлечениям и свободе, которых они не могли получить даже от своих неизменно снисходительных родителей, а превыше всего — стремление заниматься любовью, а не войной. Выбор, который предстояло сделать с каждым очередным выпуском новостей, казалось, все больше напоминал выбор между жизнью и смертью. Те тайные маневры, которые Америка давно уже вела во Вьетнаме, вылились в крупнейшее кровопролитие, которое изнеженным юнцам ничуть не казалось дорогой к счастью.

Такие тревожные сигналы возникали ежедневно и повсеместно, и у меня время от времени появлялись искренние сомнения: а так ли важны все те вопросы, что так бурно обсуждают Клер и ее друзья — все эти непримиримые продолжающиеся всю ночь напролет споры о скрытых мотивациях в «Тенях» Кассаветеса и о смелом использовании цвета в «Красной пустыне» Антониони{206}. Кому были нужны киноизыскания в мире, съехавшем с катушек? Но если я осмеливался высказывать подобные соображения, Клер тут же ставила меня на место. «Искусство цивилизует, — утверждала она. Эти слова были для нее символом веры. — Без эстетики нет этики. И наоборот. Нет ни одной политической проблемы, которую нельзя было бы уладить изрядной дозой хорошего вкуса. И вообще, Джонни, никто от тебя не требует, чтобы ты хаял кино. Ты ему многим обязан, может, даже жизнью».

Она была права. По какой-то смешной прихоти судьбы за свой гражданский статус во время войны я должен был благодарить кино. Когда моя студенческая отсрочка кончилась, я уже думал, что окажусь в следующем самолете на Сайгон. Но вместо этого призывная комиссия с сожалением известила меня, что я признан негодным к службе из-за моих «социопатических наклонностей». А именно: как-то раз я был арестован за участие в заговоре с целью показа неприличного кино. От ужасов Вьетнама меня спас «Венецианский пурпур» Чипси Голденстоуна. Конечно же, в суде я добился оправдания, но военные не хотели иметь ничего общего с бесстыдными порнографами.

Предложения Клер касательно моего научного будущего были более чем разумны. Оглядываясь сегодня назад, мы видим, что Макс Касл давно уже стал фигурой, прочно связанной с миром киноискусства. Мои новаторские работы, посвященные его творчеству, стали в своем роде малой классикой. Но в то время потребовалось немало аргументов, чтобы преодолеть мою упрямую осмотрительность. Под влиянием руководителя моей диссертации (по мнению Клер — научной рабочей лошадки; он специализировался на публикации скучнейших исследований по послевоенным итальянским и французским режиссерам) я наметил довольно-таки заезженную тему по раннему неореализму — скромная, тайная дань тем итальянским красоткам, которые придали моим мальчишеским вожделениям оттенок художественности. Клер не отговаривала меня, но и в восторге тоже не была. «Джонни, — без устали повторяла она, — это все набило оскомину. И так чертовски безопасно».

А безопасность мой безынициативный разум воспринимал как самый правильный выбор. Но у Клер для меня были припасены другие, более смелые темы, и педагогические барьеры она умела преодолевать — у нее имелись свои приемы.

Как-то ночью во время особенно бурного семинара в спальне Клер принялась пространно разглагольствовать о фильмах Уильяма Кейли. Уильяма Кейли? И даже не лучших его, поздних работ, а низкосортной дребедени вроде «Джи-менов», «Специального агента», «Брата-крысы».

— «С каждым рассветом я умираю»{207}, — размышляла Клер. — Может, это лучшая из его второсортных работ. Сталин как-то сказал, что это его любимый фильм. — (Да? И что же я должен был с этим делать?) — Ты понимаешь, кем нужно было быть, чтобы о тебе узнал Сталин?

Отсюда разговор перешел на фильмы Эррола Таггарта, Уильяма Клеменса, Сэма Кацмана… третье- и четвертостепенные режиссеры, которые когда-то обитали по соседству с Максом Каслом на «Поверти-Роу»{208}. Мы с Клер никогда прежде не говорили об этих постановщиках, видимо, потому, что их работы лежали за пределами даже ее широких интересов критика. Но теперь она, казалось, не жалела для них похвал. Она говорила об их «грубой мужской энергии», «неустрашимой откровенности», «жесткой сюжетной линии», а самое главное — об их «безошибочном чутье к общественному вкусу».

Слушая ее речь, я вдруг обнаружил, что она выводит меня в одну исключительно спортивную сексуальную позу. Как всегда, покорно подчиняясь ей, я неожиданно понял, какой высокой чести меня удостаивают, по какому деликатному пути меня направляют; но сам я без понукания никогда бы двинуться по нему не осмелился. К тому времени, после трех лет любовных изысканий, я полагал, что наш репертуар позиций и наслаждений исчерпан, поскольку он и в самом деле достиг удивительного разнообразия. Но я ошибался. Испытывая сложные чувства — смущение, любопытство, удовольствие, — я, хотя и не без колебаний, вошел туда, куда направляла меня Клер.

— Что с тобой, любовничек? — спросила она, чувствуя мою неуверенность. — Боишься осваивать новую территорию? — Она рассмеялась, давая мне зеленый свет. Когда же я взялся за работу всерьез, она принялась неторопливо рассуждать о художественных достоинствах Вэла Льютона{209} — продюсера, который, по ее мнению, был наиболее тесно связан с Максом Каслом. — Мы, несомненно, скатываемся к низменной и грязной стороне вещей, — говорила она, сообразуясь с темпом своего быстрого, учащающегося дыхания. — Но поверь мне, именно в глубинах низменного происходят по-настоящему интересные вещи. Расслабься и получай удовольствие.

Скорее всего, с учетом репутации, которая сложилась у Макса Касла, диссертацию по его творчеству защитить было невозможно даже в обстановке терпимости начала шестидесятых — на заре поп-арта. Но когда я неуверенно сказал о такой возможности моему профессору, он по меньшей мере проявил любопытство.

— Касл?.. — спросил он, — Вы имеете в виду «Мученика»… этого Касла? Кажется, он плохо кончил, а? А что о нем можно написать?

Американская карьера видного немецкого режиссера. Так и описал замысел диссертации, добавив красивые общие слова о влиянии в тот период на Америку европейских талантов и художественных методов.

— Это больше похоже на эссе по истории, чем на критическое исследование, — сказал он, взвешивая эту мысль, — Может быть. Может быть. Но что из его работ сейчас можно найти?

— Я знаю о существовании небольшой частной коллекции его поздних фильмов. Около десятка — без купюр. Они гораздо лучше, чем можно себе представить.

Мой профессор, услышав это, оживился. Похоже, я предлагал работу, которая могла иметь научную ценность.

— Полагаю, вы сможете прийти к интересным результатам. Критика системы студий, что-нибудь в этом роде. Попробуйте — посмотрим, что выйдет.

Я чувствовал, что он явно благодарен мне за мое предложение — предпринять что-то новое, а может быть, даже и смелое. Я точно знал, что у него шесть студентов уже писали работы по теме «авторская режиссура». (Клер, услышав об этом, выдала такой комментарий: «Господи, да он обитает в каком-то непонятном аду».) Я поднялся, собираясь выйти из кабинета профессора, и тут он заметил:

— Вы знаете, интерес к таким вещам, кажется, растет. К поп-культуре и всему такому. Не думаю, что нам надо проявлять консерватизм. Да что там — Том Питман с кафедры английского языка и литературы говорит, что у него один студент пишет диссертацию по Дэшилу Хэммету{210}. Только представьте себе — по Дэшилу Хэммету!

Так и пошло. И я ни разу не пожалел об этом. Когда я через два года закончил диссертацию, мой профессор был научным руководителем (или ассистентом) студентов, которые писали работы по мюзиклам Дика Пауэлла и комедиям Гарольда Ллойда{211}, и чувствовали себя при этом превосходно. Но я был его звездным учеником, потому что моя диссертация была представлена в киноархив Лос-Анджелесского университета с персональным даром — семнадцатью тридцатипятимиллиметровыми без изъятий оригиналами фильмов Макса Касла. К тому времени эти фильмы дважды демонстрировались на специальном эксклюзивном фестивалях в «Классик», который (так я указал в дарственной) навсегда сохранит за собой право бесплатного получения работ Касла.

Если в те два года, что ушли на исследования, я мало времени проводил в «Классик», то лишь потому, что эти годы промчались как мгновение. И в основном благодаря Клер. Она была так щедра на помощь, что мне оставалось только успевать за ее мыслью. Временами я исполнял роль обыкновенного стенографиста, записывающего ее лекции; фактически это был плагиат чистой воды. Конечно же, на первоначальном этапе работы я мог утешать себя тем, что все, заимствованное у Клер, я переформулирую своими словами, пропущу через свою голову. Но под давлением Клер, которая торопила меня — заканчивай, мол, скорее, — черновики быстро превращались в законченные главы, которые в лучшем случае были свободным пересказом ее слов. Иногда, если у меня хватало духу втиснуть в текст одну-две из моих собственных все еще зачаточных мыслишек о Касле, Клер их вычеркивала. Она требовала — временами требовала категорически, — чтобы я переделал то, что написал, переработал в нечто, приемлемое для нее.

Только по одному пункту мне и удалось отстоять свою точку зрения и тем самым оставить хоть какой-то личный — хотя и незначительный — отпечаток на собственной работе. Интервью. Хотя Клер и не видела в этом никакого смысла, я решил найти остававшихся еще в живых друзей и коллег Касла. Многое я узнал от Зипа во время наших разговоров — факты, догадки, несколько тайн, которые, по моему убеждению, нужно было отразить в полном обзоре касловского творчества. Но я не хотел целиком основывать свои выводы на неподтвержденных, а часто и путаных воспоминаниях Зипа. Поэтому я отправился на поиски тех, кто мог бы дополнить рассказы Зипа о голливудских годах Касла. Хотя я и не рассчитывал найти много, начало было многообещающим. Воспользовавшись адресом, полученным от старого приятеля Джефа Рубена, я отправил длинное, льстивое, заискивающее письмо к Луизе Брукс. А потом второе, а потом — третье. По слухам она, спрыгнув с голливудских крутых горок (а может, ее просто выкинули из вагончика), уединилась и стала вести затворническую жизнь. Когда ее в последний раз видели на публике — а было это в военные годы, — она работала в Нью-Йорке, в магазине косметики. С тех пор вокруг ее ранних фильмов образовался небольшой культ. Я попытался использовать это, чтобы подольститься к ней, вовсю изображая из себя почтительного ученого.

Больше мне повезло рядом с домом — начал я с В. В. Валентайна, главы студии «Три В.», независимого кинопроизводителя, который в конце сороковых стал самостоятельно выпускать фильмы категории «Z», приводя в замешательство дышащие на ладан студии. Валентайн был повсеместно признан самым хищным халтурщиком кинопромышленности. Он выживал, перехватывая молодые таланты, прибывавшие в город, и давая им шанс сняться, пусть и за гроши. Результатом его деятельности был устойчивый и весьма прибыльный поток шкуродерских фильмов в количестве около дюжины в год. Интерес к Валентайну у меня возник после нескольких замечаний, оброненных Зипом в его адрес. Как-то раз в конце тридцатых молодой Валентайн (который и сам в то время был нетерпеливым новичком) напросился в команду Касла — сначала в качестве прислуги за все, а потом — рабочего ателье. Я проверил и действительно обнаружил его имя в титрах (один раз как Уолтера Валентайна, другой — как Верджила Валентайна) среди других незначительных участников съемок двух последних фильмов Касла. Зип помнил Валентайна как нахального молодого надоеду, который постоянно что-то вкручивал Каслу, стараясь подольститься к нему и выведать секреты мастерства.

— И как вы думаете, удалось ему что-нибудь узнать у Касла? — спросил я тогда.

— Черта лысого, — саркастически ответил Зип, — Единственное, что он узнал, это как делать кино за гроши. Этот тип как-то за два дня снял кино о гонщиках. Вот это была гонка. Ну и мерзавец же он был. Старался рассорить меня с Максом, расхаживал по площадке так, словно был вторым лицом на съемках. Макс позволял ему это просто для смеха.

По слухам, добраться до Валентайна было нелегко, а еще труднее — проникнуться к нему симпатией после встречи. Я попал к нему с помощью его секретарши, которая, как я вскоре узнал, исказила мою просьбу. Ей, видимо, послышалось, что я пишу работу по фильмам Валентайна. Это, насколько я понял, польстило ему настолько, что он согласился дать мне часовое интервью в своем безвкусном голливудском офисе. Еще не видя его, я по обстановке в приемной понял, что его деятельности сопутствует финансовый успех, никакого отношения к вкусу не имеющий.

Валентайн оказался неопрятным, брюзгливым человечком — пузатым и толстогубым. На нем был самый отвратный парик, из всех мной виденных и к тому же надетый чуть набок. Он появился с опозданием на сорок минут, желая создать впечатление крайней занятости.

— Докторская диссертация? — Он смаковал слова, словно вкушая непривычный деликатес, и поглядывал на меня, откинувшись к спинке своего плюшевого кресла за столом, заваленным всяким хламом. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Что ж, давно пора. Я-то думал, что диссертации пишут только о европейцах — Росселини там, Бергманах. Всякая такая снобистская чушь.

— Нет-нет, — заверил я его. — Мы исследуем массовое американское искусство.

— Массовое! — Валентайн засиял, отбив это слово ударом ладошки по столу. — Наконец-то. Я хочу сказать, что мы ведь в конечном счете ведем речь о кино, так? А ты знаешь, как трудно быть массовым? Чертовски трудно. Любой недоумок-неумеха может слепить фильм, который будет нравиться разве что десятку-другому самодовольных критиков. Ну и что? Я вот здесь снял девяносто шесть фильмов. И знаешь, сколько билетов я продал? Больше шести миллиардов по всему миру. По всему миру — понял? В Гонконге мои фильмы показывают без всяких субтитров. Они им не нужны. Хороший фильм сам за себя говорит. Кому нужен сценарий, а? — Раздувшись от самодовольства, он водрузил одну ногу на стол, — Ну, спрашивай, профессор.

И я спросил, начав с того, чему он научился у Касла.

— У Касла? Макса? — переспросил Валентайн, застигнутый врасплох. — Ну, это ж сто лет назад. Седая древность. Чему я научился у Макса? Да так — мелочишке. — Он вперился в меня настороженным взглядом, — Слушай. Это же не было запатентовано. Что за чушь! В этом бизнесе все крадут друг у дружки. В основном я обязан Максу только тем, что он дал мне толчок. Вот что важно. Я всегда буду ему благодарен. Вот и я точно так — скольким я помог начать карьеру. На меня работают талантливые ребята — ты не поверишь, какие талантливые. И они готовы работать за гроши в благодарность за то, что я даю им такую возможность.

— Я хотел узнать, — гнул свое я, — научились ли вы у Касла каким-нибудь приемам. Каким-нибудь особым, необычным вещам.

— Если хочешь знать, этому хитрозадому сукину сыну нельзя было верить. Все эти его трюки-дрюки — он мог тебе что угодно наплести, но у тебя все равно ничего бы не вышло. Хоть сто лет делай, что он там тебе наговорил, — никакого толку. Светораздвоение. Черта с два! Я на это миллион выкинул. Чушь свинячья.

— А как насчет фликера? Об этом вы с ним говорили? — Я постарался задать этот вопрос как можно небрежнее, словно спрашивая о чем-то общеизвестном.

Но ответом мне был только недоуменный взгляд и хрипловатое: «Что?»

— Или про ундерхольд? — поспешил я вставить это словечко, надеясь, что мне повезет, — О чем-нибудь таком Касл никогда не говорил?

Теперь он сверлил меня подозрительным взглядом.

— Откуда мне знать всю эту ерунду, сынок? — вместо ответа спросил он, и в голосе его послышалось нетерпение.

Я быстро сменил тему.

— А каким был Касл — как человек, как друг?

Валентайн смерил меня недоверчивым взглядом.

— Шпионом. Вот кем он был, если хочешь знать. Я этого не говорил.

— Шпионом?

— Ну да. Шпионил на фрицев.

— Почему вы так думаете?

— А все эти сомнительные типы, с которыми он работал? Всегда по-немецки: Jawohl, jawohl, auch du lieber, gesundheit. Пятая колонна. Я этого не говорил.

— Вы уверены?

Он авторитетно хмыкнул.

— Он мне сам говорил.

— Касл вам говорил? Что?

Он перешел на заговорщицкий шепот.

— Секретные послания. В его фильмах. Что-то вроде кода. Он мне сказал: «Вал (мы были очень, очень близки), с помощью кино можно завоевать мир. Просто надо знать, как в них внедрять послания». Что, разве это не нацистский разговор?

Я начал спрашивать еще о его разговорах с Каслом, но Валентайн вдруг оборвал меня, его лицо омрачилось, на нем появилось выражение недоверия.

— Эй, что это еще за херня? Мы говорим о Касле или обо мне?

— О Касле, — ответил я и, даже не успев как следует подумать, тем самым признал, что мы не понимаем друг друга. Три минуты спустя я уносил ноги из кабинета Валентайна, а мне вдогонку несся поток брани.

— Ты думаешь, у меня есть время на всякое такое говно? Касл давно на том свете. О чем тут говорить? Хера-с-два он меня чему научил, если хочешь знать. В этом бизнесе никто никому не оказывает услуги. У меня сейчас в производстве восемь картин. Я занятой человек. Иди-ка ты, сынок, со своими бумагами куда в другое место.

Следующее мое интервью не так мне досадило, но толку от него тоже было мало. Мне удалось найти некоего Лероя Пьюзи, который был администратором на «Юниверсал» в те годы, когда там работал Касл. Он упоминался в титрах одного из фильмов о графе Лазаре. Теперь ему было далеко за семьдесят — он доживал свой век с одним легким в пасаденском доме престарелых. Он оказался приятным, услужливым человеком, хотя между предложениями делал большие паузы, чтобы отдышаться. Моя компания ему явно пришлась по душе. К несчастью, его воспоминания о Касле были туманными и ненадежными.

— Высокомерный, — вспоминал он, — очень высокомерный. Они все такими были — эти немецкие режиссеры. Фон Штернберг, фон Штрогейм. Макс был не из их круга, но такой же высокомерный. Всегда мало денег. Всегда жаловался, жаловался. Постойте-ка, мы делали какую-то картину об аэропланах. Как она называлась, дай бог памяти. «Пикирующий бомбардировщик», «Воздушный таран»… что-то в этом роде.

— Я не слышал, чтобы Касл снимал фильм об авиации, — вставил я. Я знал, что ничего такого Касл не делал.

— «Испытательный полет»… Так, кажется. Что-то в этом роде. С Робертом Армстронгом. На этот фильм дали довольно неплохие деньги. Но Макс — вы только послушайте! — он хотел, чтобы мы ему купили три настоящих аэроплана. Чтобы их разбить. Никаких вам комбинированных съемок. Реализм. В конце концов мы взяли в аренду один самолет, но чтобы не разбивать. Так он его все равно разбил.

— Я думаю, это был не Касл, — тактично гнул свое я, абсолютно уверенный, что Касл такого фильма не снимал.

— Да нет же, это был Макс. Он считал себя дорогим талантом. Смету на фильм ему подавай, как на «МГМ», — другого он и слышать не хочет. Это уж когда мы его уволили — после как он самолет разбил. После этого на «Юниверсал» его карьера закончилась. Сказать вам по правде, я всегда думал, что он сам это устроил, чтобы его уволили. Аэропланы — это не его тема. Мы его заменили этим… не помню. Отисом Гарретом, что ли?{212}

Теперь меня стали одолевать сомнения. Может быть, Касл и в самом деле таким образом освободился от контракта на «Юниверсал». Я попытался вывести разговор на более знакомую для меня почву.

— А как насчет «Графа Лазаря»? Вы помните этот фильм?

Он разглядывал меня рассеянным взглядом — словно смотрел сквозь густой туман.

— Граф Лазарь… вампир? Это разве Макс снимал? А по-моему, Боб Сьодмак.{213}

— Нет, граф Лазарь был вампиром Касла — это точно, — поправил я его.

— Касла? Ну, мы столько этих вампиров наделали, — Он рассмеялся, — Мы их подвешивали к стропилам. Да, вы правы. Лазарь. Это был Макс. С этим тоже были проблемы.

— Какие проблемы?

Он мрачно покачал головой.

— Ох, неприятные. То, что Макс для нас снял, было ужасно, ужасно грязное кино. Цензура его никогда бы не пропустила. Голые женщины. Он хотел выпустить на экран голых женщин. Это в Америке-то!

— Но в фильме нет обнаженной натуры, — напомнил я ему.

— А сколько часов и дней мы провели, делая купюры! Джек Вассерман, Нил Дэвис… весь администраторский состав «Юниверсал». Бесстыдство, сплошное бесстыдство. И он думал, что это пройдет? Ну, местные девушки еще может быть. Но белые женщины…

— Но, мистер Пьюзи, я хочу сказать, в этом фильме нет настоящей обнаженной натуры. Даже в оригинале. Я видел оригинальную версию.

— Нет, оригиналы все должны были остаться на студии. Давно уже, наверно, уничтожены.

— Оператор Касла, Зип Липски, сохранил много касловских фильмов. Я их видел. Он мне их показывал.

— Зип! Отличный парень. Что с ним стало?

Я рассказал ему все, что мне было известно о Зипе вплоть до его смерти. Пьюзи был откровенно огорчен.

— Он был один из лучших. Должен признать — слишком хорош для «Юниверсал». Прирожденный шутер.

— Мистер Пьюзи, я видел оригиналы и «Графа Лазаря» и «Пира неумерших», — продолжал я, возвращаясь к сути вопроса. — Там нет ничего, что можно было бы назвать непристойным — ни в одном, ни в другом. Никакой обнаженной натуры.

Казалось, Пьюзи копается в самых пыльных уголках своей памяти.

— Ну, так-то да, такой наготы, что можно увидеть, там нет.

— Что-что?

— Ее там было не увидеть.

— Не понимаю. Вы либо видите, либо не видите.

Теперь он энергично соображал, пытался вспомнить.

— Там все было не так просто. Я помню, мы много спорили об этом кино — где резать, сколько резать. Мы даже… да, вот я точно теперь вспомнил — мы пригласили даже секретарш и швейцаров. Мы их попросили просмотреть это кино. И они в один голос сказали, что это грязная картина. Одна девушка, так та просто вышла вон. Так рассердилась. Очень ее смутило. Она сказала, что это сплошная порнография. Беда была в том, что мы никак не могли договориться — что же мы видели. Вся группа. Странно, правда? У нас у всех были о нем разные представления. Я вот, кажется, никакой наготы не видел, настоящей наготы. Но что-то другое.

— Что другое?

— Вам доводилось входить куда-нибудь — в какой-нибудь дом, в какое-нибудь место? И вы сразу чувствуете — что-то здесь не то. Дурное, дрянное место. Вам и видеть ничего не нужно. Потому что оно повсюду. Весь воздух им пропитан, — Голос у Пьюзи дрогнул, упал. Ему словно бы наконец удалось через все эти годы вызвать в памяти четкие воспоминания о Касле. Воспоминания больше не доставляли ему удовольствия, — Он был неприятный человек. Мне никогда не нравилось с ним работать. И дело не только в высокомерии. В чем-то еще. Мы на «Юниверсал» делали кучу всякого нездорового кино. Этим деньги зарабатывали. Дракула, оборотни, зомби. Но на самом деле это были как бы шутки. Кто мог к этому серьезно относиться? Бела Лугоши… ну, вы понимаете, что я имею в виду. Когда мы наелись, мы от них отошли, оставили все это в прошлом. Но не Макс. Макс сам был какой-то нездоровый. Внутри него что-то было не так. Речь о нем самом, а не только о его фильмах. Я думаю, он был сильно болен, если вы меня понимаете.

Больше мне почти ничего выудить из Пьюзи не удалось, хотя он и болтал еще час или около того, перемежая достоверные воспоминания явными ошибками. Но одно было совершенно очевидно: чем дольше мы говорили о Касле, тем больше проявлялась и углублялась прежняя его неприязнь к этому человеку, и наконец, когда я собрался было уходить, он с искренним сожалением спросил меня:

— Зачем вам писать о таком типе? На «Юниверсал» было столько порядочных и талантливых людей. Джеймс Уэйл, Ал Кросланд{214}… Почему о Касле?

Я попытался объяснить, что обнаружил выдающиеся достоинства в картинах Касла, но реакция Пьюзи заставила меня устыдиться своих слов.

После этого у меня оставалось лишь еще одно сколь-нибудь ценное интервью. Хелен Чандлер обрела бессмертие в глазах киноманов, снявшись в «Дракуле» в качестве главной жертвы Белы Лугоши{215}. После этого она участвовала в нескольких ничем не примечательных фильмах, включая и три касловских. Никаких сведений о том, что она снималась после тридцатых годов, не обнаружилось. Мне удалось найти ее адрес в Санта-Барбаре. Голос у нее по телефону был мягкий, аристократический и очень слабый.

— Макс Касл, — повторила она, когда я назвал это имя. Потом последовала долгая пауза, — Ах да, я работала с ним. Два раза.

— Вообще-то три, — напомнил я ей.

Когда я попросил разрешения навестить ее, она явно не проявила энтузиазма.

— Не думаю, что могу быть чем-нибудь вам полезна. Есть многие вещи, о которых я бы не хотела говорить.

— Меня интересуют только несколько подробностей. Ничего личного.

— Каких подробностей?

— Его режиссерские приемы, методы работы с актерами.

— Вот я и думаю, что это будет очень личным, особенно в моем случае.

— Меня устроят самые обезличенные ответы, — заверил я ее, — Мы могли бы говорить только о технической стороне?

— Макс был очень необычным человеком с необычными требованиями. Откровенно говоря, большую часть того, что он хотел от меня, я и объяснить не смогу. Кое-что может показаться… просто каким-то безумием.

— Если бы вы рассказали хотя бы то, что запомнили наиболее ярко, ваши главные впечатления.

После долгой паузы.

— Понимаете, были такие вещи, о которых нас просили не говорить.

— Касл просил?

— Да, Макс. То, что он хотел оставить в тайне.

— А что именно?

— Наверно, мне не следует об этом говорить. Маленькие секреты профессии — он, вероятно, не хотел, чтобы об этом узнали другие режиссеры. Многое там было связано с освещением… Я этого никогда не понимала. Все это было так необычно.

— Но он уже умер. Давно пора все это рассекретить.

— Возможно, вы правы, — Но она все еще сомневалась.

— А вы помните хоть какие-нибудь из его секретов? Могли бы их описать?

— О да, такие вещи не забываются… ведь это ни на что не похоже.

— Если бы мы поговорили, то, возможно, другие люди тоже смогли бы оценить его работу.

В ее голосе послышался насмешливый холодок.

— С какой стати меня это должно волновать? Он снимал жутковатые картины… может, их лучше забыть.

— Но вы не думаете, что Каслу хотелось бы видеть, как его работу оценивают по достоинству?

— Понятия не имею. Он вроде был не очень высокого мнения о фильмах, над которыми мы работали. Да и вообще, мы с Максом… расстались не как друзья. Он был не из тех, кто заводит друзей. Иногда мне казалось, что чем ближе он тебя подпускал к себе, тем отчужденнее становился. Он мог быть… очень жестоким.

Еще немного мольбы и просьб — и наконец я получил приглашение посетить ее на следующей неделе. Когда же, как и было договорено, я приехал в Санта-Барбару, меня у дверей встретила горничная, сообщившая, что мисс Чандлер заболела и сейчас находится в больнице. Она предложила мне оставить мои координаты и ждать звонка. И я ждал. Недели. Месяцы. Когда же я позвонил ей снова, мне сказали, что мисс Чандлер слишком слаба и никого не принимает. Мне не хватало духу звонить еще раз. И все же в течение нескольких следующих лет я предпринял еще две или три попытки. Меня с ней ни разу не соединили. Когда же мне наконец попался в газете ее некролог, то даже цветы посылать было уже поздно.

Очень мало из рассказанного мне Валентайном, Пьюзи и Хелен Чандлер можно было назвать точными фактами; я уж не говорю о том, что услышанное никак не помогло мне в анализе касловских работ. И тем не менее кой-какие попутно собранные пикантные биографические подробности имели ценность. Благодаря им мое представление о Касле обретало четкость. Теперь я видел его еще более зловещей, чтобы не сказать отталкивающей фигурой: холодным, властным интриганом. Но самое главное, теперь я больше, чем когда-либо, пребывал в убеждении, что он являлся хранителем в высшей степени необычных киносъемочных приемов, которые вот уже почти тридцать лет после его смерти оставались неизвестны. Клер же не проявляла никакого интереса к тому, что мне удалось разузнать через расспросы оставшихся в живых коллег Касла. Она смотрела на мою диссертацию (и вполне могла бы назвать ее «наша диссертация») как на упражнение в критике, а не в истории. «Держись ближе к фильмам, — настаивала она. — Все остальное — просто киносплетни». Но и ей было любопытно узнать об одном пунктике его биографии, который я выяснил. Судя по источнику, информация была надежной.

— Касл вроде был не дурак выпить, — сообщил я ей как-то утром, подавая это известие как бы походя. — По крайней мере, в свой поздний голливудский период. Вечеринки на всю ночь. У меня тут есть любопытное письмо от его бывшего собутыльника, — Клер сидела по другую сторону стола, уткнувшись носом в газету, и ничего не хотела знать, — Письмо из Ирландии, — продолжал я, — От одного деятеля, который знал Касла по работе на «Уорнерс». — Никакой реакции, — Он сообщает, что только что закончил съемки какой-то ленты под названием «Ночь Игуаны»{216}. Это кажется пьеса Теннесси Уильямса, да? — Она подняла голову, наморщила лоб. — Его зовут… ах, да Хьюстон. Джон Хьюстон. Ты о нем слышала?

Газета упала.

— Джон Хьюстон прислал тебе письмо? О Касле?

Прислал. На удивление длинное. Оно любезно подтверждало все, что Зип Липски сообщил мне о запутанных и явно роковых связях Касла с «Мальтийским соколом». Клер выхватила у меня письмо.

Оно начиналось с пространных извинений за то, что меня так долго заставили ждать ответа. А потом:

Очень рад был узнать, что Макс Касл наконец-то привлек — и заслуженно — внимание исследователей. Он был великим режиссером. Если бы студии расточали на него свои щедроты в такой же мере, как на таланты куда более скромные (включая и меня самого), сегодня его бы знали как одного из трех-четырех ведущих режиссеров столетия. А он на жалкие гроши нередко умудрялся достичь таких результатов, какими гордились бы многие из нас.

Что касается «Мальтийского сокола», то, как сообщил Вам Зип Липски, мы с Максом и в самом деле много говорили об этом фильме. Если я Вам скажу, что не могу припомнить всех обстоятельств наших разговоров, то Вы меня, конечно, поймете — ведь с тех пор четверть века прошло (Боже мой! Неужели это было так давно?) Еще я признаюсь, что многие из этих разговоров велись в подпитии, а потому даже на следующее утро было трудновато вспомнить, о чем мы говорили ночью. Как это случается со многими из нас в бурном и беспокойном мире кино, Макс, когда я с ним познакомился, был почти законченным алкоголиком. Кроме того, должен Вам сказать: многое из того, что он мне говорил, было странным и непонятным. К тому же я, слушая его нередко пространные и путаные речи, и сам пребывал подшофе, а потому не стоит думать, будто я мог запомнить что-либо, кроме разрозненных фрагментов.

Насколько мне помнится, у Макса был странный пунктик насчет «Мальтийского сокола». Он взял себе в голову, что действие фильма должно развиваться вокруг этой птицы, а точнее — ее фигурки. И он соответственно хотел обставить ее цветастой легендарной историей и иконографией. Тогда весь кинофильм становился готическим романом, а не лихим детективным триллером. Я, например, помню, что история с нанесением на птицу слоя эмали, чтобы скрыть ее истинную ценность (в романе Хэммета второстепенный эпизод), была очень важна для Макса. Он хотел, чтобы об этом была снята целая сцена. Мне его мысль показалась любопытной, но бесполезной. Я для себя уже решил, что буду просто переносить книгу на экран главу за главой. Подход осмотрительный, но критика, кажется, все эти годы относилась к нему вполне благосклонно.

У Макса еще была мысль завершить историю короткой ретроспективой — воспоминанием Сэма Спейда в камере смертников вечером перед исполнением приговора. Макс думал отойти от романа — у него Спейд должен был убить Гутмана по наводке Бриджет О 'Шонесси. Он хотел включить в фильм идею падшего и преследуемого героя, которого подталкивает к трагическому концу коварная соблазнительница. Все это очень драматично и по-вагнеровски, но вряд ли понравилось бы студии вроде «Уорнерс».

Я подозреваю, что все это было связано с принадлежностью Макса к одной необычной религиозной секте. Таковые произрастают в изобилии в терпимом культурном климате Южной Калифорнии, но я был удивлен, что человек с интеллектом Макса оказался втянутым в некую — по моим понятиям — разновидность розенкрейцерства. Хотя я теперь и не помню названия этого культа, Макс довольно много рассказывал мне о нем — на свой бессвязный, путаный манер. Больше, чем я хотел, и, вероятно, больше, чем мне полагалось об этом знать. Он, казалось, испытывал какое-то извращенное удовольствие, делясь со мной тайными, насколько я понимал, доктринами. Ни одну из них я не помню, кроме тех, что имели отношение к outré[22] сексуальным ритуалам. Последние привели меня в некоторое замешательство, поскольку как-то раз Макс уговорил свою хорошенькую подружку Ольгу Телл познакомить меня с некоторыми из них. Поскольку эта дама еще жива, я не могу себе позволить распространяться на эту тему.

Надеюсь, Вы не сочтете ничто из здесь написанного оскорбительным. Вы должны понимать, что в те дни в киносообществе происходило немало вещей подобного рода. Ну, ищет свами ананду{217} и пусть себе ищет. У меня создалось впечатление, что Макс хочет использовать кино в качестве проводника для идей этого культа. Не уверен, что ему это удалось, и даже не знаю, какие у него были для этого средства. Я полагаю, он пытался убедить меня ввести в «Мальтийского сокола» некоторые символы и ритуалы его секты — для чего, убей бог не знаю. Уверен, что достоинств фильму это не прибавило бы.

Помню, что Максу в то время приходилось нелегко. Студии доверяли ему только всякие малобюджетные фильмы, да и те с оглядкой. Он, понятно, переживал, а если говорить откровенно, то был на грани отчаяния. Я попытался провести его в платежную ведомость по «Соколу», но на «Уорнерс» и слышать об этом не хотели. Единственный его вклад в этот фильм (к тому же косвенный) состоял в том, что он свел меня с довольно странной парочкой монтажеров — с двумя немцами, чьи фамилии я за давностью лет забыл (то ли Рейнхардт, то ли Рейнгольд). Помню, что это были близнецы. Они немного помогали с монтажом Тому Ричардсу{218}. По-моему, единственное, что осталось от их работы, это интересный ход в последней сцене — спуск Спейда по лестнице и параллельный спуск лифта за ним. Я не собирался делать ничего подобного. Они обнаружили какие-то странные тени, на которых можно было сыграть, — мы с Ричардсом их необъяснимым образом проглядели. Хотя этот эпизод и короток, но я всегда считал, что он придает концовке навязчиво мрачную тональность, правда, я не понимаю почему. Полагаю, это можно считать парой дополнительных перьев в хвост птицы. Во всем остальном этот кинофильм в том виде, в каком он существует, от начала и до конца является творением моих рук.

Но в более глубоком смысле я с радостью готов признать, что «Мальтийский сокол» обязан Максу своей мрачной и нездоровой атмосферой. Если говорить о нуаре, то Макс был его невоспетым мастером. Его роль в создании этого жанра — это ненаписанная глава в истории кино. Может быть, Вы теперь и восполните этот пробел? (В этом отношении я Вам рекомендую повнимательнее посмотреть «Из человека в монстра», если Вам удастся найти копию без купюр. На мой взгляд, это лучший из фильмов категории «В» и самый нуаристый из всего нуара.)

Желаю Вам удачи в Ваших исследованиях. Пожалуйста, пришлите мне копию по завершении Ваших трудов.

Искренне Ваш

Джон Хьюстон.

P. S. Вам Зип Липски когда-нибудь говорил, что я просил его быть оператором на «Соколе»? К сожалению, он был занят в то время.

P. P. S. Ваше письмо подстегнуло меня произвести раскопки в собственном архиве. И вот пожалуйста! Я обнаружил напоминание о тех давних вечерах, проведенных с Каслом. Прилагаемые рисунки принадлежат ему. Как и я, Макс был умелым художником-графиком, он часто набрасывал мизансцену кадра перед съемкой. Я перенял это искусство от него, и оно долгие годы исправно мне служило. Я уже даже не помню, для каких сцен предназначались эти мрачные наброски, но уверен, Вы со мной согласитесь: мешанина из улиц Сан-Франциско и подземелий средневековой Европы была бы прискорбной ошибкой. В лучшие свои времена Макс наверняка это понял бы. Я дарю Вам эти рисунки для использования в научных целях.

Я питал надежду, что письмо от Джона Хьюстона изменит в лучшую сторону мнение Клер о Касле. Хьюстон был одним из ее идолов. Если он называл Касла великим режиссером, то это что-нибудь да значило. Ничего подобного. Клер заняла интеллектуальную оборону и была готова защищаться от любого агрессора. Это письмо не только не улучшило ее мнение о Касле — оно лило воду на ее мельницу.

— Религиозный культ, — ухмыльнулась она, — Все понятно. Извращенный ум. Талантливый, но извращенный. Ты посмотри на эти рисунки. Как он предполагал совместить это с «Мальтийским соколом»? Похоже, старик Зип был прав. Ближе к концу он стал съезжать с катушек.

В этом пункте я был вынужден с ней согласиться. Два из трех набросков изображали нечто очень похожее на подземелье: громадное темное помещение, в котором двое патлатых мастеровых работали у камина над изваянием птицы — явно наносили какое-то черное покрытие на ее золотистую поверхность. На заднем плане за ними наблюдали три фигуры в королевских одеяниях. На одежде одного из них красовалась эмблема, на которую первым обратил мое внимание Шарки, — мальтийский крест.

Третий набросок в еще меньшей степени был уместен применительно к кинофильму, снимавшемуся на студии братьев Уорнер. На нем была изображена обнаженная женщина с довольно пышными формами, подвешенная над тремя коленопреклоненными в молитве фигурами. Над ней простерла крылья парящая в воздухе огромная темная птица. Только эта птица хоть как-то связывала рисунок с «Мальтийским соколом». Я был рад заполучить эти хорошо сработанные наброски. Их нарисовала умелая рука. Но единственное, о чем они, кажется, свидетельствовали, так это об усиливающейся душевной болезни Касла. Я решил сделать жест научного милосердия и не упоминать их в своей работе, пока не получу более четкого представления о том, что они могут поведать об интеллектуальных исканиях — или вырождении — позднего Касла. Я не обладал способностями Сэма Спейда, чтобы сделать это, не получив массы новых сведений.

Моя диссертация «Макс Касл: голливудские годы (1925–1941)» представляла собой весьма квалифицированное исследование по всем фильмам моей касловской коллекции, исключая «Иуду». Однажды вечером я вручил Клер экземпляр диссертации в подарочном переплете, причем выказал больше торжественности и почтения, чем по отношению к научному руководителю. Она той ночью взяла его с собой в кровать и, к моему удивлению, прочла от корки до корки. Я не мог понять, почему Клер это делает, ведь она работала над этим томом вместе со мной, глава за главой, страница за страницей. Я лежал рядом с ней, ловя хоть какие-нибудь знаки одобрения, может быть, даже похвалы за то, что я придал ее мыслям ту рельефность, тот блеск, которых они заслуживали. Ее лицо оставалось неподвижной маской, лишь временами оно зловеще омрачалось. Закончив чтение, она положила том на простыни и медленно, до самого фильтра, выкурила свою сигарету. Ее глаза смотрели куда-то вдаль. Я не осмелился тревожить такой взгляд вопросами.

Так продолжалось довольно долго. Потом я заметил слезу в уголке ее глаза, но выражение лица оставалось непроницаемым. Наконец она повернулась ко мне. Она потянула вниз ночную рубашку — обнажилась ее пышная левая грудь. Клер сознательно предлагала мне ее, направляя в сторону моих губ. Приглашение было знакомым. Я придвинулся к ней, уже ощущая вкус ее соска, но не успели мои губы коснуться его, как она спрятала грудь и я остался ни с чем.

— Вот и все, малыш, — отрубила она. В ее голосе слышалась какая-то уничижительная окончательность, — Можешь считать, что твой грудной возраст кончился.

Сказав это, она приказала мне убираться из спальни на кушетку в гостиной. Я в недоумении уселся перед ее закрытой дверью, пытаясь понять, в чем перед ней провинился. Прошло несколько минут, дверь спальни распахнулась, на пороге показалась Клер. Она швырнула мою диссертацию на пол.

— И забери с собой этот беззастенчивый плагиат! — крикнула она.

Дверь хлопнула. Она не открывалась в течение всей ночи. Мне и без всяких слов было понятно, что больше этот порог в качестве любовника Клер я не пересеку.

На следующее утро мне было приказано упаковать свои вещички и убираться — это было сделано тоном, каким выпроваживают из гостиницы издержавшегося постояльца.

Глава 12

Орсон

У меня всегда были свои подозрения насчет того, почему Клер таким образом выпроводила меня из своей жизни. Отрицать ее обвинения было бессмысленно. Моя диссертация и, если уж на то пошло, почти все, что я написал о Касле в течение нескольких следующих лет, было позаимствовано у нее. Я был бы даже готов сознаться в похищении, но как можно украсть то, что тебе навязывают силой? Нет, я никак не мог поверить, будто Клер была уязвлена результатом того, над чем мы работали совместно. За этим стояло что-то другое.

Оглядываясь теперь назад, я понимаю, что она решила завершить наш роман за несколько месяцев до того окончательного душераздирающего разрыва. В определенный момент она начала торопить меня, гнать работу с сумасшедшей скоростью. Это был симптом нетерпения. Она спешила освободиться от принятой на себя ответственности за мое интеллектуальное развитие. Чувство справедливости не позволяло ей избавиться от меня, пока у нее не было уверенности в том, что я твердо стою на ногах и ее труды надежно обеспечили мое научное будущее. Кроме того, она не хотела выпускать из рук мою диссертацию до тех пор, пока моим голосом не скажет всего, что должна сказать о Касле. Но когда эти цели, к ее удовлетворению, были достигнуты, она при первой же возможности вышвырнула меня вон. А таковой оказалось сфабрикованное обвинение в интеллектуальном воровстве. Это было очень похоже на Клер. Никаких тебе извинений со слезами на глазах, никаких долгих и нежных прощаний. Одна хорошая рассчитанная зуботычина, удар милосердия, быстро и чисто прекращавший мучения.

Зачем? Да затем, что, пока я корпел над диссертацией, в жизни Клер происходили огромные перемены. Началось все с местных газет. Благодаря эпизоду с «Венецианским пурпуром» имя Клер приобрело кое-какой вес. «Лос-Анджелес таймс» напечатала несколько ее обзоров, а потом стала обращаться к ней за статьями. Ее имя стало известно сначала на Западе, а потом и по всей стране — по мере того как ее статьи о кино начали появляться на страницах крупных журналов. Открылись соблазнительные возможности, упускать их было невозможно, и у нее были все основания желать максимальной свободы. А это, конечно, подразумевало разрыв с неотесанным и пока что нетвердо стоящим на своих ногах молодым любовником. Не прошло и года после нашего разрыва, а Клер уже читала лекции о кино в Нью-Йоркском университете. На короткий период она стала запасным критиком «Нью-Йоркера», играя вторую скрипку не в лад с Паулиной Кейл{219}, с которой она не сходилась практически ни в чем. Год спустя ее приняли в «Нью-Йорк таймс» ведущим кинообозревателем, а к печати уже был подготовлен сборник ее избранных эссе — первый в череде бестселлеров. Пришествие Клер состоялось.

Я радовался ее успехам — она заслужила их больше, чем кто-либо. Но при этом с грустью понимал, что теперь мы разделены навсегда не только тысячами миль, но и тем, что выбрали разные дороги. Я все больше и больше втягивался в университетскую жизнь, к которой она относилась с неприязнью. Меня приняли на кафедру киноведения Лос-Анджелесского университета. Не ахти что, но, не обладая амбициями Клер, я был готов не торопясь взбираться по научной лестнице, вдали от ее нового пути, с присущими ему публичностью и шумными спорами. Время от времени я посылал ей коротенькие письма с поздравлениями по случаю выхода ее статьи или обзора. Если она отвечала, то открыткой. Большего я и не ждал. Клер на свой жесткий манер была необыкновенно щедра ко мне, делясь своей интеллектуальной и сексуальной изощренностью с существом слишком незрелым, чтобы платить ей той же монетой. Меня никак не уязвило и не удивило, что она переросла меня и «Классик». Откровенно говоря, я не рассчитывал увидеть ее еще очень-очень долго. А когда мы все же встретились, то случилось это благодаря Максу Каслу.

Два года спустя после отъезда Клер из Лос-Анджелеса я получил письмо от редактора воскресного «Нью-Йорк таймс мэгазин». Его интересовал рост популярности фильмов Касла — их теперь регулярно показывали в ретроспективных и репертуарных кинотеатрах. Его фильмы стали непременным атрибутом ночного телевидения, хотя и появлялись на экране в усеченных студийных вариантах, а иногда порезанные и того пуще. Некоторые из работ Касла — мрачнейшие фильмы ужасов — даже приобретали преданных последователей как картины для ночного просмотра. Почему Касл и почему сейчас? — спрашивал меня редактор. Не попытаться ли мне написать статью с ответом на эти вопросы? В конце он сообщал, что на меня как на «ведущего авторитета страны в этой области» указала ему Кларисса Свои. Я был на седьмом небе — и от рекомендации Клер и от просьбы редактора. Конечно же, я принял предложение и немедленно отправил Клер письмо с излияниями благодарностей. Она не ответила.

Я сразу же понял, что мне представился великолепный шанс, а потому, забыв обо всем на свете, уселся за статью и вложил в нее все накопленное за годы исследований. Однако в фундамент работы была заложена мина, на которой я чуть не подорвался. Меня просили объяснить отдельным пунктом поразительную и все растущую популярность Касла у молодежи. В диссертации я ответил на этот вопрос, рассуждая о том, что искусство Касла — вне временных рамок. А вернее, так на этот вопрос ответила Клер, поскольку анализ в этой части принадлежал ей, не мне. Ее аргументация вращалась в основном вокруг героя и настроения, на родстве касловского мира с жанром «нуар». Когда диссертация была закончена, моя уверенность в правоте Клер поколебалась. Она убедила меня — и, видимо, поступила вполне благоразумно — ничего не писать о саллиранде Зипа Липски. Она утверждала, что такая специальная вещь, даже если бы я и мог точно ее описать (а сделать это я никак не мог), — всего лишь редкая диковинка, и места в серьезной работе для нее нет. И тем не менее даже та малость, что я узнал о фильмах Касла с помощью этого странного приспособления, убедила меня: его власть над людьми крылась в каком-то глубинном измерении разума, которое еще ждало открытия. Хватило ли бы мне смелости обнародовать теперь это убеждение?

Я решил не делать этого. Вместо этого я воспользовался удобной лазейкой и просто возвратился к интерпретации Клер. Что находят зрители в фильмах Касла? Я писал, что перед нами типичный главный герой, появляющийся почти во всех его фильмах, «аутсайдер», как я его называл, используя модное в то время словечко. Человек для нашего времени: одиночка, окруженный невидимым злом, сам пораженный этим злом и безуспешно сражающийся с ним во имя неизвестно чего. Такую мысль мои читатели должны были понять. Мысль, доступная для моих читателей. Я высказывал (вслед за Клер) идею, что Касл изобрел ранний вариант экзистенциалистского героя, прославленного затем благодаря Бергману, Годару и Антониони. Главный персонаж Касла — пария, живущий в ссылке или опале. В ранних немых фильмах он мог появиться в обличии Иуды или преследуемого еретика. Впоследствии в фильмах категории «В» он мог стать арестованным преступником, преследуемым шпионом, или Джеком Потрошителем, которого гонит по улицам и клоакам города не только страх наказания, но и ненависть к самому себе. В своей окончательной форме он становится самым характерным героем Касла — графом Лазарем, вампиром. Жажда крови, живущая в графе, непременно осложненная извращенной сексуальностью, не столько пугает, сколько выглядит жалкой — человек, одержимый страстным желанием выжить, даже если цена выживания оборачивается бесконечным ужасом. Касл неизбежно пробуждает наше сочувствие к этим монстрам-изгоям, хотя их преступления и вызывают у нас отвращение. Мы считаем их жертвами жестокой судьбы, уничтожившей в них все хорошее. Мы сопричастны их борьбе, зная, что она бесполезна, зная, что несправедливость, которой они противостоят, слишком сильна, что зло слишком страшно.

Мой редактор в «Таймс» одобрил главную мысль статьи, хотя и потребовал убрать всякие научные изыски. Еще он настаивал на заключительном выводе, но я воспротивился и в конечном счете отказался. «Вызывающий сочувствие вампир… Потрошитель, покоряющий наши сердца. Конечно, чтобы добиться такого эффекта, требуется определенный уровень мастерства, но нет ли в этом чего-то болезненного? И опасного? Каких же „героев“ выбирает себе молодежная аудитория? Вурдалаков и серийных убийц! Ваши комментарии?»

Какой комментарий мог предложить я, кроме окрашенного беспокойством согласия? Я с тех самых пор, когда впервые увидел «Иуду», знал, что фильмы Касла поражены какой-то болезнью. Но к моей одержимости этой работой все больше и больше примешивалось восхищение. Не мог я заставить себя выступить с изобличениями.

Моя статья месяцев шесть томилась на редакционной кухне «Таймс», с каждой новой ревизией неуклонно теряя свой научный тон. Я не особо возражал против большинства изменений в первую очередь потому, что вскоре понял: чем меньше я буду рядиться в научные одежды, тем ближе моя писанина будет к откровенному и язвительному стилю Клер, который все еще пронизывал все мои суждения о Касле. С изрядной долей смущения я был вынужден признать, что на самом деле мне, кроме примечаний и библиографии, особо нечего добавить к критическим воззрениям моего учителя. В какой-то момент я даже предложил «Таймс» перепоручить эту статью Клер. Но мне сказали, что к ней уже обращались с этой просьбой. Именно на Клер сперва и остановили выбор. Но она порекомендовала обратиться ко мне. И тогда я понял: для Клер я все еще был средством держаться подальше от Касла.

Наконец статья вышла в свет под названием (на мой вкус слишком крикливым) «Макс Касл, творец симпатичных монстров: заново открывая забытого мастера дешевых киноподелок».

Мой опус вызвал ручеек заинтересованной почты — бесспорное свидетельство того, что у Касла появились новые поклонники. Содержание писем меня отнюдь не воодушевило. Многие были написаны студентами, а некоторые — так косноязычно, что у меня возникли сомнения: в состоянии ли их авторы понять мою писанину. Вполне вероятно, что они ничего не поняли — просто были почитателями Касла, чье бездумное поклонение идолу вылилось на бумагу. Мне снова и снова сообщали, что его фильмы — это «чудо» и «фантастика». Один первокурсник из Колумбийского университета писал, что он теперь регулярно по субботам «ловит кайф» на «Графе Лазаре» в «Чарльзе» — заштатном кинотеатрике на авеню Би, специализирующемся на ночных кинофильмах. А еще он взахлеб рассказывал мне о безусловно лучшем фильме всех времен и народов — «Венецианском пурпуре»! Видел ли я его? Если нет, то должен непременно, непременно посмотреть! Обалдеть какой фильм!

Послания такого рода меня настораживали. Их безграмотность вызывала опасения за аудиторию, которую я, по всей видимости, взращивал. К счастью, пришло и несколько лестных отзывов от научной братии и критиков. Но два письма были для меня важнее остальных.

Первое — от Арлин Флейшер из киноархива Музея современного искусства. Она предполагала устроить на следующий год ретроспективный показ фильмов Макса Касла. Не соглашусь ли я поучаствовать в подготовке брошюры и фильмографии к этому мероприятию и, может быть, выступить с лекциями? Приглашение было очень заманчивым, но еще сильнее меня взволновало такое сообщение: архив приобретал все существующие работы Касла, включая копии некоторых из его ранних немецких фильмов, хранившиеся сейчас в Венской школе кино, а также в частных коллекциях. Поиски позволили выявить еще несколько фильмов категории «В», в которых, вероятно, участвовал Касл. Не соглашусь ли я приехать в Нью-Йорк и просмотреть этот материал? Архив оплатит мои расходы на проезд и проживание.

Вот это удача! Я с радостью ухватился за предложение.

Второе письмо было почтовой открыткой — всего одна строчка, гласившая: «Поздравляю, любовничек… Я сама не сделала бы лучше. Всегда Клер». Даже приглашение из музея бледнело рядом с этой лаконичной похвалой.

Но если я предполагал, что Клер этим посланием начинает второй этап прерванного романа, то я жестоко ошибался. Когда тем летом я приехал в Нью-Йорк, чтобы подготовить ретропоказ фильмов Касла, она целый месяц искусно избегала меня. Я позвонил ей из отеля, как только приехал, и услышал поспешное «пока» за минуту до отъезда — она отбывала в Европу. В течение трех недель она посещала кинофестивали и переезжала с одной конференции на другую, из Эдинбурга в Афины. Когда Клер вернулась, мои звонки ей домой и в офис оставались без ответа. Я посылал письма и получил два ответа: телефонограммы в почтовом ящике отеля «Гранада» с просьбой попытаться еще раз. Я ее понял. Так будущая любовница не встречает будущего любовника. Поэтому я умерил пыл и отдался своим обязанностям в музее — просмотру и аннотированию фильмов Макса Касла.

По делам я ежедневно сталкивался с Арлин Флейшер — прямолинейной, но всегда вежливой дамой, которая руководила архивом с четкостью и непререкаемостью судового капитана. Однажды, когда она заглянула ко мне справиться о ходе работы, я спросил:

— Как получилось, что вы стали собирать Касла?

— Это все Кларисса Свон, — ответила она. — Прошлым летом мы как-то за ленчем обсуждали возможные приобретения. Кларисса — единственный критик в городе, по чьим рекомендациям я готова тратить деньги. В то время я выбирала между фильмами Ренуара и Пабста — их как раз выбросили на рынок. К моему удивлению, Кларисса посоветовала мне купить вместо них Касла. Откровенно говоря, я подумала, что речь идет об Уильяме Касле. Ну, вы его знаете — со всеми этими жуткими трюками. Когда она сказала, что имеет в виду Макса Касла, мне пришлось покупать кота в мешке. Ведь это было еще до вашей великолепной статьи в «Таймс». В связи с этим Каслом мне вспоминались одни вампиры. Но тут Кларисса составила список всех касловских фильмов, имеющихся в продаже. Большая часть приобретенного из частных коллекций — это фильмы, которые обнаружила она, и часто в самых невероятных местах. Она вывела меня на одного коллекционера, некоего Германа фон Шахтера из Парагвая. Мне кажется, что этот тип — какой-то беглый наци. Но у него и в самом деле обнаружилась пара касловских немых лент. Так мы нашли «Дремлющее око». А потом именно Кларисса просветила меня, сообщив, что Касл и Морис Рош — это одно и то же лицо. Так у нас появились пять лент Роша. Так что, как видите, я могла бы приобрести Ренуара, а купила Касла. Я и не знала, что Кларисса такая его поклонница.

— Вряд ли поклонница, — сказал я, — Она скорее невысокого мнения о нем.

— Правда? Ни за что бы не сказала — нужно было видеть, как она набрасывалась на фильмы, когда те начали прибывать.

— Она смотрела эти картины?

— О да. Ни одной не пропустила. А некоторые — по нескольку раз. И у нее при этом был такой вид… ну вы знаете, когда картина ее действительно увлекает. Она смотрит так — кажется, дыру на экране просверлит взглядом.

— Она что-нибудь говорила о фильмах?

Арлин задумалась.

— Насколько я помню, ничего существенного. Так, случайные замечания вроде «любопытно». Но я полагаю, что, по ее мнению, эти фильмы заслуживают серьезного внимания. Это она предложила устроить ретроспективу.

— Она?

— Да. Но когда я пригласила ее в качестве организатора, она дала мне ваши координаты. И вот вы здесь. — Она улыбнулась довольно-таки снисходительно, словно я и мне подобные должны довольствоваться уже тем, что играем вторую скрипку при Клариссе Свон.

За два дня до предполагаемого отъезда в Калифорнию я нашел в ящике отеля письмо. Почерк Клер. Я сразу же вскрыл конверт. Внутри оказалась записка — как обычно, краткая.

Джонни, дорогой,

если найдешь время заскочить вечерком в ближайший четверг, то я, может, смогу предложить тебе нечто совершенно незабываемое. Что, если в девять тридцать?.. (Только не бери в голову ничего такого — незабываемое случится в столовой, а не в спальне. Понял?)

Клер.

«Ближайший четверг» должен был наступить на следующий день — ровно за двадцать четыре часа до моего отъезда. Неужели она и это предусмотрела? Я, конечно же, решил пойти. Но какая из Клер повариха, я знал очень хорошо, а потому не мог себе представить, что незабываемого сможет она предложить в столовой. Девять тридцать, время легкого десерта. Клер была щедра на десерты. Но я не сомневался: у нее на уме есть и кое-что еще.

Так и оказалось. Вечерние развлечения заявили о себе еще до того, как я постучал в дверь небольшой съемной квартирки в районе западных шестидесятых улиц. На площадку доносился смех — громкий и жуткий, как львиный рев. Он показался мне странно знакомым, но идентифицировать его я не смог. Затем дверь открылась, и голос, прилагавшийся к смеху, обрушился на меня, как баритоновая лавина. И я сразу узнал его.

Клер провела меня в столовую, в которой в первую очередь бросались в глаза неаппетитные остатки китайского обеда навынос. За столом сидела пара, и Клер сначала представила их. Ферреры — Мэтью и Барбара. По произношению англичане, по одежде — богачи. Представлять почетного гостя не было нужды. Во главе стола в серо-голубом облачке сигарного дыма восседал Орсон Уэллс, который напоминал человеческий вулкан, прикидывавший — не пора ли начать извергаться. Он крепко пожал мне руку сильной, мясистой ладонью, пробормотал «хэлло», в котором слышалось одновременно дружелюбие и высокомерие. Он щеголял черной бородкой клинышком. Лоб Уэллса был постоянно нахмурен, отчего даже его улыбка казалась слегка угрожающей. Давно уже не чуждый фальстафовской тучности, он занимал два места в конце комнаты. У Клер, которая все еще далеко не роскошествовала в запредельно дорогом Нью-Йорке, в этот душный вечер не было иного кондиционера для ее гостя, кроме открытого окна, сквозь которое проникал рев Бродвея несколькими этажами ниже. Орсон, отвечая на вечернюю жару блестками пота, проступавшего на лбу, губах, щеках, сидел в одном прозрачном белом балахоне и босиком. Под материей, прилипшей к его груди, виднелись масса густых волос и соски — крупные, как бильярдные шары. Его одеяние наводило на мысль, что он здесь чувствует себя как дома. Был ли он здесь дома? Клер, сидевшая рядом с этим гигантом, была вся внимание. Вот ведь как интересно. Кажется, ее сексуальная жизнь в этом огромном городе уже устоялась.

Когда я вошел, Орсон говорил. После того как нас представили, он продолжил свою речь и не замолкал большую часть вечера, прочим оставались лишь те мгновения, когда ему требовалось перевести дыхание, отхлебнуть из бокала или затянуться гавайской сигарой размером с бейсбольную биту. Но и тогда его тяжелое сопение — словно кит выдувал фонтаны сквозь широкие ноздри — было таким значительным, что подавляло остальных даже в те короткие промежутки, когда позволялось говорить. Но никто не возражал, и в первую очередь — Ферреры. Тихие и любезные, они вносили весьма скромную лепту в вечерний разговор — вежливый смешок, изредка осторожное одобрительное хмыканье. Я решил, что они — часть орсоновского международного антуража, возможно, его меценаты, оказавшиеся здесь проездом. Все в них кричало о деньгах. И соответственно они находились там, чтобы их развлекали, а Орсон был только рад такой возможности — слова лились из него как из рога изобилия.

Мое появление прервало историю о короле Марокко. Орсон снимал в Марокко фильм. Казалось, не было такого места, где бы не снимал Орсон. Он так и не вернулся к своему рассказу. Никто не обратил на это внимания. Орсон перешел к новой истории, потом к следующей. Он рассказывал байки о кино, пьесах, вечеринках, интригах, знаменитых людях, скандальных романах. Это было блестящее представление — хоть билеты продавай. Оно продолжалось за кофе, коньяком, за двумя порциями (тремя для Орсона) ромовых блинчиков, приготовленных Клер, а потом, к моему удивлению, разговор перешел на меня. Понятия не имею, как это произошло. Речи Орсона с каждой рюмкой коньяка становились слишком цветистыми, утрачивая логику. Только что он рассказывал о том, как поедал верблюжьи бифштексы в Египте, а через секунду уже обращался ко мне с речью, похожей на хорошо отрепетированный комплимент в мой адрес. (Правда, все, что говорил Орсон, казалось хорошо отрепетированным.)

— …то, что сделал твой калифорнийский друг для Макса Касла, это для всех нас, отдавших себя творчеству, — маяк надежды. Наш скромный вклад в цивилизацию зависит от того, будем ли мы открыты заново в какой-нибудь тихой гавани будущего, когда смолкнут пращи и стрелы яростной критики{220}.— Он поднял бокал, чтобы провозгласить четвертый или пятый тост после моего прибытия. — За ученых, верховных арбитров искусства, — Но потом, повернувшись к Клер: — Конечно, есть еще и несколько критиков (всего раз-два и обчелся), которые попадают в категорию разумной жизни во вселенной, — Он разразился смехом, прижав ее к себе медвежьим объятием. Клер почти исчезла в его лапах. — За Клер! — Он поднял свой стакан, — Защитницу несправедливо обиженных.

Я знал, что стоит за это благодарственной репликой. Недавно несколько известных критиков напустились на Орсона, пытаясь доказать, что сценарий для «Гражданина Кейна» написал не он. Клер, которая всегда была не прочь поучаствовать в интеллектуальной драчке, сразу же встала на защиту Орсона и в своей обычной манере разнесла оппонентов в пух и прах.

Воздав эту сокрушительную дань благодарности Клер, Орсон, как я и надеялся, вернулся ко мне.

— Вы знаете, Макс был первым из нас. Нищие кинодеятели с шапкой идут по миру, пытаясь спасти хоть несколько крохотных зернышек искусства из коммерческой навозной кучи. Когда я впервые увидел Макса, у меня сердце сжалось от боли. И вовсе не из-за чувства вины. Ведь я-то в конце концов был золотой мальчик. А он был старый, побитый жизнью и без гроша в кармане. На самом-то деле он был совсем не старый. Сколько ему исполнилось? Лет сорок. А начал он даже раньше меня. Wunderknabe[23] немецкого кино. Но на вид он был пришибленный и старый, как Мафусаил. Не жизнь, а сплошное несчастье. У него в голове были десятки фильмов, все разрозненное, разбросанное по всему миру, и ни один не имел шансов на завершение.

Я и представить себе не мог, что тоже могу оказаться в такой ситуации. И вот — на тебе. Через десять лет я пошел точно по его пути — свободный художник с целым чемоданом сценариев, идей и несмонтированных фильмов. Выживаю только благодаря щедрости таких людей, как Мэтью и Барбара — последние из великих меценатов. Если хоть какой-нибудь из четырех или пяти фильмов, с которыми я забавляюсь, когда-нибудь будет доведен до конца, то только благодаря их неувядающей вере и преданности. За Мэтью! — Он одним глотком выпил то, что оставалось в его стакане. Клер успела наполнить его к следующему тосту, — И за Барбару! — После того как выпитое дошло до положенного места и вернулось гигантской отрыжкой, он продолжил: — Вот почему я надеюсь, что настанет время — мне повезет, и какой-нибудь Джонатан Гейтс встанет и на мою — возможно посмертную — защиту, кто-нибудь, кто почувствует необходимость сохранить оставшиеся обрывки моих трудов и прозреть в них истинную их цену, — Тут последовал тост за меня.

Я воспользовался мгновением, пока он глотал, и сказал:

— Зип Липски…

— Зип! Блестящий парень, — прервал меня Орсон, — Я всегда хотел с ним работать. Природный талант. Хотел заполучить его на один-два своих фильма. Как его преследовали эти охотники за ведьмами — настоящая трагедия.

Я подождал — не будет ли тоста за Зипа. Дождался. Когда за Зипа было выпито, я продолжил:

— Зип мне говорил, что, приехав в Голливуд, вы в первую очередь пришли к Каслу.

— Не совсем так, — поправил Орсон, — Это Макс меня нашел. Хотел мне предложить работу. Неоплачиваемую — других у него не было. Вы знали, что мой дебют состоялся в фильме Макса Касла? — Увидев, что все за столом пришли в крайнее недоумение, он разразился гомерическим хохотом. — Тогда приходилось держать это в тайне из-за моего контракта с «РКО». Но теперь-то уж что — сто лет прошло. — Он глубоко затянулся гавайской сигарой и приступил к рассказу. — Макс тогда снимал одну из своих вампирских лент. Названия уже не помню. Это было году в тридцать девятом — в самом начале. Главную роль играл Джон Эббот{221}. Английский актер. Хороший ремесленник, но не талант.

— Вероятно, это был «Дом крови», — предположил я.

— Да, именно. Макс как раз заканчивал эту ленту, когда я появился в Голливуде. Я заранее послал письмо, в котором выражал надежду на встречу с ним. Многое в его фильмах меня восхищало. Не успел я остановиться в «Рузвельте», как раздался звонок Макса. Помню, как он представился. «Говорит Макс Касл. Я хотел бы поговорить с величайшим из Дракул»{222}.— Он замолчал, чтобы глотнуть коньяку, затянуться сигарой, дождаться предсказуемого вопроса. Его задала Клер.

— А когда ты играл Дракулу? Ведь у тебя еще не было ничего снято.

Орсон довольно рассмеялся.

— Нужно бы устраивать викторины с раздачей призов: «Факты шоу-бизнеса». Это можно продавать за сумасшедшие деньги. «Когда Орсон Уэллс играл Дракулу?» Ответ: на радио. Премьера на «Радиотеатре Меркьюри». Я изображал графа-кровопийцу. У меня для этого был один прием.

Он наклонился над столом, закрыл глаза, нахмурился и воссоздал тот прием: жутковатый рык вперемешку с поскуливанием, в котором слышалось гневное разочарование.

— Что-то вроде этого. Понимаете, Макс знал, что от актера во мне один только голос. Правда-правда. Тело — это всего лишь звуковая шкатулка. Весь талант — в гортани. Но Максу и нужна была гортань. Правда, не человеческий голос. Голос огромного зверя. Замогильный голос. Голос вечных мук. Короче, ему был нужен ваш покорный слуга. Макс работал над сценой смерти. Вампира только что пронзили колом. И он, умирая, издает последний вздох. Макс хотел всю картину втиснуть в этот вздох. Предполагалось, что этому вздоху на экране будет сопутствовать какой-то зрелищный эффект. Я не знаю — что: то ли превращение вампира в студень, то ли что-то в этом роде. Как бы там ни было, но Джон Эббот не мог дать того, что было нужно Максу. И вот мы с ним отправились в тон-ателье на «Юниверсал» и провели там — можете себе представить?! — два часа, записывая стоны, вздохи, ворчание, — Словно огромный пузырь, из него вырвался хохоток, — Если кто это слышал, то, наверно, подумал, что там творится черт знает что. Наконец Макс получил то, что искал. Он не очень-то был требователен к звуку в кино. Как и большинство режиссеров, пришедших из немого кино, он чувствовал себя комфортнее, работая МБЗ — так они говорили: mit[24] без звука. Но в тот раз, поскольку я оказался под рукой и был готов, он решил воспользоваться случаем. У него вообще-то был неплохой слух. Он точно знал, что ему надо, и работал со мной, пока не получил, чего хотел. Я уже говорил, что все это делалось gratis[25]. Но мне не казалось, будто мной воспользовались, потому что я унес оттуда нечто гораздо большее, чем деньги. Идею. Ведь тогда-то Макс впервые и упомянул «Сердце тьмы».

— Значит, это была его идея?

— Не совсем. Я уже год как понемногу подступался к этой вещице на радио. Но как только Макс стал мне рассказывать про свой замысел, я сразу же увидел возможности. Ну конечно же! Кино! И какое кино! Весь так называемый цивилизованный мир вокруг нас погружается в варварство — что могло быть больше ко времени, чем «Сердце тьмы»? О, у Макса были всякие сумасшедшие идеи. Он хотел рассказать эту вещь от первого лица. Весь фильм — глазами рассказчика Марлоу. Для тех времен очень смелая мысль.

Я не смог сдержаться и спросил:

— А вы знали, что Макс еще раньше собирался снять от первого лица картину «Эдип в Колоне»{223}? Весь фильм — глазами слепого человека.

Орсон тут же с любопытством прореагировал:

— Вы хотите сказать абсолютно пустой экран?

— Не пустой. Темный.

— Макс мне об этом никогда не говорил. — На него это явно произвело впечатление, и он несколько секунд обдумывал услышанное — его напряженное дыхание свидетельствовало о концентрации мысли. Наконец последовал взвешенный кивок одобрения. — Если в кино и был режиссер, который мог сотворить такое, то только Макс. Я бы с удовольствием сыграл его Эдипа, — И потом, изрыгнув смешок: — Конечно, Джо Котген{224}, узнав, что мы планируем что-то похожее для «Сердца тьмы» (он должен был играть у нас Марлоу), устроил настоящий скандал. Он — звезда, а его хорошенькая мордашка не появится на экране!.. Я прекрасно помню. Макс хотел, чтобы звездой были джунгли. Джунгли в главной роли. Состояние природы. Дикая природа. Живая дьявольщина — самая суть повести. Как Макс собирался это сделать? «На экране будет рот, пожирающий их живьем». Мне помнится, что он даже снял сцену, в которой отсеченная голова открывает рот и пожирает камеру.

Орсон сделал паузу, чтобы изобразить напускную дрожь.

— «Людоедское кино!» Вот как он это называл. Когда он говорил такие штуки, у него в глазах прыгали чертики. Джон Хаусман{225} сказал, что вид у него был точно как у Гитлера, но это, по-моему, было неправдой. Не думаю, что Макс хоть как-то был связан с политикой. Но некий тевтонский пыл им владел. «Публика должна страдать, чувствуя зло». Вот что ему требовалось. Звучит довольно садистски, правда?

Я бросил взгляд на Клер, которая по-прежнему сидела рядом с Орсоном. Я чуть ли не вздрогнул, обнаружив, что она сверлит меня глазами — настойчиво, вопросительно. Я знал, что у нее на уме. Ну, что ты думаешь об этом, Джонни? Неужели такое оно и есть — кино?

— Уверяю вас, это очень сильнодействующее средство. Даже для меня — человека с Марса. Но я вам говорю — Макс так очаровал меня своим видением этой истории, что я даже не удосужился задать ему очевидные вопросы. Их задали другие. Люди, связанные с производством, пожелали знать, кто ставит эту картину — Орсон Уэллс или Макс Касл. Я их заверил — искренне ваш. Но время от времени у меня возникали сомнения на этот счет. Можете вы себе представить такую наивность?! Я же был новичком в этом мире. Я был полон энтузиазма. Теперь-то я вижу, что это была глупость. Но если вы от кого-нибудь услышите, что я — самовлюбленный эгоист, то расскажите ему, как я один раз чуть не подарил первую свою картину еще более самовлюбленному эгоисту… Если уж говорить об этом, то я понятия не имею, какого рода разделение труда было на уме у Макса. Он этот вопрос никогда не поднимал. Видимо, надеялся, что можно будет организовать что-то вроде совместной постановки. Конечно, ничего бы не вышло. На одном корабле не может быть двух капитанов. Нам обоим следовало бы это знать. Но мы были зачарованы этим проектом. Ну и я в конце концов дал Максу зеленую улицу — снимай, мол, со своей собственной маленькой командой, с Зипом и еще кое с кем. Мы прониклись безумной идеей, что нам удастся снять большую часть картины, прежде чем руководство студии дознается о наших планах. И возможно, нам бы это удалось, как удалось потом с «Гражданином Кейном». Мы их и в самом деле околпачили. Мы ведь не вешали на дверь плакатик: «Здесь работают гении — просьба не беспокоить». Я думаю, что ни у кого из киношников никогда не было такой творческой свободы… по крайней мере первые месяца два… А потом эту бочку с дерьмом прорвало. Пошли слухи. Съемки, мол, ведет Макс Касл. А он на закрытом участке четвертой студии снимал какие-то странные вещи с Ольгой Телл. Ольга тогда была его любовницей. Удивительная красавица. Мы с ней… но это другая история. А потом я начал получать обеспокоенные служебные записки от администрации. Они требовали объяснений. Знаю ли я, чем занимается Касл? Одобряю ли это? В те времена я был абсолютно бесстрашен, а может, просто зелен и туповат. Я прямиком отправился в кабинет Джорджа Шефера, весь из себя изображая Вестбрука ван Воорхиса, читающего «Марш времени»{226}, и сказал: «У меня здесь карт-бланш или нет?» Джордж на это ответил: «Конечно, карт-бланш, если только вы сначала все согласуете со мной». Так на студиях тогда обстояли дела… Примерно в это время Макс решил, что ему нужно ненадолго исчезнуть. А я решил, что это неплохая мысль. Куда он собирался ехать? Можете себе представить — на Юкатан! Сказал, что ему нужны съемки в джунглях — в настоящих джунглях. Думаю, дело было не в этом. Он просто хотел независимости — чтобы никто не дышал в затылок. Ну, и ему и говорю: почему бы и нет? У меня были лишние деньги — так, по крайней мере, мне тогда казалось. На самом деле я чувствовал себя как Том Сойер — получал удовольствие, играя в кошки-мышки с власть имущими. Признаюсь и еще кое в чем. Я откровенно хотел выжать из Макса все, прежде чем меня вынудят от него избавиться. А в том, что это случится, я не сомневался… Но вы должны вот что понять. Я в то время вел сумасшедшую жизнь. В Нью-Йорке у меня было свое радиошоу, в Голливуде — «Сердце тьмы»… Пожалуй, я стал первым американским трансконтинентальным сезонным пассажиром. В один конец, в другой, одиннадцать часов в воздухе, а иногда по два раза в неделю. Если кому такая жизнь по вкусу, то с такими вкусами спорят. Вечный дефицит времени. Макс и Зип вернулись, а я не смог просмотреть отснятый материал, пока у них не накопилось пять или шесть несмонтированных частей. Посмотрев, я был потрясен… Это было что-то невероятное. Материал, отснятый в джунглях, превзошел все ожидания. Они снимали с каким-то фильтром — изобретением Макса. Классический пример двигающейся светотени. У Зипа были темные пятна на пленке — ну точно третье измерение. Туда можно было войти и потеряться. Я не знаю, как это делал Макс, но у него джунгли получились просто живыми. Они смотрели на вас, как хищный зверь, который готовится к прыжку. А потом там была часть с отсеченной головой — я о ней уже рассказывал. Вообще-то говоря, там была целая шеренга отсеченных голов. Если вы помните Конрада, то головы у него были нанизаны на забор — этот жуткий забор, символ внешних границ цивилизации. Я не спрашивал у Макса, где он взял все эти головы. Боялся спросить. Слишком уж они походили на настоящие. Ходили слухи, — Орсон помолчал, чтобы усилить эффект сказанного, — что Макс заплатил индейцам, а те откопали мертвецов на местном кладбище. Как видите, в нашем герре Касле было что-то от мистера Куртца{227}.

Настало время для новой сигары. Орсон не торопясь отрезал конец и раскурил ее. Клер тем временем принесла кофе. Никто не осмелился произнести ни слова — это свело бы на нет эффект от рассказа.

— И тогда, — Орсон вновь заговорил после долгой паузы, — мы подошли к самому сердцу «Сердца тьмы» в том виде, как его понимал Макс. Видите ли, он меня убедил в том, что история достигает кульминации, когда в своем убежище по другую сторону забора обнаруживается мистер Куртц. В повести говорится о «полуночных танцах», о «непристойных обрядах». Для Макса в этом выражалась глубина падения Куртца. Он дал мне танцы, дал мне обряды. Не уверен, что они были невыразимыми, но не сомневаюсь — показу в кинотеатрах цивилизованного мира они не подлежали. Хотя именно об этом и говорилось в повести, разве нет? Насколько мы цивилизованны — любой из нас? И цивилизованность ли это или просто изощренность?

Танцы были дальше некуда. Я понятия не имею, как Макс уговорил этих воинственных индейцев танцевать такое. Но не было ни малейшего шанса, что студия это пропустит. Обнаженная натура? Да, обнаженная натура. Но это бы еще полбеды. В роли этой натуры по большей части выступала Ольга — эти-то кадры и дали толчок всяким слухам. Почему Ольга согласилась делать то, что нужно было Максу, — убей бог, не понимаю. Будем милосердны и предположим, что она делала это ради искусства. Но было ли это искусством? На «РКО» с этим никто бы не согласился.

Мы вышли с просмотра совершенно ошарашенные. Я, Боб Уайз, Марк Робсон{228}, Джон Хаусмен. Вопрос напрашивался слишком уж очевидный. Но я его все же задал. «Макс, — сказал я, — как мы сможем вставить такой материал в картину?» Макс и глазом не моргнул. «Мы его спрячем», — вот что он сказал. «Спрячем?» Никто из нас понятия не имел, что он имеет в виду. «Есть способы, — сказал он. — Мы сделаем фильм в фильме». Больше он ничего не сказал. К этому моменту мои коллеги были убеждены, что мы имеем дело с психом. Но не я. Я слишком уважал Макса. А тут он меня вообще зацепил. Я был твердо настроен выяснить, что он имеет в виду.

Потому что, видите ли, я всегда был убежден, что у Касла камера оказывается быстрее глаза. Если вы знаете, что я люблю фокусы, всякую ловкость рук, то понимаете, почему это меня так задело. Фильмы Макса как раз и были такими. Ловкость видения, если вы понимаете. Как же он это делал?

Мне так и не удалось выяснить. Макс постоянно обещал открыть мне свои секреты. Это у него была такая наживка — чтобы держать меня на крючке. Я чувствовал себя как ученик алхимика, который ждет, когда учитель откроет тайну философского камня. Так я ждал, ждал — до тех пор, пока «Сердце тьмы» не провалилось. Я знал, что это случится. Но остается фактом: когда пришло распоряжение приостановить съемки, я испытал облегчение. Не было ни малейшего шанса, что мы совместно с Максом доведем этот фильм до конца. Два режиссера для одной картины — многовато. А кроме того, мои интересы в тот момент сместились в сторону другого проекта. Нечто более американское, более современное и, как считали все, более коммерческое. Вот мы и решили снимать «Гражданина Кейна». Который имел некоторый успех.

Долгая пауза. И снова никто не произнес ни слова. У Орсона был сверхъестественный дар — даже молча владеть вниманием. Его речь заканчивалась лишь после того, как он давал об этом знать.

— Я, конечно же, держал Макса при себе, когда мы снимали «Кейна». Он был настоящим кладезем идей. Освещение, ракурс съемки, всякие эффекты. Я за долгие годы оказался первым человеком, который дал ему возможность реализовать все это в первоклассной картине. Я бесстыдно воровал у него. Он не возражал. Я даже думаю, что он был мне благодарен. Маленький хрустальный шарик в начале фильма — это идея Макса. Он хотел использовать его еще больше — со светом, снегом. Я помню его слова: «Мы все кино можем втиснуть в этот маленький шарик». Он мог бы целый месяц нас морочить с этим кусочком стекла. По-моему, этот шарик — самый запоминающийся образ фильма. — Он выдавил из себя раздраженный смешок, — Пока хватит и этого — пусть мир узнает, что даже Розанчик мне не принадлежит{229}. А то, что мне не пригодилось для «Кейна», я припас на потом. Сцена в комнате смеха в «Леди из Шанхая»{230}, расколотые зеркала, искаженные образы — все это Макс. Он хотел, чтобы что-то в таком роде попало и в «Кейна», но там не было для этого места. Ну я и приберег на будущее. Зеркала, окна, туман, дымка, свет на воде… это все кино по Максу.

Но больше всего мне хотелось узнать, как можно «прятать» — как делать картину в картине. Макс морочил мне голову, водил меня за нос, а толком ничего не говорил. Это было выдающееся магическое действо — сплошные обманы и уловки. Как же он это называл? Этакое десятитонное гегельянское определение. Der или das… Unenthüllte. Именно. Бог ты мой — я еще помню.

Я бросил быстрый взгляд на Клер, мимо которой это слово тоже не прошло незамеченным.

— Ундерхольд, — вырвалось у меня. Потом я объяснил Орсону: — Так это запомнил Зип Липски. Ундерхольд.

— И это означает?.. — спросила Клер.

— Нераскрытое, спрятанное… — ответил Орсон. — Что-то в этом роде. Что-то потустороннее, да? А может, это новый кинематографический мир, который ждет своего открытия по ту сторону видения. Так вот, Макс все обещал и обещал, но дальше обещаний не пошло. Может, собирался сделать это потом. Но вот выяснилось, что никакого потом нет… В последний раз я видел его на премьере «Гражданина Кейна» в Голливуде. Это было в мае сорок первого. Я знаю, картина ему понравилась, хотя я и вырезал из нее две-три его задумки. В тот вечер он был здорово не в себе. Выглядел настоящей развалиной. Больной, нервный, постаревший до времени. Он много пил и гашишем баловался. Я знаю, что они с Джоном Хьюстоном в то время вместе работали над «Мальтийским соколом». Пьяное зачатие, так сказать. Вы можете об этих последних днях поговорить с Джоном. Меня всегда интересовало, какую роль в его фильме сыграл Макс… А потом я узнал, что корабль, на котором он плыл, был торпедирован в Средиземном море. Куда он там плыл — понятия не имею. Очень жаль. Так вот он и погиб.

Орсон откинулся к спинке стула и издал протяжный удовлетворенный вздох, словно жеребец, закончивший долгие, трудные скачки. Наконец-то я почувствовал, что могу говорить.

— У нас с Клер была возможность посмотреть кое-что из отснятого материала для «Сердца тьмы». Зип Липски сохранил несколько бобин. Довольно смело. Даже по современным стандартам.

Орсон громко хрюкнул в подтверждение мною сказанного.

— Можете себе представить, как это смотрелось тридцать лет назад. Танец Ольги Телл с этим замечательным фаллическим мечом. Жаль у меня нет копии — чисто в художественных целях, конечно. Сильная сцена, — Он повернулся к Клер, — Ты так не считаешь?

Клер совсем не собиралась выражать поощрительный энтузиазм.

— Говори за себя, мой дорогой. Фаллические дамочки вовсе не в моем вкусе.

Я продолжил, желая выжать из Орсона все, что можно.

— Я видел только отдельные куски. Каслу хоть в каком-то виде удалось довести это до конца?

— Да нет, — ответил Орсон, — Он сделал черновой монтаж того, что ему было нужно в части «непристойных обрядов», — этакий винегрет из того, что они с Зипом успели отснять в Юкатане. Жуткие индейские обряды, пьяные заклинания. И конечно, стержневая сцена — танец Ольги с мечом. Вообще-то дьявольски ловкий контрастный монтаж из такого ограниченного материала. Не больше трех-четырех минут, но от ужаса волосы вставали дыбом. У бухгалтеров, я хочу сказать. Мы знали: если в администрации дознаются, что на уме у Макса… но они так и не дознались. К тому времени картина уже была мертва. — Он помолчал, вспоминая, — Вот что было странно. Для Макса эти сцены были очень важны. То есть для него это была не обычная дребедень, не мумбо-юмбо какое. Он хотел, чтобы это было… как бы по-настоящему. Настоящий обряд жертвоприношения.

Время давно уже перевалило за два часа ночи, но в душной, как парилка, квартирке Клер не становилось прохладнее. Балахон Орсона стал его второй вспотевшей кожей — целиком прилип к нему. К этому времени он уже выпил столько коньяка, что взор у него затуманился, а красноречие стало давать сбои. Вечер быстро шел к завершению, но у меня оставался еще один вопрос, и я не собирался упускать такую возможность.

— А о сиротах Касл вам ничего не говорил?

— О сиротах? — Брови Орсона задумчиво нахмурились. — Теперь, когда вы спросили, что-то мне вспоминается… Это какой-то религиозный орден, да? Они брали брошенных детей. Да. «Сиротки бури». Я помню, потому что у Гриффита было кино с таким названием{231}. Верно я говорю?

— Это религиозная организация, — ответил я. — Кажется, они руководили сетью детских приютов. В одном из них Воспитывался Макс. Там-то его и научили снимать кино. Были и другие дети, которых обучали работать в кино. И не только в этой стране.

Орсон оживился — он вспомнил.

— Две такие жутковатые пташки. Близнецы. Как же их звали?

— Рейнкинги.

— Да, точно. Они появлялись на вечеринках у Макса. Монтажеры. Абсолютно немые — никогда слова от них не услышишь. Макс их представил, как Сироток бури. Считалось, что они первоклассные монтажеры. Макс посоветовал держаться от них подальше. Бог знает почему.

— А об этой религиозной организации он вам не говорил?

Орсон покачал головой.

— Только под конец — на премьере «Кейна». Он утащил меня в уголок, сказал, что решил отправиться к сиротам за деньгами. Куда-то в Европу. Уж не в Швейцарию ли?

— Верно. В Цюрих.

— Он был уверен, что они дадут ему денег на «Сердце тьмы». Этого я не понимал. Я считал, что эта картина умерла. Ну и потом тем вечером я слушал не очень внимательно, это для меня была погоня за химерами. Я тогда его жалел, даже не догадываясь, что когда-нибудь и сам буду гоняться за химерами. Вот, например, за такой химерой, как мой друг Мэтью, который, я надеюсь, будет очень мирной и покладистой химерой.

Мэтью сдержанно, но одобрительно кивнул, и слабеющее внимание Орсона тут же зацепилось за него. Они обменялись несколькими загадочными словами об одном из текущих проектов Орсона, о чем-то под названием «Другая сторона ветра»; отснятый материал, если я правильно понял, находился в четырех городах трех стран{232}. Полчаса спустя все пошло вкривь и вкось. А потому Мэтью, Барбара и я собрались уходить. Но не Орсон. Ведь его балахон, по сути, был ночной рубашкой. А в квартире стояла только одна кровать.

Когда я поднялся из-за стола, Клер чмокнула меня в щеку — сухой прощальный поцелуй, печальное свидетельство того, что ее чувства ко мне не сильнее тех, что она питает по отношению к Мэтью или Барбаре. Но прежде чем мы удалились в коридор, Орсон выступил с заявлением.

— Нет-нет, это несправедливо, — сказал он капризным голосом, который теперь упал до раскатистого шепота. Мы повернулись — он с трудом поднимался на ноги, — Мы выпили за всех на свете, кроме Макса. А уж он заслуживает этого больше кого другого, — Клер улыбнулась, вздохнула и покорно налила коньяка на один палец каждому, — Я знаю, какой тост нужно провозгласить за Макса, — сказал Орсон, — Кое-что из моих радиотрудов. Может, кое-кто из вас и вспомнит. — Он вызвал из прошлого тот свой прежний голос; получилось довольно внушительное подражание его молодому «я», которое мне доводилось слышать только в записи. «Кто знает, какое зло таится в сердцах людей?.. Тень знает!»{233} А еще и Макс Касл. Готов спорить на что угодно. За тень в каждом из нас, — Орсон поднял свой стакан. Мы выпили, — Тень, — пробормотал он, опускаясь на стул, — Странный парень. Странный парень. Но он был одним из нас.

Мы восприняли это как разрешение оставить его августейшее величество.

В коридоре Клер задержала меня, и Ферреры сели в лифт вдвоем. Пока мы ждали на площадке, я спросил:

— Он давно приехал?

— Неделю назад — чуть меньше.

Услышав это, я не сдержал упрека:

— Жаль, что я не встретился с ним раньше. Я много о чем хотел его расспросить.

— Я не хотела, чтобы ты встретил его раньше.

— Почему?

— Я опасалась, что он расскажет тебе то, что рассказал сегодня, — о Касле и «Гражданине Кейне». Я не хотела, чтобы ты использовал в своей ретроспективе то, что он может наговорить против себя. Он очень щедрый и доверчивый человек. Но теперь банда узколобых педантов объявила ему войну — заявляют на весь мир, что не он написал сценарий к «Гражданину Кейну». Меньше всего ему теперь нужно, чтобы закричали, будто и поставил «Кейна» не он. Ты меня понял?

Я сказал, что понял, и покраснел при мысли, которая тут же посетила меня: я с удовольствием включил бы все, услышанное от Орсона, в одну из моих лекций в архиве. Клер благоразумно избавила меня от этого искушения.

— И потом, — продолжила она, — нельзя всерьез воспринимать все, что он сегодня выдал. Он любит рассказать хорошую историю. Я бы на твоем месте сначала проверила то, что он наговорил, а уже потом публиковала.

— Включая и… — Я вспоминал слово, но Клер знала, что у меня на уме.

— Das Unenthüllte. Я думаю, это и имел в виду малютка Зип. И все же я бы не принимала все за чистую монету — Орсон многое говорит для красного словца. Так что нужна осторожность.

Неспешный лифт все еще не вернулся на площадку; я спросил у Клер:

— Тебя можно поздравить? — Она недоуменно посмотрела на меня. Я кивнул в сторону ее квартиры. — Это что-то постоянное?

Ответила она не сразу — по прошествии нескольких секунд.

— Вряд ли. Да это и к лучшему. Иметь его здесь — настоящее приключение, но в остальном… ты ведь не забыл свой маленький роман с Найланой, Девой джунглей. В жизни все, как это ни прискорбно, совсем не так, как на экране, верно? — Я согласился. Последовала новая, еще более весомая пауза. Потом она сказала: — Я вовсе не обязана тебе об этом говорить, но, несмотря на все разочарования, он — первый мужчина, чье присутствие доставляет мне удовольствие после Лос-Анджелеса.

После Лос-Анджелеса. В это число вместе с другими счастливчиками мог входить и я. Входил ли? — спрашивал я себя, но спросить у нее мне не хватило духа.

— Ты, наверно, очень занята. Для любви не остается времени.

— Что поделаешь. Это еще не самое тяжелое. — Она устало вздохнула. — Что-то не то происходит с мужчинами. Ты не обратил внимания? — Нет, не обратил. Да и с какой стати мне обращать? — Ты можешь это заметить в кино. Все эта дерьмовая псевдомужественность. Пристрелить их. Закопать их. Прибить их. Похоронить их. Этакие крутые лилипутики делают кино для крутых лилипутиков. Они отпугивают женщин. Может быть, это заговор против размножения. А будет и того хуже. — Я узнал ее речи. Она разрабатывала эту тему в своих критических обзорах со времен появления «Буча Кэссиди и Сандэнса Кида»{234}.— Как бы то ни было, женщина от этого приходит в определенное умонастроение. Сколько можно просыпаться по утрам и находить рядом с собой Гекльберри Финна?!

Лифт остановился на площадке, двери с шумом разъехались. Клер придержала створку одной рукой, другой прижала меня к себе и одарила поцелуем, на который я уже не рассчитывал.

Почему же она поцеловала меня только накануне моего отъезда?

Глава 13

Глубже в Касла

— Триумф! Полный, абсолютный, безусловный триумф!

Арлин Флейшер знала толк в комплиментах. Это был один из видов компенсации за тот скудный гонорар, который мне причитался за организацию Первой ретроспективы фильмов Касла. Другим стал прием на закрытии в банкетном зале музея. Работая в архиве, я успел побывать на трех приемах — небольших, жизнерадостных сборищах в честь людей, которые обогатили график мероприятий музея. Это были поводы, чтобы повеселиться, поболтать, облить друг друга сладкой патокой взаимного восхищения. Каждый раз появлялись почти одни и те же лица — работники и друзья музея, — чтобы угоститься неизменными благами в виде дешевого шампанского и канапе из микроволновки. В тот вечер накануне моего отлета в Калифорнию наступил мой черед выслушивать здравицы и прощаться после двух великолепных недель, наполненных картинами, лекциями и бесконечными разговорами о кино.

Народу собралось на удивление много, и в ходе вечера я понял почему. Не было тайной, что я — протеже Клер; прошел слушок, что она может тоже прийти. В нью-йоркских околокиношных кругах ее имя теперь звучало довольно громко и могло привлечь целые толпы. Меня не раз в тот вечер спрашивали: «А Кларисса Свон появится?» Я отвечал: «Я ее пригласил», — но не добавлял, что надежды на ее приход у меня почти не было. Она не пришла. Пестрые компании киноманов, их детский лепет — это было не по ней. Она чувствовала бы там себя такой же несчастной, как Спиноза, позванный на коктейль, и уж дала бы волю своему злому язычку. Я испытал облегчение, когда понял, что она не придет.

К тому моменту собравшиеся тоже стали догадываться, что Клер проигнорировала мероприятие, и начали потихоньку исчезать. Арлин поспешила произнести тост. «И за этот выдающийся успех мы должны быть благодарны Джонатану Гейтсу», — заключила она, осчастливив меня хорошо отрепетированными объятиями и поцелуем. Я видел, как она расточала такие же ласки другим. Раздался недолгий всплеск аплодисментов. Я благодарственно поклонился, искренне польщенный и чуть ли не зардевшись. В конечном счете я ведь впервые оказался чьим-то почетным гостем. Но еще до исчезновения последних канапе в желудках гостей я увидел, что Арлин кучкуется с другими, оживленно обсуждая планы на следующий месяц: серия сюрреалистических фильмов, плакаты которой уже сменили афиши с Каслом на музейном стенде.

Случись такое годом раньше, для меня было бы горьким разочарованием осознать, что мой звездный час в архиве длился всего мгновение. Но теперь я с тайным чувством облегчения ждал приближающегося отдыха от этой суеты. К тому времени, когда ретроспектива закончилась, я вырос настолько, что уже понимал: вся моя научная возня гроша медного не стоит. Ну, извлек из небытия несколько старых лент, отобрал кое-что для показа и с педантичным воодушевлением представил их почтеннейшей публике. Обыкновенная архивная работа. Но я-то, как никто другой, знал, что Макс Касл отнюдь не обыкновенный режиссер и даже не «обыкновенный гениальный режиссер». Там, где заканчивалась его ретроспектива, начиналась огромная, неизведанная страна.

Дела обстояли так, будто я взобрался на доселе неприступный горный пик и воткнул на вершине флаг — чтобы снизу было видно. Толпа приветствует меня сочувственно, хотя и сдержанно — достижение так себе. Но еще не успело закончиться мое посвящение в избранные, как я поворачиваюсь и обнаруживаю перед собой новые вершины, рядом с которыми покоренная кажется ничтожной кочкой. Восхождение только-только началось, хотя никто из смотрящих снизу об этом не знает. Если я продолжу путь вверх, то оставлю позади все то, что помогло мне подняться, включая и хорошо апробированный критический аппарат, пользоваться которым так умело научила меня Клер. Как однажды сказал Шарки, высокие стандарты Клер — это и границы ее возможностей; я добрался до этих границ. Впервые с того момента, как началось мое образование, мне приходилось идти одному.

Этот разрыв был неизбежен. Оглядываясь назад, я видел: он вызревал с момента моего первого просмотра «Иуды», когда я понял, что увидел (или почувствовал) в этом фильме больше, чем Клер. Мои изыскания в архиве дали мне возможность посмотреть еще несколько из давно забытых касловских немых фильмов, которые на многое открыли мне глаза, — в особенности его ученические ленты времен «УФА». Арлин Флейшер обнаружила четыре полностью или частично сохранившиеся ленты того периода, включая и почти целую копию первой его работы — «Дремлющее око». Эти ранние пробы, рассчитанные на быстрый и прибыльный прокат, делались почти без вмешательства студии. Они демонстрировались наивной аудитории, для которой кино оставалось новинкой, и при просмотре возникало ощущение, что после показа на скорую руку их тут же выкинут на помойку как прочитанную газету. В конечном счете Касл и Grabräuber[26] были кинематографическим эквивалентом желтой прессы, разовым товаром — посмотрел и выбросил. По этой причине Касл мог позволить себе экспериментировать смелее. Приемы, впоследствии доведенные им до совершенства, здесь проявлялись в сыром еще виде, а потому не давали ключа к пониманию его поздних работ.

Музей, кроме того, приобрел одну неполную катушку различного материала, вырезанного студией «МГМ» из «Мученика». Состояние пленки было жуткое — она дергалась, была размыта и жестоко процарапана, что давало достаточно оснований не включать этот материал в ретроспективу. Но у меня были другие причины, чтобы его опустить. Начать с того, что он носил непристойный характер. Пленка была подарена музею внуком одного из первых руководителей «МГМ». Он припомнил, что пленка была припрятана важными шишками со студии для личного пользования. Публично же студия заявила, что весь материал, вырезанный из «Мученика», уничтожен; случилось это, когда Касл грозил подать в суд на студию и таким образом вытребовать спорный фильм. Бедняга Касл! Он до конца своих дней пребывал в заблуждении, что единственная его выдающаяся американская картина была предана огню. Однако, возможно, его еще больше задело бы за живое, узнай он, что сохранила студия и для каких нужд.

Похищенная катушка целиком состояла из вырезанных эпизодов купания и любовных сцен, на которых снятая как бы ненароком нагота присутствовала в таких количествах, что о сохранении ее в окончательном варианте говорить не приходилось. Например, там были дубли с обнаженной Луизой Брукс, которая снова и снова забиралась в огромную ванну, а потом выходила из нее, причем съемки велись с крайне откровенных ракурсов — ни одна актриса не желала бы, чтобы эти кадры сохранились. Знала ли она, что ее снимают? Знала ли она, что этот материал стал на «МГМ» удовольствием для избранных?

Правда, было кое-что, делавшее эту катушку важной, хотя, возможно, только для меня. В нескольких местах этого бракованного материала в камере появлялся сам Касл. Вероятно, никто, кроме меня, этого не заметил; я точно знаю, что в архиве никто об этом не говорил, возможно, потому, что лицо Касла было мало кому знакомо. А может, никто не удосужился просмотреть кадры внимательно. Пленка вся была в пятнах, словно ты смотрел сквозь снежную бурю. Но я узнал его — камера скрыто снимала маленькие постановочные эпизоды: вот он протягивает Луизе Брукс ее халат, вот он машет рукой в сторону камеры, давая кому-то указание выйти из кадра. В какой-то момент, пытаясь прикрыть свою ведущую актрису, почти целиком обнаженную, от назойливого глаза объектива, он встал между нею и оператором и, напустив на лицо неодобрительное выражение, игриво заглянул в камеру.

Эти краткие мгновения придавали реальность существованию Макса Касла, и мои исследования не смогли бы сделать это никак иначе. Они оживили Касла, благодаря им он становился человеческим существом, личностью. Прежде я видел лишь несколько его фотографий — на них он выглядел суровым и задумчивым. Удивительно, как эти кинокадры, попавшие теперь в мое распоряжение, оттеняли этот образ, ничуть его не смягчая. Ему было присуще чувство юмора: он постоянно ухмылялся (большие лошадиные зубы), шутил, напускал на себя притворный гнев, орал на кого-нибудь, чтобы вслед за этим тут же рассмеяться. Но гораздо больше было моментов, свидетельствовавших о его мрачной углубленности: вот Касл во все глаза разглядывает какой-то элемент кадра, потом хмурится, делает движение — «нет-нет, все не так». Или щурится на освещение, делает кислое лицо, сжимает зубы, бормочет ругательство. Он мелькнул и в постельной сцене — едва видимый, улегся сбоку на живот, образуя неожиданный кадр. И еще одно его появление, которое я изучал снова и снова. На переднем плане Луиза Брукс с обнаженной грудью; ее припудривают, приглаживают, а за ней, на самой границе тени, сидит Касл, устремив напряженный взгляд куда-то в сторону — куда, трудно сказать. Плечи опущены, взгляд неподвижен, подбородок уперт в кулак, весь он — как натянутая стрела. Семнадцать секунд полной сосредоточенности, потом движение, команда (поднят палец, произнесено слово), и он, расслабившись, откидывается к спинке стула, внезапно принимая невыносимо усталый вид.

Касл, как я знал теперь, был невысок, гораздо ниже, чем я себе представлял. Тщедушный, всегда какой-то дерганый, похож на птичку. Пальцы его, казалось, всегда двигаются, черные локоны все время лежат на высоком нахмуренном лбу. А когда он вошел в камеру, чтобы загородить Луизу Брукс на заднем плане, взгляд у него был такой тяжелый, неподвижный — сквозь скалы пробьет дорогу. Во время этих коротких появлений на пленке вид у Касла был неизменно властный, непререкаемый. Нет сомнений, характером он обладал диктаторским, я бы даже сказал — харизматическим, хотя, возможно, я слишком уж расширительно толковал увиденное. Ведь ему во время этих съемок было не больше двадцати шести — двадцати семи.

Просмотрев эти пленки раз десять, я понял, чем на самом деле руководствовался, когда не включил их в ретроспективу. При каждом просмотре я устраивал что-то вроде приватной киноаудиенции с Каслом, чуть больше узнавая этого давно умершего, таинственного человека, рассчитывая выжать еще одну сокровенную подробность из нечетких, случайных кадров. Я получал какое-то тайное, всепоглощающее наслаждение от того, что в мире, возможно, не было больше никого, кто знал бы Касла так, как я, что никто другой этого не заслужил.

Имея перед собой полное собрание касловских фильмов — or первой картины до последней, я чувствовал, что глубина моего понимания Касла превосходит возможности его постижения обычным критическим анализом. Выбора у меня не оставалось — я должен был следовать в том направлении, которое мне указал Зип Липски и его таинственный саллиранд: в Unenthüllte, в Нераскрытое, как определил его Орсон, доступное только темной стороне разума. Теперь я не сомневался: что бы ни поручали ему студии, Касл находил способы делать второе, тайное кино под покровом первого.

Я все еще помню, какое воодушевление пережил, впервые обнаружив эти приемы — настоящая игра в прятки. Они появились в одной из самых ранних его работ, «Дама мечей», — кровавом триллере о цыганках-гадалках. Я назвал этот эффект китайской шкатулкой. На самом деле это был второй, подсознательный образ. В ключевой сцене фильма герой, юный психопат, самым жутким образом убивший свою мать, наклоняется, чтобы поцеловать невесту. В этот момент на короткое мгновение возникает искаженное ужасом лицо его матери, наложенное на лицо девушки. Этот эффект находится практически за порогом восприятия, и мы улавливаем его почти бессознательно, тут же отмечая фрейдистский мотив: подружка-мать. Увидев это в первый раз, я мог себе представить потрясение героя, но не ощущение почти невыносимого отвращения, вызываемого этим кадром. Он не просто пугает зрителя — он оставляет чувство болезненного омерзения. Для чего? С помощью саллиранда я, возможно, ответил бы на этот вопрос незамедлительно. Но без этого волшебного стеклышка я делал все, что было в моих силах, изучая кадры фильма словно под микроскопом.

И только прогнав пленку через музейный монтажный столик, останавливая ее кадр за кадром, я понял, что за изображением матери есть еще одно — вернее, это второе изображение искусно смешивается с первым. Уловить его нелегко. Оно появляется в четырех кадрах, разнесенных приблизительно на четверть секунды. Каждое подсвечено так, что без умелого использования усиливающего фильтра его и не разглядишь. Да и с фильтром-то оно едва заметно.

Что же это за изображение? Мимолетное видение разлагающегося, но все еще живого тела, покрытого червями. Тело вроде бы даже извивается, пытается стряхнуть с себя этих прожорливых тварей. Эти мимолетные монтажные кадры используют удивительный механизм восприятия. Каждый из них в короткой последовательности повторяется дважды, отчего иллюзия движения на пленке оказывается сжатой и смазанной. И тем не менее даже за мгновение этот эффект срабатывает. Внимание зрителя, привлеченное едва видимым изображением матери, теперь настолько рассосредоточенно, что второй образ остается невоспринятым совершенно. Он проходит мимо сознания и остается незамеченным, но воздействует от этого ничуть не меньше.

Согласно всем известным принципам восприятия, такое изображение в изображении не должно запечатлеться в глазу — оно слишком мимолетно. Однако прием работает, поскольку Касл увязал в одно все три темы — невесту, мать, труп — с помощью мощного визуального образа, появляющегося на монтажных кадрах: пересеченного крестом круга, который несколько раз уже появлялся в картине и всегда в связи с мотивом похоти и насилия. Два пересеченных кинжала в кровавых потеках на круглом столе, проститутка, скрестившая ноги на ковре круглой формы, человек, пораженный пулей, разведя руки и ноги, замер в проеме круглого окна, перед тем как рухнуть наземь… Касл систематически в ходе фильма тренировал глаз зрителя, готовя его к восприятию этого тайного послания. Появившись, оно пронзает, как невидимый кинжал.

Еще более волнующим стало мое открытие приема, названного мной миниатюрным кодированием, — куда более мощного средства воздействия, к которому Касл снова и снова прибегал в своих более поздних картинах. Этот прием используется и в некоторых из его ранних немых фильмов, но именно в ею картинах про вампиров присутствует в полной мере.

Как сообщил мне Лерой Пьюзи, именно над этими картинами неделями просиживали обеспокоенные администраторы «Юниверсал», безуспешно пытаясь найти в них непристойности. Внешне эти фильмы были ничуть не более неприличными, чем другие вампирские опусы того периода. Они, как это было принято, содержали сексуальные намеки, но ничего явно выраженного — ни чрезмерного насилия, никакой тебе крови. В конечном счете студия произвольно решила вырезать по нескольку минут в каждом из этих фильмов — кадры, которые, по всеобщему мнению (хотя никто этого мнения не смог обосновать), были наиболее сомнительными. В таком варварски искромсанном виде эти фильмы были выпущены в прокат и стали единственными касловскими картинами, дожившими до конца сороковых годов.

Полные копии обеих картин, хранившиеся у Зипа Липски, содержали вырезанные эпизоды, и с каждым просмотром я все больше исполнялся уверенности в том, что эти фильмы в высшей степени непристойны, хотя, как и администраторы из «Юниверсал», не мог указать на конкретные кадры. Безрезультатными оказались даже мои поиски приемов, воздействующих на подсознание (которые я теперь считал непременным атрибутом касловских фильмов). Я пребывал в недоумении, пока среди материалов, приобретенных музеем из частных коллекций, не обнаружил короткую шестнадцатимиллиметровую катушку пленки неустановленной принадлежности. На кадрах этой пленки я узнал некоторых актеров из «Пира неумерших». Съемки явно делались в то же время, и костюмы на актерах были теми же — из «Пира». Здесь актеры были сняты в жестоких, кровавых и непристойных коротеньких сценах, склеенных затем в непонятном порядке. Ничего подобного среди касловских работ мне больше не попадалось. Даже по современным стандартам такой материал был бы отнесен к категории «X». Для чего были сняты эти кадры? Я стал смотреть картины внимательнее, и, только пройдя их несколько раз кадр за кадром, я нашел разгадку.

Она обнаружилась во фрагменте, изъятом студией. Когда его вырезали, люди испытали облегчение, хотя и не могли объяснить почему. Внешне эпизод всего лишь изображает званый обед. В разгар пира хозяин, граф Лазарь, приглашает подгулявших гостей остаться на ночь. Он предлагает тост, его поднятый бокал играет в сиянии свечей — всего доля секунды. В результате на пленке образуется блик, который по нынешним стандартам вполне приемлем, но в 1939-м считался браком. Однако Касл оставил этот кадр в фильме — поступок довольно смелый, хотя в то время его могли счесть недосмотром монтажера. Я знал, что уже видел этот блик прежде — на шестнадцатимиллиметровой катушке. Он появляется в сцене, где одна из приглашенных — полуобнаженная женщина, беззащитно упавшая на постель, — подвергается нападению летучей мыши. (Хотя актриса находится в зоне густой тени, я не сомневался, что это — Ольга Телл, в очередной раз пронизывающая фильм Касла эротическими флюидами.) Летучая мышь проползает по всему ее телу от бедер до груди и замирает у шеи. И в этот момент в глазах зверька отражается огонь из камина — такой же пронзительный лучик света и внезапный испуг.

Я выделил засвеченные бликом кадры из застольной сцены и подверг их исследованию всеми известными мне способами. Ничего обнаружить не удалось. Тогда я распечатал ряд кадров из этого эпизода, увеличив их в четыре раза. И только после этого в поднятом бокале графа я обнаружил обнаженную женщину и летучую мышь. Они были крохотные и перевернутые, а в следующих кадрах покачивались туда-сюда, словно пузырьки, плавающие в ярком вине. Когда граф ставит бокал, их изображение остается — они невидимо присутствуют там, главенствуя за столом.

Я тут же принялся исследовать всю эту сцену таким же образом, увеличивая кадр за кадром. В каждом бокале, в каждом блюде за столом было это искусно спрятанное изображение. Обеденный стол просто кишел этими скрытыми символами похоти и смерти, предвосхищавшими жуткую судьбу гостей, которые все — один за другим — станут жертвами графа. Но даже и обнаружив это невидимое измерение сцены, я не приблизился к разгадке тайны, окутывавшей искусство Касла. Я не представлял себе, как эти изображения были напечатаны на пленке и как они могут восприниматься зрителем. Никто в здравом уме не сказал бы, что их можно «увидеть». Но теперь стало ясно, что именно этот материал и делал сомнительные сцены откровенно непристойными.

Я расширил поле своих поисков в застольной сцене, перейдя к глубоким теням в задней части зала. Здесь мне удалось найти еще одну игру в кинопрятки; я назвал это негативным вкраплением. Касл напичкал пористую темноту помещения массой скрытых изображений, напечатанных в негативе. Здесь были глаза, которые, как говорил мне Зип, любил собирать Касл, — невидимый монтаж преувеличенно вытаращенных глаз, исполненных злобы и извращенного желания, корчащиеся тела, страстные совокупления, акты садизма. Здесь скрывались вся кровь, вся непристойность, невидимые на поверхности фильма, и в таких количествах, что контора Хейза ни за что не выпустила бы это в прокат. Не было никаких сомнений — Касл поставил самую вампирскую из картин. Никто до него и никто после не передал с такой силой или так подробно эту болезненную эротику, эту отвратительную чувственность неумерших.

Мастер оптических иллюзий, Касл пошел еще дальше — он разработал яркий вариант негативного вкрапления. Именно этим и объяснялась необыкновенная атмосфера страха, которую ощутили мы с Клер при первом просмотре «Удара Потрошителя». Там вместо густых теней Касл применяет туман, за которым и скрывается этот тайный визуальный ряд, пронизывающий слабо мерцающую дымку лондонских улиц, насыщающий ее призрачной пляской незримых мерзостей. В картине были лишь намеки на те преступления, что приписываются историческому Джеку Потрошителю, — жестокое насилие, нанесение увечий, расчленение тел. Касл показал их, но на уровне бессознательного восприятия. Очевидно, что снимал он эти ужасы отдельно, работая с актерами сверхурочно или на другой съемочной площадке. Кадры эти были сняты небрежно и не дотягивали до профессиональных стандартов, но эстетические качества материала не имели никакого значения — в счет шла только мощь шокового воздействия. Когда все это умело вкраплено под ткань происходящего действия, туман, который насыщает картину, начинает жить собственной жизнью, словно некий злобный, лишенный тела разум бредит преступлениями, не дающими покоя больной совести Потрошителя. Туман, облака, дым, блеклые зеркала, рябь на воде — все это использовалось Каслом для неожиданного воздействия на зрителя при помощи запретных образов.

Эти и другие подобные приемы, обнаруженные мною позднее в фильмах Касла, представляли собой изобретения чрезвычайной важности. Это открытие обрадовало, но в то же время и встревожило меня. Ибо на подсознательном уровне картины Касла были однозначно безумными от начала и до конца. Повсюду неприкрытая сексуальность была перемешана с мерзостями, которые намеренно убивали любое чувство удовольствия. Эротика Касла была кошмаром — настоящим блюдом с ведьминого стола: тела, мучимые похотью, тела, ставшие омерзительными из-за обуревавшего их желания. И опять, как и в случае с «Иудой», у меня возникло почти осязаемое чувство чего-то нечистого, въедающегося в самую мою плоть. Неужели приемы Касла нельзя было использовать для более благородных целей? Что, если я обнародую его секреты, а другие режиссеры воспользуются ими для достижения такого же сенсационного и психопатического эффекта — только для этого и ничего другого?

Этот вопрос привел меня к важному решению. В брошюре, которую я подготовил для ретроспективы, я ни слова не сказал о кинематографических новациях Касла. Я решил, что они останутся моей личной засекреченной информацией, пока я не пойму, как они действуют и какой ущерб могут принести. А к тому времени я, может быть, найду способы обезвредить эту информацию или, по крайней мере, предупредить о ее опасности. Именно так и поступила бы Клер — она была убеждена, что кинематограф не должен забывать об этике, и эта мысль все еще глубоко коренилась в моем сознании. Возможно, я бы не проявлял такой осторожности, если бы обнаружил приемы Касла в более невинном контексте, — пусть даже целью было лишь потрясти зрителя, пощекотать его нервы, чего неизменно пытались добиться все фильмы ужасов, и лучшие, и худшие. Но я был убежден, что намерения Касла были куда более темными.

Я бы никому не решился сообщить об этом в связи с фильмами, которые рецензировал для ретроспективы. В то время я еще не знал, как придать работе Касла достаточно веса, чтобы его расценивали не просто как создателя маленьких триллеров, пусть и на удивление мастерски сработанных. В этом-то и состояла ирония карьеры Касла. Никто не был готов считать его художником. Соответственно относились к его работам и студии. Если они находили его творения шокирующими, то ничтоже сумняшеся кромсали и купировали их. Нередко случалось так, что больше всего раздражали окончания, которые поэтому подвергались самому безжалостному обрезанию. Студиям нужны были быстрые и традиционные концовки — шутка, поцелуй, какая-нибудь пошлятина под финальный аккорд музыки. Как рассказывал Зип, Касл снова и снова был вынужден смиряться с такими финалами, а точнее, он, предвидя такое требование, заранее снимал альтернативную развязку. Там, где это имело место, внезапная разница стилей настолько бросалась в глаза, что для понимающего зрителя становилась неким знаком, кричавшим: «Это не мое!»

Благодаря коллекции Липски мне удалось восстановить концовки почти всех фильмов Касла, и теперь зрители получили наконец возможность видеть эти картины в их изначальном варианте. Все сошлись на том, что результат потрясающий; возможно, это был важнейший шаг на пути восстановления репутации Касла. Тем, кто смотрел когда-то одобренные студиями версии касловских фильмов, запомнились картины с одной и той же набившей оскомину концовкой — нечто настолько пресное, что, возможно, весь фильм вскоре стирался из памяти.

Например, концовка (в студийном варианте) картины «Тени над Синг-Сингом» в высшей степени банальна. Спасающийся бегством заключенный убивает садиста-надзирателя, а потом погибает, застреленный, на стене тюрьмы. Он умирает, прося мать простить его. Затем следует быстротечная сцена похорон — сладкий скрипичный сироп на звуковой дорожке, — в которой залитая слезами мать уверяет преисполненного сочувствием директора тюрьмы, что он был хорошим мальчиком, вот только сбился с пути. Типичное окончание тюремных картин тридцатых годов.

Но фильм должен был заканчиваться совсем иначе — ужасающим визуальным этюдом на тему преступления и наказания. Там молодой заключенный, раненный, обреченный, прячется в подвалах тюрьмы. Он находит темный уголок за лабиринтом отопительных труб и всякого железного лома — заточение еще худшее, чем если бы он сидел в камере. Вроде ничего не происходит, но тем не менее сцена обретает мучительную силу. Почему? Ответ лежит в тенях, придающих концовке черноту, которой добивался редкий фильм жанра «нуар». В этих самых тенях мы и находим серию касловского негативного вкрапления: быстрый ряд дополнительных кадров, в которых заключенный сливается с окружающим его камнем; он становится тюрьмой, из которой хочет бежать. Ничто не могло сделать попытку побега более безнадежной.

Потом, когда маслянистые черные тени смыкаются вокруг него, появляется гигантская фигура, едва видимая в колеблющемся сером свете, накладывающемся на темноту: мерзавец-надзиратель, который на протяжении всего фильма мучил парня, теперь огромным изваянием возвышается над ним. Он приобретает гигантские размеры, а заключенный у его ног сокращается до размеров насекомого. Парень поднимает взгляд на эту карающую фигуру; за ней виднеется высокое окно, через которое внутрь проникает солнечный свет. Своим последним движением он тянется к свету, но окно уходит все дальше и дальше и наконец становится мерцающей точкой, которая попадает на глаз охранника, а потом исчезает. Экран гаснет.

В течение следующих нескольких секунд на экране чернота — она приковывает к себе взгляд. Почему? Неосвещенный экран заполняется невидимым вихрем; он начинает незаметно проникать в наше сознание, вовлекая в себя и наш рассудок. На поверхности мы видим всего лишь что-то похожее на царапины на пленке, блики света, но воздействие их на нас гипнотическое. Зритель физически ощущает падение в бездонный колодец — все глубже, глубже, глубже… Публика как милосердия ждет привычного слова: «Конец». Касл отказывает им в этом. Падение продолжается без конца, у этой пропасти нет дна. Мы сидим и смотрим на пустой, темный экран, не понимая, почему эта чернота приковывает нас. Эффект вихря наконец растворяется в темноте зала, отпуская растревоженную аудиторию.

Настанет день, и ученая братия наречет финал «Теней над Синг-Сингом» черной дырой, предположив, что сила его воздействия каким-то образом связана с особенностями рассказанной истории. Продолжается концовка всего шестнадцать секунд, но эти несколько секунд показались слишком драматическими для обычной картины категории «В», урожая 1936 года. Поэтому финал без лишних разговоров был отрезан и сохранился только благодаря преданности Зипа Липски.

У Касла был неисчерпаемый запас всевозможных трюков. Многие из них и по сей день остались нераскрытыми, неизвестными режиссерам, пришедшим после него, — секреты мастерства гения. Но кое-что из обнаруженного мной при внимательном просмотре было достойно внимания не менее, чем любой из его нетрадиционных методов. Не раз ему удавалось добиться желаемого эффекта и без всяких замысловатых трюков. Я выделил из нескольких его фильмов сцены необыкновенной силы, будучи убежден, что в них есть какая-то скрытая хитрость. Но в конечном счете выяснилось, что там нет ничего, кроме освещения, работы с камерой, монтажа — основных элементов киномастерства, известных каждому режиссеру. Касл, делая кино на жалкие гроши и по бездарным сценариям, мог снимать лучше других, хотя и не всегда — от случая к случаю, когда сроки не поджимали, когда можно было выклянчить у администрации несколько дополнительных долларов. Если же ресурсы были на исходе и Касл не мог больше выжать ничего ни из актеров, ни из сценария, то он знал, как умелым монтажом сгладить слабые места или сделать их незаметными с помощью неожиданных и отвлекающих ходов.

Но многие его фильмы такого рода ждала та же судьба, что и фильмы со скрытым материалом. Руководство студий находило ленты Касла тревожными и безжалостно пользовалось ножницами. Например, в конце «Дома крови» вампира перед самым рассветом находят в гробу. Преследователи приставляют кол к его груди и уже готовы пронзить ее. До этого момента события развиваются по голливудским клише, и все вот-вот должно разрешиться обычной для фильмов про Дракулу концовкой. Но в оригинальном варианте, сохранившемся у Зипа Липски, глаза графа вдруг открываются и он выпрастывает руку, но не для того, чтобы защитить себя, нет, он гладит кол и устанавливает его точно над своим сердцем. Он нетерпеливо торопит удар, который покончит с его жутким существованием. А когда кол проникает в него, граф издает глубокий благодарный вздох. Нет, вздохом это назвать нельзя. Это счастливое последнее издыхание, выдох, задержанный на несколько веков и наконец вырвавшийся на свободу. Орсон, хотя на экране его и не видно, мог гордиться содеянным. Этот единственный стон-стенание-рев, возможно, был одним из высших его артистических достижений.

Однако студия сочла такой финал абсолютно неприемлемым, и он был заменен привычной борьбой; граф отбивается от преследователей, а с наступлением дня, крича и извиваясь, быстро разлагается. Затем неестественный наплыв и масса обычного кинотумана. Вампир истлевает на заднем плане, а в кадр входят герой и героиня, обнимаются и целуются. Очевидно, что эта сцена являла собой поспешную доделку, была слеплена на скорую руку и плохо поставлена.

В свадебной сцене «Поцелуя вампира» есть и еще более поразительный пример работы Касла без помощи Unenthüllte, где он достигает такого эффекта, что у других режиссеров просто слюнки текут. Герой начал подозревать, что его невеста, возможно, одна из неумерших. Так это или нет? Мы никогда не узнаем в точности, но кое-какие намеки имеются. Первый появляется в эпизоде, который студия решила изъять, сочтя непристойным. Это одна из самых жестоких купюр, сделанных в фильмах Касла. В пущенной в прокат версии новобрачные — Хелен Чандлер и Дэвид Брюс{235} — целуются перед сном и выключают свет. Эпизод резко обрывается. Но в касловской версии эта сцена продолжается еще сорок девять секунд — знаменитые теперь сорок девять секунд, изучаемые во всех киноинститутах. Уже одно операторское искусство Зипа (неровные контрасты черного и белого, от которых у фильма словно вырастают клыки) могло бы гарантировать этому эпизоду бессмертие. Но касловская звуковая дорожка добавляет сцене новое измерение, которому позавидовал бы даже Орсон. Ничего, кроме тяжелого дыхания — сначала женщины, а потом мужчины. Потом дыхание учащается, женщина издает сладострастные звуки. Камера змеей обвивается вокруг них, чуть ли не ползет по ним. Мы видим пару крупным планом, лица и обнаженные плечи проносятся перед глазами в неожиданных ракурсах, кожа контрастирует с полосами света, проникающим в комнату через жалюзи. Камера медлит, показывая зрителям несколько неторопливых поцелуев. Лучик света попадает на влажные губы женщины, сверкнувшие в полутьме. Полосчатый свет, неторопливо закручивающийся в какую-то безумную спираль, придает эпизоду призрачность, актеры словно играют с вами в прятки, то проявляясь на свету, то исчезая. Ее рука заполняет экран, пальцы сгибаются и разгибаются, медленно поглаживая его плечо, перебирая волосы на его груди — этакая когтистая ласка. Нам кажется, что мы видим, как ее ногти прочерчивают на коже мужчины кровавые следы. Мы видим чувственный изгиб кожи — это ее плоть, ее контуры, — их обводит его рука, но камера берет слишком крупный план, и никак не разобрать, что это за часть тела. Она нагибается, чтобы поцеловать впадинку у него под кадыком — ее открытый, ищущий рот исчезает, попав в полосу черной, как вороново крыло, темноты. Ее надвигающиеся губы заполняют экран; один раз неярко сверкнули ее белые зубы. В его глазах отразился страх, но они тут же исчезли в тени. Она что — впилась в него зубами в этот миг? Прежде чем погаснет экран, мы слышим сдавленный довольный смешок.

Одним только возвращением в фильмы Касла этих изъятий я сумел обеспечить ему надежную новую репутацию одного из наиболее одаренных малых голливудских талантов. Нашлись критики, которые были готовы даже пойти дальше; они полагали, что вполне правомерны сравнения Касла с Хичкоком. Лангом или Кэролом Ридом{236} или были бы правомерны, получи Касл равные с ними шансы. Про себя я пришел к выводу, что Касл талантом превосходил любого из них, но я еще не был готов застолбить за ним это место на Олимпе. Вместо этого я разрекламировал его как твердого троечника, чьи лучшие работы были загублены системой студий. Уже одно это давало ему новый статус — одного из художников-мучеников на ниве кинопромышленности. Дальнейший путь был мне вполне ясен. Мне следовало побольше узнать об Unenthüllte в работах Касла. И тогда у меня будут все основания для радикальной переоценки его творчества, чтобы поместить его (на что я надеялся) в пантеон величайших фигур кинематографа.

И это, кстати, принесет мне неплохие дивиденды как первооткрывателю и исследователю Касла. Случилось так, что именно благодаря работе в киноархиве Музея современных искусств я стал признанным авторитетом в своей ограниченной области, которая при всей ее узости давала хорошие шансы на научную карьеру с прелестями в виде грантов и званий. И я рассылал заявки на таковые во все направления. В то же время моя статья в «Таймс» и моя брошюра, выпущенная музеем, вызвали интерес издателей, которые с каждым годом выпускали все больше работ по кинематографу — главным образом сентиментально-ностальгического характера. Благодаря моим исследованиям материалов у меня накопилось уже достаточно, и появились неплохие шансы заключить довольно выгодный контракт на их издание. Перспективы моего научного роста также внушали оптимизм, и я ждал, что вот-вот посыплются предложения работы.

Как и следовало ожидать, в течение следующего года я получил письма от трех ведущих киноведческих факультетов — они закидывали удочки на предмет моего возможного перехода к ним, а это, в свою очередь, подвигнуло и Лос-Анджелесский сделать мне выгодное предложение, и я решил остаться. Но чтобы набить себе цену, я придерживал это решение до поры до времени про себя, а тем временем принял щедрый грант Рокфеллеровского фонда. Я на всю катушку эксплуатировал научный рынок.

Поработав в музее, я оставил на будущее лишь одну дразнящую возможность. Среди архивных приобретений оказалась трицатипятимиллиметровая катушка без названия — пленка эта якобы была снята Каслом, но не содержала ничего такого, что Арлин Флейшер или кто-либо другой мог с ним соотнести. После первого просмотра она и на меня произвела впечатление пустой. Казалось, что это всего лишь грубая склейка — этакий винегрет из передержанных кусков и без всякой звуковой дорожки. Явный кандидат в мусорную корзину. Зачем все это вообще сохранили?

И только после второго просмотра, во время которого я чуть не просверлил экран глазами, обнаружил я что-то знакомое. Образ был довольно нечеткий: голова женщины медленно поворачивается то в одну, то в другую сторону, принимает разные положения, словно при проверке грима. Камера наезжает, большая часть лица исчезает за границами кадра, остаются только глаза, но глаза я узнал. Это были чудесные, печальные глаза Сильвии Сидни. Я вспомнил слова Зипа Липски: «У кого глаза вторые после Гарбо?» На память мне пришел его рассказ о том, как они с Каслом однажды подрядили актрису для одной из неудавшихся касловских независимых постановок. Им нужны были ее глаза — только глаза. И вот они были здесь, ее глаза, смонтированные с почти неразборчивыми кадрами, в которых по бескрайней, ровной долине маршировала длинная колонна людей, возглавляемая фигурой в капюшоне. Затем несколько минут пленка была пустой, а когда изображение вернулось, то возникало впечатление, что этих людей (теперь они выглядели как дети) в какой-то жуткой бойне расстреливает тот, в капюшоне. И все это время отделенные от лица глаза Сильвии Сидни парили наверху, с безмолвной ангельской печалью наблюдая за происходящим.

Я понятия не имел, что означает эта мрачная сцена, и ни с одним касловским фильмом связать ее не мог. Я уже был ютов списать ее как непонятицу, но тут обратил внимание, на источник, из которого пленка попала в музей. В архивных бумагах значилось, что она приобретена из частной коллекции некой Ольги Телл. Значился и ее адрес — где-то в Амстердаме.

Я тут же отправил туда письмо с просьбой рассказать мне хоть что-нибудь о материале, приобретенном музеем, и о Максе Касле вообще. Несколько недель спустя, уже вернувшись в Калифорнию, я получил теплый ответ, написанный красивым плавным почерком алыми чернилами на ароматической бежевой бумаге. Ольга начала с извинений. Она знала, что пленка, подаренная ею музею, по большей части ничего не стоит. Она хранила ее все эти годы из сентиментальных соображений. Но вот прошлым летом на кинофестивале в Копенгагене она познакомилась с Клариссой Свон. К ее удивлению, мисс Свон высказалась по поводу ее, Ольги, игры в «Пире неумерших» (одной из ее поздних и незначительных ролей), а потом стала расспрашивать о ее отношениях с Каслом. В ходе разговора Ольга вспомнила о нескольких хранившихся у нее катушках с незаконченным фильмом, врученных ей когда-то Каслом. Именно Клер и предложила ей подарить этот материал музею, что она и сделала. Но кое-что Ольга все же оставила у себя.

У нее была еще одна катушка, которую она назвала «незаконченным фильмом». Эту она оставила себе, потому что на ней отснят дорогой для нее лично материал: ее последняя работа в кино, на которую она согласилась, оказывая услугу Максу. Эти кадры навсегда останутся при ней, но если я надумаю ее посетить, то она с удовольствием покажет их мне. Однако я должен помнить (предупреждала она), что это была одна из серьезных работ Макса, ничуть не похожая на то, с чем знаком я.

Я навел справки у Клер, которая не очень охотно признала, что тоже просмотрела бракованный материал, который видел я.

— Ничего ценного, — заметил я, — Понятно, почему Ольга с ним так легко рассталась.

Клер согласилась.

— Самое важное она оставила у себя.

— Что она оставила у себя?

— «Сердце тьмы». Об этом-то мы главным образом и говорили при встрече. Точнее, я пыталась говорить об этом, но без особого успеха. Сразу натыкаешься на стену. Интересно бы узнать, в чем там дело. Я подозреваю, еще какая-нибудь гадость со стороны герра Касла. Как бы то ни было, но у нее есть часть этого фильма. Это мне, по крайней мере, удалось выяснить. Тебе нужно съездить к старой даме, Джонни. Для своих лет она прекрасно выглядит. Черт побери, хотела бы я в свои выглядеть так же. Включи свое юношеское обаяние. Может, она тебе и покажет, что у нее есть, — я говорю про кино.

Будь у меня тогда время и деньги, я бы сел на ближайший самолет в Голландию. Но этот визит пришлось отложить на целый год. А когда я наконец совершил это путешествие, то уже не ради приятного знакомства с Ольгой Телл.

Глава 14

Нейросемиология

Даже переведя заголовок, я не смог понять его смысла. Но я интуитивно чувствовал, что этот маленький на газетной бумаге журнальчик в моих руках — настоящая бомба.

По-французски он назывался «Les Effets Psychologiques de l'Appareil Cinématographique de Base dans les Films de Max Castle: Une Analyse Neurosémiologique». В переводе это, видимо, должно было звучать так: «Психологическое воздействие основополагающего кинематографического аппарата в фильмах Макса Касла: нейросемиологический анализ». Следовавшая далее статья занимала около сорока страниц убористого текста во французском периодическом издании под названием «Зоетроп». Прибыл журнал вместе с открыткой, содержавшей следующее послание: «Похоже, Джонни, тебя обошли. Мои соболезнования. Клер».

Прочтя открытку, я почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок, а когда погрузился в статью, меня охватила паника. Меня и в самом деле обошли. Автор статьи не только раскрыл все известные мне съемочные секреты Макса Касла, он обнаружил и новые. Из беглого просмотра статьи я вынес как минимум это. Но больше всего меня встревожило вот что: я еще два раза кое-как перечел статью, но так и не смог вникнуть в сложное философское обрамление этих открытий. Одно дело — потерять свой приоритет в глазах общественности, и совсем другое — почувствовать себя полным невеждой, в особенности если твое невежество выявляет твои интеллектуальные слабости, а ты положил столько лет и трудов, чтобы их скрыть.

Должен пояснить, что, хотя мой французский (стараниями Клер — один из многих ее интеллектуальных даров) довольно неплох, во французской теории кино есть области, где изъясняются на особом языке; там, похоже, даже принято находить удовольствие в этом добровольном этническом изоляционизме. До того времени я в своих научных изысканиях прилежно избегал этих закрытых зон. Это был самый простой путь. Семиология, структурализм, теория деконструкции… можно было просто махнуть на них рукой, сказав, что «все это очень французское». Даже профессора позволяли себе нечто подобное, тоже предпочитая простой путь. Что касается меня, то я чувствовал себя обязанным не следовать в русле этой школы, по примеру Клер, принципиально считавшей, что кинокритик должен пользоваться словарем повседневной жизни. И напротив, течения мысли, которые подхватывали французских критиков и киноведов, уносили их далеко в мутные потоки, где эстетика, фрейдистская психология и марксистская политика смешивались с удушливыми идеологическими парами.

Монография, которую я держал в руках, являла собой типичный образчик такого стиля. Написал ее некто Виктор Сен-Сир, профессор теории кинематографа, подвизавшийся в Institut des Hautes Études Cinématographiques[27]. В ней было много крайне специального материала о физиологии зрения, включая математический анализ спектра частот, воспринимаемого лягушками и кошками. Там имелось несколько страниц умопомрачительных расчетов, коэффициентов отражения сетчатки глаза, интенсивности света и соотношения ширины и высоты. Работа изобиловала графиками и таблицами. Что бы ни скрывалось за словом «нейросемиология», оно не имело никакого отношения к тому критическому анализу, которому я научился у Клер. Этот труд больше походил на сухое лабораторное исследование. Я с чистой совестью мог закрыть глаза на все это как на абсолютно чуждые мне научные изыскания. Но, обнародуя свои туманные тезисы, Сен-Сир в качестве доказательства предъявил касловские методы воздействия на подсознание (а это, не забудьте, было делом моей жизни!) и к тому же рассматривал их вызывающе бесцеремонно, словно они для него были чем-то второстепенным, малозначительной частью гораздо более крупного исследования. В одном месте он даже назвал их «дешевыми трюками», применяемыми для отвода глаз, чтобы ввести в заблуждение поверхностного аналитика, — явный камень в мой огород. Что же тогда скрывалось за ними? Сен-Сир об этом не говорил. Эта монография, объяснял он, — всего лишь предварительное исследование творчества Касла; фундаментальный же и исчерпывающий аналитический труд появится в ближайшем будущем.

Несколько дней я пребывал в отчаянии. Наконец, плюнув на свою гордость, я позвонил Клер. Что она может мне рассказать о Сен-Сире? Ее ответ окончательно сразил меня. Она знала этого человека лично!

— Мы встречались сто лет назад в Синематеке, он тогда был хитрожопым маленьким пройдохой, думаю, таким и остался.

Потом их дороги пересекались только на нескольких кинофестивалях, но они не общались. Клер явно считала его слишком незначительной фигурой, не стоящей ее внимания. Да, до нее доходили слухи, что он занимается Каслом, но она даже не представляла себе, насколько серьезны его занятия. Несколько лет назад ей говорили об этом ее друзья — мы с ней приблизительно в это время и познакомились.

Я вспомнил! Французская пара в забегаловке у Мойше. Тогда-то я впервые и услышал о Касле.

— Но почему же ты не сказала мне о Сен-Сире?

— С какой стати?

— Потому что он и я… мы занимались одним узким вопросом. Ты могла догадаться, что меня интересует его работа. Это могло быть важно.

— Да не будь ты такой ученой мышью. То, что делает Виктор, не может быть важным. Сплошная претенциозность. И потом я никогда не верила, что он может родить что-нибудь. Он не из той породы. Он не публикуется — он выставляет себя перед восторженными учениками, которые не понимают ни слова из того, что он говорит. Да Виктор сам не понимает, что говорит Виктор. Так что вспоминать о нем — пустая трата времени. Поверь мне, в одной главе твоей диссертации больше основательного материала, чем во всем, что Виктор когда-либо напишет о Касле. Не впадай в панику.

Но моя диссертация, конечно же, не меньше чем на семь восьмых была творением Клер. Когда комплимент не есть комплимент?

— Ты прочла его монографию?

— Пробежала. Большего она и не заслуживает. Ты же знаешь, я не читаю всякую научную дребедень вроде этой.

Я позавидовал тому, как легко Клер может облить кого-то презрением. Я себе такого высокомерия позволить не мог. Мне приходилось появляться на факультетских собраниях и коктейлях, на которых коллеги (в особенности американская разновидность нахальных молодых «хитрожопых пройдох», в последнее время все чаще заползавшая в темные галльские пещеры) в скором времени могли прижать меня в уголок и спросить: «А что ты думаешь о работе Сен-Сира по Каслу?»

— Виктор, — продолжала Клер, — талантлив на тот манер, на который талантливы все французские семиотические poseurs[28]. По природе они все ученые идиоты, чокнутые ребятки, которые могут более или менее правильно соединять слова. Но от этого никому ни тепло, ни холодно. Они говорят только друг с другом. Ну а если тебя это так уж волнует, то свяжись с ним и выясни, что ему известно. Его ты все равно не поймешь, но, по крайней мере, сможешь рассказывать своим коллегам (ведь тебя это беспокоит, правда?), что ты встречался с Сен-Сиром, говорил с ним о его теориях и прочих тары-барах. А после этого делай умный вид. Потому что, уж поверь ты мне, никто из твоих здешних знакомых никогда не поймет, о чем там болтает Виктор. Даже в Париже никто этого не поймет. Просто они знают, как строить из себя умников, не то что ты. — Она почувствовала мое нежелание связываться с Сен-Сиром. — Да брось ты, Джонни, — принялась выговаривать мне она, — не позволяй лягушатникам портить тебе настроение. Courage, топ ami[29].— А потом, чтобы повысить мою пошатнувшуюся самооценку: — Да, кстати, в постели он просто полный нуль. Передай ему это от меня.

Сославшись на Клер, чтобы представиться, я настрочил письмо и вместе с экземпляром моей брошюры, подготовленной для ретроспективы в Нью-Йорке, отправил в парижский институт на имя Сен-Сира. Никакой реакции. Прошли недели, месяцы — и по-прежнему никакого ответа ни на второе, ни на третье письма. Может, он уехал в путешествие, может, заболел, может, умер. Но моя репутация стояла под угрозой, и столь простые объяснения меня не устраивали. Молчание Сен-Сира раздражало меня, я разрывался между злостью и смущением. Я представлял себе, как он с пренебрежением читает мою писанину, задавая себе вопрос: «Это что это за хер такой — отрывает меня от дел всякими глупостями?» С другой стороны, а он-то что был за хер такой, чтобы смотреть на меня свысока?

Ну что ж, мой грант предусматривал и расходы на командировки. Придется, значит, поездить. Мне давно уже было пора отправляться по пути Касла — найти его затерянные в Европе следы. Вот он — мой шанс. Сначала в Париж, в самое логово жуткого Сен-Сира, — пусть-ка посмотрит мне в глаза. Потом (я надеялся, что там меня ждут более приятные ощущения) в Амстердам, воспользоваться давним приглашением Ольги Телл. И наконец, если только получится, поездка в Цюрих, чтобы лицом к лицу встретиться с таинственными Сиротками бури. Может быть, еще останется время посетить по пути нескольких коллекционеров, у которых хранятся два-три касловских фильма.

У меня наступили летние каникулы, и я отправился во Францию. Предупрежденный Клер, я не рассчитывал на то, что встреча с Сен-Сиром пройдет гладко. Мне не хотелось, чтобы моя поездка превратилась в нечто подобное интеллектуальным ордалиям, а потому я заложил в бюджет недельку фривольной парижской жизни со множеством впечатлений и развлечений. Если бы даже я выделил на все это целый год, то и тогда прелести всех красоток великого города не смогли бы компенсировать того, что произошло. Даже если ты ждешь, что с тобой обойдутся как с грязью под ногами, пережить такое отношение к себе не очень-то просто. Но мне некого было винить, кроме себя, — сам напросился на это унижение. После трех просительных звонков Сен-Сиру я был удостоен короткой аудиенции в кафе, в котором, как я догадался, он регулярно устраивал приемы. Во время каждого из трех звонков он пытался тараторить так, чтобы я ничего не понял, но мой французский оказался на высоте. Может быть, по впечатлило его, а может быть, сыграли роль мои постоянные ссылки на Клер. Наконец он сдался и согласился выкроить несколько минут в своем плотном расписании. Но и после этого он заставил меня ждать его в кафе больше часа, а появившись, не извинился.

Готовясь к этой встрече, я разузнал, что Сен-Сир возглавляет мятежную интеллектуальную группировку во французском киносообществе — новейшее скандальное направление. Такие течения во Франции возникали и исчезали с завидной регулярностью — все более дерзкие, а нередко и более невразумительные. Хотя я за этот краткий срок и успел прочесть немало о новом направлении, мои представления о том, что же являет собой нейросемиология, были довольно жалкими; все, что я вынес, — это профессиональный жаргон в окружении цифр. Сен-Сир подвел под свои работы необычную исследовательскую базу. Он получил медицинское образование, специализировался в нейрологии, о чем и свидетельствовали его научный язык, а также склонность к компьютерным расчетам. Прочтите три абзаца любого нейросемиологического труда, и вы окажетесь в сферах, к кино никакого отношения не имеющих. Ни тебе разбора игры, ни разговора о сценарии. Но зато можно многое узнать о лягушках. Или голубях. Или обезьянах. О том, как у них устроено зрение. Изредка упоминаются и существа человеческие.

По глубокомысленному стилю творений Сен-Сира я предполагал, что он гораздо старше или, по крайней мере, выглядит гораздо старше. Оказалось, что на вид ему не больше тридцати пяти. В остальном он был интеллектуальной культовой фигурой до мозга костей: надменность, непререкаемость, нескрываемая презрительность. Даже невысокий росточек придавал его фигуре что-то наполеоновское. Он, конечно же, был при бороде, в помятой одежде и в сопровождении свиты поклонников из четырех студентов — трех юношей и одной удивительно хорошенькой девушки.

Пригласив его за свой столик, я преподнес ему экземпляр моей музейной брошюры, напоминая о верительных грамотах. Да, он получил мою книгу. Словно стряхивая крошки со столика, он пододвинул мой дар одному из своих студентов, презрительно шмыгнув при этом носом.

— Эта фильмография может пригодиться, — прокомментировал он.

Видимо, имелось в виду, что остальную часть моей работы можно предать забвению. Но я пришел, исполненный решимости вести себя почтительно. Я улыбнулся и поблагодарил его за этот пинок.

Потом мы поговорили о Клер, к которой он проявил неподдельный интерес.

— Она теперь пишет для капиталистической прессы? — спросил он.

— Для «Нью-Йорк таймс».

— Ей явно неплохо платят. А как насчет пролетарского театра в Калифорнии — она с этим покончила?

— Пролетарского театра?

— Она там показывала фильмы.

— Вы имеете в виду «Классик»? Нет, он по-прежнему работает. Им руководит ее приятель Дон Шарки. Только он не очень-то пролетарский.

— В Америке, — обратился он к своим студентам, — дела так и обстоят. Культура — это супермаркет. Интеллектуалы как товар выставляются для продажи на полки, если только у них правильный запах. Шоколад, ваниль, тутти-фрутти. Но вкус у них у всех одинаковый.

— Ну, я думаю, к Клер это не имеет отношения, — возразил я, хотя и слабо.

Сен-Сир обратил на меня усталый взгляд, давая понять, что считает бессмысленным обсуждение таких вопросов с подобными мне. Но он сделал мне крупную уступку.

— У Клариссы, безусловно, гибкий ум с учетом ее женской ограниченности. К несчастью для нее, эпоха эстетов в киноведении подошла к концу. Критики, историки, ученые — им больше нечего сказать.

У меня не было никакого желания оспаривать эти непререкаемые словоизлияния, а потому я быстро перешел к делу.

— Вы познакомились с большим числом касловских фильмов? В вашей работе упоминаются только два.

— Только два я и видел.

— Только два?

— В большинстве случаев этого достаточно. Мой метод не требует исчерпывающего просмотра. Напротив, чем меньше фильмов, тем лучше. Главное — качество, а не количество. Реально то, что скрыто. По единственному кадру можно реконструировать всю работу режиссера. Но Касл — исключение. В данном случае мне пришлось провести более обширные исследования. Два фильма.

— Насколько я понимаю, нейросемиология — это что-то вроде теории авторского кинематографа? — Я говорил наугад, пытаясь поддержать разговор, чтобы потом можно было направить его в нужное мне русло.

Сен-Сир презрительно ухмыльнулся во все лицо.

— Ничуть! Все как раз наоборот. Мы исходим из убеждения, что любое человеческое вмешательство в кино несущественно. Этот медиум автономен.

— Понимаю.

Я ничего не понимал, но мне нужно было продолжать разговор. Это оказалось непросто, поскольку Сен-Сир удостаивал меня лишь малой доли своего внимания, стряхивая в мою сторону со стола крошки ответов и не переставая держать речь перед тремя своими студентами-мужчинами, которые на меня вообще не обращали внимания. Они обменивались какими-то бумажками, похожими на компьютерные распечатки, а то, что они при этом говорили, для меня было тайной за семью печатями. В какой-то момент Сен-Сир продемонстрировал мне одну из этих таинственных бумажек и сказал, не рассчитывая, впрочем, на мое понимание:

— Это будущее теории кино.

Я благодарно улыбнулся. Он улыбнулся в ответ, а потом опять занялся своими студентами. Тут я заметил, что девушка тоже не допускается к их разговору. Казалось, ее это мало волнует. Пока другие болтали, она сидела, устремляя безучастный взгляд то в свою чашку кофе, то на дым своей сигареты, то на проезжающие машины. Наконец взгляд ее устремился на меня, и последовал вопрос:

— Так вы из Лос-Анджелесского университета?

— Да, из Лос-Анджелесского. Я занимаюсь исследованием творчества Макса Касла. — Я пододвинул к ней мою брошюрку.

— Да, — сказала она. — Я видела.

— Ну, это всего лишь брошюрка.

— Такие историко-эстетические исследования все еще проводятся в США?

— Да. А здесь?

— Нет-нет. У нас это в прошлом. Виктор открыл новые горизонты, — Это изречение прозвучало как заученная религиозная догма.

Она была милой и приятной — стройная, светловолосая, с тонкими чертами и большими водянисто-голубыми глазами. Я жалел, что оставил себе слишком мало времени и у меня не было возможности пошляться по кафешкам с разными людьми (с девушками) вроде нее. Куда там. Тяжелая близость Сен-Сира была как черная туча над городом, грозящая вот-вот пролиться на меня (и только на меня) убийственным потоком. Ведь в конечном счете он знал кое-что такое, что могло свести на нет значение моей работы. Ухо у него, похоже, было постоянно настроено на звук собственного имени. Услышав замечание девушки, он тут же отреагировал, издав очередную папскую буллу.

— Не пройдет и десяти лет, как киноведение и кинокритика канут в небытие, — заявил он, напустив на себя усталое, но непререкаемо авторитетное выражение. — Они отомрут, как всякие средневековые глупости. Кинематограф станет вспомогательной дисциплиной по отношению к нейропсихологии. С одной стороны, будут вестись работы по изучению аппарата, а с другой — по изучению оптического восприятия и анатомии мозга. Между ними не будет ничего. Из всех видов искусства кино обречено на всеобщее объективное постижение. Такова его судьба как ярчайшего культурного артефакта буржуазного общества — оно будет поглощено собственной технологией.

Я ничего из этого не понимал, но мрачно и в полном согласии кивал с выражением «да, несомненно».

— Но почему вы решили сосредоточиться именно на работах Касла? — спросил я.

— Потому что Касл единственный из всех режиссеров осознал феноменологическую сущность фильма. Во всей истории кинематографа только он и Лефевр так глубоко понимали технологию. И, конечно, Лепренс.

Лепренса я знал. Лефевра — нет. Я продолжал, притворившись, что мне все ясно.

— У меня особый интерес к скрытым эффектам, которые вы упоминаете в своей работе. Я сам открыл некоторые из них, но я…

Сен-Сир нетерпеливо отмахнулся — презрительно-раздраженный жест в мою сторону. Студенты ухмылялись с понимающим видом.

— Трюки. На самом деле они не имеют никакого значения. Да, это забавно. Касл умел развлекать публику. Но все это находится в области содержания. Абсолютная бессмыслица.

Я осмелился возразить:

— Мне показались, что эти эффекты оказывают сильное воздействие. Публика словно…

— Эти трюки — то, что называется «ни то, ни се». Раздражитель чисто эстетического свойства, который только отвлекает от глубинного анализа.

Я чувствовал себя как школьник, на уроке физике рассказывающий Эйнштейну о своем открытии замечательных свойств маятника. И тем не менее одно из утверждений Сен-Сира заставило меня согласиться с ним.

— Да, я почувствовал, что в фильмах Касла есть что-то еще, нечто более глубокое, происходящее… под трюками.

— Конечно же. Невральная диалектика. — Он вставил сию фразу в разговор, словно это была лакмусовая бумажка.

— О да, — сказал я, понятия не имея, что он имеет в виду.

Сен-Сир, видимо, заметил, что я блефую. Он издевательски улыбнулся и стал говорить еще непонятнее.

Дальше я с ним в тот вечер не продвинулся. Мои вопросы он парировал или игнорировал. Не найдется ли у него для меня еще времени, спросил я. У меня к нему столько вопросов. Возможно, на следующий вечер он снова будет в кафе — таков был единственный ответ. Он поднялся, чтобы уйти, а девушка решила остаться. Брови у Сен-Сира неодобрительно поднялись, потом он пожал плечами и ушел с тремя студентами. Счет остался на столике — платить мне. Сен-Сир со своими студентами меньше чем за два часа выпили девять порций очень дорогого коньяка и пять чашек кофе.

Раны мои кровоточили, и я сидел, размышляя, можно ж как-то ликвидировать последствия этой неудачной встречи. В голову ничего не приходило. Правда, с другой стороны со мной осталась хорошенькая француженка. Зачем?

— Хотите еще коньяку? — спросил я.

— Расскажите мне об Оливуде, — сказала она.

Ее звали Жанет, и она оказалась моложе, чем можно было предположить по ее манерам, — семнадцать с небольшим. Талантливое дитя — уже поступила в Сорбонну, специализируется на кино и ходит в любимых ученицах Сен-Сира. Она являла собой очаровательную смесь искушенности и наивности: умненькая не по годам и в то же время совсем девчонка. Она принадлежала к той категории французских киномамонов, которые поддались модному тогда увлечению американскими фильмами тридцатых и сороковых годов — предмет, который, по ее мнению, она могла адекватно обсуждать только на ломаном английском киношном просторечии. С этим увлечением у нее материализовался несуществующий образ «Оливуда» — города роскоши и любви, которого не существовало даже в дни процветания больших студий.

Поначалу я легкомысленно пытался разубедить ее, объяснить, что это всего лишь смешное заблуждение.

— Голливуд давно уже не такой, — сообщил я ей, — Да и не был таким никогда, — Услышав это, она насупилась, совсем как маленькая девочка, у которой отобрали любимую игрушку. Я сразу же понял, что с моей стороны такой поступок — глупость. Что я делаю, черт меня побери?! Если ей хочется верить или делать вид, что этот город мишурного блеска все еще существует и сверкает, с какой стати я должен лишать ее иллюзий? Ведь в конечном счете ее интерес ко мне вызван именно Оливудом. А потому я стал потчевать ее всеми анекдотами о кинозвездах, которые смог вспомнить или выдумать. Я удивился тому, как много их скопилось в закоулках моей памяти. Благодаря моей дружбе с Джефом Рубеном, который был настоящей энциклопедией историй о звездах, я, казалось, был очень неплохо подготовлен к такого рода игре. Уолт Дисней… Богарт… Гарбо, братья Маркс… этот вечер стал вечером кинобаек, поднятых на высоту утонченного разговора в том смысле, что мы оба делали вид, будто гораздо выше той грязи, в которой вывалялись. Это доставляло удовольствие Жанет, хотя, как я скоро увидел, ее очарованность была своего рода потрясающей игрой на публику. По какой-то странной извращенной логике она считала этот придуманный киномир (которым разрешалось восхищаться) отражением всего американского и капиталистического, что должен презирать французский интеллектуал. Это была мошенническая, махинаторская, глупая, безвкусная, пошлая, дешевая, вульгарная, мещанская и тем не менее до дерзости подлинная народная культура. У Сен-Сира она научилась смотреть на всю эту уйму противоречий как на диалектически обоснованную. От меня такая логика ускользала, но вечер постепенно переходил в глубоко утешительный маленький флирт.

Ближе к полуночи она спросила, не хочу ли я проводить ее до дома и посмотреть там собрание старых киноплакатов. Все лучше и лучше. Два часа спустя мы были в ее кровати и в посткоитальной истоме сплетничали о Геди Ламарр, Эрроле Флинне и Кларке Гейбле{237}. Верно ли что Геди была лесбиянкой, в самом ли деле Флинн был нацистом и неужели у Кларка и правда вставная челюсть? В процессе этой уютной легкой болтовни она обронила слова «невральная диалектика».

— А что это вообще-то значит? — сразу же спросил я, хотя и сделал вид, будто задаю этот вопрос походя.

— Ну, знаешь, это… как бы это сказать? Мигание, флик.

— Флик?

— Ну, как свет мигает. Загорится — погаснет, загорится — погаснет. У вас это называется флик. Les flicks. Ну, как в кино.

Ничего не ясно. Ее невнятный английский не способствовал пониманию. Я снова перешел на французский.

— Ну, а про зоетроп ты понимаешь?

— Ты имеешь в виду журнал Виктора?

— Нет-нет. Зоетроп, — Она покрутила пальцами, — Такая игрушка, которая делает картинки. Диксон, Рейно, Лепренс, Лефевр…

Да, я вспомнил эти имена. Или большинство из них. Эти люди были первопроходцами кинематографа, экспериментаторами на ниве живых картинок. Рейно был одним из изобретателей зоетропа, Диксон работал с Эдисоном, Лепренс — один из таинственных пионеров кино, о нем как-то говорил мне Шарки. Но что дальше?

— Ты ведь понимаешь, — продолжала она, — что все это инерция зрения. Без этого не было бы никакого кино.

Она, конечно же, была права. Именно инерция зрения по позволяет осуществлять тот оптический обман, который лежит в основе кино. Любой учебник по киноведению непременно рассказывает про эту особенность человеческого глаза, благодаря которой творцы кино могут привести в движение фотографии и таким образом вдохнуть в них жизнь. Справедливо утверждение, что без этого кино было бы невозможно. Но это все равно что сказать, мол, без звуковых волн невозможна музыка, а без цветовых пигментов — живопись. Какой смысл сводить искусство к элементарному чувственному восприятию? Откуда такой интерес к примитивным старым игрушкам вроде зоетропа, который рядом с современным проектором все равно что телега рядом с ракетой. Эти связи ускользали от меня.

— Когда Виктор говорит о невральной диалектике, он это и имеет в виду? — спросил я.

— Конечно. Свет против тени, конфликт исторических сил. Это и есть основа нейросемиологии.

Мы еще немного углубились в эту тему, но воды с каждым шагом становились все мутнее. В определенный момент на нашем пути я начал осознавать, что Жанет далеко не безупречно владеет предметом беседы. У нее была эта замечательная французская способность говорить категорическим тоном — так, словно речь шла об азбучных истинах. Но я чувствовал, что она повторяет заученные фразы, взятые из лекций или трудов Сен-Сира. Больше того, у нее было весьма смутное представление о том, как фильмы Касла соотносятся с теориями Сен-Сира. Тут все мои докучливые вопросы безответно повисали в воздухе, но наконец мы забросили кинематографическую метафизику и оставшуюся часть ночи провели в занятиях куда как менее изнурительных для ума.

Как бы то ни было, но все же те новые отрывочные идеи, что я почерпнул той ночью, проведенной с Жанет, имели определенную привлекательность. Я и раньше слышал о чем-то таком — или похожем. В памяти всплыли часы, проведенные с Шарки в проекционной «Классик». Те бурные, беспорядочные разговоры я тоже вел с человеком, который убеждал меня, что работа проектора, частота слияния и нейромеханика глаза могут быть гораздо важнее, чем содержание фильма. Тем человеком, конечно же, был сумасшедший Шарки, который вряд ли мог свести все это к логическому единству. То, что он мне говорил, давно стерлось из моей памяти.

Но из тумана забвения поднялось иное воспоминание: маленький Зип Липски пытается объяснить мне систему кинотрюков, которую сам до конца не понимал; однако он больше, чем кто-либо другой, связанный с Максом Каслом, испытал на себе всю силу ее воздействия. Все о проскользе, светораздвоении и… конечно же, о фликере. Что-то о фликере. «Фликер — это основа основ, — говорил он, — Это как дыхание».

Поздравляю, Зип! Может быть, Сен-Сир и опередил меня, но ты все знал об этом задолго до нас обоих.

Благодаря убедительному обаянию Жанет в следующие дни я приблизился к интеллектуальным святыням Сен-Сира. Этот гигант мысли периодически устраивал вечера для избранных учеников и коллег. Жанет, которая имела на своего ментора несомненное (и явно сексуальное) влияние, настояла, чтобы один из вечеров посвятили Каслу, а мне разрешили присутствовать на нем. Может быть, ей удалось выставить меня в глазах Сен-Сира достойным слушателем его пророчеств, а может быть, Сен-Сир просто хотел продемонстрировать немного интеллектуальной пиротехники заезжему дикарю. Он дал мне понять, что, по всей вероятности, при условии соответствующего вознаграждения не будет возражать против приглашения в какой-нибудь американский университет — может быть, и в Лос-Анджелесский — и готов потратить несколько месяцев своего драгоценного времени, рассыпая перед аудиторией свои перлы. Вероятно, он полагал, что у меня есть какое-то влияние в подобных делах. Я не стал его разубеждать и, возможно, именно поэтому был допущен к нему.

Квартира Сен-Сира располагалась в тупичке на левом берегу; улочка эта имела довольно странное название Ла-Рю дю Ша-Ки-Пеш, «улица кота-рыболова». Со стороны главного фасада дом представлял собой сооружение из грубого камня, рискованно нависшее над полным людей мощеным двориком. Внутри здание было выпотрошено и модернизировано — все вылизано, напичкано современной техникой. Просторная квартира Сен-Сира на верхнем этаже была набита всевозможным кинооборудованием для частных просмотров, включая и два старых, но работавших тридцатипятимиллиметровых проектора. В тот вечер в квартире Сен-Сира собрались с десяток его студентов и коллег; мне дали понять, что это заправилы движения нейросемиологов. В комнате не было ни одного человека, кто бы не обладал чудовищным объемом знаний о творчестве Макса Касла. Он стал стержнем их теории, точно так же как Росселини когда-то являл собой обожаемый и главнейший образец неореализма.

Я узнал об этом с воодушевлением, но и не без тревоги. Если мир когда-либо узнает, что у Касла есть столь эрудированные французские последователи, то его интеллектуальная репутация должна подняться в цене, пусть даже из одних только снобистских соображений. Но эта цена меня беспокоила. Среди нейросемиологов я чувствовал себя как дальтоник на выставке импрессионистов. Я понятия не имел, что все остальные видели в выставленных работах.

Внимательно следя за моей реакцией, Сен-Сир объявил, что кинематическим текстом сегодняшнего вечера будет отрывок из (он сделал паузу для вящего эффекта) «Симона волхва». Это был один из давно утраченных фильмов Касла. Я отметил должное удивление со стороны присутствующих. Сен-Сир тут же слегка поправился. У него достаточно оснований считать, что имеющаяся у него для показа пленка — из «Симона». Однако абсолютной уверенности быть не может. В его распоряжении было несколько отрывков из шестнадцатимиллиметрового фильма — в общей сложности набиралось минут на двадцать. Он и его студенты считают, что это, судя по всему, тот материал, который был отбракован из «Симона», а потом еще много раз перемонтирован. Не без гордости он объяснил (главным образом для меня), что такое варварство могло бы совершенно обесценить фильм с точки зрения критиков, пользующихся традиционной методологией. Но вот нейросемиология может иметь дело с откровенными отбросами. Как и в голографии (это слово мне ровным счетом ничего не говорило), здесь каждая частичка картины содержит целое.

«Симон» на протяжении почти полувека пребывал в забвении. После того как немецкие цензоры изгнали его в начале двадцатых с экранов, нигде не обнаруживалось упоминаний о том, что эта пленка попадала в затвор проектора. Есть основания считать, что лента оказалась среди других, уничтоженных нацистами. Я нетерпеливо спросил Сен-Сира, как к нему попал этот фильм. Из частной коллекции, находящейся здесь, в Париже, — таким был ответ. Не назовет ли он мне имя коллекционера? Может быть, мне удастся найти еще какие-нибудь работы Касла. Сен-Сир с удовольствием сообщил мне, что надежды на это призрачны. Те куски, что оказались в его распоряжении, находились в совершенно бросовой коллекции эротических лент, которую он до этого уже просматривал. Знаю ли я, задал он мне вопрос, что несколько отрывков из касловских фильмов уже не один год ходят в Европе на рынке порнографии? Эти фрагменты были самым безжалостным образом изъяты из контекста, а потом переведены на шестнадцати- или восьмимиллиметровую пленку. Коллекционеры обычно не имеют ни малейшего представления о происхождении этих обрезков или о том, какую историческую ценность они могут иметь. Перепечатки обычно были низкокачественными, а делали их нередко просто для личного потребления.

«Симона» был особенно популярен среди любителей порнографии в двадцатые и тридцатые годы — эти люди свободно монтировали и переименовывали наиболее сексуальные эпизоды в соответствии со своими особыми вкусами. В такой форме куски касловских фильмов циркулировали долгие годы — обычно их подавали как постельные сцены из жизни Древнего мира. Сен-Сир обнаружил фрагменты под такими названиями: «Личная ванна царицы Савской», «Римские ночи», «Оргия фараона». Фрагмент, предназначенный для этого вечера (его последнее приобретение), был известен прежнему владельцу как «Ночь с Еленой Троянской».

Сен-Сир включил проектор. На экране — в покрытом царапинами зернистом квадрате тусклого водянистого света — внезапно появилась женщина, раздеваемая двумя темнокожими слугами. Возникла маленькая рамка, а в ней титры (на немецком): «Утешение Симона: прекрасная Елена Троянская развлекает заезжих волхвов». Именно они, пояснил Сен-Сир, и позволили ему определить, что это отрывок из фильма Касла. Согласно замыслу Касла, в основу фильма была положена жизнь легендарного чародея и отступника Симона волхва; его повсюду в странствиях сопровождала проститутка, которую он выдавал за реинкарнацию Елены Троянской. Во всех сохранившихся фрагментах фигурировала Елена: Елена принимает ванну, Елена танцует, Елена вальяжно сидит на ковре из звериных шкур. В этом отрывке Елена раздевалась перед нами: сняла с себя один за другим полупрозрачные предметы одежды, а потом, полуобнаженная, уселась в роскошное кресло. Это была пышная женщина рубенсовского типа с мясистыми боками и огромными обвислыми грудями, которые тяжело перекатывались из стороны в сторону, словно неочищенные яйца на блюде. Но двигалась она с плавным изяществом, кожа блестела от масла или пота. Пленка была настолько заезжена, что я не мог узнать актрису; Сен-Сир был убежден, что это Ганна Ральф{238} — звезда немого кино.

На пленке было множество склеек — явно убирали все, что не имело отношения к Елене. Внезапно после одной из таких купюр она появляется на шикарном ковре, прижимая к себе змею размером с хорошего питона. Женщина нежно ласкает ее, целует, позволяет скользить по своему телу, между грудей, вниз — между ног. (Как Каслу удалось уговорить актрису на такие съемки?) Елену окружают несколько мужчин, плотоядно смотрящих на нее. В их выпученных глазах — похоть. Елена дразнит их, предлагая свое тело, а потом отпугивает, угрожая змеей. Наконец она отбрасывает мерзкую тварь в сторону, и мужчины приближаются к ней. Крупный план: мы видим, как к ней тянутся несколько рук. Елена исчезает под массой тел, а камера пьяновато покачивается.

Фрагмент, длительностью около семи минут, резко обрывался, а за ним шли несколько секунд зарядного конца ленты. Потом так же резко начиналась вторая, лучшая копия того же материала. Сен-Сир пояснил, что это часть той же самой приобретенной им катушки; на этот раз мы должны внимательно смотреть концовку. Там обнаружился необыкновенный эффект, вырезанный из первой копии. Здесь в финале обнаженная и извивающаяся Елена оказывается в ореоле мерцающего света. Ее изображение начинает вращаться, описывает полный круг, еще и еще, и наконец превращается в вихрь, который растворяется в темноте. В самый решительный момент камера отступает назад, и мы понимаем, что видим отражение Елены в водянистом глазном яблоке. Камера продолжает двигаться назад, глаз занимает свое место на лице, которое гротескно искажено похотью. Это один из зрителей Елены. Лицо вульгарное и глупое, рот приоткрыт, на губе поблескивает капелька слюны, срывается и падает. Внезапно вперед выплывает изображение Елены и обвивает его лицо, в конце концов пропадающее в темном треугольнике ее лобковых волос, который, в свою очередь, начинает медленно вращаться, потом ускоряется, заполняя экран вихрящейся тьмой. Я сразу же узнал этот эффект — такой же вихрь Касл использовал в финале «Теней над Синг-Сингом», правда, там это было сделано грубее, но действовало так же сильно.

Несмотря на краткость фрагмента, становилось ясно, почему «Симон волхв» был объявлен непристойным и запрещен. Даже по сравнительно мягким цензурным стандартам середины двадцатых виденные нами сцены были вызывающе скандальными. И, как заметил Сен-Сир, когда финальный эпизод был восстановлен, сексуальность фильма приобрела крайне отталкивающий характер. «Тошнотворный» — такое слово употребил Сен-Сир. У меня в памяти вспыхнуло еще одно: нечистый.

В комнате, словно в храме, воцарилась тишина, когда Сен-Сир начал свой анализ фильма. Его наблюдения, подаваемые напористо и остроумно, заполнили оставшиеся четыре часа этого вечера — интеллектуальное остроумие, кажется не ставшее неожиданностью для его последователей. Начал он с нескольких сделанных как бы вскользь замечаний о следах сложнейших приемов, видных даже в этих разрозненных фрагментах: высокая подвижность камеры, плавные монтажные переходы, интенсивное применение латенсификации{239}.

— На самом поверхностном уровне в работе Касла видно мастерство, намного превышающее все достижения других режиссеров этого раннего периода, не исключая и Гриффита, Мурнау, Ланга. Кроме этого, не забывайте, что мы имеем дело с фильмами дарования, которому едва перевалило за двадцать. — Казалось, однако, что говорить обо всем этом не имеет смысла.

Сен-Сир не проявлял особого интереса к подспудным эффектам фильма. Он остановился на них только ради меня. Делал он это насмешливо-извиняющимся тоном, словно попусту тратил время собравшихся.

— Эти маленькие трюки, кажется, представляют интерес для нашего американского гостя, — пояснил он.

Сен-Сир небрежно отмотал назад пленку — последние несколько минут финальной сцены: тело Елены вращается, вращается. Он замедлил прокрутку и увеличил яркость, а потом на линзу проектора надел какую-то насадку. Он сказал, что это его собственное изобретение — усиливающий фильтр для изображения низкой насыщенности. Сердце у меня екнуло. Боже мой! Это же был саллиранд. Или его аналог. С той разницей, что Сен-Сир не подносил его к глазу, а закреплял на проекторе. Но этот прибор выполнял ту же функцию, что и устройство Зипа Липски. Когда фильтр был установлен, тело Елены мгновенно дематериализовалось, потерялось в волнообразном рисунке тонких линий. Приобрело очертания второе наложенное изображение. Я ничего не мог разобрать, но испытал отвращение — такое же чувство испытываешь, когда в нос тебе ударяет дурной запах.

— А теперь смотрите внимательнее, — распорядился Сен-Сир, — Наклоните головы вот так — влево. — Я наклонил. Линии и тени стали принимать какие-то неясные очертания. Я смог разобрать лицо, почти перевернутое. Оно было похоже на маску — какое-то ненастоящее и в то же время до странности пугающее. Лицо экзотического тотема, может быть африканского или индейского. Суровое и мрачное божество. Лицо двигалось с угрюмым воодушевлением, заполняло экран; наконец оно заняло такое положение, при котором пышные груди Елены стали его глазами, а треугольник ее лобка — его ртом. По мере того как она вращалась, с ней поворачивалось и лицо, перевернувшееся в конце концов на сто восемьдесят градусов. Соски Елены вращались в глубоких глазницах этого лица, отчего оно таращилось с каким-то безумным выражением и становилось еще более угрожающим, — Смотрите внимательно, — еще раз сказал нам Сен-Сир. С краев экрана началось какое-то неотчетливое движение, сходящееся на лоне Елены. Сен-Сир остановил проектор и увеличил картинку. И тогда я увидел призрачное скопление крохотных рисунков, мужских фигурок, ковыляющих к лобковому треугольнику в центре экрана. Сен-Сир включил покадровую лентопротяжку; рот угрюмого лица, расположившийся за затененным лобковым треугольником Елены, механически открывался и закрывался, открывался и закрывался. Крохотные фигурки, приплясывая и подпрыгивая, пропадали в ее вагинальном отверстии. Появились зубы. С губ стала сочиться струйка крови, а потом начала закручиваться спиралью по экрану. В последние несколько секунд глянец на теле Елены обернулся водянистой пленкой, а наложенные сверху рот и вагина стали превращаться в сердцевину черного смерча, засосавшего в себя тускнеющий свет. С помощью сен-сировского фильтра я смог различить множество разнообразных форм (человеческих тел), сыплющихся в ускоряющийся водоворот, — беспомощные, они падали, исчерпывались, исчезали. Когда наконец всякое изображение пропало, я почувствовал, что меня охватила тоска, нет, отчаяние, почти не оставившее мне слов. Глубоко внутри меня что-то продолжало падать, забирая с собой весь мой свет, все мои жизненные силы. Неужели и другие чувствовали то же самое? Я почувствовал, как мрак вокруг меня сгущается, и попытался стряхнуть с себя это наваждение.

— Как же это сделано? — спросил я.

— Серый свет, — ответил Сен-Сир так, словно я должен был знать этот термин. Потом он снизошел до объяснения. — Лицо — это, конечно, анимация, и довольно грубая. Мельес{240} сделал бы не хуже. Оно проецируется с низкой яркостью на полотно — мы это называем серым светом, он практически за порогом чувственного восприятия. Камера снимает через полотно, и лицо таким образом накладывается на сцену.

— Но почему оно не проявляется четче?

— В этом-то все и дело. Тут нужен точный расчет; яркость этого изображения должна быть подобрана с учетом яркости студийного освещения — оно должно быть достаточно нечетким, чтобы размываться в свете софитов. Мы еще не произвели расчета этого соотношения. Кстати, пленка здесь может использоваться только ортохроматическая{241}. Нужен резкий контраст белого и черного, чтобы взгляд отвлекался от серого.

Я не мог сдержать удивления.

— Вот этот ваш фильтр, — поспешил сказать я, — я уже видел такой прежде.

— Неужели? И где?

— Такой фильтр был у старика-оператора Зипа Липски. Это была его большая тайна. Он называл его стриппером — раздеваловкой, потому что он раздевал фильм до его потаенных образов. Он говорил, что этот прибор — изобретение Касла.

— Я ничуть не удивлен, — ответил Сен-Сир. — Касл должен был пользоваться чем-то в этом роде — это помогало ему внедрять его эффекты.

— А то, что вы называете серым светом, Касл называл — я точно знаю — светораздвоением.

— Значит, вы знаете об этих вещах, — Сен-Сир, казалось, был чуть разочарован.

— Нет-нет, я понятия не имел, как это делалось. Я даже не знаю, какие линзы использовались в стриппере. Это замечательные открытия. Они могут произвести революцию в кинематографе.

Сен-Сир отмел мое восхищение.

— Можно согласиться, что они заслуживают отдельного исследования. Но никаких идеологических последствий иметь не могут. Понимаете, здесь они используются всего лишь для психологического эффекта. Как вы поняли из вашего собственного предварительного анализа, Касл использует целый набор таких образов, связующих секс и насилие, секс и смерть. Все абсолютно банально. И не глубже, чем оперы Вагнера. Здесь, например, он обыгрывает тему каннибалистической вагины. — Сен-Сир презрительно ухмыльнулся. — Скандально? Да не очень. Буржуазное общественное мнение давно привыкло к этой когда-то сенсационной фрейдистской символике, которая становится всего лишь собранием шалостей. Фильм приобретает значение постольку, поскольку он проникает в глубины подсознания. Он воздействует на нервную систему — на материальную основу сознания. В этом, профессор Гейтс, и заключена истинная сущность Макса Касла.

Он снова включил проектор, но на сей раз расфокусировал его, и потому изображение, достигавшее экрана, являло собой размытые движущиеся тени. Несколько мгновений я тупо разглядывал плохо различимый световой квадрат. Что я должен был тут увидеть? Моя растерянность вызвала у Сен-Сира злобное удовлетворение. Неужели он хотел выставить меня дураком? Нет, я был уверен, это не входило в его намерения. Хотя он и говорил насмешливым тоном, в его словах слышалась эмоциональность, свидетельствовавшая о несомненной искренности. Более того, на лицах присутствующих не было и намека на издевку — полнейшая серьезность.

— Но тут же ничего нет, — сказал я наконец, намеренно подставляясь — теперь он мог выставить перед всеми мое невежество.

— Ничего? А как же свет, профессор? — возразил Сен-Сир, — Двигающийся свет. Разве не в этом сущность кинематографа? А теперь, если замедлить перемотку, вот так, — он уменьшил скорость, — то что мы имеем?

Как и следовало ожидать, когда скорость пленки упала ниже частоты слияния, размытый квадрат на стене стал пропадать на доли секунды и мигать. Наконец, когда скорость упала ниже критической, стала видна работа затвора, который перекрывал луч света через определенные ритмичные интервалы, словно проекционную лампу включали и выключали вручную. Он мигал.

— Включено — выключено, включено — выключено, — сказал Сен-Сир, хотя это и так было очевидно. Les flicks. Объективное сообщение с пленки. Оно присутствует всегда, даже когда глаз его не воспринимает.

Он помолчал, чтобы убедиться, понял ли я его мысль.

— Но что это за сообщение? — спросил я. — Это всего лишь мигающий свет.

— Да. Пульсация. Плюс-минус. Темно — светло. «Включено» против «выключено». Свет против темноты. Диалектическая структура, профессор Гейтс. Сообщение настолько простое, что его воспримет тот зачаточный мозг, который остался у нас со времен динозавров. Материальная основа диалектики — это спинной мозг. Механизм проекции объективно корреспондирует с этим. Здесь — машина, там — кора сетчатки. Технология, анатомия. Все остальное не имеет значения. Крутим ли мы фильм назад или вперед — не имеет значения, — Он снова помолчал, на этот раз наклонился поближе ко мне, чтобы видеть мое лицо, — Свет — он ведь вас утомляет, правда?

И в самом деле, постоянное мигание действовало мне на нервы.

— Да, — сказал я. — Это и правда раздражает.

— Потому что вы боретесь против гипноза. Пульсация слишком очевидна. Вы пытаетесь уберечься от ее воздействия. Но вот теперь… — Он ускорил перемотку, вернул фокусировку, размытое изображение на экране приобрело резкость. Снова появились фигуры в еще одном эпизоде из касловского фильма; на этот раз девушка медленно раздевалась в ритме шимми. Этот фрагмент был в еще более плохом состоянии — изображение мутное, почти неразборчивое, но я не сомневался, что вижу танцующую Луизу Брукс — именно из-за этого танца картину и запретили. И я прекрасно понимал почему. Сен-Сир, отметив мой внимательный взгляд, продолжил: — А вот теперь вы не боретесь. Вы смотрите кино. А это очень легко, очень приятно. Что мы тут имеем? Сексуальная дамочка танцует сексуальный танец. От этого вы уже не пытаетесь уберечься, вы заглатываете наживку. Но пульсация никуда не делась. Она входит в ваше сознание, так сказать, через тайную дверь, да?

Фильм закончился, но катушка продолжала вращаться, и свободный конец пленки шумно хлестал по прибору. Сен-Сир выключил проектор. Еще через секунду зажегся свет. Я повернулся, чтобы задать ему вопрос, много вопросов — они теснились у меня в голове.

Сен-Сир, явно довольный тем недоумением, в которое привел меня, взмахом руки призвал меня к молчанию.

— Мы еще поговорим, — сказал он и позволил толпе восторженных студентов окружить его. Вернулся он через два часа, но и тогда я не смог сформулировать ни одного вопроса, который отважился бы задать. Все, что приходило мне в голову, казалось слишком наивным и глупым. Но Сен-Сир был расположен поразглагольствовать, и мои вопросы ему не требовались. После долгого вечера, полного вина и лести, он, казалось, был готов расслабиться с прибившимся к нему слабоумным американцем. К трем часам ночи двое из его лучших студентов все еще были здесь. Жанет устроилась на полу рядом с учителем, который рухнул в кожаное кресло.

— Изучайте гипноз, профессор, — посоветовал он мне. — Это вторая важнейшая проблема кинематографа, как и политики.

— Вы считаете, что кино — это форма гипноза?

— Высшая форма гипноза. Это же очевидно. Нейрофизиологический акт. Этого никто не оспаривает. Зададимся, однако, вопросом: а какова социография этого гипноза? Этот вопрос еще ждет разъяснения. — Он махнул в сторону одного из своих студентов — я видел, как они некоторое время назад изучали компьютерную распечатку длиной в несколько ярдов. — Жюльен как раз специализируется на этом. — Он кивнул в сторону Жюльена, словно давая ему свое милостивое разрешение высказаться. Тот был косматым, нервным молодым человеком; говоря с вами, он курил одну сигарету за другой и не поднимал на вас глаз.

— Для каждого общественного класса, — начал Жюльен, барабаня по-французски с такой скоростью, что мое понимание часто за ним не поспевало, — существует оптимальное отношение фиксации. Оно есть функция объема внимания, который является производным социальной психологической обработки…

В течение следующего часа Жюльен — щедрая душа — излагал данные своих исследований. Это была весьма любопытная теория. Он вроде бы утверждал, что капиталистическому обществу с каждым последующим поколением все больше присуща тенденция уменьшения объема внимания, а поскольку пролетарская нервная система первой устремляется к умственной дезинтеграции, то растет чувство отчуждения. Эта психическая увечность уже имеет заметные культурные последствия. Новые кинофильмы и музыкальные формы утончают содержание до фрагментов чисто сенсационного порядка. Даже золотая буржуазная молодежь не сможет воспринимать ничего сложнее рекламного объявления. В кино, предназначенном для молодежной аудитории, режиссеры скоро будут ограничивать продолжительность кадра максимум пятью секундами, а потом воспроизводить его еще раз. Стихи для песен на наших глазах становятся неразборчивыми фразами, повторяемыми снова и снова, и ни одна из них не длится более трех-четырех секунд.

При нынешнем темпе нарастания перцепционного кризиса, пророчил Жюльен, у молодого поколения 2000 года объем внимания сократится до нуля, а следовательно, не будет и способности воспринимать послания протяженностью больше, чем длина кинокадра. Они будут невосприимчивы даже к самым элементарным комедийным приемам. Например, покажут им классическую сцену первых немых фильмов со швырянием торта, а они, видя, как торт попадает в лицо, не смогут вспомнить, откуда он, этот торт, взялся.

И тогда язык, включая в это понятие и семиологическую структуру фильма, потеряет последние признаки грамматической связности, которая была основана на способности человека поддерживать свое внимание на минимальном уровне от начала до конца простого изъявительного предложения — приблизительно три с половиной секунды. Когда наступит этот роковой момент вырождения, ни одно постановление даже самых высоких властей невозможно будет дополнить идеологическим обоснованием. От гипноза не будет никакого прока. Простейшая пропаганда перестанет оказывать воздействие. Обман масс прекратится. Количество тех, кто способен воспринимать приказы, будет катастрофически уменьшаться; свершится революция, приводным механизмом которой станет наднациональная масса подростков, чьи средства общения сведутся к обезьяньему рычанию, фырканью, элементарной жестикуляции и лишь изредка — к простейшим словам. Последнее капиталистическое поколение будет ориентироваться в этом мире главным образом благодаря запахам, прикосновениям и грубым животным инстинктам. В этот момент революционный авангард (который, совершенно очевидно, будет состоять из кинокритиков и исследователей, сохранивших достаточно мозгов для понимания исторической диалектики) возьмет на себя руководство этими гуманоидными приматами и спасет тот неврологический материал более высокого порядка, который все еще будет функционировать в мире. Мир будет на волосок от гибели, пока не построят новое социалистическое государство, которое сможет заново увеличить объем внимания и осуществить то, что в нейросемиологии называется «позитивно-гипнотической реконструкцией сознания».

Сен-Сир, развалившийся в своем кресле, наблюдал за мной затуманенным вином взором и фиксировал мою реакцию, которая могла ему представляться смесью подлинного восхищения и еле сдерживаемого недоверия.

— В этом, профессор Гейтс, как вы уже понимаете, Маркс ошибался, — пояснил он, когда закончил Жюльен. — Ведь он в конечном счете был только экономистом, а потому мыслил абстракциями. Его великое открытие — я говорю о падающей норме прибыли — один пшик. Это фикция, вводящий в заблуждение артефакт. Оно должно быть переименовано. На языке нейросемиологии это называется «падающий объем внимания». Вот это-то понятие и является критическим. Материализм должен стать физиологизмом. Диалектика должна основываться на нервном аппарате.

— Понимаю, — сказал я, хотя по большому счету не понимал почти ничего. Но самое главное, я не понимал, какое все это имеет отношение к Каслу. Поэтому я и спросил об этом.

— Но это же очевидно, профессор Гейтс, — ответил Сен-Сир с усталым и теперь уже довольно пьяным видом, — он более чем кто-либо другой поднимает диалектическую основу фильма на уровень манипуляции сознания.

— Вы имеете в виду фликер?

— Именно. Противопоставление света и тени. Логика истории. Борьба социальных сил. В технологии фильма классовый конфликт обретает объективный характер в доминантно-экспрессивной форме индустриального периода. Касл знал это. Он пользовался этим. Он сдался на милость этого. Исторически это был первый шаг на пути освобождения фильма из тюрьмы искусства.

Из сказанного вытекал очевидный вопрос:

— А есть ли доказательства того, что Касл был марксистом? — спросил я.

Сен-Сир отмел этот вопрос.

— Не имеет значения. Технология приоритетна относительно логики. Мы здесь не говорим о субъективных предпочтениях. С нашей точки зрения, Касл был аполитичным ремесленником от эстетики, не более. Главное в том, что он осознал автономность данного средства воздействия. Это мы и можем взять из его работ. А все остальное — так, исторические отходы.

— А вам что-нибудь известно о субъективных предпочтениях Касла? — спросил я. — Если он не был марксистом, то кем?

Со снисходительным смешком Сен-Сир отверг и этот вопрос.

— Как и большинство деятелей сферы развлечений, он был готов к роли буржуазного лакея. Он работал на рынок. Значение же его личности, с точки зрения, революции равно нулю.

— Но вы все же считаете, что приемы Касла можно использовать в марксистских целях — если автор не возражал против этого?

— В марксистских целях и только в марксистских целях. Именно это и диктует технология. Чем более кинематографичной по существу становится работа, тем в большей степени она служит исторической диалектике. Касл лично, возможно, этого бы и не одобрил. Но опять же это не имеет никакого значения. Мы здесь имеем дело с историческими силами, рядом с которыми личные намерения меркнут. Касл был готов принять судьбу кино такой, какая она есть. Только это и имеет значение — в этом наш единственный к нему интерес.

— А вы не знаете, как Касл узнал о кино то, что ему было известно? — спросил я.

— Для нас это вопрос праздного любопытства. Возможно, Касл был знаком с Этьеном Лефевром. Этьен участвовал в создании немецкой студии «УФА». Не исключено, что между ними были какие-то контакты в то время.

— А вы ничего не знаете о его связях с группой сирот?

Сен-Сир уставился на меня озадаченным взглядом.

— Сироты? Нет. Биография в нейросемиологии не играет никакой роли. На самом деле чем меньше мы знаем о личной жизни ремесленника, тем лучше.

— Вы только что упомянули Лефевра. И если не ошибаюсь, проявляете интерес к Лепренсу. Вы изучали их работы?

Сен-Сир дал знак другому своему студенту, которого он представил как Алана. Областью исследования Алана была предыстория технологии кино.

— Конечно же, такой работы, которую можно было бы изучать в узком эстетическом смысле, не существует, — проинформировал он меня, — Лефевр и Лепренс не были людьми кино, они были изобретателями, как ваш Эдисон. Интерес для нас представляют изобретенные ими механизмы.

Как мне удалось выяснить, Алан в настоящее время реконструировал старые камеры, проекторы и ленты, снятые этими пионерами кино. Как и большинство студентов Сен-Сира, он тоже, казалось, не проявлял никакого интереса к кино — только к приборам, оптике и нервным рефлексам. Алан пояснил, что некоторые из первых технарей в этом деле, Лепренс например, открывали диалектические принципы кинематографа по чистой случайности, — Механизмы были настолько примитивными, а содержание фильмов таким ничтожным, — заметил он, — что изобретатели просто не могли не обратить внимания на фундаментальные принципы новой технологии.

Тут вставил слово Сен-Сир, пожелавший внести некоторые уточнения.

— Нередко причины развития той или иной технологии кроются именно в этом. Ее истинная природа более прозрачна на ранних этапах, еще до внедрения всяких усовершенствований и до начала рационализации средств производства. Возьмем очевидный случай. Эксплуататорская природа технологии паровых машин была более очевидной на этапе раннего фабричного производства, чем на более поздних этапах, когда, скажем, щедрые работодатели рядом с конвейером обустроили столовую. Чем примитивнее механизм, тем обнаженнее его социальная функция.

Потом снова заговорил Алан, заметивший, что, кажется, Лепренс больше других осознавал коммуникативную силу фликера. Для пионеров вроде него не имело значения, что они снимают и показывают. Годились любой пустяк, любая глупость. Человек, делающий сальто-мортале, лошадь на выездке, морские волны, накатывающиеся на берег. Такие ранние сюжеты, по мнению Алана, обладали гораздо большей ценностью, чем, скажем, фильмы Гриффита, которые отвлекали зрителя, рассказывая ему истории. Знаменитый чих Фреда Отта, снятый на пленку Эдисоном{242}, для Алана был идеальным фильмом, истинной вершиной этого рода искусства. Если же появляется что-то большее, не чих, а чистое, бессмысленное, абсолютно несобытийное событие, то содержание начинает затмевать основную функцию технологии. Если я правильно понял Алана, то он вроде бы утверждал, что фильмы были в большей степени фильмами еще до появления первых фильмов!

— Дело в том, — продолжил Сен-Сир, — что Касл понимал: должно быть какое-то содержание, чтобы привлечь внимание масс. Однако в случае с Каслом (в отличие от таких невежд, как Люмьер или Гриффит) содержание умело запластовано. «Фликер», как вы его называете, обладает исключительной силой воздействия.

Словечко «запластовано» было одним из технических терминов Сен-Сира. Я встречал его несколько раз в сен-сировском анализе Касла. Насколько я понимал, оно обозначало то, как кинофильм — некое повествование — соотносится с кинофильмом перфорированной лентой, которую протягивают через затвор проектора. Повествование было верхним «слоем», а фликер — нижним. Фокус состоял в том, чтобы соединить их в некий оптический сэндвич, с помощью которого раздражитель из проектора доходил до мозга. Сен-Сир был убежден, что Касл нашел какой-то оптимальный способ достижения этого. Запластование — вот что, по мнению Сен-Сира, имело в кинематографе хоть какое-то отношение к искусству. Касл умело пользовался запластованием. В этом плане Сен-Сир им восхищался и был исполнен решимости выяснить, как Каслу это удавалось. Когда она добрался до этой части своей теории, техническая терминология скоро оказалась мне не по зубам. И тем не менее я был уверен, что запластование Сен-Сира — это то же самое, что Зип Липски когда-то назвал наложением, тщетно пытаясь объяснить мне, что же это такое.

Когда Сен-Сир наконец дал мне возможность открыть рот, я поднял другую тему, которая, как мне представлялось, теснее всего была связана с его взглядом на Касла. Я спросил:

— А вы никогда не слышали о некой персоне — кажется, священнике — по имени Розенцвейг?

Если бы на нас свалилась крыша, то и это не произвело бы большего эффекта. В глубине сен-сировских глаз сверкнуло удивление, тут же сменившееся ледяным взглядом.

— Вы его знаете? — спросил он.

— Да. То есть нет. Я слышал о нем.

— Вы в Соединенных Штатах слышали о Розенцвейге? — За его словами слышался еле сдерживаемый гнев. Я заметил, как напряглись лица его студентов, включая и Жанет. «Сдай назад», — сказал мне внутренний голос.

— Всего несколько фраз. Клер встречалась с ним в Париже в Синематеке. Это было сто лет назад. Не знаю, может, он уже давно умер. По правде говоря, я о нем практически ничего не знаю.

— Правда? А почему вы решили, что здесь уместно вспомнить об этой личности? — Злость на лице Сен-Сира сменилась глубоким подозрением.

— Просто потому, что некоторые ваши работы напоминают мне его труды. Вернее, они напоминают мне о том, что я слышал о его теориях.

Голос Сен-Сира звучал холоднее стали.

— Я только что назвал Розенцвейга «личностью». Это было ошибкой. Розенцвейг не личность. Он карикатура. У персонажа карикатуры не может быть никаких теорий, профессор Гейтс. У него висит над головой маленький шарик, а в шарике написаны всякие дурацкие слова. Люди читают их и смеются. Вы считаете, что это может иметь какое-то отношение ко мне?

— Ни в коем случае, — поспешил я его заверить, — Совершенно исключено. Я уверен, что любое сходство здесь — чистейшей воды случайность. Насколько я понимаю, Розенцвейг тоже считает, что содержание фильма не имеет никакого значения. Я не очень-то понимаю, как он пришел к такому выводу. В любом случае он, кажется, озабочен не политикой, а теологией.

Сен-Сир выплюнул это слово в пароксизме презрения.

— Теологией! — Я понял, что если хочу утихомирить его, то должен прибегнуть к какой-нибудь другой тактике. Он практически уже был не в силах скрывать свою ярость, — Вам разве неизвестно, что этот маньяк покушался на мою жизнь?

Это известие ошеломило меня.

— Нет, я понятия об этом не имел. Я знаю, что он пытался пристрелить Анри Ланглуа.

— Да. И меня. Об этом в Соединенных Штатах не сообщалось?

— Насколько мне известно — нет.

Он повернулся к своим студентам и сделал возмущенный жест, означавший: «Ну, а что я вам говорил?» Потом ко мне:

— Конечно же, капиталистическая пресса не сообщает о таких вещах. О чем же тогда? О размерах груди мисс Америки? О бейсболе? О стоимости хот-догов? В стране капиталистических хищников кому интересно знать, что лидер нейросемиологического движения был на волосок от смерти? Но уж о Розенцвейге, этом убийце, известно всем.

— Нет-нет, — возразил я, — вы не правы. Розенцвейг абсолютно неизвестен. Уверяю вас. Бог ты мой, да он же просто сумасшедший. Почему его не упрятали в психушку после покушения на Ланглуа?

— Потому что наши буржуазные законы очень деликатно обходятся с сумасшедшими. Особенно когда такой маньяк направляет свое оружие на левых. В данном случае после его нападения на Ланглуа наш киноман-иезуит был помещен в самый комфортабельный сумасшедший дом на реабилитацию. Он постоянно исчезает оттуда. Куда же он отправляется? На поиски меня. А почему? Потому что этому средневековому анахронизму, этому реакционному обскуранту кто-то сказал, что между нами есть какое-то сходство мыслей. — Горькая усмешка. — И вот он начинает ходить по моим следам. Преподаю ли я, читаю ли лекции — он всегда в аудитории. Даже если я его не вижу, я чувствую его запах. От этого типа воняет. Я пытаюсь перехватить его у дверей и выпроводить вон. А он, представьте себе, утверждает, что он мой союзник, мой учитель! Это невыносимо. Я извещаю власти, и те снова помещают его в этот инкубатор для идиотов. И он опять исчезает оттуда. Теперь он убежден, что я похитил его так называемые теории. И вот вам — бах! бах! К счастью для меня и для Ланглуа, у этого хама косоглазие.

— Так он все еще жив?

— Будем надеяться — нет. Вы меня поймете, если я скажу, что не очень-то интересовался судьбой le père[30] Розенцвейга.

— Конечно же. Простите меня бога ради за то, что поднял эту тему.

Я чувствовал, меня не простили. Даже, напротив, выдворяли вон.

— А теперь, профессор Гейтс, наш вечер завершен. Возможно, вы почерпнули для себя что-то ценное из нашего маленького урока.

— Массу ценного, — заверил его я. Но по его выражению было очевидно, что он думает по этому поводу: впустую растрачено его драгоценное время.

— А ты понимаешь все это — насчет камер и проекторов? — спросил я у Жанет назавтра, когда мы встретились за чашкой кофе.

— Немного, — ответила она, — Предмет очень уж специально-технический. — Она уже была готова к тому, чтобы вести себя со мной свободно и более откровенно. — Виктор не требует, чтобы все его студенты разбирались в этих специальных вещах. Вот меня, например, гораздо больше интересует эстетическая надстройка этой техники.

— Эстетическая надстройка? Ты имеешь в виду то, о чем кино… например, сценарий?

— Да. Виктор считает, что это более подходит для женской ментальности. Это не так аналитично.

— Ах, так? Тогда послушай, что я тебе скажу. Меня очень интересует содержание кино. И я не могу поверить, что слова и поступки героев не имеют значения. Я хочу сказать — ведь именно ради этого люди и ходят в кино, разве нет?

— Ты настоящий американец, — игриво заметила она. Но мне показалось, что именно поэтому я ей и нравлюсь.

— Что касается этого Розенцвейга, — продолжал я, то не знает ли она, жив ли он и где его можно найти? Жанет знала. После того как он стрелял в Сен-Сира (это было лет шесть назад), состоялся суд, который постановил удалить его из Парижа и поместить в психиатрическую клинику в Лионе. Если только он опять не убежал, то должен все еще быть там.

Мы провели вместе еще одну ночь — ночь нежности и ласк. В любовной истоме Жанет призналась мне, что больше всего в жизни ей хочется быть кинозвездой. Она сообщила мне об этом вполголоса, как ребенок, признающийся в гадком поступке.

— Только не говори Виктору.

Ее тайна со мной была в полной безопасности. В обозримом будущем я вряд ли буду вести задушевные беседы с Виктором.

— Хочешь я тебе кое-что скажу, — спросил я, намереваясь обменять тайну на тайну. — Я бы все отдал, чтобы всего на один день стать Жаном Полем Бельмондо.

Услышав это, она теснее прижалась ко мне.

— А не Боги?{243} — спросила она, — Разве ты не предпочел бы стать Боги?

— Да, конечно Боги. Но сначала Бельмондо.

— А я, — поведала мне она, — Симоной Синьоре. Или Жанной Моро{244}.

— И, конечно, есть ведь еще и Марлон Брандо.

— И Барбара Стенвик.

— И…

И еще, и еще — ночь длинна.

Глава 15

Розенцвейг

Прежде чем запланировать поездку в Лион, я навел справки во французской полиции. В какую клинику поместили покушавшегося на Сен-Сира? И если я поеду туда, позволят ли мне его увидеть. Несколько часов мне пришлось поработать локтями, маневрируя в лабиринтах французской бюрократии, но я все же узнал то, что мне было нужно. Ответ на первый вопрос был таков: хоспис Сент-Илер. Несмотря на религиозное название, клиника входила в государственную систему психиатрических заведений и являла собой приют для душевнобольных, совершивших преступление. Ответ на второй вопрос был следующим: да, в клинике есть приемные часы — трижды в неделю. Я позвонил туда и назначил встречу с Карлом Гейнцем Розенцвейгом (таким было его полное имя). Рано или поздно, но мое преследование Макса Касла неизбежно должно было привести меня в психушку. Теперь это время пришло.

Я вполне мог провести год, отведенный мне на исследования, рядом с Сен-Сиром, сидя у его ног и внимая высшим таинствам нейросемиологии. Даже если бы у меня и было такое желание, проявленный мною интерес к Розенцвейгу сводил мои шансы к нулю. В лучшем случае у Сен-Сира не нашлось бы для калифорнийского чурбана достаточно времени; теперь же, когда я глупейшим образом запятнал себя интересом к сумасшедшему и едва не убийце, мне пришлось бы долгие недели вымаливать прощение, чтобы вновь вернуть себе расположение мэтра. И что бы я в конечном счете получил? Вряд ли я мог почерпнуть у него что-то еще, не пройдя сначала тем маршрутом, что и его студенты, — долгий путь по закоулкам физиологии, математики, кибернетики… безнадежная перспектива. Всеми фибрами души восставал я против Сен-Сира и его мертвой, механистической системы. Мой роман с кино начался с сексуальных женщин и суровых ковбоев, героических приключений и великой любви. Мне не хотелось копаться в том, что было «под» всем этим. Да я и не верил, что кому-то это по силам. Если Сен-Сир был прав в своих взглядах на кино, то я с таким же успехом мог верить, что поэзию творят карандаши, а не поэты.

И в то же время я должен был признать: Сен-Сир нащупал нечто, имеющее отношение к фильмам Касла. Сен-Сир гораздо глубже меня проник в техническую сторону проблемы. И в этих глубинах он нашел кое-что: образы и мотивы, имеющие безусловную силу. Они присутствовали даже в тех внешне бросовых фрагментах, с которыми он работал. А еще я чувствовал правоту Сен-Сира, который верил, что весь этот набор подспудных трюков, пусть и захватывающих, на самом деле служил Каслу для каких-то более темных целей. Но я также не сомневался в том, что Сен-Сир ошибается, считая эти цели политическими. Сен-Сир многословно отстаивал свои тезисы, но я до глубины души был уверен, что чувства, возникшие у меня, когда я открывал себя для Касла, никакого отношения к политике не имеют. Напротив. Я доверял своей интуиции, которая говорила мне, что тьма, скрытая внутри работ Касла, имела целью уничтожить все симпатии — и личные, и политические. Если в искусстве Касла и было заложено какое-то послание, то я не сомневался: оно — отзвук тех процессов, что происходили в гораздо более древних пластах истории, куда философия Сен-Сира не углублялась. Со времени моего знакомства с «Иудой» мне не давало покоя начало, которое я смутно ощущал в этом фильме, — его можно было назвать примитивным, племенным, даже стихийным. Касл работал с такими категориями, как грех, вина, святотатство, а они принадлежали к разряду вещей, которые нашему веку предстояло заново открыть в его фильмах. Может быть, именно поэтому я и решил рискнуть, посетив Розенцвейга. У меня были основания верить, что, каким бы сумасшедшим он ни был, он очень точно почувствовал Касла.

Каким бы ни было первоначальное назначение Сент-Илера (мне сказали, что его построили в восемнадцатом веке под монастырь), радости это место никогда не доставляло. Его сумрачность удручала сильнее, чем грязь и запустение, веками оседавшие на его камнях. Мощные стены, немногочисленные узкие окна, ржавеющая железная ограда в виде пик — все говорило здесь о печальном заточении. Интерьер этой древней громады хотя и был обновлен, но обретал опрятность ценою стерильности. Он не только был обречен на скудный рацион солнечных лучей — хуже: во всех помещениях и коридорах горели ядовитые лампы дневного света. Тень была изгнана из всех уголков, но тем не менее все место напоминало собой какое-то подземелье.

Мой визит привел администрацию Сент-Илера в недоумение. Я представился не как родственник или друг, а как ученый, интересующийся трудами Розенцвейга. Слово «труды» вызвало у них недоумение, потом отношение их стало более внимательным и подозрительным. Может, и я тоже кандидат на место в их учреждении? Меня спросили, понимаю ли я, что это клиника для душевнобольных и что Розенцвейг их клиент. Да, сказал я, понимаю. Еще один озадаченный взгляд, потом пожатие плечами — мол, дело ваше. Я расписался в книге, заполнил бланк (под копирку в трех экземплярах) и поставил свою подпись на клочке бумаги, освобождая администрацию от любой юридической ответственности за возможные телесные повреждения, каковые могут быть мне нанесены. Потом меня отвели в ярко освещенную комнату почти без мебели с тяжелыми дверями под двойным замком, на которых висела табличка: «Свидания. Продолжительность не более часа». Вся мебель в комнате — четыре стула и два стола — была сделана из металла и привинчена к полу. На окнах — решетки. Там я прождал около получаса — ни журнала для чтения, ни картинки на стене для ублажения глаз. Лампы дневного света под потолком — ряд сверкающих голубоватых стержней — жужжали, как пойманные мухи. Под их светом я чувствовал себя так, будто меня дезинфицируют.

Никогда прежде со склонными к убийству маньяками мне говорить не приходилось. Я спрашивал себя — не грозит ли мне опасность. Может, его приведут в смирительной рубахе или наручниках? Когда же Розенцвейг наконец появился, я понял, что опасаться мне нечего. Если в нем и жила жажда убийства, то сил ее реализовать уже не оставалось. Розенцвейг все еще оставался ходячим больным, но вполне мог бы сойти за ходячий труп. Худой — кожа да кости, он едва мог самостоятельно передвигать ноги. Помощь ему предоставлял — без особого желания — дюжий, брюзгливый служитель, который шел за ним и, казалось, поддерживал за шиворот. Оказавшись в комнате, старик замер на месте, внимательно уставившись на меня. Служителю не потребовалось никаких усилий, чтобы подвинуть его вперед — он вполне мог бы просто приподнять хрупкое маленькое тело и швырнуть в мою сторону. Розенцвейг был одет в облегающую сутану и брюки черного цвета, отчего его бледность приобретала трупный оттенок. Жидкие седые волосы вокруг лысины и клочковатая белая бородка в ярком свете казались какими-то призрачными.

Старик нес, прижимая к груди, неровно уложенную кипу бумаг — главным образом блокнотов. Явно — его труды. Он волочил ноги по полу, направляясь ко мне, а бумаги грозили вывалиться из его рук, и он, как мог, поправлял их там, где образовывалась брешь. Недовольно ворча, служитель остановился, поднял выпавшие бумаги и грубо сунул их назад — в руки старика. Доведя Розенцвейга до стула, он отошел к двери, сел возле нее и погрузился в чтение газеты.

Я начал говорить по возможности мягким тоном. Я говорил долго, а в ответ слышал только неловкую тишину, которая выдавала полное непонимание. Все это время печальные и усталые глаза Розенцвейга неподвижно смотрели на меня — недоуменный, недоверчивый взгляд. Я говорил по-французски; тщательно подбирая слова, я представился, стараясь сделать это так, чтобы не спугнуть его: я ученый… из Соединенных Штатов… из Калифорнии… занимаюсь изучением кино… меня интересуют его теории… собираюсь написать книгу… научную книгу. Я сослался на свой интерес к первым методам оживления и проекции изображения, назвал несколько ключевых имен. Никакой реакции. Когда я выложил все, что смог придумать, последовала тяжелая пауза длиной не меньше пяти минут — такая долгая, что служитель посмотрел в нашу сторону: не закончилось ли свидание. Я уже решил, что, может, и закончилось. Мой визит, видимо, завершался без всякой пользы. Розенцвейг не желал говорить. Возможно, он меня даже не понимал. Не исключено, что он был глух или пребывал в ступоре. Во мне зрело желание закончить эту неприятную встречу; пока мы сидели так, я увидел, что он дважды намочил штаны. Каждый раз при этом он беззвучно рыдал от стыда. Одежда его была грязна до омерзения и вся пропитана запахом мочи.

Наконец, когда оставалось только десять минут, я решился забросить удочку наугад и спросил:

— А вы не могли бы мне рассказать об Oculus Dei? — Это название — пожалуй, то немногое, оставшееся у меня в памяти от того, что давным-давно рассказывал мне Шарки о Розенцвейге. Он говорил о какой-то группе, об «ОДешниках», как он их называл, к которым принадлежал и Розенцвейг.

Не успел я произнести эти слова, как человечек напрягся, брови его нахмурились, рот приоткрылся. Впечатление было такое, будто я дал ему разряд электрошока. В ожидании взрыва я наклонился. Но у него не было на это сил. Мышцы его снова расслабились, и он откинулся к спинке стула. Из почти беззубого старого рта появились только несколько пузырьков слюны, глаза наполнились слезами. Он плакал молча, содрогаясь в слабых конвульсиях. А потом вдруг он забормотал что-то — сухой, приглушенный поток немецких слов с его языка, который, вероятно, молчал долгие годы. «Bitte, bitte, bitte!» Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Что пожалуйста? Спазматически, дрожащими руками он положил бумаги на стол и подтолкнул ко мне — кое-что свалилось на пол. «Пожалуйста, посмотрите на это», — вот что он хотел сказать. Я протянул руку и открыл один из блокнотов. Даже если бы текст внутри был написан по-английски (я полагаю, он был написан по-немецки), прочесть его я бы не смог. Это были каракули сумасшедшего: страница за страницей исписаны во всех направлениях, где-то подчеркнуто, крупный шрифт, мелкий шрифт, что-то вычеркнуто, что-то вымарано. То там то здесь — рисунки, в основном чертежи. Некоторые из них отдаленно напоминали кинопроекторы. Один явно изображал зоетроп. Один из блокнотов — самый аккуратный — от корки до корки был заполнен крохотными, тщательно вырисованными мальтийскими крестами — один за другим, сотни крестов. Каждый из них, как я заметил, был немного повернут относительно предыдущего, будто вращающаяся шестеренка в проекторе. На заполнение блокнота ними крохотными рисунками ушли, наверно, бесконечные часы — досуг сумасшедшего. В другом блокноте я увидел маленькие фигурки в нижнем правом углу каждой странички — если быстро перебирать листки большим пальцем, то казалось, что фигурка прыгает и разводит руки в форме креста. Примитивная анимация. Из предложенной мне кипы бумаг я и извлек несколько помятых брошюрок — одна на немецком, другая на французском. Там были еще экземпляры этих книжонок, а потому я решил, что Розенцвейг может пожертвовать двумя. Увидев, что я взял брошюрки, старик разволновался. Зазвучал его сухой, скрипучий голос. «Ja, ja. Oui. Prenez». Берите, берите. «Ne permettez pas qu'ils vous voient!» Только чтобы они не увидели. Он еще раз напустил в штаны.

Я перебрал оставшиеся бумаги в поисках печатных изданий, нашел еще несколько книжонок — старых и потрепанных — и отложил в сторону. Одна, как я заметил, была на латыни. Я собрал все это в стопку и сказал:

— Меня в особенности интересуют фильмы Макса Касла. Немецкого режиссера, который работал в Соединенных…

Я услышал, как Розенцвейг резко вдохнул — такой звук издает человек, получивший удар в солнечное сплетение. Я поднял глаза. А потом наступило мгновение, промелькнувшее быстро — как кадр в рамке проектора. Уж не привиделось ли мне это? Внезапно в глубоко посаженных глазах старика мелькнул огонек и… исчез, прежде чем я успел осознать, что видел его. И сразу же тупая боль исказила лицо Розенцвейга, он дернулся вперед на своем стуле, чуть не соскользнув на пол.

Я подумал, что он теряет сознание, и поднялся, чтобы помочь ему. Но тут я понял, что он тянется через стол к отложенной мною стопке. Одним отчаянным цепким движением он ухватил и, отгородив от меня рукой, вернул в свою кипу все, кроме той брошюрки, что я держал в руке. Его лицо, пытающееся приподняться над столом, сверлило меня свирепым взглядом — взглядом обманутого человека. Слова, вполне возможно проклятия, теснились в его горле. Я быстро отдернулся и убрал подальше книжонку, которая все еще была у меня в руке. Розенцвейг увидел мое движение и потянулся ко мне, пытаясь ее вернуть. В этот момент служитель, который тоже, вероятно, поначалу решил, что у старика приступ, ухватил его и грубо усадил на место, бранясь и требуя, чтобы старик успокоился.

Приведя Розенцвейга в чувство, служитель дал мне знать, что мое время истекло. Он мотнул головой в сторону двери и пошел туда следом за мной. Все еще барахтавшийся за столом, Розенцвейг бормотал что-то вполголоса — злые маленькие звуки, которые переходили в старческое хныканье, не складываясь в слова. Он обессилел от этого нервного взрыва и в конечном счете все же сполз на пол. Служитель презрительно махнул на него рукой и продолжил путь к двери. Я даже не отдавал себе отчета, насколько поспешно стремлюсь уйти из этой комнаты, пока не наткнулся на служителя: тот как-то неумело завозился с дверью, словно открыть ее было сложной задачей. Наконец я понял, что он ждет чаевых. Я вытащил из кармана несколько франков, и дверь распахнулась. Грубовато хмыкнув, служитель выпустил меня.

В канцелярии кто-то из чиновников спросил, удовлетворен ли я визитом. Я не успел ответить, как он задал другой вопрос — не могу ли я назвать ближайшего родственника Розенцвейга. Я сказал, что нет. Почему он не хочет справиться у церкви? У церкви? Я напомнил ему, что Розенцвейг когда-то был иезуитским священником. «Да нет», — ответил чиновник и спросил, не хочу ли я получить вещи старика, если он умрет.

— Я? Почему я?

— За все годы вы его единственный посетитель.

— А какие вещи?

— У него есть маленькая библиотека. Десяток книг, какие-то бумаги, несколько маленьких коробочек.

— Понимаете, я ведь даже с ним незнаком.

Он пожал плечами.

— Тогда мы просто все уничтожим. Может быть, там есть что-то ценное.

Вряд ли он на самом деле считал так, но, с другой стороны, что я потеряю, сказав «да»?

— Хорошо, — согласился я. — Если никто другой не предъявит свои права на его вещи. Но только одежду не присылайте, понятно? — Я оставил свой университетский адрес.

Мое возвращение в Париж было неспешным — поезд на пути останавливался чуть не сто раз. Я решил, что именно этим путем возвращался Лепренс домой из Лиона. Когда это было? В 1887-м? Я использовал это время, чтобы изучить книжонку, которую умыкнул у Розенцвейга, — дешевую, изданную за свой счет брошюрку, рассыпавшуюся на отдельные страницы. Трудности начались с первой страницы. Даже раньше. На расшифровку одного названия у меня ушло почти полпути. Оно занимало бо́льшую часть страницы, и по нему я сразу же понял, что опасность попасть в список бестселлеров Розенцвейгову труду не грозила. Переведенное с немецкого на слабоватый французский отца Розенцвейга, а теперь наобум на английский, оно гласило:

Разоблачение анафемской сущности двоичной ипостаси, самой древней из ересей и проклятого учения последователей абраксаса{245}, описанное с доницшевских времен, а также подтвержденная документально и впервые преданная здесь огласке история тайных махинаций на святом папском престоле в Риме прозелитов Сатаны, известных под именем катаров{246}, извечных врагов Иисуса Христа, истинно провозглашенного спасителем как плоти, так и духа, освещающее восемь веков лжи, обмана и отвода глаз, включая неопровержимую защиту тринитарной доктрины от всех богомерзких механизмов и противоестественных фальсификаций, порожденных или связанных с шарлатанским явлением, известным как инерция зрительного восприятия, написанное к вящей славе Господа Его многострадальным слугой К. Г. Р., ОИ{247}.

Под названием в оставшееся на странице пространство была втиснута безумно сложная маленькая эмблема. Я вспомнил, что видел нечто в этом роде, начерченное машинально там и здесь на страницах розенцвейговских блокнотов. Крут в квадрате в треугольнике в шестиугольнике в квадрате… в глазах начинает рябить, когда пытаешься разглядеть все. А в центре этих маленьких геометрических джунглей — рисунок глаза с круглым зрачком, в котором я с трудом разобрал крест. Под глазом были два каких-то значка. Их мне удалось разглядеть только позднее, при ярком свете, с помощью лупы. Это были буквы OD, выписанные готическим шрифтом: Oculus Dei.

Геометрическая символика эмблемы ничего мне не говорила, раблезианский заголовок — тоже. И при всем том титульная страница не туманнее, чем сама книга. Дальше — хуже. Семьдесят с чем-то (ненумерованных) страниц, от которых можно было бы прийти в ужас, будь текст на них разборчивее. Но дешевая газетная бумага пожелтела и расслоилась на полях; убористый, часто микроскопический текст выцвел. Целые страницы были покрыты плесенью, пропитаны — судя но запаху — мочой. В один прекрасный день, размышлял я, после смерти отца Розенцвейга, администрация Сент-Илера пришлет мне посылочку, полную таких же ценностей.

Ошалев от одного только названия, я принялся разбирать то, что можно было разобрать. По всему тексту были разбросаны пространные, убористо набранные цитаты, в основном на латыни, из малоизвестных источников — трудов, писанных отцами церкви. То здесь то там мне попадались узнаваемые ссылки. Обильно представлены были старики-тамплиеры, о которых рассказывал Шарки. Там были обрывки сведений о волшебных фонарях давно ушедших дней. Упоминались и тут же предавались проклятию Лепренс и зоетроп. Когда скука совсем одолела меня, я перелистал книжку до конца. Как это ни забавно, последние абзацы сего занудного геологического изыскания были посвящены утенку Дональду и его мультипликационным друзьям. Книга завершалась проклятиями в адрес бедного Уолта Диснея — главного развратителя молодежи, — резко обрывавшимися в конце последней страницы. Заключительная строка была втиснута в последний свободный квадратный дюйм пространства. Она гласила: «Мы продолжаем нашу вдохновенную защиту веры во втором томе», которого не было не только у меня, но, возможно, и в природе.

Из моего поверхностного чтения я вынес со всей определенностью одно: каждое слово этой маленькой паршивенькой брошюрки было пронизано злостью и параноидальной ненавистью. Я никогда не читал ничего, настолько пропитанного желчью. Это была работа фанатика и сумасшедшего — никаких сомнений.

Зачем мне понадобилась эта дурацкая поездка? Взгляни правде в лицо, сказал я себе: в том, что ты делаешь, есть какой-то интеллектуальный мазохизм. Потому что если что-то и могло отвратить меня от кино, то это его связь с полными проклятий выцветшими страницами, которые я держал в руках. Опустить окно в купе и отдать эту книжонку на милость ветра. Выбросить и забыть.

Что удержало меня от этого — в высшей степени разумного — поступка? Воспоминание, которое навсегда останется со мной, — я был в этом уверен. Лицо Розенцвейга. Потрясение, потом беспомощная боль, заполнившая его глаза, когда я назвал имя Касла. В это мгновение безумие старика отступило перед душевными муками, которые кричали внутри него голосом какого-то все еще разумного существа, заточенного в глубинах помутненного рассудка. Что пыталась мне сообщить эта последняя здравая частичка Розенцвейга?

Глава 16

Ольга

Я всегда считал, что рекорд по длительности сохранения женской сексуальной привлекательности принадлежит Марлен Дитрих, которая после шестидесяти все еще играла роковых женщин из кабаре. Ольга Телл, если бы она еще снималась во время нашей встречи, могла бы составить достойную конкуренцию Марлен. По моим оценкам, ей было под семьдесят, но женщина, сидевшая напротив меня в тот день в Амстердаме (хотя никаких следов косметики или хирургического вмешательства я на ней не увидел), вполне могла быть дочерью той актрисы, увидеться с которой я приехал. Ее прямые, ниспадающие на плечи волосы были естественного цвета — отливали сединой. Она даже не скрывала морщинок на своей все еще упругой коже в уголках рта и глаз. В каждом ее движении (легкое покачивание бедер при ходьбе, поворот головой по-девичьи, которым она забрасывала волосы за спину, манера закидывать одна на другую по-прежнему стройные ноги) была молодая живость.

Ольга в ее золотые денечки была объявлена Голливудом великой «природной красавицей». Хоть раз рекламный образ совпал с реальностью. Тридцать с лишком лет спустя после окончания кинокарьеры она и без помощи особого освещения оставалась удивительно красивой женщиной. Этому впечатлению способствовало простое облегающее шелковое платье. Во время нашего разговора я постоянно ловил себя на мысли, что вижу ее то старой, то нестарой, то старой, то не старой — словно изображение теряло и снова обретало резкость; но какой бы она ни казалась в то или иное мгновение, ее окружала аура сексуальности, которая и привлекала и обескураживала одновременно. Обескураживало потому, что прежде мне никогда не приходилось сталкиваться с таким явлением, как сексуальность пожилого возраста. Но тут она была передо мной — не далее чем в трех футах, излучаемая высокой (ростом почти в шесть футов), все еще миловидной женщиной, которая снималась в страстных любовных сценах, когда моя матушка еще ходила в школу.

В Амстердам я приехал, полагая, что эта поездка будет самой благодарной частью моего короткого европейского турне. После кошмаров знакомства с самовлюбленным Сен-Сиром и сумасшедшим Розенцвейгом (плюс еще несколько суетных дней безрезультатной беготни по частным коллекционерам) встреча с Ольгой Телл неизбежно должна была стать освежающей переменой к лучшему. По крайней мере, я на это надеялся, получая ее письма, которые оставались сердечными и приветливыми. Судя по всему, она была рада помочь мне в моих исследованиях творчества Касла, к которому, насколько я понимал, продолжала питать нежные чувства.

Я отвел себе на Амстердам два дня, заблаговременно попросив Ольгу организовать просмотр принадлежащих ей касловских лент. Я полагал, что времени у меня будет достаточно, чтобы увидеть ленты, снять с них копии и поговорить с Ольгой. Я и представить себе не мог, что ее рассказ о Касле будет содержать гораздо больше, чем вместят мои глаза, уши и записная книжка.

Ольга явно была женщиной со средствами. Теперь она носила фамилию ван Куйперс. Выйдя замуж за старый торговый капитал, она приобрела и дом ван Куйперсов, считавшийся одним из самых шикарных в Амстердаме. Он являл собой высокий, изящный, показушный особняк, господствовавший над «Золотой дугой» Херенграхта — самого красивого из городских каналов. Хотя хозяева несколько раз обновляли дом, не жалея при этом денег, в нем сохранилось много исходного мрамора семнадцатого века и лепнины. Потолок был украшен жутковатым, но явно дорогим плафоном в стиле барокко, на котором были изображены прыгающие нимфы и сатиры. Почему она обосновалась в Голландии, спросил я в первый свой приход, — Ольга подавала горячий шоколад и печенье, а я пытался поддерживать разговор.

— Я здесь родилась и выросла, — сказала она, — Это мой дом.

— Правда? А я думал…

— Вы думали, что я немка, да? Так оно и должно было быть. В мое время на студиях существовал стереотип: немки сексуальны. Вы же знаете — Берлин, двадцатые годы, нищета, упадок. Потом сексуальными объявили и скандинавок, ну как Гарбо. Даже полек. Пола Негри. А как насчет голландок? Подумайте о Голландии. Что вам приходит в голову? Деревянные башмаки и ветряные мельницы, да? Голландия — это сыр и шоколад и хороший маленький мальчик, который сунул пальчик в плотину. Все пышут здоровьем. Даже слишком. А потому, когда я попасть в Голливуд, ваш мистер Голдвин решил, что Ульрика ван Тилл должна стать Ольгой Телл. А потом он выдумать обо мне целую историю — довольно глупую. О том, что меня нашли в Берлине — якобы я танцевать там голой в кабаре. Настоящая шлюха. Как в «Голубом ангеле». Вы помните? Даже когда кино перестало быть немым, голландский акцент легко можно было выдать за немецкий. Но вы понимаете… — Она сделала жест рукой в сторону фотографии на камине; я уже обратил на нее внимание: безумно красивая молодая, страстная блондинка. Такой была Ольга в лучшие свои дни, пятьдесят лет назад — она позировала где-то на берегу, высокая и счастливая, стояла, приподнявшись на цыпочки, — абсолютно голая, — В этом-то и быть главная моя проблема. Я была крупная, рослая — типичная крестьянка. Хорошие кости, хорошие мускулы — меня растить как рабочую лошадку. А в Голливуде были нужны роковые женщины, femmes fatales. Может быть, вяловатая, отнюдь не пышногрудая — вроде Гарбо. Недокормленная, бледная. Отмеченная знаком греха. У Ингрид Бергман впоследствии были такие же проблемы. Слишком крупная, слишком здоровая. Но для нее у них нашлись роли святых и монашек. А для меня — всегда одних блудниц. Но я вовсе не была блудницей. Во мне не было этого. Я снимала с себя перед камерой больше одежды, чем кто-либо. О, я была такой смелой. Я, видите ли, хотела стать большая звезда, а потому делала то, что от меня требовали. Вы, наверно, видеть Геди Ламарр в «Экстаз». Смех! А уж какую они сделали из нее сенсацию! Кожа да кости — что ей было показать?! Я плавала голышом, принимала ванну, бродила по лесу. И кто это заметить? Я не стыдилась показывать свое тело. Оно было красивым. И что же — заработала я себе репутацию? Стоило Дитрих задрать юбку на два дюйма выше колена, как поднимался дикий шум. А в то, что я авантюристка, никто не хотел верить. Да и я сама не могла в это поверить. В этом-то и была беда. Я не воспринимала себя серьезно. Господь знает — я пыталась стать падшая женщина. Вне экрана я была черт вам знает что — настоящая Мессалина. Я vluggert[31] со всеми ведущими актерами, с которыми играла. Да-да. Со всеми режиссерами. Со всеми продюсерами. Все без толку. Макс как-то мне сказал: «Ольга, даже раздевшись догола, ты остаешься типичной крестьянкой. Поблудив с тобой, остаешься чистым, как младенец». И еще он говорил: «Ты единственная голландка, которую Кальвину не удалось заполучить». Он был прав. У меня не было чувства стыда. А какой может быть грех без стыда? Может быть, мистер Голдвин ошибся относительно меня. Я была не Дитрих. Я была Мей Уэст{248}. Просто девушка, которая любит хорошо провести время.

Мне показалось, что она не прочь поговорить об этом, а потому я спросил:

— А Макс Касл просил вас когда-нибудь сняться в откровенно непристойных сценах? Я говорю о таких, которые тогда все равно не вышли бы на экран. У меня есть пленка… материал, не вошедший в один из его фильмов. Довольно-таки… рискованно.

Она рассмеялась.

— У Макса всегда оставался материал, не входивший в фильмы. То, чего не было в сценарии. То какой-нибудь призрак проявится, то какая-нибудь скабрезность. Для чего он это делать — понятия не имею. Уж не на заказ — это точно. Мы делать это… как это говорится «из любви к искусству». Иногда он за это доплачивал немного. Но он устраивал это как большую вечеринку. Макс умел устраивать большие вечеринки. Какой это был фильм, вы говорите?

— «Пир неумерших». Там есть сцена с вами и…

— С летучей мышью! — радостно вскрикнула она. — Этакая глупая штуковина! Ее сделали такой пушистой — такая маленькая пушистая игрушка. Я должна была изображать смертельный испуг. А я только и могла что хихикать. Жуткая гадость. Макс был охоч на гадости.

— И вы не возражали против съемок в такой сцене?

— А что мне было терять? Ведь считалось, что я «плохая девчонка», верно? Ну и потом, к тому времени Голливуд махнуть на меня рукой. Уже не имело никакого значения, что я делала. Я просто отрабатывала свой контракт.

— А другие актеры — они тоже соглашались?

— Не все. В основном если Макс обещал не показывать их лиц. А некоторые делали это за самолетик.

— За что?

— Вы не знаете, что такое самолетик?

— Ах, это. Вы хотите сказать…

— Теперь это еще называют самокрутка. И вот когда Макс просить актеров сыграть что-нибудь этакое, то в ответ ему — нет! нет! нет! Все ведь такие добропорядочненькие. А потом он раздаст всем самолетики или несколько его маленьких таблеточек счастья, и тогда: да! да! да!

— Значит, он для съемок этих сцен использовал наркотики?

— Именно так он и добивался уступчивость. И он был не единственный. Это в Голливуде было довольно распространено.

— А вы не знаете, что он делал с этим дополнительным отснятым материалом?

— Может, показывал его на вечеринках. Тогда на всех вечеринках показывали что-нибудь такое. Но не такое отвратительное, как у Макса.

— И вы так и не знали, использовал ли он этот материал в фильме или нет?

Она недоуменно подняла брови.

— Да нет же. Как он мог его использовать? Кто бы их стал показывать — такие сцены?

— Они есть в фильмах, только в скрытом виде. — Мне было интересно, поймет она мои слова или нет. Она не поняла.

— В скрытом виде? Но если в скрытом, то его никто не видит, разве нет?

— Его видят… но при этом не знают, что видят, — Вид у нее был удивленный, — Это своего рода трюк.

— Вот оно что. Макс был горазд на всякий трюк. В особенности со светом. Например, мигающий свет.

— Расскажите.

— Ну, это так давно было, что и я не помню. Мы снова и снова снимали одну и ту же сцену. Коротенькую. Тридцать секунд. Еще меньше. Сначала с быстрым морганием. Потом с немного замедленным. Потом еще медленнее. Зачем? «Маленький трюк», — говорит Макс. Ну мы и снимаем. Никто другой не ставил так, как Макс. Иногда мы целый день снимали за… как это сказать? Занавеской?

— За сеткой?

— Ну, что-то вроде марли. Мы не знали зачем. Потом уже в фильме мы ничего такого не видели. — Она пожала плечами, — У Макса все время были какие-то тайны.

— А как насчет «Сердца тьмы»? — спросил я, стараясь говорить как можно небрежнее, — Это было вообще за гранью, да?

До этого момента вид у нее был беззаботный, она с готовностью смеялась и болтала. Но вдруг все это исчезло. На ее лице появилось напряженное выражение тревоги, словно она почувствовала, что вдруг дал сбой какой-то ее жизненно важный орган. Мгновение спустя она произнесла тихим сдержанным голосом:

— Нехорошо. Мне это не нравилось.

Было ясно, что больше она ничего не скажет. Я спрашивал себя — смогу ли вытащить из нее еще что-нибудь, если извинюсь и напущу на себя невинный вид. Я попытался.

— Извините. Я сказал что-то не то?

На ее губы вернулась настороженная улыбка.

— С Максом я делала много чего нехорошего. Но то было по-другому. Ничего такого непристойного, как здесь: «разденься и станцуй перед камерой». Это было… по-другому, — Она помедлила, Я ждал, — Это было религиозное, — Больше она ничего не пожелала говорить.

Мы еще вернемся к этому позднее, сказал я себе и позволил надолго воцариться молчанию. Потом мы перешли к другим материям — не столь обжигающим. Она подала бутылку превосходной фруктовой наливки. Я выпил пару стаканчиков, она тоже. Под благотворным воздействием напитка мы расслабились и погрузились в разговор. Мы сидели в ее гостиной у большого окна, выходившего на обсаженный деревьями канал. Вода переливалась бликами, время от времени проплывали небольшие стайки уток, изредка — баржи. Все, что я видел в доме — мебель, objets d'arts[32],— кричало об огромном богатстве. После неудавшейся карьеры кинозвезды Ольге удалось неплохо устроиться. Она готова была говорить и об этом.

— Контракт, который ваш мистер Голдвин заключил со мной, — я стать практически рабой, — сказала она мне. — Мы, молоденькие, так жаждали стать звездами, а потому соглашались на все, что нам предлагали они — эти крупные голливудские шишки. И потом нам нужно было торопиться — успеть сделать карьеру, пока наша красота еще при нас, правда? Сколько времени у нас было? Восемь лет? Десять лет? Гарбо была голова. Она вырвалась вперед и ушла. Я тоже была голова. Я ушла, когда отстала — далеко отстала. Когда ты опускаешься до вампирских киношек в списанных декорациях, твой следующий шаг — на выход. На выход или на улицу, в подворотню. Но здесь, в Европе, я все еще считалась шикарной девицей. Мистер ван Куйперс был судовладельцем. Из знаменитой голландской семьи. Для него даже после войны, когда я уже быть не первой свежесть, я все еще оставалась распрекрасной Ольгой Телл, королевой кино. Так что, как вы видите, Голливуд со мной неплохо расплатился.

— Он был судовладельцем? Теперь он этим уже не занимается?

— Совсем не занимается. Он умер. Двенадцать лет назад.

В какой-то момент этого пасмурного неторопливого дня я вдруг почувствовал, что в наш разговор проникли игривые интонации, что-то столь же теплое и приятное, как наливка, которую мы потягивали. Во-первых, она теперь сидела на тахте довольно близко ко мне, и от нее исходил запах самых соблазнительных духов, которые мне когда-либо встречались. Во вторых, длинный разрез сбоку ее платья разошелся приблизительно у середины бедра, обнажив удивительно красивую ногу и коленку с ямочкой. Она, казалось, была готова говорить обо всем, что меня интересовало, кроме «Сердца тьмы», даже о своей любовной жизни. С течением времени ее рассказ об этом становился все более и более раскованным. Я заставлял себя (хотя зачем беспокоиться?) вспоминать, что эта женщина годится мне в бабки.

— С Максом тебя всегда подстерегали неожиданности. Самой большой неожиданностью было то, что я стала его подружкой. Я полагать, что сейчас начнется что-нибудь волнительное. Ну, всякие там безумные страсти. Макс ведь быть большой дамский угодник. Смех один. Если бы только люди знали о том, что происходит на самом деле!

Интересно — расскажет она мне или нет, спрашивал я себя. Она рассказала.

— Знаете, что он мне сказал, когда мы с ним в первый раз улеглись в постель? «Ольга, угадай, что лучше секса?» То, как он это сказал, как смотрел на меня… я немного испугалась. Понимаете, я была абсолютно голой, вся готова. Но не Макс — только я. Я всегда быстро раздевалась. Ну, чтобы заинтересовать мужчину. Ну а Макс — он не торопиться. Он смотреть и смотреть. Не знаю почему, но я начинаю себя чувствовать так, будто я в два раза обнаженнее, чем когда-либо в жизни. И он кладет свою руку вот сюда… — Она взяла мою руку и для вящей назидательности положила ее себе на низ живота, — Что лучше секса? «Никакого секса», — говорит он. Я думаю, он шутит. Но он не шутит. Вот тогда-то я и узнавать от него о бхога{249}.

Я сказал ей, что в первый раз слышу это слово.

— Ведь вы же из Калифорнии? Я думала, в Калифорнии все знают, что такое бхога. Там ведь столько свами. Когда я жить в Голливуде, там их было полным-полно. На каждой вечеринке есть свами.

— Свами, кажется, больше не в моде.

— Жаль. Макс знал всех свами. От них-то, наверно, он и узнал про бхога.

— Расскажите.

— Поначалу я думать, что это такая подлая шутка. Он ведь всегда со мной обходился как с большой, глуповатой девчонкой с фермы. Ну хорошо, девчонка с фермы, так что ее за это — пытать, что ли? Какое там пытать. Наоборот. Макс и пальцем ко мне не притронулся. «Твоя невинность слишком прекрасна», — вот что он мне говорить. Ну тут я думаю, ай-ай, я сделал крупную ошибку. Макс Касл — наверно, у него есть проблемы. В Голливуде мужчин с такие проблемы было пруд пруди. Глаза больше, чем рот. Там нужно было цирковые трюки делать, чтобы у них что-нибудь поднялось. Но у Макса никаких проблем не было. Когда он сказал бхога, он и имел в виду бхога. Дорогой мой Макс! Для меня это было начало целой новой жизни. Я училась у мастера. Когда мы встретились в следующий раз, он мне говорить: «Ольга, ты бы хотела жить вечно, ну почти вечно? Поверь мне, секс — не путь к вечной жизни». Тогда я уже не была так уж уверена, что он шутит. Не знаю насчет других его подружек, что там между ними было. Но я — я была его лучшей ученицей бхога. И посмотрите на меня. — Она встала, демонстрируя себя, движением головы откинула назад волосы, провела руками, очерчивая контуры тела от грудей до бедер, — Может быть, Макс был прав. Поживем — увидим, а? Сколько старушка протянет.

Ольга вкупе с наливкой делали свое дело на славу — я был совершенно сбит с толку.

— Хотя я и из Калифорнии, но о бхоге никогда не слышал, — сказал я ей, надеясь в ответ услышать объяснения. Она сделала кое-что получше. Ее лицо, словно слегка расфокусированное после всего мною выпитого, слегка расплывалось у меня в глазах, приобретая выражение похотливое и в то же время по-матерински заботливое.

— Пора узнать, Джон, — ответила она — голос ее упал до сладострастного полушепота. Она потащила меня за обе руки наверх — два лестничных пролета вели в помещения второго этажа. Я шел, но меня одолевали некоторые сомнения, — Ну же, Джон, — укоризненно сказала она назидательным тоном школьной учительницы, — ты ведь хотеть, чтобы твое исследование Макса было полным. Тогда ты должен узнать, каким потрясающим любовником он был. — Это соображение показалось мне весьма основательным. Я улыбнулся и пошел за ней.

Пробыв столько лет абсолютно беспрекословным амурным подмастерьем при Клер, я полагал, что исчерпал все возможности эксцентрической эротики. Я ошибался. Самая необычная сексуальная встреча в моей жизни предстояла мне в одном из самых величественных домов Амстердама.

Комната, в которую она меня привела, была не спальней, а своего рода святилищем: на полу — густой ковер, а на окнах — тяжелые гардины. Шум с улицы внизу сюда не проникал. Скупой свет, попадавший в комнату сквозь многоцветный фонарь в потолке, тягуче-розовым, золотистым и алым столбом падал на толстый квадратный мат в центре ковра. Рядом с матом расположился единственный здесь предмет мебели — низкий деревянный столик, на котором стояла всякая утварь; мне бросилась в глаза старинная чашечка для благовоний. Ольга наклонилась, чтобы сразу же поджечь ее содержимое, и комната быстро наполнилась острым, душным запахом — таким же, как у духов, но более сильным.

Хотя в помещении и царил дух какой-то торжественности, свойственный святилищу, голос Ольги, которая позвала меня встать рядом с ней на мате, звучал весело, игриво.

— Иди сюда, Джон, неужели тебя никто еще не соблазнять?

То, что она сделала потом, было для меня полной неожиданностью — хорошо отработанным движением, которое сразу же рассеяло мрачноватую атмосферу, она уперлась лбом в маленькую подушечку и без всяких усилий сделала стойку на голове — ей даже не пришлось ловить равновесие, она встала как вкопанная. Не думаю, что в ее намерения входил комический эффект, но я тут же испуганно хихикнул. Улыбаясь мне своим перевернутым лицом, она сделала движение тазом, и прилипшее было к ее телу платье послушно поползло вниз по ее ногам и туловищу, собираясь у нее под мышками ниже грудей. Она на несколько секунд застыла в этом положении, позволяя мне изучить ее перевернутые формы. Под платьем на ней ничего не было; как это ни странно, но вид ее обнаженного поставленного с ног на голову тела возбуждал скорее любопытство, чем желание. Я отметил ее гладкую молочного цвета кожу, имевшую единственный недостаток — несколько варикозных, красноватых вен на ногах. Да еще вокруг ягодиц и талии образовался жировой поясок, от которого ее фигура приобретала грузноватый характер. В остальном же Ольга была стройной, сильной и на удивление хорошо сложенной. Затем так же быстро и умело, как принимала стойку, она вернулась на ноги, одним плавным движением стянула с себя платье и опустилась на одно колено. Такого аккуратного и удивительного раздевания я никогда в жизни не видел. В неперевернутом положении ее груди были большими, массивными и рыхловатыми на вид — они выдавали ее возраст гораздо сильнее, чем лицо, которое теперь разрумянилось и пылало.

— Ты можешь встать на голову, Джон? — спросила она. Нет, не могу, ответил я, — Жаль. Это помогает прочистить мозги. Становишься восприимчивее. Я тебе говорила, что всегда люблю раздеваться первой. А теперь ты, а? Не спеши, не спеши. Медленно. С чувством и толком.

Когда я разделся, Ольга легла на спину и приступила к исполнению неторопливых, грациозных упражнений. Ее спина сильно выгибалась, она поднимала и опускала таз, делала им вращательные движения в горизонтальной плоскости — ни дать ни взять профессиональная стриптизерша; потом, расположив ноги под необычными, невозможными углами, она начала ритмически разводить и сводить бедра. Тем временем ее руки не переставали массировать тело — от горла до коленей. В ее движениях была точность, свойственная йогам, — нечто раз и навсегда заданное и хорошо отработанное. Но я никогда не видел в йоге таких поз. Они словно бы имели целью сосредоточить мое внимание на ее совершающей медленные круговые движения вульве, которая то бесстыдно расцветала, то закрывалась в плоскости чуть ниже моих глаз. Если цель и в самом деле была, то она вполне достигалась — Ольгины движения производили задуманный эффект.

Когда я разделся, Ольга усадила меня на колени напротив себя — ягодицы на пятках, руки сцеплены сзади. Сама она уселась передо мной в довольно странной позе: одна нога под ней, другая вытянута, пальцы вытянуты.

— А теперь, — сказала она, — я буду тебя учить так, как учил меня Макс. Только теперь от женщины к мужчине. Все то же самое, но наоборот. Хорошо? — Я кивнул, не очень хорошо понимая, что она имеет в виду. — А теперь начинай дышать очень легко, очень медленно. И смотри сюда, — Она достала маленькую серебряную цепочку из лакированной шкатулки на столе и надела ее себе на голову — та обосновалась чуть выше бровей. На цепочке был закреплен маленький красный драгоценный камень, он опускался ей на переносицу, переливаясь там странными цветами благодаря фонарю в потолке. Она хотела, чтобы именно на нем я и сконцентрировал свое внимание.

То, что не произошло в течение следующих нескольких часов, было куда примечательнее того, что произошло. В то время я бы сказал, что не произошло вообще ничего — по крайней мере, между нами двумя. Не было ни поцелуя, ни объятия. Не было ни одного прикосновения — я говорю о настоящих прикосновениях. Ольга придвинулась ко мне так близко, что я мог ощущать тепло ее тела, и довольно долго ничего больше не было. Я ощущал ее тепло все сильнее и сильнее — наконец оно стало походить на лучи солнца, что отражаются от каменной стены. Откуда доносилось это тепло? Окружающий меня запах перестал быть благовонным. От Ольги исходил какой-то явно мускусный дух, и я бы не решился назвать его привлекательным. Прошло несколько минут, прежде чем он утратил остроту и перестал вызывать неприятные ощущения. Как ни странно, но я бы назвал его слишком сексуальным и несовместимым с состоянием умиротворенности; я испытал облегчение, привыкнув к нему.

Закрыв глаза, Ольга принялась приставлять кончики пальцев — оставляя их на волосок от моей кожи — к разным, хотя и выбираемым со знанием дела, частям моего тела: ко лбу между глаз, к горлу, к левому плечу, к правому плечу, к правому соску, к левому соску, к солнечному сплетению; ее пальцы ни разу не притронулись ко мне, но я ощущал прикосновения — они щекотали меня, как маленькие иголочки, излучающие концентрированное тепло. Я тем временем, как мне и было велено, не сводил взгляда с драгоценного камня, сверкавшего у нее на лбу. Это — в сочетании с обволакивающим теплом Ольгиного присутствия и глубокой тишиной, царившей в комнате, — вскоре погрузило меня в какое-то гипнотическое спокойствие. Мое расслабление достигло такой степени, что я решил: методы Ольги явно не идут на пользу. Отсутствие прикосновений начало становиться все более утомительным. Я снисходительно говорил себе: если верить ее рассказам, то это единственное, на что был способен Макс в те давние времена. У этого Касла были свои тараканы. Явно истаскавшийся Дон Жуан с гаремом актрис-любовниц, который свою импотенцию прикрывает всякими колдовскими заморочками. Мысли у меня смешались. Я представлял себе Ольгу — молодую, красивую, страстную, вынужденную сорок лет назад мириться с этим обескураживающим отношением со стороны Касла. Может, это был какой-то грязный трюк. Теперь я уже знал, что Касл был не чужд таких проделок. Но он ее убедил в том, что на самом деле происходит нечто замечательное. Он изменил ее жизнь. Касл — всегда обманщик.

Я спрашивал себя: правильно ли, что мысли мои мечутся вот так? Как их унять при том, что меня одолевает скука? Представьте мое удивление, когда именно в этот момент блуждающий, ищущий палец Ольги замер, на сей раз и в самом деле прикоснувшись — к головке моего пениса, точно к зияющему отверстию. Я говорю «к головке», потому что, каким невероятным это ни покажется, я был мощно, до крайности возбужден — эрекция состоялась первоклассная. Но как это произошло, а я даже ничего не заметил? И почему? Ольга никак не стимулировала меня. Напротив — меня чуть не сморил сон. А теперь вдруг словно я пробудился после короткого сна, мои соки пришли в движение. А может быть, я просто в эти мгновения осознавал — верхом, головой, — что все это время происходило в моем теле. Я посмотрел вниз, чтобы убедиться, не обманывают ли меня чувства. Все верно — я стоял в стойке «смирно», как послушный солдат, готовый к маршу. И тут Ольга принялась легонько и медленно водить своим пальцем, а скорее ногтем по всей длине моего пребывающего в неотложной готовности орудия. Ощущение было таким сильным, что мне в голову хлынула кровь, а с нею наступило какое-то пьянящее состояние внутренней напряженности, готовое разлиться торжеством освобождения. Готовое, готовое — всегда только готовое.

— Осторожнее, — предупредила меня Ольга низким шепотом, — мы ведь не хотим ничего потерять, правда?

Она снова показала на драгоценный камень, заставляя меня сосредоточиться на нем. Ей каким-то образом удалось оттянуть наступление этого полуоргазма, как мне показалось, на несколько минут. Я дышал самыми верхушками легких — мне приходилось открывать рот, чтобы глотать воздух. Скоро я задыхался от желания, от жажды поскорее забраться на вершину, до которой было рукой подать, но никак не дотянуться. И хотя ощущение было мучительным, я не мог не восхищаться его пикантностью. Это было умение распалять, возведенное в ранг искусства. Сколько может Ольга держать меня на краю? Ответ на этот вопрос содержался в сексуальном состоянии; я и не подозревал о существовании такового, пока не впал в транс, в котором мне стало все равно. В само это мгновение я не мог сказать, сколько оно может продлиться — минуты или часы; я утратил всякое представление о времени.

Но по прошествии какого-то бесконечного отрезка времени я вдруг понял, что мое возбуждение — такое невыносимое, такое мучительно насущное — вдруг прошло и ко мне вернулось спокойное тепло. Я пребывал в ошеломленном состоянии, чувства мои смешались, и потому я даже не заметил, как Ольга оказалась у меня за спиной — встала там на колени, обхватив меня руками за талию и поддерживая мое истомленное тело. Что же случилось? Я взглянул вниз и увидел свой обмякший орган, мирно успокоившийся в ее ладошке. Никакого следа оргазма — я не помнил, как достиг высшей точки. Но я отчетливо помнил венчавшее все это ощущение полноты, от которого я сейчас уходил все дальше и дальше, как уставший бегун, покидающий дорожку и радующийся возможности отдохнуть. Где-то в глубинах моего естества гнездилось неприятное ощущение застоя, но вторая рука Ольги, орудуя у меня в паху, снимала это напряжение.

Потом, когда мы приняли душ и оделись, Ольга сообщила, что целиком и полностью удовлетворена нашим времяпрепровождением, хотя и не уточнила — моими действиями или своими.

— Ты умеешь быстро учиться, Джон. Иногда начинающим трудно себя контролировать — возбуждение слишком велико. Но мы ничего не потратили даром.

Не потратили даром. Странные слова. Многие ли женщины думали о сексе так, как она?

— У таких умных мальчиков, — продолжила она, — иногда здесь вот слишком много. — Она постучала себя по лбу. — Голову нужно выключить, и тогда тело будет знать, что делать. Оно само знает, как получить удовольствие.

Интересно, спрашивал я себя, сколько умных мальчиков (или вообще мальчиков, умных или нет) включает Ольга в свое обобщение. Позднее я узнал, что довольно много. Комната Ольги наверху не простаивала без дела. Именно этому и посвятила себя Ольга. Такие вот уроки стали для нее чем-то вроде дела жизни — она хотела просветить всех и вся. Делала она это от душевной щедрости — раздаривала себя миру. Среди ее учеников были женщины и мужчины, старые и молодые. Беда, правда, была в том, что когда она принималась живописать свое призвание, в ее голосе слышались нотки разочарования, как у знахаря, рекламирующего необычное средство. Она утверждала, что речь идет только о здоровье и хорошем физическом тонусе, о некой эротической витаминной таблетке. Я никак не мог связать такие идеи с Максом Каслом.

— И это все идеи Макса? — скептически спросил я ее.

Мы вернулись в гостиную, где пили теперь заваренный на какой-то траве чай, обладавший якобы превосходной способностью восстанавливать силы. Ольга сообщила мне, что этот напиток будет способствовать рассасыванию нерастраченного семени по моим тканям, увеличивая продолжительность моей жизни.

— Нет-нет, — ответила она. — Не все я узнала от Макса. Но главное — от него.

— И что же главное?

Она выставила вперед пальчик.

— Без деток.

— Контрацептивное средство? — удивленно спросил я. — Вы хотите сказать, что до Макса ничего не знали об этом?

Она отрицательно покачала головой.

— Не только как без деток. Уж это-то я, конечно, знала. Но и почему без деток — этому меня научил Макс.

Я не понял ее.

— И что это значит?

— Ты помнишь, когда это случилось — у меня и Макса? Мы познакомиться в тридцать восьмом или тридцать девятом. Беспокойное время. Близилась война. Я все время оккупации провести здесь. Я видела то, о чем мне говорил Макс. Это было правдой.

— Что было правдой?

— Мир — это ад. — Она обронила эти слова между двумя глотками чая; ее глаза непрестанно излучали веселые искорки. Такое выражение лица не очень вязалось с подобным заявлением. — Разве нет? Зачем рожать детей и обрекать их на жизнь в аду? Вот почему секс плох. Он дает детей для герр Гитлер. Секс — это чистое безумие. Словно в тебе живет дикое животное. Нет ничего плохого в том, что тело становится животным. Но когда оно руководит нами, то рождается ребеночек, потом еще и еще. Такое несчастье. В этом нет никакой радости. Мы знаем, что делаем зло. Макс говорил «кормить дьявола». Ты понимаешь? От секс появляются дети, чтобы кормить дьявола. Но Макс научил меня обуздывать этот животное. У тебя ведь сегодня был хороший секс, правда? И ничего не пропало даром, никаких деток, — Она взяла меня за руку, провела ею по своему животу, накрыта ею свое теплое лоно между ног. Это и есть бхога. Чистая радость.

— Чистая?

— Когда ничего не теряется даром, когда нет семени, тогда секс чистый. Он становится нечистым, когда кормишь дьявола.

Когда она обронила слово «нечистым», я почувствовал, как мороз пробежал у меня по коже. Я впервые слышал, чтобы кто-нибудь, кроме меня самого, соотнес его с Каслом.

— Касл именно так и говорил — «нечистый»?

— Да. Нечистый. Но не из-за наслаждения, а из-за страданий, которые он несет.

Но я продолжал пребывать в недоумении.

— Но есть ведь и другие методы контрацепции. Их много. Таблетки, например.

Она нетерпеливо отмела мои слова.

— Ну да, есть. Но дети продолжают рождаться. Это не противозачаточные средства, это полумеры. Рано или поздно семя находит себе путь. Но если пользуешься бхога, то наслаждение больше, когда нет семени. Мы обыгрываем дьявола его же картами. Мы получать удовольствие, но не давать ему деток. — Она торжествующе хихикнула. — Настанет день, и может быть в аду не останется никого.

Все, что говорила Ольга, тревожно диссонировало с ее обликом. Скажем, произносила она зловещий приговор, видение будущего земли, почерпнутое ею, возможно, у лучших режиссеров нуара. И хотя, судя по всему, она верила во все сказанное, вид у нее был как нельзя более жизнерадостный; улыбка не сходила с губ. Это было все равно что слышать, как слова пророка Иеремии поются на мотив вальса.

— Никого? — переспросил я, — Не могу в это поверить. Вы хотите сказать, что размножение прекратится?

— А почему нет? Если все будут знать, что есть куда как более сильное наслаждение и как его получить… очень может быть.

— Это и говорил Макс?

— Да, насколько я помню. Многое уже забываться. Потому что поначалу я не понимать, насколько он серьезен. Я ведь тебе говорила — он был любитель пошутить. А потому я не всегда слушать его внимательно. Я научилась бхога, потому что мне это нравилось. Еще одна мудреная разновидность секса — в Голливуде это тогда было модно. Но другие вещи, он мне говорить, я забыла. Пока сюда не приехала. Пока война не началась. Тогда я понимать, что имел в виду Макс. Мир — это ад.

Что касается философского контекста, то мы с Ольгой не уходили дальше этих немногих темных и простых тем: зло в мире, радости бхоги. Что же касается физической стороны, то здесь мы с ней поразительно продвинулись за несколько следующих дней — я не планировал оставаться в Амстердаме так долго. Но я не жалуюсь. Я проходил у Ольги короткий курс по изучению секса, который был «не сексом». Она была одержима желанием учить, а мне, конечно же, всегда было легко плыть подхваченным чьим-нибудь сильным течением или плыть в кильватере чьего-нибудь мощного судна. Я оказался способным учеником, хотя даже не представлял себе, где смогу применить новообретенные навыки. Какие бы любовные связи ни возникли у меня в будущем, мне бы пришлось вдаваться в весьма пространные объяснения относительно бхоги. Да, я уеду из Амстердама, вооруженный знаниями о сексуальных позициях и методах, до которых сам бы в жизни не додумался. Но с каким бы энтузиазмом ни пыталась Ольга обратить меня в ее экзотические сексуальные верования, я не мог представить, кто еще увлекся бы той разновидностью соблазнения, которую изобрела она.

Например, во время одной из последних наших встреч мы сплелись в какой-то змеевидной форме соития, неторопливый ритм которого, как уверяла меня Ольга, можно затянуть на целый день, пока голод не вытеснит сексуальный аппетит и не пропадет желание. Для доказательства сего она выделила целых четыре часа и была рада узнать, что этого достаточно для удовлетворения моих далеко уже не насущных нужд.

— Знаете, Ольга, — сказал я ей потом во время неторопливой паузы, которая всегда следовала за этими упражнениями, — на половой акт в такой позиции нужно очень много времени. Он великолепен. Но вот только я не думаю, что многие располагают таким временем.

— Но почему? — гнула свое она. — Если это доставляет столько наслаждения.

— Я знаю, это звучит глупо, но, откровенно говоря, я не верю, что людей так уж волнует секс. Нет, он их волнует, но они вовсе не одержимы сексом. Они всегда думают об этом. Но на самом деле их вполне устраивает «Макдональдс», а не всякие там кулинарные изыски.

Впервые за все наше знакомство на лице Ольги появилась печальная тень. Она мрачно кивнула.

— Сунул, вынул и пошел. Ты об этом слышал? Макс мне рассказал. Вот отсюда-то и берутся потери. И детки тоже от этого. Раз-два и готово. Я знаю. Я сама была такой. Макс мне сказал, что я была как все — сунул-вынул. Но я научилась, ты видишь? Ты сам сказал: люди всегда об этом думают. Думают. Головой — а не тем, что между ног, — Она вытянула руку, чтобы преподать мне небольшой урок анатомии: сначала коснулась моего обмякшего пениса, потом яичек, — Понимаешь, вот это связано с этим. Вот отчего и крутится мир. Вот это бхога. — Она погладила пенис, — А вот это мир, — Она взвесила в ладони яички, — Войны, страдания, глупая нищета, которая никогда не кончаться, переходить от отца к сыну, тысячи лет. Это небеса, а это ад. Но они рядом. Какой грязный трюк.

— Чей грязный трюк?

— Дьявола, — сказала она это просто, как ребенок, — Так мне Макс сказал.

— И вы верите в это?

Она пожала плечами.

— Я не религиозна. Я никогда точно не понимала, что говорит Макс. Но он был прав — это я знаю.

Несмотря на весь ее шутливый задор, отныне я знал, что не стоит недооценивать серьезность Ольги, когда она говорит на эти темы. После одной из первых наших встреч она как бы невзначай рассказала мне кое-что из пережитого ею во время войны. Вскоре после захвата Нидерландов нацистами она уехала из Голливуда в Англию, желая быть поближе к семье. В Лондоне у нее установились связи с голландским Сопротивлением. Именно это и привело ее в Голландию, где ее жизнь подвергалась опасности. После года в подполье Ольгу арестовали, и большую часть оставшегося времени оккупации она провела за колючей проволокой. Ей пришлось немало вынести, и выжила она чисто случайно. Многим ее родственникам повезло куда как меньше — они погибли в лагерях. Когда она говорила об аде и дьяволе, то эти сведения были из первых рук.

Глава 17

Шесть минут без названия

В ходе этого эротическо-философского времяпрепровождения я не забывал о «незавершенном фильме», оставленном Максом Каслом на хранение Ольге — картине, «ничуть не похожей на то, с чем был знаком я». Ведь в конечном счете именно эта таинственная картина и была целью моей поездки в Амстердам.

Скоро я понял, что Ольга использует эти пленки или то, что от них осталось, как приманку, с помощью которой заставляет меня приходить к ней снова и снова. Каждый раз когда я спрашивал у нее о ленте, она обещала организовать просмотр на следующий день… или очень скоро. У нее есть приятель, который владеет кинотеатром в городе; мы можем воспользоваться его проектором. Я с нетерпением ждал, когда же она обо всем договорится со своим приятелем.

Ей вовсе не обязательно было проявлять столько изобретательности. Она совершенно меня очаровала, мне и в самом деле было интересно то, чему она хотела меня научить, хотя и и задавал себе недоуменный вопрос: а где я смогу найти применение этой особой разновидности сексуальных изысков. Более того, я даже был готов поверить ее рассказам о бхоге: что она научилась этому от Касла, что бхога была важна для него, что его система верований строилась в том числе и на бхоге. Ведь моя странная связь с Ольгой была в конечном счете своего рода исследованием.

Я отдавал себе отчет в том, что Ольга за прошедшие годы вполне могла приплести к идеям Касла свои собственные, но их можно было отсеять без особого труда. Все жизнерадостное, сибаритское, отдававшее здоровым сексом для удовольствия, явно принадлежало Ольге — она по своей природе была неисправимым оптимистом. И хотя естественным следствием повсеместного применения бхоги стало бы медленное исчезновение рода человеческого с лика земли, она искренне рассматривала эту перспективу как радужную. Человечество на своем пути в небытие предается кутежу. С другой стороны, мрачный фон, на котором Ольга выполняла свою развеселую миссию, определялся, насколько я понимал, влиянием касловской немецкой философии.

У Ольги было еще что мне рассказать, и это оправдывало столь длительное мое пребывание в Амстердаме. Она помнила близнецов Рейнкингов. Да, Зип верно говорил: они всегда были вблизи съемочной площадки, на которой работал Касл, и часто захаживали к нему домой. Эта парочка выводила ее, как и Зипа, из равновесия своей чудаковатостью — они были холодны, погружены в себя, неразговорчивы. В отличие от Зипа она понимала по-немецки, и от нее не ускользали те фразы, которыми обменивались Касл и близнецы. Перебранки, колкости, оскорбления, придирки. Близнецы и к ней ужасно относились, как, впрочем, насколько ей помнится, ко всем подружкам Касла. Однажды она слышала, как они выговаривали Каслу за его интерес к бхоге, используя эту возможность, чтобы и в ее адрес сказать пару недобрых слов. Ольга знала, что Касл их ненавидит; он много раз горько жаловался ей на них. Хуже всего было то, что они вмешивались в съемки фильмов.

— Почему же тогда он включал их в съемочную группу? — спросил я. Ведь Касл вовсе не принадлежал к тем, кто привык сносить неповиновение со стороны подчиненных.

Ольга дала странный ответ. У нее создалось впечатление, что Касл получал от близнецов жалованье: не он им платил, а они — ему. Она точно знала, что он нередко обращался к ним за деньгами. Студии платили ему как постановщику фильмов категории «В», как обычно, одни слезы. По мнению Ольги, он брал в долг у Рейнкингов, чтобы покрывать свои расходы — довольно высокие. Касл любил жить комфортно. Был и еще один камень преткновения между ним и близнецами, которые, по словам Касла, были готовы жить в гробу, как мумии, и от него ждали того же. Он нередко с горечью говорил об умеренности, которой требовали от него Рейнкинги. «У меня все это осталось позади», — настаивал он.

А еще он приходил к близнецам за деньгами для своих независимых постановок. Близнецы выколачивали из него эти долги всеми правдами и неправдами, а иногда использовали финансовые рычаги, чтобы его шантажировать. Но откуда, поинтересовался я, брали деньги Рейнкинги. Ольга понятия не имела. Она знала их только как монтажеров, работающих на самых дешевых картинах. На этом много денег не заработаешь. Ей иногда казалось даже, что они вообще работают за красивые глаза, чтобы помочь Каслу достичь нужных ему эффектов, — он не смог бы добиться их с помощью скудных средств, выделенных на постановку. Насколько ей известно, их имена никогда не появлялись в титрах касловских фильмов — это я тоже давно выяснил.

Еще Ольга знала кое-что про Sturmwaisen — Сироток бури. Касл и Рейнкинги вышли из одного разрушенного во время войны сиротского приюта недалеко от Дессау. Там-то они и научились искусству кино. Я упомянул приют в Цюрихе — следующем пункте моего путешествия перед возвращением в Калифорнию. Она хорошо знала этот город. А сколько всего было таких приютов?

— У Sturmwaisen приюты по всему свету — в Штатах, даже в Китае. А в Цюрихе у них штаб-квартира. Еще есть школа здесь, в Голландии. Я каждый год даю им деньги на Рождество. Я думаю, они хорошие люди. Очень здравомыслящие и очень мрачные. Но хорошие, — Потом она добавила кое-что, о чем Зип ни разу не говорил, хотя и должен был знать об этом, — У них есть школа около Лос-Анджелеса. Близнецы там и жили. Они всегда наседали на Макса, чтобы и он там жил, но он хотел жить в своем большом доме в городе. Им это не нравилось, но Макс их не слушал.

— А вы не помните, где находилась эта школа?

Она на минуту задумалась.

— На севере, в горах, кажется. Я там никогда не бывать.

— А как она называлась?

Она попыталась вспомнить, но безрезультатно.

— Как-то Сен-… кажется. Или какой-то Свято-.

— А что это за организация — Sturmwaisen?

— Это что-то религиозное.

— Вроде церкви?

— Да. С монашенками и священниками.

— Они католики?

— Нет-нет, — Ее ответ был вполне уверенным.

— Вы точно знаете?

— О да. Мне Макс говорил. Они точно никакие не католики. Ты же понимаешь разницу? Папа говорит, что секс нужен, только чтобы были детки, так? Рожайте много деток. — Она сделала кислую, сердитую гримасу — редкий случай, когда ее улыбка омрачилась, — А от Макса я узнать, что это учение дьявола.

— Но вы же говорите, что в этих приютах есть монашенки и священники?

— Да. Сестры. Они носят черные одежды. Такие смешные шапочки. Я как-то сказала Максу, что у них католический вид. «Нет, это католики похожи на нас. Мы гораздо старше, чем они, только они не хотят это признать».

— А вы знаете, что это за религия, что она исповедует?

Она не знала ничего, кроме причудливых сексуальных доктрин, которые уже мне поведала. А больше ее, кажется, ничто не интересовало. Она даже почти ничего не знала о голландском отделении ордена, которое располагалось в Гааге. Ей как щедрому благотворителю разрешили приехать и увидеть детей. Но дальше этого ее отношения с организацией не заходили. В одном, однако, Ольга была уверена.

— Я думаю, Макс имел большие неприятности с этими людьми.

— Что вы имеете в виду?

— Несколько раз кто-то приходить от сирот. Всегда двое: мужчина и женщина. Очень рассудительные, очень мрачные. Они за что-то выговаривали Максу — не знаю за что. Он делал что-то не так, как им нужно. А он после встреч с ними несколько дней хандрить. Я так думал, что им не нравилось, когда он делал свой собственный фильмы.

— А почему? Они выучили его на режиссера, да?

— Да, но только для того, чтобы они делал кино, как им надо.

— А как им было надо?

Тут мне от нее толком ничего не удалось добиться.

— Плохие картины, так я думать.

— Что значит «плохие»?

— Нехорошие.

На второй неделе моего пребывания в Амстердаме по завершении последнего моего визита в комнату наверху Ольга назначила мне следующим утром свидание в кинотеатре. Она, как и обещала, организовала просмотр хранившихся у нес пленок. Кинотеатр занимал маленький удобный дом в центре города. Клаус, владелец, был старым другом Ольги, помнившим ее как кинозвезду. Он был знатоком кино и уже неоднократно прокручивал для Ольги касловские ленты — последний раз восемь лет назад. Мы поболтали в ожидании ее прихода. Клаус был достаточно наслышан о фильмах Касла; лет ему было немало, и он наверняка видел кое-что из немых касловских лент, ныне безнадежно утерянных.

— Сценарии часто были совершенно никчемные, — сказал он мне, — Но в его картинах всегда чувствовалась сила, нечто необычное и надолго запоминавшееся. Не могу объяснить почему.

Я вкратце рассказал ему о том, что мне удалось узнать об Unenthüllte в фильмах Касла.

— Как интересно, — сказал Клаус — эта мысль сразу его очаровала. — Интересно, есть ли что-либо подобное в том фильме, что принесет Ольга. Он такой же сильнодействующий. А одну вещь в нем я сам подметил. Очень необычно, очень толково. Вы увидите. Но ведь это к тому же и очень опасно. Вы так не считаете? Если такая сила будет подспудно проникать в мозг?

— Очень опасно.

— Вы должны об этом написать.

— Я и собираюсь это сделать.

Клаус рассказал мне, что Ольга, обосновавшись в Амстердаме, вскоре принесла ему коллекцию всяких мелочей, связанных с Каслом, — она спрашивала его совета: что ей делать с этими вещами. Среди них были две катушки — обе довольно плохого качества. На первой было несколько сцен, подлежащих восстановлению, и отходов, которые Клаус, будь его воля, просто уничтожил бы. Но Ольга не хотела, чтобы пропадала работа Касла, поэтому Клаус смонтировал материал хорошего качества, а остальное намотал на другую бобину. Этот материал Ольга и подарила Музею современного искусства.

Вторая лента была очень маленькой, но, как сказал Клаус, «очень сильнодействующей». Он склеил ее с другим коротким отрывком, чтобы получилась цельная, хотя и короткая катушка.

— Но, как вы увидите, это разные фильмы, — продолжал он, — Я думаю, лучше всего смотреть их с небольшим интервалом.

Ольга появилась приблизительно полчаса спустя с катушкой, которая хранилась в банковском сейфе. Мне было невтерпеж узнать, что же это за лента. Ольга объяснила. Часть материала, который она собиралась показать — по ее мнению, лучшая, — датирована 1938 годом. Летом того года они с Каслом и Зипом Липски сняли несколько сцен в Европе для одной из независимых постановок — Касл надеялся завершить их, когда будут время и деньги. Она понятия не имела, что это будет за фильм. Касл редко делился с ней своими планами. А если и говорил что-нибудь, то непременно в шутливом тоне. Она вспомнила, например, что тем летом спросила у него, как будет называться этот фильм. А Макс ответил: «Проклятие, которого стоит дождаться».

— Что скажешь? По-моему, одно название тянет на награду академии. — Ольга слегка покачала головой. — Вот таким он и был. Но я придумала свое собственное название. «Король изгнанников». Из фильма станет понятно почему.

Касл, по ее словам, предпочитал снимать в Европе, потому что здесь съемки обходились дешевле и он имел больше свободы. У него были друзья на нескольких французских, немецких и голландских студиях, и ему нередко удавалось их уговорить, чтобы они помогли с оборудованием, монтажом, проявкой пленки. Касл проводил немало времени, торгуясь с этими людьми, заключал мелкие сделки — брал кредиты, искал покровителей, менял одно на другое. Иногда, при необходимости, он скрепя сердце раскошеливался, выплачивая какие-нибудь мизерные деньги, но только если перед этим исчерпал все средства получить все нужное на дармовщинку. Ольга считала, что все это было очень унизительно.

Я надеялся, что вторым фильмом будет «Сердце тьмы» Уэллса-Касла. Эти сцены снимались в Мексике Каслом и Зипом Липски. Ольга выезжала туда на съемки, но участия в них не принимала. Ее участие в фильме ограничивалось съемками на студии «РКО» — в пресловутом закрытом павильоне, о чем и знал, но предпочел не говорить. Я заметил, что, говоря об лом проекте, Ольга чувствовала себя довольно неловко. Окончила она, обронив странное замечание:

— Можете смотреть, если хотите, но я не думаю, что это я.

— Что-что?

— Я не думаю, что это я, — повторила она со странной извиняющейся ноткой в голосе.

Я спросил, сохранились ли, по ее сведениям, другие фрагменты этого фильма. Она сказала, что, возможно, да. Во времена ее связи с Каслом тот постоянно куда-то рассовывал коробки с лентами — на склад, со склада, на студию, к друзьям. Он всегда носил с собой список — где что лежит, и таким образом мог всегда заполучить тот или иной материал, если возникала возможность еще немного отснять, еще что-нибудь смонтировать. Насколько ей было известно, ни один из этих хронически задерживаемых проектов не был доведен до конца. Ко времени его смерти набралось с дюжину катушек незавершенных работ, разбросанных по всему свету — по домам друзей и коллег.

Перед отъездом Ольги в Европу в начале войны Касл отдал ей на память материал от фильма, который она называла «Король изгнанников». Она помнила слова, сказанные им при вручении этой катушки: «Ну, ты видишь, какими мы были пророками? Теперь нет нужды его заканчивать. Мир сам закончит его для нас». Что же касается фрагмента из «Сердца тьмы», то эту пленку он вручил ей в Лондоне осенью 1941 года, когда они встретились, как оказалось, в последний раз. Он спешил в Цюрих — рассчитывал получить деньги от Sturmwaisen. Ольга была не очень-то рада такому подарку. Напротив, она разозлилась на Касла, который просил ее о подобной услуге. В Англии шла война, в Голландии ее близкие погибли или оказались в лагере. Тогда ей казалось, что о кино вообще нужно забыть. Но Касл проявил настойчивость и, как всегда, настоял на своем. Он хотел быть уверен, что пока он в Цюрихе, по крайней мере, часть его работы в безопасности. Поэтому Ольга согласилась хранить пленки до его возвращения.

Вручив ей катушки, Касл тут же уехал; прощание было довольно сухим. Ему никак не удавалось получить разрешение на пересечение — по земле или воздуху — оккупированной Франции. Потом до нее дошли слухи, что он намерен лететь в Лиссабон, а оттуда попытается добраться до Швейцарии. После этого она о нем ничего не слышала. Касл был человеком неугомонным, одержимым одним желанием — снимать свое кино. Ему даже война не могла помешать.

У Ольги же своих дел было невпроворот. Она уже вовсю участвовала в голландском Сопротивлении и вскоре оказалась у себя на родине, где влилась в состав подпольщиков. Она оставила фильм Касла у друзей и снова увидела пленку только после окончания войны. К тому времени Касл был уже мертв, и, кроме этих жалких футов пленки, у Ольги не осталось ничего на память о нем. Поскольку она присутствовала в нескольких (пусть и кратких) эпизодах, эта пленка пробуждала в ней сентиментальные воспоминания. Она венчала ее кинокарьеру и ее роман с Каслом — и то, и другое принадлежало теперь к навсегда утраченному миру. Нет, она еще снималась в нескольких фильмах в Голливуде после участия в этой неудачной, незавершенной работе Касла, но то были совсем дрянные картины категории «В». А фрагменты картин Касла она считала своей последней «серьезной» работой.

С самого первого дня нашего знакомства Ольга, говоря о пленках, которые собиралась мне показать, называла их «безделки», «чепуховина», «почти ничего». И тем не менее ее рассказ вознес мои ожидания на головокружительную высоту. Может быть, я сейчас наконец-то увижу образец искусства Касла в лучшем его виде. Но когда я заглянул в проекционную, посмотреть, как Клаус готовится к показу, сердце у меня упало.

— И это все? — спросил я. На катушке, установленной в проектор, пленки было не больше чем на несколько минут.

Клаус показал мне коробку из-под этой пленки с биркой, на которой было написано: «Шесть минут без названия».

— Вы съедите всего кусочек, — сказал он извиняющимся тоном, — Но зато получите представление о том, каким мог стать пирог.

Как мы договорились заранее, Клаус сначала показал «Короля изгнанников». Это заняло четыре минуты. Клаус прокрутил пленку один раз, а потом согласился еще три — специально для меня, в последний — с покадровой прокруткой; я быстро делал заметки. Но первый показ определил все. Я просто погрузился в этот фильм, весь открылся для его воздействия — именно так смотрел я когда-то «Иуду».

Первое, что появилось на экране, было изображение — зернистое и расфокусированное — птицы, снятой в неторопливом полете на фоне пустого, яркого неба. Эпизод с птицей продолжался около минуты — черные крылья с нечеткими контурами то разворачиваются, то складываются. Птицу снимали сзади, с руки, камера дергалась, ловя объект, пытаясь сфокусировать изображение по мере удаления птицы, которая в конце концов превращалась в точку и растворялась в воздухе. Этот эпизод имел какое-то трудноуловимое звуковое сопровождение — низкий рокот, может быть, просто пустая звуковая дорожка. Когда птица исчезла, экран на мгновение оставался пустым, а затем появилось расчирканное место склейки.

И сразу же — бах!бах!бах! — целая лавина образов: двойное экспонирование, наложение картинок, протяжка с повышенной скоростью. Большую часть минуты я пытался сосредоточиться на этой неудержимой кинокарусели. Когда мне это удалось, я понял, что передо мной — коллаж из документальных кадров, и некоторые из них не моложе братьев Пате{250}. Военные кадры (в основном времен Первой мировой), но повсюду вкраплен материал тридцатых годов. Может быть, ужасы гражданской войны в Испании. Японцы в Китае. Снова и снова марширующие солдаты, солдаты, выползающие из траншей, бегущие по полю. Крохотные фигурки дергаются, размахивают флагами. Разрываются снаряды. Падают самолеты. Что-то взрывается, а потом при обратной прокрутке возвращается к первоначальному состоянию. Беженцы бредут по дороге, потом — обратная прокрутка. При быстрой протяжке движения становились необыкновенно уморительными, придавая документальной съемке комедийные свойства — визуальный юмор, возможный только в кино, где действия человека могут становиться в высшей степени до абсурдности механическими.

В накладку на сценах сражения или из-под них были видны другие — вспышки насилия в городах. Беспорядки. Банда линчевателей. Солдаты и полиция усмиряют толпы людей. Внезапно все остановилось, и на экране возник ребенок; он был весь в грязи и плакал — одинокая фигурка на разоренной войной улице. А потом опять поток документальных кадров. При втором просмотре я понял, что впечатление хаоса обманчиво: изображения двигались в точном соответствии с выбранным ритмом. Самыми запоминающимися были кадры с пулеметчиком (определенно не документальная съемка — постановочный эпизод с актером), который стрелял прямо в камеру. Его изображение появлялось несколько раз — он косил врага со всех сторон. Его лицо от бровей до подбородка закрывала маска. Глаза в продолговатых вырезах отсутствовали.

Возникало впечатление, что пленка — или фрагменты, использованные в ней, — находится в ужасающем состоянии — зернистое изображение, переэкспонированное, недоэкспонированное, царапины, постоянное дерганье. Но я не принимал за чистую монету эти кажущиеся дефекты касловских фильмов. За каждым из них мог скрываться целый сонм невидимых образов. Касл к тому же использовал одну из уникальных выразительных возможностей кино: дерганые движения, низкое визуальное качество того, что мы смотрели, — все это было призвано дистанцировать зрителя от образов на экране, создать впечатление, что это старая, старая история, которая длится вечно. Человеческая глупость — вещь такая непреходящая и мелкая, что над ней можно и посмеяться.

А еще был и звук, пытающийся догнать скачущее изображение. Сверхбыстрая мелодия, исполняемая на взбесившейся, дребезжащей каллиопе. Я не сразу узнал музыку. Когда она замедлилась — я уловил. «Прощай, дрозд»{251}.

Контраст белого и черного стал до безумия резким — белое ослепляло все сильнее и наконец заполнило весь экран, превратившись в сверкающее на небе солнце. Позвякивание каллиопы прекратилось. Его вытеснил скрежещущий звук, похожий на помехи в радиоэфире. Ниже солнечного сияния появилась бескрайняя пустая долина — пустынный ландшафт. Потом на ней возникла длинная, бесконечно длинная цепочка человеческих фигур. Это была более резкая версия эпизода, который я едва смог разобрать на бракованных пленках, подаренных Ольгой музею. Но и здесь техническая работа оставляла желать лучшего. Кадры марширующей колонны явно были наложены — колонна подрагивала на фоне пустыни.

Камера наезжала — план укрупнялся, укрупнялся. Наконец становилось понятно, что мы видим фигурки детей — в лохмотьях, босые, они тащились по бесплодной равнине где-то в Сахаре. Впереди с тяжелым грузом на спине шел некто в капюшоне. То здесь то там на всей протяженности этого столь мучительного для глаз шествия дети увязали в песке, умирали. Изображения умерших растворялись на фоне пустыни, пожранные огромными безжалостными дюнами.

Потом тот, в капюшоне, шедший впереди, останавливался и простирал руки в стороны, радуясь чему-то увиденному впереди. Затем следовал резкий монтажный стык, а за ним — снятый перемещающейся камерой общий план высокой каменной стены, кладущей предел пустыне. Еще один резкий монтажный стык. Теперь дети, взявшись за руки, стоят на коленях вдоль стены. Перед ними — тот, кто привел их сюда; он скинул капюшон и оказался все тем же пулеметчиком в маске. Он снимает со спины тяжелый груз. Это пулемет. Он готовит его к стрельбе — грядет массовая бойня. Его лицо в маске заполняет экран. Лающий треск стрельбы становится все громче и неистовее, поднимается до жуткого звериного воя, а потом затихает, будучи вытеснен звуками виолончели, исполняющей «Прощай, дрозд», — теперь очень медленно, словно погребальную песню.

Из этой музыки возникает женский голос — поначалу просто шепот, — произносящий французские слова. Этот голос, наложенный внахлест на музыку, стал звучать параллельно своему собственному эху, повторяя слова стихотворения, — я смог разобрать далеко не все. Голос — теперь я понял, что он принадлежит Ольге, — принялся монотонно распевать одну-единственную навязчивую строку, повторяя и повторяя ее снова и снова, пока ее с окончанием пленки не унес ветер пустыни. Я успел уловить слова «О Prince de l'exil», и голос замер.

Ольгу я увидел лишь в нескольких последних кадрах — она оставалась на экране не больше девятнадцати секунд. Она и в самом деле в молодости была необыкновенной красавицей. Но Каслу здесь вовсе не требовалась ее красота. Ему просто требовался эффектный ход. С ног до головы облаченная в белые одеяния, она сидела с младенцем на руках на фоне безжизненного лунного пейзажа. Их позы повторяли позы персонажей пиеты{252}. Сквозь эти две фигуры просвечивал снятый двойной экспозицией пейзаж пустыни, заявлявший о своем неумолимом присутствии. Но за ними, едва различимые на фоне темнеющего неба, виднелись глаза, взирающие на эту сцену с бесконечной жалостью. Это были глаза не Ольги, а Сильвии Сидни — наконец-то они оказались на своем месте.

Умирающий ребенок шевельнулся на руках Ольги. Ее рука погладила его лицо, тело. Потом крупным планом мы видим: она снимает что-то с ребенка. Черви. Личинки. Они укрывают ребенка живым саваном. Все ее усилия тщетны. Глаза женщины наполнены слезами. Обмякшее тельце в ее руках исчезает на глазах, пожираемое червями до костей, до праха. В последнем кадре она простирает руки. Прах — все, что осталось от ребенка, — сыплется сквозь ее пальцы, он уносится ветром и смешивается с безликим песком пустыни. Экран темнеет. Заправочный конец пленки со множеством царапин. Конец.

Через тридцать лет после съемок этого эпизода Ольга все еще помнила слова, сопровождавшие его. Я записал за нею эти строки, пока Клаус заправлял следующую часть катушки.

J'ai plus de souvenirs que si j'avais mille ans…

Je suis un cimetière abhorré de la lune

Où comme des remords se traînent de long vers

Qui s'acharnent toujours sur mes morts les plus chers.

Что в приближенном переводе означало нечто вроде:

У меня больше воспоминаний, чем набралось бы

и за тысячу лет…

Я — кладбище, ненавидимое луной,

Где черви корчатся, как угрызения совести,

И питаются телами моих любимых.

И еще одна строка, которую распевает Ольга в самом конце:

О Prince de l'exil, a qui l'on a fait tort

О, Король изгнанников, вынесший столько зла…

Хотя эпизод, в котором присутствовала Ольга, и продолжался всего несколько секунд, в нем была одна новинка. При первом просмотре я с раздражением заметил волосок на линзе — он дергался там на протяжении всего эпизода, увеличивался в размерах, становился уродливым пучком, плясавшим над ее лицом. Чем дольше он там подрагивал, тем больше действовал на нервы. Наконец, когда пленка кончилась, пучок пополз вниз, завершая эпизод, и исчез с затемнением. Я решил, что его вынесло из проектора, но все же перед вторым показом попросил Клауса на всякий случай протереть линзу.

— Линза была чистой, — сказал он мне, — Грязь на самой пленке. Я помню это еще с прошлого раза.

Как такое возможно? Почему Касл не устранил такой очевидный дефект на окончательном материале?

— Это сделано намеренно, — сказал Клаус, — Если внимательно посмотреть на пленку, то вы увидите, что это анимация. Об этой новинке я вам и говорил.

Ольга заговорщицки подмигнула.

— Один из трюков Макса. Я ему сказала, когда первый раз посмотрела, что тут брак. А он в ответ: «Ты когда-нибудь замечала, как раздражает грязь на объективе? Может быть, мне тоже хочется поиграть на нервах у зрителя. Как мисс Бумби на тумбе»{253}. Ты не знаешь, что он имел в виду?

Я узнал после второго просмотра. В уродливом грязном пучке было что-то паучье, действующее на нервы. Казалось, оно ползет вниз, пытается достать Ольгу, затащить ее в свою паутину. В конечном счете так оно и произошло. При покадровом просмотре я увидел эту анимацию в развитии. Волосок разрастался в паутину, оплетавшую нить за нитью изображение Ольги, пока то не исчезло вовсе. От этого сцена становилась еще напряженнее — такое же чувство возникает, когда слышишь высокий непрекращающийся скрежещущий звук. В этом волоске было что-то гораздо большее, чем мог уловить глаз, — в этом я не сомневался.

Хотя я и знал, что фрагмент из «Сердца тьмы» продлится не более двух минут, но вдруг понял, что жду показа с растущим нетерпением. Если бы я не видел раньше первую сцену, возникающую теперь на экране, то наверняка испугался бы. Это была та самая жуткая ограда из отрубленных голов, которую Касл и Зип снимали в Мексике. Сцена завершалась, насколько мне помнилось, пожиранием камеры, исчезающей в глотке последней из голов. Только на сей раз сквозь наступившую темноту пробивались языки пламени.

Перед пламенем находилась масса потных, почти обнаженных тел; они корчились, крутились, ритмически извивались — пьяная оргия танцующих дикарей. Звуковая дорожка почти не сохранилась, но и этого хватало, чтобы получить представление о том, что планировалось: какофония бешеного барабанного боя и воющих голосов. Похоже на звуковое сопровождение, которое Касл придумал для «Доктора Зомби» и которое ему не разрешили использовать. Возможно, он сохранил эту запись и использовал ее здесь. При нормальном качестве впечатление должно было быть ошеломляющим.

Рядом с костром, вокруг которого и совершался ритуальный танец, к вбитым в землю столбам были привязаны две женщины и двое мужчин, они напрягали мышцы, пытаясь вырваться из пут. Это были чернокожие в одних набедренных повязках, их лица искажал страх: глаза безумные, рты открыты. Для непрофессиональных актеров они блестяще изображали абсолютный страх. Вокруг них вертелась фигура в причудливом одеянии — насколько я понял, это был шаман, пугавший пленников, каждому по очереди сующий в лицо что-то похожее на слоновий бивень, устрашающе заточенный на конце. Я вспомнил, что в повести Конрада речь шла о торговле слоновой костью в глубинах черной Африки — часть всепроникающей черно-белой символики этой книги; но я не сомневался: ничего похожего на этот ритуал у Джозефа Конрада не было.

Материал на пленке ни в коем случае не был доведен до конца. Едва-едва лучше чернового монтажа. И тем не менее (хотя объяснить это я и не мог) сила замысла была очевидна. Внешне это была обычная голливудская поделка в жанре фильма джунглей. И хотя испуг пленников был довольно убедительным, а обнаженность женщин придавала действию несколько сомнительный характер, все, что я видел, не отличалось чем-либо примечательным. Когда эпизод заканчивался, камера уходила в сторону, чтобы не видеть, как шаман вонзает зловещий бивень в первую жертву. Крик танцоров акцентировал невидимый удар, добавляя ему силы. И тем не менее именно такой цензурный монтаж и предполагался в фильме подобного пошиба.

И тут же — слишком уж скоро — фрагмент обрывался. Но по окончании просмотра оставалось в высшей степени отвратительное ощущение, которое я сразу приписал одному из касловских приемов. Я вспомнил, что испытывал то же самое, когда впервые увидел «Иуду», — ощущение, будто я стал свидетелем какой-то кары Господней, не предназначенной для моих глаз, не являющейся частью моего мира.

Клаус прокрутил этот фрагмент еще три раза. Рядом с собой в темном зале я чувствовал, как растет напряжение Ольги. Она отнюдь не получала удовольствия, а напротив, как могла успокаивала себя, отчего мне было трудно сосредоточиться. Я чувствовал себя виноватым — ведь это из-за меня она пришла в такое расстройство. Когда я предложил закончить просмотр, Ольга сразу же почувствовала облегчение, как тонущий пловец, которому удалось вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха. Я в шутку сказал:

— Я вас там не видел, если только вы не изображали шамана.

Она совершенно серьезно ответила:

— Нет-нет, меня там вроде не было. Но я была так близка с Максом, когда он над этим работал, что иногда мне кажется, может быть, я и там — среди танцующих…

Клаус поспешил ее успокоить.

— Успокойся, дорогая. Появись ты на экране, мы бы тебя непременно увидели, разве нет?

Я знал ответ на этот вопрос, но ради Ольги решил промолчать.

Перед уходом я поблагодарил Клауса за потраченное на меня время.

— С удовольствием, — ответил он, а потом поправился: — Хотя смотреть эти кадры — удовольствие сомнительное. В особенности вторую пленку. Каждый раз видя это, я говорю себе, что не имею права смотреть. Я испытал подобное ребенком, когда приятель-католик сказал мне, что на мессе он ест тело Христово. Я прежде никогда не слышал о таком. В этом было что-то пугающее, но и — так мне казалось — очень тайное, чего я не имел права видеть. Табу. Вы понимаете?

— Понимаю.

Позднее, дома у Ольги, я просмотрел сделанные у нее записи и использовал последнюю возможность выудить у нее все, что она помнила об этих фильмах, каждое сказанное Каслом слово.

— Жаль, что у вас там такой короткий эпизод. Я бы хотел побольше видеть вас на экране.

— Ты и видел, — ответила она, — Я не была шаманом, зато была пулеметчиком.

— Пулеметчиком?

— Да. Макс хотел, чтобы я сыграла эту роль — убийство детей. Мне это совсем не нравилось. Там был настоящий пулемет. Без пулек, конечно, но бах-бах-бах. Он ставить передо мной фотографии детей, чтобы я в них стрелять. Он сказал, что так я буду больше чувствовать горе. Чертов пулемет, я об него чуть пальцы не сломала.

— А вы знаете, откуда эти стихи?

Она знала.

— Французский поэт. Тот, больной.

Макс как-то подчеркнул ей это место в книге. Она поискала на полках и нашла. Бодлер. Два стихотворения. Одно называлось «Сплин», другое (откуда были взяты слова «король изгнанников») — «Литании Сатане»{254}.

— Каслу нравился Бодлер?

Ольга пожала плечами.

— Он как-то сказал, что ему нужно, чтобы эта часть фильма навевала настроение разложения. А Бодлер — это поэзия разложения. «Но почему такая жуть?» — спросила я. Я помню, что он ответил: «Разложение — это великое милосердие». — Она неодобрительно передернула плечами.

Ольге почти нечего было сказать о «Короле изгнанников». Эти кадры снимались урывками на протяжении трех месяцев. Касл арендовал помещение в одной парижской студии, где у него были знакомые. Сцена в пустыне снималась именно там методом маски; детей, участвовавших в эпизоде, Касл нашел в одном из сиротских приютов — одолжил на съемки. Он был недоволен технической стороной дела и собирался переснять материал. Съемочная бригада была крохотной — несколько человек на освещении и звуке, кто-то занимался гримом, плюс один-два ассистента и Зип Липски за камерой. Отсняли еще какой-то материал с двумя актерами, но Ольга понятия не имела, что с ним стало. Она помнила сцену трапезы: она и двое богато одетых мужчин набивали желудок на роскошном банкете, наедались, как голодные свиньи, по рукам, лицам стекал жир. Макс выложил немалые деньги за доставку всей этой — на удивление тяжелой — еды из лучшего в городе мясного магазина, хотя к началу съемки еда остыла и особого слюноотделения не вызывала.

— Когда мы закончили, Макс сказал, что хочет сделать еще один дубль. Приносят еще еды. У нас к тому времени она уже в горле стоять. Но он опять заставляет нас есть. Меня тут же начинает тошнить. Потом еще одного. Но Макс не останавливает камеру, он продолжает снимать. Он даже не позволяет нам выйти из-за стола. Ему нужна именно такая сцена — чтобы мы объелись до тошноты. Тут я на него очень стала злая. Я не хочу, чтобы снимали, как меня рвет. Потому и встал и пойти. Он бывал очень подлый, очень хитрый.

И тем не менее теперь она бы не возражала, чтобы та неприятная сцена вместе с другими, снятыми Каслом тогда, тысячу лет назад, сохранились бы на принадлежавшей ей катушке. Она и в таком виде относилась к этим жалким остаткам пленки как к сокровищу. Когда я попросил ее разрешения сделать копию, она не стала возражать, но потребовала, чтобы копия снималась здесь, в Амстердаме. Отдать мне катушку она бы ни за что не согласилась. «Настоящего Макса Касла осталось так мало», — напомнила она мне. Она не сомневалась, что ее друг Клаус найдет кого-нибудь, кто сможет сделать копию, но на всякий случай она просила его присутствовать при копировании.

Я отложил этот вопрос на самый конец: когда до моего отъезда в аэропорт оставалось меньше часа, я спросил:

— А теперь вы мне расскажете о «Сердце тьмы»?

Вероятно, она чувствовала, что этот вопрос всплывет еще раз. Она испустила глубокий вздох вымученного согласия, потом кивнула.

— Как и все серьезные фильмы Касла, этот тоже не был фильмом. Всякие разрозненные куски, которые он намеревался когда-нибудь собрать воедино. Сцены, снятые в Мексике, сцены, снятые в студии, но ничто не закончено, все перепутано. На сей раз Макс думал, что у него действительно прекрасная возможность сделать что-то настоящее, потому что там был Орсон Уэллс. У Орсона была куча денег. И ему очень нравилась эта история про аборигенов и джунгли. Такая жуткая история. Ты ведь знаешь эту книгу?

Я сказал, что знаю.

— Жуткая. Когда Макс впервые рассказать мне это, я ее сразу же возненавидеть. Но он говорить, что это будет кино о наши дни — о зле внутри человека, о том, как всюду цивилизованные люди становятся дикари. Ну я тогда говорить, что я буду сниматься, потому что это много значить для Макса. А еще потому, что я думал, это будет мой последний кино. Так оно и было.

Эти воспоминания явно были для нее мучительны. Я понимал, что обратился к ней с жестокой просьбой. Но выбора у меня не оставалось: теперь или никогда. Я продолжал настойчивые расспросы.

— Понимаешь, ответила она, — я не очень ясно помню. У меня в голове все смешалось. Я хотела помочь Максу, но ему нужны были такие крайности. Да, нагота. Ладно, я не возражать. Мы с Макс делали такое кино и раньше. Но на сей раз он хотеть больше. Он хотеть, чтобы я заниматься любовью с актером. По-настоящему, ты понимать? Он хотел снять это на пленку как порнофильм.

— А кто был актером?

— Чернокожий. Его звали Денди Уилсон. Он не был актером. Он был танцором в одном из клубов. Красивое тело. Очень сильный. Макс одеть его как птица.

— Птица?

— Да. Я думай, он должен быть вроде какого-то божка, как у язычников, ты ведь знаешь? Он иметь такие большие крылья. А на лице — маска, будто это орел или ястреб. На него очень страшный смотреть. Это «несказанный ритуал», так Макс говорить. Так сказано в книге. Жертвоприношение. Мы к этому очень серьезно относились. Мы должны были это прочувствовать.

Она замолчала. Я видел, она заново переживает что-то — не просто неприятное, а возможно, оставившее в ее душе незаживающую рану. Я продолжал нажимать.

— В какой-то момент он дал вам меч, правда?

В ее глазах мелькнул огонек — вспомнила.

— Да, там был меч, — Она снова замолчала.

— Это было опасно?

Ее передернуло, но она продолжила.

— Понимаешь, я это не могла сделать — то, что было нужно Макс. Я не могла заниматься любовь с этот черный парень. Я никогда прежде этого не делала для кино. Только понарошку. Я сказала Максу, что не могу. Ну а он тогда давать мне кое-что, чтобы сделать мне это полегче.

— И что он вам дал?

— Одну из своих проклятых таблеток. У меня от нее кружиться голова. Все в голове, как сумасшедший. Вот почему я многое не помню. Но я помню… Я помню, что мне Макс все время говорил. Что Денди — это не Денди. Что он — Бог, истинный Бог. У меня в голова все смешалось. Я думать, что занимаюсь любовью с Бог. Я не знаю, что мы делали — я и Денди. Но я думаю, это было очень нехорошо. А потом Макс мне говорить, что я должна взять меч… — Она погрузилась в долгое, напряженное молчание, уставившись в стену за моей спиной, словно на ней были начертаны ее воспоминания.

— И делать что? — спросил я, выуживая из нее слова.

Голос ее стал хрупким, ломким.

— Отрубить ему голову, — Она уставилась на меня больными, вопрошающими глазами, словно я мог ей объяснить, зачем Максу нужно было от нее это, — Но я не мог это сделать. Потому что от таблетки все становится как взаправду. Я уже не понимала, что это кино, — В ее голосе послышалась виноватая нотка, — Я думать, я по-настоящему убивать Бог, — Она издала нервный смешок, — Я не верующая. Но вот тогда… не знаю. Эта таблетка делать странный вещи со мной там, внутри. Я начинать плакать. У меня быть истерика. Я не могла сделать это с мечом. Но Макс меня заставлять. «Убей его! — говорить, — Убей! Убей!» И я очень испугаться. Потому что я думать, Макс сошел с ума. «Убей его!», — кричит. И… я… сделать… это.

Она несколько раз глубоко вздохнула, пришла в себя.

— Ну, это же было кино. Ведь Денди на самом деле не умер.

— Да, не умер. Но у меня в голова все перемешалось. Понимаешь, он для меня не быть Денди. Он быть Бог. И я с ним занималась любовью и убила его. Мне потом долго об этом сны снились. Я не могла простить Макс, — В ее глазах заблестели слезы. Она в смущении утерла их. — Нельзя так мучить людей, чтобы сделать кино. И потом, это кино все равно никогда не было закончено, ведь правда? Потому что как они могли показать что-нибудь в таком роде в кино?

Мне было стыдно за то, что я заставил ее заново пережить тяжелые воспоминания. Я дождался, когда она успокоится, а потом спросил:

— А этот ритуал, который Макс заставлял вас играть, — вы о нем что-нибудь знаете? Что он значил? Откуда Макс его взял?

Она покачала головой.

— Макс мне ничего не говорить — только играй. Он так не сказал, но я думаю, для него это было очень религиозно. Он хотел, чтобы все было сделано точно так, как ему нужно. Он хотел, чтобы мы с Денди относились к этому серьезно. Я думаю, что такие вещи нельзя показывать в кино.

— А таблетка? — спросил я, — Вы не знаете, что это была за таблетка?

Она отрицательно покачала головой.

— У Макса было много таблеток. Для кино, для бхога, для хорошего настроения. Некоторые он брать у близнецы — Рейнкинги. Эти таблетки, я думаю, были для всяких религиозных вещей.

Такси уже ждало меня у канала рядом с ее домом, а я в последний раз просматривал свои записки. Внизу последней страницы у меня было написано: «ПД —?» Это давало мне возможность закончить на приятной теме.

— А эта музыка — вы знаете, почему Касл ее выбрал? — Она не поняла, и тогда я напел несколько нот из песенки «Прощай, дрозд».

Она улыбнулась.

— Ах это! Это была любимая песенка Макса. Он ее всегда насвистывал. Он говорил, что может ее петь на пятнадцати языках. Ты знаешь слова? — Я сказал, что не знаю, ну, или знаю очень плохо. Она попыталась мне напомнить. — Очень грустная песенка. Что-то там вроде… никто меня не любит, никто меня не понимает. Да?

— Да, что-то вроде этого, — сказал я.

— Макс сказал, что это очень старая песенка, древняя.

— Не думаю.

— Он так говорил. Он говорил, что эта песенка времен фараонов.

— Ерунда. Конечно же нет.

Мы теперь стояли на крыльце ее дома — прощальный поцелуй.

— Понимаешь, Макс был большой шутник. Ему нельзя было верить. Может, он и со мной и Денди шутил на тех съемках, — Она взвесила эту мысль и покачала головой, — Нет, не думаю.

Глава 18

Доктор Бикс

Сиротский приют представлял собой вросший в землю каменный бастион в старом Цюрихе — на западном берегу реки. Даже в яркий солнечный день и на фоне великолепия заснеженных альпийских вершин он омрачал собою округу, словно притаившаяся птица-падальщик. Казалось, на его безрадостных стенах следы не только времени — бороздки, оставленные на камне столетиями дождей, вполне могли быть проточены слезами, пролитыми из этих окон, что напоминали глаза, омраченные отчаянием. Я подумал, что штаб-квартира Сироток бури вполне могла бы послужить Каслу антуражем для создания фирменной касловской атмосферы ужаса в одном из его фильмов.

Вделанная в стену вестибюля дощечка извещала меня на трех современных языках и на латыни, что я нахожусь в одном из старейших зданий города, построенном — первоначально как школа — на заре реформации великим швейцарским протестантским вождем Цвингли{255}. Сироты заняли это сооружение в 1739 году, добавив к нему несколько новых корпусов и посвятив его служению «свету, который горит во тьме и остается тайной». Если все остальное на дощечке было написано на французском, немецком и итальянском языках, то последняя фраза присутствовала только на латыни, в которой я был полным профаном. Но у меня была масса времени, чтобы расшифровать значение латинских слов. Хотя я и договорился заранее о встрече с неким доктором Биксом (главным администратором ордена), мне около часа пришлось прождать в прохладном мраке вестибюля.

Я сидел на жесткой деревянной скамейке, а передо мной сновали туда-сюда одетые в черное мужчины и женщины и мерили меня неприветливыми взорами. Облачение их было священническим, но я никак не мог определить, к какой церкви они принадлежат. Хотя я, конечно, и не был авторитетом по священническим одеяниям. Тем не менее я не сомневался: их одежды гораздо строже, чем любые одеяния католических монахов, которые я когда-либо видел. Их облачение включало черный чепец в обтяжку, отчего мужчин (гладко выбритых) было трудно отличить от женщин. Высокие, накрахмаленные белые воротники почти закрывали глаза, отчего мне казалось, будто меня изучают тайком, из-за угла. Я вспомнил: Ольга говорила мне, что сироты — не католики. Старше, чем католики, — так, кажется, она сказала? Но разве католики не числили свою историю с первых дней христианства?

Сомнений в том, что сироты — христиане, у меня не было. Их символ (мальтийский крест) виднелся повсюду — на освинцованных оконных стеклах, в деталях интерьера. Массивный крест был подвешен к потолку над дверью, которая открывалась в центральный коридор. Но у него была одна особенность. Там, где поперечины пересекались, имелся круг, а в нем — некий знак. Я рассматривал его какое-то время и наконец пришел к выводу, что это буква А, на горизонтальной палочке которой начертана буква X. АХ. Мне это ничего не говорило. Я вдруг пожалел, что так мало знаю историю религии. В воскресной школе в Модесто обучение сводилось к тому, чтобы вбить мне в голову одну мысль: все, находящееся за границами свободного методизма, есть пустыня, отравленная идолопоклонством и папизмом. Откуда же тогда могла взяться христианская церковь, старше, чем католическая?

Хотя это здание и называлось приютом, ни в одном из залов или комнат, куда я сумел заглянуть за время ожидания, никаких сирот не обнаружилось. Потом, выглянув в одно из узких бойниц-окон коридора, я увидел детей — числом около двадцати, — которых в две шеренги вела по пустому, посыпанному гравием двору монахиня… или священник? Дети были одеты не менее строго, чем священнослужители, — такие же высокие воротники и чепцы. На мальчиках штанишки до колен, на девочках — юбки, под которыми — длинные, черные чулки, уходящие в черные высокие ботинки. Дети маршировали, высоко подняв голову, не глядя в стороны, молитвенно сложив руки на животе. Они были такие невеселые, маленькие, несчастные — я почувствовал к ним сострадание. Они вполне могли бы быть бездомными мальчишками из какого-нибудь романа Диккенса.

Я смотрел, как они топают к отдаленному корпусу, и тут у меня за спиной раздался голос: «Доктор Бикс готов вас принять». Это была та же монахиня, что встретила меня у дверей больше часа назад. Сестра Леонина — так она назвалась. Молодая женщина, вероятно, довольно красивая, но ее красота терялась за отсутствующим выражением, надетым на лицо как маска. Не сказав больше ни слова, она пошла по одному из мрачных коридоров в хорошо оборудованный, хотя такой же мрачный кабинет.

Доктор Бикс, маленький, круглолицый человечек лет пятидесяти, был почти совершенно лыс. Судя по глазам с тяжелыми веками, он хронически страдал от скуки. Одет он был не так строго, как остальные: простой черный костюм и темный свитер с высоким воротом. На шее у него висела цепочка с мальтийским крестом. Когда я вошел в его кабинет — узкую комнату с высокими потолками, всю уставленную книжными шкафами и довольно темную даже в этот солнечный день, — он приветствовал меня коротким кивком головы и не очень радушным взглядом. Я спрашивал себя, на каком из трех швейцарских языков он предпочтет со мной говорить, но его английский был безупречен.

— Профессор Гейтс, присядьте, пожалуйста. — Приглашение было холодно-формальным, а за ним последовала долгая пауза. Что мне нужно было объяснять?

— Я занимаюсь исследованиями кинематографа… История, теория. Приехал из Калифорнии, работаю там в университете. В Лос-Анджелесе. Калифорнийский универ…

— Да-да, я знаю, — вмешался он. — Не путать с университетом в Беркли или во всяких других городах штата. — Он явно красовался, но я благодарно улыбнулся ему за помощь, — И с Гарвардом тоже, — добавил он, — Холодный взгляд, сопровождавший это замечание, наводил на мысль, что он таким образом ставит меня на место. Моя улыбка несколько помрачнела, но не пропала.

— Я занимаюсь исследованиями фильмов Макса Касла, — продолжил я, — Фон Кастелла… он, кажется, воспитывался в одном из ваших приютов.

Он ответил своим едва заметным кивком.

— Да. И?

— Меня интересуют ранние годы Касла… в приюте. Я подумал, может быть, у вас сохранились какие-нибудь документы… — Я принялся нервно рыться в своем портфеле, но прежде чем я успел вытащить и презентовать ему мою брошюрку, он вытащил такую же из своего стола и положил передо мной.

— Мы знаем кое-что о вашей работе, профессор Гейтс. Добротное, основательное исследование, — Он, вероятно, заметил мое удивление при виде этой книжки в его руках, — У нас очень неплохая библиотека литературы по кино, — объяснил он, — Только я не могу понять, почему вы считаете, что годы, которые герр Кастелл провел с нами, могут иметь отношение к вашей работе. От его приютского детства до работы в Соединенных Штатах большой путь. Какие тут могут быть связи?

— Он ведь кое-что узнал о кино именно у вас, в приюте. Разве нет? В любом случае, ранние влияния всегда важны в работе любого художника.

— Ранние влияния… — Он повторил эти слова так, словно они были произнесены на непонятном ему языке.

— То, чему его научили в вашей школе — о вашей религии, например.

Я почувствовал, что этой своей фразой понизил температуру в комнате градусов на десять. И без того холодный тон доктора Бикса стал ледяным.

— И много вы знаете о нашей вере?

— Нет, не то чтобы много. Я надеялся…

— Позвольте узнать, а вы — человек верующий?

— Нет, сейчас нет.

— Сейчас нет. — Он произнес эти слова с сардонической интонацией. — Но воспитывали вас, вероятно, в религиозных убеждениях?

— Да. Мои родители были методистами.

— Методистами. — Он взвешивал это слово, как какой-нибудь неудобоваримый аппетитный кусочек — гурман, вкушающий последний изыск от «Макдональдса», — И вы, значит, считаете, что поэтому ваши научные интересы находятся под влиянием методизма?

— Да нет, вряд ли. Вовсе нет, — Я даже не мог себе представить, как повлиял бы на меня методизм.

— Ну вот, — продолжал он, — Макс Кастелл отошел от религии своего детства точно так же, как и вы отошли от веры, в которой вас воспитывали. Лучше бы вам исследовать, какое влияние на него оказали Фриц Ланг или Джозеф фон Штернберг.

— Но насколько мне известно, члены вашей церкви, сироты, как и он, неизменно были рядом с ним, когда он работал в Голливуде.

— Неужели?

— Вам знакомы братья Рейнкинги?

— Братья?

— Я думаю, они были братьями. Близнецами. Киномонтажеры. Они помогали Каслу во всех его…

— Да-да-да. Я их неплохо знал. Они какое-то время после войны преподавали в этой школе. Многие наши выпускники, как и Рейнкинги, конечно же, работали в кино, и не только с Кастеллом.

— Я знаю, что они поддерживали связи с одним из ваших приютов в Южной Калифорнии. Если не ошибаюсь, он находится в горах к северу от города, да?

Доктор Бикс подчеркнуто не стал уточнять местонахождение приюта.

— Поддерживал связи — может быть. Но насколько тесные? Вот в чем вопрос.

— Касл пытался получить деньги у вашей церкви — это мне известно.

— И ему это удалось?

— Не знаю.

Доктор Бикс развел руки — мол, его слова подтверждены.

— Со временем, профессор Гейтс, герр Кастелл потерял всякий интерес к нашей церкви, кроме меркантильного. Да, он много раз обращался к нам. Не могу вам сказать, сколько раз он получал гранты или ссуды и на каких условиях. Вы же понимаете, это было до того, как я сел в это кресло. Наш орден старается быть щедрым по отношению к своим выпускникам. Герр Кастелл, вполне возможно, и получал от нас какие-либо деньги. Но это совсем не то же самое, что оставаться в вере. Вспомните великих художников Возрождения, которым покровительствовали Папы. Многие ли из них были преданными сынами церкви?

Доктор Бикс словно бы хотел внушить мне, что Сиротки бури отнюдь не гордились Максом Каслом и не сохранили добрых воспоминаний об этом человеке. Но я продолжал свои расспросы.

— А у вас случайно не могли сохраниться какие-нибудь его школьные работы — бумаги, рисунки, заметки, что угодно? Может быть, они наведут меня…

Он категорически покачал головой.

— Герр Кастелл учился в нашей школе в Дессау — она была полностью уничтожена во время войны. Все ее архивы, вероятно, погибли вместе со всем остальным, как это ни печально.

Тут я понял, что владею информацией, которая может заинтересовать доктора Бикса.

— Но вообще-то один из фильмов Касла был спасен из Дессау после войны… американской армией.

В первый раз в его глазах сверкнул огонек внимания.

— Да?

— «Иуда в каждом из нас». О нем говорится в моей монографии.

— Ах, да, — сказал он, неторопливо перебирая страницы моей брошюрки, — Вот, значит, где вы нашли этот фильм. Строго говоря, его можно назвать собственностью нашей церкви.

Я этого не ожидал.

— Что ж, вот и от войны какой-то прок, — В ответ он только поднял брови, — Я думаю, фильм никогда не был в прокате.

— На самом деле он даже был запрещен, разве нет?

— Да, в нем много необычных эффектов. Сильная работа. Вы ее когда-нибудь видели?

— Нет, не видел.

У меня зрела одна идея.

— А знаете, я бы мог сделать для вас копию этого фильма. Может быть, фильм заинтересует ваших учащихся.

Я увидел, что это предложение его заинтересовало.

— Это было бы мило с вашей стороны. Мы со своей стороны, конечно же, покроем расходы.

К моему облегчению, я начал чувствовать, что становлюсь для доктора Бикса не только нежданной головной болью. Но сколько еще своего времени он мне пожалует? Мне так много хотелось узнать о том странном учреждении, в котором я находился, но я не знал, о чем его спросить. Вопросы, которые приходили в голову — о воспитании детей, о дисциплине, наказаниях, поощрениях, — казались мне не очень уместными. Другие — о древних ересях — я просто никак не мог сформулировать. У меня было такое чувство, что, имея дело с доктором Биксом, я разговариваю (или пытаюсь разговаривать) сквозь прах столетий с человеком, для которого эпоха крестовых походов или древнего христианства все еще остается живой реальностью. Наконец не в силах придумать ничего лучше, чтобы продлить визит, я спросил:

— Нельзя ли мне поближе познакомиться с вашей школой?

Мне показалось, что эта просьба его удивила. Он нарочито посмотрел на часы, но согласился.

— Да, конечно, почему нет, если вам интересно. Я, пожалуй, смогу уделить вам немного времени.

Он собственной персоной повел меня на непродолжительную экскурсию, по пути лишь кратко называя помещения и их назначение. В основном это были классные комнаты, где за столами сидели угрюмые ученики, слушая преподавателя — священника или монахиню. В приюте были большая, хотя и мрачноватая библиотека, спортивный зал, несколько научных лабораторий с довольно неплохим на первый взгляд оборудованием.

Приблизительно через час мы оказались на нижнем этаже главного здания. Доктор Бикс открыл дверь и пригласил меня в ярко освещенную, свежеокрашенную, недавно переоборудованную комнату. Если бы я ничего не знал о сиротах, то увиденное меня бы удивило: несколько рядов рабочих столов и на каждом — мувиола{256}. Несколько ребят увлеченно работали за столами, многие — со знанием дела. Внезапно средневековая мрачность приюта уступила место гвалту современной производственной школы.

Доктор Бикс позволил мне пройти по комнате и посмотреть, что делают ученики. Казалось, ему было любопытно, как я реагирую на увиденное. Дети работали с таким энтузиазмом, что почти не обращали на меня внимания. Каждый изучал пленку на мувиоле, прокручивая ее то быстро, то медленно, то останавливая какие-то кадры, то делая записи. Некоторым показывали, как монтировать и делать склейки. Мы остановились у столика, за которым девушка лет шестнадцати внимательно рассматривала пленку, прокручивая ее кадр за кадром. На кадрах были изображения плывущих мужчины и женщины. Она прокрутила секунд тридцать, потом перемотала пленку и прокрутила ее еще раз, потом еще и еще. Поскольку она вроде бы не возражала, я наклонился к экрану мувиолы и внезапно узнал лицо. Это был Джоэл Маккри{257} — кинозвезда. Он плескался в воде с… Я уставился на экран. Как же ее звали?.. Ах да, Долорес дель Рио{258}.

— Я знаю это кино, — сообщил я доктору Биксу, — Это… — Но названия я не смог вспомнить.

Доктор Бикс повернулся к девушке за столиком и задал ей вопрос на немецком. «Der Paradiesvogel», — ответила она.

— «Райская птица»{259},— сказал он мне.

— Ну конечно же.

Я видел эту старую голливудскую картину много лет назад в ночной телевизионной программе — любовная история на острове. Абсолютно ничем не примечательный фильм. Я недоумевал — что может девушка так внимательно изучать в этом фильме.

— Классикой его, пожалуй, не назовешь.

— Понимаете, — ответил доктор Бикс, — мы здесь делаем упор на технической стороне. А потом мы в воспитательных целях как можно чаще привлекаем работы наших выпускников.

— В этом фильме работал кто-то из ваших учеников?

— Много лет назад. Еще до меня. В этом фильме они делали, кажется, свет и монтаж.

— Вы хотите сказать, что в титрах есть фамилии ваших учащихся?

На лице доктора Бикса появилось неуверенное выражение.

— Возможно. А может, и нет. На студиях в этот ранний период (в особенности в Америке) часто невозможно было определить, кто выполнял техническую работу. Сколько раз труды наших учеников так и оставались неоцененными. В данном случае наши преподаватели очень высоко ставят эпизоды подводных съемок. В техническом смысле это настоящая «классика».

Я снова взглянул на экран мувиолы. Девушка за столиком снова и снова просматривала кадры с Джоэлом Маккри — как он ныряет и выплывает из-под лодки, а потом наконец обнимает Долорес дель Рио. Потом эта парочка, смеясь и брызгаясь, плывет прочь от камеры. По мере того как я смотрел, эпизод и в самом деле приобретал некий гипнотический эффект. Все дело было в воде. Она заполняла маленький экран мувиолы полосками и блестками света, которые были мне знакомы. Макс Касл точно так же использовал воду в нескольких своих фильмах.

Когда я поднял глаза, на лице доктора Бикса играла едва заметная, сухая улыбка.

— В этом что-то есть, не правда ли?

Я снова повернулся к девушке за мувиолой — погруженная в работу, она не обращала на меня никакого внимания. Теперь она взяла какой-то инструмент и поднесла его к глазу. Я сразу узнал его, хотя он и отличался от того, которым я как-то раз воспользовался в просмотровой Зипа Липски, — этот был длиннее и сделан из какого-то пластика, явно не так давно.

— Это ведь саллиранд, правда? — спросил я. По лицу доктора Бикса было видно, что он не понял термина. — Устройство для просмотра…

Он посмотрел на меня удивленным взглядом.

— Вы где-то уже видели такой?

— Он был у старика-оператора, который когда-то работал с Каслом. Старик мне его показывал.

— Он все еще владеет этим инструментом?

— Он умер. А что стало с саллирандом, я не знаю. Наверное, правильно он называется как-то иначе.

— Мы его называем анаморфный мультифильтр. Он дает возможность осуществлять более сложный анализ света. Это одно из наших изобретений.

— Вы позволите?.. — обратился я к девушке за мувиолой и протянул руку за саллирандом.

Она подняла глаза на доктора Бикса, спрашивая его разрешения. Тот помедлил, потом согласно кивнул, но сначала наклонился над столом и что-то сделал с мувиолой.

— Позвольте мне настроить его для вас, — сказал он. Он довольно умело перемотал пленку вперед на несколько секунд, — Смотрите. Вам это может показаться любопытным.

Встреча Джоэла Маккри и Долорес дель Рио, которую изучала на пленке девушка, осталась позади, и я спрашивал себя, что решил пропустить доктор Бикс, прежде чем позволить мне воспользоваться саллирандом. Посмотрев, я увидел образ, который был мне хорошо знаком. Вихрь света Макса Касла, всепоглощающий мальстрём, который засасывал все с экрана в темноту. Хотя этот эффект и производил сильное впечатление, я был уверен, что на отмотанном куске было кое-что не менее интересное. На тайном языке Касла вихрь всегда означал конец потока образов, завершение, навевающее чувство глубокой тоски или тревоги. «Настроив» пленку, доктор Бикс утаил от меня материал, который мне хотелось бы увидеть больше всего. Несколько секунд я смотрел в окуляр.

— Очень остроумно, — сказал я и вернул саллиранд девушке. — Вы никогда не думали наладить коммерческий выпуск вашего мультифильтра?

Доктор Бикс усмехнулся, услышав такой вопрос.

— Такая примитивная маленькая игрушка! Профессиональному кинематографисту она ни к чему — я в этом абсолютно уверен. Для нас это обучающее средство и ничего более.

— А мне бы вы не могли продать один?

Я видел, как он ищет предлог для отказа.

— В настоящее время… у нас нехватка этих приборов. Даже нашим ученикам не хватает. Но я буду иметь в виду вашу просьбу, — Он даже не пытался придать правдоподобие своей лжи.

Мы остановились у двери, и я еще раз кинул взгляд на классную комнату.

— Очень необычная дисциплина для сиротского приюта — кинематография, — сказал я, надеясь услышать еще какие-нибудь объяснения этого необычного явления.

— А почему бы и нет? — ответил доктор Бикс. — В прошлом приюты всегда пытались научить своих выпускников каким-нибудь полезным профессиям. Столярное дело, сапожное дело, портновское дело. В современном мире кино — такая профессия, что наши выпускники смогут найти себе занятие во многих частях света.

— Не подумайте, что я высказываю неодобрение, — поспешил добавить я, — Напротив, я считаю, это просто замечательно, что вы даете своим ученикам шанс заниматься творческой работой.

— Творческой? Боюсь, что вы ошибаетесь. Как я уже говорил, наша подготовка ограничивается технической стороной дела. Освещение, съемка, монтаж. В особенности монтаж. А в последнее время и некоторые специальные эффекты. Мы полагаем, что на эти профессии всегда будет спрос.

— Но Макс Касл был режиссером.

— Верно. Но это было очень давно. Понимаете, в те времена трудно было даже предположить, что режиссура станет чем-то большим, чем набор технических операций. Поначалу режиссер был такой же нетворческой фигурой, как и оператор. Но очень скоро благодаря таким людям, как ваш мистер Гриффит, его роль выросла, режиссер стал художником.

— А что такого плохого в художественности?

Он ответил, глубоко вздохнув:

— С художественностью приходит и характер. А с характером — непредсказуемость. Темпераментных людей трудно контролировать.

— А вы хотите контролировать ваших учеников? Даже когда они выходят в большой мир и действуют самостоятельно?

Доктор Бикс смерил меня долгим пустым взглядом. Я почувствовал, что у него вырвалось лишнее. Он поправился.

— Только в том смысле, что мы хотим гордиться трудами наших выпускников. Мы хотим, чтобы они соответствовали самым высоким стандартам. Человек вроде герра Кастелла… может стать непредсказуемым.

— И поэтому вы больше не готовите режиссеров?

— Да, уже некоторое время, и главным образом из-за того, что случилось с герром Кастеллом. Но вопрос обсуждается уже много лет. Может быть, в один прекрасный день мы снова…

Выйдя из монтажерской, мы миновали дверь с маленьким окошком в ней. В окошко я увидел затемненную комнату, темноту которой прорезал луч проектора, направлявшийся к невидимому мне экрану. Я спросил доктора Бикса — нельзя ли мне войти. Он взвесил мою просьбу.

— Вы говорите по-немецки? — спросил он.

— Нет.

— Тогда, боюсь, вам будет там скучновато. Впрочем…

Он провел меня к другой двери, которая открывалась в проекционную будку, где с проекторами работал священник. Впереди был небольшой зал, в котором сидели несколько десятков учеников. Урок был в самом разгаре. Я не понимал ни слова, но узнал фильм, о котором шла речь. На экране перед собой я увидел дерганые покадровые движения маленькой Ширли Темпл и Билла Робинсона. Это был отрывок из фильма «Самый маленький мятежник»{260}, эпизод, который часто воспроизводится в работах по истории кино и на киноплакатах — непреходящая голливудская икона. Клер, вовсе не будучи поклонницей Ширли Темпл, как-то раз показала этот фильм в «Классик», воздавая тем самым должное Робинсону; к показу она подготовила эссе, в котором описывала, что приходилось терпеть от студий даже лучшим чернокожим талантам. Робинсон и Ширли без музыки, отбивая чечетку, поднялись по короткому лестничному пролету, развернулись и в ритме степа спустились вниз. Потом экран потемнел, а еще через секунду эпизод начался заново — пленка была заправлена в проектор петлей. Как и в монтажерской, здесь этот внешне ничем не примечательный эпизод, длиной не более минуты при нормальной промотке, изучался во всех подробностях. Священник, который вел урок, показывал на те участки экрана, где я не видел ничего особо интересного. По его указаниям киномеханик время от времени высветлял изображение или погружал его в полную темноту.

Во время этих манипуляций я заметил игру света и тени на заднем плане за фигурами Ширли и Боджанглеса; казалось, эта игра подчеркивает контраст между белокурой маленькой девочкой и стариком-чернокожим. Ключевым в эпизоде явно был момент, когда два актера разворачивались наверху лестницы и начинали спуск. Эти несколько секунд повторялись снова и снова, а священник живо объяснял важность этих кадров. Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел, что несколько учеников рассматривают экран через саллиранды. Но даже и без этого инструмента после четырех-пяти покадровых прокруток я почувствовал что-то необычное — опускающаяся тень между девочкой и стариком. Она упала на яркое световое пятно на темном глянцевом лбу Билла Робинсона, а потом как-то странно покатилась к Ширли.

Я был неплохо знаком с тайными приемами Макса Касла, а потому сразу же подумал, что он вполне мог в одном из фильмов использовать нечто подобное или позволить сделать это близнецам Рейнкингам. Конечно же, я не мог без внимательного изучения сказать, что скрывается за видимыми мне изображениями, но учеников здесь явно обучали тому же искусству, которое преподавали Каслу за два поколения до них. И еще кое-что. Как и почти всегда при просмотре касловских фильмов, я почувствовал смутное беспокойство, отвращение, которое начисто разрушало невинность и добрый юмор, заложенные режиссером в эти кадры. Такого рода чувство никак не вязалось с героинями Ширли Темпл.

Я наклонился к доктору Биксу и вполголоса спросил у него:

— В этом фильме тоже участвовал кто-то из ваших выпускников?

— Да.

— Видимо, тоже классика?

Он улыбнулся в ответ.

— Если знаешь, что нужно искать.

У меня было отчетливое ощущение, что он играет со мной, пытается понять, как я воспринимаю те немногие примеры учительских наставлений, которые он позволил мне наблюдать. Доктор Бикс понятия не имел, сколько мне известно о тайных приемах Макса Касла помимо того, о чем я поведал в своей брошюрке. Пытался ли он теперь это выяснить?

Когда мы вышли из просмотровой, я словно бы ненароком спросил:

— Вы не знакомы с французским киноведом по имени Виктор Сен-Сир?

— О да. Он в последнее время изучает работы Кастелла. У меня есть его статья. Типично французское исследование. Так сухо, так геометрично.

— Я был у него в Париже несколько недель назад. Очень познавательное знакомство.

Доктор Бикс кивнул.

— Не сомневаюсь. Сегодня многие специалисты серьезно занимаются изучением кино. Кто бы мог подумать? Больше уже невозможно хранить свои маленькие секреты.

— Unenthüllte. Вы это имеете в виду? — Это слово ничего ему не сказало, а если и сказало, то он не подал вида. — Касл, кажется, так это называл. Тайное.

— А, понимаю. Это очень похоже на Кастелла — сгущать краски. Если вы читали работу Сен-Сира, то знаете, что его Unenthüllte — не что иное, как оптические иллюзии. Вероятно, мсье Сен-Сир проанализировал для вас кое-какие из его трюков.

— Да. А есть и другие — их я сам сумел найти.

— Значит, вы понимаете, чем сейчас занимаются учащиеся. Маленькие упражнения в светораздвоении.

— Да. Касл этим широко пользовался. Значит, он этим приемам научился в приюте?

— Некоторым — да. А некоторым приемам мы научились у него, после того как он нас покинул. По мере развития технологии ему удалось придумать кое-что новое. Умный человек. Лучше многих наших монтажеров. Он время от времени приезжал — читать лекции нашим преподавателям. Обычно он ждал хорошей платы за свои уроки. В то время эти методы были известны только в нашей школе. Вот почему я назвал их «секретами». Однако теперь…

— Даже теперь, я думаю, эти приемы почти никому не известны.

Он пожал плечами.

— Сегодня неизвестны, а завтра о них будут знать все. Это всего лишь вопрос времени. Мы больше не считаем, что имеет смысл пытаться сохранить эти трюки в тайне.

— По-вашему, это все, что они собой представляют, — трюки?

Он вернул этот вопрос мне.

— А что еще? Маленькие придумки, чтобы усилить кадр, придать остроту истории. Все это очень по-детски, вы так не считаете?

Мы направлялись назад — в кабинет доктора Бикса. По дороге в одном из коридоров мы прошли мимо доски объявлений. На ней среди других сообщений был отпечатанный на мимеографе листок со списком фильмов, запланированных к показу на уикенды в течение нескольких ближайших месяцев. Там были немецкие, французские, индийские и японские фильмы. Почти ни одного из них я не знал, кроме нескольких французских. Мне сразу бросились в глаза старые немые сериалы Луи Фейада — «Фантомас» и «Вампиры»{261}. Ничего выдающегося, конечно, но большая редкость. Я вспомнил, что Клер как-то пыталась заполучить эти ленты, но ничего не вышло. Я пробежал глазами страничку и был поражен тем, что все названные там фильмы, похоже, были невысокого уровня: судя по названиям — триллеры, мелодрама, комедии низкого пошиба. Не были исключением и американские картины. Четыре фильма братьев Ритц. Два из них я знал — «Один на миллион» и «Горилла»{262}. Клер как-то показывала их в «Классик», но пришла к выводу, что труды по их добыванию не стоят свеч.

— Это тоже работы ваших выпускников? — спросил я доктора Бикса, показывая на список.

— Да, в своем большинстве. Ну да это дела давно минувших дней.

— А Луи Фейад? Тоже дела давно минувших дней?

— Но это не Фейад. Может быть, кто-то из его помощников.

— А братья Ритц?

— Там есть довольно интересная работа со льдом.

Он имел в виду картину «Один на миллион» — один из неудачных фильмов конца тридцатых с Соней Хени.

— Лед, вода, стекло, — сказал я, — Макс Касл тоже вовсю ими пользовался.

Доктор Бикс улыбнулся в ответ.

— Проводники света.

Единственным строением на территории приюта, обладавшим хоть какими-то архитектурными достоинствами, была церковь. Она вросла в землю, как и остальные сооружения, но ее романские обводы не производили столь угнетающего впечатления. Доктор Бикс хотел было пройти мимо, но я проявил вежливое упорство — мне хотелось осмотреть ее. Он опять посмотрел на часы, но согласился, однако в его манерах сквозило нескрываемое нетерпение.

Снаружи церковь казалась огромной неосвещенной пещерой. Но когда мы прошли через внушительный каменный портал, я буквально отпрянул назад — мне показалось, что внутри бушует пожар. В помещении церкви плясали тени. Они вращались и вихрились на стенах и потолке. Эффект, производимый простейшими средствами, был впечатляющим. Вдоль стен располагались ряды маленьких свечей. Над каждой свечкой помещался вращающийся металлический кружок; в середине его были нарезаны и соответствующим образом загнуты ребрышки, образующие что-то вроде лопастей. Когда тепло, поднимающееся от свечей, попадало на лопасти, кружок медленно вращался, а на стенах начиналась головокружительная пляска света и тени. Эффект был настолько сильным, что я почти забыл о внутреннем украшении церкви — витражах и нескольких барельефах вдоль боковых проходов. Вглядываясь сквозь пульсирующую темноту, я увидел, что тема всех сюжетов одна и та же — самые жестокие зверства: сжигание на костре, обезглавливание, распятие, сажание на кол. Остановившись под окном, витраж которого живописал жуткую сцену расчленения, я отважился на замечание.

— Мрачновато для школы.

— Это мученики нашей церкви, — объяснил доктор Бикс, но больше ничего не добавил. Единственной вещью в церкви, сюжетно не связанной с кровопролитием, была большая фреска за алтарем. Я подошел поближе, как только обратил на нее внимание. Как и все в церкви, фреска оживала в мерцании свечных огней.

На переднем плане находились трое бородатых стариков — они стояли на коленях в молитве, закатив глаза к небесам. В верхней части картины парила темная, окруженная сиянием птица, которая распростерла свои крылья над тремя старцами, словно защищая их. Лучи света от груди птицы устремлялись вниз — к головам трех молящихся. Между ними и птицей в воздухе плавала женщина. Ее тело в нескромных местах покрывала полупрозрачная ткань, но и при этом оно казалось слишком чувственно-откровенным для религиозной картины. В высоко поднятой правой руке, указующей на птицу, женщина держала сверкающий меч с насаженным на него кровавым сердцем.

Фреска потемнела от времени, детали терялись в пляшущем свете часовни. Но и того, что я видел, было достаточно. Недолго думая, я выпалил:

— Я уже видел это.

Доктор Бикс смерил меня скептическим взглядом.

— Вряд ли. Мы никогда не позволяли ее воспроизводить.

— Но я видел. Макс Касл перед смертью сделал набросок этой картины. Этот набросок лежит в моем университетском кабинете. Он хотел использовать эту сцену в «Мальтийском соколе».

— Вот как! — В голосе доктора Бикса послышалось волнение. — Но как он мог это сделать?

— Я толком не знаю. Думаю, он хотел ее воспроизвести в виде своего рода ретроспективы. Мне точно известно, что он пытался заинтересовать этим режиссера Джона Хьюстона — убедить его вставить эту картину в фильм. Хьюстону эта идея не понравилась.

— Мистер Хьюстон сделал правильный выбор. Какое отношение это произведение искусства могло иметь к безвкусной детективной истории?

— Может быть, оно было связано с птицей. Ведь это же сокол, правда?

Доктор Бикс нехотя ответил.

— Ворон. Символ нашей веры.

Он явно пытался увести меня от фрески и из часовни, но я продолжал изучать изображение.

— А кто эти трое?

— Трое святых нашей церкви.

— А их имена мне ничего не скажут?

— Вряд ли. Они известны как Уцелевшие Святые. Центральная фигура — это Святой Арно.

Признаюсь, это имя мне было незнакомо. Глядя на фреску внимательнее, я увидел, что она отнюдь не дышит спокойствием, как мне показалось сначала. Как и все произведения искусства в часовне, она содержала сцены насилия и страданий. Трое святых стояли на бурном фоне гор и долин, где бушевала непогода. У этого ландшафта было что-то мрачное и судорожное, свойственное холстам Эль Греко. Качество похуже, но ощущение возникало такое же тревожное. Наверху сверкала молния, а вдалеке виднелись крохотные изображения городков — около дюжины их были разбросаны здесь и там среди зубчатых горных вершин; все они объяты пламенем, люди выбегают из домов, их преследуют всадники с мечами и факелами.

Мне захотелось узнать побольше об этой сцене, но у себя за спиной я почти физически ощущал раздражение доктора Бикса. Оно говорило мне, что мое время истекает. Я выбрал вопрос, который интересовал меня более всего.

— А женщина? Кто она?

Он тяжело вздохнул.

— Чтобы объяснить вам иконографию нашей веры, профессор Гейтс, потребовалось бы слишком много времени. Вас удовлетворит, если я вам скажу, что она символизирует Софию, божественную мудрость?

— А меч?

— Лезвие знания — убийственное и просветляющее.

Я не понял, что он имеет в виду, но, поскольку терять мне было уже нечего, рискнул задать дерзкий вопрос.

— А какова была бы символика, если бы женщина и птица были изображены, — я быстро перебрал свой словарь эвфемизмов, — в позе сексуального соития, — Доктор Бикс, казалось, не понял, и я добавил: — Если бы они занимались любовью.

Он усмехнулся — на лице выражение отвращения.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите. Это что — герр Кастелл сделал такой набросок?

— Нет-нет. У меня такое впечатление, что я где-то видел такую картинку.

— Если видели, то она кощунственна.

Оскорбленная нотка в его голосе носила подчеркнуто окончательный характер. Он повернулся и пошел прочь. Я последовал за ним; рассказывать ему о том, что поведала Ольга Телл о «Сердце тьмы», пожалуй, не стоит, решил я; у меня не было сомнений: Касл использовал ее в роли персонажа, называемого Софией — пусть без покровов, окутывающих нескромные места, но уж меч-то там фигурировал, это точно.

Пять минут быстрой ходьбы, и мы снова в кабинете доктора Бикса. Ему оставалось уладить последний вопрос, перед тем как проститься со мной. Он хотел договориться о копировании и отсылке «Иуды». Он дал мне понять, что именно этого и ждет от меня — как плату за экскурсию по школе. Я был готов прислать ему копию фильма, но по возможности тянул, обговаривал всякие подробности. Я был исполнен решимости перед уходом узнать как можно больше о Сиротках бури, их истории, их учении, а самое главное — об их интересе к искусству кино. Я знал, что мои вопросы будут отметены, но, чувствуя, что до моего ухода остаются считанные минуты, пошел напролом.

Правда, начал я осторожно.

— Я надеюсь, вы понимаете, что меня интересует ваша церковь. Мне говорили, что она вроде бы не католическая…

Доктор Бикс поднял на меня вопросительный взгляд.

— Кто говорил?

— Одна моя знакомая актриса. Ольга Телл. Насколько мне известно, она делает крупные пожертвования в ваш приют в Гааге.

— О да, фройляйн Телл. Мы ей очень благодарны. Она права. Мы не католики.

Поскольку он явно не собирался ничего добавлять к этому, я запустил еще один осторожный пробный шар.

— Тогда протестанты?

Он смерил меня в меру осуждающим взглядом.

— Эти две возможности — не единственные. Наша церковь старше, чем эти более поздние и менее значительные ответвления веры.

Еще одна пауза. Еще один пробный шар.

— Но ведь вы христиане?

Ответ на этот вопрос прозвучал с нескрываемым раздражением:

— Несомненно.

— Прошу прощения, — быстро извинился я, — Просто я так мало знаю о религии.

Его твердый, устрашающий взгляд неподвижно остановился на мне.

— Это вполне очевидно, профессор. Поэтому-то я неохотно и говорю с вами о нашей вере. Современный разум потерял восприимчивость к религиозному слову. Вот почему эти материи часто понимаются неправильно. Видите ли, теология — тонкая наука. Чтобы понять в полной мере ее нюансы и оттенки, требуется подготовленный ум. Например, если бы я сказал вам, что наша церковь старше христианского откровения, то интересно, как бы вы это поняли? Может ли христианская церковь быть старше Христа, а состояние благодати — предшествовать тайне Голгофы? Возможно, именно это и гарантирует чистоту доктрины — то, что мы, то есть наши предшественники, были удостоены милости первыми услышать благую весть, когда она пришла. Мы были чутким ухом, глазом, способным видеть. Как вы понимаете, здесь кроется парадокс. Мы — истинные христиане, потому что мы старше христиан. Можем ли мы предполагать, что нас поймут?

— Ясно… Мне кажется, я…

Он понимал, что его ответ выше моего разумения, но продолжал, не дожидаясь моей реакции.

— Есть и еще одна причина моей сдержанности. Вы пришли к нам, поскольку вас интересует Макс Кастелл. Уверяю вас, мы были бы готовы предоставить вам любую информацию о его ранних годах, если бы таковые материалы сохранились. Но, как я вам сказал, их нет. Далее, было бы в высшей степени неверно полагать, что творения позднего Кастелла связаны с нашим религиозным учением, хотя, как я вижу, именно к этому предположению вы склоняетесь. Поверьте мне, герр Кастелл очень быстро отошел от нашей веры, в особенности после отъезда в Голливуд. Там он стал частью совсем другой культурной среды — более мирской. Вероятно, это было неизбежно. Мы продолжаем уважать Кастелла за его мастерство кинематографиста. Вот почему я высоко ценю ваше предложение прислать копию «Иуды Йедермана». Но меньше всего мне бы хотелось, чтобы содержание фильмов Кастелла как-то соотносилось с нашим учением. Это было бы в высшей мере прискорбно.

— Так ваши доктрины… они тайные? То есть вы бы предпочли, чтобы я не задавал свои вопросы?..

— Тайные? — Он помедлил, взвешивая это слово, — Я бы, пожалуй, сказал… укрытые. Да, укрытые, как София на благословенной фреске. Как укрывают драгоценные рукописи, чтобы защитить их от губительного воздействия солнца. Мы не пропагандируем свою веру, чтобы вербовать новичков, профессор. Нам даже научных исследований не требуется. Есть материи, которые могут быть искажены не только откровенной предвзятостью, но и объективностью, продиктованной лучшими побуждениями.

Я почувствовал, что отчаянно краснею под его пристальным взглядом.

— Уверяю вас, доктор, я бы отнесся к вашему учению с полным уважением.

Он опять продолжил так, будто я не сказал ни слова.

— К счастью, наш век отличается материализмом, а следовательно — и широтой взглядов. Поэтому нет необходимости держать свои верования в «тайне». Напротив, таинственность лишь привлечет больше любопытных глаз. В этот демократический век все должно быть абсолютно открыто, верно? Хотя при этом публика едва ли понимает даже малую долю того, во что, по ее мнению, она имеет право совать нос. Если я вам скажу, что мы — катари, то поймете ли вы, что когда-то для нас означала тайна и почему даже сейчас мы предпочитаем оставаться в укрытии.

— Катари… — Я чуть было не попросил его продиктовать мне это слово по буквам.

Он внимательно смотрел на меня.

— Я полагаю, это имя мало что вам говорит.

Я ощущал, как пылают мои щеки. Никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким глупцом.

— Кажется, кое-что я помню… говоря откровенно… нет, я… — И тут меня словно бы осенило. Он использовал это слово во множественном числе и произносил его по-латыни. Катари. Он имел в виду катаров, еретиков, против которых с таким неистовством ополчился отец Розенцвейг в своем маленьком трактате. Словно умоляя об интеллектуальной милости, я спросил: — Вы имеете в виду катаров?

Он снисходительно кивнул.

— Да, катаров.

Конечно же, я почти ничего не знал о катари, даже если называть их катарами. В этом вопросе я плавал, как первоклашка. Но мне вспомнился один пункт, который мог объяснить скрытность доктора Бикса. Пытаясь задать этот вопрос как можно вежливее, я спросил:

— Когда-то их, кажется, считали еретиками? В Средние века. Если не ошибаюсь, с ними как-то были связаны тамплиеры.

— Кем считались еретиками? — холодно спросил он в ответ.

— Церковью.

— Римской католической церковью, — вы хотите сказать. — Он сделал эту поправку так, чтобы ее весомость обрушилась на меня тонной кирпичей. — Они до сих пор считают нас еретиками. Ересь не исчезает просто так, с течением времени. Если ты был еретиком, то еретиком и останешься. Клеймо не исчезает. В Средневековье это было клеймом в буквальном смысле. Вот здесь! — Он с такой яростью указал себе на лоб, что я почти увидел, как пламя сжигает его плоть в том месте, где палец прижался к коже — прижался, надавил и повернулся. — Те, кого не сожгли — не сожгли заживо, — получали это клеймо на лоб пожизненно. В основном это были дети, отмеченные Каиновой печатью. Изгои, вынужденные странствовать по дорогам преследующего их мира. Многие из них голодали, многих на дороге забивали до смерти злые люди.

Его голос сорвался на высокие нотки, отчего у меня мороз пробежал по коже. Бикс относился к судьбе этих своих далеких единоверцев так, словно их страдания происходили у него на глазах. Он говорил, а у меня в памяти всплывали образы, виденные в церкви, — замученные, расчлененные тела, лица, сведенные судорогой боли. Пытаясь его успокоить, я предложил слабое утешение:

— К счастью, церковь — римская католическая церковь — больше не преследует вас.

Доктор Бикс ответил с горькой иронией:

— У нее просто нет таких возможностей. Ни в Швейцарии, ни в Голландии, ни в Штатах… нигде. Она потеряла свою власть, а в остальном ничего не изменилось.

— Но все же мы живем в более терпимые времена, — добавил я.

— Общество, которое несерьезно относится к религии, несерьезно относится и к ереси. Мы же, конечно, в свой черед считаем ересью католическую церковь. В современном мире эти диспуты, касающиеся веры, приобрели другие формы и происходят по другим правилам. Но они никуда не деваются, профессор.

Наконец ему удалось добиться своего — я чувствовал себя настолько неловко, что решил уйти. Возможно, это и было целью его сдержанной, но выбивающей из равновесия вспышки.

— Не смею больше вас задерживать, — сказал я, — Но есть столько всего, что я хотел бы узнать. Не могли бы вы порекомендовать мне книги, которые я мог бы прочесть о вашей секте. — Я даже не успел еще произнести этого слова, когда понял, что совершил ошибку.

— Секте? — Доктор Бикс смерил меня испепеляющим взглядом.

— Я хотел сказать — церкви.

Он глубоко вздохнул, явно пытаясь сдержать гнев.

— Есть много чисто научных книг о катарах. Этот предмет имеет налет сенсации — кровопускание и все такое, — Он повел рукой в сторону книжных полок вокруг нас. — Здесь вы можете видеть несколько книг такого рода. Буду с вами откровенен, профессор Гейтс. Я бы не рекомендовал вам ни одну из этих работ — ни одну. Они поверхностны до неприличия. Каждая содержит ужасающие ошибки. Конечно, вы можете отправиться в любую библиотеку и принести домой целую стопку таких книг, прочесть их и льстить себя мыслью, что вы что-то узнали о нашей вере. Это убеждение будет ошибочным. К вашему невежеству лишь добавятся многочисленные ложные представления.

Он был готов оставить меня висящим в этом интеллектуальном вакууме.

— Но что бы вы мне посоветовали, если я хочу узнать о вашей церкви?

Он устремил на меня самый пронзительный за этот день взгляд.

— Если кто-то задает вопросы, это еще не значит, что он будет в состоянии понять ответы. Вы сделаете нашей вере огромное одолжение и избавите себя от большого профессионального позора, если просто усыпите свое любопытство. Занимайтесь исследованиями фильмов, профессор. Относитесь к своему мистеру Каслу, как он того заслуживает — как к создателю иногда умных, а чаще банальных маленьких картин, развлечения для разового потребления миллионов невежд. Уверяю вас, нет никакой нужды связывать нашу церковь с вашими исследованиями.

Мы обменялись еще несколькими словами об «Иуде Йедермане», копию которого я обещал прислать, как только она будет готова, и вскоре доктор Бикс выставил меня за дверь. И, подумал я, из своих мыслей. Такси, которое я остановил, тронулось, и я в последний раз бросил взгляд на мрачное, старое здание. Его фасад больше чем когда-либо напоминал печальное, недоверчивое лицо, смотрящее мне вслед настороженными глазами. Я уезжал, не узнав и малой доли того, что хотел узнать.

На самолете по пути в Калифорнию я размышлял о том, куда меня завели мои исследования странной жизни Макса Касла. Размышляя, я представлял себя человеком, решающим головоломку. Я собрал множество разрозненных частей и соединил их. Но в результате получилось что-то вроде марсианского ландшафта. Я в ней ничего не понимал, хотя она и лежала передо мной в собранном виде. Картинке чего-то не хватало. Мотивации. Я понятия не имел, почему Касл и сироты делали кино. Чего они хотели добиться своими тайными кинематографическими трюками? И преследовал ли Касл те же цели, что и его церковь? Или они, как вроде бы дал мне понять доктор Бикс, работали в разных направлениях?

Мне в голову пришел только один путь найти возможный ответ. Нужно встретиться с Ширли Темпл.

Глава 19

Лица в «Ритце»

А тем временем на Ферфакс-авеню в подвале бывшего театра «Ритц» между гастрономом Мойше и «Торговым двором „Лучшие товары“» — недалеко от Голливуда — происходили странные и судьбоносные вещи.

После того как Клер уехала в Нью-Йорк, а я принялся наживать научный капиталец, я решил было, что «Классик» навсегда ушел из ее и моей жизни — пусть останется как память о том, сколь скромным было начало. Для меня эта грязная маленькая дыра, называемая «кинотеатром», навсегда пребудет сентиментальным напоминанием о первой любви и интеллектуальном пробуждении. Но Клер, как всегда далекая от сентиментальных чувств, готовясь к побегу, отнюдь не лелеяла таких нежных воспоминаний. Для нее «Классик» был символом многих лет бедности и незаслуженной безвестности. Она, в отличие от меня, была рада проститься с ним. Об этом свидетельствовал и его последний жест — она просто бросила «Классик», подарила его Шарки, отдав ему свой контрольный пакет. Не требуя ничего взамен, не ожидая никаких благодарностей.

Она ни в коем случае не хотела, чтобы я принял этот ее поступок за акт щедрости; то была эвтаназия — самый простой способ покончить с этим смехотворным бизнесом, не ввязываясь ни в какие юридические и финансовые осложнения.

При отъявленной неспособности Шарки вести дела, к которой как снежный ком прирастали неоплаченные счета, у нее были все основания полагать, что через несколько недель кинотеатр уйдет в небытие. Я не сомневался в ее правоте. Но я не мог не испытывать сочувствия к бедняге Шарки, принявшему ее предложение с нетерпением голодного пса, которому бросили заплесневевшие объедки. «Ты не пожалеешь», — поспешил он заверить ее, когда они встретились в последний раз, чтобы подписать несколько жалких бумажек для оформления договоренности. Она презрительно хмыкнула, поставив свою подпись и даже не дав себе труда сказать: «Не стоит благодарности». Для Клер все сожаления были в прошлом; они были связаны с Шарки и с этой обремененной долгами помойкой, которую она даровала ему, чуть не став из-за нее духовным и финансовым банкротом. Она подписывала кинотеатру смертный приговор, и не без удовольствия.

После отъезда Клер я продолжал заглядывать в «Классик» на отдельные показы, но делал это главным образом по старой привязанности, а не из интереса к фильмам. Сердце у меня екало в груди всякий раз, когда я видел рукописный плакат «Новая администрация»; Шарки гордо вывесил его в застекленном стенде у входа — стекло мылось редко, да и плакат за несколько лет пожух и выцвел. Каждый раз, приходя, я был готов к тому, что новая администрация отменит сеанс, а двери закроет (может быть, и навсегда).

Но этого так и не произошло. К моему несказанному удивлению, на Шарки его новая роль — владельца умирающего бизнеса — подействовала как чудодейственное лекарство. Он как-то протрезвел, как-то собрался, по крайней мере в достаточной степени, чтобы тащить этот воз изо дня в день; он ни разу не отменил сеанса и вкладывал в исполнение своих администраторских обязанностей достаточно рвения, чтобы проекторы светили и крутились. Он даже обогатил ассортимент закусок, установив в вестибюле автомат для продажи попкорна, каковой не один год выпрашивал (безуспешно) у Клер.

Каким-то образом он, словно по волшебству, умудрялся в последний момент оплачивать самые горящие счета. Если же он попадал в задницу — а это случалось довольно часто, — то с шутками и прибаутками выпутывался из трудностей. Оказалось, что, предоставленный сам себе и сократив наполовину потребление травки, Шарки обрел некое неуловимое обаяние, с помощью которого завоевывал симпатии и получал отсрочки. Время от времени я соглашался на его уговоры и помогал ему в проекционной или находил какой-нибудь фильм. Может быть, он казался слишком слабым даже самым беспощадным кредиторам и дистрибьюторам, а потому они и щадили его. Те, кто знал прежнего Шарки, прониклись ощущением, что они вносят свой вклад в создание нового, улучшенного Шарки. И они вносили — давали ему скидки, шли на уступки, и старый, добрый «Классик» продолжал существовать.

Все это грело. Но в том, что касалось репертуара — а он был художественной основой всего бизнеса, — то в этом смысле помогать Шарки для меня становилось все более затруднительным. Освободившись, по его выражению, от «тирании хорошего вкуса Клер», он дал волю собственным причудливым, вульгарным склонностям. Не прошло и года, как он превратил «Классик» в этакую мельницу, готовую перемолоть что угодно для привлечения публики, при условии дешевизны и доступности показываемых фильмов. Шарки по-прежнему показывал и классику, и проверенные временем старые голливудские картины. Каждый год проводился фестиваль Богарта и, может быть, кое-кого из постаревших звезд Новой волны, но их постепенно вытесняли фильмы, которые Клер не стала бы показывать и под дулом пистолета. В прокате у Шарки появились и новые образчики безвкусицы, на потребу тинейджерам: фильмы, без конца шедшие в кинотеатрах «драйв-ин», — отвратительные поделки с названиями вроде «Кровавый пир» и «Дьяволицы на колесах»{263}; Шарки крутил их без конца. А еще было порно, которое из легкого скоро стало таким тяжелым, что вполне могло служить учебным пособием по гинекологии.

Мы находились на поздних этапах долгого форсированного марша в трясину вседозволенности, которую мы помним как шестидесятые годы. Цензурные препоны рушились с удивительной скоростью, а с ними и стандарты вкуса. Шарки с упоением шел в авангарде этого процесса. Он бросил властям вызов: арестуйте, мол, меня за организацию лос-анджелесской премьеры «Девственной нимфы» Билла Оско и еще раз — за то, что я отважился показать «Мондо трэшо»{264}. Его бунт был никому не нужен: он прекрасно знал, что полиция теперь закрывает глаза на подобные вещи. Воодушевленный таким злостным небрежением, Шарки опустился до того, что стал крутить всякое вагинальное кино вкупе со старыми дразнилками вроде «Маньяка» или «Тайн модели»{265}, заявляя программу «Американской эротики», словно затейливое название могло придать блеск этой халтуре.

По прошествии времени, когда Шарки преуспел достаточно и вполне мог отказаться от проката таких лент (но не отказался), у нас с ним состоялся разговор на эту тему — не очень внятный, но единственный возможный разговор с Шарки. Почему он продолжает показывать такую дрянь, неодобрительно спросил я его.

— Старина, мы же служим обществу. Мы ведем общедоступный сексуально-просветительский крестовый поход против незнания и неумения.

— Да брось ты! Ты и сам в это не веришь!

— С чего это ты взял?! Мы первопроходцы. Ты знаешь, почему, например, ты можешь взять какую-нибудь миленькую куколку из порядочной семьи и сводить ее на легальный просмотр «Глубокой глотки»{266}? Да потому что «Классик» проложил путь.

— Ты и в самом деле считаешь, что это хорошо?

— Поживем — увидим, дружок. Еще пара лет, и мужчинам в этой стране наконец-то будут делать первоклассный минет.

Большинство фильмов в «Классик», даже если не были заведомой гнусностью, не лезли ни в какие ворота. Я решил, что это — свидетельство безусловной и несомненно губительной некомпетентности нового владельца. В прокате «Классик» преобладали «Кинг-Конг», «Могучий Джо Янг» и «Годзилла»{267}. А вместе с ними и Три придурка — их фильмы на выходных иногда шли по двенадцать часов подряд; бесконечный марафон идиотских гэгов, падений, тычков пальцами в глаза. В изобилии шли вестерны Скотта-Брауна и ретроспективы Бешеного Билла Эллиота{268}. Гвоздем программы были и старые субботние сериалы — все пятнадцать серий «Флэша Гордона», «Зеленый шершень» и «Бэтмен»{269}, склеенные для непрерывного показа. Еще большим успехом пользовались тяжеловесные довоенные поделки: «Бешеный сорняк», «Кокаиновые дьяволы», «Косяковое безумие»{270}. Откуда-то из могильных глубин дистрибьюторских хранилищ Шарки добывал целлулоидный мусор, который крутил под девизом «Дни Отдела борьбы с наркотиками в „Классик“». И боже мой, как и можно было предположить из названий, дрянь была ужасающая. Что же касается более серьезных тем, то в «Классик» прошел первый фестиваль фильмов против радиационного загрязнения — картин, в которых фигурировали такие ужасы атомного века, как женщина-мутант с пятидесятифутовой ногой или тараканы размером с вагон. Проведение такого фестиваля он считал политическим жестом.

Уважаемый профессор вроде меня, специалист по истории кино, был бы посрамлен, если бы его застукали за просмотром фильмов такого рода. Но, разумеется, как старый дружок владельца и его экс-помощник в проекционной, я приходил именно для того, чтобы смотреть фильмы. Мне там всегда были рады — приходи сколько хочешь, Шарки это нравилось. Он даже просил меня снова писать программки, чего не делалось с самого отъезда Клер.

— Программки? — скорчился я. — На Ларри, Курчавого и Мо?{271}

— Ты как раз тот, кто нужен. — Я знал, что он отпустил мне комплимент, но не стал скрывать от него недовольную гримасу.

Поначалу, пытаясь отыскать какую-либо искупительную ценность в новой ориентации «Классик», я исходил из презумпции невиновности Шарки (и себя самого). Я из кожи вон лез, чтобы найти хоть какое-нибудь ностальгическое оправдание для показа таких ничтожных поделок. В конечном счете, уговаривал я себя, все это было частью (и немаловажной частью) того, что Голливуд предлагал в качестве развлечения целому поколению ребят, к которому принадлежал и я, — киноэквивалент комиксов. Было над чем поразмыслить, не правда ли, хотя бы ради того, чтобы посочувствовать нашим молодым, зеленым мозгам, над которыми совершали насилие всякие Сэмюелы Аркоффы со своими «Девушками-гонщицами» и «Юными оборотнями»{272}. А может быть (ну просто на уровне предположения), те кожно-венерические поделки, которые когда-то были любимым зрелищем Шарки (фильмы времен Второй мировой войны для полового воспитания и выработки гигиенических навыков у солдат армии США), можно считать важными социальными документами. Но когда мы дошли до олимпиады худших актрис мира (фильмы с участием Марии Монтес, Веры Грубы Ралстон, Адели Йергенс{273}), я вынужден был признать, что Шарки рубит сук, на котором сидит.

Больше я ничем не мог оправдать свое почти мазохистское копание в дерьме. Я пытался увидеть в этом некую возвышенно-детскую фигу в кармане в адрес Клер за все те нарочито высокие стандарты, которыми она столько лет до тошноты изводила беднягу Шарки. Но извращенность его заходила еще дальше. Просидев рядом с ним минут двадцать сеанса из трех фильмов (жуткая трилогия с Розмари Лапланш в главной роли, первая часть называлась «Дочь дьявольской летучей мыши»{274}; больше двадцати минут я не смог выдержать) и слушая его щенячьи восторги, я понял, что он искренне, от всей души наслаждается тем, что показывает. Еще больше настораживало то, что он был не одинок. У него имелась компания. И довольно большая. Для меня это стало неожиданностью. «Классик» процветал благодаря этой дряни. Каждый раз, когда я заглядывал туда, зал был битком набит, даже после того как Шарки снес стену и расширил заплесневелый подвальный зал еще на двадцать рядов. Приходила в основном молодежь — студенты, даже старшеклассники, — хриплоголосое сборище, желторотые юнцы, улюлюкавшие весь сеанс. Чем глупее был фильм, тем больше они радовались. Им нравились убогие фильмы. Они обожали убогие фильмы. Они наслаждались низкопробным слабоумием. Они бесились в кинозале, порой выкуривали там столько травки, что вентиляционная система кинотеатра просто задыхалась (и в конечном счете все зрители получали свою дозу), но и картину не оставляли без внимания. Они не пропускали ничего, выдавливая из себя глупые и отвратительные смешки по поводу ничтожнейшего события на экране, горели желанием увидеть подобное еще раз, критиковали некомпетентность и поверхностность — точно так же литературовед может рассуждать о тонкостях в работах Чосера или Мильтона. Они были подлинными знатоками всякой дряни.

Картины, которые показывал Шарки, были настолько плохи, что задевали мои чувства. Но еще больше их задевала публика. Публика меня обескураживала. Смех ее был издевательским, а нередко и жестоким. Сидеть среди них было все равно что находиться в толпе, которая собралась на улице, чтобы кидать камнями в калек. Я все не хотел смотреть этой правде в глаза вплоть до того дня, когда Шарки позвал меня и сообщил потрясающую новость. Он нашел почти полную версию одного из старых сериалов с Девой джунглей. «Найлана и культ кобры».

— У меня есть все, кроме десятой и тринадцатой серий. Но ты только себе представь: там есть то, что когда-то изъяли в прокате! Кто-то в «Рипаблик» сохранил эти эпизоды. Найлана выпадает из леопардовой шкуры. Ты понял?! — Он торжествовал. И ему в голову пришла блестящая мысль. — Слушай, почему бы тебе не позвонить старушке Франни Липски и не попросить ее приехать на премьеру? Ты ведь знаешь, в какую дыру она уехала?

— Шарки, на кой черт ей это нужно?

— Она это сделает ради тебя. Точно сделает. В память о прошлом. Слушай, а что, если мы поможем ей с билетами на самолет?

— Мы?

— А разве тебе не хочется еще раз повидать старушку?

— Шарки, это глупость. «Найлана» — полное дерьмо. Это знала даже Франни. Нет никаких оснований, чтобы возвращать ее на экран.

— Да брось ты, Джонни. Найлана понравится публике. А если в качестве почетной гостьи будет к тому же настоящая Кей Эллисон — это просто что-то! Поверь, ее примут как настоящую голливудскую шишку. Как Бастера Крэбба и Чарли Мидлтона{275}. Классика.

— Классика помойки, ты хочешь сказать.

— А чего же еще?

— Значит, ты хочешь, чтобы она приехала в твой клоповник и сидела тут, когда на экране будут выскакивать наружу ее сиськи, а зрители — покатываться со смеху. Ты что, не понимаешь, что это жестоко?

Его эта мысль, казалось, искренне потрясла, даже обидела.

— Ты все не так понял, амиго. Она — жемчужина. Публике она понравится. Публика получит кайф, готов спорить на что угодно. Это же все по-доброму.

Он мне льстил, умолял меня, но я оставался неколебим. Ничего из этого не получится, гнул свое я, и в конце концов вообще прекратил разговоры об этом. Я даже не сказал, что у меня есть десятая и тринадцатая серии «Найланы и культа кобры» — часть прощального подарка Франни. И Шарки оказался прав: не прошло и года, как Дева джунглей с успехом пошла на экранах всеядных кинотеатриков.

Я решил, что мне нужно серьезно поговорить с Шарки, выяснить его позицию, но это было не так-то просто. Хотя Шарки, возглавив «Классик», сильно остепенился, он при этом сумел остаться беззаботным, бесшабашным парнем, который и на трезвую голову предпочитал вести себя так, будто был под кайфом. Я относился бы к нему как к клоуну, каким он себя и выставлял, и забыть о нем раз и навсегда, если бы в моей голове не застряли слова Клер, сказанные перед отъездом. «Ты только не обманывайся насчет Шарки, — сказала она, — Он может вести себя как настоящий обалдуй. Он делает так, потому что он и есть обалдуй. Но обалдуй он потому, что верит в обалдуйство. Обалдуйство — это дело его жизни. Он о нем не говорит, он им живет, он в нем купается. Дурной вкус, дешевка, пошлость. Шарки — часть чего-то маргинального. И не только в мире кино. Ты видел детские комиксы? Не знаю, как это назвать — что-то патологическое. Если оно когда-нибудь выйдет на свободу, то я нам не завидую. Конечно, если тебе вдруг удастся разговорить Шарки на эту тему, он непременно скажет, что просто оттягивается. Оттягивается! Остерегайся людей, которые пришли сюда оттягиваться. Оттяжка такого рода — это вирус».

В конечном счете я попытался завести хотя бы полусерьезный разговор с Шарки. Это случилось за неделю до моей поездки в Музей современного искусства по случаю ретроспективы фильмов Касла. Шарки настаивал, что нужно устроить мне прощальную вечеринку. Хотя я и не давал ему повода считать, что согласен с ним, он утверждал, что мой успех — это наш успех, его и мой, и мы должны отпраздновать его как соратники в общей борьбе. Это была даже не вечеринка — просто по окончании последнего сеанса у Мойше собрались несколько человек за пастрами, пивом и выкуриваемыми потихоньку самокрутками. Гостями были обычная небольшая группка завсегдатаев «Классик» и несколько ребятишек, помогавших Шарки держать кинотеатр на плаву, — столько, сколько смогло втиснуться в несколько кабинок заведения.

Час или два мы провели, валяя дурака, но показанное в тот вечер кино давало мне подходящий предмет для разговора, и я был исполнен решимости не упускать эту возможность. В тот вечер Шарки крутил полную чушь под названием «План девять из открытого космоса». В этом фильме сыграл свою последнюю роль Бела Лугоши{276} — он умер в разгар съемок. Это могло бы иметь минимальный исторический интерес для тех, кому была небезразлична судьба Белы. Но Шарки показывал этот фильм совсем по другой причине. Он рекламировал его как «Худший из фильмов всех времен», что вряд ли могло быть оспорено людьми нашего поколения. Постановочный бюджет был ниже, чем на любительских съемках, сценарий — пустопорожняя импровизация. Словом, кино для недоумков. Но его регулярно крутили в «Классик» — раз шесть в году, и зал всегда был полон и шумен.

— Нет, Шарки, сейчас я серьезно, — начал я, произнося слово «серьезно» с большой осторожностью. — Ну почему ты показываешь эту жуть?

— А почему нет? — ответил, как я того и ждал, Шарки. Он жил в мире, в котором «почему нет» давно заменило главный вопрос жизни — «почему».

— Да потому, — сказал я, — что смотреть это невозможно.

— Только если ты с ним борешься, приятель. Понимаешь, ты с ним борешься. Прекрати с ним бороться.

— Я с ним не борюсь, Шарки. Я его смотрю таким, какой он есть. Дрянь жуткая. Мне бы нужно было бороться, чтобы его не смотреть.

— Да, но это хорошая оттяжка. Брось, Джонни, что плохого в небольшой оттяжке?

Я решил, что цитировать Клер пока не стоит. Назови я ее имя, и Шарки тут же вообще прекратит разговор.

— Неужели ты не понимаешь? Поржать — больше ничего этих ребятишек с самокрутками и не колышет. Они приходят поржать. Они приходят обстебать все, что увидят. Это профанация кино.

— А что такое кино? Икона, что ли? Слушай, старина, это же твои зрители. Они приходят смотреть Макса Касла. Не отпугивай их.

Я этого ждал, потому что, возможно, именно это в Шарки и его зрителях беспокоило меня больше всего. «Классик» тогда был одним из примерно десятка маленьких репертуарных кинотеатров в Штатах, специализирующихся на показе некоммерческих фильмов, и в нем регулярно шли картины Касла (полные, без купюр оригиналы, как их сохранил Зип Липски), завоевывая новую, молодежную аудиторию. Это была одна из причин, по которой я продолжал поддерживать дружбу с Шарки. В некотором смысле он помог мне вернуть к жизни работы Касла, что добавило веса моей научной репутации. Я чувствовал себя его должником. Но и при всем том после нескольких первых показов в «Классик» я чувствовал, что не могу заставить себя приходить туда, когда демонстрируются фильмы Касла. Я боялся узнать, что эти картины могут означать для публики, которая с не меньшим энтузиазмом смотрела, как капитан Марвел устраивает взбучку Скорпиону{277}.

— Послушай, Шарки, фильмы Касла — это тебе не какая-нибудь дрянь. В этом-то все и дело. Вот почему они мне дороги. Я пытаюсь показать, что он предлагает зрителю. Хорошее кино. Мастерство. Воображение. «План девять», «Марихуановое безумие» — все это дерьмо, оно просто ужасно. В нем нет ничего. Просто плохое кино, и ты это знаешь. Что же касается Касла, то я работаю в противоположном направлении. Я пытаюсь извлечь его из корзинки для мусора, потому что ему там не место. А вот «Плану девять» — место. Его давно пора выбросить на помойку. Закопать. Чтоб глаза не мозолил. Чтоб он исчез навсегда.

В этот вечерний час Шарки был уже готов унестись в облаке забвения. Но я видел, что он размышляет над моим протестом. Его ответ, когда я его услышал, меня удивил. Казалось, что его слова действительно являются продуктом мысли.

— Вот что я тебе между нами скажу, дружок. Плохое кино — это хорошо. Это теория, из которой мы исходим. Плохо — лучше, чем хорошо. Плохо — это лучше всего. Потому что плохое открывает пространство, ты понимаешь? Оно дает вещам возможность расти. Послушай, это как Чарли Чаплин.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот смотри. Есть маленький бродяжка, верно? И есть большой полицейский. И полицейский все время лупит по ушам бродяжки. Потому что у бродяжки даже жить нет никакого права. Он из отбросов общества, так? Так что его нужно держать в канаве, верно? А знаешь, кто такой полицейский? Полицейский — это качество. Цензор. Худший цензор. Хуже, чем цензор по сексу. Хуже, чем цензор по политике. Качество — это настоящий убийца. И знаешь почему? Потому что у него шекспировская сила, эйнштейновская сила, рембрандтовская сила. А это кое-что да значит, приятель. То есть когда старина Билл Шекспир сказал все про вся, кто осмелится открыть свой глупый рот, а? Так что понимаешь, прежде всего нужно повалить качество. Иначе маленький бродяжка никогда не получит своего шанса. Так ты на чьей стороне, братишка? На стороне полицейского или бродяжки?

Этот ответ для Шарки был на удивление хорошо логически обоснован. Это была целая эстетическая теория, слово в защиту помоечной культуры. Мне было почти стыдно оспаривать сказанное им, после того как он взял на себя труд соединить так много слов в некое подобие речи. Но мне не понравилось то, что я услышал, даже в самой малой степени. Черт меня побери — я чувствовал обязанность заступиться за Вкус, Логику и Цивилизацию. Прямо тут — в кабинке кошерного гастронома Мойше.

— Но где граница, Шарки? — спросил я, — Если плохо это хорошо, потому что плохо — это оттяжка, то о чем мы вообще говорим? Тогда все можно? Эти ребята… — А они были тут как тут, эти ребята — человек шесть сгрудились вокруг нас в кабинке, как маленькие дикари, наблюдающие за этакой невидалью, происходившей у них на глазах: кто-то с кем-то говорил серьезно, — Они вообще не знают, что существует качество. Они просто хотят вываляться в навозной жиже. И им это нравится. Ты что, этого не понимаешь? Ты показываешь им худший фильм всех времен — вот где можно поржать. А они видели лучший фильм всех времен? Если мы наплюем на качество, то что будет с цивилизацией?

Я еще не успел произнести последнее слово, как вдруг почувствовал — словно Олсен выплеснул ведро краски на Джонсона{278},— что нахожусь в глупейшей ситуации. Вот передо мной старик Шарки, которого быстро погребают под собой наркотические волны, — смотрит на меня глазами словно из-под трехфутовой толщи воды. А вокруг него эти ребятишки под кайфом — изучают меня коллективным полуобезьяньим взглядом. И вот с этим народом я говорю о цивилизации? Это же варвары у ворот. Клер была права. Отдубасить их как следует, осыпать их презрением, выставить за дверь. И никаких извинений. Потому что нет тут никакого маленького бродяжки, которого нужно жалеть; вот когда Чарли Чаплин играл бродяжку, это было редкое творение, настоящий шедевр актерского мастерства, качество от и до. А Шарки тем временем старался не потерять нить, старался изо всех сил. Он всосался в свою четвертьдюймовую самокрутку, потом передал ее через плечо пятнадцатилетнему юнцу у себя за спиной и мрачно кивнул.

— Тяжелый вопрос. Очень тяжелый, старина, — Потом он ухмыльнулся. — Похоже, придется нам позвать на защиту форта Чарльтона Хестона{279}. Эй, мальчики-девочки, что вы об этом думаете? Фестиваль Чарльтона Хестона, а?

И все мальчики-девочки в один голос завопили: «Ура!»

В тот вечер я многое для себя уяснил. Я понял, что на самом деле спорю не с Шарки — спорю с самим собой. Я ясно видел, что должен был уже давно расстаться и с «Классик», и с ее зрителями, которые любят всякое дерьмо. Почему же я этого не сделал?

Была одна причина, по которой я продолжал приходить в «Классик». Она заключалась в еще одной приманке, которая занимала в репертуаре кинотеатра все большее место. После истории с «Венецианским пурпуром» «Классик» стал ведущей на Западном побережье площадкой по прокату фильмов андерграунда, хотя Клер и делала все, чтобы избавиться от этого ярлыка. Чипси Голденстоун был готов к щедрым пожертвованиям, чтобы поддерживать кинотеатр на плаву и хорошо рекламировать его на протяжении всего года, а не только в течение двух фестивальных недель. Теперь, когда Клер сошла со сцены, Чипси было легче добиваться своего. Тем более что он сделался основным спонсором, широким карманом, из которого мог черпать Шарки, когда подходили сроки платежей по счетам. Теперь, что бы Чипси ни снимал, Шарки непременно это показывал. Фильмы студии «Мальдорор Продакшнс»{280} (так Чипси нарек себя тогда) были неизменно ужасны — бессмысленные, безвкусные, до тошноты сальные, но ничуть не хуже, чем остальные киноотходы, которые поставлялись Шарки нью-йоркским андерграундом. Напротив, в сравнении с большинством принимавшегося на ура авангарда творения Чипси иногда даже казались хорошо сработанными. Уж он-то по крайней мере мог себе позволить приличное оборудование и новую пленку.

От Клер я унаследовал более чем скептическое отношение к «новому американскому кино», но вот ее способности к бескомпромиссному сопротивлению у меня не было. Я ясно видел, насколько беспомощны были эти любительские потуги. И тем не менее я приходил на все эти фильмы, приходил снова и снова. Я приходил на оргию велосипедистов и на групповое изнасилование. Приходил смотреть на сон малоизвестного нью-йоркского поэта, длившийся шесть часов (хотя, поняв, в чем идея, ушел, высидев полчаса и оставив обкурившуюся братию досматривать до конца). Я приходил на смешного тучного трансвестита, который ест щенячьи экскременты. Я приходил смотреть гнусность, отвратительно снятую на восьмимиллиметровую пленку одуревшими от кокаина некрофилами на пожарной лестнице и семнадцатилетними садомазохистами — в их подвале. Я приходил на показы, которые Шарки откровенно и любовно объявлял «вечерами собачьей блевотины и клоачного газа».

Для чего я это делал? Просто для того, чтобы быть в курсе новинок — так я это себе объяснял. Часть моих профессиональных обязанностей. Но то была откровенная ложь. Потому что «новинки» очень быстро становились утомительно старыми и такими оставались. Всегда один и тот же набор идиотских извращений и шокирующих импровизаций. Так почему же я просиживал в «Классик» долгие часы, погружаясь в серость всех этих «Девушек из Челси» и грязные фантазии «Розовых фламинго»{281}? К счастью, не потому, что мне не хватало воли стряхнуть с себя эту шелуху и вернуться в мир здравого смысла и трудного выбора. Меня это привлекало, но зависимости еще не наступило. Но что именно меня привлекало? Заставив себя в конце концов взглянуть правде в лицо, я понял, что получаю кайф от этой вульгарщины, позволяю ей очаровывать меня, отдаюсь этой соблазнительной праздности, возникающей, когда позволяешь мозгам размягчиться и просто «оттягиваешься». С другой стороны, я и в самом деле приходил в «Классик», чтобы быть в курсе новинок. Я смотрел, как рушатся все стандарты, как исчезают пределы допустимого, я заигрывал с самим духом капитуляции — главным ужасом моего времени, эпохи, когда люди измышляют собственное уничтожение. Так почему же нет, почему же нет, почему же нет?

После разговора с Шарки в тот вечер я, чувствуя себя уязвимее, чем когда-либо, отправился в Музей современного искусства — больной, который торопится на целебные воды. Я погрузился в работу, связанную с ретроспективой Макса Касла, и использовал выпавшую мне возможность воздать должное полицейскому-качеству. Даже худшие творения Касла были высоким искусством рядом с тем отвратительным и тошнотворным варевом, которым я угощался в таком изобилии. Я и в Нью-Йорке мог при желании найти ту же мерзость, даже в еще больших количествах. Система проката культовых фильмов и картин ночного показа{282} родилась в Нью-Йорке. Эти залы были рассыпаны по всему Нью-Йорку, они размещались на грязных чердаках и в заброшенных кинотеатрах. Творения важных шишек андерграунда крутили в Гринвич-Виллидже и Сохо.

Я был исполнен решимости держаться как можно дальше от этой чумной зоны и проводил свободные часы в киноархиве, наслаждаясь Ренуаром и Бергманом, Куросавой и Кобаяси{283} — мастерами кинематографа. Я держался поближе к киноманам и исследователям кино — людям, которые служили тем самым высоким стандартам, которые мне привила Клер. Время, проведенное вдали от «Классик», стало для меня временем очищения и обновления чувств. Заряда, полученного там, мне хватило, чтобы продержаться до поездки в Европу к Сен-Сиру и Ольге. Эта поездка, в свою очередь, продлила мой период воздержания, а потому, вернувшись в Лос-Анджелес, чтобы продолжить свои исследования Касла, я был уверен: с моей тягой к кинематографическим трущобам покончено. Так оно и было. Вот только я никак не мог предвидеть, что безвкусица готова выйти из трущоб и отправиться на поиски меня.

На протяжении некоторого времени Шарки производил какие-то неясные шумы на тему «переезда наверх». Он имел в виду обновление и повторное открытие театра «Ритц». Слушал я его не очень внимательно — это была старая мечта, которая, как я считал, навсегда останется мечтой. Конечно, «Классик» теперь преуспевал в сравнении с прежними временами; отныне Шарки за неделю на одних только конфетах и кока-коле делал больше денег, чем Клер зарабатывала на некоммерческих фильмах за месяц. Но если заработки Шарки исчислялись сотнями, то перестройка «Ритца» должна была обойтись во много тысяч. Даже увидев строительных рабочих, я лишь недоверчиво потряс головой. Я пребывал в убеждении, что Шарки потянет максимум косметический ремонт. Иначе можно было сказать, что он откусывал больше, чем мог проглотить. Что ж, это отвечало его характеру — крупная финансовая авантюра, вполне в его духе.

Но я в своих рассуждениях не учитывал Чипси.

По мере укрепления своей репутации в андерграунде, Чипси стал сознавать, что для демонстрации творений «Малдорор Продакшнс» требуется более подходящее место. Миллионов Голдштейна для этого более чем хватало; да, денег у Чипси куры не клевали. После того как наследство (на которое после смерти Айры пытались претендовать завистливые родственники), ставшее предметом бесконечных, казалось бы, судебных тяжб, более-менее целиком перешло в загребущие руки Чипси, он был волен поступать с ним по своему усмотрению. А по усмотрению Чипси его опусам пора было выходить из грязного подвала. Вернувшись из Европы, я обнаружил, что «Классик» «закрыт на ремонт». Весь следующий год здание пребывало в коконе из холстов и лесов. Результатом этой метаморфозы стал настоящий кинодворец прошлых времен, памятник стилю модерн. В его просторных интерьерах убогий прежний «Классик» был низведен до положения подвальной кладовки, но даже в этом своем низменном статусе казался гораздо более приветливым, чем заплесневелый склеп, в который я впервые вошел… неужели это было пятнадцать лет назад?

Состоялось роскошное торжественное открытие «Ритц-Классик» — вполне уместное название. Слухи, циркулировавшие в газетах, оправдались: кинотеатр и в самом деле оказался на высоте — настоящий роскошный лайнер, поставленный в сухой док на Ферфакс-авеню. Там были ковры и бархатная обивка, покрытые веселеньким линолеумом полы, бакелитовая мебель, изобилие хрома. Росписи на стенах и потолке были отреставрированы; оказалось, что это затейливые псевдомифологические сцены с музами, взирающими на выдающиеся достижения эпохи джаза. Когда в великолепных люстрах из олова и матового стекла загорелся свет, те, кто сумел это разгадать, увидели изображения Пола Уайтмена, дирижирующего многотысячным оркестром, кордебалет Рокси, растянувшийся до звезд, Амоса и Энди, Руди Валли и «Эскимосов клуба Клико», вещающих миру через новые сеточные микрофоны{284}.

И конечно же, под потолком от стены до стены был растянут транспарант с изображениями героев кинематографа. Режиссеры в беретах и гольфах, кричащие в мегафоны, операторы с закатанными рукавами и в надетых задом наперед кепках, вручную крутящие свои аппараты, карикатурные портреты Джона Барримора, Рудольфо Валентино, Мэри Пикфорд, Эла Джолсона{285}. Воскрешен был даже могучий «Вурлитцер», он великолепно переливался сотней цветов. Бойкий старичок по имени Берти Макги, который в Золотой век выступал в голливудских кинотеатрах — «Чайниз» и «Пантаджес», приходил на уикенды в «Ритц-Классик» в смокинге и гетрах, чтобы разогреть публику с помощью попурри из песенок вроде «Пение под дождем», «Хороший кораблик леденец» и «Сорок вторая улица»{286}. Для человека, о чьих работах говорилось, что они на двадцать дерзких лет опережают свое время, Чипси довольно крупно вложился в культурную археологию.

А в обновленном «Ритце» подавали то же самое старое фирменное блюдо Шарки. Классики халтуры и андерграунда стало даже еще больше, чем прежде, — теперь эти фильмы шли по уикендам и на ночных сеансах, когда зал заполнялся битком. Шарки знал свою публику. И он знал того, кто стоял у него за спиной. Шарки начал показывать «Фильмы Чипси Голденстоуна» круглогодично — как ретроспективы по уикендам или сериалы в четверг на ночном сеансе. Все, что снял Чипси после окончания школы, теперь шло в «Ритце» — и всегда под восторженные крики публики, состоящей из его приспешников и лизоблюдов. Новые фильмы от «Малдорор» стали появляться в таких количествах, будто их клепали на конвейере, соперничавшем по производительности с нью-йоркской «Фабрикой» Энди Уорхола{287}, чьи картины тоже шли у Шарки.

Посещение «Ритц Классик» — а я быстро превратился в его завсегдатая — теперь стало до странности разлагающим. Разлагающим — потому что не требовало никаких усилий, было таким соблазнительным, таким невинным. Мне всегда казалось, что жалкий маленький подвал Шарки — самое подходящее место для андерграунда. Он принадлежал этому подземелью так же, как плесень на его стенах. Людям робким вроде меня требовались некоторые душевные борения, чтобы себя преодолеть, — купить билет и войти внутрь. Это было все равно что окунуться в ванну с нечистотами. Оказавшись внутри, ты чувствовал себя так, словно пересек черту, оставив позади все нормальное и достойное. Пребывая в удушливой темноте, где подошвы ботинок прилипают к полу, ты пытаешься отыскать задницей ровное место на расщепленных планках сидений и отдаешь себе отчет в том, что находишься на самом дне.

Но теперь вульгарность во всем своем многообразии перебралась вверх. Она надела чистые носки и причесалась. Она рекламировала свои изделия на ярких неоновых щитах. Ее постеры висели повсюду на улицах — чтобы видел каждый. «„Венецианский пурпур“. Film maudit[33] {288}века. Откровенный! Непристойный! Бесстыдный! Дети допускаются только в сопровождении взрослых». Эти запретные удовольствия можно было зреть из обитого плюшем кресла, хрустя попкорном, облитым настоящим маслом. В кинотеатре были даже билетеры.

Как-то раз Шарки в приступе непримиримого диссидентства показал последнее творение Энди Уорхола. «Фак». Так оно называлось. И это маргинальное слово красовалось на неоновых щитах. Шарки затаился в своем теперь обставленном по последнему слову кабинете в ожидании, когда в дверь постучится полиция; нанюхавшись кокаина, он репетировал свою речь в суде. Полиция так никогда и не появилась. Появился кое-кто другой. В дверь постучал Мойше из гастронома, вид у него был рассерженный. «Слушай, Шарки, кто тебя надоумил повесить там это слово? У меня клиенты жалуются. Мне звонил рабби Вейнтрауб, он хочет знать, что ты за тип. Что мне ему сказать? Будь добр, сними это, а?»

Гнев старого приятеля угомонил Шарки, и он поменял рекламу, переименовав ее в «„Ф.“ Энди Уорхола».

— Понимаешь, это же семейство Мойше, — объяснил он мне потом. — Для полиции я бы этого не стал делать, уж ты мне поверь.

— Но полиции было наплевать, — напомнил я ему. — Теперь на это всем наплевать, кроме Мойше. А ему не наплевать только потому, что это плохо для бизнеса.

Я помнил слова Клер: «Если оно когда-нибудь выйдет на свободу, то я нам не завидую». Но оно уже вышло на свободу — атака на стандарты, крестовый поход против качества; вовсе не поток, разграбление и бесчинства вроде тех, что учинил Атилла со своими гуннами, а написание бестселлеров, определение десяти лучших пластинок, показ фильмов на Мейн-стрит. Слияния. Поглощения. Все шито-крыто. Линда Лавлейс{289} выступала в студенческих городках. Кеннет Энгер выиграл грант фордовского фонда. Чипси Голденстоун посещал ток-шоу.

Мир старался вовсю, чтобы стало легче оттягиваться. Но Шарки все было мало.

«Ритц» уже действовал около года, когда Шарки позвонил мне и попросил заглянуть к нему в кабинет в следующий раз, когда я буду в кинотеатре. Ему, как он сказал, «пришла в голову блестящая идея».

— Беда в том, — сообщил он, когда мы встретились, — что некоторые из нас, завсегдатаев, скучают по старому залу.

— По старому «Классик»? Не может быть.

— Нет, мы правда скучаем. У него была какая-то… не знаю… атмосфера.

— Вот уж точно. Атмосфера вонючей дыры.

— Да, но все же она подходила для определенных фильмов. Знаешь, такая более теплая, что ли. Более культовая. Наверху это уж слишком мейнстрим.

— «Техасская резня бензопилой»{290} это что — мейнстрим?

— Я вот думаю, может, нам открыть второй зал — вернуть подвал к жизни и использовать его в основном для открытых показов. Что ты об этом думаешь?

Открытые показы были предметом особой гордости Шарки, они проводились регулярно по уикендам, и на них приносили свои опусы честолюбивые «киноремесленники» (так их называл Шарки) для демонстрации после ночного сеанса тем зрителям, которые еще не совсем одурели от травки и могли смотреть на экран. Недостатка в желающих не было — на недели вперед растянулся список потенциальных Уорхолов и Голденстоунов, ждущих своей очереди и расталкивающих друг дружку локтями, чтобы их творения поскорее появились на экране «Ритца». Большинство из них приносило по одной-единственной катушке затертой восьмимиллиметровой пленки. Показывать такую пленку в большом зале было практически невозможно из-за ужасного качества, и авторы приносили свое никудышное оборудование, устанавливали его в оркестровой яме, пытаясь послать оттуда слабенький нечеткий квадрат света на большой экран «Ритца», а звук синхронизировали с магнитофонной записью, если только у них вообще был звук. Большинство лент открытого показа из тех, что я видел, являли собой еще более жалкую версию того же претенциозного шутовства, что можно было увидеть в любом фильме андерграунда: плохое подражание дешевенькому оригиналу. Шарки верил в то, что делает. Называл он это «фильмы соучастия».

— Нам нужно иное место для таких совсем уж запредельных, — продолжал он, — Какое-то помещение с атмосферой андерграунда. Исключительно для восьми- и шестнадцатимиллиметровой пленки. У меня для него есть шикарное название. «Катакомбы».

— Подходящее имечко. Этакая смычка морга и сточной канавы, — Я не стал ему говорить, что когда-то воображал себе «Классик» своего рода катакомбами. То было частью другого приключения.

Шарки смотрел на меня обиженным взглядом.

— Слушай, ты уж так сразу не отметай эту идею. Дай ей шанс. Катакомбы. Помнишь — это ведь место, где прятались немногие избранные, когда рушилась империя. И конечно же, там из руин рождалось что-то новое, ты понимаешь, к чему это я?

Я понимал, к чему он клонит, и понимал очень ясно.

— «И что за страшный зверь»…

— Что-что?

— Это стихотворение, Шарки.

И что за страшный зверь, чей час уж пробил,

Влачится к Вифлеему быть рожденным?{291}

можно написать на стенах твоих катакомб.

Шарки смерил меня мрачным раздумчивым взглядом.

— Сильно сказано, старина. Сильно.

У Шарки ушло еще два месяца на то, чтобы открыть второй зал в «Ритце». Новый подвальный зал не так походил на подземелье, как прежний. Стены были покрашены, вентиляция налажена. Сиденья, хотя и побывавшие в употреблении, имели пристойный вид и были прикручены к полу. Он был более комфортабельным, чем ему полагалось, чтобы соответствовать местному андерграунду. Вскоре в «Катакомбах» по вечерам на уикендах сквозняком пошли самоделки. С финансовой точки зрения, «Катакомбы» были совершенно бесполезны — большая часть публики просто пользовалась политикой владельца, чтобы бесплатно проводить своих друзей. Но Шарки это ничуть не волновало. Этот новый экран стал его шансом для проталкивания фильмов соучастия. Он был здесь в своей стихии — бесшабашный патрон авангарда.

А я оказался пророком в гораздо большей степени, чем мог думать. Ибо с открытием катакомб страшный зверь уже был при дверях. И звали его Данкл.

Глава 20

Дрозд

— У него розовые глаза.

Это было второе, что я услышал от Шарки о Саймоне Данкле. Первое же, что сказал Шарки, было:

— Он гений. Я открыл гения.

Но самое главное было не в этом. С началом функционирования «Катакомб» Шарки обнаруживал гениев со средней скоростью один человек в месяц. Он регулярно звонил мне, чтобы взволнованным голосом сообщить сие известие, при этом его всего распирало от гордости. Но этот — первый, у кого…

— Розовые глаза?

— Ну да. Как у Багса Банни. Этот парень — настоящее чудище. Как они называются, ну такие, кто чисто белые, даже если они в жопу черные?

— Альбиносы?

— Вот-вот. Ты когда-нибудь видел альбиноса? Жуть.

— И к тому же он гений.

— Нет вопросов. Стопроцентный.

— Еще один восьмимиллиметровый гений.

— Супер-восемь. Парень работает с супер-восьмеркой. Мне нужна твоя помощь. Ты должен увидеть его работу. Тебе понравится.

— Вряд ли.

— Кончай, Джонни, дай ему шанс.

— Ладно. Когда будет время.

— Как насчет сегодня? Он сегодня покажет пару своих вещий.

— Не сегодня.

— Но ты должен прийти. Обещай. Скоро.

— Да-да. Когда будет время… нет, не на этой неделе, может, на следующей… Шарки, я занят. У меня лекции, я опаздываю с рукописью… Хорошо, я посмотрю… Я попробую…

Шарки понимал, что я хочу отделаться от него, и знал почему. Он знал, что я думаю о последних обнаруженных им талантах. Я с ним не очень-то церемонился. По возвращении из Европы я сообщил ему о своих намерениях: в мои планы входило стать полицейским-качеством. Больше вариться с ними в одном котле я не желал — пусть оттягиваются без меня. Может, в «Ритце» кресла и обиты плюшем, но это такой же всеядный кинотеатр, каким был «Классик». Я дал обет, что буду защищаться от его развращающегося воздействия.

Но мое сопротивление не производило на Шарки никакого впечатления — он не обижался, а его пыл нисколько не угасал. Напротив, мое упорство он рассматривал как вызов, возможно, потому, что я был призраком Клер во плоти, который продолжал его преследовать. Он испытал облегчение, избавившись от нее, но этого было мало — он еще хотел свести с ней счеты. Если протеже Клер является в его кинотеатр и, может быть, произносит несколько одобрительных слов, то, значит, он, Шарки, отыгрывает очки. Но я не собирался потакать ему в этом. Я вымуштровал себя. Не больше одного посещения «Ритц» в месяц. Я полагал, этого достаточно, чтобы поддерживать связи со странноватым киномиром, в котором обитал Шарки, и в то же время не подвергаться его пагубному влиянию.

Почему я вообще не порвал этих связей? Потому что моя тяга (хотя я и обуздывал ее со всей строгостью) к вульгарщине и этой публике была сильна как никогда и отрицать это было бессмысленно. Шарки не уставал напоминать мне о том, что его зрители — поклонники Макса Касла. Касла все охотнее показывали в залах элитного и ночного кино, там его ленты пускали неизменно в паре с какой-нибудь дрянью. В нескольких городах «Граф Лазарь» и «Пир неумерших» шли на ночных сеансах каждую субботу и собирали полные залы развеселых юнцов, которые выучили наизусть сценарии и могли повторять хором все реплики слово в слово — кинематографический ритуал, который начался с «Шоу ужасов Рокки Хоррора»{292}. По всей стране ребята приходили в школы, одетые как граф. Популярность такого рода должна была навести меня на размышления. В кино скрывалась какая-то тайна, которую мне еще предстояло вызнать у этих зрителей, но делать это я намеревался на расстоянии. Предстояло мне узнать и тайну о себе самом — и тоже на расстоянии, отойдя подальше от собственных болячек, поместив их под микроскоп, исследуя как в лаборатории.

Но и при всей отстраненности, какой мне удавалось добиться, наблюдение за киносценой Шарки было мучительным до отвращения. «Ритц» дюйм за дюймом все глубже и глубже погружался в трясину. Еще несколько лет назад мне было бы трудно себе такое представить. Смотря какую-нибудь культовую картину вроде «Крота» Ходоровского{293} (показывали его регулярно — раз в месяц), я бы сказал, что это какое-то потустороннее болото, абсолютный, забытый богом край света. Мордобой, увечья, изнасилование, сюрреалистический садизм. А за этим — ничего.

Я ошибался. За этим болотом лежало другое — еще более зловонное, в котором обитали еще более странные, более угрожающие твари. Мы проходили через молодежную фазу панка, у которой, казалось, нет нижнего предела. Юнцы ходили по улицам с выкрашенными в цвет «электрик» лохмами и татуировками свастики, вдев кости в ноздри, пропустив гвозди через мочки ушей, но им и этого казалось мало, они искали еще чего-нибудь похлеще. В рок-клубах музыканты, одетые как приспешники сатаны, откусывали головы живым цыплятам, крысам, летучим мышам. Протестовало, кажется, одно Общество защиты животных. Когда эти группы стали придумывать себе названия вроде «Человеческих жертв», возникли все основания для беспокойства.

Эта волна молодежного варварства не могла не коснуться кино. Шарки даже хвастался (и я думаю, вполне обоснованно), что кино идет в авангарде этого движения. Сначала появились фильмы-бойни, потом тошнотворное кино — категории, которые он давно уже рассматривал как признанные жанры.

— Черт побери, — сказал он как-то раз, прочтя репортаж (от которого волосы вставали дыбом) о каком-то совсем уж оторванном рок-концерте, на котором воспроизводили имитацию расчленения, — мы это проходили уже два года назад. «Ночь живых мертвецов», «Волшебник крови»{294}. Мы опережаем время, намного опережаем.

— Это что еще за соревнование? — спросил я, — Кто первый прыгнет в навозную яму?

— Просто мы всем должны отдавать должное, — ответил Шарки с гордой ухмылкой, — У меня на экранах идут вещи, которые раньше и представить себе было невозможно. Они не держат руку на пульсе времени.

Тут Шарки был прав. Что касается крупных планов, пристально разглядываемых мерзостей, то здесь с кино ничто не могло сравниться. Последний из опусов, который я видел в «Ритце», заканчивался сценой, в которой мать весьма правдоподобно изнасилованной дочери не менее правдоподобно кастрирует мерзавца при помощи зубов. Со всех сторон раздавались крики восторженного одобрения юных троглодитов, жующих «Биг-Маки» и пиццу.

Откуда бралась такая ярость? Такое мстительное бешенство? Чуть ли не с возмущением я говорил себе: какое они имеют право входить в такой безумный раж? Они его не заработали. Оно приходит лишь с возрастом и страданиями.

А может быть, спрашивал я себя, существует какая-то более глубокая человеческая чувственность, прорывающаяся здесь на поверхность, некая сверхранимость, сверхвосприимчивость к боли, которая просто не может не выражать себя? Но если и так, то что вызывает эту боль? Они не жертвы жестокости и исторического кошмара — те, напротив, в большинстве своем несли свои раны с молчаливым достоинством. Они — выкормленные из бутылочки пригорожане, школьники, черт их возьми, вроде бы ничем не ущемленные в своих благополучных анклавах. Значит, они сами — причина этой боли. Они обмануты уже в силу своего рождения и теперь мстят за это, нанося ответный удар. Возможно ли такое?

Да, эти жалкие киноподелки были явлением маргинальным. Но все новое, включая и всякий вздор, начинается как нечто маргинальное, а потом становится привычным; в те дни все новое шествовало с головокружительной скоростью. Прошло всего несколько лет, с тех пор как на экране появились андерграунд и сексуальное насилие, а уже в фильмах ведущих студий, шедших в первоэкранных кинотеатрах, присутствовали те же садистские эскапады, всевозможные мерзости, извращенный секс, дьявольская одержимость. Как только все это проникало в ленты мейнстрима, ведущие критики говорили о смелых ходах, бесстрашной новации, прорыве. Словно бы все, включая лучших и умнейших, только и ждали того дня, когда упадут препоны.

А я пребывал в самом эпицентре, купался в отравленном источнике. Я чувствовал, что, находясь среди этой аудитории, имею прекрасную возможность заглянуть в смятенную душу времени, увидеть истину с искривленным лицом. Эти переживания уносили меня на более чем десяток лет назад, в те времена, когда кино относилось главным образом к взрослой культуре и странноватое словосочетание «некоммерческий фильм» все еще несло светлые обещания. Клер, продукт и в то же время неустрашимый поборник этой эры, преподала мне самый памятный урок кинокритики. Он вполне мог бы быть рецензией на фильм, что я видел в тот день.

В то время я все еще был впечатлительным старшекурсником; на одном занятии нам показывали знаменитую сцену убийства в ванной из хичкоковского «Психоза»{295} — этот пример давал возможность поговорить об основах монтажа. Тогда этот фильм только-только вышел на экраны, и та потрясающая сцена была сразу же признана вершиной технической изобретательности. Я с воодушевлением сообщил Клер о том, как мой преподаватель ловко раскладывал сцену на семьдесят — пересчитай: семьдесят! — отдельных кадров, из которых состоит минутный эпизод, в котором Джанет Ли{296} кромсают на кровавые ремни. Клер встретила мои слова холодным взглядом и полным молчанием. На следующей неделе она достала хичкоковских «Незнакомцев в поезде»{297} и взяла напрокат проектор с опцией стоп-кадров. Она показала мне кадр за кадром сцену теннисного матча в конце фильма. Сделала она это довольно умело, подчеркивая тематический контраст между залитым солнцем солнечным кортом и рукой убийцы, тянущейся в темную сточную трубу.

Этот анализ произвел на меня очень сильное впечатление. Но я все равно отважился сказать, что в «Психозе» сделано лучше. Клер скривилась. Она, как всегда, плыла против течения: хваленый «Психоз», по ее мнению, достоин сожаления, а «Незнакомцы» — последний хороший фильм Хичкока, который после съемок стал душевнобольным сибаритом.

— Не так важно, какой фильм лучше, — продолжала она. — Важнее твое суждение о том, что ты видел. Конечно, в «Психозе» сумасшедший монтаж. Но вот обратил ли этот преподаватель твое внимание на то, что «Психоз» — это просто чтобы пощекотать нервы? Ты всегда смотри в корень, любовничек, иначе любой профессиональный механик с мувиолой будет тебя все время облапошивать. Монтаж — мощное средство. И им нередко здорово злоупотребляют. Вот посмотри, я тебе покажу великолепную сцену из «Незнакомцев». В ней напряжения не меньше, но кроме этого еще изящество, а еще символические обертона, а еще никакой тебе крови. Но ты мне говоришь, что «Психоз» лучше. Почему? Сценарий — дешевка, надуманный сюжет, плохая ритмика, жалкая концепция. Почему же ты считаешь, что «Психоз» лучше, ну почему? Признай. Ты человек, который сидит в безопасной темноте и наблюдает, как тычут ножом голую женщину в самые ее интимные места. Это типичная порнуха, как ее ни монтивируй. Поверь мне, те типы, что аплодируют такой резне в ванной, вообще бы с ума посходили, покажи им Хичкок эту сцену одним кадром да еще в замедленном темпе.

В раздражении она сделала страшное предсказание:

— «Психоз» — это начало чего-то ужасного. Попомни мои слова: пройдет несколько лет, и каждый садист-психопат в кинопромышленности будет тебе снимать фильмы про беспомощную жертву, терзаемую сумасшедшим маньяком, и монтаж непременно будет самым прихотливым. И те же самые типы, которые сегодня поют дифирамбы «Психозу», будут относиться к будущему кино как к «некоммерческому». А женщины по всему миру будут тем временем выходить на улицу в бронежилетах. После этого мы прямиком скатимся к поножовщине нового типа. Меня не удивит, если в один прекрасный день в кино будут приглашать разовых статистов для комбинированных съемок с гарантированным летальным исходом. Не забывай, мой дорогой, картинки в кино двигаются, а это неплохой фокус. Но это движение либо имеет целью сообщить человечеству истину, либо оно просто фокус. Движение, которое возбуждает без соприкосновения двух тел, — это точное определение мастурбации. А если тебе все равно, как ты трахаешь того, к кому прикасаешься, то это духовное насилие.

Месяц спустя Шарки снова стал на меня наседать, уговаривая заглянуть в «Катакомбы». На этот уикенд намечался сеанс розовоглазого гения. Ретроспективный показ.

— Сколько, ты говоришь, ему лет? — спросил я.

— С альбиносами это трудно определить. Лет шестнадцать, семнадцать.

— Ретроспектива для шестнадцатилетнего юнца?

— Он снимал кино еще старшеклассником. Работает уже три или четыре года.

— Целых четыре года?

— Ну да, я же говорю, что…

— …этот парень — гений. Я это уже слышал.

— Точно. Как этот, как его… Бодлер. Он был совсем мальчишкой, да?

— Ты имеешь в виду Рембо.

— Какая разница! Во всяком случае, он из этих. Гениальный ребенок.

— Шарки, я не буду смотреть кино, снятое девятилетним мальчишкой.

— Да что же ты упираешься-то так. Он ведь твой поклонник.

— Да? Как это?

— Он прочел все, что ты написал о Касле. Поэтому-то он и хочет с тобой встретиться.

После этого я благосклоннее относился к его приглашениям. Но я все равно мог бы бесконечно долго держаться против Шарки, если бы не одно дело, где мне требовалась его помощь: встреча с Ширли Темпл.

Я вернулся из Европы, исполненный решимости исследовать только те фильмы (кроме фильмов Касла), к которым могли приложить руку сироты. Я без труда нашел «Самых маленьких мятежников». Шарки бессчетное число раз показывал в «Классик» его и многие другие опусы с участием Ширли Темпл. Фильмы эти шли под смех зала; их сладенькая, как патока, привлекательность и сентиментальная невинность были на грани той самой вульгарности, которой наслаждались зрители, приходившие к Шарки.

Другое дело — братья Ритц, тоже включенные в мой список классики Сироток бури. Поскольку никто больше — даже Шарки — не относил их творения к классике, добыть их фильмы было потруднее. Что же касается «Райской птицы», то мне понадобилось полгода, чтобы ее обнаружить. Наконец я нашел фильм в шестнадцатимиллиметровой версии для телевидения, запиленной до такой степени, что перед прокруткой мне несколько часов пришлось его восстанавливать.

Но было кое-что и потруднее, чем отыскание этих лент, — объяснить моим ученым коллегам, откуда берется интерес к столь сомнительной продукции. Доставляемые на факультет киноведения коробки вызывали недоуменные взгляды и язвительные вопросы. В особенности когда появилась «Горилла» братьев Ритц, прибывшая в одной посылке с копией «Печали и сострадания»{298} для одного из старших профессоров. Даже секретарь факультета прокомментировала этот контраст. «Сегодня у нас необычный сдвоенный сеанс», — сказала она, не скрывая сарказма. Я попытался скрыть смущение за путаными объяснениями, но у меня не хватало смелости крутить эти ленты в университете. Что, если кто-нибудь зайдет в просмотровую? Как я объясню такое странное времяпрепровождение — изучение чуть ли не под микроскопом такого рода бредятины?

Поэтому я обратился к Шарки — мне нужно посмотреть несколько лент после сеансов. Он, как и всегда, не возражал и вопросов никаких не задавал. Вопросов вкуса для него не существовало.

Просматривая эти фильмы, я обнаружил тот же самый тайный кинематографический словарь, которым пользовался в своих фильмах и Касл. Без саллиранда я улавливал главным образом косвенные указания на то, что скрывалось под поверхностью. Но я теперь знал, на чем сосредотачивать внимание, и с помощью проектора с функцией стоп-кадра, позаимствованного мною в университете, мне удалось обнаружить зримые свидетельства тайной работы сирот. От этих занятий начинали болеть глаза, а нередко голову пронизывала боль. Но по прошествии некоторого времени я не без гордости понял, что за сотни часов, потраченных мною на просмотр касловских фильмов, приобрел некие особые способности, позволявшие различать то, что другие никогда не могли увидеть сознательно.

Вот, скажем, Шарки, чьи глаза не умели видеть Unenthüllte, сидел со мной на первых нескольких просмотрах «Райской птицы», но и понятия не имел, что открывалось мне, даже когда я пытался обратить его внимание. Как он ни старался, не видел ничего, кроме — изредка — пятна, наводящего на размышления блика, ряби мимолетного движения в глубокой тени.

— Скажи-ка мне еще раз, старина, что мы тут ищем, — вопрошал он, вглядываясь в экран, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

— Секретное кино, — ответил я шепотом, стараясь говорить как можно таинственнее.

— Чудно, — сказал Шарки, тоже понижая голос и вглядываясь в экран, — И где же это кино?

Я приложил палец ко лбу.

— Чтобы его увидеть, нужен третий глаз.

Ему это понравилось.

— Чудно, — сказал он еще раз и после этого вопросов больше не задавал.

С помощью третьего глаза я нашел в «Райской птице» то, что и предполагал. Вихрь, на который доктор Бикс позволил мне лишь мельком взглянуть через саллиранд, сошелся на Долорес дель Рио, когда она плыла от корабля; ее гибкая фигурка слегка преображалась игрой света на волнах, которые исчезали в воронке всепоглощающего водоворота, людоедской вагине, засасывающей ее беспомощного любовника в темную пучину воды.

В «Самом маленьком мятежнике» манипуляции с тайным измерением фильма были более искусными и действовали сильнее. Оно — это измерение — состояло в призрачных образах черного мужчины и маленькой белокурой девочки: он — усмехающийся дикарь, она — невинный ангелочек, объект грубых ласк. Где монтажер-сирота нашел исполнителей для такого криминального эпизода? И опять соединение сексуальности с извращением и насилием оставляло отвратительное ощущение, хотя гораздо меньшее, чем в фильмах Касла, потому что здесь скрытый материал не имел почти никакой связи с сюжетом, а нередко — и вовсе никакой. В особенности в кинофильмах братьев Ритц — идиотских комедиях, лишенных жуткой атмосферы касловских лент. Даже умело сработанные трюки (как, например, в фильме «Один на миллион», где Соня Хени с безумной скоростью вращается на льду и тем самым создает тайный сексуальный вихрь) воздействовали не так сильно. Героиня слишком ярка и энергична, куда ей до мрачных вампиров-соблазнителей Касла. А затем низкопробные комические прихваты сразу же меняют настроение.

Так что теория Сен-Сира о «напластовании» имела кое-какие основания. В фильмах Касла истории ужаса, страдания, отчаяния усиливались жуткими образами, запрятанными вглубь. У Касла как у режиссера было это преимущество по отношению к его коллегам-сиротам, которым приходилось работать с первыми попавшимися фильмами. Хотя другие сироты не обладали возможностями Касла, у меня не оставалось никаких сомнений в том, что их видение мира было не менее мрачным. Отреклись от него или нет, но он оставался верным сыном этой странной, суровой церкви.

Оказавшись в долгу у Шарки, я в конечном счете сдался и согласился прийти в «Катакомбы» к концу следующей программы Саймона Данкла, чтобы оценить работы мальчишки.

Но на самом деле меня влекла туда не только благодарность. За несколько прошедших месяцев студенты два-три раза оставались после моих лекций по современному американскому кино и спрашивали, что я думаю об этом парнишке — Данкле. О ком? Поначалу я даже не понял, что речь идет о гении, откопанном Шарки. Тогда они упомянули «Катакомбы», и тут я понял. Мне оставалось только извиниться и сказать, что никак не мог найти время и посмотреть его работы, но я, мол, собираюсь. Вы должны посмотреть, непременно, сказали они мне. Потому что он и вправду — вау! — чудной какой-то. Тут уж мне ничего не оставалось. Это уже был вопрос профессиональной чести: я взял себе за правило — студенты не должны знать больше меня.

Первые часы назначенного вечера я провел в верхнем зале «Ритца», страдая на двойном сеансе Энди Уорхола — шли его вульгаризированные версии «Дракулы» и «Франкенштейна». Первый я видел, а второй — нет; он был в стерео-формате. Я ненавидел стерео. Я ненавидел картонно-пластиковые очки, которые никак не хотели садиться на мою переносицу. Зрителям, однако, нравилось, они улюлюкали и визжали от страха, когда эффект присутствия был слишком уж силен. Когда мы дошли до сцены, где сумасшедший доктор, попотрошив созданного им монстра-женщину, использует созданное скальпелем отверстие для соития (объясняя попутно философически настроенным зрителям: «Невозможно понять смерть, пока не оттрахаешь жизнь в желчный пузырь»), я выскочил из зала вместе с очками. На часах было чуть больше двенадцати.

Из «Катакомб» — еще до того, как я открыл пожарную дверь, соединяющую подвал с «Ритцем», — до меня донеслись звуки рок-музыки — тяжелый бой ударника и усиленный динамиками звон струн. Еще я услышал животный смех и одобрительное улюлюканье. Похоже, зал был полон. Небрежно написанный от руки постер, вывешенный в холле, содержал подробное описание «Фильмов Саймона Данкла», которые демонстрировались в этот вечер, — названий шесть-семь. Видимо, на каждый — по катушке восьмимиллиметровки. Я пробежал названия, испытывая облегчение от того, что припозднился и избавил себя от просмотра большей части перечисленного: «Атака мозгососов», «Тревога насекомых», «Дети-вурдалаки»… Шарки явно ждал меня — сразу же вышел навстречу.

— Рад тебя видеть, Джонни. Ты как раз вовремя — увидишь настоящий бойцовский фильм. Всемирная премьера первой шестнадцатимиллиметровой ленты Данки.

Он показал мне на последний номер в программке. «Невыносимое страдание».

— Абсолютно новый жанр, — высокопарно заявил Шарки. — Блевотина noir. Классика.

Премьера классики. До такого мог додуматься только Шарки.

Шарки пригласил меня в старую добрую проекционную — не очень удобное место для просмотра кино, но все же лучше, чем зал внизу — он, казалось, был битком набит. Подростки были повсюду; мне даже показалось, что в проходах перекатываются горизонтально расположенные парочки.

Я кивнул Гейбу — работающему за жалкие гроши киномеханику «Катакомб». Гейб, разочаровавшийся в жизни вьетнамский ветеран, с застывшей печальной маской на лице (ни дать, ни взять, Бестер Китон), стал одной из надежных приманок для юных киноманов. Шарки позволил ему жить в кинотеатре, где по окончании последнего сеанса он, проглотив немного ЛСД, крутил всю ночь одну и ту же ленту — бредовую четвертую часть «2001»{299}. Гейб заявлял, что это самое заводное кино после «Звуков музыки»{300}. Он сколотил небольшую группку верных ему юнцов; некоторые из них не уходили по окончании сеансов и обкуривались вместе с ним. Нет, в «Катакомбах» вовсе не ждали до полуночи, чтобы дойти до этого состояния. Даже в проекционной воздух был бодряще-суховатый, напитанный запахом марихуаны. Гейб считал, что выкурить косячок — все равно что кофе сварить.

Я появился на середине серенького фильмика, который (если я правильно понял из афишки в холле) носил неаппетитное название «Американская бойня быстрого питания». Глядя на размытый прыгающий квадрат света на экране, я сразу же опознал обычную любительщину — творение, снятое единственной дергающейся камерой и при паршивом освещении. Но еще я заметил монтажные стыки — значит, фильм монтировали. Это вселяло надежду. Как и тот факт, что я видел работу камеры: крупный план, панорамирование, смена мизансцен — все довольно примитивно, но осознанно. А еще я видел, что движение, происходившее в жалком маленьком лоскутке света, хотя и до безумия дерганое, было отрепетировано и организовано. Короче говоря, я видел все свидетельства режиссуры — качества, которые не каждый день встретишь в андерграунде, где кадром правит бездумный порыв. Включаешь камеру, и твои друзья дурачатся перед ней, пока не кончится пленка. Тумаки или хватание за задницу, причем большая часть всего этого не попадает в кадр или оказывается расфокусированным — все то, что ненавистный Голливуд вырезал при монтаже. К сожалению, фильмик, который я смотрел, имел звуковую дорожку — оглушительная рок-музыка, которую я слышал через двери и стены, и теперь гремела так, что звенело в ушах. Это было что-то низкосортное — плохо сыгранное и отвратительно записанное, но, казалось, выдержанное в стандартах жанра. Сказать, имела ли музыка отношение к фильму или нет, было невозможно; стихи представляли собой неразборчивую лавину какого-то собачьего лая.

Что я смотрел? И откуда эта ритуальная увлеченность публики? Местом действия была закусочная — типичный «Макдональдс», — происходило все, что обычно происходит в подобных местах. Люди заказывали, ели. Улыбчивые юнцы за прилавком обслуживали. Крупные планы, приближавшие к вам эти лица до жестокости, до искажения близко, демонстрировали огромные носы, желваки щек, перед вами проходил ряд идиотских молодых лиц, явно отобранных как типичные примеры слабоумных уродцев. Прыщавая кожа, кривые зубы в изуверских ортодонтических скобах, смотрящие в разные стороны глаза за толстенными линзами очков. На всех лицах улыбки во весь рот — нелепые, застывшие. Потом я увидел: их губы удерживаются с помощью скотча.

Посетители ресторана имели не менее гротескный вид, особенно основная группка — отец, мать, четверо или пятеро детишек, на всех надеты поросячьи пятачки, и все уминали еду прямо-таки в свинских количествах. Кинодейство состояло из быстрых, ритмических движений и кадров нормальной скорости; музыка то неудержимо ускорялась, то замедлялась до темпа картинки. Я сразу же уловил юмористический заряд фильма — тут все было сказано в лоб. На выходе из ресторана посетителей, которые дожевывали пищу на ходу, подстерегали жестокие монстры в кожаных фартуках и сапогах. На них были маски с уже знакомой улыбкой и значки с надписью «Всех благ». Посетителей забили топориками, утащили прочь и разложили на столах в кухне, где их — или тщательно изготовленных манекенов — принялись в быстром темпе рассекать, разделывать, пропускать через мясорубки и готовить. Вся кухня была залита кровищей, очень похожей на настоящую, всюду валялись потроха, купленные, как я полагал (или надеялся), в мясном отделе магазина. Наконец приготовленные останки подавались новым посетителям, которые входили и делали заказы, разглядывая меню у себя над головой; тем временем один из мальчишек-служащих, рискованно устроившись на приставной лестнице, дописывал в меню новые позиции, выкрикиваемые ему с кухни. То был этакий тошнотворный списочек на уровне воображения старшеклассника. Глазбургеры. Жареные ушки. Мозглянка.

Малыши из поросячьей семейной группки требовали еще и еще, подбегали к прилавку, подпрыгивали, пока не получали желаемого. И возвращались они, конечно же, неся булочки с глазками, ушки в бумажных стаканчиках и другие штучки такого же мерзкого свойства. От этого фильма, снятого со всеми подробностями, просто выворачивало наизнанку. Но действие развивалось живо и точно, и я, невзирая на всю свою предвзятость, начинал чувствовать его сатирическую мощь. Если бы Мак Сеннет не был связан всевозможными запретами, то он именно так и показал бы великий американский пир каннибалов. Никого в ресторане не волновало, что ему подают, все жадно пожирали легко узнаваемые части и органы человеческого тела; наевшись, они спешили к двери, где их ждали монстры с топориками. А тем временем у кассы менеджер, которого играл необъятный подросток с усами и носом Граучо, пересчитывал огромные пачки денег. У фильма была какая-то ускоряющаяся комедийная пластика, от которой все натуралистические подробности казались сюрреалистическими, но тем не менее исполненными язвительности.

Концовка была достаточно предсказуемой и довольно вялой. Поросята, чей аппетит утолить невозможно, заказывают очередную порцию глазбургеров, но все припасы на кухне к тому времени кончаются. Мерзкие маленькие обжоры закатывают жуткую сцену — сучат ручками, катаются по полу; родители спешат к ним и присоединяются к действу. Тут вмешивается менеджер. Он что-то спрашивает у малышей и с их одобрения вызывает двух монстров в окровавленных фартуках — эти тут же начинают разделывать папочку и мамочку. Ненасытные детишки в нетерпении потирают ручки. Через мгновение им подают блюдо, а в меню уже вписаны два новых названия: Мак-па и Мак-ма. Со всех сторон в ресторан устремляются детишки, они тащат за руки родителей, требуют всяких вкусностей. Поросята едят с аппетитом, поглаживают животики и удовлетворенно усмехаются. Монстры начинают окружать родителей, оттесняя их к кухне. На кухне вовсю идет разделка, и тут фильм заканчивается старомодным диафрагмированием.

К концу я стал разбирать некоторые слова на звуковой дорожке. Они произносились лающими, агрессивными голосами.

Быстрое питание — да, да, да!

Быстрое питание — да, да, да!

Мясо, мясо, обычное мясо,

Сколько ни дайте — все я съем.

Дайте мяса много, все равно какого,

Дайте мне самого обычного мяса.

Быстрое питание — да, да, да!

Быстрое питание — да, да, да!

У всех одна забота — не потерять работу,

Некогда жевать, нужно бежать,

Даже сру на бегу себе на беду,

Работаешь как зверь, получаешь хер,

Вот его и приходится жрать…

Быстрое питание — да, да, да!

В фильмике была масса пробелов и недочетов, жуткой любительщины, которая могла бы стать легкой добычей критиков. Начать с того, что все так называемые актеры, играющие взрослых, были слишком молоды для своих ролей: весь состав — глуповатые, смешливые подростки. Дальше — операторская работа; несмотря на большой замах, она не лезла ни в какие ворота. И тем не менее, когда фильм закончился, я должен был сказать Шарки, что в нем есть признаки таланта, ведущего борьбу с крошечным бюджетом. Мои исследования Касла привили мне щедрость на подобные оценки, хотя из моих слов отнюдь не вытекало, что чем больше денег, тем лучше кино.

Я чувствовал, что сидящий рядом со мной Шарки ждет дальнейших комментариев.

— Вещь довольно вульгарная, — сказал я наконец. — Но ее спасает сатира, хотя автор и не научился с ней толком обращаться.

— Сатира? — ответил Шарки.

— Сатира. Это было задумано как сатира. Американская семья… Макдональдс… Пожелание всех благ. Над чем же все смеялись, если не над этим?

— Ну да, я тебя понимаю. Сатира в этом тоже есть. Это потрясающе. Но я говорю о трюках. Что ты думаешь о трюках?

— Ты говоришь о кровище? Об этом побоище?

— Ну да.

— Мне это не нужно, Шарки.

— Но ты ведь понимаешь, почему фильм нравится. Парень понимает, что делает. И музыка. Как насчет музыки? Данки приглашает все лучшие группы. «Смерть в люльке». «Убийцы девственниц».

— Я не разобрал ни слова.

— Да нет же, они просачиваются сквозь поры в коже. Это были «Вонючки». Данки собрал для своих фильмов.

— Ты полагаешь, я знаю, кто такие «Вонючки»?

— Это «Хор мальчиков „умираем сейчас“». Просто классные ребята. Высокий класс.

Мы с Шарки явно смотрели разные фильмы.

— Это его новый фильм? — спросил я.

— Это? Нет. Этот он снял года три или четыре назад. Ему тогда было лет тринадцать.

— Ну, если тринадцать, что тут можно сказать? У него может быть неплохое будущее. Неглупые заимствования из Мака Сеннета. У него всегда такой юмор?

— Почти. Но лучшее, что у него есть, — это поэзия визуального ряда. Тебе нужно посмотреть «Тревогу насекомых». Это, я тебе скажу, — вещь. Весь фильм парнишка раздирает на части таракана. Да нет, ты послушай, я понимаю, как это звучит, но поверь мне, как он это делает — настоящая поэзия.

Пара подмастерьев-киномехаников, по виду звезд с неба не хватающая, ввалились в проекционную помочь Гейбу заправить следующую ленту. Будучи предоставлен сам себе, Гейб был человеком медлительным, но с двумя нескладными помощниками дело у него почти совсем застопорилось. Потребовалось около получаса, чтобы снова включить проектор. А зал внизу тем временем с прибытием все новых и новых припозднившихся быстро превращался в аналог Черной дыры Калькутты{301}. Задержка не вызвала у этой публики никаких претензий, они, казалось, чувствовали себя у Шарки как дома и были готовы провести там в разговорах всю ночь. В основном это были припанкованные подростки, облаченные в одеяния, которые били рекорды дурного вкуса того года. Искромсанная кожа и звенящий металл, мешковина, драные меха, флуоресцирующие волосы, косметика «дей-гло»{302}. Они не были похожи на человеческие существа. Эта сцена — мрачная яма кинозала «Катакомб», освещенная единственной голой лампочкой, включавшейся в перерывах, и заполненная орущей и гогочущей публикой, — вполне могла быть взята из Дантова «Ада». Я разглядывал это собрание, надеясь увидеть среди них нашего почетного гостя. Но чем обыкновенный альбинос мог выделяться в подобной толпе?

— А Данкл здесь? — спросил я.

— Что ты! Нет конечно, — сказал Шарки, — Он никогда не появляется на публике. Парень настоящий отшельник — со всеми этими его странностями.

— Но ты ведь его видел.

— Конечно. Частная аудиенция. — Шарки хитровато мне подмигнул.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я ездил туда к нему. Шикарный лимузин и все такое.

— Куда это «туда»?

— В горы за Зума-Бич. У него там особняк.

— Какой еще особняк?

— Ну, может, это не его особняк. Наверно, он принадлежит людям, на которых или с которыми он работает… в общем, бог его знает. По правде говоря, я не знаю, что там у них за соглашение. Разговаривают там не очень охотно. Местечко это похоже на школу или на летний лагерь. И вокруг много детишек.

— И ты отправился в Зума-Бич, чтобы посмотреть любительские фильмы какого-то парня? Ты — чужой дядя?

— Нет, дело было вот как. Раздается у меня звонок — я так думаю, от агента этого парня. Зовут его Деккер. Он мне говорит, что я в «Ритце» делаю очень замечательное и нужное дело, и его это очень интересует — ну, все эти открытые показы. Иными словами, чувствуется, у парня есть кое-какой культурный опыт. Ну, о том, о сем, а потом он говорит, что меня может заинтересовать работа Данкла. Потом слово за слово он сообщает, что мистер Данкл будет рад взять на себя расходы по показу кое-каких своих фильмов. Вот так оно все и было.

— Ну и сколько он тебе дал?

— Пару тысчонок. Стоит поездки на лимузине, как ты думаешь?

— Значит, Данкл платит, чтобы ты показывал его фильмы?

— Только в первый раз. Когда я увидел, как его принимают, я взял его на борт. Он отличная приманка.

— И больше ты его не видел? Только в ту первую поездку?

— В первую и последнюю. Тогда-то он и спросил о тебе. Знаю ли я тебя? Можно ли с тобой встретиться? А пока он просто присылает свои ленты на лимузине.

Наконец проектор включился, и на экран упал пучок света, то теряющий, то обретающий резкость. Шум в зале немного стих — этот приглушенный гул вполне мог сойти за тишину. Мы ждали начала «Невыносимого страдания».

Но Саймон Данкл завладел моим вниманием еще до начала фильма. Так как первое, что появилось на экране, было нечеткое изображение птицы, исчезающей вдали. Именно это изображение я видел на ленте, которую дала мне Ольга Телл, — единственное, что осталось от независимой постановки Макса Касла. Не близкое подобие, а то самое изображение, которое и здесь сопровождалось свистом ветра. Но к последнему были добавлены несколько музыкальных нот — четыре, выдавленные из синтезатора и замедленные до хрипловато-бездонного баса. Не успела замолкнуть последняя нота, а птица — исчезнуть с экрана, как на нем высветились слова:

ПРОИЗВОДСТВО СТУДИИ «ДРОЗД»

Публика встретила эти слова одобрительными приветствиями — точно так же в мои времена детишки встречали появление Тома и Джерри.

— Это что такое? — сразу же спросил я у Шарки.

— Это его заставка.

— Но где он взял это изображение?

Шарки, конечно же, не мог знать, почему я задал этот вопрос. Он пожал плечами.

— Наверно, сам снял. А что такого? Производство студии «Дрозд». Поэтому там и есть дрозд.

— Но почему «Дрозд»? Что это означает?

Этот вопрос вызвал у Шарки недоумение.

— А почему лев у «МГМ»? Как он должен был себя назвать?

У меня в голове звучали четыре ноты заставки. Хоть они и были искажены, я сразу же их узнал. Я напевал про себя эту мелодию со дня своего отъезда из Амстердама. Четыре последние ноты песенки.

— Шарки, — спросил я шепотом, поскольку фильм уже начался. — А эта школа Данкла, она случайно не сиротский приют?

— Может быть. Я же тебе говорю, там вокруг было много детишек.

Пусть «Невыносимое страдание» и было неважной картиной — это не имело значения. Я должен был встретиться с Саймоном Данклом.

Глава 21

Морб

Шарки, напуская на себя важный вид — чем сильно выводил меня из себя, — договорился о моем визите к Саймону Данклу. Нам предстояла двухчасовая поездка в горы за Малибу. Шарки настаивал, чтобы мы ехали на его машине — старом, побитом универсале «десото», поездка на котором грозила большими трудностями на крутых и далеко не идеальных горных дорогах.

— А почему не на моей? — спросил я.

У меня был классный «МГ»{303} в превосходном состоянии; я позволил себе эту роскошь совсем недавно, после присвоения мне звания адъюнкт-профессора факультета киноведения.

— Места мало, — ответил Шарки.

— Для двух как раз, — напомнил я ему.

— Но нас будет трое. Мы и наш гость.

— Да? И кто же?

— Одна классная штучка. — Больше он распространяться на эту тему не стал, — Подожди, сам увидишь.

— Шарки, — возмутился я, — это деловая поездка. Я хочу, чтобы люди, к которым мы едем, воспринимали меня серьезно. Этого не случится, если ты возьмешь одну из своих… — на языке у меня вертелось слово «девок», — подружек.

— Будь спокоен, мой друг. Для нее это тоже деловая поездка. Она тебе понравится. Вы с ней одного поля ягоды. Башковитые. И потом, никакая она мне не подружка. Пока еще. До ее знакомства с Данклом. А там, глядишь, — ча-ча-ча.

Что бы там ни говорил Шарки, но любая женщина, поддерживавшая с ним отношения, энтузиазма у меня не вызывала. За то время, что я знал Шарки, его представления о женственности трансформировались, и теперь он предпочитал шизанутых прихиппованных девчонок или легкомысленных подобий Джейн Мэнсфилд. Но на сей раз я ошибался. Женщина, о которой шла речь, была не только умной, но и красивой. Я это понял сразу же, как ее увидел.

— Я давно хотела тебя найти, — весело сказала она, увидев меня, — А тут Дон говорит, что вы — приятели.

Передо мной на переднем сиденье автомобиля Шарки вдруг оказалась Жанет, хорошенькая молодая ученица Виктора Сен-Сира; на ней была футболочка в обтяжку с надписью «Ура Голливуду», под которой торчали ее соблазнительные грудки.

— Так вы, значит, знакомы, — вмешался Шарки; голос его звучал не очень одобрительно, он явно опасался, что я могу отбить у него девчонку. А я именно это и собирался сделать при первой же возможности.

Жанет пересела на заднее сиденье, а я объяснил:

— Мы встречались во Франции. Жанет — лучшая ученица Сен-Сира.

— Не может быть, — сказал Шарки, — А это кто такой?

Прежде чем я успел ответить, Жанет быстро внесла поправку:

— Нет-нет, не так. Мы с Виктором больше не друзья.

— Я тебе сочувствую, — сказал я тоном, явно подразумевающим противоположное.

Наша поездка на север давала Жанет возможность познакомиться с типичным калифорнийским пейзажем. Яркое, хотя и подернутое дымкой солнце, битком забитые пляжи вдали — слишком далеко, чтобы различить жуткие ожоги на коже, смазанные маслом, вспучившийся волнами океан, населенный ловкими серферами. Мы ехали, а она рассказывала мне о том, что произошло после моего отъезда из Парижа. Рассказ вертелся по большей части вокруг того, какой скотиной оказался Виктор. Поганец, сукин сын, первостатейный мерзавец. Я с удовольствием слушал, как она поносит великого интеллектуала. Я старался вовсю, чтобы выудить из нее побольше грязных подробностей, которые заполнили все время пути между Санта-Моникой и Зума-Бич и закончились уничтожающим приговором Сен-Сиру как любовнику.

— В постели он абсолютный ноль. (Все лучше и лучше, говорил во мне беззастенчивый голос ненависти. Давай, рассказывай еще. И она рассказывала.) Ты знаешь, что он занимается любовью и одновременно читает свои лекции о кино? По теории кино. Длиннейшие рассуждения о теории кино. Как в Сорбонне.

— Я тоже знаю кое-кого в этом роде, — выпалил Шарки. Я смерил его неодобрительным взглядом, но он его не заметил. — Может, есть такая разновидность людей. Сексуальные киноманьяки.

— Виктор говорит, что перенял это от одной из своих прежних любовниц. От одной блестящей женщины. Они трахались и не переставая спорили о кино. Вы себе такое можете представить?

— Да, — сказал Шарки, будто его кто тянул за язык. — Я это себе могу представить.

Жанет набрала в легкие побольше воздуха, готовясь сделать тяжелый выдох. На вдохе «Ура Голливуду» натянулось на ее сосочках, напомнив мне о ее аппетитных грудках. Интересно, спрашивал я себя, каковы мои шансы на повторное знакомство с ними.

— Ну да бог с ним, — продолжала она небрежным тоном, и как бы ставя точку, — его так или иначе скоро заменят.

— Как любовника? — заинтересованно спросил Шарки.

— Как ведущего теоретика кино, — ответила она, нахмурив бровки.

— Заменят? Кем? Или чем? — поинтересовался я.

Она напустила на лицо выражение полного безразличия.

— Кто это может сказать? Во Франции мыслители существуют только для того, чтобы их заменяли. Виктор не исключение. Ты слышал о Вулколове? Из Болгарии?

Я признался, что не слышал.

— Жуткий тип. Весь какой-то сальный. Жирный. От него воняет, как от козла. Но с прошлого лета он в моде. В кафе все только и говорят о Вулколове. Экзистенциальная кинематика — так называется его система. Это что-то о мышцах… «мышечная преднамеренность». Вы читаете стихотворение, вы смотрите кино, а он закрепляет на вас свои проводочки — на груди, на животе, на гениталиях… словно вы подопытная мышь. А чего еще можно ждать от болгарина? Они ведь там все борцы, n'est-ce pas[34]? Но вот он, возможно, и заменит Виктора. Или (сопровождая эти слова нетерпеливым взмахом руки) деконтекстуализм. Или дефамилиризация.

Она сыпала названиями кинематографических теорий так, словно я должен был быть знаком с ними. Для меня они звучали как имена далеких, диких племен.

— Я вижу, нам нужно много о чем поговорить, — сказал я, — Ты должна рассказать мне о Вулколове… и всех остальных.

Но она отмела мое предложение.

— Бога ради, только не это. С меня и так хватило. После семиотики, деконструкции и нейросемиологии — больше ни одной теории. Я так Виктору и сказала — больше никаких теорий. Теперь я просто хочу смотреть кино и радоваться.

— А что на это сказал Виктор?

— «Очень по-женски». Для него хуже этого ничего нет.

И вот она сбросила с себя все эти интеллектуальные одежки и улетела в Нью-Йорк, где благодаря связи с Сен-Сиром ей открылся вход в сообщество киноавангарда. Она поошивалась там несколько месяцев, умудрилась с помощью знакомств, которые завязывала на вечеринках, напечатать несколько обзоров по зарубежному кино в «Виллидж Войс». Когда она почувствовала себя увереннее, то стала просить больше работы и больше денег. Тогда ее отправили в командировку. Езжай, мол, на Запад, найди там Саймона Данкла и возьми у него интервью. Как она его описывала, это задание немного напоминало отправку Стенли на поиски Ливингстона{304}, вот только по дешевке. Оплата билета на ночной рейс в один конец, но никаких тебе гонораров или оплаты расходов, пока интервью не будет представлено и одобрено. Жанет прилетела с деньгами, которых едва хватало на пропитание, но и один бесплатный билет был для нее достаточно привлекателен, потому что и из Парижа-то она уехала, чтобы попасть в Калифорнию. В «Войсе» ее редактор сказал, что начать поиски Данкла лучше всего с Шарки. Вот она его и нашла — и очень вовремя: он как раз собирался везти меня на встречу с этим человеком… вернее, мальчишкой.

— А ты знаешь что-нибудь о Данкле? — спросил я ее.

Она ответила, что видела несколько его фильмов — какие-то в Париже, побольше в Нью-Йорке, в основном на частных просмотрах или во всяких глухих культовых кинотеатриках. А что она о них думает?

Она задумалась, размышляя над ответом, как прилежная студентка.

— О нем говорят столько хорошего в Нью-Йорке. И в Париже тоже. О том, какой он бесстрашный, какой апокалиптичный. Он что, и правда совсем мальчик?

— Ему лет восемнадцать, — ответил я, — по подсчетам Шарки.

— Виктор говорит, что он гений, что он на многие годы опередил свое время…

— Именно! — возвестил Шарки. — Что я тебе говорил? И не забывай — я тот самый человек, который его открыл.

— …но что касается меня, — продолжала Жанет, не замечая Шарки, — то меня он пугает, в особенности если он так молод.

— Это точно, — согласился Шарки, — Но кроме того, на его фильмах можно здорово оттянуться. Ты видела «Бойню быстрого питания»?

Она видела, но продолжала настаивать на своем.

— Нет-нет, мне так не кажется. Меня он только пугает. Но не как Хичкок. И не как Клузо{305}. Не как вампиры или монстры. В его фильмах есть еще что-то. Что-то очень негативное.

— Ты права, — согласился я.

— А что такого плохого в негативе? — пожелал узнать Шарки, — Негатив раздвигает границы. Ты спроси у ребятишек.

Но у меня был вопрос к Жанет.

— А ты связываешь негатив в кино еще с кем-то или с чем-то?

— Ты имеешь в виду Макса Касла? — Она мрачно кивнула, — Да, я понимаю. Между Каслом и Данклом есть связь?

— Касл — любимый режиссер Данкла, — сказал ей Шарки.

— Но тут могут быть и более глубокие связи, — добавил я, — Это я и надеюсь сегодня выяснить.

Проезжая по Зума-Бич, Шарки издал вопль и остановился у магазина.

— Я мигом, — сказал он и выскочил из машины. Я решил, что он отправился за пивом — обычным его попутчиком в поездках. Когда он вернулся, в руках у него действительно было пиво, но не только. Он еще принес и пакетик для меня. — Маленький презент для Саймона, — объяснил он.

Я заглянул в бумажный пакетик. Несколько коробочек с конфетами «Милк Дадс».

— Брось ты, Шарки, — запротестовал я, — это уж ни в какие ворота.

— Может быть, — ответил Шарки. — Но Саймон тебя полюбит. Парнишка трескает их килограммами. Это для него что-то вроде лекарства.

— Как это?

— Понимаешь, у парня не все в порядке с речью. Иногда его словно заклинивает. Ну, ты сам увидишь. Если начнет заикаться, сунь ему конфетку. Может, это оттого, что он альбинос.

— Альбиносы едят «Милк Дадс»?

Шарки пожал плечами.

— Не знаю я, чего они едят.

Через несколько миль после выезда из городка мы свернули к холмам на бугристый проселок, сплошь усеянный камнями, что постоянно падают с прибрежных скал. Золотая Калифорния, вечно сползающая в лазурный Тихий океан. Шарки начал преодолевать крутой подъем, а я приступил к обсуждению одной деликатной темы с Жанет.

— Ты ведь понимаешь, что сегодняшнее приглашение Данкла касалось только меня? Может быть, он не захочет давать тебе интервью.

— Да я готова и просто послушать…

— Но и в этом случае я не думаю, что ты можешь публиковать что-либо без его разрешения.

— Да-да, я, конечно же, понимаю.

Я предложил представить ее как мою знакомую, и пусть Данкл примет ее в этом качестве, прежде чем вести речь об интервью. Она согласилась. Но был и еще один вопрос, даже более щепетильный, который, я чувствовал, необходимо задать.

— У тебя есть надеть что-нибудь другое? — спросил я, — Сверху? — Она недоуменно посмотрела на меня. — «Ура Голливуду», — показал я на надпись, — это выглядит слишком уж фривольно. Понимаешь, этот сиротский приют, куда мы едем, — религиозная организация. На самом деле это церковь. Очень благообразная, очень пуританская церковь.

— Откуда тебе это известно? — с удивлением спросил Шарки.

— Ты же там был, — напомнил я ему, — неужели ничего не заметил?

— Понимаешь, они типа встретили меня на парковке. Я ничего у них и не видел.

— Уж можешь мне поверить. Я посетил одно из их отделений в Европе. Если угодно, даже штаб-квартиру. Мрак да и только. Мне эта футболочка очень даже ничего, но монахини и священники могут отнестись к ней совсем по-другому. Ты ведь не хочешь произвести на них неправильное впечатление?

У Жанет на лице появилась озабоченная гримаска.

— Но у меня больше ничего нет.

Я посмотрел на Шарки.

— У тебя в машине ничего не найдется?

— Поищи там под сиденьем, — сказал Шарки Жанет, — Может, чего и есть.

И она поискала. Там оказалась целая коллекция старой одежки, в основном женской и главным образом нижнего белья — бюстгальтеров, трусиков, комбинаций, каких-то зловещего вида кожаных вещиц… вероятно, романтические трофеи Шарки за целое десятилетие. Наконец Жанет нашла маленькую, с рюшиками, но вполне приличную блузочку. Она была не очень чистой, но Жанет решила с этим смириться. Даже не попросив меня отвернуться, она стянула через голову футболочку, потом задумалась и спросила:

— А как ты думаешь, мне понадобится?.. — Она выудила из кипы помятый лифчик и, держа его за бретельки на вытянутой руке, вопросительно помахала им у меня перед носом, словно то был мертвый зверек. В этот момент она прекрасно обходилась без сей части женского туалета.

— Пожалуй, не надо, — ответил я, отметив про себя, что у вещицы довольно грязный вид. Она с облегчением бросила его и продолжила надевать блузочку.

Шарки, которому пришлось наблюдать переодевание Жанет в зеркало заднего вида, одновременно ведя диалог с извилистой дорогой, протянул назад руку, чтобы ткнуть меня в бедро.

— Так, значит, вы очень близко знакомы.

Дорога, отходившая на восток от прибрежного шоссе, устремлялась то круто вверх, то вниз, уводя нас все дальше и дальше от пляжей. Вдалеке между гор все еще порой мелькал прохладный океан, а вокруг нас потрескивал сухой воздух, нагретый до невозможности. Солнце высушило кустарники, превратив их в коричневатые прутики, готовые, как трут, вспыхнуть при первом удобном случае. На петляющей дороге в конечном счете появился знак «Школа святого мученика Иакова», указывавший на небольшой овражек, вокруг которого выстроились эвкалипты. Еще три мили по горным серпантинам, и мы оказались у массивных сетчатых ворот с названием школы наверху. Под ним мелкими буквами было написано: «Основана Святым Орденом Сироток бури, 1932». А еще ниже маленькая табличка гласила: «Студия „Дрозд“».

На воротах виднелась коробочка домофона. Я вышел из машины и нажал кнопку; мне ответил скрипучий мужской голос, я назвал себя и, услышав звонок, толкнул калитку. Мы поехали вниз по усыпанной гравием дорожке; она заканчивалась небольшой парковочной площадкой перед приземистым деревянным зданием, выкрашенным в красный цвет.

— Здесь я встречался с Данклом, когда приезжал, — сказал Шарки, — Дальше меня не пустили.

Из окошка выглянул охранник, нахмурился.

— Мне говорили о приезде двух человек, — грубовато заметил он.

— Это моя приятельница. Она со мной, — сказал я.

Он обвел нас неодобрительным взглядом, но дал знак выйти из машины.

— Я сообщу о вашем прибытии в главное здание. — Он махнул двум ребятишкам (девочке и мальчику лет десяти, как мне показалось), ждавшим нас на парковке. Каждый из них держал за уздечку лошадь — одна в яблоках, другая гнедой масти. Мы вышли из машины, и Шарки обратил мое внимание: кроме нашего на парковке есть еще одно транспортное средство довольно необычного вида: пыльный черный фургон с атомными грибами на задке и по бокам. Поверх краски были нарисованы какие-то загогулины, которые я не без труда идентифицировал с буквами ХМУС.

— Видишь? — сказал Шарки — на него увиденное явно произвело впечатление. Когда я дал ему понять, что мне это ничего не говорит, он объяснил так, будто втолковывал мне азбучные истины. — Это же «Вонючки» — их фургончик.

Жанет посмотрела на меня вопросительным взглядом, но ответил ей Шарки.

— «Хор мальчиков „умираем сейчас“». Класс. Что они здесь делают?

Двое детей дали нам знак идти за ними. Они повели своих лошадей по тропинке, а мы пошли следом.

— Вы учитесь в этой школе? — спросил я.

— Да, сэр, — робко ответил мальчик, и больше — ни слова.

На ребятишках была одинаковая одежда — широкополые соломенные шляпы, серые шорты и белые футболки. На футболках выше нагрудного кармана красовалась уже знакомая мне эмблема — мальтийский крест. Их легкие одеяния являли собой сострадательную уступку жаре. Носить под калифорнийским солнцем то же, что в Цюрихе, было бы невероятно тяжко. Но если одежда здесь была другой, то в поведении сквозила та же самая вымуштрованная неулыбчивость. Они в молчании ковыляли рядом с нами, опустив глаза, храня на лицах замкнутое выражение.

Спустя несколько секунд я спросил:

— Вы здесь изучаете кино?

— Он изучает, — ответила девочка и кивнула в сторону своего попутчика.

— А ты? — Она отрицательно покачала головой, — Кино не изучаешь? А что изучаешь?

— Физику, — после короткой паузы ответила она.

— Физику? Значит, в вашей школе учат и физике?

— Только основам, — ответила она. — Для углубленного курса мне нужно будет ехать в Копенгаген.

— И когда?

— Через два года.

Дети вели нас к нескольким сгрудившимся в тени деревьев домикам за деревянным забором. За ними чуть поодаль стояло большое, неясной архитектуры здание, тоже из дерева и тоже красное, а рядом с ним — сарай. Еще дальше на склоне горы я увидел загоны для скота и несколько одетых, как наши проводники, детей, которые либо вели лошадей, либо ехали верхом. Здесь, в отличие от Цюриха, веяло фермерским духом.

— И это вся школа? — спросил я.

— Нет, школа там, — ответил мальчик. Он махнул рукой в сторону гор на востоке. — Туда нужно ехать на лошади.

— А это что? — спросил я, показывая на здания впереди.

— Это для гостей, — сказал мальчик, показывая на дома за забором, — а это студия, — Он показал на дом с сараем вдалеке, — Это принадлежит Саймону.

— Все — для одного Саймона?

— Чтобы он мог снимать свое кино.

— Не очень ли много для одного ученика?

Оба уставились на меня — во взглядах удивленное выражение.

— Саймон не ученик, — сказала девочка. — Он пророк.

— Пророк? — спросил я, — Что это значит?

Девочка пожала плечами, словно ей нечего было добавить.

— Пророк…

Шарки посмотрел на меня скептическим взглядом. Вполголоса он пробормотал:

— Не думаю, что его фильмы так уж про рок.

Тропинка впереди разветвлялась, а перед нами было каменное сооружение, окруженное цветами. Оно походило на придорожную часовню. Внутри стояла мраморная скульптура. Знак перед часовней указывал: направо — «Школа святого мученика Иакова», налево — «Администрация и гостевой дом». Прежде чем повернуть налево, мы остановились, чтобы взглянуть на изваяние. Это было псевдоманьеристское скульптурное изображение трех человек — из разряда невзыскательных подражаний Микеланджело, какие предполагаешь увидеть в «Форест-Лон»{306}. Если стиль скульптуры не производил особого впечатления, то тема ее была просто отталкивающей. Центральная фигура являла собой коленопреклоненного бородатого человека. Его чрезмерно мускулистое, обнаженное вплоть до чего-то вроде набедренной повязки тело было сплошь покрыто жуткими шрамами — следами бичевания. Кроме повязки на нем был только нашейный мальтийский крест. Руки были связаны за спиной, а на металлическом ошейнике болталась цепь. Рядом стояли две фигуры в масках и балахонах. Один из этих двоих держал цепь, а другой прижимал клеймо ко лбу жертвы, глубоко впечатывая в кожу букву X. Лицо стоящего на коленях человека было искажено болью.

— Ух-ты! — сказал Шарки, — Похоже, у него крупные неприятности. Что это за история?

Ответила девочка.

— Это святой Иаков. Его мученичество.

— А кто два этих негодяя? — спросил Шарки.

— Инквизиторы.

— Жуткое дело, — прокомментировал Шарки. — Всегда недолюбливал инквизиторов.

В Жанет осталось немало от католического воспитания, и она задала вопрос:

— А по-моему, святой Иаков был забит до смерти камнями. Задолго до появления инквизиции. Разве нет?

Девочка отрицательно покачала головой.

— Это другой святой Иаков.

— Какой?

— Святой Иаков из Моле.

Шарки сразу же зацепился за имя.

— Слушайте, ведь так звали главного тамплиера.{307}

— Великого магистра, — добавил я. Я вспомнил, что встречал это имя несколько лет назад, читая книгу, которую дал мне Шарки, — Сожжен по обвинению в ереси.

— Тогда он не может быть святым, — возразила Жанет.

— Я же говорю, что они — не католики.

На постаменте скульптурной группы готическими буквами была высечена надпись на средневековом французском. Жанет перевела:

«Живые или мертвые, мы принадлежим Господу.

Слава победителям, да будут счастливы мученики!»

Она в последний раз кинула неприязненный взгляд на скульптуру, и мы направились следом за детьми.

— Ужасно, что дети все время с этим сталкиваются.

Я согласился, но меня не удивило присутствие здесь такой надписи — после часовни в Цюрихе я был готов к чему-нибудь подобному. У сирот был вкус к жестокости. История ордена писалась кровью из их ран.

Мы прошли еще ярдов десять в направлении гостевого дома, когда я, нарушив молчание, спросил у мальчика:

— А ты помогаешь Саймону снимать кино?

Он ответил:

— Пока еще нет. Ему помогают старшеклассники.

— Помогают с монтажом, освещением — всякими такими вещами?

Мальчик кивнул.

— А тебе нравятся фильмы Саймона?

— Да. Мне нравятся те фильмы, которые учат.

— Чему учат?

Голос его стал едва слышным.

— Учат знать, кто есть истинный Бог.

Мы дошли до забора. За ним раздавались какие-то звуки, словно кто-то резвился в бассейне — смеялся и плескался водой. Мальчик толкнул калитку, приглашая нас войти, но отводя в сторону глаза. После этого они с девочкой уселись на лошадей и быстро поскакали в сторону гор. Сцена, открывшаяся нам за забором, расходилась с тем, что я предполагал увидеть в заведении, принадлежащем Сироткам бури. К большому красному дому, сооруженному из камня и дерева, примыкала роскошная купальная кабина. Рядом простирался огромный бассейн, наполненный голубоватой водой. В воде дурачилась группка подростков — три девицы и парень, все с шальными панковыми стрижками. Они брызгались и топили друг дружку, не переставая оглашать окрестности потоком грязных ругательств. Одна из девиц была без купальника.

— Пожалуй, я могла бы остаться в футболке, — шепнула мне Жанет; я недоуменно пожал плечами.

На другой стороне бассейна сидела другая группка. А в ней еще один припанкованный юнец с копной разноцветных, торчащих во все стороны волос на голове. Рядом сидел элегантный человек лет тридцати. С ними были пожилые мужчина и женщина в священнических одеяниях, только без чепцов, скрывающих лицо. Хорошо ухоженный человек поднялся, чтобы встретить нас. Сперва он подошел к Шарки, который в свою очередь представил его мне как Лена Деккера, агента Саймона.

— Ну, это вы слишком, — поправил его Деккер. — Я бизнес-менеджер школы.

Затем Деккер представил нас пожилой паре. Мужчину звали брат Джастин — директор школы святого Иакова и председатель «Студии „Дрозд“». Это был сутулый и лысоватый человек с маленькими бегающими глазками за небольшими квадратными очками. Тепло пожав руку мне и Жанет, он сказал, что рад нас видеть, и представил нам женщину. Та поднялась, чтобы поздороваться с нами. Сестра Елена была матерью-настоятельницей приюта. В этой невысокой даме чувствовалась какая-то исступленность; ее седые волосы были ровно зачесаны назад, открывая бледное лицо.

Шарки тем временем разглядывал парнишку у бассейна, а тот и взглядом не повел в нашу сторону.

— Это случайно не Бобби Сифилис? — спросил он у Деккера почтительным шепотом. Деккер согласно кивнул, — Класс, — не сдержал чувств Шарки, — Я сразу понял, что это его фургон на парковке, — Кивком поприветствовав отца Юстина и сестру Елену, он повлек нас к скучающему юнцу, словно тот и был целью нашего приезда, — Старик, это же Бобби Сифилис, — снова возвестил Шарки, явно озадаченный отсутствием у меня энтузиазма.

Какие-то смутные ассоциации это имя у меня вызывало. Рок-певец, который успел сильно намозолить глаза общественности. Рок меня мало интересовал. Я бы не взялся объяснить разницу между новой волной, тяжелым металлом, максимальным роком и не мог сказать, какой из трех этих вариантов бессмысленной какофонии исполняет Бобби Сифилис. Но его дурная слава выползла за пределы субкультуры поп-музыки и проникла в сводки новостей. У меня имя Бобби ассоциировалось с потасовками, арестами наркоманов и всевозможными беспорядками. Он принадлежал к той разновидности профессиональных малолетних преступников, которые понемногу приобретали все большую и большую популярность среди молодежи. Хотя теперь, посмотрев на него вблизи, я увидел, что ему уже далеко за двадцать. Но не исключено, что я неверно оценил его возраст из-за нескольких рваных шрамов на лбу и щеках. Некоторые из них при ближайшем рассмотрении оказались татуировками, однако не все. Нас представили, но ни мне, ни Шарки руки он не протянул, лишь едва заметно кивнул в нашу сторону. Правда, его взгляд задержался на Жанет — он смотрел на нее, не отрываясь, с нескрываемой похотью, и я почти почувствовал, как она зарделась рядом со мной.

Плававшие в бассейне не были нам представлены и не проявили никакого интереса к нашему прибытию. Мы со временем узнали, что девицы — это «подружки Бобби», а юнец, который валял с ними дурака в бассейне, был у него барабанщиком: молнии, вытатуированные на щеках, и светящиеся патлы. Звали его Трахарь. Просто Трахарь. Я понятия не имел, почему эти люди находились здесь. Лучше бы их не было. Их присутствие действовало мне на нервы. Но Шарки придерживался на этот счет другого мнения — он как владелец «Катакомб» привык считать себя почетным тинейджером. И поэтому продолжал крутиться вокруг Бобби Сифилиса, словно тот был современным Моцартом. Он обхаживал Сифилиса, а я постарался увести брата Юстина и сестру Елену в сторону, прихватив с собой Жанет.

— Я недавно был в вашей штаб-квартире в Цюрихе, — сказал я брату Юстину, стараясь говорить так, чтобы мой голос был различим за шумом в бассейне.

— Доктор Бикс связывался с нами, — ответил брат Юстин. В его голосе слышался немецкий акцент. — Мы пригласили сюда вас по его рекомендации. На него ваши исследования в области кино произвели огромное впечатление.

— Правда? Я этого не знал.

— Да. Он считает, что вы можете быть полезны для нас. Или, точнее, для Саймона.

— И в чем?

— Мы поговорим об этом позднее. После просмотра.

— Вы собираетесь показать нам фильмы?

— Да, последние работы Саймона. Разве мистер Шарки вам не говорил? Нам бы хотелось знать ваше мнение.

— И у нас будет возможность поговорить с Саймоном?

— Конечно. Он очень хочет познакомиться с вами. А еще он большой поклонник Макса фон Кастелла. Вам будет о чем поговорить, я не сомневаюсь. К несчастью, Саймон вынужден избегать солнечного света. Из-за глаз. Мы присоединимся к нему в студии, когда он будет готов.

Кивнув в сторону бассейна, я заметил:

— Школа в Цюрихе немного аскетичнее вашей…

Брат Юстин одарил меня зубастой улыбкой.

— Приходится приспосабливаться к местным условиям. Цюрих — это родина Цвингли, а в Калифорнии родился Вуди Вудпеккер{308}. Но вообще-то здесь не школа. Учебный городок расположен вон там, в двух милях. Здесь у нас дом для гостей и студия. Угодья Саймона, так сказать. Мы пытаемся сохранять различия между двумя этими частями. Я полагаю, что обстановка в школе покажется вам гораздо более сдержанной. Здесь мы встречаемся с людьми, с которыми Саймон связан по своей работе. Люди из киноиндустрии. Исполнители…

— Саймон связан с Бобби Сифилисом?

— Конечно, — с явной гордостью заявил брат Юстин. — Мистер Сифилис писал музыку для фильмов Саймона. Он со своими друзьями тоже приехал сюда на просмотр.

В бассейне происходило что-то вроде потасовки. Одна из девиц — та, что была sans[35] купальника, — выскочила из воды с криком:

— Пошел ты в жопу, Трахарь! Ты что, утопить меня хочешь? Пошел в жопу, — Она побежала к Бобби Сифилису, завернулась в полотенце и пристроилась у него под бочком, жалуясь: — Ты видел, что он хотел мне сделать под водой? Извращенец долбаный!

Брат Юстин, который воспринимал происходящее как должное, снисходительно кивнул и улыбнулся.

— Нынешняя молодежь… она такая раскованная, говорит обо всем напрямик. Однако именно они — основная аудитория Саймона. Что тут поделаешь?

Я не знал, как задать этот вопрос поделикатнее.

— А вам не кажется, что фильмы Саймона довольно… экстремистские? В особенности если говорить о молодежной аудитории.

Брат Юстин вздохнул.

— Я уверен, профессор Гейтс, что вы сами прекрасно понимаете, это экстремистский возраст. Этого от молодых людей не скроешь. И они, кажется, приспособлены к господствующим тенденциям в области морали лучше, чем большинство из нас. Они устойчивы к более сильным воздействиям.

— Они просто сами их ищут, — добавила сестра Елена.

— А вы считаете нужным потворствовать им в этом?

Сестра Елена продекларировала, словно это был закон природы:

— Искусство должно отражать свое время.

По этому поводу я мог ей предложить целую гору эстетических теорий, но я напомнил себе, что приехал узнавать, а не спорить.

— Можно ли сказать, что Саймон — первый режиссер, которого вы подготовили после Макса Касла?

— Первый за много лет, — ответил брат Юстин, — В поколении Кастелла были и другие, не такие талантливые, как он. Но после этого режиссура перестала быть в центре нашего внимания.

— От доктора Бикса я узнал, что ваша церковь была не очень довольна Максом Каслом. Поэтому-то вы и перестали готовить режиссеров.

— В этом есть доля истины. Но только доля. Как вы прекрасно понимаете, режиссура — дело творческое. А учить творчеству — занятие очень непростое. Это ведь вопрос моды. Мы хотим быть уверенными в том, что наши ученики найдут работу. Поэтому мы учили профессиям, более востребованным на рынке.

— Это и в самом деле ваша единственная забота — находить работу для выпускников?

— А что еще? — Он приветливо улыбнулся, но за ухмылкой на его лице я чувствовал сильное любопытство.

— Ну, вы могли бы использовать кино, чтобы проповедовать принципы вашей веры.

Брат Юстин и сестра Елена обменялись недоуменными взглядами.

— И что же это за принципы? — спросил брат Юстин.

— Я не так хорошо осведомлен о вашей церкви… не могу сказать.

Брат Юстин удивленно пожал плечами.

— Но как это возможно? Вы считаете, что продюсеры или студии позволили бы нам это? Вы можете представить себе, как Элизабет Тейлор или Марлон Брандо в середине кино читают проповедь? — Он фыркнул. Сестра Елена поддакнула ему.

— Нет, я ни о чем таком не говорю.

— О чем же тогда? — Он вскинул руки, словно и в самом деле хотел услышать ответ.

— Вы же понимаете, профессор, — вмешалась сестра Елена, — что наши ученики (за исключением Саймона, который исключительно одарен) работают в кино в чисто техническом качестве. А потому они практически не могут влиять на содержание предмета своей работы.

— Да, это верно, — согласился я, не желая ввязываться в спор.

— Доктор Бикс сообщил мне, — продолжил брат Юстин, — что вы удивились, узнав об участии наших учеников в работе над фильмами с братьями Ритц и Ширли Темпл. А теперь скажите откровенно, профессор Гейтс, вы можете себе представить братьев Ритц в роли религиозных проповедников?

Слушая их, я уже начинал жалеть о том, что поднял этот вопрос. Я искал возможность переменить тему, но тут мне на выручку пришел Шарки.

— Слушай, Джонни, ты должен познакомиться с маэстро, — сказал он, ухватив меня за локоть. — Ты только послушай — Бобби пишет музыку для нового фильма Данкла. — Он сообщил мне об этом словно о величайшем культурном событии века.

— Я как раз только что об этом узнал, — сказал я и передвинул свой стул поближе к Бобби Сифилису, напуская на лицо заинтересованное выражение и делая вид, что на меня услышанное произвело впечатление, — Я, по-моему, слышал вашу группу, — солгал я. Не зная, с чего начать, я сказал: — Она, кажется, называется…

Сифилис не ответил — только смерил меня своим стандартным скучающим неподвижным взглядом. Шарки напомнил мне:

— «Вонючки». «Вонючки за умирание». Высший класс!

Бобби Сифилис бросил на Шарки недовольный взгляд.

— Больше, чем высший. Самый высший.

Подумав немного, я решил, что поправлять его не стоит. Сифилис может подумать, что я его поддеваю.

— Это ведь тяжелый металл, верно? — сделал я еще одну слабую попытку, но сразу же понял, что только выдаю свое невежество.

Полуобнаженная девица под мышкой у Сифилиса сделала кислое лицо.

— Бобби уже давно вырос из этих обосранных пеленок.

Когда она открыла рот, я увидел, что ее передние зубки были заточены под острые клыки. Как и у Сифилиса, у нее на щеках были татуировки в виде шрамов. А из левой ноздри выползала татуировка в виде червя, направляющегося к ней в рот. На ее бритом бугристом черепе красовалась единственная прядь нитеобразных волос оранжевого цвета — она, без сомнения, была самым уродливым представителем рода человеческого, каких мне доводилось встречать.

Шарки расшифровал для меня ее комментарий.

— Такие веши быстро меняются. Да, тяжелый металл еще в моде, но Бобби уже ушел вперед. Теперь он работает в морбкультуре.

— Морб? Это пост-панк?

Наконец, дав нетерпеливый ответ, подал голос Сифилис:

— Это все говно, мы пост-апокалипсис.

Я недоуменно уставился на него.

— Но как это может быть?..

— Потому как мы смотрим назад на мир с другой его стороны. А именно это означает, что мы начинаем со всеобщего расового самоубийства.

Девица рядом с ним одобрительно хихикнула.

— Ну, поняли? Поняли? — сказала она, — Чисто смертельно. Просто обояшка. Расскажи ему о фене-цикле.

— Ну да, — продолжил Сифилис, — Это эволюционная психоритмика тотального космоса. Шестидесятые, семидесятые, ты устраиваешь скандал, раздаешь поджопники, засираешь мозги. Но на самом деле мы приближаемся к фене-циклу. А когда это обрушится на тебя, то будет полный абзац.

— Фене-цикл?.. — спросил я.

Тут вмешался Деккер, чтобы поправить фразу.

— Fin de siècle[36]. Понимаете, панк, тяжелый металл… это все высокоэнергетические стили, свойственные середине века. Они, протестуя, отвергали прошлое и настоящее. Но морб отвергает и будущее.

— И тогда, кажется, у нас ничего не остается.

— Прямо в очко, — согласился Сифилис, высокомерно хмыкнув. Увидев, что проявляю должную почтительность, он немного расслабился и откинулся к спинке стула, пребывая при этом в готовности снова ринуться в бой — человек честолюбивой мечты. — Вот вы берете какую-нибудь группу, ну если конкретно, то «Распятнашки». Вы их знаете?

Я понятия о них не имел, но сказал, что знаю.

— Эти «Распятнашки» — сплошной раздолбанный сатанизм. Богохульство, ритуальное жертвоприношение, антихрист и все такое. Я не против. Такова сцена на этом вот отрезке времени. Но ведь они все еще борются. Потому как у них типа есть дело. У тебя есть дело — ты хочешь победить, ты хочешь выжить. А вот позиция морб именно другая. Зачем волноваться? Я хочу сказать, ты живешь, ты умираешь, ты ешь, тебя едят, какая к херам разница? Типа помиралова — что толку с ней бороться, comprendo[37]?

— Просто оттягивайся на всю железку, — сказала девица у него под мышкой. Обаяшка, — Мы последнее поколение, — Она злобно хихикнула.

И что — я должен был согласиться с такой мрачной перспективой? Я кивнул, словно этот предмет поглотил мои мысли. И тут же понял, что и в самом деле поглощен. Ведь в конечном счете это была часть мира Саймона Данкла и каким-то образом (каким — я еще не понимал) и часть мира Макса Касла.

— А морб — это чья идея? — спросил я у Сифилиса, — Ваша или Саймона?

— Я бы сказал, совместная. Время созрело, и тут еще этот второй лимениум на издохе, все типа ipso facto[38].

Деккер поправил его:

— Второй миллениум. Двухтысячный год.

— Ну да. Типа того, — продолжал Сифилис. — Мы с Данком попали на одну волну синхронитарно. Данк на всю катушку исследовал сцену рока. А я в это время методологически был там, откуда не найти чистого морба, не сходив в кино. Вот тут-то мы и синергизировались — он и я.

— Объясните, — сказал я, — Что вам дает кино?

— Да все, — ответил Сифилис, словно это было очевидно, — мы уже засунули театралку в глубокую задницу. Что можно сделать на сцене, не разбив задницу или не попав в каталажку. Я хочу сказать, хер ты сделаешь на сцене кастрацию или поджог, ты ограничен. Люди видят, что ты им подсовываешь липу. А если не подсовываешь, то у тебя видок как у старого психа Игги Попа{309}. Этот сукин сын довел идею самопожертвования до крайности. Знаете, что случилось с этим долбаным факером, когда он в последний раз прыгнул в публику? Кто-то попытался откусить ему дрючок.

Шарки, всегда готовый задать уместный вопрос, был тут как тут.

— И кто же это попытался? Мужик или тетка?

— Кто там их разберет — там ведь народ тот еще. Но положим, что кто-то все же оторвал ему болт. Сколько раз он сможет повторить этот трюк? А вот в кино сделал раз — и порядок. И теперь пусть весь мир смотрит крупным планом. Изнасилование, расчленение — что угодно. У вас фактор интимности, у вас фактор повтора, у вас фактор актуальности.

— Актуальности?

— Ну да. Это как реальности. В кино это можно сделать реально.

У меня в голове все смешалось.

— Но в фильме нет ничего «реального», — возразил я. — То есть оно «реально» как произведение искусства. Но оно… сочинено, сконструировано. Как и все искусство, — На меня со всех сторон уставились недоуменные взгляды. Бог ты мой, какие основы им нужно преподать? — Послушайте, фильм — это пленка. Целлулоид.

— Вообще-то это поливинил, — вставил Шарки.

— Хорошо, поливинил. Ты-то понимаешь, о чем я говорю? Это ведь не настоящая плоть, кровь…

— Нет, то, что в кино, — реально, — гнул свое Сифилис, словно он отстаивал самую очевидную вещь в мире. — Я хочу сказать, оно может быть реальным. А в этом именно самая красота. Потому что если ты умеешь, то полиция ни за что не сможет разобрать — по-настоящему это или херня. Откуда они узнают? Тут можно что угодно протащить.

— Да-да, вот меня на съемках отпялили, — вставила девица с вампирскими зубами.

— Отпялили?

— Оттрахали. Всем племенем. — Она прыснула со смеху, — Я играла главную роль.

Мне даже думать не хотелось о том, что она имеет в виду.

— О какой картине идет речь? — спросил я.

— О той, что мы будем смотреть. Все было на самом деле. Даже кровь была, — Она излучала горделиво-самодовольную улыбку.

Сифилис нежно обнял ее, наклонился и укусил за ухо — сильно.

— Давалка кровоточит — высший класс.

Давалка. Вот, значит, как зовут это страшилище. А почему бы нет?

Я взглянул на Шарки недоуменно-вопросительным взглядом: насколько серьезно надо воспринимать все это? Шарки оскалился в ответ — он-то чувствовал себя в своей тарелке.

— Никаких запретов. Эти ребятишки за всеобъемлющую реальность. Ты слышал про «МТВ»?

В то время я еще не слышал про «МТВ». Рок-видео пока пребывало в зачаточном состоянии, еще только пыталось пробиться наверх из маленьких лос-анджелесских студий. Шарки, исполняя роль посла в мире молодежного идиотизма, вкратце изложил мне суть этого жанра, демонстрируя обычное свое воодушевление по поводу самых экстремальных его сторон: секс на всю катушку, агрессивная непристойность, бессмысленное насилие. Когда он закончил, я отважился заметить, что ничто из сказанного им не похоже на мое представление об искусстве кино.

— Может, это просто рекламный трюк для звукозаписывающей промышленности?

— В известной мере вы правы, — согласился Деккер, — Звукозаписывающие компании финансируют «МТВ». Но они оставляют на усмотрение продюсеров — что им снимать. А продюсеры прекрасно знают, что нужно зрителям.

— Изнасилование, расчлененка — что угодно, — добавил я, вторя Бобби Сифилису.

Сарказм моих слов почувствовал только Деккер, отреагировав довольно сдержанным смешком.

— Да, очень часто. В той или иной форме. Хотя и не обязательно совсем уж cinema verité, как это случилось с Давалкой.

Я был озадачен.

— Вы хотите сказать, что Саймон делает фильмы, рекламирующие рок-музыку?

— Нет-нет, — ответил Деккер. — Саймон снимает свое кино. У него свои темы, свои образы. Кино в первую очередь, а потом уже музыка. Но он нашел, что вот Бобби и другие разделяют его видение.

— Эпическое, — произнес Сифилис, — Данк снимает эпическое «МТВ». Он станет Сесилем Биди Миллом в рок-видео.

— Конечно, будут сняты все известные личности в мире рока, — объяснил Деккер. — «Двойной хаос», «Черный шаббат», «Токсичные отходы»… Но у «Вонючек» есть Саймон, а Саймон — это откровенное искусство.

— Абсолютно, — подтвердил Сифилис, — Данки ведет нас во всеобщее зло. В жопу всякие сладенькие сиропы. Мы идем за эту долбаную грань.

Главный вопрос, вертевшийся у меня на языке, трудно было облечь в слова, на которые у Боба Сифилиса и ему подобных нашелся бы ответ. Но тем не менее я попытался, прибегая по преимуществу к односложным словам и адресуя свой вопрос в пространство где-то между Сифилисом и Деккером в надежде получить полусерьезный ответ.

— Ну так и что же все это такое?

У Деккера на лице появилось озадаченное выражение. Сифилис сказал:

— Чо?

— Ну, все это? — продолжал я. — Что оно такое? Вы, Игги Поп, «Распятнашки», «Кисс»… В чем цель… назначение… результат?

Деккер взглянул на Сифилиса, а того этот вопрос поверг в недоумение. С таким же успехом можно было спрашивать у эскимоса, почему он столько времени проводит на снегу. Наконец он пожал плечами и сказал:

— Не знаю. Может, поднасрать миру. — Пауза, а за ней — глубокомысленное дополнение: — И, конечно, немного пограбить.

— И Саймон этого же хочет? Пограбить?

— Саймон? Не. У Саймона это как настоящая религия.

— Поднасрать миру — для Саймона это религия?

— Нет, Саймон… ну не знаю. Я думаю, он смотрит на это иначе, — Искренне недоумевающий Сифилис повернулся к Деккеру. — Как это у Саймона? Ты что думаешь?

Деккер покачал головой.

— Гения не разложишь по полочкам. Да я бы сказал, что у Саймона есть некое религиозное измерение. — Потом — через плечо: — А вы что скажете, брат Юстин?

Брат Юстин, который не пропустил ни одного слова, теперь делал вид, что ничего не слышал.

— Что? — спросил он, будто вопрос Деккера отвлек его от каких-то мыслей.

— Ведь для Саймона кино имеет религиозное значение, правда? — повторил Деккер.

Брат Юстин растянул рот в обворожительной улыбке.

— Я бы хотел надеяться, что для наших учеников любая честная работа — это духовное служение.

— Ну, видите? — сказал Сифилис, — Я же говорил. Ipso facto.

Глядя в мою сторону и не убирая с лица улыбки, брат Юстин продолжил:

— Вероятно, вы это и имели в виду, профессор, когда говорили, что фильмы Саймона могут проповедовать нашу веру. Когда благочестивый христианин рассматривает свой труд как деяние во имя истинного Бога, то есть как молитву, как песнопение во славу Всемогущего, то можно надеяться, что его работа будет иметь искупительное воздействие даже на самых жестокосердных…

Он говорил, и говорил, и говорил. За несколько минут ему удалось втиснуть в разговор столько напыщенной религиозной риторики, что дальнейшая беседа стала невозможной. А пока он говорил, в моей памяти мелькали опусы Саймона Данкла во имя истинного Бога (те, что я успел посмотреть к тому времени). Изображение детей-людоедов, пущенные на мясо родители, извращенная эротика, кровавые убийства, разыгрываемые для смеха.

Что же это должна быть за вера, если она почитает такого пророка?

Глава 22

Недо-недо

Мы просидели у бассейна почти два часа, когда появился парнишка лет шестнадцати в школьной форме; он робко заглянул внутрь через калитку, потом подошел к брату Юстину и что-то ему сказал.

— Саймон готов нас встретить, — сообщил нам священник.

К этому времени Трахарь и девицы вышли из бассейна и, присоединившись к нам, ждали, когда нас позовут. Давалка, которую Бобби Сифилис вроде бы выделял из остальных, наконец соблаговолила одеться, хотя и минимально: трусики бикини и драная футболочка, на которой было написано: «Поцелуй меня в клоаку», а ниже этих слов был довольно схематично изображен человек, именно этим и занятый. И опять я получил заслуженный тычок в бок от Жанет.

— А что у нее на шее? — спросила она встревоженным шепотом.

Я увидел, что это, только когда мы поднялись, чтобы выйти из купальни. Это было ожерелье из окровавленных зубов, сидящих в кусочках мяса. Я попросил Шарки успокоить меня и подтвердить, что сие украшение искусственное.

— Не, настоящее, — ответил он, — Морбы любят такие штуки. Вот эти зубы, они, может, взяты…

— Не надо рассказывать, — взмолился я, отходя в сторону.

За забором стоял открытый фургончик — слишком маленький для двенадцати человек, собравшихся смотреть фильмы. Трахарю и Деккеру пришлось встать на подножки. Мальчик медленно повез нас к зданиям, стоявшим выше на склоне горы, — там размещалась студия Саймона. Эта поездка давала мне возможность продолжить разговор с сидевшим рядом братом Юстином. Я уже понял, что с ним нужно держать ухо востро. Я не забыл, что мне говорил о сиротах Зип Липски: «Такие подлые твари». Брат Юстин совсем не выглядел подлой тварью, но, как и доктор Бикс, он в разговоре со мной был очень скрытен. Я не собирался быть с ним откровеннее, чем он со мной. Я начал с вопроса — правда ли, что Макс Касл, работая в Голливуде, часто заезжал в школу.

— Да, но я видел его только раз, — сказал он мне. — Это было в сорок первом году, незадолго до вступления Америки в войну. Я тогда только что приехал из Цюриха и начал преподавать. Он был в дурном состоянии. Очень мучился.

— А вы знаете почему?

— Насколько мне известно, он в течение нескольких лет пытался снять собственный фильм. Главным образом в Европе. Судя по всему, без особого успеха. А то, что он успел снять, пропало, когда в Европе началась война. Для него это было большим ударом. Касл, кажется, ездил в Европу, когда нуждался в деньгах. К сожалению, наш орден в то время не мог ему выделить сколь-нибудь существенных средств. Мы потеряли многое за время войны, включая и приют, в котором он воспитывался. Каслу приходилось браться за довольно сомнительные постановки. Шпионские триллеры и тому подобное. Его это очень расстраивало. Боюсь, и на нас он злился за нашу скупость. В тот единственный раз, когда я его видел, он пикировался с братом Маркионом{310}, который тогда здесь директорствовал. Это был мучительный разговор. Вскоре после этого, как нам стало известно, он пытался вернуться в Европу — в Швейцарию, — чтобы обратиться к более высоким властям. Как вам известно, его корабль пропал в море. Был торпедирован, — Он тяжело вздохнул, — Может быть, для него это и к лучшему, что так все кончилось. Не думаю, что наши люди в Цюрихе отнеслись бы к его просьбе с большим вниманием.

— И в конце концов орден от него отрекся.

— Я бы сказал, что это Касл от нас отрекся. И не в конце, а за много лет до этого. Со времени своего приезда в Америку. То, как с ним носились вначале, — это его погубило. И его работы тоже соответственно пострадали.

— И, несмотря на это, Саймон Данкл им восхищается.

Брат Юстин задумчиво кивнул.

— Да, это правда. И конечно же, даже в худших работах Касла есть чем восхищаться — если говорить о чисто технической стороне дела. Вы и сами пишете об этом в вашей работе. Саймон все еще молод. Возможно, увлечение Каслом — это какая-то фаза в его развитии, возможно, он переболеет этим влиянием, как и другими. Я надеюсь, он создаст работы гораздо более тонкие, чем смог Касл.

Мне в голову пришел интересный вопрос.

— Если бы это зависело от вас, брат Юстин, то чье влияние на Саймона вы бы приветствовали больше всего? Если говорить о режиссерах?

Некоторое время он обдумывал ответ.

— Возможно, Ренуара. Или Дрейера. Кокто. Просто это мои любимцы.

Я позволил ему увидеть мое удивление.

— Вы считаете, что работы Саймона в какой-то мере похожи на их фильмы? Вы не можете не чувствовать огромной разницы…

— Стилистически — конечно, — быстро сказал он, — Но я имею в виду прямоту его работы. Да, прямоту.

Я видел, что он абсолютно искренен. Он считал, что у картин Жана Ренуара есть что-то общее с «Бойней быстрого питания» и «Тревогой насекомых». Он называл это «прямота».

Студия Саймона Данкла размещалась в старом, ветхом сарае, который освободили от всего лишнего и перепланировали. Судя по тому, что я увидел мельком, студия была превосходно оснащена и, пусть небольшая, могла дать сто очков вперед многим из тех, что я видел в университетских городках. Одно было очевидно: имея такое оборудование, можно снимать гораздо профессиональнее, чем снимал — насколько я видел — Данкл. А это привело меня к выводу, что стилистика его фильмов (небрежность, ощущение того, что все это сделано на скорую руку) далеко не случайна, что он тщательно оттачивал ее для своей молодежной аудитории. Данклу требовалось то, что Шарки называл «гаражный прикид» — примитивная поверхность, дававшая ему доступ к незрелым умам, которые, смеясь, опрокидывали все установленные эстетические стандарты.

Нас провели в просмотровую, примыкающую к одной из съемочных площадок. Помещение было неплохо обставлено — толстый ковер и обитые плюшем сиденья. В среднем проходе сидела группка молодых людей. Найти среди них Саймона было совсем не трудно — невысокого роста, худощавый, с копной совершенно белых волос и лицом, словно бы в клоунской пудре. Розовых глаз, однако, я не увидел. Хотя в помещении и царил полумрак, на нем были темные очки. По предположениям Шарки, Саймону было лет восемнадцать, но я вполне бы дал ему и двенадцать. Когда он поднялся и протянул для пожатия вялую влажную руку, росту в нем оказалось не больше пяти футов. Он производил впечатление неразвитого, мелкого мальчишки с врожденным западением яичек.

Брат Юстин представил нас. Саймон ответил на мое «здравствуйте», жестоко заикаясь, его скуластый рот дробил слова почти до полной неразборчивости.

— Я р-р-р-ад-д-д, чт-т-то вы с-с-с… — Он сдался и рухнул на свой стул, словно не в силах преодолеть смущение, потом что-то вытащил из кармана рубашки — помятую коробочку, белую с зеленым. Он нырнул в нее пальцами — один, два, три раза, его рука что-то быстро забрасывала в рот. Я увидел, что пальцы и губы у него испачканы шоколадом, — Смогли прийти, — закончил он. На нижних зубах у него появилась коричневатая пленка. Момент казался вполне подходящий, и я с извиняющейся улыбкой протянул ему бумажный пакетик.

— Дон мне сказал, что вы их любите.

Он заглянул в пакетик, его лицо засияло искренним удовольствием.

— Ой, ма, М-м-м-м…

С каждым скомканным звуком сердце у меня падало. Разговор с Саймоном, вероятно, будет нелегким, если вообще возможным. Я рассчитывал порасспросить его обо всех сторонах его работы. Теперь я опасался, что ничего не получится, разве только «Милк Дадс» сделают свое дело.

— У вас здесь отличная студия, — сказал я.

Саймон только кивнул в ответ, его зубы пытались зацепить какое-то непроизнесенное слово.

— Вы научились искусству кино здесь? — спросил я.

— Нет, — ответил он, — Я б-б-ыл на В-В-В…

Я понял, что последнее, возможно, и не заикание.

— На «Три В.»? — переспросил я.

Он кивнул. Значит, Саймон, как и Касл перед ним, имел связи с В. В. Валентайном. Освобождая Саймона от необходимости говорить больше, слово вставил Лен Деккер.

— Можно сказать, что Саймон ученичествовал на «Три В.». Вкусил немного от мира коммерческого кино. Мы полагаем, что это полезно для наших учеников. Постойте-ка, Саймон делал для Валентайна «Счастливое убийство» и…

— «Я х-х-х-х», — добавил Саймон, вернее, безуспешно пытался добавить. Он бросил в рот еще конфетку и после этого сумел преодолеть препятствие, — «Я хочу вурдалака».

Услышав это название, Шарки засиял.

— «Я хочу вурдалака» — это фильм Саймона? А я и не знал.

— Да-да, — заверил его Деккер. — Сценарий, постановка — все.

— Ух-ты! Сенсация! — Шарки был в восторге. — Это мое лучшее шоу — строенный сеанс. Ребятишки его любят. — И повернувшись ко мне: — Ты ведь его видел, Джонни — «Я хочу вурдалака», «Точно как вурдалак», «Кто похоронил нашего любимого папочку».

Пытаясь произнести это с сожалением, я сказал, что не видел.

— Тебе понравится, — сказал Шарки. — Там есть этот знаменитый эпизод. Эти оборотни одеты как «Битлы», а говорят с еврейским акцентом. Блеск. Но к тому же еще и очень похабно, очень похабно, — В эстетической системе Шарки это было наилучшей оценкой. Повернувшись снова к Саймону, он спросил: — Слушай, а почему твоего имени нет в титрах?

На сей раз на помощь к нему пришел Деккер.

— Боюсь, что мистер Валентайн в таких вещах не очень-то щепетилен. Много из того, что он выпускает под своим именем, снято вовсе не им.

— Да-да, я знаю, — сказал Шарки, — Этот тип настоящий конокрад. Он обворовал столько талантов!

— А ты знаешь, что Валентайн финансировал некоторые фильмы Макса Касла?

— П-правда? — Саймон был удивлен.

— Так Валентайн и начинал. В то время он был, насколько я знаю, десятая спица в колесе. — А потом я как можно небрежнее добавил: — Он был одним из первых, кто рассказал мне о секретных касловских приемах. Он пытался выведать про них у Касла, но безуспешно.

Последовавшую за этим тишину первым нарушил брат Юстин.

— Секретные приемы? Вы имеете в виду те маленькие трюки, о которых вы говорили с доктором Биксом в Цюрихе?

— И о них тоже. — Я обратился к Саймону. — И вы тоже используете эти… маленькие трюки?

За Саймона поспешил ответить брат Юстин.

— Конечно, в любом фильме главное — общий эстетический эффект, какими бы способами он ни был достигнут. В конечном счете у каждого режиссера есть свои методы, тайны его ремесла. Но стоит ли о них серьезно говорить вне контекста режиссерской работы в целом?

Вопрос был риторическим. Я понимал, что брат Юстин великолепно умеет уходить от разговора, который для него по тем или иным причинам неудобен. Он поторопился дать указание запустить фильм, который мы пришли смотреть, и мы расселись в креслах.

Что можно сказать о фильме, который приобрел такую известность (и скандальную славу), как «Недо-недо»? Цель его состояла в том, чтобы вывести Саймона из гетто авторского кино, и цель эта была достигнута с не меньшим шумом, чем если бы молодым режиссером выстрелили из пушки. Хотя и мейнстримом его назвать было нельзя, фильм продержался в некоторых первоэкранных кинотеатрах несколько недель, то есть достаточно долго, чтобы привлечь к себе внимание критиков; потом он шел еще много месяцев в мультиплексах при торговых центрах, где зрители, в основном молодежь, принимали фильм как своего рода наркотик. Появлялись сообщения, что некоторые подростки просмотрели ленту более чем по сто раз, а в кинотеатрах, где показ прекратился, возникала угроза беспорядков.

Поскольку фильм, казалось, триумфально шел без всякой рекламной шумихи, обозреватели повсюду могли льстить себе утверждениями, что это, мол, их «открытие», а это всегда верный способ подзадорить критиков. И потому о «Недо-недо» было много разговоров, дебатов, дискуссий, а нередко и с провокационным неодобрением, которое создает succes de scandale[39]. Теперь мне почти нечего добавить к этим разговорам; тем не менее моя реакция на фактическую премьеру фильма перед аудиторией кинопрофанов — это часть моего приключения с Саймоном Данклом и поисков Касла. Поэтому я опишу здесь свои чувства, отметив, что все мои воспоминания касаются полной версии, которую видела горстка людей. Критики, которые впоследствии объявили «Недо-недо» самым жутким и отвратительным видением нашего постъядерного будущего, понятия не имеют, что самые жуткие пассажи фильма им не показали — полновесные сорок минут, которые пришлось вырезать, прежде чем дистрибьюторы начнут предлагать фильм первоэкранным кинотеатрам.

Я уверен, что где-то в недрах моей нервной системы есть некий центр, который до сих пор продолжает вибрировать под воздействием того первого мучительного впечатления от «Недо-недо». Ну, прежде всего звук — зловещий нечеловеческий звук. Позаимствовав жанр у рок-видео, Саймон с самого начала предпринял полномасштабную атаку на барабанные перепонки. Тогда я знал, что рок-музыка, исполняемая на концертах, достигла астрономических уровней громкости, но я и представить себе не мог, что такая громкость может быть обеспечена целлулоидным носителем. «Недо-недо» открывался лавиной грохота, обрушивающейся на голову зрителя и не ослабляющейся ни на йоту на протяжении всего фильма. Жанет, сидевшая рядом со мной, вздрогнула, а затем зажала уши руками — она так их и не убрала до самого конца фильма. Я мужественно держался, слушая эту какофонию, исполненный решимости вынести все, но через десять минут обнаружил, что практически оглох.

До этого момента я мог различать голоса — непрекращающиеся и неразборчивые вопли Бобби Сифилиса и «Вонючек», которые орали, перекрывая умело срежиссированные звуковые эффекты, являвшие собой (насколько я мог судить) оглушительный винегрет рева двигателей, скрежета металла, взрывов, столкновений автомобилей, пушечной стрельбы, криков.

В течение пяти минут, пока нас бомбардировали этим почти невыносимым шумом, экран оставался темным, словно звуковая дорожка предлагала увертюру к фильму, который еще не начался. В программке к фильму сообщалось, что он открывается хитом Бобби Сифилиса — хоть на бампер приклеивай — «Подвинься, детка, я сам поведу». Именно в таком виде и продолжают показывать начало фильма до сего дня: звук без картинки. Но изучение Касла отточило мои чувства: при виде негативного вкрапления я сразу же его узнавал. А точнее, чувствовал. Я знал, что темный экран передо мной начинен образами, а чутье подсказывало мне, что эти образы по жесткости ничуть не уступают звуку. Я чувствовал, как во мне поднимается волна паники и страха еще до того, как возникло видимое изображение. И не я один. Жанет, прижавшись плечиком к моей груди, дала мне понять, что ищет защиты. Обняв ее, я почувствовал, как ее бьет дрожь.

Когда фильм обрел яркость и четкость, я почти сразу же понял, что начался новый этап карьеры Саймона. Парнишка вышел из гаража. Хотя и явно низкобюджетный, «Недо-недо» был прекрасно сделанным цветным фильмом, снятым на тридцатипятимиллиметровке, первой (и успешной) попыткой автора в полной мере профессионально использовать студию. Даже в тех случаях, когда приходилось ужиматься по финансовым соображениям, Саймон находил оригинальные способы скрыть вынужденную экономию пусть даже с помощью сцены грубого насилия или умелого пародирования жанра, в котором сам же и работал. Его мастерство, проявившееся именно в этом, очаровало многих критиков. Искушенные обозреватели понимали, что смотрят дьявольски умно состряпанное произведение.

Но если свое техническое мастерство Саймон совершенствовал, то интеллектуальное содержание оставалось таким же нигилистическим, как и прежде. Снятый в самых суровых районах Мохавской пустыни, «Недо-недо» был хроникой разгула насилия, изображением бесконечной войны между косноязычными племенами полуидиотов-мутантов, выживших после всемирной катастрофы. Список исполнителей укладывается в одну строчку, синхронную со словами, пропеваемыми Бобби Сифилисом и «Вонючками», — единственный фрагмент из их стихов, который я смог разобрать. «Мы — недо-недо. Мы — недо-недо». Снова и снова дебильные лица, словно физиономии любопытствующих приматов, заглядывали в камеру и повторяли эти слова. Так что же они за недо? Вырождение зашло слишком далеко, и они не знали ответа на этот вопрос, опустившись так низко, что забыли о своей изначальной принадлежности к роду человеческому.

В течение двух часов эти недоразвитые реликты нашего биологического вида носились по бесплодному пейзажу на странных транспортных средствах, сварганенных из остатков грузовиков, автопогрузчиков, тракторов, самолетов, бульдозеров. Они уважали единственное богатство — бензин, требующийся для самодельных двигателей этих агрегатов. Добывая бензин, они врезались друг в друга, разбивались, убивали всех, возникающих в пределах видимости, особо зверским оружием — гарпунами, паяльными лампами, арбалетами, молотами для убоя скота, бензопилами. Исполнители этой межчеловеческой бойни проявляли чертовскую изобретательность. Большая часть избиения была так вопиюще реалистична, что я просто не понимал, как его сняли, не искалечив или не убив кого-нибудь. Снова и снова Жанет прятала лицо у меня на груди, чтобы не видеть происходящего на экране. Я чувствовал себя виноватым из-за того, что любопытство не позволяло мне быть таким же разборчивым. Остальные зрители, однако, не испытывали никаких неприятных чувств. Чем выпуклее становилось насилие, тем громче были довольные вопли Бобби Сифилиса, его дружков и Шарки, выражавшего одобрение наравне с остальными. Точно так же молодежная аудитория будет встречать «Недо-недо» повсюду — для них этот фильм станет первым опытом того, что снисходительные критики нарекут новым жанром: геноцидным фарсом.

Каким бы жестоким ни было это кино, оно захватывало так же, как и все остальные работы Саймона. Поражающие воображение образы, строго дозированная патетика, кладбищенский юмор и, самое главное, — всепобеждающая убежденность, которая заставляла зрителя смотреть еще немного, еще немного и еще. В работе парнишки были моменты, которые неоспоримо свидетельствовали о таланте. Никакая пустыня, снятая на пленку, не могла выглядеть столь бесповоротно одичалой, как мир недо-недо — бесплодный, мерцающий ад под безжалостным солнцем, чье сияние засвечивает пленку и слепит глаза на протяжении всего фильма. Это гиблое место — квинтэссенция всех гиблых мест, пейзаж, бесчеловечность которого ошеломляет не меньше, чем устроенная здесь бойня. По мере развития действия у нас создается впечатление, что солнце увеличивается, поглощает землю, иссушает последние источники жизни. Оно светит все ярче и ярче, ослепляет так, что мы уже не можем различать предметы, двигающиеся в этом убийственном сиянии.

Но бессмысленная война продолжается, племена борются за некий трофей, лежащий в глубокой подземной камере. Мы лишь видим местами его неясные очертания, а потому на протяжении всего фильма спрашиваем себя — что же это такое. Возникает ощущение: этот вожделенный предмет — последнее, что еще может взывать к цивилизованным чувствам. Наконец мы видим его целиком: это неразорвавшаяся боеголовка, превращенная своими полоумными обладателями в варварскую икону. В конце фильма вырисовываются ее контуры — она лежит на неком подобии алтаря. Если присмотреться получше (на что вряд ли способна аудитория Саймона), то алтарь оказывается кучей никому не нужных религиозных символов и артефактов — распятия, исламские полумесяцы, египетские анки{311}, изображения инь-ян, индуистские мандалы. Такой прием был характерен для фильмов Саймона — включение в кадр деталей, которые не имеют никакого отношения к происходящему, но тем не менее присутствуют и обычно мелькают с такой скоростью, что остаются незамеченными. Наконец совершается неизбежное: недо-недо случайно поджигают боеголовку. Ее корпус поднимается, сливаясь с сияющим солнцем, и образуется единство губительного света, который поглощает пейзаж, сюжет и всякий смысл.

В течение тридцати секунд концовки экран пульсирует светом, столь ярким, что смотреть на него невозможно. Голоса «Вонючек» звучат, словно плач проклятых, а потом внезапно замолкают. Конец. Конец, который словно вибрирует в зале чудовищным космическим ритмом. Я не сомневался, что в эти жуткие мгновения втиснут один из касловских мотивов — водоворот, черная дыра отчаяния.

Когда фильм закончился, кто-то поспешил включить свет в зале. Саймон, сидевший в нескольких рядах передо мной со снятыми очками, вздрогнув, повернулся в моем направлении. Глаза у него и в самом деле оказались розовые, как у кролика. Он мучительно моргнул, глядя на меня; лицо у него было мертвенно-бледным, как у какого-то подземного животного, извлеченного из своей норы на свет божий. Он снова быстро надел очки и замер, глядя куда-то вниз; челюсти у него шевелились, двигались — он жевал «Милк Дадс», шариком перекатывавшийся у него под щеками.

Гости, кроме меня и Жанет, были на седьмом небе. Бобби Сифилис и его команда (выкурившая за время просмотра не одну самокрутку) не могли сдержать переполнявших их эмоций. Давалка вертелась на своем кресле.

— Вот это блевота! — снова и снова вопила она. — Вот это настоящая блевотная киношка!

— Я просто тащусь, — добавила другая девица.

Трахарь — его зрачки расширились до размера десятицентовика — неловко перепрыгнул через два ряда, чтобы шарахнуть Саймона со всей силы по спине.

— Класс, старик! На это у любого встанет. Но я тебе скажу, звук надо помощнее. Херово оглушает.

Сифилис сидел, откинувшись к спинке; он глубоко затянулся и произнес свой вердикт:

— Это эпос. Настоящий, в жопу, эпос.

А Шарки, конечно же, был уверен, что мы видели «классику».

Я взглянул на Жанет, а она посмотрела на меня; глаза у нее были пусты и широко открыты, на лице выражение человека, выжившего в автомобильной катастрофе.

— Ты все еще хочешь брать интервью? — спросил я.

Она, не отвечая, продолжала смотреть на меня. Я повторил вопрос, но тут же понял, что она меня не слышала. Она ждала, когда в ее ушах прекратится грохот.

Брат Юстин суетливо встал и быстро переместился ко мне.

— Ну, что вы думаете, профессор? — В нескольких рядах впереди повернул ко мне свое напряженное белое лицо Саймон — немое, но требовательное эхо того же вопроса.

Это требовало от меня хорошо выверенного ответа. Никаких крайностей. Мне еще нужно было кое-что выведать у этих людей. И тем не менее я не хотел откровенно лгать, когда рядом со мной сидела Жанет. Правда, у меня еще не сложилось определенного мнения. С одной стороны, отвращение. С другой — восхищение.

— Что я могу сказать… конечно, равнодушным не оставляет. Я еще не успел собраться с мыслями.

— Но как вам показалось — сильно, захватывающе? — Зубастая улыбка брата Юстина надвинулась на меня.

— Несомненно, захватывающе. — Стараясь выиграть время, я задал вопрос, который мучил меня на протяжении всего фильма. — А из каскадеров никто не был травмирован?

— Из каскадеров? — Этот вопрос застал брата Юстина врасплох. Он нетерпеливо взглянул на Деккера.

— Вообще-то мы обходились без каскадеров, — ответил Деккер.

Саймон попытался поправить его замечание.

— Кроме сцен с о-о-о…

— Ах, да, — вмешался Деккер. — Кроме тех сцен, где был огонь. Во всех остальных случаях мы просто приглашали статистов, которые были на площадке. Один из наших многих способов экономии.

— Статистов? — Как это непрофессионалы соглашаются так рисковать жизнью, спрашивал я себя.

— Велосипедистов, самокатчиков, мотоциклистов и всяких таких психов — их много ошивается по уикендам в той части пустыни. В Барстоу{312} и вокруг него. Они были счастливы сняться в одном из фильмов Саймона.

— Дай им пару раз затянуться, они тебе хоть в грузовик вмажутся, — с подленькой улыбкой пояснил Сифилис, — У них жопа вместо головы. Помните того идиота, который пробежал через дробилку? — Его спутники в ответ издали вой. — Мы ему сказали, что на другом конце его ждет фунт мериджейн.

Брат Юстин, недовольный тем, что мы уклонились от темы, вернулся к своим вопросам.

— Как вы думаете, этот фильм будет иметь успех?

— Успех? В каком смысле?

— Сможет ли он завоевать более широкую аудиторию для Саймона?

Я постарался, чтобы он не услышал сожаления в моем ответе.

— Да, пожалуй.

— Хорошо. — Это его порадовало, — Понимаете, мы много вложили в его производство. Гораздо больше, чем в другие картины Саймона, которые по замыслу предназначались для ограниченной аудитории. Мы надеемся, что этот фильм…

— Это настоящий прорыв, — заверил его Шарки. — Он пойдет первым экраном — нет вопросов.

У Бобби Сифилиса нашлась глубокая мысль.

— Именно этого и ждал мир. Quid pro quo[40].

Но брата Юстина явно больше интересовало мое мнение. Я попытался напустить на себя профессионально-объективный вид.

— Я, конечно же, не специалист по киномаркетингу, но я бы сказал, что у вас неплохие шансы попасть в некоторые первоэкранные кинотеатры больших городов. Фильм хорошо сделан, да и жанр этот сейчас популярен. Конечно, видимо, потребуется кое-что вырезать…

Саймон ухватился за это слово:

— В-в-в-в…

Я напустил на лицо сочувствующее выражение.

— Там есть несколько эпизодов, которые неприемлемы для среднего зрителя. Нет, сделаны они прекрасно… я хочу сказать — убедительно. Но фильм у вас длинный, так что некоторое сокращение ему не повредит. И потом он очень громкий.

— Чо это он такое говорит? — спросил Трахарь, обращаясь ко всем сразу.

— Он говорит, что фильм слишком громкий, — выкрикнул Сифилис — эта мысль вызвала у него смех.

— Херня это все! — возразил Трахарь, бросив на меня взгляд, полный агрессивного презрения. — Нужно, чтобы ухи закручивались. Мы можем усилить до ста двадцати децибел — легко.

— И чтобы меня не вырезать, — подала голос Давалка.

Она имела в виду эпизод, где исполняла главную роль — жертвы, которую «отпялили» всем племенем. Я смотрел этот эпизод с особенным вниманием. К моему удивлению, сцена не производила тяжелого впечатления главным образом потому, что ни здесь, ни в других частях фильма никто из персонажей не выглядел по-человечески, а значит, не пробуждал сочувствия. Как и все недо-недо, Давалка была похожа на какого-то обезьяноподобного недоумка. И тем не менее сцена с ее участием, на мой взгляд, была первым кандидатом в корзину, хотя бы только потому, что органы совокупления оставались узнаваемо гуманоидными.

— Но в остальном, — продолжал брат Юстин, — вы считаете, что при условии некоторого мягкого монтажа фильм может вызвать одобрение критики?

Я набрал в легкие побольше воздуха, что позволило мне сдержаться и обойтись без долгих комментариев, которые вертелись у меня на языке — десятки всевозможных «но», мучительные сомнения, нравственные колебания. Но я знал, что на просмотр меня приглашали вовсе не для того, чтобы я высказывал суждения такого рода. С другой стороны, и я, говоря откровенно, пришел не для того, чтобы делиться всем этим. Скорее я был обеспокоенным и нерешительным гостем в мире, который возбуждал в равной мере мое любопытство и отвращение. Сюда меня привели мои поиски Макса Касла; в Саймоне Данкле я нашел его, Касла, родную душу и ученика, и не мог позволить каким-то там нравственным соображениям помешать мне на этом этапе.

— Одобрение критики?.. Да, я почти уверен, что вызовет. Судя по состоянию культурной сцены, я думаю, Бобби прав. Может быть, мир именно этого и ждет.

Глаза брата Юстина загорелись.

— Тогда мы должны поговорить, — сказал он и, протянув руку, благодарно прикоснулся ко мне.

Свое предложение брат Юстин высказал, только когда мы оказались наверху в его кабинете. Жанет, не отходившая от меня ни на шаг, словно я был большой белый охотник, который вел ее по конголезским джунглям, хотела было пойти со мной, но брат Юстин дал ей понять, что ему нужно обменяться со мной несколькими словами наедине. Она неохотно последовала за Шарки и остальными к купальне, куда обещали подать закуску.

— Профессор Гейтс, мы считаем, что пришло время представить Саймона миру, — начал брат Юстин; говорил он таким напыщенным тоном, что я почувствовал себя довольно неловко, — Молодой художник с огромным талантом, которому есть что сказать своему поколению… Вы бы не хотели поспособствовать этому проекту?

Я не совсем понимал, какой помощи он ждет от меня.

— Если вы хотите, чтобы я стал пресс-аташе Саймона, то это вряд ли. Не моя специализация.

— Конечно же нет, — Брат Юстин раздраженно отмахнулся от такой идеи, — Вы — ученый-киновед со всемирно известным именем. Мы обращаемся к вам именно в этом качестве. Мы бы просили вас провести серьезное критическое исследование работ Саймона — так, как вы это сделали в отношении Касла. И мы надеемся, что результат будет сходным: картины Саймона станут достоянием более широкого круга зрителей. Видите ли, мы рассчитываем, что после выхода «Недо-недо» появится волна интереса к Саймону. Мы бы хотели, чтобы его привел в мейнстрим человек со зрелыми суждениями и вкусом, хорошо подготовленный в научном плане и — самое главное — чувствующий его творчество.

— И вы полагаете, что у меня непременно будет благоприятное мнение о его творчестве? Я этого не могу гарантировать.

Брат Юстин отмел мое возражение движением руки.

— Конечно же, вы вольны рассматривать фильмы Саймона настолько критически, насколько пожелаете. Видите ли, мы не сомневаемся, что, чем глубже вы будете исследовать его работы, тем больше достоинств вы в них найдете.

— Вы в этом уверены?

— О да. А кто лучше поймет творчество Саймона, чем человек, который так глубоко изучил фильмы Макса Касла? Именно поэтому мы вас и пригласили. Мы полагаем, что вы, как никто другой, подходите для роли толкователя работ Саймона.

У меня все еще были сомнения относительно того, что это приглашение может означать для меня.

— Что именно вы хотели бы от меня?

Брат Юстин распростер руки в гостеприимном приветствии.

— Приезжайте в нашу школу. Приезжайте хоть каждый день и оставайтесь сколько хотите. Здесь все фильмы Саймона. Смотрите их. Изучайте. И самое главное — здесь Саймон, в полном вашем распоряжении.

— Я могу говорить с ним?

— Сколько вам угодно. Вы видите — он застенчивый парнишка. Совсем не из той породы, которая встречается со зрителями и прессой. Но я уверен: здесь, в родных стенах и с человеком, которому он может доверять, он окажется общительным.

Я спрашивал себя — подходящий ли сейчас момент замолвить словечко за Жанет, которой ради интервью с Саймоном пришлось проехать расстояние гораздо большее, чем мне. Но другая мысль вытеснила эту.

— Мне действительно очень любопытно понять, почему фильмы, которые делает Саймон, так популярны среди его зрителей. Но я должен вот что сказать. В настоящее время я пытаюсь закончить большой труд, посвященный Максу Каслу. К сожалению, я сильно выбился из графика с этой книгой, а потому у меня сейчас просто нет времени начинать новое исследование.

— Но тут не должно быть противоречий, — гнул свое брат Юстин. — Ведь вы, вероятно, хотели бы еще многое узнать о Касле — подробности его жизни, гипотезы, касающиеся его фильмов. Мы могли бы помочь вам в этих ваших исследованиях. Изучение Саймона может стать способом изучения Касла, вы меня понимаете?

Он предлагал мне сделку. Если я помогу с Саймоном, то мне за это помогут с Каслом. Но как?

— Предложение заманчивое. Только я не представляю, какую помощь могли бы вы оказать мне в моих исследованиях. Доктор Бикс сказал, что все документы, связанные с Каслом, были утрачены во время войны.

Брат Юстин кивнул.

— Так оно, несомненно, и есть. Но существует и информация другого рода. Вы, например, спрашивали о связях Касла с нашей школой. Я уже говорил, что почти не застал его. И тем не менее, если поднапрячься, я наверняка мог бы вспомнить что-нибудь еще. И потом, ведь есть брат Маркион. Я уверен, он мог бы предоставить вам немало интересных подробностей.

— Ваш предшественник? Но вы же сказали, что он умер.

— Нет-нет. Просто он вышел в отставку… Лет двенадцать тому назад.

— Он, вероятно, очень пожилой человек.

— Это очень типично для нашей церкви: многие ее члены доживают до весьма преклонного возраста. Брату Маркиону должно быть… ой-ой, почти под сотню. Но голова у него ясная, как и прежде.

— Понимаю. Конечно, мне было бы очень интересно поговорить с ним. Но я не вижу, какая тут может быть связь с творчеством Саймона.

— Что касается этого… между Саймоном и Каслом существуют определенные поучительные параллели, происходящие из их общего религиозного воспитания. Такие ранние влияния, безусловно, стоят вашего интереса.

Я моментально ухватился за эту фразу.

— Вообще-то я спрашивал у доктора Бикса о таких влияниях. Он с порога отверг эту мысль. Он меня уверял, что между образованием Касла и его поздними работами нет никакой связи. В этом он был абсолютно убежден.

Брат Юстин усмехнулся.

— Очень похоже на доктора Бикса — его такие вопросы выводят из себя. Он занятой человек, у него масса обязанностей в разных уголках мира. Вам очень повезло, что он уделил вам столько времени. Я подозреваю, он просто не хотел, чтобы его беспокоили. Вопросы доктрины и образования находятся вне круга его компетенции.

Я во все глаза смотрел на брата Юстина — пусть увидит мое недоумение.

— Мне это кажется странным. Я полагал, что, будучи главой вашей церкви, доктор Бикс и есть тот человек…

Я замолчал, увидев изумленное выражение на лице брата Юстина.

— Будучи главой нашей церкви? Извините, профессор. Вы ошибаетесь. Доктор Бикс — не глава нашей церкви. Ни в коем случае. Он наш главный администратор, но его обязанности исключительно светского характера. Финансовые вопросы, кадры, международная дипломатия. Строго говоря, у нашей церкви нет «главы», кроме Самого Спасителя. Но есть духовные авторитеты. Наши старейшины. Они живут в Альби.

— Альби?

— Это неподалеку от Тулузы — в Южной Франции. Этот город имеет для нас историческое значение.

— Доктор Бикс мне об этом ничего не сказал. А жаль. Я бы съездил туда.

Брат Юстин отрицательно покачал головой.

— Сомневаюсь, чтобы это было возможно. Старейшины живут уединенной жизнью. Они редко встречаются с посторонними людьми. Их роль — вдохновлять верующих и толковать доктрину. Подавать пример чистоты, защищать постулаты нашей веры.

Я испытал легкий, но очевидный прилив раздражения — такое же чувство возникло у меня, когда доктор Бикс говорил об «укрытой» природе его церкви. Конечно, если сироты хотят держать свою веру при себе, то какое мне до этого дело. Но вот уже второй раз их скрытность становилась на моем пути к Максу Каслу.

— Мне бы хотелось узнать побольше о постулатах вашей веры, — сказал я брату Юстину, — Это, по всей видимости, необходимо для понимания работы Саймона. Ведь я не знаю ровным счетом ничего, кроме того что вы — катары… — Я сделал паузу, чтобы увидеть, какой эффект произведет это слово. Никакого. Брат Юстин только кивнул, словно говоря: «Да, вы правы», — И мне практически не от чего отталкиваться, когда я пытаюсь разобраться в том, что оказывало влияние на Касла, а теперь вот и на Саймона.

Брат Юстин снял эту проблему.

— К счастью, у нас есть богатая библиотека. Вы сможете найти здесь книги, которые вам нужны.

— Правда? А доктор Бикс вполне определенно дал мне понять, что надежных книг, к которым я бы мог обратиться, не существует. Он сказал, что лучше мне вообще не соваться в эту область.

Брат Юстин снисходительно улыбнулся.

— В нашем ордене есть пуристы, вроде доктора Бикса, придерживающиеся такого мнения. И, безусловно, в том, что они говорят, есть доля истины. Тем, кто не принадлежит к нашей вере, трудно в полной мере оценить ее постулаты. Но уверяю вас, есть множество великолепных книг, которые я мог бы вам порекомендовать. Кое-какие написаны нашими собственными учеными. Их вы больше нигде не найдете — только у нас. А кроме того, я и мои коллеги всегда готовы ответить на любые ваши вопросы.

Слова брата Юстина опять входили в противоречие с тем, что я слышал от доктора Бикса. Брат Юстин предлагал мне то, в чем отказывал доктор Бикс, и предлагал навязчиво. В Цюрихе я чувствовал себя как нищий, которого прогнали от двери. А теперь у меня было такое чувство, будто меня заманивают, как рыбу на наживку. Я никак не мог поверить, что брат Юстин, взяв всю ответственность только на себя, предлагает мне такие дружеские и открытые отношения. Он наверняка предварительно проконсультировался с доктором Биксом, и политику решено было подкорректировать. Я понятия не имел почему, но и не видел никаких причин отказываться от предложения.

— И во что, по вашему мнению, должны вылиться мои исследования работ Саймона? — спросил я, — Я надеюсь, не в книгу.

— Пока мы не мыслим ни о чем столь амбициозном. Но может быть, что-нибудь вроде вашей превосходной статьи в «Нью-Йорк таймс». Критический анализ, но рассчитанный на широкую публику.

Такая цель была вполне реалистичной, правда, тут примешивалось одно немаловажное соображение.

— Но вы же понимаете, что статью о Касле мне заказала «Таймс». А о Саймоне меня никто не просил писать.

Это ничуть не обеспокоило брата Юстина.

— Я не сомневаюсь: то, что вы напишете о Саймоне, быстро найдет путь на страницы прессы. В особенности после выхода «Недо-недо».

Я согласился приехать еще — в следующий раз, чтобы побеседовать с Саймоном. Я оговорил, что привезу с собой Жанет, назвав ее серьезным киноведом, который питает глубокий интерес к работе Саймона. Брат Юстин не возражал. Напротив, он вел себя так располагающе, что я набрался смелости высказать одно опасное соображение.

— Думаю, я должен поставить вас в известность, брат Юстин, что у меня есть серьезные сомнения относительно работы Саймона. Я веду речь не о технической стороне. Он очень умный молодой человек, даже когда (а может быть, в особенности когда) он работает в примитивистском стиле. Но, откровенно говоря, содержание его фильмов кажется мне… как бы это сказать поаккуратнее… довольно сомнительным.

Я ждал, какова будет реакция брата Юстина на это замечание. Он слушал меня терпеливо, ждал, добавлю ли я что-нибудь еще. И я добавил немного.

— Даже очень сомнительным. Не понимаю, почему у церкви — у любой церкви — может возникнуть желание покровительствовать фильмам, в которых столько насилия, непристойности, цинизма. Если говорить без обиняков, то «Недо-недо» — это просто камера ужасов. Далеко не у всех хватит духа высидеть фильм от начала до конца. Хотя он и может пользоваться успехом. Но скажите мне, почему ваша церковь заинтересована в том, чтобы материал такого рода оседал в умах молодых людей?

Закончив, я затаил дыхание — вот сейчас брат Юстин выдаст мне по первое число. Но в его ответе не было ни злости, ни негодования. Напротив, он ответил спокойно, выверенными фразами, словно ожидал этого вопроса. Он говорил, а его глаза внимательно следили за выражением на моем лице.

— Профессор, вы читали когда-нибудь книги ветхозаветных пророков? Амоса, Исайи, Иеремии…

— Очень давно. В воскресной школе, пожалуй…

— Тогда вы, возможно, помните, что большинство из проповедуемого пророками было направлено против греха, блуда, мерзостей. Не самая приятная сторона жизни, но она существует, очень даже существует. И что же говорили пророки? Что мы живем в аду. Что мы — проклятые души. Разве это не так?

Я никогда не слышал, чтобы пророков интерпретировали таким образом, по крайней мере я с моим ограниченным религиозным образованием таких сведений не получил. Но спорить на эту тему со священником — упаси боже.

— Вероятно, Библию можно прочесть и таким образом, — согласился я.

— Какую картину мира создали они своими словами! Но теперь те слова — всего лишь слова из старой книги. Кто их теперь читает с вниманием? Теперь требуется нечто более действенное. Новая разновидность пророчества, подходящая для нашего времени.

Я вспомнил, что сказал нам мальчонка по дороге от парковки к купальне.

— Так значит, вы смотрите на работу Саймона как на пророчество?

Он пожал плечами.

— Как знать? Может быть, в один прекрасный день… Не забывайте, ведь Саймон еще очень молод, слишком молод, чтобы его можно было причислить к пророкам нашей веры. Но он тем не менее уже нашел язык, доступный его ровесникам. У него такой острый глаз и ухо, очень чуткое к духовным болезням нашего времени. Не так уж невероятно, что когда-нибудь образы из его фильма станут такими же достопамятными, как и образы из Откровения Иоанна. Зверь багряный. Вавилонская блудница. Возьмите этого Бобби Сифилиса и его друзей, этих несчастных молодых людей, которые сегодня здесь с нами, — разве вы не сказали бы, что они являют собой идеальный пример проклятых душ? — Он настоятельно повторил: — Не сказали бы?

— Мне такая постановка вопроса кажется слишком уж резкой.

Брат Юстин был тут как тут.

— Проклятые души, которые знают, что прокляты. Знают! И они погрязли в своей развращенности. Есть ли более яркий образ сегодняшней действительности, чем тот, который наши молодые люди измыслили своим собственным проклятием, преобразовали в свое искусство? Вы, наверно, спрашиваете себя, почему это мы с сестрой Еленой спокойно смотрим, как они тут куролесят перед нами? Мы смотрим на них как на духовных калек, как на объект сочувствия. Мы смотрим на них с состраданием. Саймон использовал этот несчастный человеческий материал единственным возможным образом. Он предоставил им место в своем видении мира.

В том, что говорил брат Юстин, было какое-то самодовольство, и я мог бы счесть его оскорбительным, не будь его слова проникнуты искренней болью. Гораздо большей, чем мог бы выдавить из себя я — Бобби Сифилис и вся его команда казались мне бандой дегенератов. Брат Юстин был человеком очень снисходительным, если видел в них духовных калек.

— Но фильмы Саймона… в них столько негативного, столько отчаяния. Неужели такова роль пророка?

Теперь в улыбке брата Юстина сквозила глубокая печаль.

— Вы должны внимательнее вчитаться в Библию. Пророк Сиф говорит нам, что даже единственный и истинный Бог отчаивается, глядя на нас. «Потому что и мир, в котором ты обитаешь, сам стал царством тьмы, и самая плоть, в которую ты облечен, есть твоя погибель».

Мы вернулись из здания студии в купальню. Тропинка длиной почти в милю вела вниз в полной темноте. Брат Юстин с фонариком в руке шел впереди. Мы почти не разговаривали. Но перед тем как мы подошли к забору, из-за которого раздавались взрывы отвратительного смеха Трахаря и Давалки, мне в голову пришел последний вопрос.

— А Макс Касл когда-нибудь считался пророком вашей веры?

— Насколько мне известно, в юности на него возлагали большие надежды, — ответил брат Юстин, открывая калитку. — Но потом… а вообще-то это привилегия наших старейшин — называть пророков, когда приходит время. Поэтому — кто может сказать?

Шарки, Жанет и я покинули школу святого Иакова лишь в двенадцатом часу вечера. Теперь на заднем сиденье разместился Шарки, который слишком накурился, и доверять ему руль на неровной, петляющей дороге к берегу было нельзя. Я видел, что на Жанет наша поездка подействовала довольно сильно. Большую часть обратного пути она просидела в напряженной тишине, и ее погруженность в себя резко контрастировала с дурачествами Шарки. Он проводил время за одним из своих любимых занятий под кайфом: насвистывал мелодии известных хитов Марии Монтес. Наконец, проехав несколько миль в молчании, Жанет повернулась ко мне.

— Ведь это кино, которое мы видели, никогда не выйдет на экраны, — Она явно хотела, чтобы я обнадежил ее.

— Выйдет, выйдет, — сказал я, — Вырежут немного — и пойдет. А через пару лет его будут показывать в прайм-тайм на телевидении. К сожалению, эту ленту ждет большой успех.

Шарки, услышав наши замечания, просунул свою физиономию между двумя сиденьями.

— Классное кино. Классное! Ты ведь тоже так считаешь?

Я решил немного подразнить его.

— Как ты думаешь, Клер тоже сказала бы, что это классное кино?

Шарки произвел вялый скрипучий смешок.

— Бог ты мой, Клер! Вот уж она бесилась бы. Всю ночь без перерыва, точно тебе говорю. Ух, я бы ее привязал к креслу и заставил смотреть все от начала до конца, — Он злобно ухмыльнулся, — Ну, а ты-то что думаешь, старина? Тебе разве не показалось, что это класс? Мне показалось, что тебе так и показалось. Тебе не показалось, что это обалденно классно?

— В рамках определенной, особой критической категории фильм был превосходен, — ответил я.

— Чего это он там сказал? — спросил Шарки у Жанет, — Какая еще такая китическая кратегория?

— Ну, например, публичные казни, — сказал я, — Или линчевание. Когда толпа возвращается, они всем рассказывают, какое это было классное линчевание. Или как ацтеки. Может быть, по окончании своих ритуалов они говорили: «Классное было жертвоприношение. Кожа снялась просто-таки одним куском». Обалденно!

— Во Франции он провалится, — гнула свое Жанет.

— Ошибаешься, — сказал я. — Он понравится Виктору. Он всем понравится. Семиологам, деконструкционистам и этому, как его там — Вулколову… Помяни мои слова. На следующий год Саймон Данкл будет у всех на языке, как духи «Рив Гош».

— Но почему? — Ей и правда хотелось это узнать.

— Неверный вопрос, — поправил я ее. — Мы теперь спрашиваем: «Почему нет?» Почему не бойня, не мучительство, не рабство? Почему не кровавое убийство, и не геноцид, и не апокалиптические оттяжки и развлечения? Вот почему. Потому что Саймон Данкл — пророк от «почему нет». А мы с тобой первыми представим его миру, который давно жаждет о нем услышать.

Глава 23

Контакт

— Истребление катаров? Джонни, дружище, это просто черт знает какая история! Кровь и кишки, меч и огонь, пытки и бойня. Об этом можно только мечтать!

Фаустус Карстад был одним из светил Лос-Анджелесского университета — специалистом по Средневековью. Даже теперь, приближаясь по возрасту к отставке, он оставался всемирно признанным ученым, хотя и ходили слухи, что более молодые сотрудники его кафедры смотрят на него как на пережиток — историка, который берет горлом. Фаустус первым согласился бы с этими претензиями, не требуя никаких извинений. Он вполне отвечал такому определению: огромный персонаж фальстафовского типа с голосом, напоминающим иерихонские трубы. Переодень его, и он легко бы мог сойти за вождя викингов, к которому он с гордостью возводил свою родословную.

Благодаря Фаустусу в университете создавалась бодрящая хемингуэевская атмосфера — та же грубоватая мужская бравада, тот же острый глаз, чуткий к физическому совершенству. Глаз — именно что один. Правый. Другой, левый, остался на Окинаве, где, по слухам, он совершал поистине героические деяния. Повязка, закрывавшая пустую глазницу, заслужила ему среди студентов прозвищем Капитан Кидд{313}. Пиратство касалось не только внешности, но и его колоритной манеры читать лекции, в которых он никогда не упускал возможности посмаковать кровавые подробности. Предупреждение Карстада на первом занятии стало легендой. «Для истории, — грохотал он, — нужен крепкий желудок, по крайней мере для той истории, которой вас будут учить здесь. Имейте это в виду, те молодые леди, у которых завтрак может попроситься наружу. Насилие, тлен, преступления и много грязи — вот что такое средневековая Европа, и не верьте тем моим чистоплюям-коллегам, которые станут утверждать обратное. Темные века? Да, темные, как ад. Вот поэтому-то их и стоит изучать».

Даже в тот период, когда учебные заведения бурлили от антивоенной агитации, заявления Карстада имели вполне предсказуемое действие — он тут же становился самой притягательной личностью в университетском городке. Этому способствовала и репутация пьяницы и распутника, которая (к явному удовлетворению Карстада) оставалась при нем, хотя выход на пенсию был не за горами. Когда Фаустус впадал в актерский раж (например, предлагая продемонстрировать, как нужно правильно орудовать палашом, чтобы рассечь противника от шеи до поясницы), на его представление можно было продавать билеты.

Доктор Бикс говорил мне, что я не смогу найти надежной информации о его церкви. Возможно, так оно и было, только это меня не останавливало — я продолжал поиски. Не успел начаться осенний семестр, как я отправился на поиски Фаустуса, чтобы узнать как можно больше о катарах. Может быть, сказанное Фаустусом, по стандартам доктора Бикса, и было ненадежным, но внимание оно, безусловно, приковывало. Кровь прямо-таки застывала в жилах. А Фаустус от этого только больше распалялся. Перед тем как обратиться к нему, я смог получить общее представление об истории катаров. Помогли мне и книги брата Юстина, хотя они и дали только первый толчок. Я быстро стал копать глубже. Но ничто из найденного мной в сухих научных трудах, написанных на трех языках, не продвинуло меня в понимании вопроса так, как всего несколько часов беседы с Фаустусом.

— Это был первый холокост на Западе, — так он описал судьбу катаров, сразу же откликнувшись на мой вопрос с тем самым смаком, с каким всегда говорил о кровавых ужасах, — Чтобы найти в истории еще что-нибудь хотя бы отдаленно подобное, нужно перешагнуть через все эти века прямо к герру Гитлеру. Если бы Папе Иннокентию (хорошенькое имечко для такого человека!) и его прихлебателям дали волю, то на земле не осталось бы ни одного еретика{314}. Катары в те времена назывались альбигойцами по имени одного из их оплотов — Альби. Впечатляющая осада. Половина жителей вымерла от голода. Остальным устроили кровавую баню. У провансальцев на юге Франции была блестящая цивилизация, изнеженная, но блестящая. Рыцари, трубадуры и все такое — первый прискорбный шаг от здорового состояния дикости. К тому времени, когда святой отец и инквизиторы перестали защищать истинную веру, от этого места остались одни дымящиеся руины. Каркассон, Фуа, Монсегюр. Если вы поедете в те края сегодня, то повсюду увидите шрамы тех времен. Даже в Тулузе — колыбели куртуазности. Опустошение. Но почему вас это интересует, мой мальчик? Насколько я помню, студент-историк из вас был никакой.

Я надеялся, что он не вспомнит. Шел последний год моей учебы, и я, преодолевая нежелание, начал слушать обязательный курс — читал его Фаустус. Лекции, к моему приятному удивлению, оказались занимательными и к тому же были сдобрены остроумием и фирменной сангвинической чувственностью Фаустуса. Но в то время я был слишком поглощен исследованиями кино и уделял его лекциям минимум внимания. Перед угрозой провала на экзамене я стал умолять его дать мне свободную тему. Именно об этом он и вспомнил теперь, вероятно подозревая, что работа, которую я ему представил, была откуда-то списана. Он был прав больше чем на половину. Работа эта принадлежала в основном Клер — что-то о Жанне д'Арк — и имела больше отношения к фильму Дрейера, чем к реальной истории. Но сей труд тем не менее помог мне преодолеть это препятствие. Фаустус, смилостивившись, поставил мне «Си-минус»{315}.

— Я пишу статью об одном режиссере, — пояснил я, а потом, не очень заботясь о близости к истине, сделал кой-какие уточнения, которые, как мне казалось, могли возбудить его интерес, — Он собирался снимать кино о крестовом походе против альбигойцев.

— Собирался? Теперь? Я его знаю?

— Его звали Макс Касл.

— Никогда о нем не слышал. Это большой пробел в моих знаниях?

— Да нет. Немец. Снимал в тридцатые годы. Незначительная фигура. Я как бы открываю его заново.

— У него был хороший вкус. Давно уже пора снять большой фильм о крестовом походе. Демилль, Джон Форд… кто-нибудь в этом роде. Много действия, много крови. Сэм Фуллер. Вот настоящий мужской режиссер. «Штыки примкнуть!» — вы видели?{316} — Он издал хрипловатый смешок. — Хотя, возможно, вы и считаете, что это дерьмо.

Нет, не просто дерьмо. Пусто-грустное, мочало-мычальное, тщетно-потужное дерьмо. В точности так выражалась Клер; я был с ней абсолютно согласен, но в этот ответственный момент предпочел промолчать.

— Вообще-то Фуллера очень ценят во Франции.

— Это мне должно что-то говорить?

— Нет, я только…

— Последним лягушатником с яйцами был Наполеон, наполовину итальянец. С тех пор они катились под горку. — Он горько ухмыльнулся, — Дьенбьенфу. Черт побери, нельзя сдаваться только потому, что ты проиграл{317}. Тогда-то и начинается самое интересное. — Он поднес спичку к намокшей сигаре, которую не переставал грызть с того момента, когда я вошел в его кабинет, и глубоко затянулся. На выдохе из его легких вырвался хриплый, мокротный кашель, — Они меня угробят, — то ли прорычал, то ли просипел он, гася остаток сигары в ржавой металлической пепельнице, похожей на деталь античного шлема. Однако погашенный окурок снова оказался у него в зубах. — Дружок, вы когда-нибудь слышали о проклятии? — спросил он, сверля меня своим ястребиным глазом. — Я имею в виду — серьезно?

Я понял, что он сменил тему. Мы вернулись к катарам.

— Вы должны понять, — продолжал он, — что в Средние века теология была отнюдь не отвлеченным предметом, а главным оружием психологической войны. В особенности, когда речь заходила о вечных муках. Неумирающий червь, негасимое пламя, кочерга дьявола, которую суют тебе в задницу отныне и на веки вечные. Представьте, какой пинок вы получаете среди этой голи перекатной — слабоумных крестьян. Слышали о мощи, которая развивается в жерле пушки? Поверьте мне, мой мальчик, это и сравниться не может с той мощью, которую можно выжать из жерла ада. Теория проклятия была водородной бомбой в арсенале церкви.

Он замолчал, чтобы достать бутылку бренди и два стакана.

— Официально это противоречит университетским порядкам, — напомнил он мне, наливая бренди, — Но нас это не колышет, не правда ли, мой мальчик. Черт побери, вправлять мозги молодежи — от этого занятия пробуждается жажда, — Я согласился, но прежде чем допил первую порцию, уже отставал от Фаустуса на две.

— В год от Рождества Христова тысяча трехсотый, — продолжал он, — римская католическая церковь владела духовной монополией на территории от Ультима Туле{318} до Неаполитанского залива. Но вот появились конкуренты — альбигойцы, они основали соперничающую фирму на богатейшем религиозном рынке христианского мира. Свой собственный церковный ритуал, собственная иерархия, собственные святыни — полный набор услуг. Они заманили в свои ряды богатейших мужчин и женщин Лангедока{319}. А с ними и пеонов. Как им это удалось? Да потому что альбигойцы были искренни в своей вере. Тогда как католические священники в своей массе являли собой стадо вороватых, пьющих недоумков, не отличавших апостольского символа веры от заплесневелого сыра. У большинства поблизости была парочка сожительниц и целый выводок голодных ребятишек. Одному Господу известно, что они делали с кающимися грешницами на исповеди. И с другой стороны — священники-катары, Parfaits[41]{320}, как они не без удовольствия себя называли; те вели истинно христианский образ жизни, если только это можно назвать жизнью. Никакого тебе мяса, никакого вина, никаких земных благ. И главное — никакого секса. Вот что такое учение катаров. Пуританизм, как у первых пуритан. А это, вероятно, означало, что они были кучкой довольно противных педантичных кастратов. Но они били старичка-Папу в самое больное место — прямо по банковским счетам.

Я уже успел вычитать, что большой альбигойский крестовый поход был одной из самых кровавых страниц в истории человеческих гнусностей. Д. У. Гриффит вполне мог бы включить его пятой серией в свою «Нетерпимость». Но Фаустус подавал эту историю так, как мне даже не приходило в голову.

— Вы считаете, дело было в деньгах?

— Черт возьми, конечно. Крупнейший захват земли в Средние века. Нокаут в два удара. Первый — вы зовете крестоносцев понасиловать и пограбить и вообще сровнять с землей вооруженную оппозицию. А потом вы посылаете инквизицию поджарить оставшихся в живых беззащитных людей. Следом за этим победоносные силы воинствующей церкви выстраиваются у кормушки. Поголовные конфискации. Именно это всегда в таких случаях происходило. Имения, драгоценности, скот, замки. Так и работал закон. Собственность еретиков переходила к церкви. В данном случае — к церкви и королю Филиппу, так называемому Филиппу Красивому{321}. Этот пройдоха объехал на кривой Папу Иннокентия. Он отхватил неплохой кусочек недвижимости, называемый Южной Францией, принадлежность ее Капетингам до этого была весьма сомнительна. Кроме того, он заполучил все богатства тамплиеров, которых извели и предали забвению в компании с их коллегами еретиками.

— Вы не считаете, что тамплиеры были катарами?

— Может, были, а может, и нет. Твердых доказательств не имеется. Но королю Филиппу это было все равно. Его интересовало только золото. А золота у них хватало. Тамплиеры были первыми европейскими банкирами. Вместе с венецианцами. Они контролировали все денежные потоки между Европой и Святой Землей. Эта торговля приносила миллиарды. Можете не сомневаться — Папа спал и видел, как загрести все это. Но тамплиеры пользовались уважением в христианском мире. Умелые бойцы и — по большей части — истинные аскеты. Первоначально они звались «Бедными рыцарями Христа». Монахи-воины. Нужно было их дискредитировать, прежде чем уничтожить. И тут святой отец постарался. Он так облил тамплиеров грязью, что тем было не отмыться. Колдовство, педерастия, сатанизм, богохульство… — Он иронически хмыкнул, — Но тут он явно перестарался. Они возвели на Жака Моле столько напраслины, так уж обвиняли его в занятиях черной магией, что после его сожжения на острове Сите — а случилось это в тысяча триста четырнадцатом — некоторые зрители глухой ночью переплыли через реку, чтобы собрать его пепел. Они из него готовили зелье от бесплодия.

— Значит, вы считаете, что поводом для истребления была вовсе не их вера.

— Вера была оружием пропаганды. Она давала прикрытие. Церкви всегда требовалось прикрытие, чтобы бороться с оппозицией. Но вы здесь в первую очередь имеете дело с силовой игрой, за которой скрывались финансовые интересы.

Тут я задал вопрос, который стоял в моей личной повестке дня под номером один:

— Как вы думаете, а катары могли выжить?

— Конечно же, уничтожить идею практически невозможно. Но церкви это почти удалось. Они напустились на альбигойцев так, будто те — исчадия самого дьявола. Каковыми в глазах церкви они и были. Катары же, конечно, придерживались прямо противоположного мнения. Они считали римскую католическую церковь воплощением зла. В их глазах богом Пап было животное из Апокалипсиса, только в другом обличье. Конечно, при таких отношениях сражение не на жизнь, а на смерть было неизбежно, так? Ни та ни другая сторона не оставили пространства для компромисса. Целью Папы было полное уничтожение, окончательное решение вопроса, если только таковое возможно. Но как убить теплые воспоминания и старые привязанности? Попадаются истории о катарах, скрывавшихся среди мавров в Испании. Говорили, что некоторые тамплиеры нашли убежище в других орденах, например у госпитальеров. Такие слухи позволяли инквизиции не сидеть без дела еще два столетия. В Южной Франции до сих пор сохранились небольшие приходы катаров. Люди там почитают традицию, ибо она стала для них национальной. Вряд ли хоть кто-то из них — прямой потомок альбигойцев. Возможно, это более поздние адепты.

Я спросил, известно ли ему что-нибудь о святом Арно. Он нахмурился, потянулся к стоявшему у него на полке старому тому в кожаном переплете — агиографическому словарю — открыл его.

— Нет. Такой статьи нет. Вы правильно запомнили имя?

— Его называют одним из катарских святых.

— Святым может назвать кто угодно и кого угодно. Но только еретические святые не признаются официальной церковью.

— А здесь, в Штатах, вам не доводилось встречать катарских сект?

Это вызвало недоуменный взгляд, но потом Фаустус разразился резким смехом.

— Ага, наконец-то вы об этом спросили… — Он принялся шарить в своем захламленном кабинете, вытащил из разных мест с полдюжины книг и отдал мне. Потом он возобновил поиски, забрался на неустойчивую стремянку и стал обследовать верхнюю угловую полку. Он достал оттуда тоненькую желтоватую брошюрку, — Выжившие катары — это вас интересует?

Книжечка, которую он мне протянул, представляла собой дешевое издание на газетной бумаге и в цветастой обложке. Название гласило: «Страсти абраксаса: Написанный его многострадальными слугами рассказ об их истории и учении». На заднике обложки стоял адрес: Церковь товарищества альбигойцев, Эрмоза-Бич, Калифорния. Я посмотрел на него, ожидая объяснения.

— Если говорить о религии, то Лос-Анджелес — настоящий отстойник. Эти люди попросили меня как-то прочесть им лекцию. Лет восемь, помнится, назад. Странная пожилая пара. Фамилия какая-то Берд… вроде Берд. Оба были сильно в годах. Не знаю — живы сейчас или нет Может, и живы. В религиозном слабоумии есть что-то такое… поддерживает гибкость тканей.

— И вы выполнили их просьбу?

— Какую?

— Прочли им лекцию?

— Да нет, конечно. В то время я был уважаемым ученым. А это значит — напыщенным жопоголовым педантом. Но съездить я к ним съездил. Из чистого любопытства. Оказались очень милыми людьми. Чокнутыми, но милыми. Накормили меня неплохим вегетарианским обедом. Крыжовенным супом. До сих пор помню.

— Вы мне советуете их отыскать?

— Вы спросили — есть ли еще живые катары. Вот вам возможность выяснить.

В его единственном глазу мелькнула озорная искорка.

— Вы меня разыгрываете. Эта парочка — всего лишь местные психи. — Он не сводил с меня игривого взгляда. — Разве нет?

— Вот что я вам скажу. Я провел с ними необыкновенный вечер, который надолго остался в моей памяти.

— Это почему?

— Вы когда-нибудь слышали об устных преданиях?

— Конечно.

— Вот это-то там и имело место. Урок устных преданий. Рассказ свидетеля.

— О чем.

— О крестовом походе против альбигойцев.

Он еще несколько безмолвных секунд сверлил меня ироническим взглядом, а потом разразился бурным смехом.

— Послушайте меня, Джонни. У нас тут не Оксфорд. И не Кембридж. И слава богу. Здесь земля доморощенных пророков и Эйми Семпл Макферсон{322}. У нас собственные методы изучения истории. Не трусьте. Не упустите этот шанс. Черт побери, вы можете на этом деле отхватить неплохую тарелку крыжовенного супа.

Фамилия этих людей была Физер, а не Берд{323}. Преподобный Сесиль Физер и его жена. Это мне удалось узнать, позвонив в Церковь товарищества альбигойцев. Она все еще была на прежнем месте — в Эрмоза-Бич. По телефону ответил спокойный женский голос с впечатляюще подчеркнутым британским акцентом. Она сообщила мне, что в субботу преподобный отец Физер будет читать проповедь на послеполуденном субботнем consolamentum{324}. Она добавила — так, будто это не требовало никаких пояснений, — что, по ее предположению, в это время должен состояться контакт. Да, все эти мероприятия открыты для публики. Если я хочу приехать — пожалуйста.

Не то чтобы мне очень хотелось туда ехать. Заметив озорной огонек в глазу Фаустуса, когда он говорил об этих людях, я решил, что он меня разыгрывает. Судя по брошюрке, которую он мне дал на время, Товарищество альбигойцев было похоже на одну из организаций из религиозного справочника, выпущенного «Лос-Анджелес таймс», — что-то между Прикладным мыслизмом и Храмом орошения прямой кишки. Она выглядела чуть более внятной версией помпезных изысканий отца Розенцвейга, была полна тех же самых загадочных упоминаний эонов, плером и пустот{325}. Язык преподобного отца Физера изобиловал средневикторианской пышностью, которая достигала прямо-таки невероятных успехов в плане препятствования хотя бы минимальному пониманию. Но в том, что касается понимания, вся прочитанная мной манихейская литература была ничем не лучше. Доктор Бикс сказал, что учение его церкви «укрытое». Это было еще мягко сказано. Катары с маниакальным упорством разрабатывали запутанную систему мироустройства, набитую всевозможными небесными чертогами. Главная цель этих до безумия мелких градаций состояла, кажется, в том, чтобы максимально развести духовное и физическое; это было какой-то разновидностью метафизического апартеида. По этой причине их доктрина была прочно защищена туманом невнятицы, по крайней мере для моего метафизически недоразвитого ума. А уходила эта невнятица в глубь веков.

Уже сама история крестового похода против альбигойцев уводила меня на семь веков назад. Но вскоре я узнал: альбигойцы были последним звеном в длинной череде катаров, конечной фазой ереси, возникшей на заре христианства. Обычно первым из христианских катаров (или гностиков — они были больше известны под этим именем в те времена) называли полумифического Симона волхва. Но даже и он, вероятно, не принадлежал к родоначальникам. Разве доктор Бикс не сказал, что его вера «старше Христа». Может быть, и так. В некоторых работах история катаров прослеживалась до времен чуть ли не доисторических. С чувством леденящего душу ужаса я был вынужден признать, что временные границы, в которых мы проживаем наши жизни и думаем наши думы, очень узки. Но есть другие (люди вроде брата Юстина, доктора Бикса, Макса Касла), чьи жизни принадлежат гораздо более широкому временному измерению, тайной истории, в которой наш век — только последняя страница в огромном томе, неизвестном остальному миру. Я чувствовал себя муравьем, ползущим по заднице слона и не догадывающимся, что несколько дюймов почвы под моими ногами — это часть какого-то большего мира, смысл и назначение которого неведомы мне. Неужели я и вправду надеялся, что жалкая группка религиозных психов из калифорнийского прибрежного городка сможет осветить мне путь в этом тумане.

Еще меньше надежды на это осталось у меня после того, как я во время одной из моих поездок в школу святого Иакова совершил ошибку, сказав о Товариществе альбигойцев брату Юстину. Мне было интересно узнать, слышал ли он когда-нибудь о преподобном Физере. Он уставился на меня вопросительным взглядом, словно фамилия показалась ему знакомой.

— Кажется, вы не единственные катары в Калифорнии, — сказал я и протянул ему брошюрку, врученную мне Фаустусом.

Он взял ее, повертел в руках и вдруг совершенно неожиданно рассмеялся. Ничего не говоря, он отдал мне брошюрку, развернулся и вышел из комнаты, давясь от смеха. Позднее в тот день я перехватил взгляд сестры Елены, которая поглядывала на меня с другого столика. Она без особого успеха пыталась сдержать душивший ее смех. Я отвернулся, покраснев и в то же время негодуя. Кто они такие, что позволяют себе издеваться надо мной? Что давало катарам из Зума-Бич право относиться к катарам из Эрмоза-Бич с таким нескрываемым презрением?

Возможно, меня и убедили бы забыть о преподобном Физере, сложись мои отношения с братом Юстином так, как я рассчитывал. Но они складывались иначе. Когда я пытался выяснить что-нибудь о Сиротках бури, старик становился скользким, как угорь, но при этом так запутывал меня, что лишь несколько поездок спустя я начинал понимать: после беседы с ним я остался с теми же знаниями, что почерпнул из книг, а иногда даже с меньшими. Брат Юстин обладал несомненным даром напускать туман. Он давал мне возможность выболтать ему все, что было у меня на языке, потом неопределенно и снисходительно соглашался, хотя и не полностью. «Да, — говорил он, — Вероятно, так можно сказать, хотя сути сказанное и не затрагивает». Или: «Это более или менее справедливо». Или: «В лучшем случае это грубое приближение». Иногда он давал мне два или три толкования метафоры или символа, но свою позицию не высказывал. Например, дрозд. Он выступал то как первое, то как второе, то как третье лицо Святой Троицы. Но через некоторое время брат Юстин вроде бы вообще отвергал идею Троицы как «до смешного незрелую». Он уверял меня, что Бог не имеет никакого отношения к «лицам», поскольку он связан с некими категориями, называемыми «эманациями», число которых, как мне удалось насчитать, превосходит полсотни, и каждая последующая из них еще невразумительнее, чем предыдущая. Так значит, дрозд — это символ «эманации»? Но единственный ответ на это оказался вопросом: «Но если так, то какой?»

В другой раз выяснилось, что дрозд — это символ абраксаса, одного из святых имен Божества, причем, предостерегли меня, Божество это не следует путать с Богом в любых Его лицах, эманациях или ипостасях.

— Ипостасях? — спросил я, ища объяснения.

Брат Юстин отмел этот вопрос.

— Мы об этом поговорим, когда придет время. — Но время так никогда и не пришло.

Записки, которые я вел по следам наших разговоров, были полны такими фразами: «в настоящее время это не определено», «это довольно спорная материя», «двусмысленное заявление». Туман у меня в голове сгустился еще больше, когда я узнал, что катары, на которых обрушился меч крестоносцев, восходят к множеству сект, чья история теряется в глубине веков. Брат Юстин был счастлив предложить мне книги и статьи, посвященные каждой секте, из своей библиотеки. Случалось, я целые ночи проводил, читая истории древних культов, процветавших когда-то в землях, о которых я прежде понятия не имел. Офиты из Гиркании, фибриоты из Каппадокии, гностики-шииты Иконийского султаната. Что это были за люди, черт их раздери? И с какой стати я проводил долгие часы, пытаясь понять различия в толкованиях шестнадцатой эманации демиурга-гермафродита, когда за окном двадцатый век и по лос-анджелесскому шоссе несутся машины? Но я стойко сидел за книгами, надеясь отыскать какой-нибудь малый лоскуток информации, чтобы с его помощью вплести Макса Касла и Саймона Данкла в загадочную религиозную ткань, которую брат Юстин разворачивал передо мной в час по чайной ложке. Несмотря на свою природную доверчивость, я, по мере того как дни складывались в недели, а недели в месяцы, все же стал понимать, что брат Юстин не собирается мне ничего объяснять. Он устраивал мне метафизическую беготню по кругу. И тогда я сказал себе, что ничего особенного не потеряю, потратив еще час или два на знакомство с катарами, живущими на другом конце города.

Найти церковь Товарищества альбигойцев оказалось не так-то просто. После долгой поездки теплым калифорнийским вечером я провел почти час в поисках адреса, который записал. Эрмоза-Бич был одним из дремотных прибрежных городков, которые большую часть года проводят в надежде, что на каникулы сюда заскочат тинейджеры — устроить несколько оргий, а заодно купить бутылочку-другую пива и хот-догов. Почти час я курсировал по одной из самых убогих набережных городка, где никто не делал ничего, чтобы недвижимость не падала в цене. По записанному у меня адресу располагалась дешевая лавчонка «Старинные и коллекционные вещи тетушки Натали». Лавчонка эта из кожи вон лезла, чтобы сойти за твою разлюбезную лавку древностей{326}, однако большинство вещиц, выставленных в витрине под выбеленными солнцем маркизами, выглядело как пожертвования Армии спасения.

Я прошел мимо этой лавочки три или четыре раза, прежде чем мне попался выцветший, написанный от руки указатель в заднем углу витрины. Он сообщал, что церковь, которую я ищу, находится сзади, то есть с тыльной стороны лавочки. Там за деревянной калиткой я увидел небольшой ухоженный садик, а в его центре — сооружение, какое можно встретить только в Южной Калифорнии: небольшое деревянное бунгало, прогнувшееся под лжеготическим фасадом, из недорогого фальшивого камня. На крыше разместилась до смешного приземистая и чуть наклоненная башенка. На каждом из ее углов восседали раскрашенные от руки горгульи, которые вполне можно было принять за отправленные в брак поделки студии Диснея. Застекленный щиток у калитки не слишком обнадеживающе извещал, что преподобный Сесиль Физер является Великим Архонтом товарищества, а Натали Физер — его Mater Suprema[42].

Я почти инстинктивно бросился спасаться бегством. Но слишком поздно. Когда я входил, колокольчик, прикрепленный к калитке, звякнул, и я был обнаружен. У входа в церковь появилась высокая седая женщина с лошадиным прикусом. На ней было белое платье до колен с серебряной оторочкой — в таком и Джинджер Роджерс, собираясь в Рио{327}, выглядела бы одетой слишком шикарно. Она улыбнулась мне широкой улыбкой, обнажив частокол длинных неровных зубов.

Вы пришли на проповедь? — спросила она из садика. Именно этот голос я и слышал по телефону — хрипловатый, хорошо модулированный и очень, очень английский.

— Да… — сказал я, потому что больше в тот момент мне было сказать нечего. Я явно прервал их церемонию. Из темной церквушки ко мне поворачивались любопытствующие лица.

— Как это мило! — сказала она, — Всегда приятно видеть новенького. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам. Сесиль сейчас заканчивает.

Я надеялся приехать пораньше и провести быструю разведку: поболтать с тем, кто у них главный, выведать, что удастся (а я не рассчитывал, что удастся узнать много), а потом быстро исчезнуть, пока еще не начались никакие церемонии. Но мне не повезло. Я потратил слишком много времени на то, чтобы найти это место, а потому пришел в самый разгар лекции. Проведя меня, словно живой трофей, в полумраке по крохотной церкви, женщина в белом показала мне на свободный стул в первом ряду. Любопытствующие лица поворачивались по мере того, как я двигался по проходу, теперь они разглядывали меня с обескураживающим вниманием — неужели их полку и в самом деле прибыло. Там едва набрался бы десяток человек, из них только две женщины, и обе — старые. Очень старые. Я еще никогда не чувствовал себя так мучительно не на своем месте.

Женщина, которая снова оказалась рядом с проповедником, вероятно, была тетушкой Натали и самой Матер Супрема. «Сесиль сейчас заканчивает», как же. Двадцать минут спустя Сесиль все еще заканчивал. К этому времени у меня возникло убеждение, что он вернулся назад и теперь повторяет все для вновь прибывшего, чтобы мимо меня, не дай бог, не прошла ни одна жемчужина его мысли. Напрасное беспокойство. Говорил он довольно связно: грамматика, синтаксис — все на месте. Вот только смысла там не было — никакого. Хотя я и услышал много знакомого. Я уже достаточно познакомился с катарским лексиконом, чтобы узнавать темы и вариации; но ничто из прочитанного или услышанного мною попросту не имело никакого отношения к сколь-нибудь реальной действительности. Не помогло даже то, что преподобный сделал паузу, ради меня еще раз огласив тему сегодняшней проповеди. Ощущая себя глашатаем, объявляющим меню на этот день, он объяснил: «Мы рассматриваем третий сизигий{328} Огоадада». Катары увлекались такими глубокомысленными измышлениями. Я улыбнулся с выражением вежливого интереса. Это была ошибка: моя улыбка вдохновила его на продолжение анализа.

Великий архонт был маленьким человечком с кротким лунообразным лицом и выпученными водянистыми глазами за толстенными стеклами очков. Его плешь была оторочена клочковатой полоской белых волос, которые торчали над его ушами, придавая ему потешно-безумный вид. Как его жена, он был облачен в одеяние до колен, только не белое, а черное, из атласа, подвязанное на поясе серебристым шнурком. На шее висел мальтийский крест — на вид такой тяжелый, что вполне мог бы утопить кота. Крест неустойчиво балансировал на выступающем брюшке. Он тоже был англичанином, но говорил на таком кокни, что сочетание этого наречия улиц с высокопарными метафизическими рассуждениями производило довольно комичный эффект.

Он монотонно бубнил свое, а я принялся разглядывать интерьер церквушки. За преподобным Физером, стоявшим на своей кафедре, располагался небольшой безвкусно украшенный алтарь, облицованный плитками под мрамор. Алтарь был завален всевозможной утварью — вероятно, самыми ценными вещицами из лавчонки тетушки Натали: оловянный — с виду — канделябр, какие-то блестящие металлические чашечки и тарелки, несколько картин в рамочках с изображениями лиц, испытывающих блаженство экстаза, а в середине — большой мальтийский крест. Над алтарем красовались огромные буквы в ложноготическом стиле, слагавшиеся в слова Duo Sunt. Я знал эту фразу по своим изысканиям, она означала «есть двое» и служила фундаментом для доктрины катаров.

Я обернулся, чтобы увидеть другие элементы интерьера, на сразу же обнаружил, что крутить головой здесь нужно как можно незаметнее. Куда бы я ни обращал взгляд, передо мной оказывались улыбающиеся лица, вопросительно и внимательно меня разглядывающие. Несмотря на приветливое выражение, мне эти лица действовали на нервы. У всех на уме явно был один вопрос: «… и что же вам, молодой человек, понадобилось в этом собрании стариков?» Задавая себе тот же вопрос, я тоже им улыбался и отворачивался, зная, что вопрошающие глаза крохотной конгрегации остаются прикованными ко мне. Судя по тому, что мне удалось разглядеть уголком глаза, прорва колонн, сводов и контрфорсов на стенах и потолке внутри были намалеваны той же рукой, что раскрашивала жутких горгулий на башне. Эту церквушку вполне можно было принять за декорации, подготовленные для школьных съемок фильма «Король-бродяга»{329}. Освещение (гирлянда рождественских лампочек, протянутая вдоль лепнины — красные, желтые, пурпурные, половина — перегоревшие) каким-то образом было одновременно унылым и зловещим. Хотя в церкви и царил полумрак, я сумел разглядеть главное ее украшение: вдоль стен висели унылые, убогие холсты, написанные маслом, изображающие жертв и их мучителей. Каковы бы ни были доктринальные разногласия, разделившие Сироток бури и Товарищество альбигойцев, вкусы обеих сект склонялись ко всему мрачному и жуткому.

Наконец преподобный Физер сжалился и стал подводить свою исчерпывающую экзегезу к исполненной воодушевления концовке — я уверен, именно так он это и воспринимал. Он распростер руки и произнес:

— И опять, возлюбленные братья и сестры, стоим мы на пороге брачной залы. Сзади ждет нас Аполитрос[43]. Да ниспошлет нам Господь Абраксас благодать Духовного Союза.

Собравшиеся в один голос заключили: «Аминь!» Лекция после моего появления продолжалась примерно час, и теперь было около пяти. Однако служба еще не закончилась. За проповедью последовала молитва. Затем, пробормотав у алтаря короткое благословение, преподобный обернулся назад с серебряным потиром в руке. Все собравшиеся встали и торжественно направились к алтарю, где по очереди становились на колени, чтобы пригубить жидкости из потира. Миссис Физер тем временем подошла к небольшому органу в одном из углов церквушки и стала исполнять попурри из мрачновато-траурных мелодий. Орган приводился в действие педалью, которая своим скрипом перекрывала звуки, что вырывались из страдающих одышкой мехов. Играла она отвратительно, украшая свое исполнение пронзительными стаккато и арпеджио, более неподвластными ее негнущимся, пораженным артритом пальцам. Но в этой приторной какофонии навязчиво повторялся мотив, который представлял собой — я мог поклясться — скорбную версию песенки «Прощай, дрозд».

Когда последний прихожанин испил свое вино, преподобный произнес короткое благословение на смеси латыни и кокни, протер потир и убрал его. Потом, повернувшись к прихожанам, он со значением задержал взгляд на мне и веселым голосом сказал:

— А теперь пойдем в сад на чашку чая?

Он и его жена сразу же обрушили на меня тяжесть своего гостеприимства. У меня к тому времени затекли руки и ноги, и я с удовольствием принял приглашение. Мы удалились в дальний угол дворика, где одна из прихожанок (маленькая, жилистая женщина по имени Алтея) уже подавала на стол обещанное угощение: умело заваренный чай и забавное мелкое печенье. Остальные последовали за нами, намереваясь слушать наш разговор с почтительного расстояния, — они расположились вокруг столика с зонтом, за который уселись мы. Я представился, назвавшись профессором университета, и по реакции Физеров понял, что они считают меня ценной добычей.

— Мы рады видеть в своих рядах университетских, — заявил преподобный, — потому что, как вам известно, мы здесь вошли в глубину вод, в самую глубину{330}. У нас множество вопросов…

— Огромное множество, — вторила мужу миссис Физер.

— …и все они требуют внимания самых проницательных умов. Потому что, вы же прекрасно понимаете, насколько важны эти материи.

— Жизненно важны, — снова эхом отозвалась миссис Физер. Как я понял, у нее вошло в привычку снабжать замечания мужа звуковыми курсивами.

— Ваша область знаний — религия… философия? — спросил он.

— Скорее, исторические исследования.

— Да, конечно же. Достоверная наука, — продолжал преподобный, — Именно это нам и нужно. Потому что, как вы понимаете, истина…

— Вся истина, — пояснила миссис Физер, решительно погрозив пальчиком.

— Да, конечно, вся истина еще не сказана.

— Поскольку сделать это могут только те, кому она известна, — добавила его жена.

— Значит, вы историк? — спросил преподобный, — Возможно, вы знаете профессора Карстада? — Я ответил, что знаю, — Ах вот оно что! Великолепно. Он приезжал к нам некоторое время назад…

— Точнее говоря, несколько лет назад, — поправила его миссис Физер.

— И вы благодаря ему заинтересовались нашей верой?

Я решил, что чем проще, тем лучше.

— Да, благодаря ему.

— Необыкновенный человек. Такой мощный ум. Хотя, должен сказать, что в вопросах теории он слабоват. — Миссис Физер с умным видом покачивала головой, соглашаясь с мужем. — Да, в теории он определенно слабоват. Исторические детали — да, я бы сказал, это его сильное место.

— Страдания, — добавила его жена.

— Да, страсти. Большой знаток страстей.

— А вы? — спросила меня миссис Физер, ее глаза загорелись любопытством, — Вас интересуют страсти?

— О, более чем. — Я увидел, что это понравилось обоим, а над остальными собравшимися пронесся одобрительный вздох; некоторые из них придвинули свои стулья поближе. — Конечно же, я только начинающий. Нахожусь в поисках.

Преподобный снисходительно кивнул.

— Мы всегда готовы дать принять новичка в наши ряды.

Ряды? Передо мной было одиннадцать лиц, и все минимум вдвое меня. Я бы сказал, вымирающий приход.

— В вашей церкви состоит еще кто-нибудь? — спросил я, стараясь смирить вызывающие нотки в голосе.

— Мы имеем доступ ко многим другим.

— Здесь — в Эрмоза-Бич?

Преподобный отрицательно покачал головой, его прихожане повторили этот жест.

— Нет-нет, к тем, кто уже ушел.

Смысл сказанного от меня ускользнул.

— Но здесь есть и другие катары. — Преподобный вопросительно наклонил голову, — Кажется, я слышал о еще одной группе — в Малибу. Они называют себя Сиротками…

Преподобный не проявил никакого любопытства.

— Нет-нет, мы единственные, кто восходит к истинным катарам.

Одна из его прихожанок перегнулась через трость, служившую ей опорой, чтобы дать свои пояснения. Это была костлявая старуха, пребывающая, казалось, в постоянной борьбе со своей вставной челюстью.

— У нас контакт, — пробормотала она, улыбаясь мне неподвижной улыбкой. Она подняла согнутый перст, указуя на небеса. — Кон-такт.

Строгий маленький садик Физеров, надежно отгороженный от грязной улицы за калиткой, был бы идеальным вместилищем для этой, более мирской, части службы, если бы не рев реактивных самолетов — они то и дело подлетали к международному аэропорту Лос-Анджелеса, который находился в нескольких милях восточнее. Физеры явно уже привыкли к этому; я обратил внимание, что даже во время проповеди, когда слышался рев очередного самолета, преподобный автоматически повышал голос, а потом снова уменьшал громкость. Пытаясь найти вопрос, который дал бы нам какую-то общую почву, я спросил:

— Лозунг над вашим алтарем…

— Лозунг? — одновременно спросили преподобный и его жена.

— Duo sunt.

— Догмат, — поправил меня преподобный, а его жена добавила:

— Догмат догматов.

— Прошу меня извинить, я ведь новичок. Это, кажется, означает «есть двое». — Преподобный и его прихожане в унисон закивали, — Имеются в виду два бога?

— …бога, — Преподобный вдумчиво взвешивал это слово. — Этот термин вводит в заблуждение. Возникает очень много неправильных ассоциаций. Давайте лучше говорить «принцип».

— Да, — согласилась его жена. — Определенно принцип.

Я осторожно пробирался вперед.

— Боги или принципы… как вам будет угодно. Откровенно говоря, сегодня, в двадцатом веке, какое это может иметь значение — двое, пятеро или десятеро? Ведь индусы поклоняются десяткам богов… или принципов.

Преподобный согласно выгнул брови.

— Десяткам, даже сотням — разницы никакой. Значение имеют только эти две цифры: Один и Два. Потому что на самом деле это отнюдь не количества, а антологические субстраты; два — это принцип полярности. Ведь вы понимаете?

Чувствуя, что я не понял ни слова, миссис Физер поспешила прояснить.

— Возможно, если бы мы рассмотрели музыку…

— О да, — согласился преподобный, подбадривая свою жену принять участие в образовании новичка. — У Натали более конкретный подход к таким вещам.

— Иногда, играя на органе, я думаю: столько нот, но все — в гармонии. А в результате — наслаждение для уха. Но для того чтобы произвести дисгармоничный звук, нужно только две ноты.

— Нужно и, что важнее, достаточно, — добавил преподобный.

— Да, — согласилась его жена, — Разве не так? Достаточно. Понимаете, если нет гармонии, то Двое являются необходимым условием, — Она выставила два пальца на одной руке и два — на другой. — Двое берут верх над Одним. А после этого уже не имеет значения сколько. Сотни, тысячи. Просто Одного больше нет.

— Именно, — подтвердил преподобный. — Расщепление единства.

— Война, — мрачно вставила его жена. Остальные прихожане издали согласный шорох.

Казалось, они готовы и дальше отвечать на вопросы, даже на глупые. И я снова спросил:

— Простите меня, но, на мой взгляд, это не больше чем теологические тонкости, разве нет?

— Это зависит от того, где размещаются принципы, не правда ли? — терпеливо сказал преподобный, — Например, если bonum[44] — это дух, то malum[45] — это плоть. Вы понимаете?

— Не очень.

— Каждая душа разделена. Война происходит внутри. Вы ведь понимаете? Если сама плоть, плоть…

— И это различие настолько велико, что из-за него можно убивать? — спросил я.

— Это единственное различие, ради которого стоит убивать. Но мы, конечно же, никогда…

— Ни в коем случае, — подчеркнула миссис Физер.

— Нам запрещено проливать кровь.

— До тех пор, пока… — напомнила ему миссис Физер.

— Конечно, до тех пор, пока не наступят Последние Дни.

Вряд ли имело смысл проходить дальше этот краткий курс для неофитов. В какой-то момент — я даже точно не заметил — мы оставили принципы мироустройства и перешли на алтей. Старуха с дребезжащей челюстью высказала восторженное замечание в адрес алтея, который миссис Физер выращивала в уголке сада. Преподобный использовал этот комплимент, чтобы напомнить всем и каждому о необыкновенных садоводческих талантах своей жены… и с этого момента разговор пошел обо всем понемногу. Значит, религиозные наставления на сегодня закончились. Я явно вытащил пустышку — стоило ради этого тащиться в такую даль.

Мне предстояло решить нелегкую задачу из области социального этикета. Как выпутаться из этой — теперь уже непоправимо абсурдной — ситуации, не обидев людей, которые, несмотря на всю свою бесполезность, были приветливы и участливы? Я пытался было на ходу состряпать какую-нибудь правдоподобную ложь, но тут мое внимание привлекла миссис Физер. Поначалу я подумал, что она наблюдает за самолетом, потому что в это время с небес доносился особенно мощный шум двигателей; так, по крайней мере, мне казалось, пока я не посмотрел вверх и не увидел, что никаких самолетов в небе нет. По всей видимости, лайнер скрылся за деревьями в соседнем саду, хотя его рев продолжал угрожающе сотрясать все вокруг. Мой взгляд вернулся к жене преподобного — она все еще смотрела вверх. Нет, она вовсе не смотрела. Глаза у нее закатились в глазницах так, что зрачки были вообще не видны, а на лице остались два зияющих белых овала. Все это выглядело так странно, что у меня мороз подрал по коже. Может быть, спрашивал я себя, ей плохо? Я уже готов был задать вопрос вслух, но тут женщина поднялась, открыла рот, испустила протяжный, пронзительный вой и рухнула на траву. Она лежала лицом вниз, сотрясаясь всем телом. И только тогда все прочие обратили на нее внимание.

— Ну вот, — сказал преподобный, — Гийемет с нами. Встанем в круг?

Я уже было поднялся, чтобы прийти на помощь миссис Физер, но тут почувствовал у себя на плече руку преподобного. Остальные с озабоченным видом передвигали стулья, рассаживаясь вокруг лежащей миссис Физер; в их движениях чувствовался отработанный автоматизм. Лишь я не стал частью кольца. Я бросил взгляд на преподобного — он указал на место для моего стула: рядом с собой. Выражение его лица было спокойным, даже проступало какое-то подобие вежливой улыбки. Пока еще ни один не сделал ни малейшей попытки прийти на помощь бедной миссис Физер, которая перевернулась на спину и вытянулась на земле — мне показалось, что у нее эпилептический припадок. В этот момент поднялся кто-то из мужчин, чтобы укрыть ее; он небрежно набросил на женщину плед и снова занял свое место. Судя по всему, никто больше не собирался оказывать несчастной помощь.

Пребывая в полном недоумении, я разглядывал лица сидящих в кругу. Все они теперь приняли молитвенные позы, устремив взоры долу и сложив руки на коленях. Только преподобный не сводил глаз со своей жены, корчащейся на земле, а руки его крепко держали нагрудный крест. Прошло еще несколько мучительных мгновений, пока миссис Физер давилась и пускала слюни, потом она начала говорить, хотя и произносила что-то несвязное. Язык походил на итальянский — мягкий, живой, но гласные были странными: протяжными, удлиненными и чуть гнусавыми. Она произносила слова этого искусственного (так я решил) языка, словно строчила из пулемета и голосом, который ничуть не напоминал ее собственный. Это был молодой, даже девичий голос с отчетливым музыкальным ритмом, хотя и аффектированный до безумия.

— В прошлой жизни, — услышал я рядом голос преподобного, звучащий так обыденно, будто он говорил о вчерашней погоде, — моя жена была Гийемет Тетаньер. Ее в тысяча двести сорок втором году казнила инквизиция в Монтайю. Ей было восемнадцать лет. Вместе с ней сожгли четырех членов ее семьи, а также около сотни жителей деревни. Их страдания были ужасны. Хворост был еще очень влажен и горел плохо, а потому они умирали медленно. Некоторые даже не погибли в огне. Этих удушили на гарроте.

Голос его на фоне мучительных стонов жены звучал так спокойно, что у меня кровь застыла в жилах. Если это был фарс, то довольно дурного вкуса, потому что страдания миссис Физер дошли уже до крайней точки. Или она только симулировала му́ку? В памяти у меня возникло слово «самовнушение» — удобная, разумная альтернатива объяснению преподобного, совершенно неприемлемому. Конечно, так оно и есть — обычное истерическое самовнушение. Я не очень хорошо понимал, что означают эти слова, но они помогали мне справляться — хотя и не без труда — с волнением. Происходящее не нравилось мне, очень не нравилось. А дело принимало еще более неприятный оборот. Кожа миссис Физер краснела на глазах и приобретала ярко-алый оттенок.

— Вы что — так ничего и не будете делать? — настоятельно спросил я.

— Это пройдет, — заверил меня преподобный. — Контакт никогда не длится дольше десяти-двенадцати минут. Миссис Физер, когда она придет в себя, не будет помнить пережитой боли. Видите ли, это знак всем нам, поучение для нас. Чтобы мы не забывали о страстях.

— Вы серьезно считаете, что в нее кто-то… вселяется?

— Нет, не вселяется. Мы называем это регрессией. Милостью Абраксаса некоторые из нас наделены даром возвращаться к своему прошлому «я».

И в самом деле, что это я так удивился?! Я вспомнил, что мне в моих изысканиях встречалось что-то о метемпсихозе. Это входило в символ веры некоторых катарских сект. Когда я спросил об этом у брата Юстина, он ответил, что мы вернемся к этой теме «в свое время». Больше этот вопрос никогда не поднимался, что меня вполне устраивало. Реинкарнация принадлежала к тем предметам, к которым я всегда относился с предубеждением. Такой линии я намеревался держаться и в будущем. Где-то в уголке сознания возникло короткое безмолвное проклятие: Черт бы вас подрал, Фаустус, попал я из-за вас к этим психам!

Хотя я и не переставал напоминать себе, что женщина пребывает в некоей разновидности истерического транса и, вероятно, ничего не чувствует, ее искусственные страдания становились все невыносимее. Более того, по мере того как неторопливо тянулось время, мои глаза стали играть со мной странные шутки. В сгущающемся сумраке вокруг ее тела словно бы собиралось тускловатое сияние, будто ее поглощало пламя. Я мог поклясться, что в какой-то момент кожа у нее начала пузыриться, трескаться, обугливаться. Я не выдержал и отвел взгляд. А бормотание тем временем продолжалось, становясь все более истеричным, подавляемый ужас рвался наружу.

— Она призывает истинного Бога, — сообщил мне преподобный таким тоном, словно комментировал какое-то зрелище, — Скоро Он возьмет ее смятенный дух под Свою милостивую защиту, а растленную плоть оставит погибать.

Хотя страдания миссис Физер становились все картиннее, мое внимание приковала противоположная моей сторона круга. Одна из женщин — миниатюрная Алтея, та, которая подавала чай, — развалилась на стуле, ее глаза закатились, рот раскрылся. У нее тоже установился контакт, и она заговорила голосом, непохожим на ее собственный. Разобрать, что она говорит, я не мог (а миссис Физер теперь только вскрикивала), но не сомневался: это был не английский. Несколько минут спустя еще один прихожанин вошел в транс — на этот раз мужчина. Говорил он достаточно громко, и я его хорошо слышал. Слова явно не были английскими, а представляли собой какой-то лингвистический винегрет.

Страсти миссис Физер нарастали, казалось, она была готова вот-вот взорваться. В этот момент ее вой приобрел какое-то новое качество. Она пела! Голос ее стал сильным и энергичным. Хотя слова были неразборчивы, я догадался, что это латынь. Но с еще большей уверенностью я мог назвать песню. Это был заунывный, гнусавый вариант мелодии, которую она наигрывала на органе — «Прощай, дрозд» — в минорном ключе. Пение все усиливалось, а потом резко оборвалось жутким рвотным кашлем. Глаза миссис Физер открылись, ее язык высунулся. Смотреть на это я больше не мог.

— Теперь они душат ее, — Преподобный наклонился, чтобы тихим голосом сообщить мне об этом. Он похлопал меня по руке и утешительно, словно я страдал больше, чем его жена, сказал: — Скоро это закончится.

Он оказался прав. На несколько секунд в саду воцарилось молчание. Никогда с большей радостью не слышал я шума лос-анджелесского шоссе. Когда я повернулся назад, миссис Физер уже сидела. Вид у нее был такой, словно она всего лишь чихнула; она поднялась с земли, потерла все еще горящие щеки, улыбнулась и направилась на свое место дожидаться, когда остальные тоже закончат контакты — не столь интенсивные. Последовала короткая безмолвная молитва; пять минут спустя прихожане, извинившись, удалились. Я хотел было сделать то же самое, но Физеры умоляли меня остаться и поговорить, может быть, даже пообедать. Как это ни странно, но я словно бы чувствовал себя чем-то им обязанным и остался. Было бы нелюбезно высидеть такое уникальное представление и уйти, не сказав ни слова… я не назвал бы это благодарностью, но признательностью — наверное, да.

— Давно ли вы владеете этой… способностью? — спросил я у миссис Физер, когда мы остались втроем и она поспешила заварить еще чаю.

Мы перешли в дом, примыкавший к лавочке. Там были всего две-три комнаты и занавешенный дверной проем, отделявший жилое помещение от магазинчика. Кухонька, где мы сидели, была чистенькой, но гнетуще унылой. Единственное, что разнообразило обстановку, так это несколько фарфоровых чашек и блюдец, занимавших большую часть одной из стен, — вероятно, лучшая утварь тетушки Натали.

— С самого детства, — весело ответила она. — Гийемет была моей тайной подружкой, чем-то вроде выдуманной старшей сестрички. Но наш первый контакт состоялся, только когда я достигла ее возраста. Тогда-то я и поняла, что мы с ней — одно целое.

— Но вы к этому времени уже знали доктрину альбигойцев?

— Вовсе нет. Я понятия не имела, кто это такие. А если бы и имела, то считала бы их еретиками. У меня бы просто не было выбора. Видите ли, мой отец был викарием. Очень истовым. Принадлежал к Высокой церкви{331}. Поэтому-то мы с Сесилем и эмигрировали. Когда моя семья узнала про Гийемет, они были потрясены. Они и слышать об этом не хотели! Боюсь, они решили, что я спятила.

— Калифорния, — пояснил преподобный, — оказалась гораздо более гостеприимной. Тут есть определенная…

— Есть, не правда ли? — согласилась миссис Физер.

— …атмосфера.

— Именно атмосфера. Конечно, позднее, после моей встречи с Сесилем, который знал обо всем этом гораздо больше, я стала читать, хотя и не очень много. Книги казались такими безжизненными, если уж вы сами знали всю историю. Тому, что я знаю, меня научила Гийемет. Я думаю об этом как о самых своих истинных воспоминаниях, они гораздо надежнее, чем любые книги.

— А тот язык, на котором вы говорили… где вы его выучили?

— Я его никогда не учила. Это язык Гийемет. Я даже обыкновенного французского не знаю.

Я повернулся к преподобному:

— И у вас тоже бывают контакты?

— О да. Но не такие интенсивные, как у Натали. Поток моей жизни восходит ко временам Марка Аврелия{332}. Я был ученым из Александрии, которого как раз в это время обратили в истинную веру. Это случилось еще до того, как римская церковь вошла в силу и стала уничтожать своих врагов. В этом отношении мне повезло больше. Но из-за этого я почти ничего не могу предложить моим немногочисленным прихожанам.

— Ты слишком уж скромничаешь, мой дорогой, — сказала его жена, — Сесиль был одним из учителей великого Оригена{333}.

— Да, но если говорить о давно усопших собратьях, — гнул свое преподобный, — то страсти Гийемет гораздо сильнее демонстрируют, что в мире царит зло. Дети света рождаются для того, чтобы страдать именно так.

Я заметил, что еще кое у кого был контакт.

— Например, у Алтеи…

— О да, поток ее жизни восходит к древней Персии, к дням Заратустры{334}.

Доктор Бикс говорил «старше Иисуса». По крайней мере, в этом две эти катарские конгрегации сходились.

— Ваша церковь такая древняя?

— Еще древнее. Самая старшая среди нас — Бренда Маквей. Она была жрицей при египетском дворе в ранние дни нашей эры. В храме Тота. Все члены нашего маленького прихода проявили свою духовную сущность.

— Кроме бедного мистера Глассмана, — напомнила ему жена. — Он все еще в стадии поисков.

— Истинно, — ответил преподобный. — Но он быстро продвигается вперед. Мы возлагаем на него очень большие надежды.

— А что именно вы чувствуете при контакте? — спросил я у миссис Физер. Мне и правда было интересно узнать. Почему бы не воспользоваться возможностью? Вряд ли мне еще доведется встретиться с такими эксцентричными типами — во всяком случае, по своей воле. — Вы чувствуете боль?

Миссис Физер отвечала с блаженно-приветливым видом.

— Да нет. Понимаете, в это время я не нахожусь в своем физическом теле. Я скорее наблюдаю за происходящим откуда-то с высоты, а не присутствую на месте действия. Но все это так ужасно, что я не могу сдержаться и кричу. Понимаете?

У меня возникло ощущение, что мне представился счастливый случай, и я поспешил им воспользоваться.

— Вы хотите сказать, это все равно как смотреть кино?

— …кино?

— Вы никогда не думали, что из этого можно сделать неплохое кино. Преследование катаров? — Преподобный обменялся с женой недоуменными взглядами. — Для меня это представляет особый интерес. В истории о катарах есть так много…

И тут же на меня с другой стороны стола словно бы смотрели глаза двух мертвых рыб. Физеры мгновенно охладели ко мне.

— Так вы из Голливуда? — спросила миссис Физер, называя имя этого города так, будто речь шла о Содоме или Гоморре.

— Нет-нет. Я преподаю киноведение.

— Киноведение? Мне показалось, вы говорили, что вы историк, — напомнил мне преподобный тоном, предполагающим, что перед ним самозванец.

— Я и есть историк, — поспешил заверить его я. — Историк кино. Вот сейчас, например, я изучаю…

Но теперь уже никакой пример не мог спасти ситуацию. В особенности если бы я был вынужден назвать Макса Касла — режиссера, снимавшего фильмы о вурдалаках, оборотнях и зомби. Преподобный Физер смерил меня таким взглядом, что я почувствовал себя мальчишкой, пукнувшим в церкви.

— Мы всегда смотрели на кино, — сообщил он мне, — как на самую низменную форму развлечений, абсолютно несовместимую с серьезным взглядом на жизнь.

— Вы собираетесь снимать фильм? — спросила миссис Физер, в ее голосе отчетливо слышалась нотка негодования, даже оскорбленного негодования. — Здесь? Про нас?

— Нет-нет. Ни в коем случае. — Будучи подвергнут интенсивному перекрестному допросу, я два или три раза выступил с опровержением, прежде чем вынужден был признать тот факт, что, нравится мне это или нет, но я нащупал самый действенный способ выбраться из объятий Товарищества альбигойцев. Сироты, может быть, и ценили кино, но два катара, которые в этот вечер угощали меня печеньем и чаем, относились к нему совсем по-другому. Что касалось Физеров, то для них кино означало мультики и порнуху. Эта ассоциация принижала даже мой статус ученого. С каждым мгновением наш разговор становился все холоднее.

Уходил я из дома Физеров совсем не так, как мне хотелось бы, но, слава богу, уходил. Прощание с Физерами вышло сухим, и через четверть часа я уже мчался домой по шоссе, недоумевая — ну с какой это стати я должен испытывать хоть малейшую неловкость, расставшись с великим архонтом и его шизофреничкой-женой, каким бы удручающим ни было расставание. Я им ничего не был должен и не собирался приезжать к ним еще раз. И все же меня грызло какое-то щемящее чувство, будто я проявил неблагодарность. Каким бы замшелым ни было Товарищество альбигойцев и каким бы сомнительным ни было перевоплощение миссис Физер в Гийемет Тетаньер, эта поездка позволила мне заполнить важный пробел в моих знаниях. В будущем мне понадобится больше сведений о гневе катаров, о его корнях, о причинах его постоянства. Теперь, чтобы ответить на эти вопросы, у меня были не только книги. У меня были воспоминания о тетушке Натали, которая корчилась в невыразимой муке на лужайке близ ее великолепного алтея и взывала о сострадании к богу, чье имя мир давно позабыл.

Глава 24

Великая ересь

Я был исполнен решимости во время следующей встречи с Фаустусом сообщить ему, сколько крови испортило мне посещение Эрмоза-Бич. Сводя меня с Физерами, он явно хотел позабавиться за наш счет — мой и стариков. Но он и не думал каяться. Он даже ждал, что я буду ему благодарен.

— Бросьте вы, Джонни. Признайте — миссис Как-ее-там разыгрывает великолепное представление.

— Представления такого рода, насколько мне помнится, закончились, когда Бедлам{335} закрыли для зрителей.

— Мне кажется, что вы атакуете в неверном эпистемологическом направлении. — Фаустус с видом этакого хитроватого папаши подмигнул мне, — Вы уверены, что старушка съехала с катушек?

— А что еще?

— Вы слышали, как она говорит на разных языках, а?

— Да. Ну и что? Это не язык, а какая-то абракадабра.

— А если я вам скажу, что вы слышали из ее уст старопровансальский года этак тысяча двести пятидесятого?

— Как это может быть?

— Ну, я в этих вопросах не авторитет. Но я пользовался массой документов того периода — вполне достаточно для того, чтобы на слух распознать этот диалект, старательно воспроизведенный. У меня самого крыша поехала, когда я ее услышал в тот вечер. Я старался понять как можно больше из того, что она говорила. Я даже спросил, можно ли мне делать записи, фотографировать. Роковая ошибка. Преподобный категорически отказал. «Это вам не какой-нибудь цирк уродов», — возвестил он мне со своих поднебесных высот, словно я попросил его жену попозировать для грязных картинок.

— Со мной тоже случилось что-то вроде этого, — сказал я, — Совершил ошибку, упомянув о кино. Щелк — трубка брошена.

— Я полагаю, что преподобный и его маленькая шайка пророков объявили более-менее непримиримую войну всему набору современных удобств. Вам случайно не довелось воспользоваться их так называемым туалетом? Это настоящее приключение. Как бы то ни было, но у меня ухо натренировано на языки, поэтому я услышал многое из того, что старушка говорила. А кое-что и записал. Я вернулся в университет и заглянул к моему дружку-лягушатнику на французском отделении — Эмилю Жиро. «Sacrebleu[46],— говорит он, — Где ты это взял?» Он заявил, что более точной транскрипции старого языка в жизни не видел, хотя у меня и были только отрывки. Я записал большую часть молитвы, произнесенной ею, и часть проклятия — на головы инквизиторов. Руку на отсечение не дам, но поспорить готов: говорила она на вполне приличном старопровансальском и к тому же не своим голосом. Этого языка в Лангедоке не слышали семь веков.

— А она пела?

— Как только вы спросили, я вспомнил. Да, пела. О темном спасителе. «Vale, Domine Tenebrice[47]»… что-то в этом роде. Очень грустно. Загадочное религиозное песнопение. И то, что я слышал, неплохо воспроизводило церковную латынь.

— Уж не хотите ли вы сказать…

— Нет, вы себе представьте вот что. Если я вам скажу, что и вправду была Гийемет Тетаньер, которую инквизиция сожгла на костре в тысяча двести сорок втором году в Монтайю. В возрасте восемнадцати лет. Я проверял.

— Миссис Физер тоже могла это проверить.

— Но для этого ей пришлось бы раскапывать гору источников — французских, средневековых и весьма темных по смыслу, вряд ли доступных в муниципальной библиотеке Эрмоза-Бич. Я должен был заказывать микрофильмы у трех или четырех европейских коллег. Пришлось пару месяцев серьезно покопаться. Кое-что я использовал в своей работе.

— Так что же вы всем этим хотите мне сказать, Фаустус? Что тетушка Натали — реинкарнация катарской еретички?

Он пожал плечами и потянулся за спичками, чтобы зажечь свою сигару.

— Просто рассказываю, wie es eigentlich gewesen[48], дружище. Эта дама говорила на старопровансальском, а то, что она сообщила о своем doppelgänger[49] (или эфирном двойнике, или как уж там черт их раздери называются эти эктоплазменные сущности), согласуется с имеющимися документами.

Я не скрывал своего скептицизма, но спорить дальше не хотел. Не мог себе этого позволить. В тот момент мне вполне хватало сирот с Зума-Бич. Не больше одной секты психов за раз. И кроме того, нужно было решать другие, более насущные вопросы. Как бы ни толковать представление, устроенное миссис Физер (метемпсихоз или просто психоз), здесь возникал вопрос, на который, сколько я мог судить, ответа у Фаустуса не было. Он был убежден, что история катаров — это упражнения в политическом надувательстве, и я не рассчитывал на его серьезное отношение к доктринальным проблемам. А мне сейчас как раз важно было разобраться с вероучением. Я был свидетелем смерти — или чего-то очень похожего на смерть — катара. Я слышал крики боли, видел, как испепелялась плоть. Контакт миссис Физер вполне мог быть разновидностью галлюцинаторной симуляции, но мне он был подан со всей искренностью, как живое воспоминание о страшном историческом преступлении. Даже зная, что ее мучения были только ловкой игрой, взирать на них спокойно я не мог.

Это заставило меня задуматься. Когда-то семь веков назад другие люди стояли и смотрели на нечто безусловно реальное, с одобрением взирали на происходящие ужасы. Что это за теологические разногласия, которые могут подвигнуть людей на такую жестокость, ослепить их вплоть до полного безразличия к чужим страданиям? И даже больше: что сказать о жертвах, и на костре возносивших молитвы богу, поклонение которому принесло им только издевательства и гибель? Что за вера поддерживала их? Мне не нужны были чисто схоластические ответы на эти вопросы. Я не сомневался: убеждения, которыми некогда прониклись катарские мученики, ожили снова в фильмах Макса Касла, и лучшие качества фильмов коренились именно в этих убеждениях. Я совершил бы предательство по отношению к Каслу, если бы не рассматривал учение его церкви со всей серьезностью, какой оно заслуживало.

Но сделать это было нелегко. Мой разум просто не желал настраиваться на теологические раздумья. И вовсе не потому, что я не понимал услышанного или прочитанного. Но в конце передо мной вставал все тот же вопрос: Ну и что? Даже когда речь шла о главной доктрине катаров, я оставался ни с чем. Duo sunt. Один бог или два — да какое это может иметь значение для кого-то, кроме религиозных фанатиков давно, по счастью, ушедших времен? Неужели такие штуки могут заботить кого-то из современных людей, я уж не говорю о таком продвинутом мастере, как Макс Касл? Физеры на свой неумелый лад пытались объяснить. «Если bonum — это дух, то malum — это плоть. Сама плоть…» Я так и сяк крутил в голове их речи, пытаясь выжать из них хоть какое-то рациональное зерно. Я проштудировал несколько работ по дуализму тела и разума, но и после этого неизменно пребывал в убеждении, что все эти мудрствования — дела давно минувших дней, и место им — под стеклом в музее философии. И вот в тот момент, когда мой разум от напряжения был готов вообще отключиться, ко мне пришли нужные слова, воспоминание о том, кто вроде бы совсем не годился на роль толкователя Макса Касла… об ошалевшей от наркотиков полоумной девчонке, которую я начисто забыл.

Но я хочу рассказать обо всем по порядку.

Долгие недели я мучился, пытаясь понять смысл Великой ереси; я набрасывал заметки, а некоторые из них мне пришлось переформулировать несколько раз, прежде чем мне открылось их значение. И вот как я пришел к этому…

Бог Света и Бог Тьмы все еще в состоянии войны… где? Внутри нас, внутри каждого из нас. Их борьба = борьба плоти против духа. Бог Тьмы = Бог тела… этого грешного тела, грязной, смертной оболочки неуправляемых аппетитов и нечистых желаний. Бог Света — Бог духа, заключенного в теле… искра божественности, похороненная в нашей порочной плоти. Катары — союзники Бога Света, они — ненавистники тела… они хотят освободить эту искру, чтобы плоть больше никогда не марала ее…

На этом, помнится, я прервал записи. Потому что меня словно обожгло воспоминание о фильме, который и ввел в мою жизнь Каста. «Иуда в каждом из нас». Но самое главное, я вспомнил замечание прихиппованной подружки Шарки (как ее звали — Шеннон?); мы сидели под впечатлением от увиденного, а она обронила эти слова.

Этого достаточно, чтобы на всю оставшуюся жизнь отвадить вас от секса.

Мы почувствовали, что сказано в самую точку, хотя в то время никто из нас — ни Клер, ни Шарки, ни я — не понимали почему. Я вспомнил не только эти слова, но и мои собственные чувства в тот день — тогда впервые у меня и возникло мурашками расползающееся по всему телу ощущение чего-то нечистого.

Шеннон точно схватила суть дела. Именно в этом и состояла цель касловского фильма, всех его фильмов, поскольку в этом на протяжении многих веков состояла и цель его церкви. Убить секс, закрепостить тело, освободить заточенную в узилище искру. Фаустус говорил мне, что старейшины катарской веры («совершенные» — как они назывались) жили в абсолютном безбрачии, тогда как лишь немногие священники римской католической церкви чувствовали себя обязанными делать то же. Они с презрением отвергали брак и семью — и шли еще дальше. Самая жуткая из катарских традиций исполнялась в конце жизни старейшины. В заключительной всепобеждающей попытке доказать свое превосходство над плотью многие из них голоданием доводили себя до смерти.

Катары ненавидели физическое тело, а отдельные — сторонники крайних взглядов — отказывались верить, что Иисус Христос во плоти ходил по этой земле. Они утверждали, что он, посланник Бога Света, появился среди людей всего лишь как призрак, чтобы притворно взойти на крест. Чистейший из чистых — не мог Он унизиться до такой степени, не мог войти в грязную оболочку плоти. Казалось, что тот странный, выдуманный Христос, о котором говорили некоторые катары, обладает свойством создаваемого проектором образа — актер, преображенный в пучок света, двигающийся как привидение по экрану истории: вроде бы здесь, но вроде бы и нет его.

Только теперь проник я в смысл торжественных слов брата Юстина и в их скрытый пафос.

«…мы живем в аду. Мы — проклятые души».

Почему? Да потому, что ад начинается у самых дверей нашего дома. То самое тело, в котором мы обитаем, принадлежит Темному Хозяину. Мы — его игрушки, его пленники… подобия трагического персонажа, арестанта в касловском фильме «Тени над Синг-Сингом», заточенного в каменном подвале вселенной и более того — превращенного в камень. У меня перед глазами мелькали этот и многие другие образы из касловских фильмов — символы мук и разложения: зомби, вампиры, оборотни, преследуемые преступники…

Что там Юстин цитировал из пророка по имени Сиф — пророка, о котором я до этого никогда не слышал, но чьи писания потом обнаружил на почетном месте в библии катаров? «…и самая плоть, в которую ты облечен, есть твоя погибель». Брат Юстин верил в это! На самом деле верил. Как и Макс Касл.

Мог ли поверить в это я?

Я пытался хотя бы на минуту представить себе, что верю в это, ощутить, что моя телесная обитель — нечто вроде клетки, склепа, зловонного гроба графа Лазаря… и тут же выбросил эту мысль из головы. Она повергла меня в клаустрофобную панику, словно вся вселенная являла собой запертую гробницу, в которой меня похоронили живьем. И вот во время этой паники меня вдруг осенило: я увидел все по-новому, поставленным с ног на голову. С самого начала моих исследований я рассматривал катаров как героев, как жертв нетерпимой церкви. А что, если на самом деле все было иначе? Что, если катары вовсе не мученики, заслуживающие моего сочувствия, а проповедники ужасающей доктрины? Они отрицают секс, отрицают любовь, они враги не только римской католической церкви, но и самой жизни. Самой жизни!

Тогда понятно, почему брат Юстин смотрит на уродливые, убогие фантазии Саймона Данкла как на произведения высокого искусства. Они были идеальными выражениями человеконенавистнической картины мира. Я ужаснулся собственным мыслям: может быть, это и к лучшему, что катаров преследовали и уничтожили — всех до последнего. За исключением разве что нескольких, которые сумели выжить, а потом исчезли с глаз человечества, чтобы вернуться столетия спустя — в странном обличье кинематографистов.

Может быть, у Фаустуса и не хватало терпения обсуждать религиозные догмы, но поговорить о взглядах на секс он будет не прочь. Как он сказал мне однажды: «Заниматься любовью почти так же приятно, как сражаться. Вот в чем ошибка вашего поколения. Мужчине вовсе не нужно выбирать между одним и другим». Подсунув ему этот предмет, я пытался сохранять ученый вид, но при этом подозревал, что он внесет в разговор похотливые нотки.

— Ходят слухи, — сказал я, — что альбигойцы увлекались довольно экзотическими разновидностями любовной близости. Как вы думаете, в этом есть доля правды?

Он грязно рассмеялся.

— Я все спрашивал себя, когда же вы зададите этот вопрос. Мне всегда хотелось написать книгу на эту тему. «Необычные сексуальные извращения западной цивилизации». Катарам там можно посвятить пару полноценных глав. Церкви — вот где водятся лучшие извращенцы. Черт побери, любая мировая религия восходит к культам плодородия и любовным празднествам. Но у альбигойцев был другой уклон. Их цель состояла в бесплодии. Для них не было большей гнусности, чем утверждение церкви, что секс должен вести к размножению. Они рассматривали это как уловление еще одной невинной души путами плоти. Отсюда следовало, что безбрачие — простейший способ пресечь деторождение. Это вполне устраивало «совершенных», среди которых, возможно, было немало кастратов. Но особого спроса на воздержание за пределами кучки фанатиков никогда не было. А потому для черни альбигойцы предложили испытание полегче — некую разновидность генитальной гимнастики, которая позволяла телу получать нечистое наслаждение, не извергая при этом семени. Возможно, они научились этому на Востоке. Там есть йоги, которые занимаются подобными вещами — бесконечно сдерживают эякуляцию. Они утверждают, что в этом тайна вечной жизни.

— А на сей счет есть какие-то документы?

— Ха, кому бы не хотелось их заполучить? И обязательно с иллюстрациями. Нет, мой мальчик, нам не повезло. Почти все, что нам известно, исходит от противной стороны — от преследователей. Вам придется напрячь воображение, чтобы восполнить недостающее.

Впервые я чувствовал, что могу дать фору моему внушительному наставнику. Я не удержался — не смог воспротивиться искушению.

— Откровенно говоря, у меня есть кой-какие знания из первых рук.

Фаустус оживился — во взгляде у него появилось удивленно-вопросительное выражение.

— Вот те раз! Ну-ка, выкладывайте.

— Прошлым летом я познакомился с одной женщиной, которая утверждала, что знает несколько сексуальных приемов катаров. Она предлагает лекции с демонстрациями.

— Дайте мне телефон этой дамы. Может быть, мне удастся в конце концов написать свою книгу. Как вы считаете, смогу я найти какого-нибудь Гуггенхейма, чтобы он профинансировал полевые исследования?

Пробудив интерес Фаустуса, я позволил себе похвастаться.

— Ее зовут Ольга Телл. Возможно, вы ее помните.

— Кажется, была такая кинозвезда.

— Она самая. Теперь она живет в Амстердаме.

— Наверно, совсем старая перечница. Постарше меня.

— Но она по-прежнему пышет здоровьем. И то, что делает, делает прекрасно.

Фаустус потребовал от меня подробностей моих приключений с Ольгой, и я охотно их предоставил. Я вел рассказ, внутренне краснея за свою предельную откровенность, и чувствовал, что он начинает видеть меня в новом свете. До этого времени он полагал, что я всего лишь киноэстет, такой же слюнтяй, как и большинство его коллег-преподавателей. Чтобы рассеять это представление, понадобился небольшой мужской разговор.

— Ну что же, мой юный друг, — сказал Фаустус после краткого эротического отступления, — значит, вы знаете лучше меня, что искали альбигойцы в постели. Резонно предположить, что когда слухи о подобных упражнениях дошли до властей, последние интерпретировали услышанное как грех против сладострастия, доведенный до крайней гнусности. Катары в целях контроля за рождаемостью даже были готовы прибегнуть к гомосексуализму. Уж лучше содомия, чем беременность. Это было главным обвинением против тамплиеров. И вероятно, вполне справедливым. Еще во времена Спарты товарищи по оружию захаживали друг к другу с тыла. Ах, эта грубоватая казарменная любовь. Никогда этим не баловался, но дело распространенное. Некоторые из лучших бойцов, с какими мне довелось служить, были голубее неба в ясный день.

Все наши разговоры неизбежно вращались вокруг войны. Это плюс мое непонимание в конечном счете и расстроило наши отношения. Что ж, Фаустус был не из тех, кого легко понять. Часто было невозможно разобраться — хочет ли он, чтобы его воспринимали серьезно, и насколько. Было вполне очевидно, что, изображая из себя в университете этакого варвара (осколок прошлого, ведущий непримиримую войну с местной профессурой, этим изнеженным продуктом цивилизации), он лукавил. За всем этим притворством можно было не разглядеть его истинных убеждений. Но они никуда не девались — все время были при нем: преданность старого солдата тем людям, ради которых он рисковал жизнью. Политически говоря, это делало его кем-то вроде суперпатриота типа Джона Уэйна, а во многих вопросах — неисправимым, упрямым консерватором. В то же время на нашем факультете он был среди самых ярых противников Вьетнамской войны. Позицию по этому вопросу он занимал особенную. Он всегда из кожи вон лез, стараясь дистанцироваться от коллег и уж тем более от студентов, которых открыто называл патлатыми молокососами и лоботрясами. Фаустус занимал такую же позицию, как и ветераны, вернувшиеся с бойни, — их гнев и возмущение были его гневом и возмущением. Он был предан не флагу, а медали за заслуги, которую гордо носил на лацкане и достоинство которой было непоправимо попрано Вьетнамской войной. Как бы там ни было, но я полагал, что совместное неприятие войны могло бы упрочить наши отношения. Но в скором будущем мне предстояло узнать, что не могло быть ошибки серьезнее.

Когда заканчивался вывод войск из Вьетнама, группа студентов-киноведов решила организовать в городке показ антивоенных фильмов, снятых студентами разных университетов, — что-то вроде фестиваля под лозунгом «чтобы помнилось», знаменующего окончание этой печальной главы американской истории. Я согласился патронировать фестиваль. Фаустус, узнав о моей роли в этом мероприятии, позвонил мне и спросил — можно ли ему прийти на предварительный просмотр. Просьба его застала меня врасплох, но я, конечно же, согласился. Фильмы в точности соответствовали моим ожиданиям: большей частью кинохроника, а также видеосъемки, смонтированные на контрасте: пышная риторика общественных деятелей сменялась бесконечными кадрами боев и истребления мирных жителей. Когда зажегся свет, я увидел, что Фаустус промокает щеки платком. Из его единственного глаза ручьем катились слезы. Я ждал от него жесткой, но конструктивной критики этого страстного, хотя и любительского протеста против войны. Вместо этого мне пришлось выслушивать оскорбления.

— Всех прячущихся от призыва сукиных сынов, ответственных за эту погань, нужно предать военно-полевому суду и подвесить за яйца, — такими были его первые слова. — А вас, сынок, в первую очередь.

Вы думаете, он шутил? Вовсе нет. Именно так он и думал. Объяснений мне не пришлось просить — они полились потоком.

— Если говорить о войне, то есть люди, которые имеют право на критику, и есть люди, у которых этого права нет. У вас его нет. Во всяком случае если в результате вашей критики принесенные в жертву мальчишки, которых обманом кинули в эту бойню, становятся похожими на убийц-маньяков. Да, это была грязная война, нет сомнений. Но то не их вина. — Я попытался возразить и согласиться одновременно, но он не дал мне сделать ни того, ни другого. — Мы с вами никогда не говорили на эту тему. Но чем конкретно вы занимались во время этой войны, дружок? Тоже получили студенческую отсрочку?

Я решил — пусть его считает, что ответ на этот вопрос простое «да». Истина все равно не смогла бы навести мост над внезапно образовавшейся между нами пропастью. Пусть думает, что я увиливал от призыва. Если бы он узнал, что от призыва меня спасло участие во всучивании почтеннейшей публике пленительного члена Чипси Голденстоуна, то он бы, наверно, схватился за свой палаш.

После этого я больше не встречался с Фаустусом. Если бы мы и не разошлись во взглядах на войну, то следующая консультация с ним у меня все равно состоялась бы лишь через несколько месяцев. Прошло две-три недели, и старик лег на операцию по коронарному шунтированию — очередную в длинной серии. Предполагалось, что он надолго будет выведен из строя. Я послал ему свою визитку и записку. Он не ответил. Жаль. Невзирая на все наши разногласия, у него было некое грубоватое, воинственное достоинство, вызывавшее уважение. Если бы кто и смог меня убедить, что «Пески Иводзимы» лучше «Великой иллюзии»{336} (о чем мы как-то с ним спорили), то только Фаустус. Но наши разговоры о кино дальше этого не шли. А мне теперь нужно было идти гораздо дальше. Осталось найти последнее недостающее звено в моем изучении катаров, ответить на вопрос, не дававший мне покоя после Цюриха. Почему кино? Как объяснить особый интерес сирот к искусству кино?

Брат Юстин называл кино «новой формой пророчества… наиболее подходящий для нашего времени». Неужели все дело было только в этом: кино — самый массовый вид искусства, аудитория его гораздо шире, чем читательская? И кино — если это фильмы Касла (а может, скоро и Саймона Данкла) — оказывало на эту аудиторию гораздо более сильное воздействие, чем все остальное?

Какое-то время я довольствовался этим простым объяснением, хотя с каждым днем число оговорок росло. Что-то во мне хотело верить, что между сиротами и кино есть более глубокая связь. Но я, вероятно, так никогда и не догадался бы, в чем суть, если бы не помощь из самого неожиданного источника.

В один прекрасный день на мое имя в университет прибыла посылка. Обратный адрес ничего мне не говорил: «Le Bureau National des Successions Nonreclamées»[50] в Париже. На посылке было множество всевозможных печатей и ярлыков. Таможенная служба США оказала мне услугу — исследовало ее содержимое, оставив от обертки одни лохмотья. Секретарю кафедры киноведения пришлось подписать два франко-английских бланка, прежде чем посылку доставили по адресу.

К посылке было приклеено письмо. В нем на тяжеловесном канцелярском арго меня по-французски с прискорбием извещали, что Карлхайнц Розенцвейг скончался тремя месяцами ранее. Умер он все в той же лионской клинике, где я его навещал. Далее уже не столь загробным тоном мне сообщали, что, будучи душеприказчиком недееспособного старика, я получаю все его земное имущество, а именно сию посылку — картонную коробку размером со средний чемодан.

Это был полный идиотизм. Как я мог быть душеприказчиком Розенцвейга? Приложение к письму отвечало на этот вопрос. Оно напоминало мне, что документ, второпях подписанный мной перед уходом из клиники, подразумевал мое согласие принять на себя эти обязанности, если не объявится никого другого. Никто не объявился. Коробка целиком и полностью принадлежала мне. Ах, как мне повезло!

Без всякого воодушевления разрезал я ленту, которая не давала распасться коробке. Изнутри донеслось слабое, но отчетливое зловоние. Может, там сдох какой-нибудь зверек? Поначалу мне показалось, что содержимое завернуто в старые тряпки. Потом я и понял, что тряпки и были этим самым содержимым. Одежда умершего священника, выстиранная, но недостаточно тщательно, чтобы уничтожить стойкий запах мочи. (Разве я им не говорил — не надо никакой одежды?) В посылке были пара изношенных и не менее вонючих ботинок, очки без одного стекла, ручки, карандаши, четки, нижняя вставная челюсть, несколько фотографий.

Все это я отправил в ближайшую мусорную корзину, сохранив только четки как мрачноватое напоминание об одном из малых мыслителей мира сего. Наконец были книги и бумаги — те самые нечитаемые материалы, которые Розенцвейг принес с собой на наше безответное интервью. Я отложил их в сторону, чтобы исследовать позднее. Там оказалось восемь книг на четырех языках — все странные и покрытые плесенью. Три, пожелтевшие больше других, были на латыни и, похоже, издавались на деньги автора — плохой набор, дешевая бумага. Названия, цветистые и туманные, были выдержаны в духе розенцвейговских анафем: пространные, бессвязные и, вероятно, невразумительные.

Там были: латинская Библия, немецкий молитвенник, «Духовные упражнения» святого Игнатия Лойолы{337}, выцветшая греческая книга, названия которой я не смог разобрать. Наконец, там была тоненькая, хорошо изданная французская книжка, имевшая вид серьезного исследования. Издана она была в 1956 году, а называлась — перевожу — «Манихейские сообщества в восточной Анатолии в 329–415 гг. н. э.». Автором был священник, некто Е. Д. Анджелотти, доминиканец. Он сделал дарственную надпись Розенцвейгу на книге: «Моему дорогому другу Карлу, соратнику по Великой Борьбе». Под своей подписью отец Анджелотти начертал маленький символ, который я теперь узнал, — это была эмблема Oculus Dei. Только эту книгу из архива Розенцвейга, на мой взгляд, и стоило читать или, по крайней мере, пролистать. Счастливая мысль. Она-то мне и помогла.

Однако начало чтения не сулило ничего хорошего. Стиль был сухим и тяжелым. Но я упорно продирался сквозь эту писанину главным образом потому, что прежде нередко встречал ссылки на манихейцев в других работах. Как и катары, которые высоко ценили манихейцев, эти тоже верили в двух богов, из-за чего тоже подвергались гонениям со стороны церкви. Я держал в руках небольшое, но обстоятельное исследование по отдельным группам манихейцев, которым удалось продержаться на плаву дольше других. Они оставили после себя кое-какие документы, сохранившиеся в нескольких деревеньках Малой Азии у границы с Бактрией. Ничего по интересующему меня предмету там не сообщалось, и лишь ближе к концу мне попался раздел, которому Розенцвейг посвятил пространную аннотацию. Его я прочел внимательно. Для меня это стало откровением.

Я узнал, что манихейцы использовали когда-то специальное обучающее приспособление — несколько таких устройств нашли при раскопках тех деревень. Это была пачечка грубовато нарисованных изображений, которые можно было просматривать, быстро пролистывая странички. Странички мелькали, а изображения словно бы двигались.

Блокнотик для рисования — флипбук{338}. Самая примитивная форма движущихся картинок. Древнейший пример инерционности видения. Неподвижные картинки, которые будто бы становятся подвижными, потому что глаз не успевает уловить промежутков между ними. С подобными картинками играл каждый ребенок. Такие вкладывают в пачки «Крекер Джек».

Отец Анджелотти не считал, что флипбук изобрели манихейцы, — он был уверен, что это изобретение гораздо старше и восходит к вавилонянам. Но манихейцы нашли очень серьезное применение этой игрушке, положив в основу своего еретического учения. Они утверждали, что промежуток между картинками символизирует бездну, которая является обиталищем зла. В тот миг, когда открывается промежуток, в эту мимолетную долю секунды распахиваются стены вселенной, и перед нами предстает бездонная темная пустота, не затронутая актом творения. О картинках говорилось, что они «сущие», а потому есть добро. О промежутках между ними говорилось, что они — отсутствие сущего, а потому есть зло. Значит — скок-скок-скок, — эти маленькие книжечки добро противопоставляли злу. Существование против небытия. Перебирай странички, размышляй над их значением. А что изображают картинки? Две фигурки — одна черная, другая белая. Они бросаются друг на друга. Они борются. Властелин света, властелин тьмы в вечной вражде. Больше ничего.

Первое кино.

В примечаниях автор говорил, что катары продолжали использовать флипбуки и в более поздние времена. Когда на сцене появилась инквизиция, это маленькое приспособление стало дорогим развлечением. Тех, у кого обнаруживались флипбуки, арестовывали по подозрению в ереси. Отец Анджелотти прослеживал эти древние живые картинки вплоть до эпохи тамплиеров, которые, по его мнению, на самом деле были катарами. Говорилось, что они изобрели нечто вроде волшебного фонаря, который мог проецировать изображения с флипбуков на экран. Это приспособление использовалось в их тайных обрядах, которые, конечно же, были объявлены Церковью непристойными.

Таким образом, выяснилось, что мой легкомысленный дружок Шарки был не так уж далек от истины в те дни, когда мы с ним делили обязанности киномеханика в «Классик». Некое подобие средневекового кино и в самом деле существовало. Может быть, совсем не случайно эмблема старых рыцарских орденов (мальтийский крест) дала свои имя и форму маленькому механизму в сердце любого кинопроектора, где он кадр за кадром протягивает пленку через проекционный фонарь, а каждый просвеченный кадр получает свою порцию света и тьмы благодаря работе затвора, и все это синхронизировано таким образом, чтобы обмануть медлительный человеческий глаз, который начинает видеть движение там, где никакого движения нет.

Отец Анджелотти закончил свою краткий экскурс в киноизыскания тамплиеров, лишь после того как обронил одно заманчивое замечание: «После уничтожения альбигойцев такие запретные устройства исчезли из вида. Но еще ждет своего рассказа история их тайного усовершенствования в последующем для сомнительных религиозных целей».

Наконец-то у меня появился ключ к фильмам Макса Касла, к тайне их сверхъестественного очарования. Автор рассуждал о древней традиции, об искусстве света и тени, используемой для повествования о войне двух богов. Этой войной был фликер. Двадцать четыре раза в секунду по мере протяжки кадров — клик-клик-клик — она коварно проникала через ослепленный глаз в незащищенные глубины разума. Свет против Тьмы. Плоть против Духа. Бог добра и Бог зла сошлись в схватке. Вы смотрели кино, а вас тайком обращали в иную веру.

Не ожидая ничего иного, кроме обычных уклончивых ответов, я все же рассказал о прочитанном брату Юстину. Слышал ли он когда-нибудь об использовании флипбуков древними манихеями?

— Вы говорите о таких маленьких блокнотиках, которые вкладывают в сухие завтраки? О такой детской игрушке? — Обычная его тактика: сделать так, чтобы мой вопрос казался дурацким. — Для чего еще их можно использовать, кроме как для развлечения?

Что ему известно о показах, которые устраивали тамплиеры с помощью волшебного фонаря. О чем это? Да ничего не известно… Это что еще такое?

Как далеко в глубь веков простирается интерес его церкви ко всякой киномеханике? Да уж не дальше, чем изобретение кино Томасом Эдисоном… или кому там принадлежит эта честь?

А не приходило ли ему в голову, что фликер в проекторе — это нечто вроде символической борьбы света и тени? Он напустил на себя удивленный вид. Какая очаровательная мысль? Где это я на нее набрел? Я протянул ему монографию отца Анджелотти; он открывал книгу, а я внимательно смотрел на него. Его взгляд надолго задержался на посвящении — таким образом он давал мне понять, что оценил его значение.

— О да. Анджелотти. Я встречал эту его работу. Но вообще-то она не очень надежный источник. Кажется, он доминиканец. Это орден инквизиции.

Отнюдь не стараниями брата Юстина вышел я на новый уровень понимания Касла. Разные части головоломки сложились в одно целое. И теперь я видел, что все, каждый на свой лад, были правы насчет личности этого человека или его фильмов. Сен-Сир был прав, говоря о фликере, но он здорово недооценивал силу его воздействия. Касла практически не интересовали такие отвлеченные вещи, как классовая борьба; его темой была война космическая.

Права была и Клер. И в том, что касалось касловских фильмов, и в том, что касалось его странных любовных изысков; Касл, как любой правоверный катар, намеревался «обыграть дьявола его же собственными картами». Хотя его подспудные образы и вызывали у зрителя похотливые мысли, но технология, посредством которой они попадали на экран, тайно примешивала к похоти чувство стыда. На одном уровне — наслаждение, на другом — отвращение. «…достаточно, чтобы на всю оставшуюся жизнь отвадить вас от секса».

Прав был и Розенцвейг в своем неприятии дьявольских замыслов Касла и сирот. Но он, как и все гонители катаров, никогда бы не признал, что его дьявол был их богом, а его бог — их дьяволом. Все катары, топтавшие эту землю, ушли в могилу, веря, что Бог этого мира, Бог римской церкви и любой другой, кроме их собственной, — это Бог Тьмы, Властелин ада, того, где мы проживаем наши дни, будучи рабами болезней, желаний, смерти. Там, где остальной мир видел тьму, они видели свет; там, где они видели тьму, остальной мир видел свет — потому что Бог Тьмы вывернул наши мозги наизнанку, поставил все с ног на голову. Мы принимали негатив за позитивное отображение реальности. Зная истинное значение слов, катары с гордостью поклонялись «темному Богу», свету, который сияет во тьме и который непостижим. Его символом был дрозд, а кинозал с потушенными огнями — его храмом. Только в конце времен, когда война двух богов достигнет апогея, эти глаза, которыми наделена наша плоть, исчезнут, наше зрительное восприятие прояснится, и мы увидим свет как свет, а тьму как тьму.

Прав был и малютка Зип Липски. Касл-режиссер и в самом деле достиг высот искусства, хотя Зипу и не дано было понять, в чем это заключалось. А его цели никак не были связаны с искусством: оно было лишь служанкой могущественного и древнего учения.

Что касается меня, то я не признавал за этим учением права быть религией. Я, конечно же, не хотел верить, что этот мир — единственный, в существовании которого я не сомневался, — есть вотчина Бога Тьмы. И невзирая на всю антиэротическую пропаганду, которую я впитал из фильмов Касла, часть моего либидо все еще упорно отстаивала свое достоинство. Может быть, я слишком мало страдал, чтобы повернуться к жизни спиной. А может быть, я познал любовь слишком многих хороших женщин и потому не мог избрать путь катаров.

И все же… и все же…

Меня не покидали воспоминания о том, как миссис Физер разыгрывает смертные муки давно умершей девушки. Не выходили у меня из головы и слова Ольги, которая так просто, так серьезно говорила мне о рождении женщинами «деток для герр Гитлер». Ее слова вызывали в моем воображении картины смерти и несчастий вокруг меня — такие живые, что я никак не мог и не хотел с ними смириться. Голодающие дети, кровавые бани, ставший привычным ужас болезней, сумасшествия, нищеты. Мрачные сенсации каждый день. Ольга, выжившая в лагерях смерти и видевшая смерть невинных, не сомневалась, что мир — и в самом деле ад. Если смотреть с чисто фактической стороны, следовало признать, что в защиту Великой ереси можно было сказать несколько слов.

Глава 25

Оракул из Зума-Бич

— Это все равно что говорить с дельфийским оракулом, — испуганно сказала Жанет после нашей первой беседы с Саймоном Данклом.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Он пускает пузыри, заикается. Ни слова не разберешь. Кто-то должен за ним переводить. И потом (она изящно и по-французски живописно пожала плечиками), я не понимаю, что все это значит.

Сказано было точно. Саймон заикался так сильно, что лишь немногим словам удавалось пробиться сквозь его спазматическую гортань в виде разборчивого английского. Когда мы первый раз посетили школу святого Иакова на выходных, то три раза подолгу говорили с Саймоном. Из всего им сказанного я смог разобрать лишь четыре предложения. Для остального понадобилась помощь сестры Елены, которая всем своим видом демонстрировала, что оказывает большую любезность. Но вскоре я понял, что сестра не столько переводчик, сколько цензор — она перехватывала неловкие реплики Саймона и полностью выхолащивала их смысл. Это сходило ей с рук, поскольку из-за своей робости Саймон не возражал даже в тех случаях, когда, как я видел, сестра Елена выворачивала его слова наизнанку. Три раза он пытался произнести «фликер», но никак не мог одолеть звук «ф» — тогда сестра вмешивалась и, упреждая его, предлагала «фильм», «фарс» или «фотографию». Пытаясь пошутить, я спросил — может быть, он имеет в виду «фак». Сестра Елена никогда не терялась. Глазом не моргнув, добропорядочная дама сказала: «Очень может быть». К этому времени мы достигли молчаливого согласия. Она водила меня за нос, и я знал, что она водит меня за нос, а она знала, что я знаю, что она водит меня за нос. Но у меня не было выбора — я продолжал начатое, надеясь, что время от времени смогу вылавливать из этой лжи зерна истины.

Оказавшись между косноязычным Саймоном с одной стороны и лживой монахиней — с другой, я с каждым приездом раздражался все больше. Я никогда не был уверен — надежна ли получаемая мною информация. И я вовсе не чувствовал, что завоевываю доверие Саймона. Я уже начинал побаиваться, как бы мои поездки в школу не закончились пустой тратой времени, ну разве что посмотрю его фильмы. Выяснилось, что фильмы лучше смотреть по нескольку раз, поскольку просмотр давал мне неожиданные преимущества. Саймон при всей его робости и косноязычии преображался совершенно, когда на экране шло его творение. Парнишка явно жил ради своего искусства и посредством своего искусства. Оно говорило за него, высказывало все, что он хотел сказать. В его присутствии — и с помощью конфет «Милк Дадс» — Саймон обретал уверенность и говорил куда более отчетливо. И, сидя рядом с ним в темном зале, я мог легко подставить ему ухо и услышать то, что он пожелал бы нашептать, исключая посредничество сестры Елены. Хотя она и тут пыталась вмешиваться. Во время просмотров фильмов Саймона она садилась прямо за ним и наклонялась вперед, чтобы слышать все замечания, которыми мы обменивались. Это ей было неудобно и, кроме того, исключало повод встревать в наш разговор и говорить за Саймона.

Если мои попытки общения с оракулом из Зума-Бич были малопродуктивными, то у Жанет ситуация была гораздо хуже. Я еще не сказал брату Юстину, что она приезжает со мной по заданию журнала взять интервью у Саймона; тем не менее я просил ее делать заметки — могут пригодиться в будущем. «Я сообщу брату Юстину о твоей задаче, когда наступит подходящий момент», — сказал я ей. Но после двух-трех первых бесед с Саймоном она поняла, что цель может оказаться недостижимой. Напрямую от парнишки она ничего не могла добиться, а то, что передавала сестра Елена, не имело для Жанет никакого смысла.

Но хуже всего было то, что все мои вопросы к Саймону оставались для бедняжки Жанет тайной за семью печатями, потому что они часто относились к техническим приемам или религиозным учениям, в которых она была полным профаном. Признаюсь, действия мои были эгоистичны, но я решил ничего ей не говорить о Сиротах или катарах. Я намеревался раскрыть карты, когда почувствую, что готов к этому. Мне вовсе не хотелось, чтобы долгие годы моих изысканий вылились в сенсационную и пустую статейку, которую Жанет тиснет в «Роллинг Стоун». А потому каждый раз, когда она просила объяснить, к чему я клоню, я бесстыдно напускал туману. В итоге, проведя несколько недель в бесплодных разъездах между Лос-Анджелесом и Зума-Бич, Жанет не продвинулась ни на шаг к своей цели, хотя, конечно же, получила возможность вволю насмотреться фильмов Саймона, включая и некоторые новинки, которые никогда не были в прокате. К несчастью, это только укрепило ее в уверенности, что ленты Саймона вызывают у нее отвращение — все без исключения. А потому желание Жанет взять у него интервью с каждым днем все слабело.

Это задание могло бы обернуться для нее настоящей мукой, но ее паломничество в землю кино приносило плоды другого рода — и совсем неплохие. Жанет, которой Шарки поспешил предложить стол и постель, лишь только она появилась у него в кабинете, предпочла воспользоваться моим гостеприимством. Шарки изображал из себя широкую натуру, словно его виды на Жанет имели хоть малейшие шансы. «Она синий чулок, — объяснил он мне, — Я зарекся связываться с синими чулками».

Она переехала ко мне и быстро устроилась как дома, но вскоре поняла, что привлекательность «Олливуда» в середине семидесятых быстро сходит на нет. Практически уже сошла на нет. Но мы, к обоюдному удовольствию, возобновили нашу нежную дружбу; ее пребывание у меня сулило нам обоим массу приятных возможностей — по крайней мере, несколько месяцев я разрешал себе так думать. Она была смышленой, страстной, юной искательницей приключений, чью компанию я находил и приятной, и возбуждающей. Однако ее визит совпал по времени с моим полномасштабным исследованием катаров. А этим я, чтобы избежать вполне предсказуемых вопросов, предпочитал заниматься в своем университетском кабинете. А еще мне нужно было одолеть несколько книг, наиболее ценные из которых брат Юстин не позволял выносить из школы. Это были частные публикации его церкви, недоступные больше нигде. Мне было разрешено читать их только в его кабинете. Поэтому я с утра до вечера пропадал вне дома, и Жанет была предоставлена сама себе.

Она сразу же подсуетилась и даже стала получать кой-какую работенку на периферии кинопромышленности. На нее быстро обращали внимание администраторы студий, которые всегда были рады появлению еще одной хорошенькой девочки, в особенности если она была готова работать за гроши и приходить на вечеринки без спутников. Предложения работы, которые она получала, в основном были плохо скрытыми сексуальными авансами, но она скоро научилась отваживать дикарей. В конечном счете она остановилась на студии Диснея, где ей предложили рецензировать рукописи. Она жаловалась, что сценарии, которые она получает, — сплошная глупость (в особенности если авторы рассчитывали зашибить большую деньгу), но за эту работу неплохо платили, а потому интервью с Саймоном Данклом перестало быть для нее насущной необходимостью. Вскоре она все чаще стала пропускать поездки в школу святого Иакова.

Совершенно очевидно, что ее сердце больше не лежало к работе на журнал. Напротив, Жанет стала самым суровым критиком Данкла, всегда готовым уколоть меня вопросами о его работе. Ну почему, хотелось ей знать, я провожу столько времени с этим «несчастным мальчиком»? Да, соглашалась она, он очень умен. Его фильмы обладают несомненными достоинствами с учетом их низкого бюджета. «Но они больные. Они упадочнические». И в конце она заявляла шепотом: «От них так и веет злом». Эти ее слова перекликались со словами Клер, сказанными много лет назад, когда ей приходилось смотреть больше касловских фильмов, чем она могла переварить.

— Понимаешь, — отвечал я, — Саймон становится серьезным явлением. Он заслуживает внимания критики и получает его от меня. Настанет время — я расскажу обо всем этом. Но сначала я должен закончить статью о нем.

Жанет понимала. Она не меньше меня поражалась тому, что известность Саймона растет от месяца к месяцу. «Недо-недо», как и предрекал брат Юстин, имело огромный успех. Эта картина потянула за собой и более ранние фильмы, лежавшие в школе на полке, — дистрибьюторы по всей стране заказали их тридцатипятимиллиметровые копии. Они тоже оказались кассовыми. Пожалуй, ничего более жестокого, чем «Атака мозгососов», на экраны выпускать не осмеливались; но этот фильм был еще и умелой пародией на жанр, он сумел заслужить положительные оценки обозревателей, которые увидели в нем двойное дно. Что же касается «Дерби уничтожения», то о нем ярче всего говорит тот факт, что на него — первый из фильмов Данкла — сочла возможным написать рецензию Кларисса Свон. Одного этого было достаточно, чтобы у фильма появился определенный статус.

Клер писала, что фильм вызывает у нее отвращение и является «нашим самым глубоким на сегодня погружением в помойную яму молодежной дефективности». Но она не могла заткнуть рот своей совести критика и отдавала должное остроумию, мастерству, отваге и оригинальности автора, после чего обрушивалась на фильм и не оставляла от него камня на камне. К моему удивлению, она даже хвалила явно нездоровый интерес Саймона к пулевым ранениям — каждое в замедленной съемке взрывалось маленьким алым гейзером. Она назвала это «сюрреалистическим украшательством, которое фактически снижает оскорбительную живописность этой кровавой бойни».

Что же касается разговоров о всеобъемлющем исследовании Саймоном насилия в Америке, то этот фильм — не более чем ряд скоротечных налетов со стрельбой на маленькие лавочки, а банда юных оборотней занимается этим не ради денег, а из чисто каннибальских побуждений; Клер довольно беспечно заявляла, что подобный фильм вполне мог бы поставить «Мак Сеннет по сценарию Сэмюэла Беккета{339} и маркиза де Сада{340}». Конечно, для Клер такая стилистическая и жанровая эклектика была абсолютно недопустимой. Но ее неприятие было выдержано в довольно лестных тонах.

По слухам [писала она], сценаристу и постановщику Данклу нет и восемнадцати. А это могло бы вселить надежду на то, что со временем его недоразвитое нравственное и эстетическое чувство сравняется с его практическими навыками. Но в данном случае надежды, вероятно, тщетны. В его фильмах уже чувствуется изощренность ранней гениальности, если говорить о теме зла и насилия. В этом отношении он преждевременно отказался от детских забав в пользу пагубной виртуозности. И он, и все мы вполне можем оказаться жертвами того, чем он так блестяще владеет: сведенной до нуля способности к состраданию.

Эта рецензия навела меня на мысль написать Клер о моем знакомстве с Саймоном. О сиротах я ей почти ничего — вообще ничего — не сообщал. Помимо прочего, я все еще считал, что вряд ли смогу сказать ей о кино что-нибудь такое (даже о Саймоне), чего она уже не знает. Судя по ее рецензии, Клер видела и другие его фильмы. А спрашивал я вот о чем: не видит ли она какой-нибудь связи между Саймоном и Каслом? Два месяца спустя я получил от нее привычный короткий ответ. «Конечно. Поостерегись. С любовью. Правда». А после этого шла приписка. «Она миленькая, она умненькая и молоденькая… и я ее ненавижу. Но все равно поцелуй ее от моего имени. Черт возьми!»

Это относилось к Жанет, которая, как я уже знал, вскоре после ее приезда из Парижа встретилась как-то раз на вечеринке в Нью-Йорке с Клер. Между ними сразу же завязался живой, дружеский разговор, который стал еще теплее, когда Жанет обмолвилась о своих отношениях с Сен-Сиром и их злополучном завершении. После этого они долго и оживленно сплетничали. Но когда Жанет сказала, что знакома со мной и собирается меня отыскать, температура вдруг упала до абсолютного нуля. Жанет в связи с этим пребывала в недоумении до тех пор, пока я ей не сообщил, что мы с Клер были любовниками.

— Но она за три тысячи миль, — возразила Жанет, — И даже на письма твои не отвечает. Откуда же такая ревность? И потом, — добавила она, словно для того, чтобы пожурить меня, — она для тебя слишком стара. А может… я для тебя слишком молода?

Нет, сказал я. Возраст у всех и для всего самый подходящий. И конечно, у Клер нет никакого права меня ревновать. Но в глубине души я был ей благодарен за эту ревность.

Я дал Жанет рецензию Клер на «Дерби уничтожения»; Жанет сказала, что та слишком уж снисходительна.

— Я бы ни слова доброго не сказала о его фильмах, и уж тем более об этих кошмарных пулевых отверстиях.

Я показал рецензию Саймону, но, к моему удивлению, он не смог ее прочесть. Оказалось, что у парня дислексия, и с печатным словом он борется так же, как и с устным. Поэтому я прочел ему то, что написала Клер. Он зарделся от удовольствия.

— Ей п-п-п-онравились пу-пу-пу…

— Пулевые отверстия. Да, кажется, понравились, — вздохнул я.

Он попросил меня прочесть этот пассаж еще раз — «о п-п-помойной яме». Я прочел. Он тоже воспринял это как комплимент.

Наконец я положил рецензию перед братом Юстином, который внимательно ее изучил. Я сказал ему, что рецензия Клариссы Свон — это настоящий прорыв. Он это понял и принял с удовольствием.

— Хотя, мне кажется, что, на ее вкус, образный ряд Саймона слишком жесток.

— Что ж, можно сказать и так.

— Может быть, когда она прочтет то, что напишете о Саймоне вы, ее мнение изменится к лучшему.

— Сомневаюсь. Первое мнение Клер и есть ее окончательное мнение.

Должен признать, что к этому времени (месяцев шесть спустя после моего первого визита в школу святого Иакова) мои отношения с братом Юстином значительно похолодали и грозили вообще замерзнуть. Я уже давно понял, что ему больше нечего рассказать мне о Максе Касле. А когда я спросил его, когда мне можно будет поговорить с братом Маркионом, его предшественником, меня ждал неприятный сюрприз.

— Поговорить с ним? Нет-нет, это невозможно.

— Но помнится, вы говорили, что он сможет ответить на мои вопросы.

— Мы можем ему написать.

— Вы хотите сказать, его здесь нет… он далеко?

— Я этого никогда не говорил, но он в Альби. В уединении. Понимаете, он стал одним из наших старейшин. Но может быть, он и захочет вступить с вами в переписку. Правда, гарантировать это я не могу. Но если вы дадите мне письмо, я с удовольствием переправлю его и поддержу вашу просьбу о получении информации.

Я дал понять брату Юстину, что сильно разочарован. Тем не менее я набросал письмо, прося брата Маркиона рассказать все, что он помнит о Касле. Мне не дали никаких оснований рассчитывать на то, что ответ будет получен скоро. Так оно и случилось. Два месяца спустя я попросил брата Юстина написать напоминание.

Еще сильнее меня разочаровывали наши дискуссии о катарах и их связях с сиротами. Я чуть ли не начал восхищаться тем, с каким искусством брат Юстин умеет уходить от ответов. Он утверждал, что после крестового похода наступила длительная мрачная эпоха, во время которого катарская церковь (или то, что от нее осталось) исчезла из вида. Этот невидимый период продолжался около четырех столетий, и вот в конце семнадцатого века церковь вновь всплыла на поверхность в Цюрихе как сиротский приют. После этого сиротские приюты стали возникать повсюду, где существовала религиозная терпимость: в Голландии, в Англии, в некоторых просвещенных княжествах Германии. Два старейших ныне учреждения были основаны в начале восемнадцатого века в Новом Свете — в Пенсильвании и на Род-Айленде. Еще век спустя орден распространился на Ближний Восток, в Латинскую Америку, Индию.

— Но почему сиротские приюты? — Я задал этот давно интересовавший меня вопрос, рассчитывая, что ответ на него может быть дан вполне удобоваримый.

— Это же очевидно, разве нет? — ответил он. — Милосердие. Спасение детей.

Что на это можно было возразить? Но я не поверил его ответу.

— А у вашей церкви есть приверженцы во втором, в третьем поколении?

Он изобразил глухого.

— Что?

— Дети, рожденные в рамках церкви. Ну, у которых родители, бабушки и дедушки были катарами?

— О да. Все наши дети были усыновлены или удочерены членами церкви.

— Все?

— Да. Наша политика состоит в том, чтобы помещать их в благоприятную обстановку.

— А у кого-нибудь из них есть братья или сестры, рожденные в катарских семьях?

— Да, часто в этих семьях есть другие дети.

— Собственные.

— Конечно.

— Я имею в виду, рожденные в этих семьях.

— Но ведь это не единственный способ иметь собственных детей.

— Но я говорю именно о нем.

Он недоуменно смотрел на меня, словно никак не мог понять, о чем я веду речь. Мне пришлось тактично несколько раз повернуть этот вопрос и так, и этак, прежде чем удалось прояснить ситуацию. Все сироты — это приемные детьми последователей церкви во всем мире. Но ни один из этих сыновей или дочерей не был биологическим ребенком этих родителей. Каждый из членов церкви когда-то был сиротой, потому что ни у кого из членов церкви никогда не было своих биологических детей. Брат Юстин так не сказал, но то был единственный возможный вывод, напрашивавшийся из его слов. Решив стать «евнухами во имя Господа», катары не желали иметь никакого отношения к деторождению.

Несмотря на всю скрытность брата Юстина, в сравнении со мной Жанет могла бы счесть его просто фонтаном информации. Я не считал возможным посвящать ее в мои изыскания. Поэтому я лавировал между ложью и уклончивостью, между уклончивостью и ложью. Но ни то, ни другое у меня не получалось убедительно. Неудивительно, что ее терпение было на исходе, и она это не скрывала. Сколько еще времени собираюсь торчать я при «этом маленьком уродце»? «О чем вы можете так долго болтать?»

— Ты уже по три раза пересмотрел все его фильмы.

— По четыре, — поправил я ее, — А некоторые — по пять.

— Зачем?

— Я от него узнаю о новых интересных приемах, — солгал я.

Она беспомощно пожала плечами, после чего изрекла мрачное предупреждение:

— Тебе вредно глотать его фильмы в таких количествах.

Интересно, что она имеет в виду, спрашивал я себя. Но она только повторяла: «Тебе это вредно». Правда, говорила она это со страстной убежденностью. И еще конкретнее: она сообщила мне, что ее начинают утомлять уикенды, которые я провожу вдали от нее, и вечера, когда я торчу в университете со своими книгами. Я просто бесстыдно ею пренебрегаю. Вряд ли я мог ее упрекнуть за это недовольство. А она ставила меня в известность о том, что на ее свободные часы есть масса претендентов. Она не скрывала, что благодаря своей работе притягивала к себе агрессивный интерес множества мужчин. Время от времени она за завтраком совала мне через столик вызывающие записочки. «Вчера вечером Уоррен Битти{341} хотел отвезти меня домой». «Ричард Гир{342} приглашал меня на предварительный просмотр вместе с ним».

Я ей верил. Пребывание в Калифорнии добавило к ее природной привлекательности остроумия и умения одеваться.

И я знал, что, когда ей надо, она совсем не прочь пококетничать, и получается это у нее очень неплохо. Нет сомнений — вслед ей поворачивались многие головы.

— Но ведь ты же не для этого приехала в Голливуд, а? — спросил я, правда, лишь полушутливо, — Не для того, чтобы спать с чертовски красивыми кинозвездами?

Она смерила меня взглядом, по которому я понял, насколько глуп мой вопрос. Уж не думаю ли я, что она приехала сюда, чтобы проводить ночи в одиночестве, дожидаясь склонного к монашеству, одержимого книжного червя, каким я становлюсь?

Если бы мое время в школе святого Иакова сводилось к одним только бесплодным словесным перепалкам с братом Юстином, то я бы разделял разочарование Жанет и просто отказался бы от этого проекта. Но в течение этих месяцев происходило и кое-что еще, оправдывавшее мои поездки. Саймон Данкл обрел свой голос, точнее обрел в такой мере, что с ним можно было вполне удовлетворительно вести разговоры. Они вызрели из коротких замечаний, которыми мы обменивались шепотом во время просмотра его фильмов. Постепенно он перестал стесняться меня и, как я заметил, спокойнее чувствовал себя наедине со мной, чем в присутствии стоящей на страже сестры Елены. Я узнал, что у Саймона преувеличенное представление о моем положении в мире кино. Он, видимо, полагал, что мое исследование выльется в статью, которая сыграет решающую роль в его карьере. Я не рассеивал этого заблуждения, используя любую возможность, чтобы задать вопрос.

Мы стали прогуливаться вечерами по территории школы. После того как сестра Елена удалялась, я заходил за Саймоном в студию, и мы проводили вместе час-другой — только вечером он мог подвергать свою сверхчувствительную кожу воздействию внешней среды.

За несколько месяцев моих посещений школы у нас состоялось, наверно, десятка два разговоров. Саймон, хотя и заикался теперь заметно меньше, оказался не самым разговорчивым собеседником. Он по-прежнему стеснялся меня, ответы его были обычно немногословны. Нередко он погружался в задумчивость, и тогда мне удавалось извлекать из него лишь скупые «да» или «нет». Но даже когда Саймон пребывал в самом своем разговорчивом состоянии, его наивность и нескладность входили в противоречие с тонкостью ума, которую он демонстрировал в фильмах. Мне приходилось напоминать себе, что, какими бы детскими ни казались его речи, он — постановщик, чьи познания в области «зла и насилия» отличаются пугающей глубиной. Я имел дело с enfant terrible[51] в самом угрожающем смысле слова.

Поначалу я не знал — держать ли мне мои разговоры с Саймоном в секрете от брата Юстина и сестры Елены, но вскоре мне стало известно, что он (и она) все о них знают. Меня это удивляло, потому что Саймон, хотя и запинаясь, много чего рассказывал мне о вещах, которые несколько месяцев скрывал брат Юстин. Может быть, священник плохо представлял себе, сколько мне удается выведывать у Саймона. Или, скорее, он пребывал в уверенности, что сможет впоследствии затемнить все рассказанное мне Саймоном. Что он и делал каждый раз, когда я приходил к нему, рассчитывая уточнить то, что говорил Саймон. То, что Саймон оставлял туманным, брат Юстин окутывал полным мраком. По этой причине я вскоре прекратил искать у него объяснения саймоновских замечаний, удовлетворяясь тем, что говорил парнишка, какими бы неясными ни были его слова.

Ниже я привожу записанные по памяти выжимки из наших с ним удивительных разговоров; его заикания для пользы дела опущены.

Об аде

— Вы верите в то, что мир, в котором мы живем, — ад? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он.

— Почему?

— Так нас учат.

— Учат, что на самом деле, фактически, буквально — ад?

— Угу.

— А еще, что Бог — на самом деле дьявол.

— Истинный Бог — не дьявол. Он — Бог. Дьявол — это Ариман.

— Вы его называете Ариман?

— А иногда Сатана. А иногда Яхве.

— Яхве?

— Как в Ветхом Завете. Сердитый Бог. Он сделал мир таким, какой он есть.

— А какой он есть?

— Таким, каким вы его видите повсюду. Одно зло.

— Но в нем есть и хорошие вещи, хорошие люди, счастье.

— Это все недолговечно. И создано, чтобы искушать нас. Яхве все это уничтожает. Яхве нас ненавидит.

— Почему он нас ненавидит?

— Потому что внутри, там, куда ему не дотянуться, есть частичка истинного Бога. Вот почему он гневается. Он нас ревнует.

— Но разве он не бывает жалостливым… любящим?

— Иисус — да. Но не Яхве. Он иногда только притворяется. А потом — раз, и все уничтожает.

— Значит, Иисус — истинный Бог?

— Не совсем так. Он — Посланник.

— Но он существовал на самом деле, на самом деле ходил по земле, да?

— Не совсем так.

— Значит, он был иллюзией?

— …Не совсем.

Вопросы такого рода стали выводить Саймона из состояния равновесия. Я попытался еще раз.

— Может, он был чем-то вроде проекции, как в кино… только без экрана.

Саймон оживился, услышав это.

— Кто это сказал? — взволнованно спросил он.

— Просто пришло в голову, — небрежно ответил я и вернулся к разговору о Яхве. — Значит, вы и в самом деле считаете, что Бог, который управляет миром, — это жестокое чудовище?

— Угу.

— И вас это пугает?

— Угу. У меня от этого кошмары.

— Кошмары?

— Да. Так я и сочиняю мои кино.

О дрозде

— А что символизирует дрозд?

— Истинного Бога.

— А кто — истинный Бог?

— Ну, у него много имен.

— Абраксас?

— Да, это одно из них.

— И Абраксас сражается с Сатаной, или Люцифером, или Ариманом, верно?

— Угу.

— И вы считаете, что в конце концов Абраксас одержит победу?

— Этого никто не знает.

— А проиграть он может?

— Да, может.

— И что тогда?

Последовала долгая пауза. Ответ рождался где-то в глубинах его «я».

— Тогда темнота. Холод. Смерть. Навсегда. Все станет, как… черный лед. Вся вселенная выгорит.

— Похоже, что это наконец-то и есть умиротворение.

— Нет. Мы это будем знать.

— Знать что?

— Что истинный Бог мертв. Что мы проиграли. Навечно. Это знание всегда будет с нами, как и знание того, что виновники — мы.

— Как это может быть?

— Потому что мы поддерживали все это.

— Что поддерживали?

— Жизнь.

— Не понимаю. Если бы мы прекратили жизнь, то разве тогда не наступила бы смерть?

Он попытался объяснить.

— Это была бы другая смерть, но не та. Если тело умрет, не страшно. Вот та смерть означает проклятие.

— Вы хотите сказать, это вроде как с вампирами — мертвый, но не умерший?

— Да. Вроде этого. Но уже повсюду. Навсегда.

О смерти

— Вы верите, что тело — это плохо.

— Угу.

— Почему?

— Потому что это… тело. Оно сделано из мерзости. Кожа, кровь, всяческая гниль.

— А некоторые считают, что тело — это прекрасная вещь, как оно устроено и все такое.

— Нет-нет. Его сотворил Злой Бог. Он сотворил тело, чтобы мучить нас. Он запер нас внутри тела, чтобы мы страдали.

— Тогда почему же все члены вашей церкви просто не покончат с собой?

Глаза Саймона расширились от подлинного ужаса.

— Тогда мы будем прокляты.

— Почему?

— Потому что убивать нельзя. Ни себя, ни другого.

— Но почему?

— Потому что мы, пока есть силы, должны сражаться со Злым Богом. Мы должны искупить грехи других — всех без исключения.

— Но разве некоторые старейшины не доводят себя до смерти голодом?

— Доводят.

— Почему же им можно?

— Потому что они готовы отойти.

— Отойти?

— Вы называете это умереть. Когда они стары и готовы. Тогда это показывает, насколько они сильны. Когда вы слишком стары, чтобы искупить грехи других, тогда разрешается отойти, вы понимаете?

О фликере

— Кто его открыл?

— Его не открыли. Его сделали.

— Как это?

Он пожал плечами, словно это было очевидно и говорить тут не о чем.

— Так работает проектор. Он сделан, чтобы научить фликеру.

— Научить?

— Угу. Фликер — это и есть кино, он то, чему оно учит. Это то, что вы видите на самом деле, не зная об этом.

— И фликер — это…

Очень торжественно:

— Война.

— Между двумя богами?

— Угу.

— Но кино это не только проекция света. Там есть и многое другое. Как насчет сценария? Зрительного ряда, музыки, всего остального?

— Это все сверх фликера. Если вы все делаете правильно, то сценарий усиливает фликер. Вы должны так вести сценарий, чтобы он помогал фликеру.

— И какой же это должен быть сценарий?

— Страшный, пугающий. О разложении и убийствах людей, обо всем жестоком.

— Как в ваших фильмах.

— Да.

— А проектор изобрели сироты?

— Нет. Хотя как бы и да. Вообще-то да. Мы помогали изобретателям. Мы навели их на эту мысль.

— Вы имеете в виду инерционность зрения?

Он кивнул.

— Но это открыл Роже{343}.

— Да, но идея принадлежала нам.

— Роже был сиротой?

— Угу. Мы навели его на эту мысль.

— А вы знаете, кто именно его сделал?

— Нет. Мы не помним имен. Кто-то…

Питер Марк Роже — автор знаменитого тезауруса — был англичанином, жил в эпоху королевы Виктории. Считается, что его перу принадлежит первая научная работа, посвященная странному явлению — инерционности зрения, положенного в основу воспринимаемого нами движения в кино. Эта работа появилась за пятьдесят лет до изобретения проектора. Но вскоре после ее выхода в свет внимание публики стали привлекать всевозможные оптические игрушки, основанные на его открытии. Никто себе толком не представлял, как Роже наткнулся на эту идею. И вот теперь Саймон сообщал мне, что эту мысль подкинули Роже сироты, а оттуда уже пошли все дальнейшие изобретения.

— А Томасу Эдисону сироты помогали?

— О да.

— А Люмьерам?

— Угу.

— А…

Я стал перечислять все фамилии, обычно называющиеся, когда речь заходит о пионерах кино. Ответ был да, да, да. Им всем каким-то образом помогали анонимные сироты, неизменно и незаметно присутствующие при всех исторических событиях. По крайней мере, это говорили Саймону преподаватели.

— А как насчет Лепренса? Вы знаете, что с ним случилось?

Тут последовала долгая пауза, после которой словно бы вскользь:

— Его захватили.

— Кто.

Нет ответа.

— Oculus Dei?

Нет ответа, лишь неожиданный удивленный взгляд.

— Его захватили, потому что он содействовал развитию кино?

Нет ответа. Но потом едва заметный кивок.

— У вас есть враги, да?

Нет ответа.

О Максе Касле

— Почему вы так восхищаетесь его работами?

— Потому что он все сумел объединить. Фликер, и сценарий, и свет… — все вместе.

— Какой его фильм нравится вам больше всего?

Он тщательно обдумывал этот вопрос.

— Пожалуй, «Дом крови». И «Граф Лазарь». Ах да, еще «Доктор Зомби». Я хочу сделать римейки этих лент. Я хочу сделать римейки многих его фильмов.

— В ваших фильмах используется немало его приемов, верно? Я говорю о тех вещах, которых зритель не видит или не знает, что видит.

Саймон посмотрел на меня недоуменным взглядом, словно спрашивая себя — должен ли я знать о таких вещах.

— Да, я пользуюсь всем этим, — не без колебаний ответил он.

— Мне кажется, вы делаете это лучше Касла.

Его маленькие розовые глаза оживились.

— Правда?

— У вас больше возможностей ими пользоваться. У Касла не было такого художественного чутья, как у вас.

Он немного подумал.

— Пожалуй.

— Многие члены вашей церкви не одобряют Касла. Почему?

— Не знаю. Наверно, из-за его непослушания.

— В чем?

— Он хотел показывать вещи, которые не должен был показывать.

— Например? — Он не ответил, — Но вам все равно нравятся его работы?

Торжественным тоном:

— Он был пророком.

— Пророком? Хотя и непослушным?

— Да. Потому что его фильмы говорят правду.

О саллиранде

— Вы когда-нибудь слышали о саллиранде?

— Не-а. Что это?

— Это то, что Касл называл мультифильтром.

— Ах, так. Откуда такое название?

— Просто придумал такое. Так у вас есть саллиранд?

— Не-а.

— Нет?

— Я им не пользуюсь. Им пользуются монтажеры, а не я.

— А вы им никогда не пользуетесь?

— Пользовался раньше. А теперь мне больше не надо.

— Почему?

— Мне ничего не надо прятать. Весь этот секс и кровь — их теперь можно показывать. Людям все равно. Им это нравится.

— Но в «Недо-недо» ведь были скрытые вещи? В начале, когда на экране темно?

— Да. Это вставили монтажеры. Я не хотел. Худшее — потом. И я его просто показал.

— Как вы думаете, мне можно попользоваться мультифильтром? Это помогло бы мне в исследованиях фильмов Касла.

Он смерил меня подозрительным взглядом.

— Вам нужно спросить у брата Юстина.

— А вы мне не можете достать?

— Мне это не разрешается.

О его образовании

Как-то раз я встретился с Саймоном в маленькой комнатке при студии, где он жил. Это был погруженный в полумрак и захламленный чуланчик; шторы на окнах никогда не поднимались, солнечный свет сюда не проникал. Два окна были заделаны вкривь и вкось приклеенными постерами, вырезками, фотографиями… образами, которые вдохновляли его воображение. Большинство постеров рекламировали фильмы или рок-концерты, в особенности выступления «Вонючек». Там были также художественные репродукции, и некоторые из них я узнал. Фигуры из «Страшного Суда» Микеланджело, несколько копий Блейка, а также Босха и Брейгеля. Много было произведений поп-арта, а еще несколько непривлекательных картинок в стиле комиксов. Оказалось, что это наброски самого Саймона: странные и обычно непристойные анатомические изображения, монстры, диковинные совокупления, искаженные мукой лица.

Комната была завалена книгами, но не считая нескольких религиозных брошюр это были комиксы — сплошная кровища и порнография. Вообще-то они называются «комиксы для взрослых», но главные их потребители — подростки, и в первую очередь неуравновешенные мальчишки. Было там и несколько коробок, набитых журналами с самым откровенным порно.

— А у вас есть любимые книги? — спросил я.

Не без смущения Саймон сообщил мне то, что я уже знал:

— У меня трудности с чтением.

Однако если ему было нужно, он вызывал учеников из школы, и они читали ему вслух. И что же он просит их почитать? Казалось, он не хочет отвечать, даже раздражается.

— Вы можете меня не бояться, Саймон, — увещевал я его.

Он подошел к шкафчику и откуда-то из его глубин выудил книгу. Он протянул ее мне как некую драгоценность. В первый и единственный раз Саймону удалось пробудить во мне симпатию. Это было дешевое, в мягком переплете издание «Волшебника страны Оз». Ее так часто листали, что страницы пришлось склеивать липкой лентой.

— Я ее тоже люблю, — признался я.

Когда он услышал это, на его лице появилась улыбка, а потом он печально добавил:

— Ей не нравится, когда ученики читают мне «Волшебника».

— Кому?

— Сестре Елене. И другим преподавателям тоже.

— Почему?

— Она говорит, это большая ложь.

— Вот как?

— Она говорит, что эта книга учит детей лживым вещам.

— Но это же сказка.

— Да, сказка. Но там все заканчивается хорошо.

— Сестра Елена против этого возражает?

— Угу. Наверно, она права.

— Вы так думаете?

— Да. Но… — Он перешел на виноватый шепот, — Иногда мне нравится, когда все в книге кончается хорошо.

— А фильм этот вы видели?

Он усмехнулся.

— Мне он не нравится.

— Не нравится? Почему?

— Глупый фильм. Вовсе не страшный. Для совсем маленьких. Я мог бы сделать гораздо лучше.

— Вы никогда не хотели сделать его римейк?

— Да, хотел. Я все время об этом думаю.

— Правда?

Мы немного поговорили об этом. Скоро я понял, что на уме у Саймона было нечто до крайности мрачное и максимально жуткое в изобразительном плане. Все маленькие страшилки из книги он хотел подать как омерзительные ужасы, а Железный Дровосек, Страшила и Трусливый Лев приобретали у него пропорции вагнеровских героев. Слава богу, подумал я, никто никогда не профинансирует такой проект. Но хуже всего — меня это и вправду зацепило, как удар ниже пояса, — что Дороти у Саймона умирала в конце книги. И не самой легкой смертью. Она была призвана по-катарски символизировать трагическую судьбу человечества, преследуемого злым Богом. Перед моим мысленным взором возник такой образ: Джуди Гарленд, как Христос, распята на кресте. Это было уж слишком.

— Да бросьте, Саймон! Я не верю, что вы это серьезно. Неужели вы и вправду хотите убить Дороти — героиню?

— Конечно. Как Джанет Ли в «Психозе». И Тото. По крайней мере, сестра Елена говорит, что этот фильм должен заканчиваться именно так. А Злая Ведьма и Волшебник продолжают борьбу… и мы не знаем, кто победит.

На следующей неделе я специально заехал в книжную лавочку в Вествуде, где видел иллюстрированное первое издание «Волшебника». Оно все еще не было продано. Я купил его и подарил Саймону. Он был доволен и быстро пролистал книгу.

— Картинки не очень страшные, — прокомментировал он. Но подарок его порадовал.

О конфетах «Милк Дадс»

— Вы понимаете, что эти конфеты очень вредны для ваших зубов? — спросил я у него как-то раз, когда подсчитывал, сколько штук он одну за другой забрасывает в рот, и дошел до четырнадцати. Конфеты вроде бы помогали ему говорить, но, набив себе рот, он с каждым словом выплевывал шоколадные капельки.

— Да, — ответил он со смешком. — От этого полно дырок. У меня ужасно болят зубы.

— Может быть, вам стоит как-то сдерживать себя.

— Я собирался сделать об этом кино. Может, оно так меня напугает, что я брошу. Вот, мол, смотри, он все время ест эти «Милк Дадс», как я, и однажды ночью у него все зубы сходят с ума и все сразу начинают болеть, — Он расхохотался, разбрызгивая шоколадные капли, — Правда, в зубной боли нет ничего жуткого. Только смешно — катается себе парень по кровати и вопит от боли, — Снова смех и снова шоколадные капли.

— Это плохая привычка, Саймон.

— Может, сделать так: зубы у героя решают восстать… и съесть его голову.

Он отложил эту мысль на потом.

О его планах

Казалось, планы съемок у Саймона составлены на годы вперед. Я попросил его рассказать об этом. Это был единственный вопрос, на который он мог отвечать бесконечно, хотя настолько возбуждался, что его заикание усиливалось. Мне приходилось просить его, чтобы он так не частил, иначе разобрать, что он говорит, было невозможно.

Следующий его фильм должен был называться «Нерожденцы». Это…

— …будет вроде как фантастика о ядах и обо всем, что вокруг, и как из-за этого все дети становятся нерожденцами.

— Нерожденцами?

— Да. Потому что они не хотят рождаться. Поэтому они пытаются прятаться.

— Прятаться? Где?

— В своих матерях.

— Не понимаю.

— Понимаете, их ищут и заставляют рождаться. Но все равно когда матери видят своих новорожденных, они их хотят поубивать, потому что те так выглядят.

— Дети прячутся в матерях? Так не бывает!

— Если не такие, как все, то бывает. А их такими сделали яды.

— Какими?

— Они похожи на червей. Или на грязь.

И снова я обнаружил влияние катарской доктрины — аллегоризированное неприятие деторождения, деградация секса и тела. Но Саймон, почувствовав, что мне эта идея кажется отвратительной, поспешил меня успокоить.

— Это будет смешно. Например, нежелание рождаться будет объявлено преступлением, и их всех арестуют, а огромный плохой судья приговорит их к смерти, — Это вызвало у него хрипловатый смех, который я с ним не разделил, — Но сначала полиции придется погоняться за ними там, внутри, и матери от этого корчатся и дергаются…

Я решил, что мне больше не хочется об этом слушать, и он перешел к рассказу о фильме, который должен будет называться «Американский рот». Это будет фильм о хождении по магазинам.

— О хождении по магазинам?

— Когда мне впервые рассказали о торговых рядах в Санта-Монике, мне послышалось не «ряд», а «рот». Потом мне приснился об этом сон. Там, куда вы приходите за покупками, — огромный рот. И он начинает вас пережевывать. Мы хотим снимать в этих торговых рядах. Уже договорились об аренде. Понимаете, этот ряд — он и в самом деле рот ада. Вот такой.

Саймон показал мне на стену, заклеенную иллюстрациями. Там было несколько репродукций из Босха: людей пожирает огромная дьявольская пасть. Остальные были в большинстве средневековыми набросками первобытной адской пасти, у которой стояли черти с вилами, подталкивая проклятых к их судьбе.

— Большая часть фильма, — продолжал Саймон, — просто о людях, которые покупают, покупают и покупают. Небывалая алчность. Мы ускоряем кадры, чтобы было как в «Кистонских копах». А потом вся внутренность рта оживает и открывается, и всех пожирают, а они не могут бежать, потому что нагружены своими покупками, всякой этой ерундой.

— И это тоже будет смешно?

— О да.

Более отдаленные проекты носили рабочие названия: «Они родились на токсичной свалке», «Каннибальский салат», «Интервью с убийцами». На третий или четвертый год у него был запланирован особенно жуткий фильм под названием «Другая голова президента». Это была такая до омерзения тошнотворная материя, что я выдержал лишь две-три минуты объяснений, а потом оборвал его.

— Саймон, — взмолился я, — прекратите вы бога ради.

Не надо было так говорить — я ранил его чувства.

После нескольких минут уязвленного молчания он повернулся ко мне — в его глазах горел злой огонек. Такого Саймона я еще не видел — маленький злобный чертенок, чей голос внезапно обрел силу и твердость.

— Вам кажется, что это дурно? — спросил он. — Может быть, хотите увидеть кое-что?

— Что?

— Кое-что. Завтра. Я вам покажу. — Это обещание прозвучало чуть ли не зловеще.

Так я узнал о «Грустных детях канализации».

Глава 26

«Грустные дети канализации»

Даже в темноте я знал, что она едва сдерживает слезы; в ее голосе слышался плач: на поверхности злость, а под ней — обида.

— Когда ты рядом, а не где-то там, то еще хуже.

— Но ты все время говоришь, что я слишком часто оставляю тебя одну, — возразил я, зная: что бы я ни сказал, ее не успокоить.

— Да. Ты здесь, но все равно не со мной. Тебя здесь как бы нет. Ты не хочешь быть со мной, по-настоящему. Скажи, что я не права!

Жанет, если нужно, успешно вела наступательные операции: надувала губки, как маленькая девочка, и становилась неуступчивой, как полицейский. Безотказное средство.

— Да нет же, — возразил я; мы лежали в постели, я обнял Жанет и притянул ее поближе к себе. Но даже в этот миг я чувствовал, что каждая моя клетка протестует, возражает, отвергает запах и влагу ее тела. Она была права: я едва переносил прикосновение ее плоти к моей. Но я не хотел, отказывался это признавать.

— И знаешь, сколько это уже продолжается? — спросила она, освобождаясь из моих оскорбительно слабых объятий и отодвигаясь подальше, — С самого начала. С самой первой моей ночи здесь. Все время — ничего. Ты считаешь, это нормально?

— Не преувеличивай. Сколько раз мы занимались любовью, и как хорошо нам было! — Сердце у меня упало при этих словах. Если тебе приходится говорить такие вещи, твое дело проиграно.

— Вот, значит, какие у тебя воспоминания. — Она села, заняв позицию круговой обороны, — прислонилась к спинке кровати и подтянула колени к груди, — Ты ошибаешься. Знаешь, сколько раз мы занимались любовью за все то время, что я здесь? Два, может, три раза. И это все.

— Не может быть.

Неужели правда? Я обнаружил, что напрягаю память, пытаясь вспомнить, словно в борьбе с амнезией.

— Именно. И почти никогда до конца. И в Париже так же было. Ты не кончаешь.

— В Париже?

— Да. Ты и это не помнишь? И тогда тоже ничего не было. Просто я тебя еще не знала так близко. Я думала, может, ты такой застенчивый или усталый. Я думала, может, люди в Калифорнии именно так и занимаются любовью, потому что так их учат свами — Говорила она совсем не в шутливых тонах, но тут я не смог сдержать смех, — Не знаю. Так мне Виктор сказал.

Смех застрял у меня в горле.

— Ты рассказала о нас Виктору?

— А почему нет? Я думала, что больше тебя никогда не увижу. Но вот теперь, здесь, все то же самое. И никакие свами тут ни при чем. Ты всегда говоришь, что ты не в настроении! Не в настроении! А теперь и того хуже. Теперь нельзя сказать, что нет ничего. Теперь уже есть что-то. Что-то плохое. Отвращение. Я вызываю у тебя отвращение.

— Нет, нет, нет.

— Нет? Тогда скажи мне, что ты чувствуешь. Скажи правду! — Она приникла ко мне, нашла мою руку и сунула ее себе между ног — прижала к своей влажной, чувственной расщелинке. Я не противился, но отрицать было бессмысленно: мне хотелось отодвинуться, отпрянуть. Я воспринимал это прикосновение как нечто отвратительное, но упрямо не убирал руку, надеясь убедить Жанет в обратном. Бесполезно. Она чувствовала мою истинную реакцию.

— Ну, видишь? — сказал я. Но моя рука не сделала ни малейшей попытки приласкать Жанет, предложить наслаждение или взять его.

— Ты себя обманываешь, Джон, — сказала она, отталкивая мою руку, — Ты делаешь вид, будто мы любовники. На самом деле это не так. В этой постели была только моя любовь. А ты… не способен.

Мосты были сожжены. Я понял, что мы с Жанет дошли до самой бурной части решительного разговора. Я уже предчувствовал, чем он закончится. Еще какое-то время я пытался возражать, выдумывал всякие оправдания, говорил ей, как устаю, как занят, как ревную ее к другим мужчинам. Но я знал, что все это ложь. Она была права. Я себя обманывал. И не только с ней. Вот уже какое-то время другие женщины — случайные подружки — уходили от меня изумленные, уязвленные, даже озлобленные. Одна из них — моя студентка, с которой я встречался несколько раз до появления Жанет, — в конце концов, не скрывая безмерного разочарования, спросила, не голубой ли я: наши соития были такими бесстрастными, такими вялыми. Я рассмеялся в ответ и быстро порвал с ней. До нее была еще одна мимолетная связь — женщина с английского отделения, которую я бросил, сославшись на болезнь, после второй катастрофической ночи. Я не сомневался: она была бы рада услышать, что заболевание мое чревато скорым летальным исходом.

Как это ни удивительно, но мне удавалось выкидывать эти неудачи из головы, словно мои сексуальные фальстарты на самом деле не имели значения. Имели. Это было хуже всего. Следовало признать, что завершение каждой из этих связей, пусть и мучительное, приносило мне облегчение. Я с ужасом осознал, что то же самое можно сказать даже о Жанет, с которой я каждую ночь равнодушно делил холодную постель, делая вид, что времена, полные страсти, остались в прошлом. Но это было не так. Ночь за ночью (а в последнее время все реже, поскольку я проводил ночи вне дома) я лежал бок о бок с этой хорошенькой и бесконечно снисходительной молодой женщиной, не позволяя себе ничего большего, чем погладить ей ручку и, пожелав спокойной ночи, поцеловать в лобик. Сон всегда казался потребностью более насущной, чем желание. Я помнил, что она не раз робко поддразнивала меня на этот счет. Я оправдывался, она проявляла терпение. Но вот чаша переполнилась.

— А ты знаешь, в чем все дело, Джон? В этом мальчишке.

— В мальчишке?..

— Не делай вид, будто не понимаешь. Я говорю о Саймоне. О его фильмах. Они тебя отравляют. Я вижу, как это происходит. Так много гадости, уродства. Для тебя это чересчур. Что, не так?

Ее слова перекликались с тем, что много лет назад говорила Клер: фильмы Касла полны зла. Я не принял ее предостережения всерьез. Я не сомневался: мне по силам справиться с их вредным воздействием, в особенности еще и потому, что я ведь знал об их назначении. Но если Жанет права, говоря про Париж (а я знал, что она права), то мне не удалось себя защитить. Фильмы, воздействию которых я так долго подвергался (триллеры Касла, нигилистические кошмары Саймона Данкла), сделали свое дело.

Если снять напластованные одно на другое упрямые отрицания, то мне ясно вспоминался лишь один истинный сексуальный позыв за прошедшие несколько лет: противоестественные упражнения с Ольгой Телл в Амстердаме. Я мог бы и дальше отрицать этот факт. Я мог бы выставить Жанет за дверь и еще раз заделать бреши в своей психологической обороне. Но этот разговор происходил три дня спустя после того, как Саймон познакомил меня с «детьми канализации».

Полностью фильм назывался так: «Одинокая любовная песня грустных детей канализации». Прежде Саймон не показывал мне незаконченных работ. Но завершить этот фильм, по его словам, ему не удастся, может быть, еще несколько лет из-за определенных технических трудностей — таинственное замечание, которое он произнес так, будто выдавал военную тайну. Тем не менее он словно горел желанием показать мне отснятый материал. Частично он делал это из озорства. Саймон показывал мне этот фильм так, как мальчишки рассказывают всякие мерзости, проверяя друг друга на вшивость и крепость желудка. Но за этим стояло и еще кое-что. Казалось, профессиональное тщеславие заставляло Саймона что-то мне доказывать. Он хотел продемонстрировать, каким «хорошим» может быть «плохой» фильм, — иначе говоря, насколько серьезным может быть послание, завернутое в дешевенькую обертку его маленьких страшилок. И я соответственно подготовился к очередной бойне, крови и ужасу, но обнаружилось, что меня провели. «Дети канализации» оказывали иное, более тревожное воздействие. Никакого тебе насилия, никаких психованных драчунов или каннибальских банд. И никакого бьющего по ушам звукового сопровождения. Вместо всего этого — неторопливый спуск в глубины полного отчаяния.

Я пишу эти слова, отдавая себе отчет в том, что «Грустные дети канализации» предоставляют мне уникальную возможность рассказать о фильме Саймона Данкла, которого не видел (и может, никогда не увидит) мир. Но эти кинораскопки не доставляют мне ни малейшего удовольствия. Будь моя воля, я стер бы этот фильм из моей памяти, лелея надежду, что он больше нигде не сохранится. Или что самому Саймону Данклу не хватит силы воли закончить его. А если все же закончит, то эта работа станет, вероятно, шедевром Саймона — имея в виду ту цель, которой призваны служить его фильмы. Вероятно, я был единственным зрителем этой картины, не считая продюсеров. А скорее, жертвой. Потому что «Дети канализации» на самом деле вовсе не кино. Это некая разновидность оптической кислоты, которая, прожигая глаз, уничтожает и другие жизненно важные органы.

Как и многие фильмы Касла, лента начинается еще до того, как глаз воспримет первый зрительный образ. В течение приблизительно девяноста секунд вы не видите ничего, кроме темного экрана, кишащего каким-то невидимым или почти невоспринимаемым движением. Преобладает звук. Тяжелое, затрудненное дыхание, которое оттеняется жалобным воем и низкими стонами, ловко смонтированными и протяжными до невыносимости. На поверхность прорываются сдавленные крики — явно женские и едва сдерживаемые. Наконец в темноте возникает мрачное медленное движение. Плоть, плоть, плоть в цветастых, сверкающих красках. Части тела. Женские тела. Ноги, животы, узловатые мускулы, кровь, текущая по голой коже быстрыми, обильными потоками. Камера скачет как сумасшедшая и никак не хочет демонстрировать цельный и полный образ.

Потом где-то на заднем плане, словно бы поднимаясь из-под пола, возникает некая ритмическая пульсация, звук воды, нарастающий и отступающий, знакомый, но ускользающий. Проходит несколько минут, прежде чем удается опознать, что это такое: в туалете спускают воду. Потом число туалетов увеличивается. В самых неожиданных ракурсах мелькают картины женской анатомии, а звук нарастает до крещендо, словно вы слышите водопад. Наконец раздаются голоса. «Вонючки». Только на этот раз их дикие, истошные вопли упорядочены до мрачной, элегической и в высшей степени изощренной фуги, всего из нескольких фраз.

На убой идем, как стадо.

Не родился — и не надо.

Мы видим огромные руки в перчатках, орудующие необычными и страшными инструментами: щипцами, пинцетами, трубками, зажимами. За ними — потные и напряженные лица, сплошь женские. Наконец загадочные фрагменты начинают обретать какой-то смысл. Это звуки и образы относятся к аборту. Нет ничего конкретного или нарочитого, и тем не менее мы видим суть действа, схваченную в самой его жестокой крайности. Я отвернулся и смотрел в сторону, пока звук не известил меня, что сцена переменилась. Теперь на экране был головокружительный водоворот грязноватой воды — эмбрионы сотнями уносятся в канализацию. Камера начинает пьяновато вращаться, следуя за ними в темноту. Затем падение в разверзстую бездну. Единственный свет — это мелькающие там и сям блики воды. Вокруг слышатся высокие, скулящие голоса, переговаривающиеся в огромной гулкой пустоте.

Где мы? В промозглом сточном коллекторе города, в подводном лабиринте, идеальном катарском символе нашего земного бытия. Здесь эмбрионы выживают и становятся детьми канализации. Они собираются в гроздья и вырастают в некие студенистые существа с грустными человеческими глазами. Они питаются, дерутся между собой, плавают, барахтаются в воде, ползают по стенам в поисках света. Фильм, будучи незаконченным, в этом месте словно спотыкается — кадры, изображающие детей в их зловонном обиталище, накладываются один на другой. Хотя я и предполагал, что большая часть этого из сострадания к зрителю будет вырезана, но пока что камера тщательно исследовала каждый вонючий дюйм инфернального ландшафта. Наконец действие прерывается в самый разгар сражения за контроль над коллектором между эмбрионами и исконным крысиным населением. Нет сомнений в том, что победу над беззащитными детьми, которые, кажется, могут только вопить и отступать, одержат злобные грызуны.

На хнычущие, личинкоподобные эмбрионы невозможно было смотреть без отвращения, но технически они были выполнены великолепно. Сколько я ни вглядывался, сколько ни напрягался, но сообразить, как они сделаны, не мог. Это явно были не актеры, судя по малым размерам. Не было это анимацией — уж слишком органично они двигались. Они казались настоящими живыми существами. Но если и так, то я, к своему счастью, с им подобными никогда не сталкивался. Пока в проекционной меняли катушки, я спросил у Саймона, что они такое.

— Д-догадайтесь, — предложил он.

— Какие-то куклы…

Он ухмыльнулся, отметая это предположение.

— Ч-ч-что, никак не д-догадаться?

— Никак.

— И н-н-никто не догадается, — сказал он с хитрым выражением, — Их д-д-долго пришлось выращивать, — добавил он, но больше ничего не сказал.

Во второй части фильма (которая тоже пока была смонтирована в черновую) эмбрионы возвращались в мир. Но в какой! Саймону удалось передать гнетущую желтовато-серую атмосферу кислотных сумерек, возможно, последние отблески умирающего солнца. Сгущающиеся тени пугали своей бездонной глубиной. Если на улицах и оставался какой-то цвет, то лишь смесь мертвенно-зеленого и пурпурного. Люди в этом болезненном полумраке двигались, как недоразвитые зомби — жизнь медленно покидала их. В результате получалось что-то вроде светораздвоения, обычного для многих касловских фильмов, но примененного здесь куда более мастерски. Саймон позднее назвал это «гранулированным светом», а мне лишь оставалось надеяться, что когда-нибудь он разъяснит мне этот термин.

Отчаянные эмбрионы осторожно выползали в этот сумрачный мир из люков и ливневок, а потом пробирались к трущобам, где прятались в темных уголках. Они никому не угрожали, ни на кого не замышляли нападать; то, что они делали, было еще хуже. Они жалостливо молили о любви, слишком уродливые, чтобы получить ее. Но тем не менее при каждом удобном случае они приближаются, ластятся, цепляются — особенно к спящим женщинам. Постепенно дети протискиваются в двери, прячутся под простынями, прикрепляются к матерям, которые их отвергли. Возникает музыка — «Вонючки» заводят песню-причитание. Такое чувство, будто в ночном небе воют летучие мыши.

Люблю до самозабвенья

Жажду прикосновенья.

Ты — все, что я имею,

От любви немею,

Луба, луба, луба,

Глуба, глуба, глуба.

Фильм кончается, а брошенные эмбрионы в тщетных поисках благосклонности становятся помимо своей воли опасными. Часто они просто придавливают тех, кого жаждут приласкать, наваливаясь на них скопом. Саймон пока что понятия не имел, чем закончить картину, но у меня возникло ощущение, что ему виделась некая всемирная чума: абортированное потомство своей любовью стирает человечество с лика земли.

В моем пересказе фильм может показаться пропагандой против абортов. Но это, конечно же, не так. Это отнюдь не фильм в защиту жизни. Как и все работы Саймона (только теперь это сказано в тысячу раз сильнее), он — против. Против всего. Против секса, против материнства, против любви… против жизни. В руках Саймона аборт становится визуальной метафорой ненависти и отвращения. Абортированные дети — это квинтэссенция катарского представления о физическом бытии: слепая животная жажда выжить любой ценой, маниакальный аппетит плоти, которая целиком пожирает дух. Они не пробуждают в нас сочувствия, они — не жертвы, а маленькие монстры-убийцы. Их страстное стремление к любви вызывает тошноту. Хочется, чтобы их унесло в канализацию навсегда, уничтожило.

Но Саймон вовсе не становится в фильме на сторону преследуемых матерей. В них, во всех без исключения, есть что-то коровье; тупые женские лица — тип, характерный для фильмов Саймона, в особенности если речь идет о материнских ролях. Образчики, вызывающие отвращение и не имеющие вроде бы никаких других функций в жизни, кроме деторождения. Но эта функция подается таким образом, что вызывает одно лишь чувство гадливости. У зрителя просто возникает желание, чтобы весь этот цикл — зачатия, рождения, смерти — был пресечен ради всеобщего блага.

Таким вот было варево из человеконенавистнических образов, которое я вез в своей голове домой к Жанет. Я просмотрел фильм один-единственный раз, но и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя выжатым, как лимон. Макс Касл со всеми его тайными приемами не мог бы добиться большего.

Саймон, конечно же, желал узнать мое мнение о своей работе, но я не собирался сразу же давать ему ответ. Вместо этого я перевел разговор на второстепенные темы.

— Сколько вы уже работаете над этим?

— Чет-тыре года.

— Почему так долго? — спросил я.

Насколько мне было известно, Саймон редко тратил на фильм больше трех-четырех месяцев. Многие из его фильмов вообще были скороспелками, слепленными за несколько дней.

Он скорчил раздраженную гримасу.

— М-много скучных т-т-технических проблем.

Это меня удивило. Раньше Саймон никогда не говорил о «технических проблемах». Хотя всевозможных спецэффектов и хитрого монтажа во всех его работах было хоть отбавляй, к этим материям он всегда относился чуть ли не как к рутине, и трудности такого рода никогда не задерживали его работу.

— Все вроде найдено. Сильные образы. Освещение, звук…

— Д-да, я знаю. С ф-фильмом все в порядке.

— В чем же дело?

— В п-п-переводе.

Такого термина я еще не слышал.

— В переводе? На что?

— Т-Т-В.

— На ТВ? Вы хотите сказать, что это должен быть телевизионный фильм?

— Да. П-п-поэтому нам нужно его правильно п-п-перевести.

Дальше он объяснил, что «перевод» означает такую подготовку фильма, которая позволяет показ на телевизионном экране без потери действенности. Саймон никогда раньше не обсуждал со мной техническую сторону, а когда заговорил об этом, понять его оказалось не так-то просто. Но основное до меня дошло. Телевидение (хотя и оно тоже — искусство света и тени) значительно изменяло характеристики фильма, в особенности фликера. Фликер никуда не девался, но требовал другого подхода. Саймон рассуждал о технических тонкостях, сыпал цифрами, которые мне ничего не говорили. И все же его знания произвели на меня сильное впечатление.

Я всегда самоуверенно считал, что телевидение, в особенности его техническая сторона, не стоит серьезного внимания художника. Саймон придерживался на сей счет другого мнения. Насколько я понял из его торопливых и косноязычных объяснений, маленький экран телевизора сильно отличается от киноэкрана. На большом экране свет и тень чередуются по мере того, как пленка двигается через проектор. На маленьком экране свет и тень (по-прежнему символизировавшие «войну») присутствуют одновременно в каждый момент времени, что объясняется быстрым перемещением электронного ручья внутри телевизионной трубки. И фликер таким образом распространяется на весь экран.

С точки зрения режиссера-сироты Саймона, это различие было весьма существенным. К съемкам предъявлялись совершенно иные требования, чем к съемкам для киноэкрана. Интенсивные тени и резкий свет на киноэкране должны были уступить место более тонким переходам, нерезким серым тонам, размытым контурам. Образы и звук нужно было приглушить, сделать более чувственными, интимными. Большей проработки требовали крупные планы и интерьеры. Скошенные границы кинескопа можно было использовать для новых эффектов.

Но самое главным было явление, которое Саймон называл облучением. В кино свет проецируется на экран из-за спины зрителя, а с экрана воспринимается в отраженном виде. В телевидении свет агрессивен, он словно нападает, луч направляется прямо на зрителя. Картинки через оптический нерв подаются прямо в мозг, по словам Саймона, «как миллионы и миллионы маленьких иголочек». Потенциально это глубже и надежнее запечатлевает все эффекты в мозгу зрителя. С точки зрения Саймона, благодаря этому телевидение становилось куда более мощным средством, если его правильно использовать.

— Кино умрет, — уверенно и без всякого сожаления предсказывал Саймон, — В-все будут сидеть д-дома и в-весь день смотреть телек. Час за часом. Б-б-будут сидеть, как мишени. Они с-сидят, а т-ты их кокаешь — бах, бах, бах!

Ну и насколько продвинулась работа по переводу фильма в телевизионный формат, поинтересовался я.

— 3-здорово продвинулась. Я, к-конечно, не од-дин над этим работаю. Но проблемы остаются. Поэтому я п-п-пока никак не могу закончить.

Он принялся объяснять, какие трудности у него возникают с «чернотами». Темные части телевизионного кино (тени, затемнения) все еще оставались недостаточно «негативны». Добавлял трудностей и телевизионный цвет (Саймон его ненавидел). Но если резкий спектр телецвета и поддавался смягчению, то черноты из-за эффекта облучения становились слишком яркими. Вот тут-то и вступал в действие гранулированный цвет. Это был эксперимент в поисках жутковатого серого, которого пока будет достаточно для создания мрачной атмосферы; этот эффект и интересовал Саймона больше всего. Но вообще-то Саймону нужен был телевизионный темный, который был бы как «цвет ада», наподобие темных тонов хорошего фильма-нуар.

— Настоящий адский цвет. — Это «усилит зло». Выяснялось, что «никого уже п-п-по-настоящему не напугать, в особенности когда в комнате горит свет». Саймону же хотелось добиться «вампирского черного», который «высосет весь свет из людских голов» и создаст у них «внутреннюю тьму», более насыщенную, чем в любом кинотеатре, — Эт-т-то будет вроде к-как в могиле, — с энтузиазмом сообщил Саймон, — Вот тогда-то фликер будет там по-настоящему.

— И вы полагаете, что когда вы всего этого добьетесь — вампирского черного, облучения и всего остального, телекомпании станут показывать фильмы вроде «Грустных детей канализации»? — Я пытался тактично напомнить Саймону, что он всего лишь маргинальный режиссер-авангардист и не может быть уверен, что его фильмы пойдут первым экраном или за пределами телегетто «МТВ». Мой скептицизм ничуть не обеспокоил его.

— Конечно. Лет через десять будут показывать на ТВ всё. Всяк-к-кую дрянь. К-к-каналов будет не п-п-перечесть. Сотни.

— Сотни?

— Ну да. Сейчас над эт-т-тим работают. Т-т-так что и мои картины пойдут. Они реб-б-бятам нравятся. Но д-д-дело все равно не в эт-т-том. Эт-т-то просто т-трансляция. Сегодня ТВ п-п-пока так работает, но б-б-будет по-другому. Реб-б-бята будут просто п-п-покупать фильмы и смотреть их д-д-дома. А род-д-дители даже не будут знать, что они смот-т-т-рят.

— Покупать? Ребята будут покупать фильмы?

— Конечно, — с умным видом ответил он.

— Саймон, я думаю, вы немного заврались. Вы знаете, сколько стоит купить пленку для показа в домашних условиях? И для этого еще продюсеры должны захотеть их продавать.

Он ухмыльнулся, напустив на себя пророческий вид.

— Это сейчас так — то, о чем вы говорите. Но очень ск-к-коро… — Он засунул руку в карман брюк и вытащил оттуда маленький круглый предмет размером с жетон для игрального автомата. Он небрежно кинул его мне. Я его поймал и покрутил в руке. Это было что-то вроде пластикового жетона с квадратным отверстием в центре. На кромке имелись неглубокие насечки. Кроме этого, жетон не имел никаких отличительных черт. — Фильмы будут в-в-вроде этого, — продолжил Саймон. — Даже меньше. И оч-ч-чень дешевые. Могу п-п-по-спорить на что угодно.

Саймон называл этот жетон «кинопак». Он был убежден, что в ближайшем будущем появятся специальные приспособления, которые позволят людям проигрывать кинопаки дома по телевизору, — это будет не дороже, чем поставить пластинку на проигрыватель. Все люди станут смотреть кино дома по телевизору — нажал кнопку и смотри. Уже несколько лет ходили слухи о том, что ведутся работы над такой технологией; недавно на рынке даже появилась какая-то «кассета», которой прочили большое будущее в мире кино. Но то, о чем говорил Саймон, все еще было научной фантастикой, хотя он и не сомневался в близкой реальности всего этого.

— Люди будут п-п-покупать фильмы, к-к-ак, — он сунул «Милк Дадс» в очерченный шоколадной полоской рот, — к-конфетку. Нет п-проблем. Они будут их крутить п-п-постоянно во всех комнатах, все время. Вот т-т-тогда-то мы их и сцапаем по-настоящему. И мои фильмы будут самыми п-п-популярными.

Домой из школы в тот уикенд я возвращался в состоянии эмоциональной и интеллектуальной перегрузки. Образы из фильмов Саймона крутились перед моим мысленным взором, напоминая о том, что я видел истинный шедевр мерзости. Но впечатлениям от фильма мешали мысли о тех планах, что поведал мне Саймон. Я мало понял из того, что он говорил о возможностях видеотехнологии, но уже знал: ко всему, что говорят сироты об искусстве кино, нужно относиться с полной серьезностью. Их умение манипулировать этим средством было ужасающим.

И в то же время, если верить Саймону, все, чего добилась его церковь с помощью кино до настоящего времени, было ничто в сравнении с их ближайшими целями. В течение нескольких следующих лет сироты собирались освоить новую территорию — мир видео, обзаведясь при этом еще более мощным психологическим оружием. Большую часть пути до Лос-Анджелеса я пытался сосредоточиться на этой мысли, осознать ее значение. Теперь я понимал, что амбиции Саймона простирались гораздо дальше карьеры режиссера-авангардиста. Он связывал свою судьбу с новой технологией, которая вскоре будет открыта для самых крайних форм художественных изысков.

С тем, что он говорил, спорить было затруднительно. У нас началась Эпоха вседозволенности. Границы вкуса и разума рушились повсюду. Так почему же я должен был сомневаться в том, что если будет изобретено средство, позволяющее принести порно и кровь рекой в каждый дом, то это не будет сделано? Возможно, изобретатели из числа сирот уже вовсю работают над этим проектом. А когда придут новые Темные века и уляжется пыль, поднятая их наступлением, то все увидят маленького, белого, как снег, и с розовыми, как у кролика, глазами Антихриста, Саймона Темного, который протягивает всем жетончики с кошмарами, рожденными его больным воображением. До сего дня только я один из неверных, не принадлежащих к узкому кругу избранных катаров, знал об этом пришествии новых времен. И что же ты собираешься с этим делать, профессор Гейтс, ты, единственный, кто может рассказать всю историю кино — от Люмьера к Данклу, от света к тьме? Или тебе уже все равно?

Эти мысли и не давали мне покоя в ту ночь, когда Жанет обвинила меня в сексуальной несостоятельности. Я мог бы попытаться объяснить ей, что моему бедному равнодушному члену не дает подняться тяжкий груз — забота о будущем цивилизации. Но не стоило прибегать к этой уловке, потому что она была права, как может быть права в таких делах только женщина, делящая с тобой постель. Меня оскопили саймоновские дети канализации — они и все те ужасы и отчаяние, которыми кино наполняло мои чувства. Я был напитан саймоновским нигилизмом, который призвал меня в ряды последователей Великой ереси. И в результате прекрасная юная плоть Жанет стала мне отвратительна. Мне было невыносимо прикосновение к ней, ее запах, ее близость. Мы, конечно же, должны были расстаться.

Это случилось три дня спустя. Все было прилично и по-дружески. Шикарно одетый человек средних лет по имени Барри заехал, чтобы забрать скромные пожитки Жанет и перевезти их в его кондоминиум в Сенчури-Сити. Я смутно помнил его по давним студийным вечеринкам. Он работал на студии Диснея администратором низшего звена; о знакомстве с ним Жанет рассказала мне несколько недель назад. Смерив Барри откровенно желчным взглядом, я пришел к выводу, что Жанет слишком хороша для него. Правда, с другой стороны, всех, кого я встречал в кинопромышленности, сопровождали женщины, которые были для них слишком хороши. Так или иначе, но Барри казался обходительным и вполне цивилизованным, из чего я сделал вывод, что он будет обращаться с ней по-человечески, а через некоторое время передаст ее следующему в гораздо лучшей форме, чем получает от меня.

Жанет уходила с облегчением, но радости не испытывала. Она проявила искреннюю озабоченность, когда я поцеловал ее на прощание — вероятно, самый теплый мой поцелуй за многие месяцы.

— Помни, о чем я тебя предупреждала, — сказала она.

— Ты была права, — ответил я. — Я собираюсь бросить свои занятия с Саймоном.

Когда она услышала это, в ее полных слез глазах внезапно зажегся свет.

— И тогда может быть…

— Тогда… Я должен уехать на какое-то время.

— Уехать куда?

— В Нью-Йорк. Мне нужна помощь.

Она сразу поняла, что у меня на уме.

— Встретиться с?..

— Да. Встретиться…

Она поцеловала меня перед уходом.

— Я думаю, ты это правильно надумал.

Глава 27

Анджелотти

Успех пошел на пользу Клер. Под его влиянием она расцвела необыкновенно, словно заскорузлый кактус в пустыне, среди шипов которого никто бы не предугадал будущие цветы. Когда я познакомился с ней в долгие годы ее безвестности, она была несчастной женщиной, обиженной и полной зависти. Это проявлялось в приступах меланхолии, наступательном апломбе, воинственной самоуверенности по отношению ко всем и каждому. Подняв бунт против интеллектуального истеблишмента, а точнее, против безвкусицы того Лос-Анджелеса, который, по ее мнению, являл собой мещанские трущобы, она имитировала богемный стиль парижского левобережья{344}: волосы — нерасчесанные космы, одежда — неизменные грязновато-серые свитер и юбка. Я безумно влюбился в эту хмурую, неряшливую женщину, хотя уже тогда знал: привлекают меня в ней главным образом раны, оставленные в ее сердце долгими годами страданий. И все же на каком-то отрезке моего жизненного пути она была для меня живым символом отваги и вызова, провозвестницей необычных новых идей и запретного секса.

Та Клер исчезла навсегда. Годы, проведенные ею в Нью-Йорке, в корне изменили ее — и, должен признать, к лучшему. Если не считать устроенного ею блестящего вечера с Орсоном, она во время моих приездов никогда не уделяла мне времени больше, чем нужно для завтрака на ходу или стаканчика вина поутру. Но с каждым разом она выглядела все ярче, эффектнее, удовлетвореннее. Я радовался за нее. Трудно было представить Клер снисходительной, но именно такой она и стала, даже в рецензиях. Она больше не прибегала к язвительному презрению и не занималась эстетским препарированием, которое когда-то было фирменным знаком ее критических выступлений. Клер поняла, что подобная интеллектуальная акробатика привносит напряжение в статью, а дохода от нее хватает разве что на завтрак в нью-йоркском ресторанчике. Вместо этого она оттачивала тот стиль, который одновременно раздражал и очаровывал читателей. Хотя саркастическое острословие оставалось при ней, теперь Клер пользовалась им, чтобы помочь начинающим талантам: короткометражка, что-нибудь второстепенное, единственная заслуживающая похвалы роль в дряненькой постановке. У ее читателей возникало ощущение, что они соучаствуют с ней в отыскивании жемчужных зерен среди растущей кучи кинонавоза. Общаясь со мной, она не притворялась, что чувствует себя неловко, эксплуатируя плоды собственной популярности: несколько пользующихся успехом книг, лекции за хорошие деньги, приглашения на фестивали и конференции в Штатах и за рубежом. Теперь она с одинаковым удовольствием и путешествовала, и оставалась дома в купленной ею маленькой, но роскошной квартирке в районе Восточных Восьмидесятых улиц. Долгие годы она кипела гневом праведным из-за того, что мир никак не желает ее признавать. Теперь, когда мир воздал ей должное, она с благодарностью принимала аплодисменты.

Пусть неохотно, но я вынужден был признать, что к новой Клер вместе с успехом пришла сексуальность. Это было ничуть не похоже на ту пылкую богемную привлекательность, которая когда-то раздразнила мое мальчишеское вожделение. Теперь она обрела лоск уверенности, холеное изящество манер. Она стала стройнее и одевалась так, чтобы самым выигрышным образом подчеркнуть это. На заднем плане у нее всегда маячили любовник, а то и два, но не какие-то нищие студенты, а мужчины состоятельные.

Я чувствовал себя ископаемым из доисторической эпохи в ее жизни, и поэтому длинное и взволнованное письмо о Саймоне, сиротах и катарах начал с извинений. Жанет я не назвал, но намекнул на необычное деморализующее воздействие, которое оказывают на меня эти фильмы. Я знал, что могу показаться безумцем, но меня это уже не волновало. Вопрос уже вышел за чисто научные рамки — это был крик о помощи. И я хотел, чтобы она поняла это.

К моему удивлению, Клер позвонила мне в день получения письма. Это было краткое, но настойчивое приглашение, выраженное в откровенно заботливом тоне.

— Дорогой, не исключено, что ты влип гораздо сильнее, чем тебе кажется. Я хочу увидеться с тобой немедленно. Ты сможешь приехать поскорее?

— Как поскорее?

— Сейчас. Завтра. Можешь?

— У меня ведь лекции. Нужно будет…

— Заяц, я за тебя волнуюсь.

Она за меня волнуется! Тон ее заставил меня забеспокоиться еще больше.

— На следующей неделе. В самом начале.

— Номер в отеле не заказывай. Остановишься у меня. Только не откладывай. Это важно.

Клер сказала, что нам «важно» встретиться. Я ушам своим не верил. Меньше всего рассчитывал я услышать от нее дежурное утешение. Но ее голос по телефону вселил в меня надежду. Может быть, у меня будет возможность излить душу.

Что я и сделал. Только излил ее не Клер, а незнакомцу, который, как выяснилось, знал мою историю лучше, чем она.

Прилетев в Нью-Йорк, я сразу же направился к Клер, где мне были обещаны скромный стол и долгий вечерний разговор. Но к моему глубокому разочарованию, выяснилось, что обед вовсе не пройдет á deux[52]. Там оказался кое-кто еще — темноволосый, очень худой, но поразительно красивый человек лет под пятьдесят, одетый в мешковатый черный костюм и свитер с высокой шеей. Его волосы, в которых поблескивала седина, являли собой курчавую, косматую гриву, которая, ниспадая, переходила в неровную короткую бородку и усы. Английский его был настолько хорош, что акцент почти не слышался. Клер называла его Эдди. Я бы и не догадался, что он итальянец, если бы Клер не назвала фамилию — Анджелотти.

— Эдди — новый киноархивист в Нью-Йоркском университете, — сообщила она мне.

— Стараниями Клер, — признал Эдди, — Она меня им просто навязала.

Не без укола хорошо скрытой ревности я решил, что Эдди — ее новый любовник. А, собственно, почему бы и нет? Внешне он был очень привлекателен и явно неплохо владел искусством той словесной пикировки, которая нравилась Клер. Эта парочка вела через стол разговор о кино — ни дать ни взять мастера пинг-понга: быстрые, замысловатые подачи симпатий и антипатий, и каждое суждение с сильной подкруткой. Сильно надкусанным яблоком раздора в тот вечер было посмертное скандальное творение Пазолини, которое они смотрели накануне вечером, — «Сало́{345}», грандиозная кульминация фестиваля садистских фильмов, ставшая самой горячей темой для киноманов. Мне показалось, что они с предыдущего вечера так и не прекращали своего спора. Эдди считал, что этот фильм — бесспорно, антифашистская декларация.

— Ни в коем случае, — горячо возражала Клер. — Он понравится фашистам. Это полная капитуляция перед их эстетикой. Красота жестокости. К тому же с музыкой Карла Орфа{346}. Если бы его показывать персоналу Бухенвальда, был бы многомесячный аншлаг.

— Но этот фильм, — стоял на своем Эдди, — сделан с определенным формалистическим интересом к деталям, который объективным образом дистанцируется…

Клер была категорически против.

— Эдди, я тебя умоляю! Ты никогда не победишь зверя, показывая ему, какой он есть на самом деле, и уж меньше всего, показывая «объективно». Он гордится тем, что он такой. Ему это нравится. В этом и состоит суть садизма — он за пределами такого понятия, как стыд. Фильмы вроде «Сало» взывают к тем же чувствам и во всех остальных. Единственный способ победить фашизм, это снова и снова показывать людям, чего в нем нет. А в нем нет радости, любви, невинности. «Пение под дождем»{347} — вот самый сильный антифашистский фильм.

Отвергнув этот довод, Эдди повернулся ко мне. Он сказал, что Клер высидела полчаса, а потом стала уговаривать его уйти.

— Возможно, местами натурализм слишком уж силен, — уступил он, но в его голосе слышалась снисходительность.

— Да, слишком, согласна, но не для глаз, — возразила Клер. — Для носа. Ты не почувствовал, что по залу так и тянет блевотиной? На самом деле это вселяет надежду — среди ходящих в кино есть еще люди, которых выворачивает наизнанку. Мера инстинктивной цивилизованности. А я уже было перестала надеяться. Или в «Транс-Люкс Исте» всегда так воняет? Как бы там ни было, но я успела уйти, не внеся своего вклада.

Добрая, прежняя Клер — тот же самый непримиримый дух, сражающийся за Добро, Истину и Красоту. А я снова вернулся в ее жизнь с сообщением, что нас ждет кое-что похуже, чем «Сало». Саймон Данкл — импресарио Зла, Лжи и Уродства.

Обед был в самом разгаре, когда я пришел к выводу, что ошибся насчет отношений между Клер и Эдди. В разговоре между ними слышались нотки, свидетельствующие о совсем недавнем знакомстве и чисто научном интересе друг к другу. Клер тем временем ни словом, ни намеком не давала мне понять, кто такой Эдди, разве что сообщила, что годом раньше они познакомились на симпозиуме сценаристов в Милане. У меня было такое впечатление, что Клер всеми силами старается обратить познания Анджелотти мне на помощь. Ее легендарный десерт (шарлотка с горой крема — одно из любимых моих лакомств в прежние дни) впечатлил меня, но в то же время ввел в недоумение. Ведь Клер прекрасно знала, что я перелетел через всю страну не для того, чтобы провести вечерок в разговорах о кино, пусть даже искрометных. Наконец я с легким нетерпением решил направить беседу в нужном мне направлении. Мой вопрос было довольно неуклюжим, но я просто вывалил его на стол.

— Я как-то читал книгу, написанную неким Анджелотти. Случайно не ваш родственник?

Его фамилия, которую назвала Клер, представляя нас, не прошла для меня незамеченной. Поскольку он не был похож на священника ни одеждой, ни разговором, ответ, который я услышал, был для меня полной неожиданностью.

— Моя маленькая монография о манихейцах? Любопытно, что она попалась вам на глаза.

Клер бросила на меня притворно рассерженный взгляд.

— Ну вот, ты испортил мой сюрприз. Отец Анджелотти — член Oculus Dei.

Сердце у меня екнуло, но я попытался скрыть волнение.

— Ах, так? Вы были знакомы с отцом Розенцвейгом?

— Один из самых наших воинственных членов, — ответил Анджелотти; он бесстрастно прореагировал на это имя, — Талантливый человек, хотя, боюсь, что он перебрал. Он умер недавно — вам известно?

— Да. Печальная смерть. Я приезжал к нему в лионскую клинику незадолго до его кончины.

— Правда? И что же вас туда привело?

— Интерес к творчеству Макса Касла. Но это было безнадежно. Розенцвейг уже стал невменяемым.

— И тем не менее я уверен, что он по достоинству оценил ваш приезд. Никто из нас не отважился там появляться, и вы наверняка понимаете почему.

— Никто «из нас»? И сколько же вас?

Анджелотти печально вздохнул.

— Всего ничего. Нас уже, пожалуй, и группой-то назвать нельзя. Я поддерживаю связь с четырьмя-пятью людьми. Встречаемся мы редко и никогда не собираемся больше чем втроем. Мы проявляем умеренность. То есть все, кроме Розенцвейга. Но он дорого заплатил за свою непримиримость. Бедный старик.

— Вообще-то, — сказал я, — я вам точно могу сообщить, насколько он был беден. Как это ни странно, но я его наследник. После смерти старика мне прислали все его бренные пожитки.

Я увидел, что это сообщение вызвало интерес Анджелотти.

— Что-нибудь важное?

— И даже бесценное. Кипа вонючей одежды и поеденных плесенью книг. Там-то я и нашел вашу брошюру.

— А греческой книжечки там случайно не было?

— Была. Я привез ее с собой. Ее и другие вещи. Не одежду, конечно. Книги, брошюры, блокноты.

Клер удивленно взглянула на меня.

— Мне, что ли, привез?

— Я думал — привезу что есть, чтобы говорить предметно.

— Если они вам не нужны, — сказал Анджелотти, — я бы их взял. Я пытаюсь собрать небольшой архив. Труды наших членов, их личные библиотеки, всякое такое.

— И вы полагаете, что греческая книга имеет какую-то ценность?

Он пожал плечами.

— Только для специалистов. Речь там, видимо, об учении гностиков. Я знаю, что у Розенцвейга была такая работа.

— Вы, кажется доминиканец?

— Бывший, я бы сказал. Сам я себя по-прежнему считаю доминиканцем. Но официально я лишен сана, как и все доминиканцы. Как вам известно, наши взгляды не приветствуются церковью.

Мы закончили десерт. Странно, но Клер, которая всегда была не ахти какой хозяйкой, быстро удалилась мыть посуду. Несколько минут спустя она появилась в жакете.

— Мне сегодня нужно посмотреть одно кино и побывать на вечеринке, где меня попытаются напоить, чтобы я написала благоприятную рецензию. Но у вас с Эдди наверняка найдется, о чем поговорить.

Меня ее уход встревожил.

— Я думал…

Она подошла и похлопала меня по щеке.

— Я думаю, тебе сначала нужно поговорить с Эдди. Я все это уже знаю. Но мы непременно поболтаем до твоего отъезда. Постараюсь вернуться часам к двенадцати. Дождись меня. — Она поднялась на цыпочки, чтобы чмокнуть меня в щеку. Она надушилась — моя Клер! И тут я услышал ее шепот — прямо мне в ухо: — Можешь ему верить.

Так я оказался один на один с монахом-итальянцем, который в квартире Клер, видимо, чувствовал себя как дома. Он знал, где взять выпивку, принес несколько бутылок и налил по коньячку.

— Она такая странная — Клер, — сказал он. — Слушает, что я говорю, но верит, мне кажется, только наполовину, а может, и того меньше. Иногда она просто посмеивается. Но потом просит рассказать еще.

Я устроился напротив него в глубоком кожаном кресле. Нас разделял кофейный столик.

— Она любит кино, — объяснил я, — Подозреваю, мы с вами знаем кое-что о предмете этой любви, о чем сама она не желает слышать. Это как обманутая жена, которая и хочет и не хочет слышать об изменах мужа.

Он кивнул.

— Пожалуй. Жаль. Она могла бы быть нам полезна.

— Единственный известный мне член Oculus Dei был сумасшедшим, — сказал я, — Вы сумасшедший?

— Разве я был бы тогда другом Клер?

— Вы мне расскажете о средневековом кино?

Он рассмеялся.

— Я думаю, вы о нем уже знаете. Магический фонарь тамплиеров, флипбуки, манихеев…

— Ступеньки к творениям Макса Касла.

— Магистра этого искусства. А теперь он вашими неустанными трудами обрел посмертную славу и снова готов внедрять свою ересь в общественное сознание.

— А Саймон Данкл.

— А вот тут вам придется рассказать кое-что мне. — Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил конверт. Мое письмо Клер. Положив его на кофейный столик, он сказал: — Клер сочла возможным дать это письмо мне. Она решила, что это будет полезно. — Анджелотти был достаточно проницателен и заметил мое негодование. — Я пытался опускать то, что касается личных отношений. И в любом случае не забывайте — я ведь священник. Я питаю уважение к тайнам, доверенным мне.

Я напомнил ему, что не просил его выслушивать мою исповедь, но потом спустил вопрос на тормозах. Он был человеком вежливым и вид имел сочувствующий. Да и Клер просила меня ему довериться.

— Вы не знали о Саймоне? — спросил я.

— Очень немного. Что на него сироты возлагают большие надежды, что это их первая серьезная попытка после Касла подготовить крупного режиссера — все, что мне известно. Но его работы — те, что я видел, — кажется, пока еще очень ученические, настоящий андерграунд. Я понятия не имею, насколько серьезно нужно к этому относиться.

Прежде чем выложить известное мне, я решил вернуться к началу. К отдаленному, исходному, первобытному, доисторическому началу, если только он мог сопровождать меня туда.

— Когда все это началось — сироты, ересь? В семнадцатом веке? В тринадцатом?

Анджелотти поудобнее устроился в своем кресле, сделал большой глоток коньяка, потом устремил взгляд в потолок.

— Откуда все началось?.. Для наших целей или, по крайней мере, для моих целей нам нужно вернуться к тезке Саймона. Вы ведь встречали это имя — Симон волхв?

Да, встречал. Я выдал Анджелотти краткую справку.

— Первый христианский еретик, соперник самого Иисуса; некоторые считают его Антихристом, — Анджелотти кивнул. — Далеко нам придется отправиться, да? Две тысячи лет?

Анджелотти усмехнулся.

— Ну, если верить дуалистам…

Я знал этот термин, но попросил Анджелотти объяснить его.

— Так мы называем наших друзей-еретиков, не проводя различий между их многочисленными сектами, культами и школами. Было довольно много религиозных дуалистов, но центральная доктрина у всех них одна. Duo Sunt. Есть двое. Два бога, а не один. Все остальное вторично. А что касается дуализма, он восходит к самому началу времен. К мироустройству. Как учение, он обнаруживается и в самых древних суевериях и в сегодняшних последних новостях.

— В последних новостях?

— Вера в существование врага. Она повсюду, вокруг нас. Коммунисты. Мафия. Черные. Евреи. Уличные банды. Это все вариации на древнюю тему. Мы, хорошие, против Них, плохих. На этом, конечно, и играют дуалисты; этот страх, наверно, так же стар, как тени в пещерах предков. Что там — в глубине? Что затаилось в темных уголках — вот сейчас выпрыгнет и убьет. Каждый ребенок рождается со страхом перед чем-то абсолютно непохожим на него. А отсюда произрастают великая ненависть и великое отчаяние: убеждение, что зло непобедимо, что мы перед ним бессильны. Это козырная карта дьявола.

Он вздохнул и отхлебнул еще коньяка, потом спросил, не буду ли я возражать, если он закурит. Он достал изогнутую сигару, обмакнул ее в коньяк, закурил и с удовольствием затянулся.

— Ах, эти маленькие радости… Моя слабость.

— Ну что ж, — сказал я, — начнем с Симона волхва. Вы хотите сказать, что история сирот восходит к нему?

— Нет, тогда они не были сиротами. Но кое-кто из их предшественников именно тогда и появился. И уже в те времена мы встречаем маленькие флипбуки, которые использовались как средство обучения, катехизис. Мир — как борьба Темного Бога с Богом Света. Молодая церковь делала все возможное, чтобы искоренить эту ересь, где бы та ни появлялась.

— Но безуспешно.

— Увы — да. В мире всегда находился уголок, где дуалистическая зараза могла найти себе прибежище, в особенности если ее носители уходили на восток или в пустыню. В более поздний период наибольшее гостеприимство они встречали в мусульманских землях, откуда могли совершать свои бесконечные набеги на Европу — в Южную Италию, на Балканы, на юг Франции.

Все это было предысторией великого крестового похода против альбигойцев. Это можно было пропустить — история была мне знакома.

— А что стало с ними после крестового похода?

— Борьба против альбигойцев была самым решительным действием церкви. И тем не менее нам известно, что кое-какие катарские элементы уцелели.

— Под элементами вы подразумеваете людей.

— Да, людей.

— Которых церковь уничтожала, сжигала…

Его глаза застила печаль, но голос остался твердым, хотя и с извиняющейся ноткой в нем.

— То были жестокие времена.

— А вам бы хотелось, чтобы крестовый поход уничтожил всех катаров до единого?

Его глаза смотрели на меня со всей искренностью — взгляд человека, который делал мне жуткое признание.

— До полного успеха оставалось совсем немного. Достигни они своего, возможно, это было бы и к лучшему. А так руки церкви оказались запятнанными кровью, но без пользы.

— Без пользы? Какая польза? Убийство детей, женщин…

Анджелотти оставался тверд, но печаль в его голосе слышалась безошибочно.

— Вы знаете, чему учат дуалисты? Тому, что физический мир — зло, а земля, на которой мы живем, — ад. Это мерзкое учение. Предположим, все это можно было бы искоренить семь столетий назад актом невыразимой жестокости, одним справедливым ударом. Вы бы теперь, оглядываясь в те времена, сожалели о случившемся?

В его вопросе мне послышалась лукавая нотка, словно Анджелотти знал, на какую почву упадет его откровенность. Я сразу же вспомнил о «Грустных детях канализации» Саймона Данкла. Верно, если бы крестовый поход завершился полным успехом, то мир, возможно, был бы избавлен от этого падения в пропасть безнадежности. Неужели я здесь защищал именно это — право Саймона искажать жизнь, показывая ее невыразимо мерзкой? Мой ответ был лучшим, что пришло мне в голову.

— Я не верю, что можно уничтожить идею, убивая ее сторонников. Эта идея так или иначе выжила бы где-нибудь, независимо от количества пролитой крови.

Анджелотти мрачно кивнул.

— Хороший ответ. Так давайте же согласимся, что старый Папа Иннокентий принял абсолютно неверное решение, предприняв этот крестовый поход. Ошиблись и члены моего ордена, которые, как вам известно, создали инквизицию. Поверьте, что я здесь говорю отнюдь не в защиту тех давних жестокостей. В то время святой Франциск{348} надеялся обратить еретиков добротой и проповедью. Мне хочется верить, что такой выбор сделал бы и я.

Я сдался, поняв, что ничего не получу от пикировки с Анджелотти, которого в конечном счете церковь изгнала из своих рядов.

— Значит, — продолжил я, — сироты восходят к уцелевшим катарам.

— Можно сказать и точнее. К трем старейшинам, которые успели бежать из Монсегюра перед тем, как его сровняли с землей шестнадцатого марта тысяча двести сорок четвертого года…

— К святому Арно Уцелевшему… и двум другим, — добавил я. Анджелотти уважительно и в то же время недоуменно посмотрел на меня. Я ответил на его подразумевавшийся вопрос, — Над алтарем в часовне в Цюрихе есть такая картина.

— Вы ее видели?

— Да. Мне объяснил ее смысл доктор Бикс.

— Да, Бикс. Важная фигура. И он вам сказал?..

— Ничего толком он мне не сказал. Он не очень разговорчив.

— Эта история довольна драматична. Они были на волосок от гибели — бежали во тьме ночной в последний момент перед штурмом. Потом эти трое направились в три далеко отстоящих друг от друга города — Толедо, Аахен и, возможно, в Прагу. Ходят слухи, что они взяли с собой главное катарское сокровище. Другие говорят, что, кроме одежды, у них с собой ничего не было, и они жили в нищете, попрошайничали на дорогах. Понемногу вокруг старейшин стали собираться маленькие группки беженцев — голодных, оборванных, испуганных. Самый большой приход составлял не больше десятка человек. Все, кто остался. По договоренности старейшины тайно встретились снова через три года в деревне под Барселоной — на безопасной территории. Они встретились в годовщину резни в Монсегюре. Печальный повод. С этой встречи (с Геронского совета, как называют его дуалисты) и берет свое начало возрожденная катарская церковь. Там были составлены все их земные планы. Впрочем, скорее их можно назвать подземными, подпольными. Главное решение принято. Церковь альбигойцев станет тайной, церковью в изгнании, она никогда больше не заявит открыто о своем существовании, никогда не будет открыто принимать в свои ряды верующих или проповедовать свое учение. Но в то же время она продолжит выполнять свою миссию: находиться в первых рядах борцов против Бога Зла.

Но как это возможно, если инквизиция упрямо продолжала делать свое дело? И тогда старейшины прибегли к дерзкой хитрости. Они стали готовить небольшие отборные группы молодых катаров для проникновения в один из рыцарских орденов. Тамплиеров они выбрали потому, что те были богаты и влиятельны. Но как вам известно, папство вскоре догадалось о плане катаров. Церковь не колебалась и нанесла по тамплиерам смертельный удар. Но и тут кое-кто из выживших перебежал в другие ордена — к госпитальерам, к мальтийским рыцарям. Их преследование продолжилось и там. В конечном счете от этой стратегии отказались. Военные ордена были слишком известны, слишком близки к римской курии.

После этого наступил почти двухсотлетний период, о котором мы почти ничего не знаем, — где и как выживали еретики. Мы полагаем, что они образовали маленькие, разбросанные по всему свету группки и нередко выдавали себя за правоверных католиков. Наконец в семнадцатом веке, в хаосе Тридцатилетней войны, они снова всплыли на свет божий — на этот раз в виде благотворительной организации — Сироток бури. Это становится их новым лицом в глазах общества и их миссией — спасение детей. А после войн по всей Европе остается множество детей, нуждающихся в спасении. Ах, как похвально, что эти добрые христианские души пришли на помощь невинным детям и позаботились о них. Во времена потрясений никто не может быть уверен в чьей бы то ни было религиозной ориентации. Расплодилось такое множество всяких сект, на улицах появилось столько пророков с выпученными глазами, возникло столько милленаристских культов. Нередко сирот принимали за католический религиозный орден — путаница продолжается и по сей день, а им это на руку, как покровительственная окраска.

Как бы там ни было, они приносят столько пользы, что узнать об их целях никому и в голову не приходит. А у них глубокие корни. Выясняется, что сиротские приюты избавляли дуалистов сразу от нескольких проблем. Они позволяли им рекрутировать новых членов в нежном юном возрасте, когда ум еще не сформировался. А ведь вам известно, что все сироты воспитываются в катарской вере. Подумайте об этом. Церковь, которая имеет полный контроль над образованием и воспитанием каждого из своих членов на протяжении четырех столетий. Кроме этого, им нужно было решить проблему естественных человеческих желаний. Ведь вы знакомы с катарским учением?

— Да. Они желают стать «евнухами царства Божьего». А это означает отказ от сексуальных отношений.

Анджелотти поправил меня.

— Не совсем так. Да, есть катары — так называемые совершенные, — которые полностью отвергают для себя секс, как безбрачные священники у католиков. Но остальным членам церкви делается поблажка. Необходимая уступка слабостям плоти. Вы знаете, мне рассказывали, что сексуальность катаров может принимать самые причудливые формы. Некая разновидность западной тантрической йоги. Вам известно, что катары не отличаются пуританским ханжеством, когда заходит речь о телесных удовольствиях. Нет, они возражают только против размножения. Вот именно в этом наши церкви и расходятся самым решительным образом. И в самом деле, вы никогда не задумывались: почему наша церковь так возражает против контрацепции? Потому что мы рассматриваем ее как часть катарского заговора. Мы не допустим, чтобы они одержали победу на этом фронте. Итак, вы видите, что их позиция такова: сексу — да, деторождению — нет. Это порождает очевидную проблему. Как наши друзья поколение за поколением пополняют свои ряды?

— Воспитывая сирот.

— Именно. А там, где имеется такая возможность, они создают сирот.

— Уж не хотите ли вы сказать, что они убивают родителей?

— Нет-нет, они против кровопролития — даже крови животных не проливают. Они строгие вегетарианцы. Не позволяют себе даже мяса и яиц. Но известно, что они похищают детей. Или покупают.

— Покупают?

— В Третьем мире есть страны, где такое возможно. Видите, как все здорово получается? Ряды катаров в достаточной мере пополняются из сиротских приютов людьми, которые с младых ногтей воспитываются в Великой ереси.

Анджелотти говорил ровным, переливчатым баритоном, который придавал всему сказанному им полнейшую достоверность. Слушая его рассказ, я понимал, что не в силах противостоять его убежденности. Но оставались еще вопросы, которые я должен был задать.

— Послушайте, мне вот что постоянно не дает покоя. В глазах церкви сироты являются еретиками. В этом нет никакого сомнения, верно?

— Верно.

— Хорошо. Но ведь есть особенно зловредные еретики, которые творят свое зло сегодня, среди нас. И вы говорите, что церковь все о них знает, потому что вы — я имею в виду Oculus Dei — вот уже около века бьете тревогу в стенах Ватикана. Но церковь-то ничего не предпринимает. Напротив, она обращает свой гнев против вас. Осуждает вас, лишает сана. Почему?

Анджелотти скосил на меня глаза, в которых появились веселые искорки недоумения.

— А вы чего ждали?

— Что церковь прислушается к вам, поверит, обрушится на отступников. Разве не церковь в свое время учинила бойню альбигойцев, истребив их до последнего мужчины, женщины, ребенка.

— Но такой возможности вроде бы больше не существует, а?

— Но ведь есть другие способы нанести по ним удар. Папа мог бы сказать свое слово, осудить еретиков…

— А чего бы он добился, сделай это? Что церковь еще раз обвинили бы в нетерпимости? А потом, неужели вы и в самом деле верите, что кого-нибудь в современном мире волнует ересь? Если церковь еще раз начнет подвергать анафеме еретиков, то где остановка? С точки зрения церкви еретиками являются лютеране, баптисты, трясуны-пятидесятники. Ну и что? Кого это волнует? Даже лояльные правоверные католики не хотят возрождать старые споры.

— Но людей, несомненно, взволнует, если они узнают, что фильмы — фильмы, на которых они выросли и которые смотрят их дети, — используются маленькой группой заговорщиков как инструмент обращения в свою веру.

Анджелотти горько усмехнулся.

— Вы когда-нибудь замечали, что происходит, если в споре использовать аргумент о заговоре? Все, что вы говорите, автоматически дискредитируется. Почему? Да потому что никто из благонамеренных людей в такие вещи не верит. Слухи о заговорах используются только шарлатанами или чокнутыми, вроде бедняги Розенцвейга. Только произнесите это слово, и вы сразу окажетесь под подозрением. Вы можете себе такое представить — Папа произносит пламенные речи о семисотлетней ереси и при этом ожидает, что его будут воспринимать серьезно? Да он бы стал посмешищем, — Анджелотти сделал добрый глоток коньяка, — Но даже если бы у церкви и хватило духу, то она бы не смогла высказаться свободно.

— Почему?

Лицо Анджелотти помрачнело еще на несколько пунктов.

— Вы и представить себе не можете, как мне тяжело говорить об этом. Мы, конечно же, знаем, что все созданные человечеством институты обречены быть несовершенными. В руках грешных людей ничто не может оставаться непогрешимым. И в то же время разве наш Господь не сказал: «врата ада не одолеют ее»{349} — церковь, Его церковь?

Теперь он, казалось, смотрел куда-то вдаль за моей спиной. В глазах его появился блеск, причиной которого вполне могли оказаться слезы.

— Вот как обстоят дела, мой друг. Слушайте внимательно. Где-то в мире есть коробка. Не очень большая. Размером с небольшой чемодан. Возможно, она покоится в хранилище какого-нибудь швейцарского банка глубоко под Альпами, где переживет даже атомный апокалипсис. По крайней мере, так я это всегда себе представлял. Где именно спрятана коробка — величайшая тайна нашего времени. Есть еще только одна тайна, приближающаяся по важности к этой: у кого хранятся ключи от коробки? Я говорю «ключи», но, может, это всего один ключ. Возможно, есть только один человек, который способен найти ключ и открыть коробку. Но кто он такой — тайна за семью печатями, и рядовые сироты хранят ее так фанатично, что скорее умрут все до последнего, чем назовут его имя.

— И что же в этой коробке?

Здесь Анджелотти тяжело сглотнул, словно у него ком встал в горле, заперев все слова.

— Стыд. Грязь. Разврат. Нравственный ужас. Какую форму принимает ужас? По большей части форму цифр. Сплошных цифр. Суммы денег. Номера счетов. Депозиты. Квитки от чеков. Платежи. Вклады. Ценные бумаги. Бонды. Займы. Долги. Эти цифры сопровождаются именами, датами, сообщениями о встречах, соглашениях, сделках. А также протоколы судебных заседаний, аффидевиты, признания на смертном одре, отчеты всевозможных следователей. Какая-то часть этих материалов очень стара, пожелтела от возраста. Но я предположил бы, что теперь там есть и более современные виды документов. Фотографии, ксерокопии, магнитофонные ленты.

Он замолчал, чтобы понять, как я реагирую на это. Я отвечал ему полным недоумением, совершенно не понимая, что он имеет в виду. Он налил себе еще коньяка и продолжил.

— Римская церковь — богатая организация. Это известно всему миру. Но насколько она богата, каковы источники этого богатства, и в каких целях оно используется — вот этого мир не знает. Эти сведения Церковь хранит куда как тщательнее, чем тайну исповеди. Но эти усилия не увенчались успехом. Сироты знают. Да, они работали тонко и довели дело до конца, на протяжении многих веков, документируя невидимые финансы Ватикана. В этой коробке можно найти бумаги, относящиеся к сделкам папства с домом Фуггеров{350} до отплытия Колумба в Новый Свет. Сговор с венецианским дожем во времена скандального Четвертого крестового похода{351}. Махинации с сарацинскими ростовщиками и мусульманскими монархами. И чтобы не забыть то, как распорядился Ватикан богатствами тамплиеров, — все это тоже там. Гнусность, не поддающаяся описанию. Дела на грани предательства веры. Да, но как давно это было. Сегодня такие загадочные материи представляют разве что антикварный интерес. Но в той коробке есть и более современные документы, и не менее гнусные. Куда уж гнуснее. Хуже, чем просто противозаконные. Деяния такие омерзительные, что для них даже не придумано кары в законах. Чтобы скрыть такие вещи, идут на убийство. Прибыльные вложения в самые отталкивающие предприятия. Деньги, заплаченные убийцам, головорезам, душегубам. Драгоценности, взятые в залог у самых кровавых режимов на планете. Займы правительствам, которые под их обеспечение дают золото, выплавленное из зубных коронок. Вы меня понимаете?

— Я не католик, — напомнил ему я, — и такие вещи меня не особо трогают. Но, откровенно говоря, я потрясен. Вы хотите сказать, что все это — правда?

— Ватиканские власти, конечно, большую часть этого начнут оспаривать. Но я вас уверяю, Джон, даже если одно обвинение из десяти истинно, то и этого вполне достаточно. Достаточно, чтобы католическая церковь не отмылась до конца времен. И есть все основания считать, что истинно не только каждое десятое обвинение, а гораздо больше. А может, и все. Подумайте о множестве веков, когда церковь накапливала богатство и могущество. Кто контролирует это богатство и могущество? Святая курия, действующая под покровом нерушимой тайны, камарилья безликих мужей, которые сами себе закон. А вы знаете, какого рода люди процветают в такой среде? Я встречался с ними, видел их в непринужденной обстановке, слушал их сплетни и рассуждения — нередко в пьяном виде. Соедините всего лишь две эти вещи — огромное могущество и абсолютную тайну, — и перед вами врата ада внутри церкви Христовой! Да, но выясняется, что тайна вовсе не была абсолютной. Нашлись и такие, кто оказался более коварным, более жестоким, чем беспринципные князья церкви. Иерархи другой церкви, извечные соперники, снедаемые безграничной ненавистью, готовые работать с безграничным терпением. Да, сироты проникли в sanctum sanctorum[53], где действовали с холодной, методичной яростью муравьев — они копали глубоко, собирали каждую крохотную частичку ватиканских мерзостей, сохраняли каждую крупицу испражнений. Потому что они знали — только это и сможет спасти их от уничтожения в тот день, когда Рим снова назовет их настоящим именем. Так почему же церковь не нанесет удар по своему ненавистному врагу? Да потому, мой друг, что этот враг, говоря прямо, имеет на нас компромат. Одно грозное слово папского престола, и сироты погребут собор Святого Петра под лавиной грязи — грязи, произведенной самим Ватиканом.

В течение нескольких следующих часов Анджелотти распространялся о преступлениях Ватикана, рассказывал мне, что ему было известно, о том, какими способами сироты выявляли и документировали эти преступления. Сироты внедряли в ряды самых высокопоставленных прелатов своих агентов, которые ждали тридцать, а то и сорок лет, чтобы выкрасть один-единственный документ, записать один-единственный разговор. Это была история церковного шпионажа, по своим масштабам превосходившего все, что мне было известно в мире современной политики.

Около часу ночи я услышал, как Клер открывает дверь. За все это время я так ни разу и не взглянул на часы. Клер, проходя по коридору, заглянула к нам.

— Продолжайте, продолжайте, не стесняйтесь, — сказала она, стоя в дверном проеме гостиной. Ее слегка покачивало, а глаза смотрели тускло. Туг я понял, что не видел Клер пьяной с прежних калифорнийских времен, хотя и знал, что она все так же не прочь выпить, — Я сейчас упаду. Вшивый фильм, но классная попойка. Можете оставаться здесь всю ночь. — Она скользнула по мне замутненным взглядом, затем, пошатываясь, подошла вплотную, наклонилась. — Мы поговорим завтра… выкроим время. — Она поцеловала меня долгим, прилипчивым поцелуем. Потом, словно признаваясь в преступлении, шепнула: — На самом деле я этой ночью должна была писать рецензию. Ни черта не помню из этого поганого фильма. — Она хихикнула и поцеловала меня еще раз; теперь ее губы задержались на моих на несколько двусмысленных секунд дольше, чем принято для дружеского поцелуя.

Я неуверенно напомнил, что привез ей на прочтение статью.

— О Саймоне Данкле… и обо всем остальном.

Я вытащил копию статьи из своего портфеля и протянул ей, но ее уже здесь не было. Она положила бумаги на кофейный столик, повернулась и неуверенной походкой направилась к двери, бормоча: «Завтра, завтра». Потом остановилась в холле, оглянулась и театральным тоном добавила: «Ведь завтра будет новый день»{352}. Скинув туфли, она зашлепала по коридору, фальшиво напевая мелодию, под которую произносились эти слова. Услышав, как закрылась дверь ее спальни, я постарался вернуться к нашему разговору с Анджелотти.

— И вы говорите, что это все вещи строго секретные, да? Откуда же тогда вам это известно?

Он печально улыбнулся одними губами.

— Грешен — было время, когда я вращался в этих внутренних кругах. Да, большую часть моей жизни в церкви я был, думается, тем, что можно назвать подающим надежды деятелем ватиканской элиты. Вы ведь слышали о кардинале Мазарини? Нет? Очень важная личность, очень влиятельная. А еще очень коварная. Прежние прелаты времен Медичи рядом с ним просто мальчишки. Я в течение восьми лет был его личным секретарем. Но и при всем при том мне потребовались еще долгие годы, чтобы во всем разобраться. «У нас есть враги», — говорит мне в один прекрасный день кардинал. Я получаю новую должность, и мне вменяется в обязанность одно из наиболее щекотливых дел, находящихся в ведении Мазарини. Наблюдение за сиротами. Я узнаю их историю. В архиве Ватикана есть масса документов насчет них — таким досье и ФБР могло бы гордиться. Правда, оно начинается со времен, предшествующих Американской революции. Исполняя свои обязанности, я наталкиваюсь на Oculus Dei. Нахожу одного из членов этого общества. Мы встречаемся. Встречаемся несколько раз. Меня изумляет то, что мне рассказывают. Но еще больше меня изумляет тот факт, что кардинал вовсе не изумляется. Да, ему известно про Oculus Dei. «Держитесь подальше от этих людей», — предупреждает он меня. Но почему? Ведь это все равно что не обращать внимания на сработавшую пожарную сигнализацию? Кардинал не доволен мной. Похоже, я его разочаровал. Вскоре меня освобождают от поручения. Я узнаю, что меня собираются направить куда-то в глухомань на новую должность. И начинаю расспрашивать свое начальство — задавать им тот самый вопрос, который сегодня поставили вы. Так понемногу я, собирая по фактику здесь и там, докапываюсь до истины. Церковь парализована своими грязными тайнами, она вынуждена молчать под страхом их раскрытия. Я, как мне теперь ясно, веду себя не очень благоразумно — не успокаиваюсь, продолжаю выспрашивать. Мазарини делает мне внушение, но безуспешно. И скоро я обнаруживаю, что меня вышвырнули вон, как и многих других до меня. Как Розенцвейга. Прежде он тоже был допущен в ближний круг Ватикана.

Он продолжал свой рассказ о странной, запутанной истории Oculus Dei. Мне такие подробности были ни к чему, но он рассказывал со вкусом, словно давно искал заинтересованную аудиторию. Эта организация, как мне стало известно, была рождена в стенах Ватикана во время Наполеоновских войн. Настоящее разведывательное подразделение, в задачу которого входила слежка за сиротами. Казалось, Анджелотти знал поименно всех членов Oculus Dei за последнее столетие. В определенный момент небольшой кружок наблюдающих за сиротами встревожился из-за происходящих событий. Это случилось в то время, когда на сцене появился первый зоетроп — инструмент для показа живых картинок. Oculus Dei поняли, что это не просто игрушка. То было изобретение сирот, предназначенное для внедрения в массы Великой ереси. Анджелотти был убежден: в Oculus Dei уже тогда прекрасно понимали, что последует за этими первыми кинематографическими экспериментами. Они потребовали, чтобы святой престол предпринял активные действия. Но Рим отказался. Вместо этого он запретил деятельность Oculus Dei, по крайней мере как официального учреждения церкви. Но некоторые члены разведгруппы не пожелали молчать. Они отошли от церкви и стали независимой, несанкционированной церковью организацией, ведущей крестовый поход против сирот.

— Можете себе представить, — продолжал Анджелотти, — насколько успешными были их попытки убедить людей в том, что игрушки вроде зоетропа и эдисоновского кинетоскопа грозят человечеству страшными бедствиями. «Колесо дьявола» — так Oculus Dei назвали изобретение Хорнера{353} — первую механическую анимацию. Но кто их слушал? Какой вред может быть от таких развлечений. И потом во многих частях столь просвещенного западного мира мои предшественники сталкивались с антиклерикальными предрассудками, в особенности если речь шла о католиках или, хуже всего, об иезуитах. Это был великий век науки и разума. А тут эти священники-вероотступники болтают что-то о какой-то древней ереси. Даже их собственная невежественная церковь отвергла их. Теперь вы понимаете, почему в определенный момент у членов Oculus Dei стало возникать искушение прибегнуть к другим методам.

— Например, похищение… убийство?

— Убийство — никогда, — поспешил заверить меня Анджелотти, — Насколько это известно мне.

— Но они похитили Лепренса, разве нет?

Он кивнул.

— Боюсь, что так. Бесполезный поступок. Лепренс был самым ярым апологетом кино своего времени, но его похищение ничего не дало. Слишком большое число изобретателей, антрепренеров и создателей фильмов уже работали вовсю. А публика была очарована новинкой и не желала от нее отказываться. До рождения кино оставалось всего ничего.

— А верно, что все самые важные изобретения были сделаны с подачи сирот, которые подкармливали идеями Эдисона, Диксона, Люмьера и всех других?

Он снова кивнул:

— Если и не все, то в достаточном числе, чтобы вдохновить остальных.

Время приближалось к трем ночи, когда мы наконец добрались до Саймона Данкла. Я пояснил, что, по моему соглашению с братом Юстином, я должен до публикации представить статью на одобрение ему и его начальству.

— Меня бы удивило, — возразил Анджелотти, — если бы они и вправду хотели от вас публикации.

— Возможно, что и так, — согласился я, — Уж поверьте, голову они мне морочили немало. Но мне думается, они хотят немного повысить репутацию Саймона. Как бы там ни было, но я не собираюсь придерживаться этого соглашения, — Я взял свой портфель, вытащил мою статью о Саймоне — рукопись на семидесяти с чем-то страницах — и положил ее на кофейный столик, — Я завершил эту работу. На прошлой неделе. Когда Клер попросила меня приехать, я решил все закончить, чтобы она могла прочесть. Работал по двадцать четыре часа в сутки. Это пока черновик, но главное в нем сказано. В примечаниях вы несколько раз встретите и свое имя. Послушаю, что скажет Клер, доведу до ума и опубликую, как только представится возможность.

Анджелотти перелистал рукопись.

— Я, конечно же, понимаю, что вы хотите увидеть свой труд в печати. Но мне в вашем голосе слышится тревожная нотка. Откуда она?

— Объяснение — здесь, в статье. Они сейчас ведут кое-какие работы, а потому, мне кажется, что нужно спешить.

— И что же это за работы?..

— Саймон собирается проникнуть на телевидение.

Впервые в этот вечер в глазах Анджелотти загорелось удивление. Мне не нужно было говорить ему о важности этого сообщения.

— И когда?

— Через некоторое время. Может быть, через несколько лет. Есть кое-какие технические проблемы. Видимо, сироты-изобретатели сейчас вовсю работают над ними.

Анджелотти издал тяжелый вздох.

— Фликер на телевидении. Ну и ну…

— Вы согласны, что я должен как можно скорее предупредить об этом общественность?

Он, прежде чем ответить, подумал некоторое время.

— Да. И тем не менее я бы сначала хотел прочесть вашу статью. Надеюсь, вы понимаете, что тут важно не ошибиться. Вспомните, как пытался достучаться до общественности бедный Розенцвейг. И что из этого вышло?

Это сравнение ошеломило меня.

— Но Розенцвейг был сумасшедшим.

Анджелотти снисходительно улыбнулся.

— В конце жизни — да. Но не всегда же. Он сошел с ума. А почему? Его свели с ума высокомерие, насмешки, презрение. Поверьте мне, когда-то он был таким же здравомыслящим, разумным и озабоченным, как мы с вами. Но когда он попытался донести свою озабоченность до мира…

— Я надеюсь, что вы согласитесь — мой стиль, мой подход, моя репутация делают меня чуть более заслуживающим доверия, чем Розенцвейг.

— Несомненно. Но, пожалуйста, не забывайте, что я вам говорил о том, как относятся к крикам о заговоре. Есть тайны, которые охраняют сами себя, потому что, даже будучи раскрыты, они не вызывают доверия.

Я согласился — здравая мысль в этом есть.

— Тем более нужно попробовать это на Клер. Ее реакция поможет мне найти правильный образ действий. И ваша тоже.

В этот поздний час Анджелотти решил поймать Клер на слове и воспользоваться ее предложением остаться на ночь — или на то, что от нее осталось. Он протянул руку и перелистал странички, потом спросил:

— Вы позволите мне познакомиться с ней завтра? Может быть, я смогу дать вам кой-какие советы. — У меня был еще один экземпляр. Я выудил его из портфеля и протянул ему. Он направился было к маленькой гостевой комнате, где у Клер стояла кушетка, но остановился в дверях и оглянулся. Может, мне не стоит оставаться. Вы будете ночевать с?.. — Он мотнул головой в сторону комнаты Клер.

— Вообще-то я собираюсь спать здесь, на диване, — ответил я, спрашивая себя — что он думает о моих отношениях с Клер.

— Понимаю. Тогда, может, вам лучше спать в гостевой комнате?

— Нет-нет, все в порядке, — заверил я его, стаскивая с себя туфли и расстегивая пуговицы.

Когда он ушел, я потратил несколько минут, пытаясь составить конспект того, о чем мы говорили. Большая часть из сказанного Анджелотти на самом деле сводилась к слухам и домыслам, хотя в его устах все это звучало увлекательно и убедительно. Но как и все остальное, что касалось сирот и Oculus Dei, это была история, не подтвержденная документально. Я вдруг с отчаянием понял: все, сейчас записанное мною, просто являло собой пространную версию того, что, дурачась, рассказывал мне когда-то Шарки в проекционной «Классик». И какова была тогда моя реакция?

Немного спустя я тихонько прошел по коридору к комнате Клер — я все еще был слишком взволнован, и мне не спалось. Я остановился у дверей и провел там несколько долгих мгновений, спрашивая себя — наберусь ли я смелости постучать. За дверью слышалось тяжелое, хмельное дыхание Клер. Будить ее в таком состоянии — себе дороже. И тем не менее даже этот приглушенный звук ее похрапывания дал толчок моим воспоминаниям; меня утешала мысль о том, что я нахожусь в такой близости от женщины, чья любовь когда-то подвигнула меня на это невероятное приключение, ведущее в пропасть отчаяния, страха и полной беспомощности. Я прижался лбом к ее двери и прошептал короткое заклинание: Клер, научи меня жить с этим злом.

Глава 28

2014

Я уснул только после того, как выпил несколько довольно больших рюмок виски. Оно подействовало гораздо сильнее, чем мне требовалось. Когда наутро я проснулся на диване в гостиной помятый, с затекшими конечностями и головной болью, часы показывали почти пол-одиннадцатого и в квартире никого не было. Клер оставила наскоро нацарапанную записку.

Очень занята. Буду поздно. Дождись меня, моя радость. Статью взяла. (Тяжелая, зараза! Кто же это напечатает?) Сегодня прочту. Обещаю. Эдди тебе позвонит. Спроси его про 2014. Это просто черт знает что.

2014?

Я жевал холодный завтрак, состряпанный мною из не очень богатых припасов Клер, когда позвонил Анджелотти. Смогу ли я встретиться с ним сегодня, попозже? Конечно смогу. Отлично. Он заглянет во второй половине дня. Я принялся перетасовывать свои ночные заметки, размышляя, какую их часть надо попытаться втиснуть в статью, уже и без того весьма пространную. Около четырех раздался звонок консьержа, который сообщал, что привезли заказ. Я сказал — пусть несут. Через несколько минут появился мальчишка-пуэрториканец — посыльный одного из лучших городских гастрономов — с двумя небольшими пакетами продуктов. К пакетам был пришпилен внушительный счет. Поскольку оплатить его, кроме меня, было некому, я расплатился, добавив непомерные чаевые, принятые в Нью-Йорке, а потом затолкал продукты в холодильник.

Я решил, что это заказ Клер, но когда час спустя прибыл Анджелотти, он первым делом спросил, принесли ли «наши продукты».

— Я взял на себя смелость заказать их для нас, — пояснил он, — В Нью-Йорке приличный дешевый ресторан — большая проблема.

Судя по тому, сколько я выложил за «наши продукты», приличные дешевые заказы в Нью-Йорке тоже были проблемой. Сообщать ли ему, насколько я стал беднее, расплатившись, недоумевал я. Ну да бог с ним, решил я наконец, передо мной все же служитель Господа, снабжающий меня массой полезной информации. Анджелотти о стоимости заказа так и не спросил.

Мы сели на те же места, что и вчера, но с новой бутылкой коньяка из бара Клер на столике между нами. Анджелотти вытащил экземпляр моей рукописи — на полях я увидел массу карандашных пометок.

Начал он с безудержной похвалы, но в ней мне слышались отзвуки серьезных оговорок.

— Ваша информация о Саймоне Данкле очень важна. Я понятия не имел, что он настолько сумел завоевать умы молодых. Это меня очень беспокоит. Его фильмы — в них суть катарского учения. Их послание почти прорывается на поверхность. Бог ты мой — мы зашли слишком далеко. Блестящий критический комментарий, очень убедительно. Я здесь вижу сильное влияние Клер — точность, этическая ясность… — Голос его замер, на лбу появилась глубокая морщина.

— Но и сомнения у вас кой-какие есть.

Он помедлил, потом стал осторожно — чтобы не задеть меня — излагать свои соображения.

— Есть некоторые детали, которые нужно откорректировать.

— Да?

— Я сделал пометки на полях. По большей части это тонкости. Теологические материи, несколько исторических ссылок.

И в течение следующего часа или около того Анджелотти въедливо разбирал мою рукопись, предлагая изменения. Некоторые довольно важные, большинство — мелочные придирки. Когда мы закончили, я поблагодарил его, чувствуя, что мы подошли к чему-то более существенному.

— Но есть, кажется, и что-то еще?

Он тяжело вздохнул и покачал головой — жест искреннего сожаления.

— Да, есть и что-то еще. Как бы это сказать? Даже с исправлениями все, что вы говорите о катарах, о сиротах… должен вам сказать, Джон, по моему мнению, вы выставите себя в глупом виде.

— Но мы оба знаем, что это правда.

— Вы и я — да. То есть двое. И все остальные члены Oculus Dei, а это, может, еще десятка полтора человек. Еще вам поверит кое-кто в Ватикане — человек десять, двадцать, поскольку они уже знают истину. А кроме них и, конечно же, самих сирот, вы не найдете ни одного сочувствующего читателя, если только он не психически ненормальный, — Он увидел выражение разочарования на моем лице, — Пожалуйста, поймите меня правильно. Я хочу быть вам полезным. Уверяю вас, то, что вы здесь написали, я и сам собирался написать сотни раз. Рассказать всю историю — от начала до конца. Теперь я понимаю, почему так и не сделал этого. Потому что именно так оно и читалось бы. Как параноидальная фантазия. Мне очень жаль…

Его сочувствие было вполне искренним, но его слова тем не менее больно ранили.

— Что же еще я могу сделать? Только сообщить миру то, что мне стало известно. Вы хотите сказать, что нет никакого способа сделать это и не показаться сумасшедшим.

Он задумался.

— Ложь Гитлера была гигантской{354}, настолько гигантской, что люди в нее поверили. Я начинаю думать, что есть и правда — настолько гигантская, что никто ей не поверит. Вы понимаете, против чего восстаете, Джон? Мы страдаем от рефлекса обмельчания, который глубоко внедрился в современное сознание. Люди предпочитают идти по жизни легко. Даже наши так называемые серьезные мыслители скользят по верхам. А в верхах разум не может найти ни ясности, ни удовлетворительных ответов на свои вопросы. Это все равно что пытаться осмыслить куб посредством квадрата: третье измерение неизбежно от вас ускользает. Каковы главные проблемы наших дней? Справедливость для угнетенных, мир на Ближнем Востоке, процветание или депрессия, коммунизм против капитализма. А для многих нет ничего важнее бейсбола или футбола. Это такие преходящие материи, но их достаточно, чтобы занять человеческое внимание до конца дней. Сколько людей проживает жизнь, так и не задавшись более серьезными вопросами, которые и есть источники всех остальных? Один бог или два? Вот вопрос, который лежит в корне всех конфликтов между народами, культурами, расами. Со всей определенностью могу сказать, что это второй важнейший вопрос в мире.

— А какой же первый? — спросил я.

— Есть ли бог вообще? Пока не ответишь на этот вопрос, нет смысла думать или жить, правда?

Я в отчаянии опрокинул себе в рот налитую рюмку коньяка и потянулся за бутылкой, чтобы налить еще.

— Тогда я не знаю, что делать.

Он перелистывал мою работу.

— Откровенно говоря, мне кажется, тут у вас слишком много всего. Слишком много, чтобы вываливать все сразу. Получается путаница. Может быть…

— Да?

— Может быть, вам лучше ограничиться Саймоном, его фильмами и, возможно, Каслом. Основательный, убедительный критический разбор. Этого может оказаться достаточным, чтобы киносообщество насторожилось.

— Вы хотите сказать, что о сиротах вообще не следует говорить?

Он задумался.

— Пока — нет. Тут есть другой, более тонкий момент. И здесь я смогу оказать вам помощь. Мы можем работать вместе. Мне, конечно же, никакая слава не нужна. Напротив, я бы предпочел оставаться в тени.

— И как долго, по-вашему, может продолжаться такое сотрудничество?

Он неопределенно покачал головой.

— Трудно сказать.

— Недели? Месяцы?

— …трудно сказать.

— Годы? Вы говорите о сроке в несколько лет? Серьезное научное исследование? Вы это имеете в виду?

— Возможно.

Он хоть отдает себе отчет, что мне его слова как нож острый.

— Эдуардо, сколько лет вы состоите в Oculus Dei?

— Около двадцати. А что?

— И за все это время вы не опубликовали ни строчки по данному предмету, так?

— У меня горы записок, я многие годы занимался изысканиями, — оправдывающимся тоном сказал он, — Я готов предоставить вам все эти материалы.

— Я не собираюсь тратить двадцать лет жизни на подготовку к написанию научного труда. Откровенно говоря, я предпочту показаться смешным в глазах общественности.

Он согласно кивнул.

— Я понимаю ваше нетерпение. Признаю, мой подход довольно медлителен. Но я, видите ли, считал необходимым исследовать все тщательно, находя убедительное подтверждение для каждого пункта. Я не хотел стать еще одним Розенцвейгом.

Я поднялся и принялся ходить по комнате, не скрывая своего раздражения.

— Не знаю. Не знаю. Я не могу бесконечно долго хранить это в себе.

— Понимаю, — сказал он, пытаясь меня успокоить. — Но есть смысл тщательно планировать то, что мы делаем, — только так мы добьемся максимального эффекта. Например, вам может представиться уникальная возможность, которой я бы не стал пренебрегать.

— Что вы хотите сказать?

— Подобраться поближе к сиротам, войти в их мир.

— Каким образом?

— Им нужна ваша помощь с Саймоном. А они за это дают вам возможность разговаривать с парнем, сами что-то рассказывают.

— Они большей частью водят меня по кругу.

— Да, но с каждым кругом вы узнаете что-то новое, не правда ли? Они, возможно, считают, что водят вас за нос, а вы тем не менее обнаруживаете факт там, тайну здесь. А я помогу вам разобраться в собранной информации… — Внезапно он загорелся еще сильнее, подался вперед в своем кресле. — Джон, я верю, что вас могут даже допустить в Альби, если только вы правильно разыграете свои карты.

— В Альби?

— Вы будете работать в тылу врага. Вы бы смогли еще раз попасть в Цюрих, к доктору Биксу. Вы бы смогли узнать гораздо больше, чем это удавалось кому-либо из посторонних. Ваша экскурсия по цюрихскому приюту с доктором Биксом — вы хоть понимаете, что это нечто из ряда вон? Сомневаюсь, что такое случалось раньше. А некоторые из книг, что давал вам брат Юстин из своей личной библиотеки, неизвестны за пределами круга сирот. Кто знает, что еще вам станет известно со временем?

— Послушайте, Эдуардо, я ученый, а не шпион. И вообще, что я должен искать? Что еще нужно узнавать? Все это есть в моей статье, разве нет?

Анджелотти снова откинулся к спинке кресла, стараясь сдержать свой пыл.

— А если бы я сказал вам, мой друг, что все раскопанное вами к настоящему времени, вся эта удивительная история сирот, их выживание, их связи с кино — все это только частица того, что еще предстоит узнать? Вершина айсберга, не больше. Вам это никогда не приходило в голову?

Я и вида не подал, что он застал меня врасплох.

— Да, приходило.

— Понимаете, Джон, именно поэтому мы в Oculus Dei и продвигались медленнее, чем мог вынести бедный Розенцвейг. Потому что еще столько всего нужно вытащить на свет божий.

— Но что? Что именно?

Он загадочно улыбнулся, потом вдруг сказал:

— Баклажан в пармезане. Лучший в Нью-Йорке, — Он встал и показал рукой в направлении кухни. Я взглянул на свои часы. Что — уже обед? — Надеюсь, вы не возражаете против вегетарианской еды?

— Не возражаю.

— Отлично. Вы получите удовольствие — гарантирую.

Распаковав покупки и разложив их на столе, Анджелотти превратился в настоящий вулкан активности — голодный человек, готовящийся к пиру. За мой счет он соорудил роскошное угощение. Масса дорогих итальянских закусок в маленьких картонных коробочках и главное блюдо, которое он сунул в духовку.

— Салат? — спросил он, — Итальянская приправа просто великолепна.

— Да, да.

— Тогда, может, вы не будете возражать? — Он усадил меня за работу — нарезать латук, томаты, красный перец. Я взялся за дело, а он принялся накрывать на стол, напевая что-то под нос. Из одного из пакетов он вытащил маленькие темные бутылочки и постукал одну об другую, приглашая меня, — Немецкое пиво. Мое любимое. Вы присоединитесь?

Я сказал — да. Я готов был сказать «да» в ответ на что угодно. Мои мысли были заняты отнюдь не едой; я спрашивал себя — как такое возможно?

— У вас довольно экстравагантные вкусы, — сказал я, глядя, как он раскладывает на блюде огромные оливки и артишок.

Он молитвенно сложил руки, словно вымаливая прощение.

— Я себе позволяю такую слабость, когда выполняю специальное задание.

— Что это за специальное задание?

Несколько мгновений он смотрел на меня странным, пустым взглядом.

— Да вы, конечно же, мой друг. Я надеюсь, что наше знакомство принесет великолепные плоды.

— Это как-то связано с две тысячи четырнадцать?

Он тут же прекратил суетиться и напевать.

— В самую точку. Две тысячи четырнадцать — это ответ на тот единственный вопрос, который вы еще не задали. Самый очевидный из всех. Меня не удивляет, что вы его не подняли. Нет сомнения, вы полагаете, что ответа на него не существует. Но он есть. И я его знаю. Или, по крайней мере, часть ответа. А пока его нет, ваше исследование будет неполным. Вы знаете, что я имею в виду? Огромная дыра в самом ядре этой истории.

Я знал. Я спросил:

— Зачем? Зачем сироты делают это? Какую цель они преследуют?

— Именно.

— Поначалу я полагал, что они хотят весь мир обратить в свою веру. Они использовали кино, чтобы насаждать свою ересь.

Анджелотти улыбнулся со знающим видом.

— Но они, несомненно, преследуют совсем другие цели.

— Потому что это очень уж неосязаемо. Что за победа, если люди станут катарами и даже не будут догадываться об этом? Бессмыслица.

— В их планы не входит обращать мир, Джон. Они, возможно, фанатики, но вовсе не глупцы. И в любом случае у них нет для этого времени. Сколько народу они могут обратить до две тысячи четырнадцатого?

— …так это год?

— Вы не знали?

— Клер оставила мне записку. Она написала: «Спроси Эдди про две тысячи четырнадцатый. Это просто черт знает что».

Мы уселись за стол и принялись поглощать сырные палочки и прочие итальянские деликатесы. Точнее, принялся Анджелотти. Он ел, а я поклевывал и наблюдал.

— Ну что ж, тогда нужно вернуться к основам. Вы правы: две тысячи четырнадцатый — это год. И это в самом деле черт знает что. Конец света, — Он сообщил об этом так небрежно, что мне показалось, я ослышался. Я уставился на него в ожидании. — Наши друзья-дуалисты трудятся по другому календарю. Наш две тысячи четырнадцатый — у них двухтысячный. Две тысячи лет Замещению. — Он увидел непонимание на моем лице. — Важнейшее событие на земле — так это понимают сироты. Момент, когда физический Иисус был замещен его призрачным двойником. Это их эквивалент Пасхи.

— И этого они и ждут? Конца света в две тысячи четырнадцатом?

— Они не ждут. Они работают. Вы помните, что, согласно их вере, истинному Богу должны помочь его последователи. В рождественское утро две тысячи четырнадцатого они положат конец истории.

Анджелотти не шутил, он вовсе не издевался над этой мыслью. Но мне казалось, что посмеяться было над чем.

— Да ведь они в конечном счете только кучка психопатов.

— Вряд ли. Они исполнены решимости сделать это, Джон. И у них неплохие шансы.

— Каким образом?

— Подумайте о том, что вам стало известно о сиротах и кино, как они, работая незаметно, шаг за шагом продвигали эту технологию, делая это мастерски и подспудно. Примечательное достижение, не правда ли?

— Да, согласен.

— Люди, наделенные таким терпением, таким коварством… они способны добиться чего угодно, если только у них достаточно времени и обеспечена секретность.

— Вероятно.

— Отлично. Повсюду одна и та же схема.

— Повсюду?

— В Цюрихе, в Зума-Бич, в других приютах учащиеся изучают кино. Но в Эдинбурге, во Франкфурте, в Токио, в Копенгагене…

Копенгаген сработал. Я вспомнил маленькую девочку, которую в первый свой приезд встретил в школе святого Иакова.

— Физика. В Копенгагене они изучают физику.

— Верно. И в Токио тоже. А в Эдинбурге — микробиологию. И во Франкфурте тоже. — Не переставая говорить, он извлек баклажан из духовки и осторожно поставил на стол. Блюдо выглядело великолепно, но аппетита у меня хватило только на крохотный кусочек, — Из этих школ выходят не киномонтажеры, а физики-ядерщики, нейробиологи, специалисты по генной инженерии. Небольшая, но крепкая группа ученых и технарей — талантливые ученики, все прекрасно подготовленные. Отряд интеллектуальной элиты, который проникает в ведущие исследовательские учреждения, лучшие лаборатории. Кстати, у них там очень неплохие заработки. Высокооплачиваемые работники — и мужчины, и женщины. Главный источник благосостояния сирот.

— И к чему это все? Какие цели они преследуют?

— Ну, это легко вычисляется. Бомбы и микробы.

— Оружие?

— Самое смертоносное. Средства всеобщего уничтожения. Поймите, Джон, они — солдаты великой войны. Для них война — не просто метафора. Борьба невидима, но реальна. Они вознамерились выиграть эту войну — здесь, на земле, одержать осязаемую победу. Вы же знаете их учение. Тело — это оплот зла, тюрьма духа. Как еще можно победить Бога Тьмы если не уничтожением этого тела — каждого отдельного и всех тел вместе? Пусть же они исчезнут в пламени.

— Война? Они хотят развязать войну?

— Не просто войну, а последнюю в истории. Великую чистку. Все это было спланировано тремя старейшинами в Героне, грандиозная стратегия Армагеддона. Церковь в изгнании будет сражаться на двух фронтах. На их языке это называется voluntas et potestas. Воля и власть. То, что вам известно сегодня, относится к одному фронту — к борьбе за распространение voluntas, воли к самоуничтожению. Они избрали для этого кино. Наилучший способ просочиться в умы людей, заполнить их нигилистическими образами, ослабить их желание жить… Но как этого добиться? Как уничтожить физическую основу жизни — цитадель Бога Тьмы? Конечно, отцы-основатели в Героне не имели об этом четкого представления. Они знали, что на это потребуется не один век. И тем не менее сироты без колебаний шли по своему пути. Они подспудно знали, что где-то существует секрет огромной уничтожительной мощи, которая поможет им победить космического врага. Сто лет назад это могло бы показаться безумием. Но теперь, как мы видим, такое вполне осуществимо. Мы с вами воспринимаем бомбу, смертельные газы, убийственные вирусы как орудия дьявола. Но сироты воспринимают эти вещи иначе. Для них это средства спасения.

— Но вы сказали, что они не верят в убийство.

— Так оно и есть. Они не будут проливать кровь. За одним исключением. В последний час, на поле сражения по воле истинного Бога, который желает уничтожения всей плоти, если возможно — до последней живой клетки.

— Иными словами, убийству — нет, но всемирному геноциду — да.

— Вы называете это всемирным геноцидом, они — всемирным избавлением. Такой исход идеально отвечает их теологии. Я признаю, что это богохульство, но такому проекту трудно отказать в грандиозности, разве нет? Можно восхищаться их преданностью делу, дьявольскому упорству, строжайшей дисциплине.

Теперь он говорил со страстностью, бьющей через край, отчего у меня мороз подирал по коже. Если бы я почувствовал хоть малейшее восхищение грандиозными планами сирот, то сразу же подавил бы его в себе.

— Вы не хотите есть? — спросил он, обратив внимание, что я только передвигаю с места на место то, что лежит на тарелке. Живот у меня сводило от волнения, тревоги и ужаса. Я извинился и предложил ему доесть мою долю. Упрашивать его не пришлось, он с удовольствием забрал все себе, не переставая при этом говорить. Я никак не мог переварить историю, которую он начал излагать. Неожиданная перемена темы оставила меня в недоумении. Дело выглядело так, будто на середине показа в проектор случайно вставили катушку другого фильма — без всякого предупреждения экран заполонили сцены какого-то другого, гораздо более внушительного зрелища.

Анджелотти разворачивал огромное полотно все новых исторических аллюзий с совершенно иным набором действующих лиц. Почти целый час он продирался через толпу средневековых алхимиков, чьи отношения с сиротами вроде бы имели огромную важность. Не меньше времени он распространялся и о розенкрейцерах (настоящих розенкрейцерах, настойчиво подчеркнул Анджелотти, словно это могло иметь для меня какое-то значение). Их связи с Галилеем и Ньютоном (немногие имена, которые были мне знакомы) также были весьма существенны, хотя для меня так и осталось непонятным, по какой причине. Анджелотти, словно читая заранее подготовленную лекцию, быстро пробежал по ранней истории современной химии, биологии, атомной физике. Он был убежден, что за всеми великими фигурами были различимы неясные контуры сиротских ученых, которые вносили свою лепту в самые важные исследования, настойчиво продвигая мир к новым, более мощным формам энергии. Но черт меня побери, во всем этом был какой-то таинственный, соблазнительный смысл. Его речь, несомненно, являла собой ошеломительный выброс эрудиции; рядом с ней мои скромные исследования тайной истории кино превращались в ничто. Что такое был Макс Касл рядом с каким-нибудь Пастером, Кюри, Эйнштейном?

Но чему из сказанного можно было верить? Не было ли все это еще одной грандиозной параноидальной химерой? Если да, то Анджелотти полностью захватили перипетии драмы. Его глаза сверкали страстным блеском, его речь лилась потоком безупречного красноречия. К тому моменту, когда он довел свое повествование до межконтинентальных баллистических ракет, я решил немного охладить его пыл, если получится.

— Эдуардо, — прервал я его, пытаясь привнести в его рассказ нотку здорового скептицизма, — по-вашему получается, что вся современная история направляется очень маленькой группкой людей, которые…

— Маленькой? Крохотной. На протяжении четырех-пяти веков не более нескольких сотен.

— И вы искренне считаете, что такая горстка может обладать такой властью?

— Не властью. Влиянием. Сироты редко обладают властью. Власть слишком на виду. Но они в совершенстве владеют искусством влияния. Они ищут место рядом с людьми, располагающими властью. И манипулируют этими людьми, а те манипулируют миром. Рычаги, Джон. Вот в чем секрет. Как говорил Архимед: дайте мне точку опоры, и я переверну мир. У сирот дар отыскивать точки опоры. Там-то они и располагают своих людей. И, конечно, есть еще и фактор времени. Они не торопятся. Вероятно, были периоды, когда поколения катаров приходили и умирали, посвятив все свои жизни тому, чтобы сделать маленький шаг на своем пути, никогда не зная, верное ли направление выбрали, никогда не надеясь увидеть окончательный результат своих усилий, но упорно веря, что где-то должны быть средства для достижения их великой цели. Может ли быть такая вещь, как дьявольская вера? Она, безусловно, есть. Вы это не будете?..

Что? Он показывал на сырную палочку, лежащую на моей стороне стола. Вдруг я понял, что от еды ничего не осталось — Анджелотти поглотил все: баклажан, закуски, салат, пиво. Я подтолкнул к нему палочку. В эти минуты я и думать не мог о еде. Голова у меня кружилась. Всего за один последний час он рассказал мне тайную историю создания первой атомной бомбы, назвав малоизвестных личностей, предположительно сирот, которые подталкивали Роберта Оппенгеймера на путь, ведущий к Хиросиме. В его устах это звучало абсолютно убедительно. Но, выслушав его рассказ, я не находил себе места.

— Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете, — сказал он наконец сочувствующим тоном, — Я так долго живу с этими фактами, что они уже не ошеломляют меня. Но я помню: когда мне впервые рассказали об этом, я тоже никак не мог согласиться с услышанным.

Мне нужно было знать, существуют ли какие-либо доказательства того, что он мне рассказал. Он мягко рассмеялся.

— Какие же? Документы? Архивные записи? Конечно же нет. Ничто важное в истории мира никогда не фиксируется на бумаге. Устное слово, частный разговор, джентльменское соглашение, кивок, шепоток, движение бровью. Так строятся состояния, замышляются великие преступления, совершаются жестокости, истребления народов. Власть имущие связаны некоего рода телепатией. Можно обойтись и без слов. Что уж говорить о бумаге. Но разве могут документы сказать что-нибудь, что и так уже очевидно? Я имею в виду новейшую историю во всей ее совокупности. Разве она не является убедительным доказательством? Что еще нужно разумному человеку?

— Что вы хотите сказать?

Анджелотти глубоко вздохнул, потом погрузился в молчание; глаза его закрылись. Он словно бы впал в небольшую медитацию. Когда он начал говорить, глаза его все еще были закрыты.

— Вы, Джон, исследуете кино. Так вот представьте себе, что пять последних веков сжались до одного часа. Разве теперь эта история не становится для вас очевидной? Что мы видим? Любовный роман с властью, которая становится все сильнее. Наша постыдная, но такая пьянящая сделка с Мефистофелем. А власть обращается в оружие — каждое великое открытие, все великие теории. Пушки, бомбы, ракеты, отравляющие вещества, танки, самолеты. Страны становятся мощнее, войны становятся все мощнее… в конечном счете мощь войн превышает мощь мира. Следующая война станет последней. Нам всем это известно. И остается только гадать, выживет ли хоть что-нибудь — термиты, тараканы, бактерии. Соедините войну с микробами, и, возможно, после катастрофы не останется ничего. Будет адский огонь бомбы, шествие чумы, и наконец ядерная зима затмит свет на тысячу лет, а после — ничего, голый камень вместо плодородной почвы. Вы согласны, что это никакая не фантазия? Это выпуск новостей. Кино, которое мы смотрим, безумный прыжок к уничтожению. Вы только представьте себе гения, который организовал такую постановку. Машины, лекарства, инструменты для исследования макро-и микромира. Подумайте, сколько всего было извращено, искажено, отравлено. Как можно объяснить столь удивительную связность этого жуткого сценария? Может ли это быть чистой случайностью? Разве не очевидно, что мы имеем дело с планом, четко расписанным планом? Даже если бы вы ровным счетом ничего не знали о сиротах, то все же в миг ужасающего озарения разве не могли бы сказать себе: «Такое ощущение, будто кто-то это спланировал»? Но мы-то с вами знаем, в чем тут дело, правда? Мы можем сказать: «Это не ощущение, потому что кое-кто и в самом деле это спланировал».

Он вышел на кухню заварить кофе и приготовить десерт, а я остался сидеть ошарашенный и подавленный. Слушая его красивый сильный баритон — его напевный голос звучал, как грегорианские песнопения, — я понял, что означает быть человеком веры, связанным с традицией, которая учит охватывать мыслью века. Анджелотти, ведя свою маленькую, тайную и, возможно, тщетную войну против сирот, явно умел поддерживать свой боевой дух на высоком уровне. Я завидовал его жизненной силе. Что касается меня, то я быт просто раздавлен. Когда он вернулся с двумя дымящимися чашками и блюдечком бисквитов — еще немного еды, которую ему придется проглотить за меня, — я сообщил, насколько безнадежными кажутся мне перспективы.

— Если все, сказанное вами, правда, то я не вижу, чему послужит дальнейшее изучение сирот. Что такого я смогу сделать в промежутке до две тысячи четырнадцатого, чего не смогли сделать другие?

— Не могу сказать точно. Возможно, если вам удастся раздобыть то устройство, о котором вы пишете в своей статье… саллиранд, как вы его называете. Подумайте — ведь с его помощью вы сможете продемонстрировать всем приемы, которыми пользуются сироты в кино.

— Они никогда мне его не дадут.

— Вы уверены? А может, вам удастся его, так сказать, «высвободить»?

— Это значит «украсть»?

Анджелотти застенчиво улыбнулся.

— Будь я иезуитом, я бы предложил вам приемлемое оправдание. Казуистика доминиканцев куда как примитивнее. Можем мы исходить из того, что «на войне все средства хороши»?

Немного тушуясь, я признался:

— Я уже пытался.

— Ах, так?

— У Саймона. Я попросил его дать мне попользоваться саллирандом, но он отказал. А если бы дал, то я бы умыкнул эту штуковину.

— Но возможно, если бы вы вернулись в Цюрих в их кинолабораторию… кто знает? Может, случай и подвернулся бы. Как хотите, но ваше описание этого прибора не очень убедительно.

— Откровенно говоря, Эдуардо, воришка из меня никакой, если вы об этом.

— Я уверен, мы придумаем что-нибудь другое, — поспешил он успокоить меня. — Мы должны поговорить еще. А пока я только прошу вас взвесить мое предложение. В одном, по крайней мере, я уверен — никто другой не имел таких уникальных шансов раскрыть этот великий заговор. Я не знаю ни одного человека, кого они подпустили бы так близко к себе. И это в то время, когда сироты рискуют больше, чем когда бы то ни было.

— Почему?

— Потому что им приходится все больше и больше открывать то, что они делают, все большему и большему числу людей. Фильмы Данкла увидят сотни миллионов по всему свету. Сам Данкл станет знаменитостью. Кажется, нет способа избежать этого. Может быть — боюсь сглазить — может быть, это ошибка, единственная ошибка, которую допустили наши друзья. Уверяю вас, Джон, я не переоцениваю наши шансы. Но моя вера учит: отчаиваться нельзя.

Провожая Анджелотти к лифту, я задал ему еще один вопрос, который припас напоследок еще раньше.

— Мелодия, которую вы напевали во время обеда… вы знаете, откуда она?

— Прошу прощения. Разве я напевал?

Я насвистел несколько тактов того, что мне запомнилось.

— Ах да, — сказал он, подхватывая мотив и добавляя к нему еще несколько нот. — Французская народная песенка. Все еще довольно популярная. Трюффо использует ее в «Шантрапе»{355}. Я сегодня работал с этим фильмом. Он придержал дверь лифта, чтобы напеть еще несколько тактов, — Прилипчивая, правда?

Вернувшись в квартиру, я выключил свет и в ожидании Клер улегся на диван. Теперь то, что она могла сказать о статье, почти не имело значения. Анджелотти убедил меня — ее публикация бесперспективна. Не потому, что она пыталась сказать слишком многое, а потому, что теперь я имел некоторое представление о том, сколько еще нужно сказать о вещах, в которых я был полным невеждой. На это могут потребоваться годы работы — раскопки, подбор фактов, формулировка обвинения. Эта перспектива обескураживала меня. Тем более что я понимал, насколько слаба моя преданность делу Анджелотти. Нет сомнения, в тот вечер он выставил передо мной сирот в чудовищном свете. Если бы я поверил во все, что он рассказал, то наверняка разделил бы его фанатическую одержимость. Но я просто не мог принимать всерьез описанные им апокалиптические планы. Пока еще не мог — не обдумав все как следует, не получив новых свидетельств. А помимо всего прочего, союзник из меня получался ненадежный.

Анджелотти, наверно, сильно удивился бы, узнав, что мои сомнения возбудила та мелодийка, вопрос о которой я ему задал. Я не смог бы объяснить мое любопытство в связи с ней, а потому и не пытался. Я был уверен: готовя еду, он мурлыкал ту же мелодию, что пела Натали Физер в тот субботний день в Эрмоза-Бич, переживая свои страсти. После того необычного происшествия я часто ловил себя на том, что напеваю ее себе под нос. Значит, это была всего лишь народная песенка, которую где-то случайно услышала миссис Физер. Каким бы ни был истинный ее источник, песня Гийемет имела для меня особое значение. Она несла в себе воспоминание о древней бойне, в ходе которой погибли тысячи людей. Кем были сироты — жертвами или негодяями? В чем состояла моя роль — в том, чтобы стать их врагом, их адвокатом или просто нейтральным наблюдателем, который запишет давнюю, утраченную главу в истории человеческой нетерпимости? Без ясного решения на сей счет мне никогда не хватит воли сделать то, что предлагал Анджелотти.

— Я нынче чаще хожу на вечеринки, чем в кино. Вечеринки лучше. Но только до тех пор, пока какой-нибудь идиот не начнет говорить о кино, а какой-нибудь идиот непременно начинает разговор о кино. И тогда ты понимаешь — пора уходить или напиться. Сегодня я ушла. Не выпив ни капли. Я не хотела еще раз свалиться с ног и обмануть твои ожидания, дорогой.

Клер осталась трезвой ради меня. Я был польщен.

Было около десяти часов, когда она ворвалась в квартиру, сгорая от нетерпения поскорей начать разговор. Но разговор начался лишь спустя час. Сначала она прослушала автоответчик, приняла душ и надела «что-нибудь подомашнее». Ожидание стоило того. К моему удовольствию, которое мне почти не удалось скрыть, Клер решила дать мне специальную аудиенцию — в своей спальне. На своей кровати. Только после того как мы расположились друг против дружки на ее роскошном покрывале, позволила она себе выпивку — нечто горькое и искристое для нас двоих. Она, одетая в простой, но изящный черный халат, притулилась спиной к горке из подушек, а вокруг нее витал крепкий аромат какой-то жидкости для ванной. Выглядела она, говорила и пахла просто великолепно, хотя и вовсе не так, как Клер, с которой я когда-то делил кровать не только для разговоров. Сладкие воспоминания закружили меня.

— Ты помнишь, когда мы в последний раз были вместе в постели? — спросил я.

Клер ткнула перстом судьбы в направлении моего лица.

— Никаких воспоминаний. Я в этом возрасте очень уязвима. И никаких соблазнений.

— Чтобы я соблазнил тебя?

— А иначе это никак не случится.

— Что не случится?

— То, что не случится. Давай-ка к делу.

Она вытащила из прикроватной тумбочки свой экземпляр статьи и бросила передо мной.

— Если ты это напечатаешь (а уж ты мне поверь: никто это печатать не будет), я от тебя отрекусь.

Она не шутила.

— Почему? — спросил я.

— Потому что автор кажется психом. А ты ведь не псих, а?

— Я тоже так думаю.

— Именно так и ответил бы псих. Ну да меня не волнует, так это или нет. Дело в том, что это написано без искры божией, без стиля, сухо. Это до жути, до безысходности по-журналистски.

— А какая разница?

— Огромная, голубчик. В особенности если ты подаешь такой зловеще серьезный материал. Это слишком уж страшно, слишком взаправдашне и… однообразно. Боже мой, как будто Стэнли находит Ливингстона. Новость дня! Сенсация века! В Ливингстона, по крайней мере, люди верили. А в это поверят только другие психи. Нужно написать это так, словно ты сам не знаешь — верить в это или нет. Зацепи их хорошей историей, пусть они задумаются. Может быть, тебе стоит все это подать как художественную прозу. Ведь это…

У меня засосало под ложечкой. Потому что я знал — она права. Не нужно было мне браться за это дело.

— Эдуардо говорит то же самое, — мрачно сказал я ей. — Мне никто не поверит.

— Правда? Ну-ну. Значит, иезуиты тоже иногда бывают правы.

— Он доминиканец.

— Без разницы.

— А как насчет той части, что про Данкла?

— Это высокий класс. Я бы тебе посоветовала набить ее хорошим фаршем. Выкинь кости, хрящи, всякие там потроха, оставь мясо, и у тебя выйдет вещь. Добрая, серьезная критическая порка этого порочного мальчишки. Займись этим.

— Но критический разбор Саймона связан с Каслом. А это связано с тайными эффектами. А это связано с сиротами, с их религиозным учением, их историей… В каком месте резать?

— Все очень просто. Сохрани все, что у тебя есть про Касла для большого исследования, которое, насколько я понимаю, ты все же собираешься закончить до ухода на пенсию. Или нет?

— В последнее время оно лежит без движения…

Клер устало вздохнула.

— Типичный случай. Научный запор. Я ждала от тебя большего, Джонни. — Я начал было объяснять, но она взмахом руки остановила меня, — Прибереги это для своего ученого совета. А в остальном я тебе предлагаю пробежаться по тексту и там, где увидишь слово «сироты», — вымарывай. Вымарай все до конца. Пусть у тебя останется критическая статья, а не репортаж о заговоре.

— Эдуардо именно это и советовал.

Клер была удивлена.

— Он оказался гораздо рассудительнее, чем я думала. — С искренним недоумением она добавила: — Он странная личность. По правде говоря, я так в нем до конца и не разобралась.

— Ты познакомилась с ним на конференции… в Милане?

— На конференции была я, а не он. Мы познакомились на вечеринке после одной бесконечно долгой дискуссии. Не помню, о чем мы говорили. Я напилась вдрызг. Потом мы встретились еще раз у общего знакомого.

— И он тебе сразу же сказал, что он член Oculus Dei?

— Если бы он это сказал, я бы бежала от него сломя голову. Обычно такие психопаты бросаются на тебя, выпучив глаза и роняя слюну. Но Эдди был достаточно умен, чтобы до поры до времени — до нашей третьей или четвертой встречи — хранить это в тайне. К этому времени он почти полностью меня покорил. Ты, наверно, заметил, как он похож на Марчелло Мастрояни. Разве что более поджарый. Ну какая девушка может устоять? Я, конечно же, тогда еще не знала, что он священник — к тому же всерьез давший обет безбрачия. Но он сполна это компенсирует своими речами. Очень умный, очень обаятельный. К тому же знаком со многими из итальянских киношников. Он продолжал устраивать мне встречи, и я была ему за это благодарна. Потом на одной вечеринке я услышала, как он завел с кем-то профессиональный разговор о кинопроекторах. И тут меня осенило. Это я первая подняла вопрос об Oculus Dei. «Вы, случайно, не один из них?» — спросила я. Он ответил утвердительно. После этого мы затеяли долгий разговор об альбигойских корнях Микки Мауса. И я, к своему удивлению, ловила каждое его слово.

— Эдуардо хочет, чтобы я пока воздержался от писаний о сиротах…

— Хорошая мысль.

— …и начал работать с ним над более серьезным и полным исследованием.

— Нет-нет, плохая мысль. Не связывайся с ним, Джонни. Эдуардо — фанатик. Воспитанный фанатик, уверяю тебя, но тем не менее фанатик.

— Зачем же ты тогда нас познакомила?

— Ну уж не для того, чтобы ты с ним сотрудничал. Это стало бы концом твоей карьеры. Ты всю оставшуюся жизнь будешь собирать крохи сокровенных писаний, ловить всякие слухи, гоняться за тенями. Ты как раз подходишь для такой зряшной роли. И потом Эдди — губка. Он любезный, очаровательный, но абсолютно без гроша в кармане. Начни с ним работать, и уверяю тебя, скоро ты начнешь оплачивать его счета. Если он и дальше будет здесь ошиваться, я повешу замок на свой бар.

— Как же, по-твоему, я должен к нему относиться?

— Будь начеку — вот и все. Я хотела, чтобы Эдди дал тебе некоторое представление о том, с чем ты можешь столкнуться. Думаю, теперь ты не будешь совать нос в эти дела.

— Не совать нос? Но как я могу это сделать? Неужели он тебе не говорил, что поставлено на карту? Все поставлено на карту.

— Это речи фанатика. Все никогда не бывает поставлено на карту.

— Как ты можешь это говорить? Ты что, не веришь ему? — Клер не ответила, вместо этого она смерила меня испепеляющим неподвижным взглядом, глаза ее налились злостью. Неужели я сказал что-то не то? Но вопрос этот был неизбежен. Я не мог позволить ей уклониться, — Клер, ты просила меня приехать. Ты сказала, это важно. Ты свела меня с Анджелотти. Ты поручилась за него. Почему — если ты ему не веришь? — Она не сводила с меня взгляда, но теперь я увидел, что ее глаза наливаются слезами. Одна из них перекатилась через ресницы и поползла по щеке. — Клер, ты ведь знала, что я задам этот вопрос. Иначе для чего мне было приезжать? Сироты, средневековое кино и все остальное — это правда? Как ты думаешь — правда?

Она осторожно поставила на тумбочку свой стакан, повернулась и неловко поползла ко мне по кровати. Очень мягко прижалась она лицом к моему плечу, крепко обняла меня.

— Я впутала тебя в эту историю. Поверь мне, я не думала, что все так обернется. Правда. Я просто хотела разделить… я хотела… — Ее голос захлебнулся рыданиями.

— Клер, пожалуйста, скажи мне, ты считаешь…

— Да, — ответила она сквозь слезы. — Я считаю — правда. Ну что? Доволен?

— Боже мой, — сказал я и прижал ее к себе, — Значит, Анджелотти тебя убедил?

— Да при чем тут Анджелотти? На кой он мне сдался?! Вот здесь… — Она чуть отодвинулась и положила руку себе на грудь, — Я знала, что это правда, сто лет назад… когда Розенцвейг рассказал мне эту историю в Париже.

— Розенцвейг? Но ты всегда говорила, что он псих.

— Да, отвратительный, вонючий, маленький, старый псих. Но я слушала то, что он говорил. Я прочла его злосчастную брошюрку. И я знала.

— Но откуда такая уверенность? Я хочу сказать, надежных доказательств все еще нет…

Она отпрянула, но осталась в моих объятиях.

— Доказательства! Что это такое? Вот здесь я знала все. Это чисто инстинктивно. Потому что кино так прекрасно и так волнует… Жизнь в нем намного реальнее, чем наша так называемая реальная жизнь. Оно имеет власть над нами. Я знала, как сильна эта власть. Нет, дело не в сценариях, или звездах, или ракурсах съемки, или еще в чем-нибудь таком. Есть что-то под всем этим. Что-то объединяющее. Я всегда знала, что есть, только не знала — что именно, не знала, как об этом говорить. Потом я прочла эту книжонку Розенцвейга. Половина там была чистая тарабарщина, но только половина. Остальное имело смысл. Или, скажем, я по-своему почувствовала этот смысл. Меня мало интересовало, насколько точен Розенцвейг в деталях. Я была готова поверить, что в фильмах есть что-то сверхъестественное — обаяние, магия, нечто демоническое. Они так завладевают твоим вниманием — они сжирают тебя живьем. Кино — это не только кино. И тут появляется этот сумасшедший старый идиот… может, для того, чтобы увидеть демоническое, и нужен сумасшедший, а может, он на этом и свихнулся — прозрев страшную истину. Как бы там ни было, но он говорил… Что он говорил? Он говорил, что в этом искусстве есть отзвук какого-то космического противостояния. Между чем и чем — одному богу известно. Для меня не имело значения, какими словами ты пользуешься — Добро и Зло, Жизнь и Небытие, Эббот и Костелло. Главная мысль засела мне в голову, она просто… засела там. Не то чтобы я хотела в это верить. Но я знала, что чувствую его — оно проникало в меня из промежутков между кадрами. Я никогда не пыталась облечь это в слова, никогда не хотела говорить об этом. Но я знала. — Она отирала слезы тыльной стороной ладони. Потом с вызовом потрясла головой. — Я решила подняться выше этого.

— Каким образом?

— Искусство, Джонни. Верь в искусство. Искусство побеждает все. Побеждает. Гомер превратил в искусство войну, Данте превратил в искусство все ужасы ада, Кафка превратил в искусство кошмары. То же самое можно сказать и об этой дьявольской машине сирот. Ну их в жопу, сказала я, в жопу этот фликер и все оптические иллюзии. Все это искупается в руках Чарли Чаплина, Орсона Уэллса, Жана Ренуара. Потому что у них золотые сердца. Мне наплевать, кто там изобрел лентопротяжку, или мальтийский механизм, или дуговую лампу и какие гнусные цели при этом преследовал. У нас есть сорок или пятьдесят великих работ. Я решила, что буду и дальше наслаждаться ими и любить их. Только так и можно победить сирот. Жить, не замечая их. Именно это я и собираюсь делать. И ты должен сделать то же самое. Зачем тебе тратить жизнь на разгребание этого дерьма?

— А как быть с две тысячи четырнадцатым? Как насчет остальной части истории?

— Ты имеешь в виду все эти войны и оружие?

— Конечно.

Она мрачно кивнула, потянулась к бутылке, налила себе еще виски — на сей раз не разбавляя — и проглотила в один присест.

— Это удар ниже пояса, да? Для меня это стало неожиданностью. Не знаю, не знаю… В устах Эдди это звучало убедительно. Возможно, он прав. Откровенно говоря, я не очень старалась вдумываться. Мне все это показалось какой-то мерзостью. Часть какого-то другого мира — не моего.

— Но нельзя же просто делать вид, что ничего не происходит.

— До осуществления их планов еще сорок лет. Вряд ли я доживу до тех времен и увижу, как оно все обернется.

— Но они собираются уничтожить мир… Так говорит Эдуардо.

— Кое-кто и в самом деле вознамерился его уничтожить. Я это знаю со времен Хиросимы. И энергии для этого хватит. Плюс извращенная человеческая природа. Если не сироты, это сделает кто-нибудь другой.

— В том-то все и дело. Нет какого-то «другого». Все эти другие и есть сироты: русские, американцы, нацисты, евреи, арабы. Все враги — это они: с обеих сторон, со всех сторон. Они — твоя извращенная человеческая природа. Они — и твоя энергия. Они исподтишка в течение семи веков подталкивали нас к своему окончательному решению. Все наши маленькие войны — это репетиция их одной большой войны. Если Эдуардо прав, то вряд ли я смогу бросить все это на произвол судьбы. Неужели ты не понимаешь, Клер?

Она раздраженно отодвинулась от меня и свернулась около своей горки подушек, прижав колени к подбородку.

— Пожалуй, я все равно отрекусь от тебя, даже если ты не напечатаешь эту свою несчастную статью.

— Почему?

— Потому что ты приехал ко мне за советом, а теперь не хочешь его выслушать.

— Я согласен насчет статьи. Я сокращу ее до критического обзора работ Саймона, остальное попридержу. Но вот что касается предложения Эдуардо… оно соблазнительно.

Глаза Клер стали холодными, чужими. К тому же выпитое начало на нее действовать, и в ее голосе появились издевательские нотки.

— Ты, значит, вознамерился спасти мир, да?

— Может быть.

— И это тоже мерзость. Люди, вознамерившиеся спасать мир, приносят больше вреда, чем пользы. Вспомни — предполагалось, что крестовый поход Папы Иннокентия сделает мир безопасным для католицизма. Ну и что из этого вышло? Джонни, неужели ты не понимаешь? Все, что связано с политикой, даже апокалиптической политикой, сплошное дерьмо. Она нечестно ведет дела, плетет заговоры, лжет направо и налево, ложится под любого… но ничто из этого не делает никого благороднее или умнее.

Я чувствовал, как во мне нарастает злость на Клер, хотя я и не мог позволить этой злости вырваться наружу. Я никак не мог понять: ее уход в тень — благородный поступок или обычная трусость.

— И что же тогда делать? — мрачно спросил я.

Услышав мой вопрос, она с воодушевлением метнулась ко мне, словно собираясь ударить.

— Бог ты мой, неужели я тебя ничему не научила? Пусть твое сердце ответит на этот вопрос. Ты помнишь, как в конце «Детей райка» Гаранс расстается с Батистом? Всю эту сцену с того момента, когда Натали входит в комнату? Боже мой, какая архитектура у этого эпизода! Каждое слово, каждый жест. А потом, как Гаранс растворяется в толпе, этот долгий, медленный отъезд камеры — назад, назад, пока толпа не превращается в реку. А Батист пытается ее найти, заставить толпу вернуть ее, но толпа не отдает. У тебя сердце разрывается. Но ты знаешь, что так оно и должно быть. Камера говорит тебе, что так оно и должно быть, потому что камера продолжает свой отход назад. И ты говоришь да, да… потому что толпа — это река, а река катит свои воды. Вся жизнь — лишь одно мгновение. Но есть такие мгновения, как этот кадр… — Теперь вернулись ее слезы, но не слезы печали, а какой-то более сильной, более дикой эмоции. — Если и стоит ради чего-нибудь спасать мир, то ради того, чтобы, прежде чем погаснет свет, создать такое вот мгновение. Потому что свет все равно погаснет, если не в две тысячи четырнадцатом, то в двадцать тысяч сто четвертом. Такие мгновения — это истинные звезды в темноте. Они — всё, что у нас есть. А если этого мало, чтобы показать людям что к чему, сделать их чуточку добрее, чуточку человечнее… — Я видел — она хотела на этом закончить, но слова продолжали литься, выплевываться в гневе, — …то, может быть, сироты и заслуживают победы. Ведь хотя Папа Иннокентий и объявил их еретиками, это вовсе не означает, что они совсем не правы… в каком-то смысле.

В каком-то смысле… Ни я, ни Клер не смогли бы точно сказать в каком. Ни один из нас не смог бы выразить в словах это туманное ощущение. Но мы оба с того самого дня, когда посмотрели касловского «Иуду в каждом из нас», знали, что в Великой ереси есть что-то привлекательное. Мрачное учение… и все же оно выжило, несмотря на жестокие преследования. Почему, если только оно не говорило правду тысячам людей?

— Я думал об этом, — сказал я, — Иногда очень легко поверить, что мы живем в аду. Достаточно почитать первые страницы газет. Жестокости, кровопролитие, бесконечное, бессмысленное насилие…

Клер кивнула, но тут же поторопилась добавить:

— Да, но это только половина истории. — Она не хотела углубляться в эту тему.

— Половина — это все, что нужно сиротам, чтобы быть правыми, — напомнил я ей, — Половина — свет, половина — тьма, вечная борьба.

Она нетерпеливо отмахнулась от моих слов.

— Черт, это такое дурацкое объяснение. Зло якобы существует, потому что нас преследует злой бог.

— Да, но если ты пытаешься объяснить мир иначе, все превращается в полный абсурд. Почему страдают невинные? Почему кто-то из нас страдает? И есть ли в жизни вообще нравственный смысл?

Клер прервала меня громким смехом.

— Господи Иисусе! Ей-богу, я впервые в жизни решаю в постели теологические проблемы. Да еще с тобой — лучшим из моих любовников.

Я тут же позабыл все свои доводы.

— Ты это серьезно?

— А зачем бы я стала это говорить? Я научила тебя всему, что ты знаешь. Признайся.

— Признаюсь. Только теперь это, может, и не так. Я писал тебе в письме — фильмы Данкла… они причинили мне вред там, где это больнее всего.

Клер приблизилась ко мне, вытянула руку, погладила мои пальцы, притянула меня к себе.

— Ты меня расстроил, — сказала она. — Я этого не хотела. Насколько все серьезно?

— Очень серьезно… если верить тому, кто может говорить со знанием дела.

— Этой маленькой француженке?

— Да, — Запинаясь, я рассказал ей о моем амурном фиаско с Жанет. По мере моего рассказа Клер все теснее прижимала меня к себе. Такой заботливой я ее еще не видел, — Может, поэтому-то я и хочу разобраться с сиротами. Я хочу нанести ответный удар.

— Да, да, да, — говорила она, прижимаясь ко мне. — Помнишь, я тебя предупреждала? Когда мы смотрели фильмы у Зипа Липски?

— Я знаю.

— Бедняжка. Но нет ничего, что было бы непоправимо.

— Ты так думаешь?

Она придвинулась ко мне и поцеловала в губы.

— Я тебя в это втянула, так что за мной должок.

— Ты мне ничего не должна.

— А я так не считаю. Не понимаю, почему я так долго была холодна с тобой. Наверно, хотела оставить позади свое достойное сожаления прошлое. Но не тебя. Ты был что надо. Ты знал, что, когда мы познакомились, я совсем было собралась откланяться?

— Что ты имеешь в виду.

Она довольно небрежно ответила:

— Покончить с собой, мой дорогой друг.

— Нет!

— Я подумывала об этом. — Меня ее слова потрясли. Я помню, как часто Клер становилась замкнутой, но под этим в ней всегда чувствовались жизненная сила, не находящее покоя знание высшей цели. Не мог себе представить, что она вынашивала такие крайние замыслы. — Я устала от Шарки и от «Классик». Не видела для себя никакого будущего. Я уже погрязла в этом болоте по самые уши. Но тут у меня появился ты в роли ученика, а с тобой и какая-то цель. Ты был так по-детски наивен и впечатлителен. Ты и до сих пор такой, знаешь? О, я пользовалась тобой на всю катушку. Каждый раз загораясь новой идеей, ты добавлял мне год жизни. Я многое открыла заново, пока мы были вместе. И потому я смогла держать голову над трясиной достаточно долго — до тех пор, пока мне не улыбнулась удача. Ты спас мою жизнь, любовничек.

Сердце мое оттаяло от этих слов. А тем временем эротическая магия Клер начала оказывать свое действие — среди холодного пепла нашелся еще теплящийся уголок. Я почувствовал, как снова превращаюсь в покорного мальчика, каким всегда был с ней. Судя по всему, ее это возбуждало. Назвала бы она это «соблазнением» с моей стороны? Если да, то именно так муха соблазняет паука, потому что Клер набросилась на меня с пылом, который, казалось, копился годами. Но ее настойчивость сочеталась с мягкостью и терпением. Ей потребовалось немало времени, но как раз это мне и было нужно.

Когда забрезжил рассвет, Клер закурила и уселась, прислонившись спиной к подушкам.

— Бог ты мой, придется перепланировать весь день. Мы до полудня будем отсыпаться, да?

Судя по обоюдному нашему истощению, я бы сказал, что дольше.

— Надеюсь, ты не возражаешь, — сказал я.

Но она не заметила моих слов, ее взгляд устремился на смутные еще очертания города за окном.

— Я выхожу замуж. Позднее в этом году. Наверно, летом.

Она сообщила эту новость таким грустным голосом, что мне захотелось утешить ее.

— Я его знаю? — неловко спросил я.

— Если ты финансовый воротила. Он брокер. Из первой десятки, пятерки, тройки, в зависимости от того, какой бизнес-журнал ты читаешь.

— Тебя это, кажется, не очень радует.

Она задумчиво вздохнула.

— Сейчас, когда ты рядом, это похоже на поражение. Гарольд — ты только представь себе: выйти замуж за человека по имени Гарольд! От Гарольда голова у меня кругом не пойдет, уверяю тебя.

— Зачем же тогда?

— Это самый простой выход. Не вижу, почему я должна от этого отказаться. В «Таймс» у меня пробуксовка — рецензии выходят все реже, и каждая новая мне нравится меньше предыдущей. Ты знаешь, фильмы действительно становятся все дерьмовее. Через десять лет в кино будут ходить только малолетки до тринадцати, но эти фильмы будут приносить гораздо больше денег. Как бы там ни было, но все разговоры о кино переходят в разговоры о сделках, миллионах баксов, карьерах, о том, кто на подъеме, кто на спаде. Вся наша долбаная культура — продолжение мира денег. Гарольд может спасти меня от этой скучной работы. Мы уже два раза почти что поженились, но я в последний момент не решалась. Не могу сказать почему. Понятия не имею, что я защищаю. Нам хорошо вместе. Тихо, спокойно, оба мы в годах, потрепаны жизнью. Он очень мил. Хорошо воспитан — знаешь, такая беспредельная вежливость, как на собрании интеллектуалов, чьи семьи богаты в четвертом поколении. — Она рассмеялась, — Вот в таких кругах я теперь вращаюсь, Джонни. Сыновья сыновей стальных баронов, пытающиеся загладить грехи предков. Гарольд теперь проводит больше времени, заседая в правлениях музейных советов, чем на бирже. Филантропия и парусный спорт — его главные страсти. Можешь себе представить? Боюсь, но я в этом списке буду только третьей. Но кто знает, может, я и сумею пустить его неправедно нажитые богатства на благородные цели. Я все время встречаю молодых режиссеров, которые говорят мне, что им нужны только деньги, чтобы снять новое «Рождение нации»{356}. Возможно, у большинства из них дальше разговоров дело не пойдет, но и черт с ним!

— Что ж, поздравляю. — Я постарался вложить максимум искренности в эти слова, но прозвучали они скорее с вопросительной интонацией.

Голова моя все еще покоилась на влажном лоне Клер. Наклонившись надо мной, она заглянула мне в глаза.

— Эти наши маленькие радости совсем не обязательно последние. Гарольд — человек очень широких взглядов, очень понимающий. А к тому же очень занятой. Он много путешествует. И я тоже. Мы можем оставаться любящими друзьями, при условии, что ты не пустишься в крестовый поход с отцом Анджелотти.

Добрая старая Клер! Она гнула свое до конца.

— Так это что, взятка? — спросил я.

— Это тебе побудительный мотив. Все, что я говорила сегодня ночью, я говорила всерьез. Ты можешь посвятить свою жизнь чему-нибудь более дельному, чем преследованию еретиков. Я могу быть одной из этих дельных вещей… по крайней мере, пока не подвернется другая Жанет.

Клер вела со мной тонкую торговлю, но за ее словами я слышал настоящую тревогу и заботу.

— Ты мне дашь возможность подумать? — спросил я, — Деньки были такие — крыша едет, в особенности от последних трех часов.

— А я рассчитывала, что три последние часа вытеснят все остальное. Так оно было задумано. Если нет — мы можем попытаться еще раз, а до чая поспать.

— Спасибо, только я ни на что не способен. Честно.

Она легонько провела рукой по моему телу.

— Ты это всегда говорил. Но мне удавалось удивлять тебя, разве нет?

И она удивила меня опять.

Глава 29

Внутреннее святилище

— У меня четкое ощущение, — сказала Клер за поздним бранчем на следующее утро, — что все мои труды пропали даром, — Вид она на себя напустила вызывающий и уязвленный, чтобы я чувствовал себя виноватым донельзя.

— Ничуть, — поспешил я успокоить ее. — Бог ты мой, я уже сам себе начал казаться каким-то зомби.

И я благодарил ее и благодарил ее еще, пока она наконец не сказала, что хватит, мол, мне слюнтяйничать, и попросила бога ради прекратить. Но и после этого она ничуть не смягчилась.

— У меня в голове кое-что поважнее, чем твои яйца. Нет, я вовсе не хочу сказать, что эти маленькие беспризорные штучки не имеют никакого значения. Но помимо этого есть еще и такая безделица, как дело твоей жизни. Если ты свяжешься с Эдди, то, помяни мои слова, профессионально ты покатишься вниз. Прошу тебя, не дай этому случиться.

Насколько мне помнилось, Клер никогда не говорила «прошу тебя». Ее советы всегда носили императивный характер.

— Обещаю, — ответил я.

— Что обещаешь?

— Не связываться с ним.

— Лучше бы ты мне пообещал вообще больше с ним не встречаться.

Но по этому пункту я отвечал уклончиво, и Клер, видимо, почувствовала, что я уже принял решение, противоречащее ее желаниям. Предложение Анджелотти было слишком соблазнительным, и я не мог его упустить. Такое приключение выпадает только раз в жизни, и каждый книжный червь вроде меня надеется, что оно его не обойдет.

— По крайней мере, обещай, что обязательно позвонишь, прежде чем принимать какие-нибудь важные решения, — сказала Клер; она уже была одета и собиралась уходить по делам.

Я пообещал, и мы поцеловались в дверях. Это был долгий, любовный поцелуй. Он не мог бы быть лучше, даже если бы мы знали, что целуемся в последний раз.

Перед возвращением в Калифорнию я встретился с Анджелотти еще раз. Он хотел, чтобы я во всех подробностях рассказал ему о моих взаимоотношениях с братом Юстином и Саймоном. Я принялся рассказывать, и тут ему в голову пришла одна мысль.

— Так вам обещали беседу с братом Маркионом?

— Поначалу мне так показалось. Но позднее брат Юстин сказал, что это невозможно.

— Вы должны настоять. Скажите ему, что не будете продолжать работу над статьей, пока не встретитесь с братом Маркионом лицом к лицу.

— Из этого ничего не получится. Брат Маркион находится в Альби. Он один из совершенных и ведет жизнь затворника.

— А вы стойте на своем! — повторил Анджелотти. — Что вам терять? Если вам это удастся, то вы окажетесь во внутреннем святилище.

Я покачал головой:

— И пытаться не стоит.

— Давайте будем мудры, как змии, с которыми мы должны иметь дело, — сказал Анджелотти, едва заметно мне подмигнув, — Что, если вы пересмотрите свою статью о Саймоне. Сделайте из нее хвалебную оду. Именно то, что хотелось получить брату Юстину. Но скажите, что до конца она не готова. Это будет для них наживка, верно? Скажите ему, если вы не поговорите с братом Маркионом, статья никогда не появится в печати. Может быть тогда…

Мне эта уловка показалась никудышной, но ничего лучше Анджелотти придумать не мог. С этой мыслью я приехал в Лос-Анджелес, уверенный, что мне никогда не хватит мужества реализовать предложенный им план. Но за две следующие недели он звонил мне не меньше семи раз (оплата всегда шла с моей стороны) и продолжал меня убеждать. Наконец я решил поговорить с братом Юстином хотя бы только для того, чтобы иметь возможность сказать Анджелотти, что я попытался, но ничего не получилось.

Брат Юстин понятия не имел, что я отлучался. А если бы имел, то что с того? Но мне, как обычно, не хватало уверенности в себе, и он быстро догадался — я что-то от него скрываю. Хорошенький бы из меня получился секретный агент!

— Вы, кажется, нервничаете? — сочувственно сказал брат Юстин, когда мы встретились; он уставился на меня взглядом, от которого мне стало еще больше не по себе. — Вы хотели о чем-то со мной поговорить?

Набрав в легкие побольше воздуха, я стал проводить в жизнь план Анджелотти.

— Вообше-то хотел, — ответил я. — Вот, — И я положил на стол незавершенную статью о фильмах Саймона Данкла.

Статья представляла собой до нелепости восторженный панегирик работам Саймона, не содержащий ни одного из моих сомнений или оговорок, — именно такую статью и предлагал мне Анджелотти использовать в качестве наживки. Пробежав рукопись, брат Юстин поднял глаза — на лице выражение недоуменного удовлетворения.

— Превосходно, — сказал он. — Я и предположить не мог, что вы так позитивно относитесь к работе Саймона.

— Как видите, — сказал я, — статье не хватает заключения. Она такой и останется, пока вы не выполните своей части договора.

Он посмотрел на меня с искренним удивлением.

— Какой части?

— Вы ведь помните, что я запрашивал кое-какую информацию у брата Маркиона.

— О да.

— О Максе Касле.

— Да.

— Насколько я понимаю, ответа так и не поступило.

Брат Юстин принялся рассеянно перебирать бумаги на своем столе.

— Дайте-ка я проверю… — пробормотал он так, словно я ждал, что вот сейчас он найдет письмо от брата Маркиона.

Мне не терпелось воспользоваться своим преимуществом.

— Вы понимаете, что основной мой интерес — творчество Касла. Поэтому-то я и оказался у вас. Я отложил работу над своей книгой, так как вы дали мне понять, что брат Маркион, может быть, предоставит мне важную информацию о его отношениях с Каслом. Ну что ж, я ждал вот уже…

Брат Юстин вытащил конверт из ящика и показал его мне.

— Письмо прибыло несколько недель назад. У меня оно просто из головы выскочило. Я пытался вам позвонить, когда оно пришло, но вас, видимо, не было.

— Письмо от кого?

— От брата Маркиона. Вообще-то он теперь отец Маркион. Так мы называем наших старейшин, — Он вытащил из конверта письмо и быстро просмотрел его, — Да… он извиняется, что не смог ответить сразу. Он пребывал в полном затворе. По его словам, он был бы рад рассказать то, что ему известно о Максе Касле. Только…

— Что? — Я знал, что сейчас последует обычная оговорка и выяснится — узнать я все равно ничего не смогу.

Брат Юстин не отрывал глаз от письма.

— Он пишет — ему известно столько всего, что написать об этом сейчас нет никакой возможности.

Я ожидал — сейчас последует еще какая-нибудь увертка. Но при этом у меня появлялась прекрасная возможность дать ход стратагеме Анджелотти. Почему не предложить — вот я, мол, и съезжу к отцу Маркиону в Альби, и он сможет не написать, а рассказать мне то, что знает. Хотя вряд ли из этого что получится. Но, как сказал Анджелотти, а что я теряю? Я собрался было начать, но в это время брат Юстин оторвал глаза от письма.

— Он спрашивает — не могли бы вы посетить его в Альби?

Брат Юстин смотрел на меня. Я смотрел на брата Юстина. Недоуменная пауза с обеих сторон.

— Он хочет, чтобы я приехал в Альби?

— Когда вам будет удобно.

— Но мне казалось, что посетителям там не очень рады.

— Почему вы так решили?

— Разве это не монастырь? Разве это не означает?..

— Да, но возможности для встреч имеются. Ведь это же не тюрьма в конце концов, — Несколько мгновений он смотрел на меня, — Вы, кажется, удивлены.

— Я просто полагал… разве отец Маркион сможет свободно со мной встретиться, свободно говорить?

— Если он захочет — почему нет. — Я недоверчиво смотрел на него, а его лицо выражало все большую степень недоумения. Наконец он сказал: — Конечно, если вы с ним не хотите встречаться, он, возможно, найдет время, чтобы вам написать. Как я понимаю, вам не хочется совершать такое дальнее путешествие.

Эти слова привели меня в чувство. Еще один вопрос, и пиши пропало: то к чему я стремился, уплывет из моих рук. Конечно же я поеду. Но когда? Как? Брат Юстин согласился посоветоваться на этот счет с доктором Биксом.

— Доктор Бикс не будет возражать против моей поездки в Альби? — спросил я.

Брат Юстин, уставившись на меня, вопросительно наклонил голову.

— Бикс? А он-то тут при чем? Если отец Маркион хочет вас видеть, то вопрос решен. Но скоординировать поездку через Цюрих будет удобнее.

Несколько дней спустя брат Юстин позвонил и подтвердил, что мое путешествие состоится. Мы решили назначить отъезд на первые дни моих летних каникул. Я должен был зарезервировать билет на Цюрих. Оттуда мою доставку в Альби организует доктор Бикс. Оказалось, что у приюта в аэропорту есть собственный самолет.

За две недели до отлета я позвонил Клер. Несколько дней, как только выдавалось свободное время, я репетировал то, что собирался ей сказать. Я позвонил, но впустую — даже ее автоответчик молчал. Я сделал еще несколько попыток, наконец кто-то снял трубку. Но это была не Клер. Это был Анджелотти. Он сказал, что живет у Клер, пока ее нет. Где она? Разве я не слышал? Она вышла замуж неделю назад.

— Все произошло очень быстро и без лишнего шума, — объяснил он. — Он брокер. Забыл его имя. Разве она вам не говорила?

— Она говорила о такой возможности… Но я не предполагал, что это случится так скоро. Где она сейчас?

— В океане — как вам это нравится? Он завзятый яхтсмен, этот ее муж. На медовый месяц они решили отправиться в кругосветное путешествие.

Повесив трубку, я занялся накопившейся за неделю кипой писем на моем кухонном столе. Среди почтового мусора обнаружился официального вида конвертик, качеством получше, чем все остальное. На нем был незнакомый мне обратный адрес. Внутри я нашел очень изысканное маленькое извещение, вытесненное на шикарной ароматизированной бумаге.

Кларисса Свон и Гарольд С. Дамбартон-младший извещают о своей свадьбе 12 июня 1976 года.

С другой стороны почерком Клер было нацарапано.

Как я тебя и предупреждена. Отправлюсь посмотреть мир. Вернусь, вероятно, осенью. Надеюсь, крестовый поход до тех пор подождет. Надо еще поговорить.

Как всегда… нет, пусть будет как при нашей последней встрече.

К.

Пожалуй, я честно могу сказать, что обрадовался за Клер. Добрый старый Гарольд теперь, вполне вероятно, даст ей то, что она заслужила, — возможность писать по своему желанию, а то даже и снять пару смелых фильмов. А поскольку он (если верить Клер) человек широких взглядов, то высока вероятность, что я буду встречаться с нею для получения интимных советов.

Но пока мне было как-то не по себе — перед дальним путешествием, о целях которого никто не знал. А кому я мог об этом рассказать, кроме Анджелотти, который, несмотря на все наши разговоры, оставался для меня чужим? Никто на отделении киноведения не понял бы, почему я отправляюсь в какой-то монастырь на юге Франции. Коллеги имели лишь туманное представление о моих исследованиях фильмов Касла. Я не без сожаления понимал, какими закрытыми стали мои изыскания в последние годы. Я систематически отгораживался от всех, намереваясь в один прекрасный день удивить научный мир своим главным трудом. Сейчас время для пространных объяснений было не самое подходящее. Был, конечно, Фаустус Карстад, который знал по меньшей мере половину истории. Но насколько мне было известно, бедняга все еще находился в бессрочном отпуске после операции. Не лучшее время восстанавливать испорченные отношения.

Я подумал — не посвятить ли в мои планы Жанет, но она стала бы задавать вопросы, но которые я пока еще не хотел отвечать. Последнее, что мне оставалось, прибегнуть к помощи Шарки. Что ж, придется ему расстараться. Три дня я пытался до него дозвониться, но когда он наконец снял трубку, меня это вовсе не воодушевило. Он до того обкурился, что мне пришлось дважды напоминать, кто я такой. А чтобы вдолбить ему в голову, куда и зачем я отправляюсь, потребовались прямо-таки героические усилия.

— Ты едешь в Южную Америку? Близкий свет!

— Нет, Шарки. На юг Франции. Сначала в Цюрих, а потом в Альби. Около Тулузы.

— А, ну да. Оттуда этот бедный горбун-художник на коротких ножках.{357}

— Это не имеет к нему никакого отношения. Я еду туда к сиротам. У них есть монастырь в Альби.

— Понял. Это что еще за сироты, старина?

— Ну, эти, саймоновские, помнишь?

— Да, ты видел последний хит Данки? Какая-то там анализация? Высший класс!

— Канализация, Шарки. Да, я его видел.

— Класс!

— Мы говорим о другом.

— О другом?

— Да, мы говорим о моей поездке на юг Франции. Ты еще не забыл?

— Да, помню. В Альбукерк.

— В Альби.

— Понял, в Альби. Слушай, а когда я снова увижу эту красотку Жанет, а?

— Забудь об этом на время. Слушай, на то время, пока меня не будет, я бы хотел оставить у тебя мою рукопись. Ладно?

— Конечно. Слушай, а куда ты едешь?

Бедняга Шарки. Его краткосрочная память сузилась до трех последних слов, которые ему удавалось разобрать. Я решил плюнуть на все это и ограничиться прощанием. Но даже и это далось не без труда.

— Я позвоню, когда вернусь, — сказал я ему, — Недели через три-четыре. У меня будет что тебе рассказать, старина. Кажется, ты во всем был прав.

— Кроме шуток? Я себя поздравляю.

Безнадежно.

Я немного успокоился, когда за неделю до моего отъезда позвонил Анджелотти и спросил, можно ли ему будет познакомиться с моей рукописью книги о Касле, пока я буду в отъезде.

— Конечно, — сказал я ему. — Я даже буду рад оставить ее в руках сочувствующего человека… ну, на всякий случай.

— На какой случай?

— На тот, если я пропаду без вести в море, — рассмеялся я.

Анджелотти не понял. Да и откуда ему было понять?

— В море? Но ведь вы летите самолетом?

— Конечно. Касл пропал в море.

— Правда?

— По пути в Цюрих в сорок первом году.

— Да? А я не знал.

И тут я спросил себя — зачем я вообще поднял этот вопрос.

В течение нескольких последних дней перед отъездом я стал чувствовать странную перемену. Каким-то образом рассеивались многие мои «но» и даже настоящие страхи, которые тревожили меня в связи с этой поездкой в Цюрих. Вместо этого я испытывал все возрастающее головокружение — сродни чувству, охватывающему тебя на американских горках, когда вагончик резко поднимается вверх перед первым крутым спуском. Вероятно, на меня повлияла серьезность Анджелотти. Как бы там ни было, я даже наслаждался, предвкушая возможный риск. И было еще кое-что. Ощущение власти. Каждая моя мысль, каждый поступок словно обретали важность, ибо я был в курсе великого замысла сирот. Я в жизни себе не мог представить столь дальний замысел, столь непримиримое упорство. Я обнаружил, что намеренно подавляю в себе недоверие, которое у меня вызывала история Анджелотти. Я хотел, чтобы он оказался прав. Потому что тогда и я буду обладать этим знанием! И вскоре как один из наивных хичкоковских простачков, так походя путающих планы сил зла (Джимми Стюарт, Кэри Грант{358}), я, возможно, проникну в глубь заговора, поучаствую в этом жутком приключении. Прежде я не знал за собой таких слабостей, а когда узнал, то сделал себе строгое предупреждение: «Осторожнее, Джонатан! Это путь к безумию».

Из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Рим, из Рима в Цюрих. А потом на ожидавшем меня лимузине в приют, где я должен был провести ночь, прежде чем отправиться в Альби.

Старое траченное временем здание было все таким же мрачным, каким я его помнил, а вот доктор Бикс заметно изменился. Оставаясь по-прежнему официальным, как и прошлым летом, он явно изо все сил старался казаться доброжелательным. Я даже готов был поверить, что он рад моему возвращению. Мне пришлось напомнить себе, что это невозможно, поскольку я здесь чужак, приехавший задавать нежелательные вопросы. Я провел в его кабинете почти час, прежде чем разобрался в своем положении. В кабинет заглянул священник по имени Брат Базиль, и доктор Бикс поспешил представить меня как «гостя отца Маркиона, направляющегося в монастырь». В его голосе прозвучала торжественная нотка, и брат Базиль ответил мне более чем почтительным рукопожатием и поздравлением. Как я понял, приглашение от одного из «совершенных» давало гостю определенный статус. Доктор Бикс дал мне понять, что редко кто удостаивается такой чести.

— По-моему, в последний раз официальную встречу в монастыре мы устраивали года три назад. Если не ошибаюсь, это был представитель Красного Креста, с которым мы сотрудничали в одном деле. Но чтобы приглашать ученого… такого я не припомню.

Я пожелал узнать, сколько мне будет позволено остаться в монастыре.

— Это будет зависеть от отца Маркиона. В монастыре есть все необходимое. Правда, еда может вам показаться скудной. Я хочу сказать, пища будет вегетарианская. И порции скромные. Но вы сможете заказывать себе индивидуальное питание.

— Должно быть, отец Маркион очень стар, — сказал я. — Я его не утомлю?

— Все старейшины очень стары. Многим за девяносто. Старейшему — отцу Валентиниусу — сто девять. Членам нашей церкви свойственно долгожительство. Может быть, дело в пище. Я полагаю, отец Маркион покажется вам очень живым и проницательным.

В приют я прибыл во второй половине дня, и ясных планов касательно обеда у меня не было. Выяснилось, что доктор Бикс приглашает меня пообедать в его резиденции. Он даже настаивал на этом. Насколько я понял, единственная причина этого приглашения состояла в том, чтобы дать мне понять: церковь мне очень, очень благодарна за мою «блестящую статью» о Саймоне Данкле. Доктор Бикс получил копию от брата Юстина и позволил себе показать ее кое-кому из старейшин, в первую очередь отцу Маркиону, которому мой анализ понравился. Как и предполагал Анджелотти, мое мнение о чудо-мальчике имело для сирот огромное значение. Хотя я и чувствовал себя при этом неловко, но и дальше вел свою игру, соглашаясь со всем, что доктор Бикс говорил о мастерстве и будущем Саймона, и умалчивая о своих серьезных сомнениях.

Наконец, дождавшись удобного момента, я напомнил ему, что статья еще может быть пересмотрена.

— Но ваше мнение о Саймоне в концовке будет по-прежнему выражено в том же положительном духе? — озабоченно спросил доктор Бикс.

— Надеюсь. Откровенно говоря, в настоящий момент я вовсе не уверен, что статья вообще будет закончена. Это будет зависеть от того…

— Да?

— Удастся ли мне продвинуться в моем исследовании Макса Касла.

— Я не сомневаюсь, отец Маркион сделает все, чтобы вам помочь.

— Надеюсь. А как насчет вас, доктор? Вы тоже могли бы быть очень мне полезны.

— И в каком же отношении? — услужливо спросил он.

Я набрал побольше воздуха и выложил свои козыри.

— Я привез с собой один фильм. Это даже не фильм, а фрагмент длиной в несколько минут. Последняя серьезная работа Касла. Она несколько лет хранилась в частной коллекции. Я бы хотел посмотреть ее сегодня.

Услужливость исчезла из его голоса.

— Вы еще не видели эту пленку?

— Нет, я ее видел. Но не всю. Вы, наверно, понимаете, что я имею в виду.

Он понял. Смерив меня внимательным, прощупывающим взглядом человека, взвешивающего трудную сделку, он отодвинулся от стола и направился через комнату к шкафу. Отперев ящик, он вытащил оттуда коробочку размером с фонарик.

— Кажется, у вас для этого было какое-то смешное название? — спросил он.

— Саллиранд. Она была знаменитой стриптизеркой.

— Да, стриптиз… Танец, который скрывает больше, чем обнажает.

Мы вышли из кабинета во двор и пересекли его. В кабинете, где остались мои вещи, я распаковал катушку с пленкой, которую прислала мне Ольга Телл, и последовал за ним в нижние этажи школы. Я помнил эту часть приюта — здесь располагались кинолаборатории. Мы вошли в одну из комнат, в которой находилось с десяток мувиол. Доктор Бикс выбрал одну, вытащил катушку из коробки, осмотрел ее с нескрываемым неудовольствием и начал заправлять в установку.

— Может быть, стоило бы сыграть туш. Последняя серьезная работа Макса фон Кастелла. Кажется, вы так ее назвали. Как и многие другие, эта тоже, кажется, не завершена.

Доктор Бикс включил мувиолу. На экране сразу же появилась знакомая, но тем не менее пугающая сцена из «Сердца тьмы»: ограда из отсеченных голов. За ней — распутный местный танец и кровавый ритуал. Мы с доктором Биксом просмотрели фрагмент с начала и до конца. Точнее, смотрел он, а я краем глаза наблюдал за ним, интересуясь его реакцией. Я полагал, что она будет неблагоприятной, но оказалось еще хуже. С лица его не сходила гримаса почти не скрываемого отвращения. И все же, когда лента кончилась, он ограничился сдержанным замечанием.

— Довольно низкопробная поделка, как вы считаете? — холодно спросил он, — Кастелл был конченый человек — дошел до самой точки.

— Но мы еще не видели всего, — сказал я.

Доктор Бикс, не говоря ни слова, перемотал катушку и протянул мне саллиранд. Я нацелил прибор на мувиолу и просмотрел ленту еще раз. У меня были сильные подозрения насчет того, что я увижу, — и оказался прав.

Я увидел Ольгу Телл и человека, которого она называла Денди Уилсон, их призрачные изображения, появляющиеся в ряде негативных вкраплений, которые свертывались спиралью в переплетении дыма и тени. На нем были ритуальный костюм, черные крылья, а на голове — убор с клювом. Она, оставаясь полностью обнаженной, какой я и видел ее на ленте, сохраненной Зипом Липски, теперь была искусно, хотя и минимально, прикрыта мерцающими бликами меча, который держала в руках. Сделано это было мастерски, а ее великолепное тело излучало ангельское сияние. В то же время на крупных планах, снятых Зипом, по лицу Ольги было очевидно, что она и в самом деле накачана наркотиками и не контролирует себя. Видеть это было больно. Она смотрела полными страха, ошалелыми, ничего не понимающими глазами, совершала со своим напарником недвусмысленные и страшно унылые сексуальные телодвижения (которые, по категорическому утверждению Зипа, не имели никакого отношения к порнухе) и напоминала сомнамбулу. Сохраненные им вырезанные фрагменты делали это утверждение не очень убедительными. Но в этой версии, использующей ракурс, который, вероятно, и искал все время Касл, действо становилось отчасти ритуальным и одновременно более мучительным. Объяснялось это еще и тем, что кадры были сняты в сверхмедленном темпе. Казалось, что черного мужчину и белую женщину обуяла не только любовная страсть, но и ненависть — они обнимали и одновременно терзали друг друга, ласкали, но и мучили с изощренной неторопливостью: так двигаются под водой.

Но помимо этого происходило и кое-что еще. Закамуфлированные кадры Ольги и ее напарника переходили из негатива в позитив и обратно: черный мужчина — белая женщина, черная женщина — белый мужчина. По мере того как нарастала страстность соития, ускорялась и частота этих переходов, вызывая головокружительный эффект. Наконец, когда страсть достигла высшей точки, камера начала медленно вращаться движение, отчего бешено пульсирующие изображения мужчины и женщины обрели конфигурацию символа инь-ян — живое единство противоположностей. Но все это внезапно, резко оборвалось, когда Ольга взяла меч, который перед этим положила сбоку от себя, и нанесла своему любовнику быстрый удар — отсекла ему голову.

В этот же самый момент видимые невооруженным взглядом кадры, под прикрытием которых совершалось ритуальное убийство, прояснились и завладели моим вниманием. Шаман принес первую из жертв «несказанного ритуала» — одну из женщин. Этот миг был вырезан из видимых кадров, но Касл сохранил его в невидимой части. Сцена была ужасающая: черную женщину насаживали на жуткий белый бивень. Я не мог облечь символику происходящего в слова. Да этого и не требовалось. По завершении сцены у меня осталось твердое убеждение, что я был свидетелем жертвоприношения — священного и непристойного одновременно. Когда пленка закончилась, у меня было чувство, будто я получил удар в солнечное сплетение. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя, потом я протянул саллиранд доктору Биксу, чтобы и он мог увидеть эпизод во всей его полноте.

— В этом нет необходимости, — пробормотал он, перематывая катушку, — Я видел этот фрагмент.

— Правда? Когда?

— Когда вступил в свою должность здесь, в Цюрихе. Этот отрывок находился в нашей фильмотеке.

— Как же он туда попал?

— Мне сказали, что кто-то в Голливуде помогал Кастеллу с монтажом и эффектами — теми, какие тут есть. Когда студия (кажется, «РКО») вполне обоснованно решила приостановить съемки, наши монтажеры сохранили то, что им удалось найти. Не могу вам сказать, как пленка в конце концов оказалась у нас. Еще большая тайна для меня — почему ее вообще сохранили. Не сомневаюсь, мои предшественники считали ее не менее отвратительной, чем я.

После его ответа вопросов у меня появилось еще больше.

— Насколько я понимаю, Касл взял этот фрагмент с собой, когда в последний раз отправился сюда — в Цюрих.

— Правда? Не понимаю, зачем ему это понадобилось?

— Он полагал, что сможет убедить вашу церковь помочь ему деньгами для съемок «Сердца тьмы».

Доктор Бикс недоуменно смотрел на меня:

— Не верится, что он мог впасть в такое заблуждение. В любом случае если он взял эту ленту с собой, то она погибла вместе с ним. Разве нет?

— Да.

Доктор Бикс изучал меня внимательным взглядом, словно пытаясь прочесть мои мысли. Я решил поведать ему, что у меня на уме:

— А не могло так случиться, что эту ленту сюда привез Касл?

Он нахмурился. Но при этом выражение его лица было улыбающееся, вопросительное.

— Как такое могло произойти?

— Я хочу сказать, может, Касл все-таки добрался до Цюриха в сорок первом?

Доктор Бикс выпятил губы, поднял брови, стараясь убедительно показать, что обдумывает мой вопрос.

— Не помню, чтобы мне о таком сообщали.

— И эта пленка до сих пор у вас?

У него вырвался быстрый, горький смешок.

— Вряд ли. Моим первым действием на посту директора было уничтожение этой мерзости.

— Вы и правда считаете эту сцену настолько отвратительной? — спросил я, надеясь разговорить его. — Я согласен, снята она не на высшем уровне, но Касл работал в очень трудных условиях. Ему приходилось снимать быстро, чтобы студия не пронюхала…

Доктор Бикс нетерпеливо меня перебил.

— Это не имеет никакого отношения к художественным ценностям. — Два последних слова он прошипел, словно они обжигали его губы, — В этом злосчастном обрывке есть вещи — и вы их видели, — драгоценные для нашей веры. Кастеллу никто не давал разрешения использовать их, уж не говоря о том, чтобы осквернять. Вам с вашими преувеличенными современными представлениями о свободе художника, вероятно, трудно это понять.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, говоря «осквернять».

Он ответил так, словно оказывал мне величайшую услугу уже одним тем, что вообще обращал на меня внимание.

— Интересно, профессор Гейтс, что вы понимаете под идеей жертвы. Несет ли она вообще для вас нравственную нагрузку. А если я вам скажу: то, что вы видели через мультифильтр, это грязная пародия на ритуал жертвоприношения, почитаемый нашей церковью с древних времен. Станет ли это вам после моих слов понятнее? Боюсь, что нет. Вам нужно гораздо глубже разбираться в нашей теологии, чтобы понять, каким оскорбительным нам представляется эта гнусная карикатура. Но даже если бы эта вещица и не была богохульственной, мы никогда не смирились бы с тем, что в фильме — в каком угодно фильме — на всеобщее обозрение выставляется символ нашей веры.

Наконец-то я слышал то, что меня интересовало, — стоило раздразнить священника, и из него вместе с раздражением выплескивались и кое-какие горестные факты о последних днях Макса Касла.

— Но почему? Ведь вы учите своих воспитанников делать кино.

Тон доктора Бикса стал уничтожающе нравоучительным.

— Кино — это светское искусство, и у него свое предназначение. Оно не должно посягать на священные доктрины, в особенности если единственная цель режиссера — создать эстетическими средствами то или иное ощущение.

— Вы и правда считаете, что Касл не ставил перед собой никаких других задач? Мне стало известно, что он относился к кино очень серьезно. Он хотел, чтобы оно стало комментарием к современному варварству, бунтом против цивилизации. Мне думается, он искал наиболее действенные образы, чтобы сказать об этом.

На лице доктора Бикса застыла ухмылка, которая призвана была сообщить мне, что мои слова неубедительны.

— И чтобы сказать такую важную вещь, герр Кастелл счел возможным увязать священные символы нашей веры с пьяными дикарями и стриптизом.

Я решил, что лучше дать задний ход. Речь вот-вот могла зайти о вопросах доктрины и теологии, а в них я плавал. И потом, в мои задачи не входило защищать Касла от его духовных наставников. Но я отважился на последнее замечание.

— Некоторые члены вашей церкви считают Касла пророком. — Я произнес эти слова вопросительным тоном, чтобы они не звучали утвердительно. На лице у доктора Бикса появилось выражение крайнего недоверия. Испугавшись, я смягчил мое замечание. — По крайней мере, от одного члена вашей церкви я такое мнение слышал.

— Хотелось бы узнать — от кого.

Не желая стать доносчиком, я не назвал Саймона, предпочтя быстро сдать позиции.

— Может быть, я его неправильно понял.

Доктор Бикс снисходительно повел плечами.

— Могу вас заверить, Макс Кастелл останется в анналах нашей церкви по другим причинам.

К тому времени, когда мы вернулись в покои доктора Бикса, он взял себя в руки и снова предстал гостеприимным хозяином. Он предложил мне перед сном последнюю рюмочку бренди и, к моему немалому удивлению, извинился.

— Вы должны меня простить, если я сегодня временами впадал в дурное расположение духа. Я считаю эту пленку оскорбительной. Она знаменует крах того человека, на которого мы возлагали большие надежды. Может быть, теперь вы лучше представляете себе, почему наша церковь была так недовольна Максом Кастеллом.

Опасаясь, что его дружелюбное настроение может быстро улетучиться, я поспешил поблагодарить его за предоставленную мне возможность посмотреть пленку, а потом решил попробовать — вдруг повезет.

— Я уверен, вы понимаете, насколько мультифильтр был бы полезен в моих исследованиях. К тому же и статья о Саймоне была бы закончена скорее.

Бровь доктора Бикса взметнулась вверх — он взвешивал мою просьбу.

— Несомненно. Несомненно. Я подумаю, сможем ли мы это устроить.

Я заранее поблагодарил его за услугу, на которую почти и не рассчитывал, и допил бренди. Доктор Бикс провел меня в отведенную мне комнату на том же этаже, что и его кабинет. Безукоризненная чистота и уют сочетались там со скудной по-монашески обстановкой. Единственным украшением помещения был мальтийский крест над кроватью. Хотя я и чувствовал себя разбитым после полета и напряженного разговора, занявшего целый вечер, я сразу же сел и записал все, что узнал. Я не хотел упустить ни слова. Если только я не ошибался, последнее отсутствующее звено в истории Макса Касла было найдено.

Осенью 1941 года он отправился в Цюрих, надеясь выпросить у сирот деньги на постановку «Сердца тьмы». Надежды было мало, можно сказать вообще никакой, но в этот тяжелый для него период жизни ничего другого ему не оставалось. Возможно, сироты, надеясь вернуть заблудшую овцу домой и преподать Каслу хороший урок, намеренно ввели его в заблуждение, дав понять, что соглашение возможно. На самом деле шансы на это равнялись нулю, хотя богохульство, которое сироты узрели в касловской версии «Сердца тьмы», и не было преднамеренным — я не сомневался. Иначе он не стал бы показывать им эти отрывки. Скорее всего, он настолько отошел от своей церкви, настолько погрузился в собственное искусство, что уже не чувствовал, где кончаются его эстетические воззрения и где начинается религия. А может, ему просто стало все равно.

По крайней мере, на уровне догадки я смог уловить символику этого маленького фрагмента гораздо лучше, чем о том догадывался доктор Бикс; мои исследования катарской истории кое-чему меня научили. Касл хотел до предела начинить ключевую сцену священным ужасом. Поэтому он пустился во все тяжкие и решил показать все, на что способен. Он выбрал самый откровенный из знакомых ему образов жертвы и искупления: извечный любовный роман между дроздом и дамой Софией. Из того, что мне сказал доктор Бикс, я пришел к выводу: катары по-прежнему отправляют священный обряд, двусмысленно отражающий эротическую встречу между истинным Богом и слабым человеческим разумом, который покушается на божественное откровение, рискуя его осквернить. Был ли этот ритуал столь же откровенно сексуальным, как подавал его Касл в своем фильме? Был ли он на самом деле (я думал об этом с содроганием) столь же убийственно кровавым? Вероятно, нет, хотя я уже и отказался от попыток угадать, что для сирот приемлемо, а что — нет.

Так или иначе, но Касл в своих собственных режиссерских целях перешагнул черту, используя идеи и образы, на которые его церковь наложила табу в изначальном, первобытном смысле этого слова. Для него таинства веры являли собой материю, к которой искусство вполне может обращаться. Он не видел ничего святотатственного в том, чтобы использовать любовный танец дрозда и белой женщины для того, чтобы напитать примитивный ритуал конрадовских дикарей жизненной силой и энергией. Я вспомнил замечание Карстада: «Любая мировая религия восходит к культам плодородия и любовным празднествам». Закосневший фанатик вроде доктора Бикса вряд ли признал бы это — я уж не говорю об использовании этого факта в кино для воздействия на аудиторию неверующих.

Я мог себе представить, какое отчаяние овладело Каслом, если он решился на столь дальнее путешествие, чтобы сделать предложение высокомерным иерархам катарской церкви. Даже если бы ему и удалось добраться до Цюриха с этим жалким фрагментом фильма, его миссия была обречена на провал. У властей, заправлявших в церкви, иссякло всякое терпение по отношению к Каслу. У кино «свое предназначение», — сказал доктор Бикс. Он имел в виду, что кино — инструмент для манипулирования сознанием зрителей, средство воздействия на психику миллионов неверных. Только это и ничего больше. Для доктора Бикса художники вроде Касла и Данкла были всего лишь исполнителями, обязанными беспрекословно подчиняться своим руководителям. Касла неизбежно должны были выпроводить с пустыми руками.

А что потом? Зип Липски говорил, что Макс был готов прибегнуть к шантажу, если бы сироты не выделили ему необходимых средств. Он уже и без того был не очень-то сдержан на язык — выбалтывал всяким чужакам вроде Джона Хьюстона те сведения о катарской церкви, которые сироты предпочитали держать под замком. В каком настроении пребывал Касл, отправляясь в Цюрих, — все в таком же непримиримом? Готов ли он был, вернувшись в Штаты, повытаскивать все скелеты из шкафа? Зип Липски туманно намекал, что сироты бывали довольно-таки жестоки к своим врагам. Но о какой жестокости идет речь, если наложен запрет на пролитие крови?

Когда усталость, накопившаяся за день, взяла свое, было уже около полуночи. Я открыл окно, чтобы впустить свежего воздуха, и сразу услышал пение вдалеке. Звуки доносились, по-видимому, из часовни — священники и монахини исполняли какую-то позднюю службу. Музыка была мягкая, проникновенная, похожая на грегорианские песнопения. В то мгновение, да еще вблизи убеленных лунным светом Альп, я бы сказал, что никогда не слышал такой трогательной мелодии: мелодичной, темной и бесконечно жалобной. На меня нахлынула волна грусти. Хотя слов песни я и не мог разобрать (возможно, то была латынь), я не сомневался: они воспевали древний подвиг — прославляли пережитые лишения и преследования. Мрачная хвала многострадальным предкам, виновным единственно в том, что, невзирая на жестокие гонения, они почитали суровую веру. Несмотря на все, что мне было теперь о них известно (маниакальная мстительность, тайные махинации с целью устроить светопреставление), мое сердце, очарованное сейчас этими скорбными голосами, все же сочувствовало злосчастным сиротам за то, что им пришлось вынести. Больше я о них никогда уже не думал с таким сочувствием.

Спал я в ту ночь неважно. Мне почти сразу же приснился сон, после которого я никак не мог успокоиться. Я видел себя в приютском лимузине по пути в аэропорт. С одной стороны от меня сидел доктор Бикс, с другой — человек, чье присутствие вселяло в меня испуг такой сильный, что я не мог заставить себя взглянуть на него. Напротив, я отводил глаза в сторону, стараясь его не видеть. Когда мы прибыли, самолета поблизости не оказалось.

— Не беспокойтесь, — сказал доктор Бикс. — Мы найдем иное транспортное средство. Но сначала нужно обозначить место.

— Конечно, — согласился я.

Сразу же он и второй человек извлекли из карманов большие мелки и принялись чертить на взлетно-посадочной полосе длинные прямые линии. Я по-прежнему отводил глаза, не желая видеть лица второго человека. Линии, которые рисовали он и доктор Бикс, соединились в большой мальтийский крест, а я оказался в самом его центре. Я восхищался точностью их работы.

— Неудивительно, что ваша церковь продержалась так долго, — заметил я, — Вы с таким тщанием вырисовывали каждую деталь.

— Вы совершенно правы, — сказал доктор Бикс. Он посмотрел на небо, потом указал мне направление. — Видите?

Я взглянул вверх и увидел черную точку, кружащуюся надо мной. Она крутилась и падала вниз, опускаясь все ниже. Это был дрозд. Только теперь он был очень большой. Очень-очень большой. Больше самолета. Внезапно он спикировал — прямо на меня. Я попытался бежать, но меловой крест держал меня, как невидимый забор, — я не мог перешагнуть ни через одну линию. Птица налетела на меня, ухватила за шиворот и подняла в воздух. Теперь мы летели прочь, резко набирая высоту. Я попытался крикнуть, но поток воздуха не позволял мне открыть рта. Глядя с ужасом вниз, я видел быстро уменьшающиеся фигуры доктора Бикса и второго человека — они улыбались, махая мне вслед руками.

Я отчаянно хотел проснуться, но не мог. Этот сон цепко удерживал мой мозг, никак не хотел уходить. Огромная птица несла меня через Альпы, над лесами и фермами. Казалось, она держит меня за шиворот пиджака. Боясь сорваться и упасть, я потянулся вверх, чтобы ухватиться за птичьи когти, но сколько я ни старался — каждый раз промахивался. Мы теперь были над открытым морем и летели с неимоверной скоростью. Я слышал над собой удары мощных крыльев. В страхе я дернулся, и птица отпустила меня. Сердце мое ушло в пятки, когда я почувствовал, что падаю, падаю. Теперь-то уж проснусь, сказал я себе. Но не проснулся. Словно в замедленной съемке я упал в воду. Она сомкнулась надо мной — холодная, густая и темная. Я погружался все глубже и глубже. Вокруг меня сгущалась темнота. Я уже должен был захлебнуться, но этого не случилось. А это пугало меня даже больше, чем смерть, поскольку я понимал, что перехожу в какое-то отвратительно неестественное состояние: безвыходное заточение в какую-то живую смерть.

До меня донеслись звуки музыки… поющие голоса, которые искажались, проникая сквозь воду, становились низкими, дрожащими. Знакомая песня. Слова песенки «Прощай, птичка», старый эстрадный плач о невезении, одиночестве и долгом ночном возвращении домой каждого из нас.

И тут где-то далеко под собой я увидел размытые желтые огни. Это был город под морем, на дне мира. Нет, сказал я, я не хочу жить здесь! И собравшись со всеми силами, я проснулся — но успел различить внизу надпись из бледных огней. Она гласила: «Голливуд».

Я с трудом заставил себя подняться, до меня все еще долетали поющие голоса из сна. Они оставались со мной в комнате. Нет, они были снаружи… доносились сюда из часовни. Я стал слушать внимательно. Тишина. И тем не менее я был уверен, что проснулся под самые последние звуки их пения. Я подождал несколько минут — не запоют ли снова. Ничего.

Остальную часть ночи я провел, опасаясь заснуть еще раз. Ближе к рассвету я все же подремал около часа.

Тем утром завтрак мне подали в комнату. Вскоре после этого зашел священник и сообщил, что машина ждет. Кто-то из приюта, сказали мне, полетит в Альби, чтобы представить меня там. Этот кто-то оказался сестрой Ангелиной, молодой монахиней. У нее было милое свежее лицо и, как мне показалось, слишком уж красивое для закрытого черного чепца, принятого в ее ордене. Мы сидели рядом на заднем сиденье в ожидании водителя, которого в последнюю минуту задержали какие-то дела, и я думал о том, какого цвета волосы под этим строгим убором и как бы она выглядела, обрамляй они свободно ее лицо. Пока мы ждали, на ее губах оставалась натянутая улыбка, словно сестра хотела мне угодить. Но напряженное выражение на ее лице вызывало у меня беспокойство, как и ее молчание. По собственной инициативе она не произнесла ни слова — только отвечала на мои вопросы, да и то очень кратко. Например, она не сообщила, что мы будем попутчиками. Это сделал доктор Бикс, который торопливо вышел из приюта вместе с водителем. Он поспешил к машине, держа в руках маленькую коробочку. Подарок.

— Прошу вас, откройте, — сказал он, великодушно улыбаясь.

Я открыл. Внутри оказался саллиранд. Он был таким новым, что даже сверкал.

— Я вам очень признателен, — выдавил я из себя.

Мое удивление трудно было скрыть. Я спросил, должен ли я буду вернуть прибор.

— Нет-нет, — сказал он, — Это ваше. После всей той жестокой критики в адрес Макса Касла, что вам пришлось выслушать прошлым вечером, мне показалось вполне уместным сделать — можем мы его так назвать: жест доброй воли? Я хочу, чтобы вы начали это долгое путешествие в правильном умственном расположении, так сказать.

Я поблагодарил его.

— Он будет использован в благих целях.

— Не сомневаюсь, — Он помахал мне на прощание рукой.

В аэропорту нас ждал маленький самолет — настоящая игрушка. Сестра Ангелина быстро поднялась на борт и села в кресло; я последовал за ней. Летчик — брат Жером, приятный молодой человек, — поздоровался со мной и, как только я пристегнулся, стал выруливать к видневшейся вдали взлетно-посадочной полосе.

Я начинал это путешествие, откровенно торжествуя. У меня был саллиранд! Доктор Бикс просто подарил его мне. Все становилось понятным, как то и предсказывал Анджелотти. Я начал составлять в уме список людей, которым покажу мультифильтр, в первую очередь Клер. Может быть, даже устрою закрытый показ работ Касла и Данкла в Музее современных искусств и позволю зрителям пользоваться этим замечательным инструментом. Так я смогу продемонстрировать, какими приемами пользуются сироты в кино. Бог ты мой, это будет сенсацией!

Только когда мы взяли курс на запад от Альп, я вдруг понял, что где-то у меня в подсознании раздается какой-то звук, напоминающий настойчивый отдаленный звон будильника, вырывающий вас в темноте из сна. Я вспоминал другой полет над этими местами. Прошлой ночью я летел во сне над этими горами в когтях огромной птицы, которая сбросила меня в холодные воды. Но сон содержал и кое-что пострашнее всех этих переживаний. Тот страх никуда не ушел, он отказывался покидать мою память. И заключался он во втором человеке, чье лицо я не хотел видеть. Теперь, впрочем, как и тогда, я знал, кто это. Анджелотти.

Спокойный полет, мягкая посадка в Тулузе; быстро пройдя французскую таможню, мы с сестрой Ангелиной оказались у дорожки перед залом прибытия, где нас ждал другой лимузин — больше и роскошнее цюрихского. Водитель, тоже священник, тепло приветствовал меня и бросился помогать с багажом. Вскоре мы с сестрой Ангелиной сидели на просторном заднем сиденье, словно бы встроенном в велюровую облачную гряду, а лимузин несся в горы к северу от города. Машина словно летела над дорогой. Скоро я начал клевать носом — сказывалась бессонная ночь и усталость от перелетов. Я стряхнул с себя сонливость и взглянул на сестру Ангелину. Вот бедняжка, подумал я, глядя на нее. Молодая, хорошенькая, умная… вероятно, она ничего не знала о жизни за пределами своей церкви. Ее, сироту, приняли в приют и с детских лет вдалбливали в голову безрадостные катарские доктрины. Неужели личный опыт заставлял ее верить, что мир, в котором она обитает, есть ад, а сама она рождена для того, чтобы на всю жизнь стать невинной жертвой мстительного Темного Бога. И тут, прежде чем я успел понять это, она повернулась, ее глаза встретились с моими. В ее взгляде не было ничего робкого или невинного. Натянутая улыбка исчезла, сменившись холодным, бесстрастным взглядом.

Я сунул руку в саквояж и вытащил саллиранд, подаренный доктором Биксом.

— Вы когда-нибудь пользовались этим прибором? — спросил я, чтобы завязать разговор.

— Да, когда училась в школе, — ответила она.

— Вы изучали кино? — спросил я.

— Нет. Я готовилась к религиозному служению.

Прошло еще несколько минут, и я сказал:

— Вчера ночью в приюте я слышал пение в часовне. Что это было такое?

— Вечерняя служба, — ответила она.

— Я не уверен, но мне показалось, что я слышал песню. Что-то вроде этого… — И я насвистел несколько запомнившихся мне нот мелодии.

— О да. Это один из наших гимнов.

— У него есть название?

— Vale Avis Tenebrica.

— И это значит?..

Она помедлила, размышляя над ответом.

— «Прощай, птица ночи», кажется. Птица — это символ.

Именно эту мелодию напевал Анджелотти тогда, в квартире Клер.

Я вдруг почувствовал себя так, будто меня укачало. Но это не было вызвано ездой. И страхом тоже. Это было отвращение, возникшее внезапно, когда я осознал собственную полнейшую и убийственную глупость. Я был тем самым человеком, который, посмотрев «Психоз», приезжает переночевать в «Бейтс-Мотель» и нажимает кнопку вызова прислуги.

— Долго ехать? — спросил я.

— Меньше двух часов, — ответила она, — Хотите выпить кофе?

Я ответил, что хочу. Она похлопала водителя по плечу, он передал ей большой серебряный термос и две кружки. Сестра Ангелина откинула разделявший нас подлокотник, превратившийся в столик. Она налила кофе. Он оказался крепкий, горьковатый и очень горячий. Я принялся пить маленькими глотками.

— А в монастыре есть телефон? — спросил я.

— Да, конечно, — ответила сестра Ангелина.

— Отлично, — сказал я, начиная соображать, кому бы позвонить, если представится возможность.

Клер была вне пределов досягаемости. А кому еще? Кому-нибудь из коллег в университете? Пусть только для того, чтобы сообщить: у меня в столе лежат копия моей рукописи о Максе Касле и моя полная, чрезвычайно критическая статья о Саймоне Данкле. На всякий случай я бы хотел, чтобы о моих писаниях знал кто-то еще, кроме Анджелотти.

На какой такой случай? Я повернулся к сестре Ангелине и выдавил из себя смешок.

— Я полагаю, пропасть без вести в океане здесь невозможно.

Она ответила мне приятной улыбкой, хотя, конечно же, и понятия не имела, что я имею в виду.

— Нет, этого вам нечего бояться, — Ее глаза стали еще более внимательными.

— Отлично, — сказал я. — Просто великолепно.

— Как видите, океана поблизости нет, — Она повела рукой, демонстрируя великолепный вид за окном машины: со всех сторон — отвесные зубчатые скалы.

— Отлично, — сказал я еще раз.

Меня как-то странно утешили ее слова. Я вдруг понял, что мое лицо расплылось в глуповатой улыбке. Зачем она? Но убрать ее — выше моих сил. Пусть уж остается. Мой рот снова начал говорить. Что-то он скажет теперь, думал я. Он сказал:

— И большая птица вряд ли унесет. — Я счел это поводом для смеха — и рассмеялся, расплескав кофе на обивку.

— Вряд ли, — согласилась Ангелина.

— Отлично, — сказал я. — Скоро я окажусь во внутреннем святилище, да?

— О да, — ответила она, — Вы будете в полной безопасности, о вас позаботятся.

— Отлично, — сказал я еще раз. Потому что это же здорово — находиться в безопасности да еще когда о тебе заботятся. И кофе был отличный. От него мне становилось тепло и приятно. И начало клонить в сон. В такой спокойный сон. Это было вполне объяснимо: мне требовался отдых.

Сестра Ангелина, вероятно, знала об этом. Она взяла из моей руки кружку, чтобы не расплескивался кофе. И это тоже было здорово, потому что моя рука отяжелела и едва двигалась.

— Если хотите, можете прислониться ко мне, — сказала она.

Я хотел. Но я спросил:

— А это позволяется? — Ведь она же была монахиней, а, значит, девственницей. Красивой, дружелюбной, уютной девственницей.

— Конечно, — сказала она, подставляя плечо, чтобы я не упал.

Я должен поблагодарить ее, подумал я. Но сколько трудов. Мне удалось приоткрыть глаза и шевельнуть губами, что-то сказать — я сам не знал что. Но сестра Ангелина поняла. Она улыбнулась мне и придвинулась поближе.

— Вы не споете… ту песню? — спросил я, вовсе не чувствуя уверенности в том, что она меня поняла.

Я словно бы бормотал едва слышно. Но она знала, что мне нужно. Она принялась напевать ту песенку об одиночестве, невезении и темной, темной ночи. Я решил, что имя Ангелина очень ей подходит. Она была похожа на ангела, что парит надо мной, давая защиту. Глаза у нее были умные и красивые, красивые и умные. И внутри них — да, да, я видел это, — как и все вокруг, становилось темнее и еще темнее. Впуская меня, открывались двери.

Внутреннее святилище.

Я был там.

Теперь я мог отдыхать

долго, долго…

Глава 30

Червь-победитель

Снова и снова — неделями длиной в месяц, месяцами длиной в год — я, как в кино, прокручиваю перед своим внутренним взором все случившееся. То, что я вижу на воображаемом экране, происходит не со мной, а с кем-то другим. Если смотреть на вещи таким образом, то правду можно удерживать на безболезненном расстоянии.

Каким я вижу себя, изумленного героя, в этом фарсе-нуар? Я пытаюсь представить себе этакого милого парня. По-настоящему милого. Привлекательного, доброжелательного, доверчивого. Слишком доверчивого. Ну хорошо… глупого. Но обаятельно глупого. Как тот любезный простофиля из «Третьего человека», которого играет Джозеф Коттен{359}. Полная невинность, попавшая в компанию негодяев. Вот наилучшее лицо, какое я могу для себя подобрать.

(Сие распределение ролей наводит меня на мысль… в той умственной кинокартине, которую я ставил последние тридцать семь лет, под названием «История Джонатана Гейтса» я, кажется, прошел путь от наивного юнца до наивного мужа средних лет, чей характер за этот период почти не претерпел изменений. Мне начинает казаться, что фильму необходим врач-сценарист.)

Итак…

Наш герой пробуждается и обнаруживает себя в незнакомой постели, в незнакомой комнате, в незнакомой земле. Он все еще слаб, ничего не понимает, голова у него трещит, все суставы ломит. Сколько он пробыл без сознания? Часы? Дни?

Что последнее сохранилось в его памяти?

Ах, да. Прекрасные глаза женщины, изучающие его, мягко отправляющие его в небытие. Милая сестра Ангелина. Вероломная сука! Подсунула ему по дороге в Альби какой-то наркотик.

Но для чего?

И где он теперь?

Может, это — монастырь?

Он поднимает готовую расколоться голову и оглядывается. Стены комнаты из грубых досок и бамбука, низкий соломенный потолок, единственное окно, забранное сеткой, скудная мебель. Через открытую дверь в комнату струится солнечный свет. Он поднимается — его пошатывает. Он видит, что его одежда насквозь пропитана потом. Гнетущая жара наполняет комнату. Он, спотыкаясь, направляется к двери. Под открытым небом не лучше. Невыносимая влажность, ослепляющее солнце. Вокруг ничего, кроме пальм да зарослей папоротника. А дальше — огромный океан, ровный и голубой, сколько видит глаз. Маленький домик, в котором он проснулся, — единственная постройка в поле его зрения.

В одном он абсолютно уверен. Это не монастырь и не Альби.

Он направляется в одну сторону, в другую, обходит домик, расположившийся на вершине горушки. Со всех сторон — открытое море. Он на тропическом острове. Один.

Он возвращается в домик, находит там небольшую нишу — очевидно, кухню. Там же — небольшая раковина с краном, оборудованная примитивным насосом. Он пробует насос, хорошо смазанный. Несколько качков, и из крана течет вода — сначала ржавая, потом чистая. Рядом с раковиной он видит грязную электроплитку на миниатюрном холодильнике. Электричество? Да. И плитка, и холодильник работают. Откуда здесь ток? Он откладывает этот вопрос на потом. В настоящий момент его больше интересует еда, которую он находит. Фрукты, шоколад, орехи, рыбные консервы. Внезапно голод и жажда заявляют о себе со всей силой. Он с волчьим аппетитом набрасывается на еду, но внезапно останавливается — в животе начинаются рези. У стены он находит водоохладитель. Он пьет. Много пьет. Потом ощущает более насущную потребность.

За узенькой дверью рядом с кухней он находит туалет размером с крохотный чуланчик. Здесь тоже есть насос — ужасающее устройство, вделанное в пол и соединенное с цистерной, питающей раковину, душ, туалет. Он спешит воспользоваться туалетом. Унитаз работает. Течет вода. Он идет к раковине — плещет водой на свое горящее лицо, на грудь. Вода холодная! Но есть и газовый водогрей — его можно зажечь спичкой. А вот и спички. В зеркале над раковиной он видит свое лицо — в первый раз после пробуждения. Глаза красные, воспаленные, зрачки маленькие — булавочные головки. Судя по щетине, он не брился дня два. Ну и видок у него. Он садится на унитаз. Жуткие рези в животе. Он плачет как ребенок.

Значит, его похитили. Обманули, опоили и похитили. Дорога на Альби привела его в тропический Алькатрас. И тут в нашем выдуманном фильме можно прибегнуть к ретроспективе, объясняющей, как герой попал в такой жуткий переплет. Но как далеко назад нужно вернуться? К первой встрече с доктором Биксом? К первому посещению школы святого Иакова? Когда сироты начали потихоньку влиять на его жизнь? Нам придется вернуться по меньшей мере к Анджелотти, к этому мерзавцу! Дьявольски умный, он подобрался к нашему герою через Клер. А может быть, сироты все время вели наблюдение за Клер и только выжидали удобного случая? Может быть, какой-нибудь Анджелотти все время находился поблизости, не спускал с нее глаз, следил — не сделает ли она опасного для них движения. Его тошнит. Но не от голода или усталости — а от отвращения, от стыда за свое непроходимое легковерие. Сам с широко раскрытыми глазами забрался в ловушку.

А что теперь?

В течение нескольких следующих часов наш герой, подавленный и грязный, сидит на своей маленькой каменной террасе, попивает какой-то экзотический сок, разглядывает свои владения, в которых он заточен. По его прикидке, островок в длину и ширину насчитывает несколько миль, заканчиваясь высоким мыском. Если бы не густые заросли, он бы смог обойти островок неспешным шагом за несколько часов. Единственное творение рук человеческих, кроме его домика, — это грубо сработанный каменный волнолом на одной из оконечностей островка и нечто похожее на дамбу — песчаная коса, на несколько ярдов врезанная в океан. Он замечает, что в этом направлении уходят провода, подающие электричество в его домик. Когда силы возвращаются к нему, он решает исследовать свою территорию, начиная с того места, куда уходят провода.

Горка, на которой он находится, оказывается выше, чем он думал, и круче. Через густые заросли прорезана тропинка, но идти по ней небезопасно — она вся усеяна камнями. Он часто спотыкается, скользит, то и дело приходится совершать прыжки. Спуск выматывает его, одежда опять пропитана потом. Наконец он снова видит дамбу. Под деревьями у кромки воды он видит еще один домик (точно такой же, как его) и перед ними — человека! Смуглая, моложавая женщина с копной черных волос, голая до пояса в драной юбчонке. Ее темные узкие глаза устремлены на него — взгляд безразличный и притом недружелюбный.

Надев на себя самую обворожительную маску Джозефа Коттена, он приближается к этой Пятнице в юбке, произносит самое доброжелательное «здравствуйте» и начинает задавать очевидные вопросы. Женщина молча смотрит на него, потом исчезает в домике. Он слышит изнутри ее голос — язык ему незнаком. Низкое пыхтение и скрежетание какого-то механизма. Возможно, генератор? Он замечает провода, уходящие в небольшой сарай чуть поодаль; рядом с ним — груда угля. Источник электричества. Он замечает кое-что еще. Над домом — высокий металлический стержень, на конце которого какое-то подобие метлы. Антенна. Значит, внутри есть радио, связь с внешним миром.

Женщина возвращается, за ней — мужчина, который почти на фут выше нашего героя и раза в два толще. На нем что-то вроде набедренной повязки и больше ничего. Он смуглокож, как и женщина, у него косматая грива черных волос. Смотрит он ничуть не дружелюбнее, чем женщина.

— Вы говорите по-английски? — спрашивает наш герой. — Français? Deutsch? — Нет ответа. Нет ответа. Вместо этого мужчина подходит к нему, берет его за руку и ведет прочь — не тащит, но ведет, твердо держа за руку, как проказливого ребенка.

— Куда вы меня ведете? — взволнованно вопит наш герой.

Но это уже и без того ясно: назад к тропинке, ведущей к его домику. Должен ли он сопротивляться? Мужчина на голову выше его. Да и женщина сложена так, что не забалуешься. Наш герой идет, куда его ведут, продолжая бормотать вопросы, которые не находят ответа.

Неужели эти люди не говорят по-английски. По-английски все в мире говорят. Он кричит, требуя ответа, но ответа нет. Человек доводит его до самой террасы и, подтолкнув вперед, производит повелительный звук, не требующий перевода. Оставайся здесь.

— Какое вы имеете право! — кричит наш герой вслед человеку, но тот в конце концов исчезает из вида. — Кто здесь старший? — вопрошает герой. К этому времени его голос дрожит от злости и унижения. Он снова плачет.

Позднее начинается ливень и длится около часа. Над островом до самого вечера поднимается пар. Когда солнце спускается в море, на тропинке появляется женщина, она идет широкими, сильными шагами, в руках у нее деревянный поднос, полный еды. Укрытая миска с тушеной рыбой. Хлеб — черствый, но вкусный. Неведомые фрукты. Орехи и инжир. На вопросы женщина не отвечает, оставляет поднос и удаляется. Наш герой ест — мрачно, но с аппетитом. Пища и в самом деле великолепна, в меру приправленная, хорошо сбалансированная. Ему приходит в голову, что ресторан с такой кухней мог бы процветать в Лос-Анджелесе.

Лос-Анджелес!

Когда опускается темнота, он обнаруживает светящийся огонек неподалеку от дамбы — место, где живут мужчина и женщина. И он уверен, что видит еще один огонек — на другом конце острова. Голова его раскалывается от усталости и волнения, он засыпает и спит, невзирая на шум прибоя, щебетание птиц в кронах деревьев.

Конец первого дня.

День второй, день третий, день четвертый… все то же. Та же жара, тот же дождь. Каждый день после полудня на остров обрушивается ливень. Он начинается и прекращается внезапно, словно в небесах кто-то открыл и закрыл вентиль. Если бы наш герой, как и другие известные из литературы узники, не делал зарубок на стене домика, он давно бы потерял счет дням, которые слились бы в один неизмеримый поток. Он проводит время, исследуя свой новый дом, прилегающие земли; он спускается по тропинке туда, откуда можно следить за мужчиной и женщиной. Занятие это оказывается довольно скучным. Женщина стирает белье в большом тазу, мужчина носит уголь к генератору. Мужчина отправляется рыбачить в крохотной примитивной лодчонке, которую держит в доме; дальше волнолома он никогда не заплывает. Женщина готовит. Вечерами они сидят вдвоем на крылечке. Разговаривают они редко. А когда разговаривают — то все на том же незнакомом языке.

У себя в домике наш герой нашел свои вещи (большую их часть), засунутые под кровать. Но ни фильма Ольги Телл, ни бумажника, ни паспорта он не обнаружил. Саллиранда, конечно, тоже нет. Это не было искренним подарком — только приманкой, призванной завоевать его доверие, чтобы он со спокойным сердцем направился к месту своего заточения. Он вешает свой костюм, раскладывает ванные принадлежности, будто намерен обосноваться надолго. В ящике своего единственного стола он находит карандаш (с отметинами зубов предыдущего владельца) и бумагу — две пачки пожелтевших листов. Он начинает вести дневник (заметки, на которых будет основан этот сценарий), правда, при этом не имеет точного представления о датах. Дни просто нумеруются — первый, второй, третий. А скоро (просто потому, что другого выбора нет) он погружается в простую рутину своего наполеоновского изгнания.

Живет он в довольно благоприятных условиях. Местная парочка подвизается в роли его слуг, хотя его приказам и не подчиняется. Женщина приносит еду, стирает его одежду, убирает в домике. Ей явно поручено удовлетворять и другие его желания. Как-то раз днем, после небрежной уборки, она снимает с себя юбку, ложится на кровать, раздвигает ноги и смотрит на него злобно-покорным взглядом. Это предложение понятно без слов. Хотя и не особенно чистая, в остальном это привлекательная женская особь, но наш герой не находит в ее флегматичной покорности ничего возбуждающего. Она безразлично принимает понятный без слов отказ и уходит с юбкой и метлой в руке. Если не считать этого небрежного эротического предложения, дни так похожи один на другой, что нередко долгие временные промежутки никак не отражаются в дневнике. Что можно еще написать, после того как он заполнил страницы словами гнева, страха, сочувствия к себе, безответными вопросами?

Однажды утром наш герой просыпается и видит, что за волноломом стоит на якоре корабль. Ну не совсем корабль. Древний пакетбот, изрыгающий клубы черного дыма. Не дав себе труда задуматься, он бросается по тропинке вниз. Приблизившись к дамбе, он видит двух моряков, выгружающих бочки, коробки, ящики. Доставка провизии из внешнего мира. Моряки — такие же смуглокожие аборигены — кричат что-то друг дружке на языке, на котором разговаривают и слуги. Наш герой бросается к суденышку, пробегает несколько ярдов, достигает дамбы… и оказывается на земле, его голень пронзает острая боль. Он поворачивается и видит нахмуренное лицо мужчины — тот стоит рядом с ним, держа в руке лопату. Мужчина стоял тут, охраняя подступы, он-то и пресек его бег, уложив на землю. Теперь он жестикулирует, решительно показывает ему, что он должен вернуться на свою горушку. Наш герой отступает, прихрамывая, его руки и колени сильно исцарапаны падением. Пока это первое испытанное им серьезное физическое насилие. Предупреждение.

На следующий день завтрак приносит другая женщина. Она принадлежит к той же расе, говорит на том же языке, но чуть старше первой — половинка новой пары, сменившей прежнюю. Такие замены будут происходить снова и снова в течение предстоящих недель. Всегда темнокожие мужчина и женщина — мужчина крупный, грубый и устрашающе сильный. Никто не отличается дружелюбием, никто не признается, что понимает по-английски. Все они делают свою работу с мрачной пунктуальностью. В какой-то момент, подчиненный неизвестной нашему герою фазе луны, каждая из женщин предлагает ему свое тело и безразлично принимает отказ. Они могут в чем-то отличаться друг от друга, но неизменны в одном — как зеницу ока охраняют дамбу, когда прибывает очередной груз, что случается, похоже, каждый месяц. Но ко времени четвертого его прибытия внимание нашего героя привлечено к другой стороне острова, где, как он теперь понимает, есть еще один обитатель. Он видел там свет и струйку дыма над деревьями. Несколько раз он замечал, как мужчина-слуга направлялся к мыску на лодке, подгребая к берегу с грузом коробок и мешков с углем. Кому доставлялось все это?

Вот уже несколько недель он пытается исследовать этот район своих владений, но дела продвигаются с трудом. Под покровом тропической растительности остров в том направлении пересекают два глубоких оврага. Ему нужно проложить себе путь, продираясь через колючие кустарники, цепкие ветки. Но когда он наконец расчищает себе дорогу, потратив на это немало сил, оказывается, что высокий мыс в этой стороне острова — не что иное, как отдельный остров меньшего размера, возвышенность, которая большую часть дня отрезана морем. На несколько часов вода отступает, оставляя за собой влажный песок. В песке и состоит трудность. Он засасывает ботинки, а потом и ноги — до самых колен. Наш герой не решается пересечь полосу песка, боясь, что его застигнет прилив или затянет песок.

Он думает, что второй обитатель, как и он сам, может быть пленником. Если так, то он любой ценой должен установить с ним связь. И вот в один прекрасный день он, отбросив все страхи, устремляется во время отлива через песок, скользя и увязая в зыбучей жиже. Расстояние больше, чем он думал, — может, около сотни ярдов. По его расчетам, на разведку есть не больше часа, а потом море отрежет его от острова.

Мысок резко поднимается, а потом, приближаясь к морю, ниспадает. За гребнем есть строение — ветхое бунгало из камней неправильной формы. Осторожно заглядывая внутрь, он видит стол, стулья, кровать, несколько ламп — обстановка такая же скудная, как и в его тесном обиталище. За домиком к склону холма прилепился сарайчик, сооруженный из едва обтесанных бревен; оттуда доносится клацание генератора. У наружной стены свалены мешки с углем. Он видит замок на дверях сарая. Зачем? Тут нет грабителей. По обе стороны двери — окна из бутылочного стекла. Он заглядывает внутрь, но там темно — ничего не разглядеть. Вниз от бунгало уходят деревья — они высажены на одинаковом расстоянии друг от друга и аккуратно подстрижены; все разные, на многих — плоды. Он входит в эту роскошную рощу, смотрит направо, налево. Минует ряды деревьев — второй, третий… и вдруг словно оказывается внутри картины Иеронима Босха. Потому что слева от него стоит живописное тропическое дерево, сплошь усеянное крупными мясистыми красными цветами, которые напоминают отсеченные половые органы каких-то неземных существ. А прямо под этим деревом пара тощих человеческих ягодиц в широкополой соломенной шляпе. Наш герой останавливается, смотрит в оба глаза, отходит чуть в сторону и видит, что ягодицы, конечно же, принадлежат человеку, который, согнувшись, работает у основания дерева граблями. Человек абсолютно гол, если не считать шляпы на склоненной голове. Его кожа, туго натянутая на выступающие кости, — темно-коричневого оттенка и блестит под полуденным солнцем.

Наш герой окликает человека тепло, по-дружески: «Добрый день!» Никакого ответа. Наш герой подходит ближе. Снова окликает. Никакого ответа. Еще ближе. Наконец незнакомец уголком глаза замечает его. Он с усилием поворачивает голову; никакого испуга, холодный взгляд. Потом с трудом выпрямляется — его суставы похрустывают. Он стар, очень стар, костляв и весь покрыт морщинами. Кожа висит складками в паху и на груди, но на костях натянута. Наш герой еще раз окликает его. Старик наклоняет голову и прищуривается, одну руку подносит к уху и трясет головой. Не слышу. Глухой. Потом показывает на небольшую корзинку с ягодами у своих ног и выдавливает из себя вопрос: «Хотите поесть?»

Значит, вот откуда берутся все эти фрукты. А это — садовник, глухой старик, вот он теперь глуповато усмехается чему-то, открывая почти беззубый рот. Наш герой делает шаг вперед, задает один вопрос, другой. Безуспешно. Старик пожимает плечами и, сконфуженно улыбаясь, показывает на свои уши. Нашему герою приходит в голову, что прилив, возможно, уже отрезает его от дома. Он машет рукой, поворачивается и спешит к отмели — воды там уже по колено, она пенится и наступает.

Найдя на своем острове еще одного обитателя, Робинзон Крузо чувствует себя более одиноким, чем прежде.

Эти слова были написаны восемь дней назад, десять дней назад… Не могу сказать точно. Но на этом мой шутливый сценарий заканчивается. Реальность начинается — начинается с потрясения. Тут уже не до игр — шутки в сторону. Я всерьез возвращаюсь к своему дневнику.

У меня в заточении начали вырабатываться привычки, распорядок, который помогает мне коротать длинные, пустые дни. Например, спать, пока меня не разбудит стук подноса с завтраком на террасе. Одна из молчаливых женщин — их было уже четыре, а одна появилась во второй раз — каждое утро оставляет там мою еду, обычно этого хватает еще и на ленч, а потом мне приносят обед. Для тюремного питания еда на удивление недурна. По правде говоря, на свободе я не питался так хорошо и регулярно. Я вижу, что пища здоровая и хорошо сбалансированная. Часто я нахожу маленькие угощения в виде закусок или десертов. И неизменно много неведомых мне плодов, орехов, ягод. Даже те, что я вроде бы узнаю, — это какие-то необычные разновидности груш, цитрусовых или бананов, известных мне по большому миру. Как я понял в ходе моих недавних исследований, поступают они из сада на другом конце острова — их любовно выращивает дряхлый старикашка, которого я там встретил.

Однажды утром несколько дней спустя после моей экспедиции на мысок произошло что-то новенькое. Мой утренний поднос прибыл, как обычно, но на этот раз вместе с корзиной, а в ней отборные плоды, среди которых обнаружилась раковина, а в ней — великолепные финики. К финикам была приложена записка. Я ее сразу же увидел — вытащил, развернул. Она была нацарапана по-английски, неровным почерком. Я прочел: «Позвольте засвидетельствовать свое почтение. Прошу вас оказать мне честь и прийти на обед как можно скорее, в любой удобный для вас вечер».

Сон у меня сразу как рукой сняло, и я на всех парах припустил за женщиной, которая уже была в нескольких ярдах внизу по тропинке. На бегу я не мог не думать, каким полнейшим дикарем стал профессор от кино всего за пять месяцев. Волосы у меня превратились в нечесаные патлы, на лице — клочья бороды, которая с трудом поддавалась стрижке ножницами (моя электробритва оказалась несовместимой с единственной розеткой в домике), кожа частично покрылась загаром, а частично шелушилась от ожога, неприкрытый член, словно живая сосиска, болтался между ног. Ибо я был абсолютно гол. Я спал голым и проводил, одинокий, большую часть знойных дней, не заботясь о том, чтобы прикрыть наготу. Все, что я надевал, через четверть часа пропитывалось потом. Так какой смысл? Женщинам-прислужницам этот вид был вполне привычен и оставлял их совершенно равнодушными. Они нередко сами приходили ко мне совершенно нагими. О да, здесь был настоящий маленький тропический рай.

Догнав женщину, я принялся размахивать перед ее лицом запиской и, тяжело дыша, требовать, чтобы она подтвердила то, во что я уверовал. «Что? Кто? Где?» Наконец она, поняв, указала на дальний конец острова. Это было приглашение от тамошнего старика. От кого же еще? Ближе к делу — я жестами изобразил проблему пересечения песчаной полосы. Есть ли другой способ добраться до него? Это она никак не могла — или делала вид, что не могла, — понять. Наконец она показала на одну сторону острова и так же жестами показала, что нужно перепрыгивать с камня на камень. Но когда я намекнул на возможность использовать их лодчонку, чтобы добраться до мыска по воде, она нахмурилась и выразительно тряхнула головой — нет, нельзя! Я так и предполагал. На лодке можно было вообще удрать с острова.

В записке было сказано «как можно скорее, в любой удобный для вас вечер». Так почему бы не в этот самый день?

Я отправился в гости задолго до обеденного часа. К этому времени я успел проложить относительно легкий путь через овраги и хорошо пометил его. Что же до песчаной перемычки, то она уже на полфута была под прибывающей водой. Следуя инструкциям женщины, я направился к указанной ею оконечности острова и обнаружил, что после одного — шириной в несколько шагов — участка, где вода доходила мне до пояса, цепочкой шли валуны или гроздья кораллов, едва покрытые водой. Вряд ли они были надежной опорой для ног — перепрыгивая с одного на другой, я пару разу сорвался в воду, — но все же этот путь оказался короче других. Ярдах в сорока начиналась подводная отмель — покрытый тиной песчаник, где вода доходила всего до колен. Скоро я оказался на территории старика.

Я нашел его за работой, но на этот раз он облачился в штаны — драные рабочие брюки. Увидев меня, он улыбнулся своей странноватой, почти беззубой улыбкой и снял соломенную шляпу, обнажив абсолютно лысую голову. Прежде чем я успел подойти и подать ему руку, он повернулся и засеменил в дом. Он что — давал понять, что я нежелательный гость? Нет, через минуту он появился, пыхтя от напряжения. Теперь на нем был еще один предмет туалета — ожерелье с черной коробочкой слухового аппарата в центре; проводки из нее уходили вдоль шеи к затылку.

— Как видите, — сказал он сухим, сипловатым голосом, — теперь мои уши работают. Наши друзья были так любезны — прислали мне батарейки из цивилизованного мира. Я заказал их после вашего появления. Они прибыли пару дней назад. Обычно в них нет необходимости.

Говорил он на британском английском — не на американском. И слишком уж совершенном. На таком английском говорят иностранцы, хотя я не слышал и следа акцента.

Я чересчур нетерпеливо ринулся ему навстречу для рукопожатия.

— Меня зовут Джонатан Гейтс…

— Да, — ответил он так, словно ему это было известно. Он слабо пожал мою руку немощными пальцами. И хотя мои глаза спрашивали: «А вас?..» — ответа он не дал. Мне хотелось узнать его имя.

— А вы?.. — спросил я.

— …сад… — пробормотал он. Что-то вроде этого.

— Садовник? — спросил я. Мистер Садовник?

— …садовник. — Он повел рукой в сторону деревьев и кустов.

— Вы — садовник?

— Да, садовник, — ответил он. И больше ничего.

Слабая, неопределенная улыбка на его лице стала приобретать слегка идиотские очертания. Может, передо мной был слабоумный псих? Он повернулся, приглашая меня следовать за ним под навес крылечка.

— Вы тоже пленник? — поспешил спросить я.

Он прищурился, глядя прямо перед собой, словно ответ мог быть написан на стене его бунгало.

— Пленник? — Он отрицательно покачал головой, — После стольких лет…

— Вы здесь по собственной воле?

Он сделал жест плечами — почему бы и нет?

— Здесь довольно мило, если привыкнешь к жаре. А жара для моих старых костей — то, что надо. — Он шел рядом со мной шаркающей хромающей походкой, все еще размышляя над моим вопросом. — Нет, я не пленник, не могу так сказать, — Он говорил с рассеянным видом, медленно, словно обращаясь неизвестно к кому. Когда мы добрались до его террасы, он тяжело дышал — ему пора было отдохнуть, но он предложил мне свой единственный, грубо сработанный тростниковый стул. На столе стояла миска с фруктами, рядом с ней — глиняная кружка. Трясущейся рукой налил он из кружки розоватый сок в маленькую оловянную чашку и пододвинул ее мне, — Один стул, одна чашка. Всего по одному. Одинокая жизнь. — Он опустился на дощатый пол, сел, сгорбившись, прислонившись к перильцам, потом снял шляпу; на его лбу блестели капельки пота. — Мои дети… Я больше не могу о них заботиться. Бедняги.

Бог ты мой, подумал я, он и в самом деле свихнулся.

— Дети? — спросил я. Он широко повел рукой в сторону сада. Речь шла о деревьях.

— Мои дети. Скоро они одичают. Сил у меня нет.

— Вы сами посадили все это?

Его глаза сузились — он задумался.

— Когда здесь был кое-кто… — сказал он и внезапно погрузился в печальное молчание.

Если он не был пленником, то следующий мой вопрос напрашивался сам собой:

— Вы — сирота? — Эти слова прозвучали раздраженно. Как обвинение.

Он долго смотрел на меня, потом рассеянно пробормотал:

— Сирота? Да, мы все сироты. Сироты от рождения.

— Я имею в виду Сироток бури. Sturmwaisen. Вы один из них? Вы здесь, чтобы стеречь меня?

— Зачем стеречь? Достаточно и тех, кто никогда не спит, — Он махнул рукой в сторону моря. — Вас должны были предупредить. Разве они этого не сделали?

— О чем предупредить?

Он соединил свои ладони запястьями, изображая движение челюстей.

— Акулы? — спросил я. Прогуливаясь по бережку, я несколько раз видел в море что-то вроде движения плавников, — Мне ничего не сказали. Никто мне ничего не говорил. Меня похитили. Опоили и похитили. — Я слышал, как мой голос срывается от злости, и попытался успокоиться. — Я не знаю, где я. А вы знаете? Вы знаете, где этот остров?

Он протянул худую руку и вытащил из миски на столе коричневато-оранжевый плод.

— Что это? — спросил он, крутя плод в руке.

Я снова подумал — уж не сумасшедший ли передо мной.

— Плод, — ответил я, — Кажется, манго, нет?

Он нравоучительно поднял палец.

— Mangifera ameranta. Редкий вид. Произрастает только на узкой полоске островов в западной части Индийского океана. — Он положил плод назад в миску и уставился в бескрайнее небо. — По ночам вон там, очень низко, виден Южный Крест. Думается, мы неподалеку от Сейшельских островов. Они там… или, наоборот, там. Мои зубы говорят, что до них около пятисот миль.

— Ваши зубы?

Он широко открыл рот, демонстрируя мне остатки съеденных кариесом зубов.

Три раза, когда у меня болели зубы, на гидросамолете прилетал доктор. А с ним сестра. Судя по времени — как-то они появились всего через несколько часов — они где-то неподалеку. Два часа на самолете… пятьсот миль? Как по-вашему, это верно? Но не всегда это получается так быстро. Мой вам совет: не болейте.

— Но как доктор узнал, что он вам нужен?

— Там у дамбы есть радио. Сторожа им пользуются, — Увидев на моем лице проблеск надежды, он меня предупредил: — Рация под замком и постоянно охраняется. Много лет назад я сделал несколько попыток добраться до нее. Безуспешно.

— Но доктор — он что, не захотел вам помочь?

— Это был священник церкви. А сестра — монахиня. Им было приказано ничего не говорить — только спрашивать, где болит. Конечно же, каждый раз когда они появлялись, я умолял их освободить меня. Бесполезно. Но они присылали мне книги и оказывали другие маленькие услуги.

— Так значит, вы все же пленник.

— Я уже перестал видеть это в таком разрезе. Гость по принуждению — скажем так. На полном обеспечении. Жаловаться не на что.

— И давно вы здесь?

Он пожал плечами.

— Трудно сказать, — Он погладил воздух между нами ладонью, — Время здесь такое плоское. Как пустыня. Бесконечный песок. Не за что зацепиться глазу. Невозможно определить расстояние. Здесь нет смены сезонов. Ничего не сосчитаешь. Только день и ночь. Быстро теряешь всякую ориентацию.

Я обратил внимание, что он не попросил меня уточнить для него год, месяц, день. Я решил сделать это по собственному почину.

— Сейчас семьдесят шестой год. Когда я здесь появился, был июль, — Но тут я задумался: когда же это было, может, много месяцев назад, — Возможно, теперь уже семьдесят седьмой.

Он кивнул, тщательно обдумывая услышанное.

— Я думал, уже больше.

— А что последнее вы помните из событий в большом мире?

— Войну. Шла война.

— Какая война?

— А что, с тех пор были еще?

— С каких пор? Кто с кем воевал?

Он горько улыбнулся.

— Все цивилизованные нации. Но еще не ваш народ. Не американцы. Они еще не вступили в эту войну.

— И с кем воевали?

Он изобразил на лице злобный оскал, приложил три пальца наискосок ко лбу, обозначая челку, палец другой руки — к верхней губе, обозначая усы.

— С ним!

— С Гитлером? Вы говорите о Второй мировой войне?

— А была и третья?

— Это же больше тридцати лет назад! И с тех пор вы здесь? Боже мой! И не пытались бежать?

Он махнул в сторону моря, потом опять изобразил ладонями челюсти.

— Куда тут убежишь? Уж поверьте мне. Были попытки.

— Чьи?

Ему пришлось глубоко порыться в памяти, прежде чем ответить.

— Вы не первый мой напарник. Здесь был молодой немец — моложе вас. Студент. Альбрехт. Славный парень. Мы очень подружились. Он построил плот. — Голос старика замер — он погрузился в воспоминания.

— И что же с ним случилось?

— Он вытянул руку и резко перевернул ее — значит, что плот опрокинулся.

— Там, — сказал он, показывая на ближайший к нам кусок берега, — Вода стала красной. Так Альбрехт и погиб, — Потом, оживившись, он добавил: — Он мне очень помогал в саду… и не только.

— А корабли сюда не заходят? — спросил я.

— Мы вдали от морских путей. Несколько раз небольшие суда заходили за волнолом. В другом месте здесь пристать очень трудно. Случайно сюда зашли. Сторожа их прогнали, прежде чем я успел пересечь остров.

— А кто-то еще, кроме Альбрехта, здесь был?

Он кивнул.

— Француженка. Моя первая напарница. Ее прислали вскоре после войны. Но она была очень больна. Долго не протянула. Бедняжка.

— Сироты дали ей умереть?

— Я думаю, сторожа были виноваты. Не послали вовремя за доктором. Может, думали, что притворяется.

Я дождался, когда его глаза вновь обратятся на меня, чтобы прочнее завладеть его вниманием, и отчеканил вопрос:

— Почему вас держат в плену?

— По той же причине, что и вас, — спокойно ответил он.

Я сверлил взглядом его старое, невыразительное лицо.

Чуть ли не боясь спросить, я все же спросил:

— А что вы знаете обо мне?

Он поднялся на старческие ноги и засеменил в бунгало, приглашая меня за собой. Я пошел за ним. Домик внутри оказался меньше, чем мне представлялось, но в нем стояла необычная прохлада. У бунгало были толстые стены, облицованные плотным белым гипсом, который не пропускал тепло. Как я уже видел снаружи, обстановки было всего ничего — легкий стул, обеденный и письменный столы, кровать. Но мое внимание привлекло то, чего я не заметил из окна: набитый книгами шкаф у одной из стен. Я обвел их взглядом. Книги. Десятки книг. Новых совсем немного. Многие тома в старинных переплетах и не похожи на английские издания. И тем не менее я молча произнес благодарственную молитву. Теперь у меня будет что читать.

Старик устало уселся за свой письменный стол и подтолкнул ко мне беспорядочную кипу бумаг. Несколько листов слетели на пол, присоединившись к другим, уже лежавшим там. Текст был печатный, хотя машинки в комнате я не видел. На верхних страницах я увидел карандашные пометки на полях и между строк — неразборчивые записи, сделанные к тому же слишком мелким почерком, но я все же понял: язык — не английский. Они привлекли мое внимание раньше текста. А потом, перебрав листы, я понял. Это была моя работа, копия моей рукописи. А вот и титульная страница: «Голливудские годы». Моя книга. Здесь. На столе этого старого чудака. Обведенные кружком абзацы, вычеркнутые строки, подчеркнутые слова. Повсюду его комментарии. По-немецки — теперь я догадался.

Я поднял глаза. Он смотрел на меня:

— Auch ich wusste zu viel[54]

И тут истина обрушилась на меня — просто погребла под собой. Ничто не могло быть очевиднее. Но я и представить себе такого не мог. Очевидное — невероятное.

Когда в голове у меня прояснилось, я обнаружил, что лежу грудью на столе, пытаясь подняться на ноги. Обморок продолжался всего несколько мгновений, но старик за это время успел подойти и взять меня за плечи, хотя сил удержать меня у него не было. Он довел меня до своей кровати и усадил на нее.

— Я приготовлю вам чаю, — мягко сказал он и вышел в маленькую соседнюю комнату.

Мысли мои лихорадочно плясали, в голове царила полная сумятица. Сотни вопросов просились на язык, но я подавлял их в себе. Я только испытывал отчаянную тоску. Сочувствие к нему. К себе. Больше всего мне хотелось выть в бессильной ярости, как дикий зверь, без всякой пользы беснующийся в клетке. Он провел здесь тридцать пять лет. Неужели то же самое они заготовили и для меня? Они. Лишь с несколькими из них я встречался лицом к лицу, а остальные — безликая масса, которую я никогда не узнаю. Какое право имеют они так поступать со мной?

Когда он вернулся, я спросил:

— С сорок первого? И вы все это время здесь? — Он кивнул, протягивая мне теплый чай все в той же оловянной кружке. — Но как вы… это выносите? — Задав этот вопрос, я почувствовал, как слезы подступили к моим глазам. Слезы жалости к самому себе.

Он погладил мое плечо — жест искреннего сочувствия.

— Худшее — это первые пять лет. А потом… все становится нереальным. Конечно же, для меня все было кончено. Куда ни обратись — всюду отказ, так почему же не приткнуться сюда. Я начал думать об этом как… об уходе на покой. Приличные условия. Есть чем себя занять. Сад. Он уже был посажен, но нуждался в уходе. И дом — когда я здесь появился, он был настоящей развалиной. Альбрехт помогал мне с ремонтом. Я нашел и другие занятия, чтобы убить время.

В его усталом, старом голосе слышалась хрипотца — следствие угрюмой покорности, которая вызывала у меня отвращение. Может, он и был готов смириться со своим пожизненным заточением, а я — нет.

— Они не осмелятся продержать меня здесь столько! — выпалил я, — Не всю же мою оставшуюся… — И тут, поперхнувшись этими словами, я замолчал. Мысли сразу же начали метаться в поисках выхода. Не сегодня, но когда-нибудь. Появятся новые шансы, и у меня возникнет план. Пакетбот. Я найду способ добраться до него вплавь, уцеплюсь за якорную цепь. Ведь так поступали герои книг, которые я читал, фильмов, которые я видел. Уцеплюсь за… Да, но как быть с акулами? Нет. С боем прорвусь на борт. Угоню корабль. Убегу на полной скорости. В какую сторону? Боже мой, я понятия не имел, в какую сторону нужно плыть. И вообще, я понятия не имел, как управлять судном. Безнадежно.

Он смотрел на меня, видимо читая мои мысли. Снова потрепал меня по плечу.

— Может быть, в один прекрасный день вы найдете способ бежать отсюда — Его слова прозвучали не очень уверенно. — У вас для этого больше оснований, чем у меня.

Затем воцарилась тишина — молчание пленников, которое может продолжаться вечно. Наконец, не придумав ничего лучшего, я спросил:

— Как к вам попала моя рукопись?

— Ее прислали. Вскоре после вашего прибытия. Следующим рейсом. Я думаю, ее прислали для вас. Но сторожа передали мне. Я позволил себе… Простите. Она мне показалось забавной. Первое чтение за много лет. Вы обратили внимание — я внес кой-какую правку. То, о чем вы не могли знать. Вероятно, вам будет интересно.

— Откуда ее прислали?

— Из Нью-Йорка.

— А кто?

— Один из братьев. Он отправляет сюда посылки время от времени.

— Анджелотти? Так его зовут?

— Да. Брат Эдуардо. Мы с ним никогда не встречались. Вы его знаете?

— Знаю. Я здесь по его милости.

— Да. И боюсь, что из-за меня.

— Ну, в этом вряд ли есть ваша вина.

— Но вам так нравились мои фильмы. Если бы вы не…

— Да, если бы я не…

Он вздохнул.

— Жаль. Эти фильмы, видите ли, были не очень хороши. — Это было сказано не из ложной скромности. Он говорил искренно. У меня не было желания спорить с ним на сей счет. Он немного подумал. — Я никогда не думал, что настанет день, когда эти мои безделки будут изучать с таким тщанием. Ну, я мог бы понять, будь это Гриффит, Эйзенштейн. Или Дрейер…

— Сейчас всё изучают, — сказал я ему. — Всю классику.

— Но мои фильмы… это же такая ерунда. Неужели они нравятся людям?

— Вы, что называется, культовое явление. Сначала культовое явление, потом классика.

Он скупо усмехнулся.

— Культовое явление!

— Наряду с Бастером Китоном, братьями Маркс, Фредом Астером.

— Хутом Гибсоном{360},— добавил он, рассмеявшись беззвучным смехом.

— Вы ничего не знали обо всем этом? О культуре кино?

— Немного, немного. Они присылают мне книги — наши друзья. Проходит время, а вместе с ним и интерес. И какой в этом смысл в конце концов? Ну, было что-то давным-давно… Nouvelle Vague[55]. Теперь это уже явно Vieille Vague[56].

— Да, конец пятидесятых.

— Приблизительно в это время я прекратил следить за тем, что там происходит. Мизансцена, монтаж… все это казалось большой глупостью, в особенности с такого расстояния. Брат Эдуардо прислал мне вашу брошюру, опубликованную Музеем современных искусств. Ретроспектива моих работ. Это я помню.

— Это было ваше второе рождение в кино.

— Вы нашли столько моих вещей! Я думал, их выкинули на помойку.

— Много и в самом деле выкинули.

Он вопросительно наклонил голову набок.

— Что-то там было на этой брошюре. На заднике. Реклама. Еще один сериал. Хичкок. И Хичкока тоже изучают?

— Его ценят очень высоко.

Он издал суховатый смешок.

— Удивительно. Хичкок.

— Он уж точно классик.

— Удивительно. Он был такой скучный тип. Просто ненормальный. У него был пунктик насчет блондинок. Печально все это. Если бы мне дали половину тех денег, что давали ему… — Он, спохватившись, замолчал, — Я впервые за долгие годы задумался об этом. Я-то думал, что все это давно осталось позади. — Он погрозил мне пальцем с наполовину серьезным укором, — Вы на меня плохо влияете.

В тот вечер мы говорили допоздна, болтали о том о сем в тропической темноте, следуя туда, куда вело нас его любопытство и рассеянное внимание. Ему было любопытно узнать, как я реконструировал большую часть его карьеры, годами по фрагментам собирая здесь и там информацию о нем. Его удивила история об «Иуде в каждом из нас», о чудесном спасении этого фильма, хотя сам фильм он помнил довольно туманно, как неудавшуюся и брошенную посередине вещь. Что касается его поздних фильмов категории «В», то при их упоминании он испытывал некоторую неловкость. Он видел в них тяжкий компромисс, на который шел только чтобы продержаться на плаву. Я рассказал ему, как Зип Липски чуть не сжег их в своем погребальном костре, а он сказал — ему, мол, жаль, что у крошки Зипа это не получилось.

— Для вас было бы гораздо лучше, если бы они сгорели. Я бы исчез в клубах дыма, а вы бы сейчас благополучно исследовали Хичкока в своем университете, — Мы долго говорили о Зипе. — Огромный природный талант. Идеальное видение. — Он с грустью признался: — Я не всегда хорошо с ним обходился. Но ведь я предоставил ему его шанс, правда? — Он загорелся, услышав про Ольгу Телл, был рад узнать, что она вспоминает о нем с любовью. — И хранит пленку, которую я ей дал! Это надо же — столько лет. Она была очень красива.

В начале вечера он собрал для нас трапезу. Сыр, фрукты, ягоды, орехи, воздушный кокосовый пудинг, острый овощной бульон. Насколько я понял, именно так он и питался. Скудная еда. Тем не менее для своих лет он был достаточно подвижен, чтобы обслуживать себя самому и ухаживать за садом; в общем, жилистый, крепкий старик. Мы ели с одной тарелки, деля на двоих одну чашку, вилку, ложку, нож. Всего по одному, включая единственный винный бокал, из которого мы посасывали бренди — он выпил чуть больше меня. У него, казалось, был достаточный запас выпивки. Я мельком увидел еще пару неоткупоренных бутылок в шкафу. И трубка курительная тоже была одна. Она появилась ближе к полуночи вместе с маленькой коробочкой гашиша. Я еще не обзавелся этой привычкой, и он дымил один.

В тот вечер говорил главным образом я, хотя с каждой минутой и терял уверенность в том, что мои слова доходят до него — действовали выпивка и гашиш. Его внимание наплывало и уходило, как облака в небе. Временами у меня возникало тревожное чувство, что я присутствую при начальной стадии слабоумия, являюсь свидетелем растущего умственного вакуума, когда мои слова падают в бездну непонимания. Но вдруг на его лице появлялась улыбка, он внезапно преображался, отпускал проницательное замечание. У меня возникло ощущение, что ему скучно слушать большую часть сказанного мной — он уже перерос все эти проблемы, давно переставшие его волновать. Наконец — я полагаю, далеко за полночь — он засопел и погрузился в глубокий сон. А за окном в тишине разговор подхватила птица, которую я так и не увидел; она верещала и щебетала до самого рассвета.

Меня сон не брал; я подошел к книжному шкафу, в котором были три полки — книги по садоводству, естественной истории, географии. Эти книги, казалось, были зачитаны больше других — корешки потрескались, уголки страниц потрепаны. За ними стояли книги немецких классиков — сказки братьев Гримм, Э. Т. А. Гофман. Старые издания, они успели покрыться пылью. О кино была всего одна книга — «От Калигари до Гитлера» Кракауэра. Но с другой стороны, зачем одному из величайших режиссеров века киноведческие книги? Были тут и несколько гностических евангелий и катарских трактатов. Как и на его немецких книгах, на этих томах образовалась корка из пыли и плесени. Единственные английские книги, которые попались мне на глаза, были антологии Верна и Конрада, «Хрустальный век» Хадсона, «Занони» Булвера-Литтона, несколько детективов Раймонда Чандлера… и, к счастью, сборник С. Дж. Перельмана{361}, который я сразу же решил позаимствовать. Единственная юмористическая отдушина на пути отсюда и в вечность{362}.

На его подушке обложкой вверх лежала открытая книга. Сочинения Эдгара По с обширным комментарием. Том был утыкан исписанными закладками. Немецкие его каракули я не мог разобрать, но видел, что передо мной. Собрание карандашных рисунков: квадратики киноэкранов с изящными, маленькими набросками — сценарий в работе. Мысленное кино. Лучшее, что старик мог себе позволить в своем одиночном заточении, имея карандаш и бумагу. Печально. Печально.

Я улегся на кровать и, поскольку больше мне делать было нечего, начал читать с того места, где остановился он. Последняя строфа стихотворения:

Потухли огни{363}, догорело сиянье!

Над каждой фигурой, дрожащей, немой,

Как саван зловещий, крутится завеса,

И падает вниз, как порыв грозовой —

И ангелы, с мест поднимаясь, бледнеют,

Они утверждают, объятые тьмой,

Что эта трагедия Жизнью зовется,

Что Червь-победитель — той драмы герой!

Я никогда не относился к По всерьез; если смотреть на его творения как на литературу ужасов, то время свело их до уровня вульгарности. Но в ту ночь, когда я заблудился в тупике вселенной, из которого нет обратного пути, готическая элегия обдала меня холодом, несмотря на южную ночь. Тени вокруг сомкнулись в костлявый кулак. Я в ужасе слушал тяжелое похрапывание хозяина — древний старик, что пытается вдохнуть густой воздух в свои слабые, еле работающие легкие. Вот, значит, что он читал перед сном, рисуя образы разложения и смерти. Да, он был настоящим сироткой бури, даже в изгнании и унижении.

Испытав внезапный приступ клаустрофобии, я направился на крылечко, а проходя мимо стола, ухватил открытую бутылку бренди. Теплый и тяжелый воздух был насыщен сладкими ароматами из сада старика. Пьянящие запахи плодородия мгновенно вытеснили страшные образы стихотворения. Я тяжело опустился на ступеньки и сделал несколько глотков из бутылки. Разглядывая звезды на горизонте, я увидел Южный Крест — там, где говорил старик. Значит, здесь юг. По крайней мере это я сегодня узнал. Если у меня когда-нибудь появится возможность бежать, то, уж конечно, не в том направлении. Следующая остановка — боже ты мой! — Антарктида. Сердце у меня застучало с перебоями. Я находился на самом краю земли. Я сделал еще один большой глоток бренди и растянулся на дощатом полу крылечка, уйдя целиком в созерцание холодных звезд, ледовых ландшафтов. Данте считал, что в центре земли — лед. Дальше всего от огня божественной любви.

Когда я проснулся, заря укрывала небеса прозрачной световой занавесью. Знакомый щебет — голодные и драчливые птицы наполняли утренний воздух пением точно так же, как и в моей части острова. Суставы у меня немного затекли, но я, чувствуя себя хорошо отдохнувшим, поднялся и заглянул в бунгало. Мой хозяин по-прежнему похрапывал, горбясь на стуле. Я решил оставить его — пусть предается наркотическим снам. Но прежде чем уйти, я собрал раскиданные остатки моей рукописи. Ведь это же, в конце концов, была моя работа! Около десятка страниц отсутствовало, но какая разница? Я связал рукопись своим ремнем и отправился домой.

Следующий свой визит я решил нанести через несколько дней. Спешки никакой не было. Пребывание в обществе моего престарелого сокамерника отнюдь не воодушевляло. Напротив, пользоваться гостеприимством мертвеца — от этого мороз продирал по коже. Такое можно было принимать только маленькими порциями, особенно если тебе придется провести десять, двадцать, тридцать лет в его компании. (Я вспомнил слова Зипа: «Эти треклятые сироты не умирают».) Что за мысль! И потом, я был занят рукописью. Я разложил ее по страницам — не хватало лишь пятнадцати (может, валяются где-то в его бунгало) — и начал продираться через пометы Касла. Его почерк напоминал шифр, к тому же писал он по-немецки. Но даже если бы он писал по-английски, мне вряд ли удалось бы расшифровать и половину написанного. Все же я разобрал достаточно, чтобы понять, сколько всего упустил или неправильно понял.

Очень много комментариев касалось внутренней политики первых немецких киностудий и их многочисленных тайных связей с сиротами. Да одно только то, что было ему известно об этом, могло бы стать величайшей сенсацией, если бы сведения эти дошли до большого мира. В основном это касалось «Иуды в каждом из нас». Я знал очень немного о том, как делался фильм. Когда работа только начиналась, все были исполнены светлых надежд. Даже после неудачи с «Симоном волхвом» «УФА» храбро вложилась в «Иуду», намереваясь сделать фильм выдающимся эпическим полотном в экспрессионистском стиле. Молодому режиссеру оказали огромное доверие. Сироты полагали, что фильм станет крупнейшим их достижением в деле влияния на умы масс. Предполагалось, что титры напишет Рильке — в стихах; написать партитуру для оркестра к премьере пригласили Альбана Берга. Для меня всегда было загадкой — кто работал над освещением и декорациями, этими маленькими, навевающими ужас шедеврами. Теперь я знал. Это был знаменитый, помешавшийся на готике фантаст Альфред Кубин{364}. Я навскидку и вспомнить не мог, в какой еще фильм привлекалось столько талантов. А подумать о том, что снимать доверили юнцу, которому не исполнилось и двадцати пяти… Но с другой стороны, кино делало первые шаги, и сироты не ждали от своего режиссера ничего особенного: побудь немного полицейским-регулировщиком на съемочной площадке, только и всего. И слушай, что тебе говорят старейшины церкви. Случилось же нечто иное.

Их вундеркинд, этот сопляк, оказался избалованным гением и хотел снимать кино так, как считал нужным. В результате два года прошли в эстетических сражениях по поводу каждого мелкого эпизода. Касл вспоминал теперь о съемках как о первом своем серьезном столкновении с сиротами, на чей вкус фильм был слишком «художественным», слишком далеким от их учения. Они потребовали внести изменения — он отказался. В конце концов они закрыли проект и известили режиссера, что ему теперь следует обратиться к дешевой сенсационности периода «Расхитителей могил», к стереотипным фильмам, в которых легче будет насаждать одобренные церковью темы и образы. Столкновение оказалось пророческим: Касл впервые осознал, что сиротам, которые обучили его и господствовали на всех студиях вокруг, не нужно никакое искусство, а еще меньше — самостоятельные режиссеры, у которых имеются собственные цели. Эти разногласия вокруг «Иуды» и повлияли на решение Касла уехать в Америку, где он рассчитывал найти больше простора для своего таланта.

Та же обида сквозила в комментариях к «Мученику», едва уместившихся на оборотах восьми страниц рукописи. Я едва разбирал каждое третье слово, но яростный нажим пера говорил сам за себя. Злость, гнев, чувство оскорбленного достоинства. Старая рана подернулась коркой, но все еще кровоточила. Он писал о множестве новаций в этом фильме и считал его единственной своей постановкой, обладавшей художественными достоинствами. Конечно же, он был волен приписывать все мыслимые достоинства тем кадрам, которые были уничтожены еще полвека назад.

Мне было интересно узнать, что для уничтожения этого фильма сироты сделали больше, чем «МГМ». Их влияние на американские студии трудно было переоценить. Разногласия касались все того же вопроса: изменений, на которые Касл не соглашался даже под угрозой сирот отречься от него. Что они вскоре и сделали, постепенно отказывая ему в своей поддержке и способствуя его переводу на задворки Голливуда. Несколько следующих лет их отношения оставались жестоко двусмысленными; сироты предлагали маленькие ссуды, маргинальные знакомства, словно бы постоянно обещая Каслу восстановить его подмоченную репутацию в обмен на хорошее поведение и покорное сотрудничество.

А он тем временем пытался изо всех сил хотя бы контрабандным путем чуть улучшить те низкобюджетные опусы, которые поневоле ставил. Он признался, что даже гордится некоторыми из этих поделок. Мой анализ «Графа Лазаря» сопровождался довольно пространным комментарием, где он детально рассматривал все, что упустил я, а в ряде мест ссылался на эпизоды или кадры, которых я не помнил. Может, он их выдумывал, а может, его память за давностью лет играла с ним шутки, наделяя его далекие творения фантазиями, которые не нашли воплощения в фильме. Больше всего был я поражен, узнав, что несколько фильмов он снял под чужими именами — не под своим и не под псевдонимом «Морис Рош». Еще в нескольких он был ассистентом режиссера, хотя и не упоминался в титрах. Назову лишь некоторые из них: «Мумия» Карла Фройнда, «Кот и канарейка» Пауля Лени, «Черный кот» Эдгара Ульмера{365} — об этих я уже знал. Они принадлежали к малой классике жанра — «классике помойки», как сказал бы Шарки. Среди других — «Дама из казино», «Болотная бестия», «Убийство путешествует автостопом», рангом пониже. Представляю, как он мучился, растрачивая свой талант на такую дрянь.

Один пункт ввел меня в недоумение. Я несколько раз встречал упоминания картин, которые появились уже после того, как его заточили на острове. Обычно он называл эти ленты в связи с нововведениями, которые он якобы предвосхитил в своих фильмах. Особые претензии в этом смысле были у него к французскому режиссеру Жоржу Франжю. Касл был убежден, что Франжю позаимствовал у него все навевающие ужас приемы, что было вполне возможно. Вот только как он узнал о фильмах Франжю, появившихся в конце сороковых и в пятидесятые? Более того, он был убежден, что через Франжю оказал влияние на двух или трех режиссеров Новой волны шестидесятых годов, и знал их работы в удивительных подробностях вплоть до конкретных эпизодов и кадров. Такого из газет или журналов, изредка присылаемых Анджелотти, не узнаешь. Об этом мне еще предстояло его расспросить.

Наконец-то у меня было исчерпывающее исследование творчества великого режиссера с его собственным посмертным комментарием. Впрочем, в свет оно никогда не выйдет, если только мои тюремщики не сделают мне послабление. Или если я не убегу. Или если меня не спасут. Случится ли что-нибудь из названного? Я целыми ночами обдумываю это и так и сяк, задаю себе вопрос — ищет ли меня кто-нибудь. Кто-нибудь. Признаюсь, что много раз я не мог сдержать слез жалости к самому себе, рыдая как брошенный ребенок. Неужели я мог просто исчезнуть из жизни, как лопнувший мыльный пузырь? И никому до этого нет дела? Ни моим родителям, ни коллегам, ни студентам, а самое главное — Клер… неужели никто не пытается меня найти?

Конечно, все это зависело от того, насколько хорошо сироты организовали мое похищение. Теперь я знал, что у них есть кое-какой опыт по этой части. Я был не первый и не второй пленник, бродивший по острову.

В один прекрасный вечер я задал этот вопрос своему коллеге по заточению. Безнадежно ли мое положение, спросил я. К моему удивлению, он сразу же оживился и начал самым тщательным образом выяснять подробности моего похищения. Он хотел знать все детали моего путешествия в Европу вплоть до исчезновения. Когда я во второй и в третий раз повторил ему, как все происходило, он всплеснул руками и сказал:

— Вы видите — ваш след теряется после прибытия в аэропорт Цюриха.

— Неужели?

— Вы кому-нибудь в аэропорту говорили, куда направляетесь?

— Нет.

— Тогда с того момента, когда вы оказались в городе, вы целиком и полностью находились в руках ваших похитителей, верно? Частный лимузин, частный самолет. Вы очень доверчивый человек.

Он сказал это по-доброму, но я чувствовал себя полным идиотом.

— И нигде не осталось никаких записей? У администрации аэропорта в Тулузе?

— Ваши документы там проверялись?

Я покопался в памяти.

— Нет, они всех пропустили так.

— Ну так какие могут быть записи? Кто может знать, где вы приземлились? И кто знает, что вы поднимались в воздух?

— Но ведь люди просто так не исчезают. У меня есть родители, друзья, которые потребуют расследования.

— У кого потребуют? У Швейцарии? У Франции? К кому они обратятся?

— Не знаю… к кому-нибудь.

У него на лице появилось лукавое выражение.

— Они ведь могли и о теле позаботиться. Документы при вас?

— Нет. Мой паспорт, мой бумажник… когда я пришел в себя, их не было. Уж не хотите ли вы сказать, что они убили кого-нибудь, чтобы получить тело.

— К чему так жестоко? И потом, это противоречит нашей вере. Уж в таком случае им проще было убить вас. Или меня. Если есть деньги, то раздобыть тело не так уж трудно. А потом… ну, скажем, автокатастрофа. Машина разбилась и сгорела, тело искалечено, вплоть до зубов, — Он замолчал, нахмурившись и размышляя, — Я часто спрашивал себя: а было ли найдено «мое» тело?

— Нет, — сказал я ему.

— Нет, — Казалось, мое сообщение слегка разозлило его, — И никто меня не искал?

— Ведь шла война, такая неразбериха царила. Сообщалось, что вы пропали в море. Вы были торпедированы у побережья Испании. Были?

— Что были?

— Торпедированы.

— Только стаканом шнапса. Я даже не поднимался на борт корабля. В Алжире меня встретили двое единоверцев и предложили лететь до Цюриха в частном самолете. Очень великодушно с их стороны. Мы опрокинули несколько рюмок. Следующее, что я помню, — этот райский островок.

— Кофе, — сказал я. — Мне дали чашечку кофе по дороге в Альби.

— Ну да, — Несколько мгновений он размышлял, нахмурившись, потом возобновил свои рассуждения, — А потом они, вероятно, устроили маленькое представление — кто-нибудь из братьев вашего возраста и сложения зарегистрировался в тулузском отеле, обращая на себя внимание, так, чтобы его непременно запомнили. На следующий день он заявляет, что намерен прокатиться. Спрашивает, как проехать туда, как — сюда, берет напрокат машину, уезжает до вечера и… никогда не возвращается. Машину потом находят — она припаркована где-то в горах за городом. Местность там такая, что потеряться довольно легко. Организуют поиски, но его так и не находят. — Он подумал еще немного, потом покачал головой, — Хотя зачем привлекать внимание к Тулузе — слишком близко к Альби. Может быть, самозванец с вашими документами направляется совсем в другие края. В Германию, Италию… посылает несколько открыток дорогим друзьям, подделав ваш почерк. Ложный след. А затем исчезает.

Впервые за время нашего знакомства он так разговорился, да еще со смаком. Наконец я понял почему. Он составлял сценарии — первый, второй, третий, четвертый, превращая мое похищение в дешевый триллер. После этого разговора, доставившего ему немало удовольствия, я несколько дней пребывал в угнетенном состоянии. А он просто хотел мне показать, что существуют десятки способов стереть меня с лица земли. У меня осталась одна надежда — Клер. Когда она узнает, что я исчез, направляясь в Цюрих, уж она-то непременно заподозрит худшее. Добрая, старая Клер! Она меня не бросит. Она обязательно найдет меня. Она не успокоится, пока я не буду спасен.

А потом наступил день, когда и эта слабая надежда исчезла — внезапно и навсегда, так резко, что и вспоминать об этом больно.

Время от времени (непредсказуемо и без всякой логики) я получаю посылки из большого мира. Газеты, журналы почти месячной давности — их мне приносят обычно на следующий день после прихода пакетбота с провизией. Одна из женщин оставляет посылку на моей террасе вместе с завтраком. Я так полагаю, это отражает чье-то представление о человечности. Может быть, Анджелотти, хотя записки к посылке ни разу приложено не было. Пресса бывает американской и французской, английской и немецкой. Неважно, кто и зачем присылает мне это; я всегда читаю с интересом — каждую страницу, каждое слово, задерживаюсь над ними как можно дольше, получаю максимум удовольствия, а потом прочитываю все снова — от начала и до конца.

В тот день (на вторую неделю одиннадцатого месяца моего заключения; тогда я еще вел счет дням) я, проснувшись, рядом с подносом, на котором мне приносят завтрак, обнаружил книгу — потрепанную в бумажной обложке, разлетающуюся на отдельные страницы. Название: «Вот когда я пришла». Подзаголовок: «Инфантильное наваждение и преждевременное слабоумие современной кинокультуры». Автор: Кларисса Свон. Еще одно собрание ее рецензий и эссе. До этого сборника вышло три других.

Я загорелся благодарностью и предвкушением. Я перевернул драгоценную книжку в руках и, как я и ожидал, с задника на меня смотрела Клер — проницательная, умная, сексуальная. Слезы навернулись мне на глаза, взгляд затуманился, и несколько секунд я никак не мог прочесть, что было написано на заднике. Когда глаза чуть стали просыхать, текст перед ними начал проясняться. Я словно бы читал сквозь облако.

…последняя книга… горькая утрата… подготовлена к публикации перед необъяснимым исчезновением автора… достойная память самому востребованному кинокритику Америки… ее многочисленные поклонники нескоро забудут…

Я скакал с одного слова на другое, пытаясь проглотить их все сразу, перечитал несколько раз, прежде чем смог понять целиком. Эти строки сообщали читателю, что он держит в руках последнюю книгу Клер. Последнюю в том смысле, что больше она уже не напишет. А почему? Потому что Клер исчезла, пропала, потому что ее больше не было.

Мои руки, сжимая книгу, мяли ее, пытаясь выжать из страниц больше, чем там было написано. Потом я быстро перешел к предисловию. Оно было коротеньким и принадлежало перу Арлин Флейшер из Музея современных искусств, которая всего лишь воздавала щедрую хвалу Клер. Лишь две фразы из предисловия частично отвечали на вопросы, вертевшиеся в моей голове. Одна говорила о «трагическом исчезновении Клариссы Свон после несчастного случая на море прошлым летом». Другая определяла место происшествия: «после посещения ею кинофестиваля в Сиднее, Австралия». И все. Несчастный случай на море. Несчастный случай с чем? Какой несчастный случай? И почему «исчезновение», а не гибель? Вероятно, потому, что тело не было найдено.

От отчаяния я хотел кричать. И я закричал, издав протяжный, пронзительный вой боли и ярости. У меня не было сомнений, абсолютно никаких, в том, что она разделила мою судьбу. Исчезла в море, но не утонула. Теперь она в заточении. На островке вроде этого. Как это могло случиться? С какой стати она отправилась морем в Сидней? Господи боже мой! Кругосветное путешествие! Ее муж — яхтсмен. Неужели это произошло во время медового месяца? Может быть, ее муж, как и Анджелотти, был тайным сиротой, выжидавшим в засаде? Я знал, что это за фестиваль. Он должен был состояться в прошлом августе, через три месяца после того, как Клер отправилась в свое путешествие. Да, пожалуй, именно так. Она могла какое-то время провести в Австралии, посетить фестиваль, потом села на яхту, вышла в море и… исчезла.

В голове у меня пульсировал один вопрос. Неужели это из-за меня? Ведь Клер в моей истории была тем концом, потянув за который можно было размотать весь клубочек. Сироты боялись, что она начнет меня искать, устроит шум, раскроет их тайны. Боже мой! Боже мой! Я в буквальном смысле стал причиной гибели женщины, которую любил.

После того проклятого утра я долго не мог прийти в себя. Это чувство так никуда и не делось — просто притупилось: постоянное ощущение вины и горя, которое отошло на второй план, только после того как я весь онемел от боли. Я часто засыпал, вконец измотанный рыданиями, снова и снова повторяя имя Клер. Но рыдал я не из-за нее. Какой бы ни была судьба Клер, с ее исчезновением мое заключение становилось пожизненным. Впереди — однообразное течение времени, каждый следующий день — напрасный и безнадежный, как предыдущий.

А в конце… Червь-победитель.

Глава 31

Студия «Каменный век» представляет…

Это было за месяц до моего очередного визита на дальний конец острова. Если я не мог найти там утешение, получив печальные известия о Клер, то стоило ли вообще туда ходить? Меня ждала только дряхлая оболочка некогда великого режиссера, от которого Клер советовала держаться подальше, поскольку он в расцвете своего таланта был проводником чистого зла. Может быть, я еще несколько месяцев не появлялся бы там, если бы однажды утром, выйдя на свою террасу, не увидел столб черного дыма, идущий приблизительно с того места, где находилось его бунгало. Неужели старый осел поджег свой дом?

Я несся по острову во всю мочь, продирался в овражках через заросли, которые, как их ни корчуй, вырастали заново, а когда пересек полузахлестнутую водой отмель, направление ветра переменилось и несколько клубов дыма отнесло в мою сторону. Я остановился на бегу, словно врезался в стеклянную стену. Не узнать этот едкий химический запах было невозможно. Горящая пленка. Но господи, чтобы поднялось столько дыма, нужно сжечь целую тонну пленки. Что там происходило?

Я взобрался на пригорок и увидел его бунгало. Оно стояло целехонькое. Дым шел из другого источника — из выложенной камнями ямы недалеко от дома. Я видел эту яму и прежде, но осмотреть ее мне не приходило в голову. Я думал, что он сжигает в ней мусор. Огня теперь видно не было, вверх поднимались только несколько клубов серого дыма. Тут же был и он — сидел спиной ко мне около ямы, слегка раскачиваясь на пятках. На нем была только соломенная шляпа и набедренная повязка. Рядом с ним стояла тачка, ржавая и ломаная, как и весь его садовый инструмент. Не поворачивая голову, он протянул руку и вытащил из тачки нечто похожее на клубок черных, блестящих змей. Это была нарезанная на куски пленка. Он небрежно бросил клубок в дымящуюся яму. Возникла огненная вспышка, потом поднялся черный клуб дыма. Мгновение спустя он бросил в яму еще один клубок.

Хотя он и сидел ко мне спиной, я видел, что слухового аппарата при нем нет, значит, он не мог слышать моих шагов. Подойдя поближе, я услышал, что он глуховато насвистывает что-то себе под нос — немудреную мелодийку «Прощай, дрозд». Боясь его напугать, я обошел вокруг ямы, чтобы оказаться в поле его зрения. Увидев меня, он неожиданно весело улыбнулся. Потом сразу же показал на свои уши, давая понять, что слуховой прибор в бунгало. Я сделал ему знак — оставайтесь, мол, на месте, и пошел в бунгало за аппаратом. Тот лежал на помятых листах моей рукописи, отыскавшихся, вероятно, после моего посещения. Я сложил их и сунул в карман рубахи.

Когда он подключил слуховой прибор, я спросил:

— Что за чертовщина тут у вас происходит?

— Надеюсь, батарейки еще не сели, — ответил он, продолжая возиться с прибором.

Я спросил еще раз:

— Что это вы делаете? Откуда вся эта пленка?

На сей раз сомнений не было — он меня услышал, но, не прекращая прилаживать приборчик к уху, сделал вид, что ничего не понял. Вместо этого он посмотрел на меня со своей щербатой полуулыбкой и спросил, где я пропадал так долго.

— В Нью-Йорке, Париже, Риме, на Ривьере, — ответил я, — Я вернулся, почувствовав ностальгию. Что вы здесь делаете?

Он заметил машинописные листочки у меня в кармане.

— Вы в прошлый раз забрали книгу.

— Она моя.

— Да конечно.

— Нескольких страниц все еще не хватает, — сказал я ему так, будто это имело какое-то значение.

Он кивнул — извиняющееся движение головы.

— Извините. Как вам мои комментарии — помогли?

Я сказал, что помогли.

— Я непременно включу их в свою книгу.

Он не мог не услышать горечь в моем голосе. Он дружески похлопал меня по руке.

— Когда-нибудь вы отсюда выберетесь.

Он хотел утешить меня, но его слова, произнесенные отеческим тоном, прозвучали снисходительно. Я отрицательно покачал головой — жест отчаяния.

— Нет, не выберусь. Последняя надежда умерла. — И тогда я рассказал ему про Клер, хотя перед этим решил молчать. Слова лились гневным потоком.

Он внимательно выслушал до самого конца.

— Кларисса Свон. Мне знакомо это имя. Я читал ее рецензии в американских журналах, которые мне иногда присылают.

— Я уверен — ее похитили.

Он мрачно кивнул.

— Вполне вероятно. Другие, что были здесь, знали гораздо меньше ее. Но и этого было более чем достаточно. Та француженка всего лишь раз взяла у меня интервью. Перед войной. Может быть, говоря с ней, я был слишком неосторожен. В то время я был очень зол. Но похищать ее и прятать здесь не было никакой необходимости.

Его слова напомнили мне кое-что.

— Как ее звали, эту француженку?

Он покачал головой не в силах вспомнить.

— Женевьева?..

— Женевьева Жубер?

— Да-да.

— Я пытался найти ее в Париже несколько лет назад. Мне сказали, что она умерла. Неужели ее похитили из-за интервью?

— Потом уже, после войны, она стала копать поглубже. Познакомилась с этим сумасшедшим иезуитом. Вы знаете про Oculus Dei?

— С Розенцвейгом?

— Да. Он писал мне письма, угрожая убить. Представьте себе — ее заинтересовало сказанное им. Но какой от нее мог быть вред? Привозить ее сюда было жестоко. Жестоко, — Он наверняка чувствовал: я горю желанием узнать — что это за пленки он сжигает, но когда я снова задал этот вопрос, он опять сделал вид, что не услышал его, — Мне очень жаль вашу подружку Клер, — Это замечание было трогательным и искренним, — Она прекрасно писала. Даже слишком — для критика. Такой паразитический промысел. Кинокритики… кто их читает?

Меня это задело. Я не сдержался и сказал несколько слов в защиту Клер и ее «промысла».

— Она верила, что критика имеет высокую нравственную цель, — Он издал высокомерный смешок, который разозлил меня еще больше, — Она, например, считала, что в ваших фильмах есть что-то нездоровое.

Он поднял недоуменную бровь.

— Нездоровое?

— Точнее говоря, злое, — Так вот тебе! Один ноль в пользу Клер.

Он снисходительно усмехнулся.

— Совсем немногие понимают, что такое зло. А когда мы говорим то, что знаем, все возмущаются. Большинство предпочитает думать, что зло — маленькое пятнышко на поверхности. Что оно преходяще, что его может и не быть. Случайное облачко, затмившее солнце. Нет! Оно равно солнцу. Оно — настоящая черная ночь. Вы знаете выражение — «божественное вмешательство». Но какого бога — вот в чем вопрос. Это очень странно. Мои единоверцы полагали, что я недостаточно серьезно отношусь ко злу. Они утверждали, что я играю с ним для достижения эстетического эффекта. Но как еще можно показать его силу неверующим? — Несколько мгновений он обдумывал эту мысль, — Но возможно, миссис Свон была права. Я рассматривал зло очень узко, очень здравомысляще. Я никогда не видел его юмористической стороны, как Браунинг со своими уродами{366}.

Юмор? В «Уродах» Тода Браунинга? Я видел этот фильм только один раз, да и то не до конца, потому что ушел, опасаясь, как бы меня не вырвало. Я не стал оспаривать его замечание, но сделал выразительную паузу. Он прекрасно знал, что у меня на уме другой вопрос. А именно — дымящаяся яма перед нашими ногами. Я сбросил в нее несколько камушков и настойчиво спросил:

— Так вы мне расскажете, что вы здесь делаете?

Он хитро улыбнулся.

— Развожу сигнальный костер. Я рассчитывал, что он привлечет вас — если вы все еще здесь и увидите его. Мне не хватало вашего общества. Я думал, может быть, вас увезли. Вот и решил сжечь кой-какие излишки.

— Вы что, не знаете, как опасно жечь пленку?

— Да, да, да. Но что такого важного может здесь сгореть? Даже если бы пламя объяло весь остров, я бы не очень возражал. Что до меня, то я больше боюсь вони. Я бывало ждал, когда появится корабль или самолет — надеялся дым привлечет их внимание. Этого ни разу не случилось.

— Но откуда у вас все это?

— От дружелюбных тюремщиков — от кого же еще. С каждым заходом мне привозят не меньше двух-трех фильмов. А однажды привезли сразу шестьдесят пять. Все — нацистская пропаганда. Столько сцен, в которых der Führer принимает цветы от детей. Что, по-вашему, он потом делал с этими цветами?

— Вы хотите сказать, что можете просматривать эти фильмы?

— Ну, если есть электричество, то нужны только проектор и голая стена.

Не сказав больше ни слова, он засеменил к бунгало — сегодня он двигался живее обычного. Я последовал за ним. Но в дом мы не вошли — обогнули его и направились к сараю у самого склона горы, в котором размещался генератор. Я слышал, как внутри постукивает двигатель. На дверях все еще висел замок — как и во время моего первого визита.

— Зачем вам замок? — спросил я, когда он принялся его снимать, — Боитесь грабителей?

Он усмехнулся.

— Боялся вас — когда вы только появились. Ведь я же о вас ничего не знал. Мне просто сказали, что у меня появится компаньон. Я не хотел, чтобы вы тут вынюхивали, что к чему.

— Вам сказали? Кто?

— Наши верные сторожа-аборигены. Да-да, они говорят по-нашему. Французский, английский. Мне несколько лет потребовалось, чтобы это узнать, — Он несколько раз дернул старый ржавый замок, и тот со скрежетом открылся, — И потом это всего лишь муляж, — Он забросил замок в ближайшие кусты, толкнул дверь и пошарил в воздухе рукой в поисках шнура, включавшего лампу, висевшую под потолком. Он поманил меня внутрь и сказал: — Добро пожаловать в студию «Каменный век». Я буду вашим персональным гидом.

То, что я ошибочно принял за сарай, оказалось фасадом довольно длинного туннеля в склоне холма. Все стены, включая необработанную естественную породу и глину в конце, были густо покрыты побелкой, которая освежала и охлаждала бунгало. Свет шел от единственной лампочки, а также из двух окон бутылочного стекла по обеим сторонам двери. То, что я увидел перед собой, сразу же напомнило мне фразу «средневековое кино». Именно такой кинотеатр могли построить наши готические предки, будь Темные века освещены электричеством. Нет, все было даже еще примитивнее. Кинематограф каменного века, как сказал мой гид. Шарки бы здесь понравилось, подумал я, оглядываясь. Это были настоящие катакомбы — ниже кинотеатров просто не бывает; идеальное сооружение для публики из всяких ядовитых тварей и червей, а именно такая и посещала кинотеатр Шарки. Как бы мне хотелось, чтобы он оказался здесь и увидел меня в этой компании.

В дальнем конце, уходившем футов на двадцать в глубь холма, был маленький грязный экран, косо подвешенный к потолку. А в центре этого пространства расположился древний шестнадцатимиллиметровый проектор, установленный на бочке из-под оливкового масла. Проектор в некоторых местах держался как единое целое лишь за счет клейкой ленты, провода и пружин. Трудно было поверить, что он работает. Вдоль стен туннеля по обеим сторонам и в конце его на земляном полу, на самодельных стеллажах, в ящиках лежали десятки жестянок из-под пленки и коробок — все это напоминало остатки кораблекрушения. Неужели в коробках и жестянках были настоящие фильмы? Если так, то старик владел архивом в несколько сотен лент.

— Вот, значит, как вы развлекаетесь, — смотрите кино.

Он сделал кислое лицо.

— Смотрю? Ну, это вряд ли. То, что они присылают, большей частью просто дерьмо. Хуже не бывает. Я не смотрю. Нет ничего такого, что мне хотелось бы посмотреть. Я творю. Это не кинотеатр. Это студия, — Он подошел к какому-то громоздкому укрытому одеялом предмету рядом с металлическим корпусом генератора, сдернул одеяло — под ним оказалась мувиола, а точнее остатки разобранной мувиолы, лишенной приблизительно половины деталей, — Мне повезло, что в первые годы у меня было это. Я ее собрал из трех установок. А потом она сломалась, и починить я уже не смог. Новую они прислать не пожелали. Но некоторые детали оказались полезными. Теперь у меня есть только это, но и этого достаточно.

Он стащил одеяло с еще одного предмета. Под ним оказалась какая-то удивительная механическая помесь в духе конкурса Руба Голдберга. Я долго рассматривал эту штуковину, прежде чем сообразил, что передо мной самодельный монтажный столик. Под пустыми или частично заполненными пленкой бобинами почти потерялись две перемоточные катушки, между которыми к столу был прикручен видавший виды монитор, обтянутый еще большим количеством клейкой ленты и провода, чем проектор.

— И что — это работает? — спросил я.

Он протянул руки, взял два оголенных провода и осторожно сунул их в розетку. Маленький монитор сразу же засветился изнутри, и я увидел на нем кадр с пленки, заправленной в монтажный столик. Перевернутое лицо женщины. Он крутанул ручку одной из катушек, и неподвижный кадр сразу же превратился в живую картинку, ринувшуюся прочь с экрана. Под панорамирующей камерой появился обнаженный и сверкающий от пота женский торс и сразу же исчез в клубке мужских и женских тел. Монитор заполнили гениталии. Порнофильм. Грязный старик!

В принципе, на такой штуковине можно было монтировать фильм. Рядом с монитором я заметил древний склеечный пресс, бритвенные лезвия, бутылочки с клеем, катушки с майларовой лентой, нечто похожее на хирургический скальпель. Здесь же было множество пузырьков с краской, несколько кисточек, цветные карандаши.

— Самое ценное — это клей и лента, — объяснил он, — Я с каждым рейсом посылаю письма, умоляя их прислать мне еще. Иногда приходится ждать по нескольку месяцев. Потом — маленький акт милосердия — я получаю несколько бутылочек, несколько катушек… но их всегда не хватает. Я пытался делать синтетические смеси. Пчелиный воск, смола, птичий помет, различные соки. Наилучшие результаты дает известь и древесный сок, нужно только дать им затвердеть. Иногда место склейки заедает в проекторе, и тогда пленка начинает гореть. Но нередко этот состав все же держит пленку, пока не пришлют клея.

Я не поверил ни слову из того, что он наговорил. Я знал — в один прекрасный день мне придется признать, что я соседствую с сумасшедшим. Вот такой день и настал. Но даже если все это оборудование не работало, каким-то образом оно сюда попало — зачем?

— Неужели это вам прислали сироты?

— Многое здесь уже было, когда я появился. Больше, чем вы сейчас видите. Камеры, мувиолы, проекторы. Все лежало кучей в бунгало, которое было совсем разрушено, когда меня привезли. И фильмы. Множество коробок с пленками. Небольшая горка кинофильмов. Я обрадовался, увидев их, потому что здесь, конечно же, был генератор, электричество — все, что нужно для запуска этой техники. Но радость моя длилась всего несколько секунд — очень быстро я увидел, что это просто свалка. Бесполезный, ломаный, старый хлам из киношкол. Сюда присылалось все ненужное и разбитое — настоящее кладбище киноаппаратуры. Я понял. Таким было чье-то садистское представление о подходящем для меня наказании. Я тоже был хламом. Это стало моей мукой — доживать свои дни среди ржавеющего оборудования, рваных пленок. Такое представление о проклятии достойно пера Данте… Но поскольку времени мне было девать некуда, я занялся ремонтом. Среди этой груды мусора нашлось то, что требовалось мне больше всего: коробка с майларом. Двадцать четыре катушки. С его помощью я мог ремонтировать пленку, я даже мог латать технику. Так вот, беря детальку оттуда, детальку отсюда, я запустил один проектор. Но ненадолго. Долго ничто не работает. Лампы сгорают, ремни лопаются, пленка рвется. Я помню первый фильм, увиденный в изгнании. Я смотрел, и слезы стояли у меня в глазах. Джозефин Бейкер. «Зузу»{367}. Вместо проектора — простыня, звука нет. Ах, какое наслаждение. Я встречался с ней в Париже. Увы, она пробыла со мной всего десять минут. Пленка загорелась — может быть, от ее игры. Le jazz hot[57] {368}, да?.. Но я не опускал рук. Сюда привозили еще всякое старье. Учебные ленты, куски, вырезанные в монтажных классах, самые бесполезные отходы, оскорбление вкусу. Но даже среди этого мусора я находил годные к использованию фрагменты из других фильмов — архивные пленки, киножурналы, вырезки из классических лент, даже несколько эпизодов из моих работ, улучшенных каким-нибудь юным киномясником… И только три или четыре года спустя наметились перемены. В один прекрасный день я получил хороший проектор — не новый, но хороший, а также несколько фильмов во вполне приличном состоянии. Может быть, кто-то решил, что я достаточно настрадался. Может быть, где-то в высших эшелонах церкви у меня есть тайный благотворитель — поклонник, мой бывший ученик, кто-то решивший меня пожалеть. Как бы там ни было, но я немедленно, с тем же судном, отправил письма, в которых умолял о прощении, просил прислать кое-что. Мои просьбы стали выполняться все чаще. То, что мне присылали, побывало, конечно, в употреблении, но оставалось вполне работоспособным. А потом появился Альбрехт. Как и вы, он был киноведом, которого заинтересовали мои фильмы. Бедняга! Его обуяло любопытство насчет Oculus Dei. Поэтому его отправили сюда коротать свои дни. Он был моложе вас. Мы вместе построили то, что вы теперь видите, — нашу «студию». Это позволило решить самую трудную мою проблему. Климат. Слишком жарко. Пленка на такой жаре портится очень быстро, особенно в местах склейки. Мы вырыли эту пещеру и покрасили стены. Вы чувствуете, как здесь прохладно. Правда, слишком сыро. Но пленка все равно сохраняется дольше.

Установки, не рассыпающиеся лишь потому, что связаны проволокой, пленка, склеенная известью и древесным соком… даже если все это — не фантазии свихнувшегося старика, то ведь на монтажном столике фильма не сделаешь, если только у тебя уже нет фильма для монтажа. Если он и в самом деле снимал какое-то кино, то как? И что он снимал? Никакой камеры здесь я не видел.

— И как же вы снимаете? — спросил я.

— У меня нет камеры, — сказал он.

— Тогда откуда же берутся ваши фильмы?

Он сделал высокомерный жест в сторону жестянок в глубине пещеры.

— Я стал первым в мире режиссером-каннибалом. Мой фильм пожирает их фильмы. Это выживание наиболее приспособленных.

— Так вы просто монтируете и больше ничего?

— Я называю это прореживанием. Как в саду. Я прореживаю лишнее, оставляя самую суть. Даже в лучшем фильме есть что-то лишнее, даже в худшем есть какая-то суть — что-то смешное, что-то таинственное, что-то жуткое. Может быть, всего один кадр — глаз, улыбка, естественный жест актера, свет, отраженный драгоценным камнем. В моих собственных фильмах по-настоящему важными были какие-нибудь несколько секунд. Даже если бы с неба свалились все нужные мне деньги, ничего бы не изменилось — остались бы всё те же несколько секунд. Как видите, в этой моей маленькой целлулоидной вселенной я — бог. Я решал, что останется, а что погибнет. Я стал режиссером режиссеров.

Я прошел в глубину пещеры, чтобы осмотреть полки, несомненно, самой полной фильмотеки в акватории Индийского океана. Просматривая бирки, которые можно было прочесть в сумерках пещеры, я не мог с ним не согласиться — в основном это было дерьмо. Ковбойские фильмы студии «Монограм», субботние сериалы, подающие надежды дивы, порнография. Целую полку занимали какие-то учебно-производственные фильмы, все они учили правильно обращаться с машинами и химическими веществами. Другую полку занимало нечто под названием «Избранные места дерби выживания». Но мой глаз не стоял на месте, выхватывая названия фильмов Ренуара, Трюффо, Бунюэля, Куросавы, Хичкока, Бергмана, Росселини. Там были мультфильмы Диснея, вестерны Джона Форда, слезливые фильмы с участием Бетт Дэвис, «Наблюдения» Пита Смита, комедии Престона Стерджеса стояли вперемешку со старыми киножурналами, географическими фильмами, «Маршем времени»{369}. На нижней полке последнего стеллажа я увидел с полдесятка коробок с надписями: «Учебные проекты — отходы». А рядом стояли последние фильмы коллекции — два этих названия сразу же привлекли мое внимание: «Обжора» и «Недо-недо». Значит, он видел работы главного своего ученика. Что он о них думает? Я отложил этот вопрос на потом и на том завершил свою короткую экскурсию.

— У вас здесь всякой твари по паре.

— Присылают что попадя. В основном самого низкого качества — то, что им больше не нужно. Некоторые даже в монтажный столик не заправить. Труднейшая задача. Я никогда не знаю, что привезут в следующий раз. Новости кино, «Беспризорные мальчишки»{370}… Вы, может, слышали про «Роудраннера»{371} — есть такая глупая птичка. Кажется, у меня полное собрание. Порнуха во всех видах — этого добра сколько угодно. В школах по ним изучают всевозможные эффекты. В последнее время я по каким-то причинам получаю опусы некоего Ран Ран Шоу{372}. Из Гонконга, кажется. Вы его знаете?

— Боюсь, что да.

— Просто поразительно. Этот человек, похоже, лепит фильмы как пирожки. Один не отличить от другого. Люди дают пинки, щиплются, визжат… Из сорока миль его творений мне удалось выкроить всего шестнадцать порядочных кадров. Вы не поверите, но мне один раз прислали восемь нерабочих копий «Гражданина Кейна» — каждая хуже предыдущей. Из восьми мне и одной цельной не удалось склеить. Они так старательно изучают этот фильм в классах, что просто рвут пленку на части, — Он помолчал, на его губах появилась самодовольная ухмылочка, — Я рассматриваю это как большой комплимент, хотя мои тюремщики об этом и не знают. Понимаете, ведь это мой фильм. Все лучшие части — мои. Орсон мог бы подтвердить.

— Я знаю. Он мне говорил. Я хотел включить эти сведения в мою книгу, — Я видел, что это доставило ему удовольствие.

— Как видите, я теперь стал помойным ведром киномира. Отходы, мусор, всякая дрянь — все это в конечном счете попадает ко мне. Но я работаю со всем, что присылают.

— Но как именно работаете? — спросил я. Мне доводилось видеть фильмы-компиляции, склейки фрагментов из самых разных источников. Они были главным элементом системы обучения, любительскими упражнениями в дешевом кино. Я не мог поверить, что подобная пища удовлетворяет его творческий голод. — Что можно делать с этими лентами — только склеивать кусок с куском?

— Но склейка таит в себе такие возможности! Вы и представить себе этого не можете, и я тоже не мог, пока мое искусство не свелось наконец к одному этому навыку. Если тебе нечем себя занять — а сколько лет прошло, тридцать с хвостиком? — ты научишься делать чудеса с бритвой, перочинным ножом, капелькой клея, обрывком пленки. Мы, конечно же, работаем без звука. Как оно и было вначале. Чистое кино. Образ и ничего, кроме образа. Это чистое искусство.

— А как насчет Unenthüllte? С этим здесь не очень-то разбежишься?

Он посмотрел на меня удивленным взглядом.

— Вы знаете это слово?

— Я его узнал от Орсона.

— Ах, да. Он должен был запомнить. У него была слабость ко всяким фантомам. Как вы увидите, я не отказался от Unenthüllte.

— Вы хотите сказать, что покажете мне свои творения?

— Если вы изучали мои второстепенные работы, то почему бы вам не познакомиться с моим magnum opus[58]?

Он с гордостью откинул занавеску, закрывавшую нижнюю часть монтажного столика. Там на полке стояли на ребре несколько коробок с пленками. Я наклонился, чтобы в сумрачном свете их рассмотреть. Названий не было — только номера.

— Это ваша работа? — спросил я.

— В ожидании мировой премьеры.

Я отыскал самый большой номер на коробке.

— И это все один фильм? Сорок две катушки?

— Точнее, сорок три. Но не все полные. Кое-где пленки всего на пять-десять минут. То, чего на тот момент требовал общий замысел фильма.

— И этот фильм завершен?

— Скажем так: он готов к просмотру в любую минуту. Хоть сегодня, — Он почти с нежностью добавил: — Теперь вы понимаете, почему я опасался — не увезли ли вас? Полжизни я ждал публики. Вас.

Я не мог не восхищаться хорошей миной, которую он делал при плохой игре, изображая кинематографического Просперо в своем островном изгнании{373}. Я не сомневался, что за ироническим фасадом скрывалось давно уже разбитое сердце. Он был не из тех, кого легко полюбить, особенно в этой его ипостаси — униженный, дряхлый; но тем не менее я испытывал к нему жалость.

— Вы заслуживаете гораздо большего, — сказал я.

Он благодарно улыбнулся, но отмел мою любезность.

— Поначалу я очень себя жалел, оказавшись в таком убогом положении. Но со временем, когда стало поступать все больше и больше сырья, я понял: в моем распоряжении есть все, что может дать кино. Работы лучших и работы худших. И все это принадлежит мне. С помощью этих фильмов я создал себе живой музей современности: великие идеалы, нечестивая любовь, человеческая глупость. Чего еще желать?

Его показное смирение начинало раздражать.

— Чего еще? Ну хотя бы, если уж они не намерены выпускать вас отсюда (что само по себе преступление и позор), нормального оборудования. Да боже мой, вы ведь работаете здесь как дикарь.

— Именно! — пискливо выкрикнул он, хлопнув в ладоши. — Так наши варварские предки разбирали руины Рима, чтобы строить свои сараи, хлева, церкви. И все же я смотрю на свою работу как на фильм будущего. Наверно, французы назвали бы это cinéma brutal[59] — способ, каким придется делать кино, если у нас вообще есть будущее.

Наконец-то он коснулся важной темы, которую мы пока не затрагивали. Я приберегал ее на потом.

— Вы хотите сказать — после две тысячи четырнадцатого? — К моему удивлению, он никак не прореагировал на эту дату. Мне пришлось объяснить, — Армагеддон, — сказал я, — Это дата Армагеддона. Так, по крайней мере, считает ваша церковь. — Он смотрел на меня недоуменным взглядом. На лице ничего, кроме полного непонимания, — Ваша церковь проповедует апокалиптическое учение, разве нет? Конец света. День гнева.

— Ах, да. Но вот что касается точной даты… Откровенно говоря, это попахивает педантизмом. Две тысячи четырнадцатый, две тысячи сто четырнадцатый, две тысячи двести четырнадцатый — дата не имеет значения. Важно лишь то, что конец света наступит непременно. Некоторые даже могут сказать, что он уже наступил. — Он смотрел на меня с глуповатым видом, желая убедиться, что я понял его мысль, — Религиозные войны, охота за ведьмами, лагеря смерти. Уж конечно, это символизировало конец единственного света, который имеет значение. Вы согласны? Великая Блудница{374} давно правит миром.

Смущенный его совершенно откровенной неосведомленностью, я поспешил рассказать ему все, что узнал от Анджелотти о бомбе, о микробах, о семисотлетнем заговоре. Я, желая высечь из него хоть какую-то искру узнавания, вел свой рассказ так быстро, что боялся, как бы из истории не получилась каша. Он тем не менее слушал с большим вниманием, хотя и не без раздражавшего меня удивления.

Единственное слово, которое он произнес после моей речи, было «поразительно». Мотнув головой, он повел меня из студии «Каменный век», в которой стало невыносимо влажно от испарений тел и дыхания. Возможно, пещера и решала проблему жары, но одной влажности было достаточно, чтобы погубить все его пленки. Выйдя наружу, он опустился на ствол упавшего дерева, лежавшего у стены бунгало. Было видно, что он устал, а после этого он обычно надолго погружался в сон.

— И вы верите во все это? — спросил он, когда я сел рядом с ним.

— Вряд ли мне этого хочется. Но наш общий друг Анджелотти заверил меня, что это правда. — Он издал суховатый, едва слышный звук, смешок, смысл которого был очевиден: «Ну и провели же тебя, парень!»

— Теперь я понимаю. Именно это и заставило вас отправиться в Цюрих и Альби. Вы полагали, что спасаете мир.

Это было сказано таким тоном, что я густо покраснел, смущаясь собственной самонадеянности. Но — еще хуже — он намекал на то, что я сам виноват в своем пленении и в том, что случилось с Клер. Если так и было на самом деле, то я не желал, чтобы мне об этом напоминали. Наоборот, теперь мне хотелось верить, что великий катарский заговор существовал на самом деле. Иначе мое идиотское приключение лишалось всякого смысла.

— Вы хотите сказать, что никогда ничего такого не слышали? О том, что сироты планируют третью мировую войну?

— В церкви всегда ходили разговоры такого рода. Грандиозные апокалиптические фантазии. Помнится, когда началась Большая война (я имею в виду в тысяча девятьсот четырнадцатом), мои однокашники по приюту оживились. Прискорбно, конечно. Они, видите ли, полагали, что эту войну развязали «мы». Скоро мы увидим конец света. Для них это ли не цель желанная?{375} А меня долго мучили кошмарные сны. Вероятно, потому, что я так живо представлял себе конец света. Я видел его перед своими глазами, как в кино, как в каком-нибудь эйзенштейновском шедевре. Ужасно, ужасно. Конечно же, как выяснилось, четырнадцатый не был концом света — всего лишь европейской цивилизации. Моих однокашников это разочаровало. Соответственно, когда в тридцать девятом году началась вторая война, они снова поспешили приписать все заслуги за Götterdämmerung[60] себе. Их мало волновало, что из этого вытекало, будто герр Гитлер — невольный инструмент истинного Бога. Что касается меня, то я не был готов принять Освенцим как путь к спасению. Я бы предпочел, чтобы мы оставались бесконечно долго в нашем нормальном человеческом состоянии полупроклятых.

— Вы хотите сказать, что Анджелотти одурачил меня? Что его история — ложь?

Он задумался, возвращаясь далеко назад в своей памяти.

— Я помню, что кое-кто из моих однокашников пошел в науку — в биологию, физику. Нет сомнений, они внесли немалый вклад в патриотическое смертоубийство со всех сторон. Но, как видите, мир потихоньку тащится и дальше. Абраксас не всемогущ, как и его последователи.

— Но вы должны признать, — гнул свое я, — что каждый раз мы все ближе и ближе подходим к краю пропасти.

— Да. Но пока еще край достаточно далеко.

— Далеко? А вы слышали о бомбе — о водородной бомбе?

— Водородной? Мне казалось — об атомной. Как в «Хиросима, любовь моя»{376}. Неужели тогда был уничтожен целый город?

— Вы здорово отстали. Водородная бомба в миллионы раз мощнее.

— В миллионы? — Это его поразило, — Да…

— А ядовитые вещества, микробы. Вы не верите, что существуют маленькие злобные гении из сирот, которые сидят себе в лабораториях по всему миру и разрабатывают яды посильнее?

— Да-да, микробы, — Его глаза задумчиво сузились, — Я помню… — Он приложил пальцы сведенных ладоней к верхней губе и погрузился в далекие воспоминания, — Я помню, был какой-то разговор на эту тему много лет назад. Брат Маркион говорил мне об этом в школе святого Иакова. Болезнь, которая сделает сексуальные отношения — я говорю о совокуплении — абсолютно смертельными. Совершенный Liebestod[61] {377}. Брата Маркиона эта идея очень вдохновила. Как вам известно, наша вера с большим предубеждением относится к человеческой похоти. Среди нас всегда находились непримиримые, которые призывали следовать примеру Оригена{378}.— Увидев, что я не понимаю, он пояснил: — Кастрация всех мужчин, принадлежащих к церкви. В буквальном значении этого слова, никакого фигурального смысла. К счастью, число таких экстремистов невелико, намного больше тех, кто признает, что орден, состоящий из одних тучных теноров, вряд ли останется незамеченным в обществе. Но эти фанатики тем не менее упорствуют в своих намерениях. Этот Бикс, о котором вы мне рассказывали, он, кажется, и принадлежит к числу таких изуверов. Для них изобрести какой-нибудь антилюбовный микроб и запустить его в мир… это вполне приемлемо. Дай им возможность выбирать, они бы остановились на этом: безбрачие или верная смерть.

От этих слов, несмотря на тропическую жару, у меня мурашки побежали по коже. Эта перспектива казалась мне еще более жуткой и отвратительной, чем ядерная катастрофа. Мне легче было представить себе мир, гибнущий в пламени, чем вообразить всеобщее уничтожение, потихоньку прокравшееся в самый акт любви.

— Они никогда такого не сделают, — возразил я.

— С них может статься. Но если вам так трудно принять это, то почему вы верите во все остальное?

— Но ведь и вы верите в конец света. Вы сейчас говорили о грядущих темных веках, о будущем, в котором не выживет никто.

— Разве можно сомневаться? Мы — явно обреченный на вымирание вид. Вы только посмотрите, с какой изобретательностью мы уничтожаем все, что создали. Для этого не требуется никакого великого заговора. Только наша собственная безумная воля. Будет ли конец света явлением физическим… возможно, это не имеет никакого значения. — Он наклонился ко мне и прошептал: — Только не говорите сиротам, что я вам это сказал. Но религиозные учения нельзя воспринимать так буквально. Видите, какой я еретик? Все художники такие. Мы все обращаем в метафоры — так их легче обыгрывать. Главное то, что мы в некотором смысле находимся в состоянии войны со всем хорошим внутри нас, что силы света и тьмы в нас не уживутся мирно, пока мы не падем в борьбе. Вот поэтому мы так дьявольски интересны. Конец человека. Искусству не нужно ничего другого — только осмыслять это, — После долгой паузы он добавил: — И посмеяться над идиотизмом всего сущего. Vanitus vanitatum[62] {379}.— Еще одна пауза. А потом беззвучный, хрипловатый смешок, родившийся в глубинах его естества, а потом вылившийся в сдавленный хохот, — Помните, был такой коротенький фильм у Стэна Лорела, где ломают машины? А потом, — он боролся с душившим его смехом, пытаясь выдавить из себя слова, — а потом костюмы… они начинают рвать на части костюмы, — Он сложился пополам от смеха. Наконец ему удалось перевести дыхание, и он прислонился спиной к стене бунгало, грудь его все еще вздымалась, — Этим все и сказано.

Когда он отдышался, я поднял тему, которая должна была его заинтересовать, невзирая на усталость, одолевавшую его.

— Я видел, у вас в коллекции есть фильмы Саймона Данкла. — Он покосился на меня, не понимая, о чем это я, — «Обжора», «Недо-недо».

Названия он вспомнил.

— Да-да. Ученические проекты. Очень грубо. Очень примитивно. Но и очень умно, хотя и незрело. На мой вкус, это чересчур.

И это говорил человек, который считал, что юмор «Уродов» Тодда Браунинга искупает недостатки этого фильма. Интересно, как Саймон отнесся бы к такому комплименту. Я пояснил:

— Он примитивен потому, что хочет быть примитивным. Его фильмы обращены к молодежной аудитории. К подросткам.

Это его непритворно испугало.

— Эти фильмы показывают? Их видят дети? Все эту наготу, разорванные на части тела?

— Эти фильмы пользуются большим успехом. Дети от них без ума. Понимаете, что происходит? Прятать почти ничего уже и не нужно. Все выходит на поверхность. Во всех ваших тайных приемах больше нет нужды. Не осталось ничего запретного. Напишите — пусть пришлют вам фильмы Данкла. Уверен, сироты могут предоставить вам полное их собрание.

— Вы считаете, что он такая важная персона?

— Какое там. Это мальчик. Ему нет и двадцати. Он в том возрасте, когда вы начинали. — Когда он переварил это, я сообщил ему и остальное — последнее заготовленное для него известие. — Он ваш ученик и последователь. — Он недоуменно наклонил голову набок, — Первый режиссер, подготовленный церковью после неудачи с вами.

— Он — один из сирот?

— Как и вы. В его полном распоряжении — небольшая студия в школе святого Иакова. У него есть все, что ему нужно. Кроме свободы, естественно.

Он долго размышлял над услышанным.

— Я не думал, что после меня они решатся еще раз.

— Он у них в полном подчинении. Во всяком случае пока. Они планируют с его помощью пробраться на телевидение.

— Телевидение?

— Домашнее кино. Это изобретение распространилось после войны. Теперь все в мире смотрят телевизоры — даже эскимосы в своих иглу.

— Да, такой маленький ящик. Я видел его во многих фильмах. Скажите, а как туда попадают фильмы?

— Из воздуха. Они транслируются как радиоволны.

— Но значит, там нет проекции. Где же там фликер?

— Я не могу вам объяснить техническую сторону. Но телевидение — это то же искусство света и тени. В нем есть фликер. Он как бы вплетен в изображение. Данкл довольно эффективно им пользуется.

— Кино дома. Удивительно. Что же будет с кинотеатрами?

— Они умирают.

Он издал скорбный вздох, оплакивая давно уже ушедшую эпоху.

— А когда смотрят кино дома, свет выключают?

— Нет, оставляют. Люди ужинают, занимаются домашними делами, спорят, продолжают жить.

— Но это же все меняет. Не возникает чувства уединения. Для фликера нужна темнота — темнота храма, пещеры. Каждый находится наедине со своими фантазиями.

— На телевидении все иначе. Образ проецируется на зрителя напрямую. Трубка телевизора — это своеобразный глаз, который смотрит на своего зрителя этаким гипнотическим взглядом. Даже находясь вместе в одной комнате, люди могут чувствовать одиночество, уязвимость.

— Вот как! Интересно.

— Данкл утверждает, что телевизионный фликер гораздо эффективнее. Подлинный экран здесь — сетчатка глаза в черепной коробке. Черепная коробка — это пещера. Представьте себе душу, заключенную внутри ее собственного темного кинотеатра.

Я видел, что это произвело на него сильное впечатление. Задумчиво кивая, он сказал:

— Тут скрыты большие возможности.

— Я думаю, вы бы оценили работу Данкла. Я знаю, он вами восхищается. Он собирается сделать римейки некоторых ваших лент «Граф Лазарь», «Дом крови».

— Римейки моих лент? Удивительно.

— Данкл считает вас пророком церкви.

Он испустил изумленный вздох, потом сделал отрицательный жест рукой. Но я видел, что мнение о нем Саймона его тронуло.

— Данкл просил меня никому об этом не говорить. Но, видимо, дальше вас это все равно никуда не пойдет.

— Так-так. Жаль, что он не увидит лучшей моей работы. Кажется, эта привилегия досталась вам, мой друг. Вы готовы к последнему пророчеству пророка? — Он сделал жест рукой в направлении пещеры. — Студия в вашем полном распоряжении. Угля для генератора достаточно, — Он встал и поплелся к бунгало, — С нетерпением жду вашего мнения. Для меня будет большой честью, если вы сочтете возможным номинировать меня на «Оскара».

Я удивленно сказал ему вслед:

— А вы не хотите сами показать мне свой фильм?

— Нет-нет. Я слишком устал. У меня сиеста.

— И смотреть вместе со мной вы не хотите?

— Нет необходимости. У меня все это здесь. — Он постучал себя по лбу, — Оригинал в чистом виде. По правде говоря, я побаиваюсь — то, что вы увидите, может оказаться совсем не таким, как я задумывал.

— Вы что, никогда этого не видели?

— Я никогда не смотрел свои фильмы после того, как заканчивал работу над ними. В этом смысле я мог бы их и не снимать. Если я его себе представил, то он уже был завершенным, идеальным. Но студии, к сожалению, настаивали на том, чтобы иметь продукт, который можно продавать.

— И вы не боитесь, что я могу повредить пленку? Она, наверно, очень хрупкая.

Он рассмеялся.

— Повредить? Скорее всего, вы ее уничтожите. Склейку больше одного раза через проектор не протащить. А может, и одного не протащить. Часть пленки наверняка уже и без того погибла. Тридцать лет в коробке. Жаль. Я бы хотел, чтобы вы посмотрели всю вещь, восприняли структуру полностью. Но будет достаточно, если вы увидите хотя бы тридцать седьмую катушку — минут десять, пародия на Довженко. И конец шестидесятой катушки. А еще материал Любича{380} на катушке двадцать один — ближе к концу. Обратите внимание, как я усовершенствовал его свет — он никогда не умел правильно пользоваться тенью. Да, и еще эпизод на катушке двадцать девять — мне никогда не удавалось использовать фликер лучше. И не упустите Басби Беркли при распятии. Этого нельзя не заметить. Очень непочтительно, но только на первый взгляд.

Он повернулся и побрел дальше. Я в недоумении смотрел ему вслед.

— Так вы хотите сказать, что этот просмотр будет единственным?

Он остановился, повернул голову, улыбнулся своей щербатой улыбкой.

— А вы полагали, я ждал демонстрации в «Чайниз» Граумана? В данном случае премьерный показ будет финальным.

Я чуть ли не взмолился:

— Прошу вас, не взваливайте на меня такую ответственность. Я не хочу быть человеком, который уничтожит вашу работу.

— Помилуйте, какая ответственность? Чувствуйте себя как дома. Расслабьтесь. Есть старая американская пословица — это же только кино, верно? Пусть оно развалится на части, сгорит дотла. Я вам уже говорил: единственный фильм, который что-то значит, здесь. — Он опять постучал себя по лбу, обогнул бунгало и исчез из вида — но только на миг. Он тут же вернулся — на лице озабоченное выражение, что-то его обеспокоило, — А он еще существует — «Чайниз» Граумана?

Глава 32

Конец света и избранные темы

Мне понадобилось немало времени, чтобы заставить себя приблизиться к сараю у склона холма. Несмотря на снедавшее меня любопытство, я не стремился внутрь. В глубине души я знал, что найду там. Скорее ради него, а не ради себя я откладывал миг жуткого открытия. Тем временем я погрузился в воспоминания… Я познакомился с работой этого гиганта в своеобразной пещере — вонючем киносклепе с названием «Классик». Теперь, сто лет спустя, где-то на краю рушащегося мира я входил в другую пещеру — уже настоящую — увидеть то, что он называет своим шедевром. В своих поисках я словно бы описал полный круг. Хотя и не совсем так. Круг превратился в нисходящую спираль, и я падал по ней в глубочайшую бездну.

Вернувшись в конце концов к полке с картонными коробками, в которых находился его последний фильм, я стал искать те номера, которые он советовал посмотреть. Мне попалась коробка двадцать один; я поспешил открыть ее — пыльную, покрытую плесенью. Это было похоже на открывание фоба: рассчитываешь найти мертвое тело… и находишь. Не ужас — а лишь тошнота. Как я того и опасался, катушка двадцать один, выставленная на свет — вероятно, впервые за многие годы, — превратилась в безумный клубок извивающейся, порванной, скрученной пленки. Пленка торчала из катушки, напоминая раздавленного на дороге дохлого дикобраза. При каждом касании куски ее оставались на моих пальцах.

А чего еще можно было ждать? В распоряжении Касла была далеко не новая пленка, он ее резал и соединял с помощью грубых инструментов, вымазывал клеем, а потом оставлял гнить в затхлом подземелье.

Я открыл другую коробку. Катушка тридцать семь — на ней, как он сказал, улучшенная версия Довженко. Поначалу мне показалось, что пленка здесь — около половины бобины — в лучшем состоянии. Но когда я к ней прикоснулся, обнаружилось, что она превратилась в плотно слипшийся нитратовый диск, размотать который и заправить в проектор было невозможно. После этого я уже не надеялся найти хотя бы два-три фуга пленки, которые можно заправить. Тем не менее я продолжал открывать коробки. В каждой обнаруживалась новая пластиковая патология. Пленка, превратившаяся в крошку, в желе, в прах. Пленка, ставшая клейкой массой, растрескавшаяся в щепы, искромсанная в черное спагетти. Я снова узнавал, насколько хрупок этот величайший из всех видов искусства, мечта, начертанная светом на недолговечной полимерной ленте. Исследуя эти руины, я угощался смесью запахов — старые химикалии, перешедшие в тухловатые органические пары, когда он пользовался самодельным клеем, может птичьим пометом или древесной смолой. Одна из коробок при моем прикосновении в буквальном смысле расползлась. Я отдернул руку — она вся была покрыта муравьями. Когда я открыл эту коробку, внутри оказалась масса муравьев, жадно пожиравших какой-то клейкий сироп или сок, которым он склеивал пленку.

Я просмотрел коробок двадцать, а потом остановился — на сердце скребли кошки. Какой смысл искать дальше? Чем меньше номер коробки, тем хуже выглядит содержимое. Из чистого любопытства я вытащил коробку номер один, предположительно первую его работу. Коробка была наполнена желтоватым порошком. Ничто в ней не напоминало о пленке — только десятки, сотни отрезков майларовой ленты, которая когда-то склеивала монтажные стыки. Просеивая в пальцах этот прах, я вдруг замер, внимание мое было привлечено тем, что оказалось у меня в руке. Как замысловато, как хитроумно была обрезана лента — свидетельство маниакального стремления к точности. Я никогда не видел таких монтажных стыков. Куски ленты обрезались под необычными углами, на них виднелись насечки, дырочки, образовавшие странные фигуры. Что он пытался этим сказать?

Я вернулся к другим коробкам — нет ли там каких-либо свидетельств его монтажерского искусства. В одной коробке обнаружился довольно длинный кусок сохранившейся пленки — мне удалось отмотать футов двенадцать, на которых я увидел несколько странной формы монтажных стыков, соединенных как клеем, так и лентой. У них была головоломно причудливая форма. С бесконечной осторожностью заправил я этот кусок пленки в монтажный столик, включил подсветку и начал опасливо прокручивать пленку, изучая ее кадр за кадром, в особенности в местах стыков, которые здесь шли внахлестку, совмещаясь на два-три кадра, — такого не позволил бы себе ни один монтажер. Глядя в монитор, я разобрал знакомую фигуру, хотя, возможно, и совсем не ту, что я ожидал увидеть.

Бетти Буп.

Эта маленькая пародия на женщину-вамп важно и грациозно прохаживалась туда-сюда на каком-то зернистом фоне, который при более пристальном рассмотрении оказался документальными съемками одного из нацистских лагерей смерти. Это была одна из тех жутких сцен — камера неторопливо панорамировала, и на мониторе появлялись тела, тела, тела, наваленные друг на дружку, похожие на сломанные куклы. Я полагаю, что этот образ прочно занял свое место в иконографии нашего времени, но только теперь я впервые мог созерцать эту картину, не морщась и не отворачиваясь. Сопоставление Бетти Буп с этим зрелищем отвратительной жестокости долго не отпускало моего внимания. Такое сопоставление было экстравагантно и непотребно. Но как сделано! Бетти Буп, то и дело наклоняясь, собирала букет мультяшных цветов из сваленных в кучу тел, беспечно скользя по жуткому ковру изящными ножками на каблучках-гвоздиках. У меня в руках было не больше нескольких минут фильма, но этого хватало, чтобы оценить необычайное мастерство виртуозного монтажа, находившего ошеломляющее сочетание образов.

Но зачем это делалось? Чтобы посмеяться? Дать выход нездоровому юмору? А может, чтобы столь необычным способом обратить внимание на то, как жизнь рождается из убийства и смерти? Посмотрев малый фрагмент, ответить на эти вопросы было невозможно. И даже этот фрагмент мне было суждено увидеть только один раз. Пленка, прокручиваясь на монтажном столике, сразу же разрушалась.

В поисках других фрагментов я вернулся к коробкам. На катушке двадцать девять сохранилось целых три или четыре минуты эпизода с Фредом Астером. Я вспомнил, откуда эта сцена. Это был знаменитый номер «Роскошная жизнь» из «Цилиндра»{381}. Но здесь страстный танец коренным образом изменился. Маленькие человеческие фигуры были вкраплены в нижнюю часть пленки. Они оживали под бешено отбивающими чечетку ногами Фреда и неслись куда-то в поисках убежища. Он словно бы расплющивал их, ударяя об пол своей тростью. На неожиданных крупных планах, вмонтированных в его танец, возникали искаженные мукой лица, переломанные тела. Лицо Фреда было выкрашено в огненно-красный цвет, но сам он превратился в злобного гиганта-мучителя, сеящего во все стороны смерть. Я понял, что он должен был символизировать второго катарского Бога — Безжалостного, который владычествовал над страдающим человечеством. Веселое представление Астера превратилось в кровавый танец Шивы.

На катушке сорок три обнаружилось еще несколько футов пленки, смонтированных даже еще более рискованным образом. Касл применил продольный монтаж, соединив две половинки — низ и верх. Склейка разошлась уже в моих руках, но мне удалось вставить два куска пленки в лентопротяжку по отдельности. Левая сторона пленки являла зрителю мир животный — пантера, крадущаяся по охотничьей тропе в тенистых джунглях. Разобрать, что справа, было нелегко. Наконец, утомив глаза, я все же через несколько минут с помощью увеличительного стекла (найденного мной в ящике монтажного столика) разглядел женщину (или, по крайней мере, нижнюю ее часть) в родах. Я решил, что эта до жестокости клиническая сцена была снята в учебно-медицинских целях. Возникало впечатление, что ребенок продирается из чрева прямо в лапы голодной кошки. Еще одна знакомая катарская тема: мы рождаемся в смерть.

Продолжая поиски, я теперь начал обращать внимание на фрагменты пленки длиной всего в несколько кадров. Даже они свидетельствовали о мастерстве и мужестве. То здесь то там обнаруживались добавленные Каслом следы цвета — нечто нанесенное на эмульсию или начертанное на ней поверх фотографического изображения. Чтобы увидеть это, мне пришлось воспользоваться все тем же увеличительным стеклом, которое, видимо, помогло ему справиться с этой работой. Боже мой — сколько же труда потребовалось, чтобы создать эту примитивную анимацию, кадр за кадром, двадцать четыре кадра в секунду. Это было совершенное безумие. Он тратил долгие дни, чтобы красить, рисовать, выцарапывать слова, фигурки, формы на пленке, которая, как он прекрасно знал, была обречена сгнить в безвестности. Такая работа, вероятно, требовала огромной концентрации, как труд пчелы или термита, которые целеустремленно, подчиняясь тираническому инстинкту, осуществляют какой-либо крохотный пчелино-муравьиный проект.

Вскоре я обнаружил, что исследовательские наклонности все еще не покинули меня. Перебирая этот прах, я начал автоматически сортировать найденные мною образы и мотивы, и на монтажном столике стали появляться маленькие холмики. В одном было повторяющееся изображение полипа или щупальца — обычно он вылезал из какой-либо норы, туннеля или темного угла, вторгаясь в сцену любви, секса, страсти. Это мерзкое мультяшное существо выпускало паутинные усики и опутывало влюбленных, которые становились жертвой паука. Потом во множестве шли изображения черной птицы, летающей над картинами жестокости и уничтожения. Я определил это как катарскую эмблему божественного, но бессильного милосердия. А птице противостояли крадущаяся пантера, тигр, ягуар, обычно вмонтированные в идиллическую сцену, где этот зверь становился тенью, что простирается надо всеми земными наслаждениями. Наконец следовали самые интригующие фрагменты — кадр за кадром, на которых не было, казалось, ничего, кроме игры света и тени: адская чернота вперемежку с ослепительной белизной, белые точки на черном небе, вспышки звезд, разряды молний. Если мне удавалось найти хотя бы несколько неповрежденных футов такой пленки, я понимал, что здесь он экспериментировал с ритмами и контрапунктами света и тьмы, призванными усилить воздействие фликера.

Невозможно сказать, были эти искусно смонтированные и измененные фрагменты частью целого или же на отдельных катушках представлялись различные вариации на катарские темы добра и зла, страдания и спасения, ада и рая. Я исследовал лишь жалкие остатки трудов человеческих. Но даже и эта малость дала мне желанное чувство облегчения. Я, слушая, как он рассказывает о своей работе, подозревал, что он просто сошел с ума. Если в этих коробках и есть какой-то фильм, думал я, то это всего лишь безумная бредятина, за которой не стоит ничего, кроме сумасшествия автора. Теперь у меня, по крайней мере, было доказательство того, что этот талант жив, хотя и посвятил себя проекту, который многим, включая меня, представлялся чистым безумием. С другой стороны, а каковы могут быть стандарты здравомыслия в обществе из одного человека, к тому же узника на далеком острове? Разве мог он потратить свое время на что-либо лучшее?

Но, удовлетворив свое любопытство, что я должен был делать? Пожалуй, я мог до конца жизни развлекаться, просматривая останки его трудов, выискивая здесь и там целые кадры, восхищаясь оригинальностью его неповторимых монтажных приемов. Если это занятие и научит меня чему-нибудь, то времяпрепровождение будет душераздирающим.

Но есть вопрос еще насущнее: что мне сказать ему, когда он проснется? Он говорил, что пленка превратится в прах, но это должно было случиться после того, как я ее посмотрю. Смогу ли я заставить себя сказать ему, что после всех трудов у него не оказалось даже минимальной аудитории? Или он знал об этом заранее? Никто, проработавший с пленкой столько, сколько он, не мог рассчитывать, что его труд окажется долговечнее ненадежного целлулоида, не пойдет прахом из-за нелепой склейки. Но если так, то неужели он рассчитывает, что при следующей встрече я стану притворяться, будто видел его творение, потакая его фантазии и подыгрывая ему?

После этой короткой паузы я принялся с мрачным видом закрывать коробки и складывать под монтажный столик. И тут я наткнулся на полуоткрытую коробку без номера. Она была не такая пыльная, как остальные, — вероятно, недавнее его творение. Я заглянул внутрь и увидел бобину, заполненную лишь наполовину. Пленка здесь определенно была в лучшем состоянии, чем любая из просмотренных мною прежде. По тому, как лежала пленка на бобине, было видно, что в ней невообразимое число монтажных стыков, вероятно, целый калейдоскоп образов. Я отмотал несколько футов — пленка была гибкой, перфорации имели правильную форму. Отмотав еще, я наткнулся на фрагмент, который походил на довольно длинный кусок восьмимиллиметровой пленки, склеенной по одному краю с полоской пустой пленки, чтобы добавить ширины, необходимой для проектора. Склейка, казалось, уходила глубоко в намотку. Соединение было довольно ненадежным и вряд ли выдержало бы промотку в проекторе. Присмотревшись, я увидел, что Касл потратил немало трудов на эту часть пленки. На нее было нанесено мутноватое лаковое покрытие, испещренное пятнышками и черточками. Мне страшно захотелось узнать, каков же результат этих титанических трудов. Хватит ли у меня мужества пропустить пленку через проектор? С другой стороны, а что мне было терять?

Я установил бобину в видавший виды «Белл-энд-Хауэлл» и осторожно завел пленку в лентопротяжный механизм. Как и монтажный столик, проектор имел два оголенных провода, которые нужно было всунуть в розетку. Как только в аппарате появилось питание, он заворчал, словно животное, пробудившееся от зимней спячки. Я включил лампу проектора — яркий столб пересек помещение и осветил кривобокий экран. Я погасил свет в пещере, глубоко вздохнул и нажал кнопку «вперед». Раздался треск, потом хлопок — зарядный конец пленки прошел в затвор. Боже мой, эта штуковина работала! Я установил резкость. На экране появилось одно слово крупным шрифтом…

«Конец».

Затем, когда это слово исчезло, появился фирменный знак Касла. Глаза. Только глаза — лицо вокруг них затенено. Но и в таком виде ошибиться было невозможно. Огромные, очерченные тушью, блестящие от слез — это были глаза Чарли Чаплина в «Огнях большого города». Они занимали экран всего несколько секунд, а потом вместо них появился другой образ, быстро растворился… потом еще один, еще и еще. Мелькали монтажные врезы, такие короткие, в долю секунды, что зафиксировать их было невозможно. Но я все же был уверен, что уловил знакомые лица звезд. Богарт, Жерар Филипп, Гарбо, Марлон Брандо. Потом то, что не могло пройти мимо меня, — несколько кадров сцены кремации из концовки «Jule et Jim» Трюффо.

К этому времени я уже понял, в чем тут дело. Это были памятные концовки, навязчивые финальные образы, которые на всю жизнь остаются в памяти. Смерть, закрывающаяся дверь, прощальный взмах руки. Концовка фильма (так я всегда считал) — это мгновение вне времени, призрачный переход от иллюзии фильма к иллюзии, которая воспринимается как реальная жизнь. На свой собственный малый манер это — эстетический апокалипсис, конец света, искупление того, другого мира, начинающегося за дверями кинотеатра. Если концовка сделана хорошо, то она спрессовывает всю картину в единое неумирающее воспоминание. Перед моими глазами теперь мелькали эти избранные мгновения, вырезанные из десятков фильмов, и каждый включал во всей полноте именно этот фрагмент. Но все эти концовки были исполнены печали. Ни одна из узнанных мною не принадлежала к категории «хэппи-энд» — сплошь мгновения скорби, горя, утраты. Последней в этом ряду была жуткая сцена костра в дрейеровском фильме «Жанна д'Арк» — те самые кадры, когда тело повисает на веревках и огонь пожирает его.

А потом пламя затухает — подходит отрезок восьмимиллиметровой пленки, которую я рассматривал, прежде чем заправить ленту в проектор. Поначалу она была такой зернистой и мутной, что я ничего не мог разобрать. Но тем не менее она сразу же создала некое настроение — безнадежного, полного отчаяния. Я понятия не имел, что я вижу перед собой. Внешне изображение напоминало пожелтевшие газетные фотографии, увеличенные в десять или сто раз — зернистость такая, что у меня словно песок в глаза попал. Я до боли в глазах пытался разобрать — что же такое передо мной.

Снова на экране появилось слово «Конец», на этот раз за ним в ускоряющейся последовательности шли слова «Fin», «Das Ende», «Fine» — этакий изящный каскад финальных заставок, искусно смонтированных в движущийся коллаж из десятков фильмов на разных языках. Зернистое изображение вернулось. На сей раз мне удалось разглядеть визуальный образ. Сверху передо мной были сверхмедленные кадры людей на городской улице — все они двигались в одном направлении, к темному квадрату в центре, в котором и исчезали. Что это такое было? Шахта? Туннель? Я изо всех сил напрягал зрение — конечно же, это был вход в метро. Нью-Йорк? Нет, скорее Лондон. Толпа, замедляясь, двигалась, как поток грязи, выходящая из берегов тротуарная река, поворачивалась, текла по лестницам вниз. И больше ничего. Только это, бесконечное это. Иногда мне казалось, что я вижу фигуру в шлеме или униформе. Вместе с характером одежды это придавало всей сцене военную атмосферу. Лондон времен авианалетов? Возможно. Кто-то установил камеру над лондонской улицей и включил ее, бесстрастно фиксируя обычную уличную сцену. Зачем это могло кому-то понадобиться? Нет ответа. И при всей своей бессобытийности фильм начал приобретать какой-то мрачноватый оттенок. Бесконечный траурный поток толпы превращался в марш смерти — тысячи людей с упорством роботов плелись в бетонное подземелье. Смотреть было не на что, но я все же смотрел, уверенный: что-то непременно произойдет. Такое чувство может возникать только в кино: ощущение, что сейчас ворвется нечто, таящееся за краем экрана, — рука мумии, удар по голове, пирог в физиономию. Зритель с напряженным ожиданием чувствует его приближение.

Что же так приковывало мое внимание? Я решил, что это как-то связано с текстурой картинки. Зернистость была такая высокая, что мне казалось, я вижу каждый атом, из которого состоит мир. Под видимой поверхностью каждая частица, составляющая эту сцену, готова была оторваться от целого. Я ждал, когда это случится, хотел увидеть, что же там — под этими зернами.

Наверное, я так и не понял бы, насколько захвачен этим странным фрагментом, если бы мое внимание не было отвлечено от экрана. Я услышал какой-то шлепок и, оглянувшись, увидел, что пленка порвалась и конец ее, выходящий из проекционного фонаря, не наматывается на приемную бобину. Только отведя взгляд от экрана, я понял, насколько крепко прикованы к нему мои глаза. Я разозлился, я даже запаниковал немного, когда пришлось прерваться. Я протянул руку и потянул за пленку, стараясь создать усилие достаточное, чтобы не останавливать проектор. Это оказалось не так-то просто — механизм дважды заедало, и проектор приходилось выключать, чтобы заправить пленку заново. Пленка продолжала рваться, и два раза в местах монтажных стыков ее заклинивало, тогда изображение на экране медленно окрашивалось в коричневатый цвет, потом — в красный, и пленка шипела, плавясь в концентрированном луче света. Каждый раз я терял по нескольку футов пленки. Но я не сдавался и в конце концов нашел нужное усилие натяга, приняв на себя функции приемной катушки — я вручную тащил пленку из проекционного фонаря, спуская ее на пол и не заботясь о том, как потом намотать этот ворох пленки на бобину.

Поскольку это занятие отвлекало мой взгляд от экрана, я в конце концов осознал, что помещение вокруг меня изменилось. Оно наполнилось пульсирующим, неярким светом. Изображение, отражаясь от экрана, создавало ту самую призрачную атмосферу, в которую я погрузился впервые давным-давно — когда увидел Иуду и попал под гипнотическое воздействие фликера. Как жаль, что у меня больше не будет возможности изучить этот эффект или хотя бы вторично ощутить его воздействие. Пленка, как и предсказывал ее создатель, гибла прямо у меня в руках — рвалась и кусками ложилась на пол после единственного сужденного ей просмотра.

А на экране продолжалось бесконечное шествие обреченных толп. Если бы проектор не отвлекал моего внимания, я теперь, вероятно, был бы полностью захвачен этой сценой; я все еще пребывал в ожидании — когда же распадется разрушающаяся поверхность, что наконец и случилось. Я уверен, что это произошло задолго до того, как мои глаза зафиксировали их появление — тоненькие, толщиной в волосок трещинки начали разделять толпу. Они углублялись и ширились. Из-за них появлялось что-то, что и я хотел, и страшился увидеть. Меня вдруг ошарашила мысль — такая яркая, словно она была записана на звуковой дорожке: мы живем на пленке, на пленке, образующей поверхность пузыря, а все настоящее находится под ней и только и ждет возможности прорваться на поверхность, поглотить нас, забрать в себя. И оно, это настоящее, вряд ли принадлежит миру добра.

Что же появлялось? Свет, и такой яркий, что становилось больно глазам. Малые частички отрывались от изображения, будучи захвачены этим сиянием. Как ему удалось добиться такой необыкновенной интенсивности света? Наконец свет начал складываться и сморщиваться, обретать тени, форму. Он приобрел знакомые очертания — ядерный гриб поднимался выше и выше, но так медленно, что я разглядел что-то внутри этого атомного облака. Кажется, глаз — да, глаз. Единственный, жуткий немигающий глаз смотрел на меня, сверлил меня своим жестоким взглядом. Меня охватил какой-то иррациональный страх — мне захотелось спрятаться. Я не хотел, чтобы этот глаз видел меня, потому что знал: он пришел, чтобы меня судить. Я зарделся, понимая, что реагирую слишком уж по-детски. Именно такое чувство возникло у меня, когда я совсем мальчишкой увидел, как на экране появилось какое-то чудовище, — я попытался залезть под кресло. Но нынешний монстр являл собой всего лишь глаз… если только там действительно был глаз.

Прежде чем я успел решить это окончательно, он исчез. Или, по крайней мере, мне показалось, что он исчез, а вместо него, к счастью, возник белый экран. Ничего. Только белый заправочный конец пленки — тянется, тянется и тянется. Но не так. Как и чернота, заполнившая экран в конце «Теней над Синг-Сингом», эта белизна приковывала к себе внимание. В том, что я видел, был какой-то захватывающий ритм, оно словно пальцем грозило мне в темноте помещения — ощутимое покалывание где-то в глубине сетчатки уходило все глубже и глубже. Я обнаружил маленькую вращающуюся точку на экране. Да, именно это я и предполагал увидеть. Или то был обман зрения? Поначалу я никак не мог определить. В пульсирующей белой пустоте точка двигалась и увеличивалась в размерах. Да, она была там на самом деле. У нее имелись крылья. Это была черная птица — рисованная, процарапанная на пленке. И не плавная анимация, а грубая, дергающаяся.

Ничего особенного. Но я чувствовал, что здесь крылось обещание утешительной тьмы. Мои глаза ждали ее. Она занимала на экране все большее пространство, потом, словно дразнясь, исчезла, вернулась, стала набухать. Я с нетерпением ждал ее — ее наступление будет концом просмотра, концом нервного напряжения. Она станет убежищем — от света, от грибообразного облака, от мстительного глаза. Темный силуэт перекрыл мне видимость, заполнил экран черной птичьей грудью, впитал в себя свет, все привел в состояние покоя.

И на этом фильм закончился. «Конец» подошел к концу.

Басби Беркли при распятии я так и не видел. Двадцать девятая катушка, на которой, по его словам, был запечатлен этот необыкновенный миг, превратилась, как и все остальное, в прах и несколько фрагментов. Но я и мысли не допускал, что на ней может находиться еще более сильный пример фликера. «Конец» по силе воздействия являл максимум того, что я мог переварить, причем достигнуто это было самыми примитивными средствами — лезвием бритвы и несколькими кусками ленты. Верил он в сиротскую версию учения или нет, но он сотворил апокалипсис, чтобы покончить со всеми апокалипсисами. Мое изгнание принесло мне хотя бы одно удовлетворение — подтвердило мою правоту. Он, как я и сообщил миру, был, несомненно, одним из величайших режиссеров.

Немного позднее, когда он пробудился от сна, мы обсудили все это.

— Некоторые пленки были повреждены, — не без колебаний сказал я ему.

— Наверно, многие.

— Боюсь, что так.

— Большинство?

— К сожалению.

— Все?

— Нет, не все.

— И вам что-нибудь удалось посмотреть?

— Немного. В основном «Конец».

— Прекрасно. Я его завершил не так давно.

— Это и в самом деле «конец»? Я хочу сказать — приговор кинематографу?

— Он подводит некоторые итоги. Если бы уцелело больше катушек, то я бы вернулся к ним и внес кой-какие изменения. В пятую, например. Грубая работа. И двенадцатая — я бы сгорел со стыда, если бы вы ее увидели. Однако дела обстоят так…

— То, что я видел, — очень действенно.

— Вам понравилось?

— Я бы не сказал «понравилось». Откровенно говоря, мне никогда не нравились ваши фильмы. Но я знаю их истинную цену.

— Понятно.

— Боюсь, что пленка в проекторе пострадала.

— Этого и следовало ожидать.

— Я имею в виду — фатально пострадала. Она… уничтожена.

— Вы думали, я буду сокрушаться по этому поводу?

— Отдельные куски я сохранил.

— В этом нет необходимости. Я вам уже говорил: настоящее кино — здесь.

Я облегченно вздохнул и продолжил расспрашивать его о деталях. Например:

— Эпизод на улице… Что это такое?

— По правде говоря, понятия не имею. Я решил, что это какая-то тренировка. Военное время. В Лондоне. Может быть, люди прячутся в метро от воздушного налета. Может быть, они проверяли, насколько гладко это пройдет. Вы не поверите — были десятки таких катушек, некоторые быстрые, некоторые медленные. Я выбрал медленные и немного над ними поработал.

— Великолепно.

— Вы так думаете?

— Ни один другой режиссер не увидел бы в этом таких возможностей.

Он скромно пожал плечами, но на самом деле я видел, что за этим жестом он прячет чувство гордости.

— Я работаю с тем, что у меня есть, — Спустя мгновение ему в голову пришел вопрос, — В концовке, тот большой взрыв, что я вставил… Я его взял из какого-то научно-фантастического фильма. Как это называется — атомарная бомба?

— Атомная, да.

— Одна бомба?

— Всего одна.

— Очень мощная.

— Очень.

— Зрелище величественное — огромное облако, вспышка света.

— Она накрывает землю радиацией, — Ему этот термин был незнаком, — Это что-то вроде электрического отравления. Она убивает все, к чему прикасается. Говорят, что несколько сотен таких бомб могут уничтожить все живое на земле… останутся разве что тараканы.

— А сколько таких бомб уже сделано?

— Насколько мне известно — тысячи. Десятки тысяч.

— Боже мой!

— Сами понимаете.

— Да, понимаю. Ну что ж, давайте браться за работу.

— За работу?

— Вы и я. У нас с вами масса фильмов — хватит до две тысячи четырнадцатого.

— Вы хотите, чтобы я работал над фильмами вместе с вами?

— А у вас есть другие планы?

Когда он поставил вопрос таким образом, у меня не оставалось другого выбора — только принять его предложение. А как еще мне проводить время? Мне нужно было только перебраться на другую сторону острова и устроиться в углу его бунгало, которое было чуть комфортнее моей тесной, душной кабинки. Я сообщил сторожам о перемене моего адреса, чтобы они знали, куда приносить мою еду и другие припасы. Они сделали вид, что не поняли, но повторять я не стал. На следующее утро после переезда мой завтрак прибыл по расписанию — был привезен на маленькой лодке. С той поры я разговаривал с мужчиной и женщиной, исходя из того, что они меня понимают, какая бы пара ни была на дежурстве. Они понимали, только никогда не отвечали.

Ужиться с моим соседом оказалось нетрудно. Он работает в саду, долго спит, вечерами нередко покуривает трубочку (я теперь тоже предаюсь этому занятию, но с умеренностью), так что большую часть времени я предоставлен сам себе. Один из моих текущих проектов — составление фильмографии этого великого режиссера; пересматривать список приходится каждый месяц или около того, потому что память его то слабеет, то вспыхивает яркой свечой. В остальное время я читаю, делая это очень медленно, чтобы не истощить запас книг. Мой немецкий улучшается благодаря классикам из собрания Касла и его урокам. Я заучиваю наизусть стихи. Начинаю делать записи, а потом их выкидываю.

— Не тратьте попусту бумагу, — предостерег он меня как-то раз.

— А в чем дело? Для чего ее хранить?

— Возможно, вам захочется писать мемуары.

— Вы шутите?

— Как знать. Скука — великий стимул. Посмотрите, что она сделала с моим искусством.

Наша работа в студии «Каменный век» зависит только от его настроения. Иногда мы трудимся несколько дней подряд, а случается, студия пустует целый месяц. Темп работы задает он, и я в это не вмешиваюсь. Многое зависит от того, достаточно ли у нас материалов на руках. Когда кончается клей или отсутствует клейкая лента, он целыми неделями держит план фильма в голове. Но если мы наконец садимся за работу, то можем работать не покладая рук час за часом. Он научил меня многим из своих приемов, но трудную работу я оставляю для него, предпочитая выполнять менее ответственные задания. Вот, например, вырезаю логотипы всех фильмов студии «Юниверсал», снятых до 1946 года. Он утверждает, что над прежним земным шаром «Юниверсал» поработали монтажеры-сироты, которые внедрили мощное подспудное мерцание в три световых блика. Я их вырезаю и откладываю на потом.

А вот еще одна порученная мне работа: сбор пустых заправочных концов, белых или черных; он покрывает их своим лаком и наносит свою тайнопись; обычно это его причудливая и вызывающая беспокойство анимация — полипы и щупальца. С помощью этих маленьких гротесковых рисунков он достигает определенных монтажных эффектов — наводит ужас на зрителя. Он говорит, что они символизируют безудержные плотские аппетиты. Поскольку удовлетворение плотских аппетитов на этом забытом богом островке зависит от готовности аборигенок — приблизительно раз в лунный месяц, — то я говорю: чем больше символов, тем лучше. Мне удалось научить аборигенок основам бхоги, которая для человека в моем положении представляется мне идеальным вариантом.

Что же касается квалифицированных работ, то я слишком неловок и мне не удается добиться четкости, которую требует от меня мой босс в студии «Каменный век». Несмотря на свое слабеющее зрение, он рассекает фигурки в кадре с уверенностью хирурга, а монтажные концы состыковывает с ювелирной точностью; причем все это делается инструментами, которые упрямо остаются тупыми, сколько бы я ни затачивал их для него на крохотном осколке оселка. В прошлом месяце он три дня вырезал Бригитту Хелм из «Метрополиса» Фрица Ланга{382}. Ему требовалось «именно это движение, именно этот жест… чтобы плечи были вот так, а голова чуть наклонена». Около семидесяти секунд действия требовалось вживить в пленку из фильма о Тарзане.

— Понимаете, — объяснил он, — это Повелительница зверей. Идеальный подбор актрисы.

Как-то вначале я задал ему очевидный вопрос: зачем он этим занимается, если никогда не смотрит на результаты своих трудов? Уж тогда можно просто держать фильм в голове? Он говорит, что ему необходим этот труд. После этого образы надежно закрепляются в его памяти. Есть у этой работы и другая функция — она позволяет ему решать, завершен ли фильм и можно ли переходить к следующему.

— Иначе, — говорит он, — я бы так никогда и не остановился.

Так вот и живем. Мы трудимся в нашей пещере как пара ведьм — стряпаем самое невероятное кинематографическое варево. Уильям С. Харт{383} устраивает перестрелку с Бенито Муссолини, Кинг-Конг путешествует на броненосце «Потемкин», Мей Уэст занимается любовью с Вуди Алленом под ливнем олимпийских чемпионов — прыгунов в воду. Жало гада, клюв совенка, хвост и лапки ящеренка{384}. Я никогда не возражаю — мы проводим время так, как хочет он. Я довольствуюсь ролью мальчика на побегушках. Но бегать приходится не дальше чем до стены пещеры — посмотреть, что за пленка есть на полках, и принести ему то, что пока не сгнило. У него феноменальная память — про кино он помнит все. Он мне говорит: «На халифе в „Багдадском воре“ — кажется, это Конрад Вейдт, да?{385} — вот здесь, на груди, зеленый драгоценный камень. Он так поблескивает… это приблизительно двадцатая минута фильма. Пожалуйста, поищите». Или: «В „Умберто Д.“{386}, в концовке, стена в коридоре — у нее такая текстура — нездоровая, жутковатая. Найдите-ка ее». Я ищу и нахожу то, что ему нужно, — так все оно и есть на самом деле, как он говорит. Когда на очередном пакетботе прибывают фильмы, которых он не видел, мы просматриваем их на маленьком проекторе. Он смотрит только раз и запоминает каждый кадр — может понадобиться.

Иногда он все же ошибается, хотя и очень редко. Один раз он мне сказал: «В „Леди из Шанхая“ поищите кадр, где у Риты Хейуорт видна подвязка, когда она выходит из лодки. Приблизительно двенадцатая минута. Она это делает так соблазнительно. Нам нужно кадров двадцать ее бедра, в особенности тени под юбкой».

Я поискал, но того, о чем он говорил, не нашел.

— Нет такого эпизода, — доложил ему я.

— Вы уверены? — Он нахмурился, — Должен был быть. Ошибка Орсона.

Как и он, я никогда не смотрю фильмы, которые мы делаем. Было бы слишком тяжело видеть, как они гибнут в проекторе, что непременно и произойдет. Удовольствие я получаю, пытаясь смотреть кино, которое снимается в камере его разума. Это нелегко. Судя по его словам, он достигает эффектов, которых не добивался никто прежде, даже сам он. То, что мы делаем, он называет «короткие сюжеты», некоторые протяженностью всего несколько минут, но каждый, кажется, извлекается из огромного числа запланированных фильмов, которые он накопил за жизнь.

Я освоил еще один вид деятельности: составление названий для этих кратких новинок. Я вырезаю слова из имеющихся фильмов и раскладываю их как придется на монтажном столике — это ему пища для размышления. Он вглядывается в разбросанные слова, как древняя прорицательница, пытающаяся узнать волю богов по прожилкам листьев или обломкам костей или кусочкам мозга. И вдруг — вот оно! — ему приходит в голову то, что нужно, и я начинаю работать, вооружившись увеличительным стеклом и пинцетом, приклеиваю это словесное конфетти на отрезок выбранной пленки. Эту детсадовскую задачу я научился выполнять довольно быстро и искусно, хотя и понятия не имею, что скрывается за названиями, которые он выдумывает для своих опусов. «Мой любимый палач», «Половина Бога лучше целого», «Каратель, который любил слишком сильно», «Красавица и чудовище открывают радости сухого закона», «Дьявол среди нарциссов». Имеют ли эти названия какое-либо отношение к фильмам? Сомневаюсь. Я думаю, он изобрел эту работу, чтобы я не бездельничал.

Время от времени он извлекает из-под монтажного столика ржавую канистру из-под масла, в ней у него собрание бутылочек, коробочек, сумочек из вязаных лоскутков. Он называет это «Отдел специальных эффектов»; там у него всякой твари по паре — всевозможные вещицы из привозимых нам припасов или то, что он находит на берегу. Он откладывает эти штуки про запас, чтобы потом приклеивать, размазывать, закреплять на пленке, чтобы получать необычные зрительные эффекты. Он был на седьмом небе, узнав, что в моем бритвенном наборе есть коробочка с тальком. Он нетерпеливо спросил, нельзя ли ему взять немного для его «Отдела специальных эффектов». Берите все, сказал я ему. Как выяснилось, тальк — один из самых его любимых материалов. Он говорит, что под скотчем тальк создает такую же призрачную атмосферу, какую смог получить Карл Дрейер, рассеивая муку на съемочной площадке своего «Вампира».

Недавно я увидел, как он роется в этой канистре, а потом вытаскивает тряпичный кошелек с каким-то поблескивающим порошком. Он начал посыпать этим порошком фрагмент пленки, а потом приклеил его. У него на монтажном столике образовалась кучка этого материала, похожего на мельчайшие прозрачные блестки.

— Что это? — спросил я.

— Крылья мух, — ответил он. — Я их ловлю в саду. Они увязают во фруктах, когда те начинают подгнивать. Там их тысячи. У крылышек призматическая поверхность. Очень эфемерно. От этого на экране появится радуга.

Не может быть. Всего лишь его предположение. Я поверил ему на слово, пытаясь представить себе этот эффект так, как он видит его в своем воображении. Фильм, который он украшал своим волшебным порошком, проходил под рабочим названием «Высокий Маркс для величайшего из проданных Иисусов». Касл дал ему подзаголовок «Политический фарс, разоблачающий веру в единосущную природу Христа». Он создает такие вот жанры, а я пребываю в недоумении — что это за чушь он несет. В этом фильме используется скучнейшая из всех когда-либо полученных нами пленок: католическая учебная картина по приготовлению облаток к причастию. Множество монашек замешивают тесто. Но эти кадры врезаны в одно из самых драгоценных его владений — фрагменты «Мальтийского сокола». За долгие годы у него накопилось четыре или пять исцарапанных копий этого фильма, все неполные. Время от времени он извлекает ленты на свет божий, чтобы подретушировать эпизод здесь, кадр там. Несколько раз мы говорили об этом фильме.

— Хьюстон так никогда и не увидел всех возможностей этой истории, — жалуется он, — Он был очень душевно чистый, очень документалистский режиссер. Я ему предложил такие прекрасные идеи. Ах, какое из этого можно было сделать кино!

Значит, он с тех пор так и не смог успокоиться. Взяв пленку на просвет, я увидел, что это как раз кадры с птицей. Он наносил на них легкое, светящееся покрытие.

— Оно и в самом деле улавливает свет, — сказал я, увидев эфемерные цвета, мерцающие на эмульсии.

— В этом свете можно столько всего спрятать, — вздохнул он, — Фильм внутри фильма внутри фильма, — Показав на коробки под монтажным столиком, он сообщил мне: — Если бы я имел возможность снимать собственные сцены, то смог бы упрятать все это — сорок катушек с пленкой — в трех минутах этого света. Всю историю человеческой жизни можно упаковать во время меньшее, чем нужно Эбботу, чтобы сказать Костелло, кто первый произнес «я».

— Жаль, что вам приходилось тратить себя на то, чтобы прятать. Вам бы не хотелось открыто говорить то, что у вас на уме, показывать то, что хочется показать?

Его эти слова потрясли.

— Никогда! Искусство в том и состоит, чтобы прятать. Неужели вы еще не поняли? Художник всегда работает под поверхностью. Только так можно воздействовать на людские умы — когда они об этом не догадываются.

Это его основной упрек в адрес Саймона Данкла. Около месяца назад привезли «Грустных детей канализации». Он просмотрел фильм три раза — единственный фильм, удостоившийся такой чести после моего появления. Он сказал, что все это очень умно, но его общий отзыв был отрицательным.

— Из кино совершенно ушла игра, — прокомментировал он, — Прятать больше почти нечего.

Кстати, уж если речь зашла о Саймоне. У меня такое впечатление, что кто-то считает долгом держать меня в курсе его достижений. Вероятно, брат Эдуардо. Приблизительно раз в год я получаю посылку, а в ней — рецензии и вырезки, освещающие в подробностях неудержимый взлет парнишки. (Но он больше уже не парнишка, верно?) Он неизбежно все больше уходит в мейнстрим. Согласно последним данным, студия «Фокс» заключила с ним договор на создание сериала для кабельного телевидения; сообщается, что это «комический хоррор-сериал в манере гран-гиньоль».

Вместе с этим бюллетенем пришла одна вещь, присылку которой нельзя было расценить иначе как желанием посыпать мне соль на рану. Это была статья из номера «Нью-Йорк тайм мэгазин», вышедшего еще летом во время моего необъяснимого исчезновения, фактически еще до того, как о моем исчезновении было объявлено официально. Я понятия не имел, сколько времени прошло после этого. Мои органические часы — седеющие волосы, ухудшающееся зрение — говорят мне, что прошло несколько лет. Темой этой статьи был тогда еще юный гений Саймон Данкл, о котором писалось, что это «самый смелый, оригинальный и противоречивый киноталант со времен Орсона Уэллса».

И кто же это написал? Ну конечно же, Джонатан Гейтс, профессор кафедры киноведения Лос-Анджелесского университета. Этот профессор не устает возносить хвалу мужеству и искренности, с которыми сей необыкновенно одаренный молодой человек исследует прежде запретные материи… отказывается от набивших оскомину клише. Эта была та самая статья, с помощью которой Анджелотти когда-то убедил меня шантажировать брата Юстина. Сироты слегка подредактировали ее и представили к публикации. Они, вероятно, и мой гонорар прикарманили.

Я пожаловался на случившееся единственному моему слушателю, надеясь на подобающее соболезнование.

— Да лучше бы мне умереть, чем говорить такие вещи об этом маленьком монстре. Я не хочу способствовать его успеху.

Он слушал сочувственно, а потом успокоил меня, сказав, что волноваться нечего.

— Никто не обращает внимания на ученых и критиков.

Может, мы будем продолжать в том же духе еще долгие годы, пока он не умрет от старости или я не стану жертвой тропической лихорадки. Со временем я наверняка даже забуду о том, что когда-то смотрел на наши упражнения в кинематографии каменного века как на коллективное помешательство. Это просто станет моим образом жизни, частью быта обитателей острова, на котором время остановилось. Убивать время — вот что стало моим главным способом выживания. Убивать наповал. Ничто нельзя считать безумием, грехом, ничто не стоит волнений, если нет «до» или «после», позволяющих отличать причины от следствий, средства от цели, надежду от разочарования. Я дошел до такого состояния, когда единственным следом стрелы времени, все еще доступным моему восприятию, остались еле заметные сезонные изменения. Иногда дождей много. Иногда еще больше. Одно из этих двух — весна, другое — зима. Я теперь уже и не знаю, что есть что; не помню я и сколько весен или зим прошло с тех пор, когда я в последний раз старался припомнить, сколько прошло весен или зим. Я теперь жду только одного события на горизонте той черной дыры, в которой обитаю. Если в один прекрасный день я проснусь и увижу, что небеса объяты пламенем, то буду знать — наступил 2014 год и сироты утолили наконец свою жажду смерти.

Впрочем, роковой день может пройти незаметно, и я даже не буду знать, что он наступил и ушел, пока не доставят какую-нибудь старую газету, вышедшую позднее. Конечно, мне остается только надеяться на то, чтобы все случилось именно так. Но за прошедшие годы я весь пропитался духом Великой ереси. Я понял — вся мудрость скрыта в тех приглушенных словах диалога, что, вероятно, первыми достигли моего эмбрионального слуха, прежде чем и я был рожден в смерть.

«Откровенно говоря, моя дорогая, мне на это просто наплевать»{387}.

Он оказался прав насчет мемуаров. Они начались сразу же — на следующий день, когда он задремал, напыхавшись своей трубочкой. Я машинально чертил что-то на форзаце книги (это была антология С. Дж. Перельмана, читаная-перечитаная) и вдруг обнаружил, что написал предложение.

«Впервые я увидел фильм Макса Касла в душном подвале в западном Лос-Анджелесе…»

Душном? Или грязном? Или замызганном? Или все вместе?

Какая разница? Начало не хуже любого другого. Я принялся искать бумагу, нашел несколько листочков и засел за них. Когда он вернулся из своей страны небыляндии, я описывал мою первую встречу с Клер. Теперь я жалел, что впустую растратил столько бумаги. Я начал соскребать краску с газет и оставлять их на солнце — пусть выбеливаются. Если я снижу темп и ограничусь пятью страничками в неделю, то, может быть, мне удастся растянуть это удовольствие на следующие лет десять. А что потом? Может быть, я рассую листочки по бутылкам и пущу их в море.

Если повезет, ветер отнесет их на юг. Вот будет развлечение для пингвинов.

Фильмография Макса Касла

На студии «УФА» в Германии

В качестве художника

1919, «Кабинет доктора Калитари» (ассистент)

1920, «Голем»{388} (ассистент)

В качестве режиссера

1919, «Другая сторона» (производство прекращено)

1920, «Дремлющее око»

«Маска красной смерти» (утрачено)

1921, «Призрак музея восковых фигур» (утрачено)

«Каинова печать» (утрачено)

1922, «Вурдалак из Лаймхауса»

«Дама мечей»

«Лилит-искусительница» (совместно с Фрицем Лангом)

1923, «Войцек» (совместно с Албаном Бергом, производство прекращено)

«Симон волхв» (изъято, утрачено)

1924, «Руки Орлака»{389} (не заявлен в титрах; в сотрудничестве с Робертом Вине)

1925, «Иуда в каждом из нас» (изъят, обнаружен в незаконченном виде в 1960 году)

В Соединенных Штатах

1927, «Мученик» (вышел на экраны в купированном студией «МГМ» виде, изъят из проката и уничтожен)

1931, «Удар Потрошителя» («Парамаунт»)

1932, «Возвращение Потрошителя» («Парамаунт»)

1933, «Руки душителя» («Монограм», под именем Морис Рош)

«След душителя» («Монограм», под именем Морис Рош)

1934, «Остров страха» («Парамаунт», частично уничтожен)

«Женщина теней» («Парамаунт», под именем М. М. Вальдемар, частично уничтожен)

«Доктор зомби» («Юниверсал», с Эдгаром Ульмером, под именем Морис Рош)

1935, «Из человека в монстра» («Юниверсал»)

«Месть вурдалака» («Юниверсал»)

1936, «Кровавая месть» («Рипаблик», под именем Маркус И. Каин, утрачен)

«Удар в спину» («Рипаблик», повторный выпуск в 1937 году под именем Морис Рош и под названием «Призрак из квартала убийц»)

1937, «Месть зомби» («Юниверсал», под именем Морис Рош)

«Час палача» («Монограм»)

1938, «Забитый насмерть» («Престиж Интернэшнл», под именем М. М. Вальдемар)

«Граф Лазарь» («Юниверсал»)

«Любовница вуду» («Эллайд Игл», под именем Марк Каин, утрачен)

«Пир неумерших» («Юниверсал»)

1939, «Тени над Синг-Сингом» («Монограм»)

«Дом крови» («Юниверсал»)

1940, «Поцелуй вампира» («Юниверсал»)

1941, «Агент Оси» («Монограм»)

Не отраженное в титрах сотрудничество в качестве режиссера, советника, сценариста

1927, «Кот и канарейка» («Юниверсал», с Паулем Лени)

1930, «Вампир Носферату» («Фокс», американский римейк оригинала Ф. В. Мурнау)

1931, «Клыки Фу-Маньчжу» («Юниверсал», с Фордом Бибе, сериал)

1932, «Белый зомби» («Юнайтид Артистс», с Виктором Гальпериным)

«Мумия» («Юниверсал», с Карлом Фройндом)

1934, «Черный кот», («Юниверсал», с Эдгаром Ульмером)

«Убийство путешествует автостопом» («Уорнерс», с Уильямом Кейли)

«Безумная любовь» («МГМ», с Карлом Фройндом)

1935, «Тварь с Бродвея» («Колумбия», с Робертом Флори)

1936, «Дама из казино» («Монограм», с Сэмом Кацманом, утрачено)

1937, «Болотная бестия» («Престиж Интернэшнл», с Уильямом Б. Клеменсом)

«Дама из казино идет на риск» («Монограм», с Сэмом Кацманом, утрачено)

1938, «Месть болотной бестии» («Престиж Интернэшнл», с Уильямом Б. Клеменсом)

«Король Алькатраса» («Монограм», с Робертом Флори)

1939, «Сердце тьмы» («РКО», с Орсоном Уэллсом, производство прекращено)

«Гражданин Кейн» («РКО», с Орсоном Уэллсом, помощь в съемках)

1940, «Дьявольская летучая мышь»{390} («ПРС», с Джином Йарброу)

1941, «Мальтийский сокол» («Уорнерс», с Джоном Хьюстоном, помощь в съемках)

1946 «Конец» (студия «Каменный век», работа продолжается)

Тайная история кино: Разные документы

У романов, как и у фильмов, есть свои отходы — фрагменты и главы, так и не попавшие в окончательный монтаж. Ниже — отходы «Киномании», страницы, которые Джонатан Гейтс решил исключить из своего исследования о Касле. К счастью, эти литературные вырезки сохранились среди его записок. Они напоминают нам о том, что нередко на полу монтажной завивается кольцами весьма любопытный материал.

Игрушка дьявола

[Среди документов, находившихся в личной коллекции профессора Фаустуса Карстада с исторического факультета Лос-Анджелесского университета и переданных им Джонатану Гейтсу, обнаружился странный документ, приводимый ниже. Он был скопирован с выцветшего оригинала в архиве доминиканского суда в Конт-де-Фуа. Документ этот свидетельствовал о происшествии, случившемся в самый разгар Альбигойского крестового похода. Не имея специальных кинематографических знаний, профессор Карстад не придал никакого значения описанному здесь изобретению. Его интересовала в первую очередь ересь, которая и была предметом судебного расследования. Тем не менее ему было известно, что примитивные приспособления, позволяющие оживлять картинки, существовали на юге Франции и в мавританском королевстве Гранада, где были самыми популярными развлечениями двора в раннее Средневековье. Перевод профессора Карстада.]

Ниже приводятся показания Раймона Лизье, мастера по ремонту ветряных мельниц из деревни Жюнак графства Фуа, данные под присягой на заседании епархиального суда, проводившегося в замке Алеман в среду, в праздник святого Лаврентия в год Господа Бога нашего 1324-й. Названный Раймон будучи заподозрен в истовом исповедании катарской ереси, предстал перед преподобным отцом во Христе монсеньором Жаком Фурнье, милостью Божией епископом Памье, дабы подвергнуться допросу, в коем участвовал достопочтенный и богопослушный христианин брат Арно де Бон, главный следователь и разоблачитель еретических мерзостей в королевстве Франция, назначенный Святым престолом. Присутствовали также и разные другие почтенные судьи, желающие произвести дознание касательно некоего дьявольского изобретения, сработанного, насколько известно, руками означенного Раймона Лизье и имеющего целью оказание пагубного воздействия на разум и душу, дабы подорвать истинную веру и единство святой Римской церкви.

Обвиняемый, будучи приведен для пристрастного допроса поименованными лицами после нескольких недель строгого заключения, был тщательно обследован на предмет способности им понимать вопросы и отвечать на них. Суд единодушно признал его дееспособность, и он принес присягу, положив руку на Священное Писание, поклялся говорить правду, чистейшую, полнейшую и безыскусную касательно себя как главного преступника, так и других, равно живых и мертвых.

Вопрос монсеньора Фурнье: Каково происхождение бесовского изобретения, сделавшего твое преступное деяние известным во всей провинции?

На что Лизье по собственной своей воле и без принуждения дал следующий ответ.

Ответ: Это было в год рождения Эклармонд, моей младшей дочери, которой нынче исполнилось семь. Тогда Гийом Паниссоль, бальи наипочтеннейшего сеньора Беранже де Рокфора, владельца замка Фуа, вызвал меня для ремонта ветряной мельницы, которая стоит вместе с тремя другими на вершине холма, под которым располагается деревня Э-ле-Терм. Известно, что ветер на этой высоте необыкновенно силен и неустанно вращает мельничные жернова днем и ночью во все времена года, по каковой причине долина внизу с незапамятных времен известна как долина Эола. Сломавшаяся мельница была старейшей во владении и, насколько мне то известно, не раз ремонтировалась еще моим дедом лет за шестьдесят и десять до того. Это надежная мельница, но, будучи сработаны из ильма (это дерево в прежние времена часто использовалось в таких целях), ее махи были тяжелы и медленны и нередко останавливались. Осмотрев мельницу, я предложил заменить старые махи и относящиеся к ним внутренние части на восемь махов из березы, дерева более легкого. Согласовав это с бальи и обговорив цену, я начал работу, надеясь закончить ее до начала зимних дождей.

По семейному обычаю, сообщенному мне отцом, я сперва соорудил модель той мельницы, которую намеревался сделать в полном масштабе, чтобы убедиться, что равновесие не нарушено. Я сделал модель, и у меня получился превосходный небольшой образец высотой в два локтя. Когда я завершил ремонт мельницы, принадлежащей синьору, к полному удовлетворению бальи, то поступил, как уже делал это прежде, — отдал модель детям для игры. Но прежде чем сделать это, я в свободную минуту нарисовал на махах картинки — скачущая галопом лошадь со всадником, но на каждой из них ноги лошади находились в ином положении, словно животное и всадник двигаются по дороге. У меня, милостивые государи, не было другой цели — только позабавить детей. После этого я поставил модель на улице, где махи могли поймать ветер. К моему изумлению, я увидел, что происходит нечто необыкновенное. По мере того как ветер поворачивал махи и картинки мелькали перед моими глазами с большой скоростью, всадник и лошадь, нарисованные на вращающихся махах, словно бы и в самом деле двигались по дороге. А предметы, которые я разместил за ними (а это были дерево, камень, столб), словно бы оставались позади, будто я сам скакал на этом коне. Так появилось мое изобретение, почтенные господа, всего лишь игрушка, изготовленная без каких-либо дурных намерений.

Вопрос монсеньора Фурнье: И что же последовало за этим?

Ответ: Только то, что я нарисовал ряд похожих картинок на других моделях, оставшихся от предыдущей работы. У одной из моделей было двенадцать махов — самое большое число, какое мне удавалось закрепить на оси, потому что мельница не может выдержать больше определенного веса и силы вращения, если вы хотите использовать ее для измельчения зерна. Но поскольку теперь я ставил перед собой цель соорудить забаву для детей, я решил прикрепить еще больше махов к оси — легких и узких, но достаточно больших, чтобы можно было поместить картинку. Потом я стал забавляться, выбирая несколько разных видов картинок, как, например, двух падающих клоунов, погоню лисы за курицей, поединок двух бойцов на мечах. С каждой новой попыткой такого рода я изучал сотворенную мной обманку для глаз и вскоре нашел наилучшую скорость вращения для махов.

Вопрос монсеньора Ладюри: И какова же была эта скорость?

Ответ: Если махи крутятся так, что две дюжины картинок проходят перед вами за время, потребное для падения капли воды с высоты шести ладоней, то глаз видит, так сказать, непрерывное движение.

Вопрос монсеньора Ладюри: И ты смог произвести такие сложные расчеты?

Ответ: Мне потребовалось немало терпения, ваше преосвященство.

Вопрос монсеньора Ладюри: Неужели ты не понимал, что греховно разделять время нашего Господа на столь малые отрезки, что обманывается даже глаз?

Ответ: Я был так увлечен поиском способов улучшить видимость движения, что даже не подумал об этом.

Вопрос монсеньора Ладюри: И что же это были за способы?

Ответ: Поскольку ветер не вызовешь по желанию и не будешь им управлять по собственной воле, я приспособил педаль и привод вроде тех, что используются в ручном ткацком станке, и так научился придавать махам нужную скорость вращения нажатием ноги. И еще я обнаружил, что можно точнее направлять взгляд на то, что он должен увидеть, если поместить перед махами кусок кожи и прорезать в нем окно. Тогда можно смотреть только на это окошко и не видеть ничего другого, кроме смены картинок позади него. Обман зрения получается более полным. К тому же теперь я понял, что нет нужды устанавливать махи на модели мельницы, можно просто соорудить колесо, которое будет вращаться на центральной оси.

Вопрос монсеньора Фурнье: А когда ты начал использовать свечи в своей работе?

Ответ: Это произошло совершенно случайно, когда я работал в доме при свече. Я заметил, что материал, из которого я сделал махи, а это была материя, пропитанная маслом для защиты от дождя, пропускает через себя свет, хотя свечу сквозь эту материю разглядеть было нельзя, только ее пламя.

Вопрос монсеньора Фурнье: Ты хочешь сказать, что она была полупрозрачной?

Ответ: Мне знакомо это слово, ваше преосвященство, и это именно то, что я имею в виду.

Вопрос монсеньора Фурнье: Продолжай.

Ответ: Обнаружив свойства полупрозрачной ткани, то есть установив, что с ее помощью можно сделать вращающиеся картинки ярче и улучшить иллюзию движения, я стал испытывать с этой целью другие материалы и скоро выяснил, что наивыгоднейшие результаты дает шелк. И тогда я купил несколько отрезков простого шелка без рисунка.

Вопрос монсеньора Фурнье: И где ты приобрел этот шелк?

Ответ: На ярмарке в Прад-д'Айон. Она проводится ежегодно во время сбора винограда вплоть до праздника святого Варфоломея.

Вопрос монсеньора Фурнье: У кого ты купил шелк на ярмарке?

Ответ: У одного мавританского купца. Он время от времени наведывается сюда.

Вопрос брата Бернара из доминиканского суда в Каркассоне: Ты говоришь, у мавританского купца. Он живет в твоих краях?

Ответ: Нет, милостивый государь, он приходит из-за гор. Я не знаю, где он живет.

Вопрос брата Бернара: Значит, он неверный?

Ответ: Я не спрашивал, но, скорее всего, так. Но я не знал, что в Конт-де-Фуа запрещено делать покупки у неверных, мой господин.

Вопрос монсеньора Ладюри: И как ты воспользовался шелком, приобретенным у неверного?

(В этот момент обвиняемый потерял сознание. Его привели в чувство, а потом спросили, не хочет ли он воды и немного еды, поскольку за время заключения он питался весьма скудно. Ему была дана вода, согласно предписанию, в количестве четырех глотков. По приказу монсеньора Фурнье разбирательство возобновилось. Обвиняемый продолжил отвечать на вопросы.)

Ответ: Как я уже говорил, ваше преосвященство, я заменил ткань для махов на шелковую. Это материал более прозрачный и имеет более гладкую поверхность, что позволяло мне лучше прорисовывать картинки.

Вопрос брата Антуана из доминиканского суда в Каркассоне: И это занятие не отрывало тебя от ремесла, которым ты зарабатывал на хлеб насущный?

Ответ: Отрывало. И моя добрая жена возражала против моего увлечения самым решительным образом.

Вопрос брата Антуана: Какими именно словами возражала твоя жена?

Ответ: Она говорила, хотя и в шутку, что это дьявол сбивает меня с толку. Эта странная забава настолько поглотила меня, что я нередко проводил за нею дни и ночи, забывая о своем настоящем ремесле.

Вопрос брата Антуана: Она говорила, что дьявол сбивает тебя с пути истинного?

Ответ: Но она говорила это только в шутку, милостивый государь, она частенько так говорит, если я увлекаюсь какой-нибудь игрой или иными пустяками.

Вопрос брата Антуана: Отметим, что жена говорила об этом как о проделке дьявола. Продолжайте.

Вопрос брата Бернара: И что произошло после того, как ты усовершенствовал эту странную поделку?

Ответ: Со временем я понял, что моя забава может приносить доход.

Вопрос монсеньора Фурнье: Каким образом?

Ответ: Люди из деревни, узнав об этой странной поделке, попросили меня показать им это чудо. И тогда я выставил перед ними свое изобретение. Пришедшие рассказали другим, и ко мне стало приходить столько людей, что их не вмещала моя маленькая мастерская. И тогда я установил это приспособление в сарае на задах дома. И тут я обнаружил, что поскольку сарай так плохо освещен и окон там нет, то обман глаз, создаваемый моим изобретением при свечах, проявляется куда как отчетливее. И еще я мог поместить здесь больше зрителей, удалив оттуда коров и овец.

Вопрос монсеньора Фурнье: Сколько зрителей?

Ответ: Сорок, а то и все пятьдесят. Потом мне пришло в голову, что я могу брать небольшую плату за мои труды, ведь я теперь все больше и больше времени проводил за этим занятием. И вообще на меня в Жюнаке, пусть не по моей воле, больше не смотрели как на починщика мельниц, а скорее как на фокусника и чудодея.

Вопрос брата Бернара: И какого рода картинки ты показывал своим зрителям?

Ответ: Поначалу я показывал то, о чем уже говорил: падающих клоунов, поединок на мечах. Но эти развлечения были такими краткими, что вскоре я решил придумать что-нибудь получше. Мне пришло в голову, что если использовать несколько сооруженных мною колес, то я смогу переходить от одного к другому и удлинить представление до такой степени, чтобы можно было рассказать целую историю.

Вопрос брата Бернара: Что значит — историю?

Ответ: Ну, вроде тех мистерий, что показывают бродячие актеры на ярмарках в праздничные дни, как история о трех Мариях у гроба Господня.

Вопрос брата Бернара: И как ты собирался это сделать?

Ответ: Разделив историю на отдельные части, по одной на каждое колесо. Так, на первом колесе можно изобразить, как дьявол искушает доброго христианина, на втором — как человек поддается искушению, на третьем — как он просит прощения у Богоматери, как он лежит на смертном одре, а на последнем, как он возносится на небеса.

Вопрос монсеньора Фурнье: Ты присвоил себе право судить грехи человеческие?

Ответ: Нет, мой господин, но именно так показывают бродячие актеры, а я только повторял за ними.

Вопрос монсеньора Фурнье: А разве актеры сначала не получают разрешения от епископа?

Ответ: Мне это неизвестно.

Вопрос монсеньора Фурнье: Но ты, будучи починщиком мельниц, присвоил себе право преподавать людям такие уроки?

Ответ: Моя цель — не преподавать, мой господин, а лишь развлекать.

Вопрос брата Бернара: И как же ты пришел к мысли включить в свои забавы Господа нашего?

Ответ: Я видел такое представление на ярмарке в пасхальную неделю — там показывали воскресение Господа нашего.

Вопрос брата Бернара: И ты, значит, решил, что и тебе позволено изобразить эту величайшую из тайн в сарае среди коров и овец?

Ответ: Я сделал это только для того, чтобы развлечь сельчан и поднять их дух.

Вопрос монсеньора Ладюри: Расскажи нам, что изображало твое представление.

Ответ: Только то, чему учили нас отцы церкви: что наш Господь был распят, умер, был похоронен и воскрес на третий день.

Вопрос монсеньора Ладюри: И все это ты изображаешь с помощью своих поделок?

Ответ: Скромное подобие, хотя зрители и находили то, что видели, крайне поучительным.

Вопрос брата Бернара: В каком смысле — крайне?

Ответ: В том, что многие говорили, что в мигающем свете им становится понятнее столкновение добра и зла.

Брат Арно де Бон, главный следователь по делам, в которых подозревается наличие еретических мерзостей, вмешался, чтобы обратить внимание на только что сказанные обвиняемым слова, а именно на то, что в речи обвиняемого отразилось зловредное и отвратительное учение катаров, согласно которому Добро и Зло противостоят друг другу на равных, что является Великой ересью.

Вопрос, заданный братом Бернаром: Кто научил тебя тому, что Добро и Зло равны по силе?

Ответ: Ваши преосвященство, я простой человек. Я показываю только то, чему меня научили с детства, а именно, что мир разрывается между мраком и светом и что эта борьба продолжается с незапамятных дней и завершится только с концом времен и никто не знает, какая из сторон одержит победу, ибо сила темного бога воистину велика.

Вопрос брата Бернара: Разве ты не знаешь, что это ложное учение, противоречащее святому писанию и святому преданию?

Ответ: Я простой человек, милостивый государь. Я знаю только то, чему меня научили.

Вопрос брата Антуана: Кто научил?

Ответ: Добрый отец Жозеф из нашей деревни и другие, проповедующие в церквях графства Фуа.

Здесь вмешался брат Арно де Бон, который напомнил суду, что отец Жозеф, викарий прихода Святой Катарины в Жюнаке, содержится в заточении в Каркассоне вместе с другими еретиками и что несколько человек донесли на него как на катарского священника.

Вопрос монсеньора Фурнье: Какую плату ты брал за эти развлечения?

Ответ: Всего по несколько су, ваше преосвященство, не больше. Меньше, чем берут мимы за свои представления.

Вопрос монсеньора Фурнье: А разве мимы не получают разрешения епископа? И разве они не делятся своими заработками с Матерью Церковью?

Ответ: Мне это неизвестно.

В этот момент разбирательства брат Арно де Бон попросил разрешения высказаться более пространно, чтобы он мог сообщить о том, что узнал в качестве скрытого информатора, посетившего несколько представлений, устроенных Лизье, и таким образом своелично видевшего, сколько зла это изобретение приносит невежественному народу. Ибо, сказал брат Арно де Бон, безграмотный народ, приходящий на представления в сарай Лизье, высказывался в том смысле, что увиденное для них куда как интереснее и понятнее, чем чтения из Святого Писания, и им глаз было не оторвать от показанного, а объясняется это восхитительной для взгляда игрой света и тени, которая приносит с собой приятное волнение, словно через маленький глазок заглядываешь в иной мир. Скажите, воззвал брат Арно де Бон, у кого не хватит здравого смысла назвать это разновидностью колдовства? И притягательность этих живых картинок была тем большей, что на них изображались различные низости и плотские утехи. Так, наши прародители Адам и Ева предавались сладострастным играм в райском саду, искусительница Саломея танцевала перед царем Иродом, царица Вирсавия совершала туалет, блудница Мария Магдалина предлагала свои услуги Господу нашему и Его апостолам.

Вопрос монсеньора Ладюри: Это и в самом деле так? Неужели Лизье показывает такие непристойности?

На что брат Арно де Бон ответил: Показывает, и при этом присутствуют мужчины и женщины.

(По требованию монсеньора Фурнье и других досточтимых лиц эти непристойные изображения были приобщены к делу, дабы суд мог внимательнее исследовать их. После чего брат Арно продолжил.)

И к тому же разве это не попахивает идолопоклонством, когда Святые Личности запечатлеваются таким омерзительным и мошенническим способом, что их образы, созданные человеческими руками, представляются более живыми, чем то, что за ними стоит? Я собственными ушами слышал, как Лизье хвастался, что он, оживляя эти картинки, чувствует себя равным самому Творцу.

Вопрос монсеньора Ладюри: Ты что же, любезный, сравнивал себя с Богом?

Ответ: Только очень отдаленно. Я говорил, что чувствую себя малым творцом, ибо в этом искусстве есть нечто такое, отчего кажется, будто ты оживляешь прах.

Ко всему этому брат Арно де Бон добавил следующее замечание: Ваши преосвященства, настали смутные дни для Матери Церкви. Ложные учения распространились по Лангедоку, и в первую очередь эта извращенная проповедь катаров, которая угрожает самому существованию нашей веры. Вот почему я считаю, что изобретенные Раймоном Лизье подвижные картинки есть дьявольское искушение, способное соблазнить, как змий соблазнил праматерь Еву, всех, кто приходит смотреть на эти богопротивные образы. А потому я взываю к вам, мои собратья-инквизиторы, и прошу найти и уничтожить все эти средства введения в соблазн и наказать их изготовителей как растлителей душ. Далее по всему графству Фуа распространить извещение, что все, кто видел эти представления, заражены губительной ересью и могут быть подвергнуты проклятию, а потому должны как можно скорее исповедоваться, дабы этот грех был им отпущен.

После заявления брата Арно де Бона и по зрелом размышлении их преосвященства епископы и следователь один, два и три раза во имя милосердия увещевали, просили, обязывали вышеназванного Раймона отказаться от богомерзкого заблуждения и ереси катаров, выдать своих компаньонов, сообщников и единоверцев, умоляя их вернуться в лоно Римской церкви.

На что обвиняемый ответил, что он не знает, в чем состоит его ересь, что он бедный неграмотный человек, верит только в то, чему его научили в детстве, и отказаться от этой веры не в силах, потому что он и в самом деле верит, что мир разрывается между светом и тьмой и ни один человек не знает, какой из богов выйдет победителем.

Соответственно их преосвященства епископы и следователь постановили, что Раймон Лизье должен быть возвращен в замок Алеман и подвергнут пытке, пока не выдаст имена сообщников, помогавших ему создать богомерзкую поделку, которая воистину является игрой дьявола. После чего он и все замешанные в создании названного устройства в наказание за их преступные действия должны быть подвергнуты строжайшему заточению, пока суд не вынесет приговора. Кроме того, собственность вышеозначенного Лизье должна быть конфискована в пользу Матери Церкви, а прочие лица, изобличенные как владельцы богопротивного изобретения, должны быть подвергнуты пристрастному допросу.

Представлено в епархиальный суд в Памье сего двадцать второго сентября в год Господа Бога нашего 1324-й магистром Гийомом Пейр-Бартом, нотариусом епархиального суда, который записал и выслушал все сказанное по приказу их преосвященств епископов и следователя.

Добавление: В среду, 30 ноября 1324 года, я, магистр Гийом Пейр-Барт, нотариус его преосвященства епископа Памье, явился лично в замок Алеман и по приказу их преосвященств епископов и следователя сообщил означенному Раймону Лизье, что тот должен лично явиться на следующий день и выслушать приговор по своему делу. Названный Раймон встретил этот день просто и чисто.

Приговор был вынесен и записан в Книге приговоров инквизиции. Раймон и его сыновья были переданы в руки светских властей и сожжены, а его жена до конца ее дней помещена в строгое заточение. Его младшее дитя, Эклармон, была пощажена и помещена в приют для бедных в Лиму.

Черный кот

[Как стало известно Джонатану от Зипа Липски, Макс Касл совместно с Эдгаром Ульмером, легендарным режиссером с «Поверти-роу», в 1934 году снял на студии «Юниверсал» два фильма — «Доктор Зомби» и «Черный кот». Незадолго перед своей смертью Ульмер отослал Джонатану рецензию на его работу, посвященную творчеству Касла. Как явствует из письма Ульмера, его дружба с Каслом оборвалась во время работы над «Черным котом». В последующие годы карьера Касла продолжала идти под уклон, а Ульмер стал «королем низкобюджетных фильмов», как назвал его Питер Богданович{391}. Лучшие из его фильмов, в особенности «Окольный путь», «Жестокость» и «Черный кот», стали классикой низкобюджетного кино. Джонатан, видимо, чувствовал, что не следует доверять той злобной и пренебрежительной оценке, какую Ульмер дал Каслу, а потому решил не включать сведения, содержащиеся в этом письме, в свое исследование творчества Касла.]

22 января 1971 года

Уважаемый мистер Гейтс,

Я получил вашу рукопись и внимательно ее прочел. Я надеюсь, вы поймете мое нежелание отвечать на многочисленные вопросы, заданные Вами и касающиеся моих отношений с Максом Каслом. Для меня это весьма болезненная тема, которую я предпочитаю избегать.

Это правда, что мы с Максом были друзьями много лет, со времен совместной работы на студии «УФА» в Германии. Можно сказать, что там мы получили первые уроки мастерства. Но вы сильно преувеличиваете, когда пишете, что Макс, будучи совсем молодым человеком, внес немалый вклад в создание «Калигари» и других фильмов, снятых на «УФА». Вряд ли его можно назвать гением камеры. И если кому и воздавать хвалу за новаторский экспрессионизм в «Калигари», то скорее уж мне — я совершенствовал этот прием на протяжении всей своей карьеры, хотя это и не было оценено по достоинству. Нет, я не стану говорить, будто научил Макса всему, что он знал, но такое утверждение недалеко от истины.

Позднее, уже в Голливуде, Максова буффонада «Мученик» потерпела полнейшее фиаско (такой результат вполне мог предсказать кое-кто из нас, чуть более искушенный в особенностях американской кинопромышленности), и если этот фильм вообще уцелел, то только благодаря друзьям в лице Ланга, Фройнда и меня. Хотя я и был занят собственной карьерой, но если мне подворачивалась возможность, я всячески способствовал тому, чтобы работа доставалась и Максу. Не забывайте, что студии в те времена смотрели на Макса как на парию и не хотели, чтобы его имя было связано с их фильмами. Я сильно рисковал, когда решил взять его ассистентом на «Доктора Зомби», — в то время это превышало также мои финансовые возможности, так как мне приходилось платить ему из собственного кармана. Но через несколько месяцев после того, как он присоединился ко мне на этих съемках, мне повезло и я заключил контракт куда как более соблазнительный. «Юниверсал» дала зеленый свет новому фильму с Карлоффом и Лугоши, который и стал в конечном счете «Черным котом». Это позволило мне проявить большую щедрость к старому другу. Я просто предложил всего «Доктора Зомби» вместе с моим жалованьем Максу. Правда, я посоветовал ему ставить фильм под одним из его псевдонимов. Вы правы, когда воздаете должное за результат ему одному, — блестящий низкобюджетный фильм. Он работал даже на еще более коротком поводке, чем я.

Но вы категорически ошибаетесь относительно «Черного кота», и я должен просить вас пересмотреть главу, посвященную этому фильму. Не верьте ни одному слову из того, что наговорил вам Зип Липски, этот злобный карлик. Он был прихлебателем Макса. Он вам все наврал: «Черный кот» принадлежит мне от начала и до конца — одно из моих крупнобюджетных творений. Макс играл здесь строго подчиненную роль, почти что мальчика на побегушках. Я готов воздать ему должное только за одно в этом фильме. После того как я снял его в жанре традиционного фильма ужасов (влажные каменные стены, темный склеп, винтовые лестницы), явился Макс с заманчивым предложением переснять все в декорациях эпохи модерна. Представьте себе — готический модерн! Великолепная смесь Средневековья и современности, которая давала именно то, что я хотел. Я сразу же увидел все скрытые здесь возможности.

Однако я понимал, что нельзя отдавать эту работу на откуп Максу. Поступи я так, и фильм просто провалился бы. Во-первых, Макс предлагал сделать художественное оформление доминантой фильма, чтобы художник господствовал надо всем — над сценарием, игрой актеров, музыкой. В его воображении рождались целые сцены, где в качестве персонажей выступала бы толпа или двигающиеся в тени фигуры, с лицами, скрытыми под капюшонами, почти бессловесные. На первом плане — свет и оформление, больше ничего. Касл утверждает, что одной только мизансцены достаточно, чтобы рассказать историю — «значимую историю», так он говорил. Поскольку я понятия не имел, что такое «значимая история», то пропустил его предложение мимо ушей. И все равно я помню, как Карлофф жаловался, что его сильно стесняют сценические эффекты, словно они играют более важную роль, чем сам он.

Я всегда старался не говорить плохо о мертвых, но сегодня ради исторической справедливости буду с вами откровенен. Мои отношения с Максом достигли нижней точки во время съемок «Черного кота», которому было суждено ознаменовать конец нашей дружбы. Между нами произошло много неприятного, были сказаны слова, после которых я уже не мог сотрудничать с ним ни на каком уровне. Уверен, что это подтвердят и другие источники: у Макса были черты характера, которые находил отталкивающими не только я. Почему я не заметил их на более раннем этапе наших отношений? Думаю, что Макс после приезда в Соединенные Штаты сильно изменился. Голливуд искалечил его. Он стал другим человеком, человеком, для которого фильм временами словно бы имел второстепенное значение.

Я не думаю, что эта перемена была обусловлена безудержной коммерциализацией или общей безнравственностью американской кинокультуры. Причины были гораздо более личного свойства. Как бы выразиться поточнее? Макс исповедовал религию. Какого рода? Не могу сказать. Для меня это тайна за семью печатями, даже названия ей я не смог найти. Он теперь постоянно находился в компании людей, которые, похоже, имели на него влияние. Среди них — самоуверенный молодой священник по имени Юстин, который заявлял, что он Максов бизнес-менеджер. Он постоянно был рядом с Максом, словно держал его под наблюдением. И конечно же, эти близнецы, о которых вы пишете довольно пространно, — братья Рейнкинги, работавшие у него монтажерами. Были и другие, чьи имена я забыл, темные личности, явно державшие Макса под контролем, хотя в каких целях, мне неизвестно. Никаких финансовых выгод они от него явно не получали. Наоборот. И еще здесь был замешан некий сиротский приют, расположенный где-то в Зума-Бич. Не могу логически связать все это, чтобы Вам стало понятнее. Могу только сообщить, что от всего этого несло неким душком.

Во время нашей работы над «Черным котом» я начал все яснее и яснее осознавать, что Макс не принадлежит себе. Он соблюдал железную дисциплину. С таким распорядком жизни я сталкивался до этого только раз. Я говорю о моих друзьях, принадлежавших к германской коммунистической партии во времена Веймарской республики. Вы, наверно, слишком молоды и не помните ту атмосферу. Полное, безусловное подчинение делу — вот каким было повальное поветрие того времени. Мужчины — разумные, прекрасно образованные — стали роботами под управлением своих идеологических хозяев. Только в случае с Максом дело было не политическим, а религиозным. Макс использовал кино в каких-то целях, выходивших за рамки искусства развлекать. Все, к чему прикасались Рейнкинги, обретало некое свойство, которое я могу определить только как метафизическое. Как они умудрялись создавать такую жуткую атмосферу в начале фильмов, не могу сказать. Но я вздрагиваю при мысли о том, чем мог бы стать «Черный кот», если бы его делал Макс.

Возможно, Вы отчасти в курсе моих политических взглядов. Широко известно, что я был левым радикалом, очень близким к Новому курсу{392}. Я был предан идее всеобщей справедливости. Я боролся с антисемитизмом. Надеюсь, вы оценили тот факт, что «Черный кот» стал одним из первых фильмов, в котором обращалось внимание на опасность фашизма. Культ, показанный в фильме, предвосхищает нацистское движение. Герой фильма Яльмар Пельциг, столь блестяще сыгранный Карлоффом, был первой фигурой а-ля фюрер в кино. Некоторые считали, что его прообразом был Свенгали{393}. Однако это не так. Гитлер — вот, кто был его прототипом. Харизматический садист. Вот в чем суть привлекательности Гитлера. Когда в Голливуде никто еще серьезно не относился к нацизму, я создал этот образ тоталитарного безумия во всей его противоестественности, во всем его фанатизме.

У нас с Максом были долгие разговоры на эти темы. Он мог ночи напролет посвящать выпивке и разговорам. К моему удивлению, он настаивал на том, чтобы сделать Пельцига героем фильма. «Жрец темного бога», — так он характеризовал Пельцига. Вот что он увидел в этом персонаже. Он верил, что смерть Пельцига — с него заживо сдирает кожу Бела Лугоши — должна быть жертвенным действом, мученичеством. Споры наши становились все более ожесточенными. Я не желал делать Пельцига героической фигурой. Я спросил Макса: «Ты можешь себе представить Адольфа Гитлера героем фильма?»

К крайнему моему изумлению, Макс, пожав плечами, отмахнулся от этого вопроса. Гитлер? Какое значение имеет Гитлер? Какое значение имеет фашизм? Не то чтобы Макс сомневался в том, что нацизм — это зло. Он без особого оптимизма смотрел в будущее. «Ну что? Да, будет еще одна война. Похлеще прошлой. Будет ужас, убийство невинных людей. Больше всего достанется евреям. Возможно, они все погибнут. Но это будет не первый холокост в истории несчастной Европы и не самый значительный».

Можете вы себе представить: он говорил это мне — еврею? Тогда я впервые услышал слово «холокост» применительно к гонениям на евреев.

«И тебе это безразлично?» — спросил я. «Эдгар, впереди еще будет кое-что похуже. Великий ужас».

Возможно, вы знаете некоторые мои работы на еврейскую тематику, хотя эта часть моего творчества малоизвестна. Я это делал не за деньги, а из любви — поставил несколько фильмов, основанных на еврейской литературе и истории. Эта работа была близка моему сердцу. Но услышать, как Макс пренебрежительно говорит о несчастьях евреев в гитлеровской Германии, — это было уж слишком. На этом сотрудничество и дружба между нами закончились. Мне пришлось попросить его уйти и не возвращаться на съемочную площадку.

Однако на этом моя связь с Максом Каслом не прервалась. Может быть, вам будет интересно узнать, что впоследствии я задумал фильм, героем которого должен был стать сам Макс, — готическая история о кино. Я представил себе одержимого стремлением к власти режиссера, этакого Свенгали серебряного экрана, который находит способ гипнотизировать зрителя и таким образом воплощать свои фильмы в жизнь. Чтобы добиться своих целей, он выпускает в мир монстров, оборотней, вампиров — весь зверинец студии «Юниверсал». Армия призраков. Они убивают, грабят, насилуют. Целые сообщества подпадают под власть режиссера. Фильм должен был называться «Гипнагогия». «Юниверсал» заинтересовалась этим проектом. Они подписали контракт на исполнение главной роли с Питером Лорром. Немец, который тогда только что появился в Голливуде. Из него бы получился идеальный Макс Касл. (Он ведь даже работал с Максом в «Безумной любви».) Но тут удача отвернулась от меня. Как вам, вероятно, известно, я совершил опрометчивый поступок, женившись на дочери человека, возглавлявшего студию. Еще и сегодня многие говорят, что именно поэтому фильм и задробили. Но я думаю, что дело тут было не в моем браке. Дело было в самом фильме. В «Гипнагогии». Кому-то было очень нужно, чтобы этот фильм никогда не вышел на экраны. Может, тут постарались Макс и его таинственные друзья.

Когда-то я сказал, что продолжал бы снимать кино, даже сидя в инвалидном кресле. Но оказалось, что это невозможно. Я могу лишь надеяться, что исследователи вроде Вас обнаружат в моих фильмах некую художественную ценность. Например, в «Окольном пути». Я иногда думаю: что бы я мог сделать, если бы мне предоставили бюджет «Унесенных ветром»?

Искренне Ваш

Эдгар Ульмер.

Комментарии

1

С. 9. …первобытный брачный зов Тарзана, квохтанье Злой ведьмы Запада, душераздирающий вой Человека-волка...— Речь идет соответственно о многосерийном «Тарзане» 1930-х гг. с олимпийским чемпионом по плаванию Джонни Вайсмюллером в главной роли, о фильме Виктора Флеминга «Волшебник страны Оз» (1939), в котором роль ведьмы исполнила Маргарет Гамильтон, и фильме режиссера Джорджа Вагнера «Человек-волк» (1941) с Клодом Реймсом.

2

Мой плод развивался под знаком «Волшебника страны Оз», «Белоснежки», «Дилижанса», «Грозового перевала». — О «Волшебнике» см. выше; «Белоснежка» (1937) — один из первых полнометражных мультипликационных фильмов студии Уолта Диснея в постановке Дэвида Хенда; «Дилижанс» (1939) — остросюжетный вестерн Джона Форда, известный в русском прокате под названием «Путешествие будет опасным»; «Грозовой перевал» (1939) — фильм Уильяма Уайлера по одноименному роману Эмили Бронте (1847).

3

Родовые схватки у моей матери начались, когда она в третий раз отправилась смотреть «Унесенные ветром» — как раз посередине фильма, из чувства солидарности (по ее утверждению) с Оливией де Хэвиленд, рожавшей ребенка в горящей Атланте. — Фильм «Унесенные ветром» был поставлен в 1939 г. по одноименному роману М. Митчелл и стал одной из самых знаменитых картин американского кино. Оливия де Хэвиленд (р. 1916) — американская актриса, прославилась ролями в приключенческих фильмах второй половины 1930-х гг. с Эрролом Флинном («Одиссея капитана Блада», «Приключения Робин Гуда» и др.); в «Унесенных ветром» исполняла роль Мелани Гамильтон.

4

Джоан Кроуфорд (Люсель де Сюэр, 1908–1977) — американская актриса, выступавшая сначала в качестве танцовщицы, один из секс-символов Голливуда; сыграла роль проститутки в кинофильме «Дождь» (по рассказу С. Моэма), в 1945 г. получила «Оскара» за роль в фильме «Милдред Пирс».

5

…зубы у меня прорезались на Трех придурках. — «Три придурка» (Three Stooges) — персонажи целого ряда комедийных фильмов, снимавшихся с 1930-х годов. Российским аналогом этих персонажей в некотором роде можно считать знаменитую троицу — Трус, Балбес, Бывалый.

6

С. 12. Модесто — городок на реке Туолумне в центральной Калифорнии.

7

…Мака Сеннета, Чаплина и Китона. — Мак Сеннет (1880–1960) — американский актер и режиссер, автор оригинального жанра — комедии потасовок, его ленты — сплошные трюки, эскапады, погони; организатор студии «Кистоун». Творческий упадок Сеннета как актера начинается с восхождением на голливудский олимп Чарли Чаплина (1889–1977) и Бастера Китона (1895–1966). В 1912 г. Чаплина увидел глава студии «Кистоун» Мак Сеннет, а вскоре после этого на экранах появился ставший знаменитым бродяжка Чарли. На студии «Кистоун» Чаплин снялся в 35 фильмах. Бастер Китон со своим характерным неподвижным лицом был одним из самых знаменитых комиков американского немого кино.

8

…Эйзенштейн, Дрейер, Гриффит… — Сергей Эйзенштейн (1898–1948) — знаменитый советский режиссер, автор «Броненосца Потемкина» (1928) и др. Карл Теодор Дрейер (1889–1968) — датский режиссер и сценарист, многие его фильмы были новаторскими не только по форме, но и своей антиклерикальной направленностью, автор знаменитых «Страстей Жанны Д'Арк». Дэвид Уорк Гриффит (1875–1948) — американский актер и режиссер, внес большой вклад в развитие мирового киноискусства.

9

С. 13. А чего еще можно ожидать от человека, воспитанного на вестернах студии «Монограм», «Ребятах с Бауэри-стрит», «Сумасшедших мелодиях». — «Монограм» — одна из небольших голливудских студий, снимавших малобюджетные кинофильмы. «Ребята с Бауэри-стрит» (по названию одной из трущобных улиц Нью-Йорка) — сериал детективных комедий из жизни трущоб (см. прим. к с. 807). «Сумасшедшие мелодии» (Looney Tunes) — серия мультипликационных фильмов киностудии «Уорнер Бразерс», выходивших с 1930-х гг.

10

В десять лет я мог слово в слово отбарабанить с полдюжины номеров Эббота и Костелло. — Эббот и Костелло — знаменитая американская комедийная пара на радио, в кино, а впоследствии и на телевидении. Уильям Александр Эббот (1897–1974) и Луис Франсис Костелло (1906–1959) впервые выступили вместе в 1936 г., а в 1939-м подписали контракт с компанией «Юниверсал» и снялись в целом ряде комедий. С начала 1950-х выступали в совместной телевизионной программе.

11

…я мог в точности реконструировать героические подвиги Роя Роджерса и Лэша Лару… — Рой Роджерс (1907–1998) — американский актер, снимавшийся в вестернах и заслуживший прозвище «король ковбоев». Лэш Лару — известный в 1930-е годы актер, тоже снимавшийся в амплуа ковбоя.

12

Мои подражания Придурку Курчавому… — Курчавый — один из упоминавшихся выше персонажей группы «Три придурка».

13

С.14. …выдавал себя за реинкарнацию многострадального Джеймса Дина… — Джеймс Дин (1931–1955) — одна из ярчайших звезд Голливуда начала 1950-х, наиболее прославился ролью в фильме «Бунтовщик без идеала» (1955); погиб, разбившись на своем «порше».

14

У меня перед глазами постоянно был Марлон Брандо в коже, оседлавший мотоцикл… — Марлон Брандо (1924–2004) стал одним из самых популярных актеров Америки после фильма «Дикарь» (1953), в котором сыграл едва ли не первого экранного бунтаря в кожаной куртке.

15

С. 15…Одри Хепберн, Грейс Келли, Дебора Керр… — американские кинозвезды 1950—1960-х гг. Одри Хепберн (1929–1993) — одна из самых популярных американских актрис XX в., наиболее известны ее роли в фильмах «Римские каникулы» (1953), «Завтрак у Тиффани» (1961), «Моя прекрасная леди» (1964), «Как украсть миллион» (1966). Грейс Келли (1929–1982), снявшаяся в трех фильмах Хичкока — «В случае убийства набирайте „М“» (1954), «Окно во двор» (1954) и «Поймать вора» (1956), — в 1956 г. стала принцессой Монако. Дебора Керр (р. 1921) в 1947 г. получила приз нью-йоркской гильдии кинокритиков за лучшую женскую роль в фильме «Черный нарцисс», где играла монахиню; с тех пор играла преимущественно роли чопорных дам, но в 1956 г. снялась в самом популярном за свою карьеру фильме «Король и я».

16

Легион благопристойности — существовал в 1934–1975 гг. «для борьбы с безнравственными фильмами»; пользовался влиянием и составлял списки фильмов, на которые не рекомендовалось ходить, поэтому Голливуд старался не выпускать фильмов, которые вызвали бы неодобрение Легиона.

17

Джейн Рассел, Линда Дарнелл, Джейн Мэнсфилд… — Джейн Рассел (р. 1921) — американская актриса, стала секс-символом Америки, снявшись в 1941 г. в фильме Говарда Хьюза «Вне закона». Линда Дарнелл (1923–1965) в двадцать лет стала ведущей актрисой студии «XX век Фокс», снималась в фильмах «Кровь и песок» (1941), «Сентябрьский шторм» (1944), «Письмо трем женам» (1949). Джейн Мэнсфилд (наст. имя Вера Джейн Палмер, 1933–1967) — голливудская секс-бомба 1950—1960-х гг., прозванная «Мерилин Монро для бедных», эталонная «тупая блондинка».

18

Мерилин Монро (1926–1962) — американская актриса, в кино с 1947 г. В 1950-е гг. становится самой популярной актрисой Америки. Наиболее известные ее роли в фильмах «Джентльмены предпочитают блондинок» (1953), «Как выйти замуж за миллионера» (1954), «В джазе только девушки» (1959).

19

С. 16.Темпест Сторм — настоящее имя Энни Бланш Бэнк, звезда стриптиза 1950-х гг.

20

«Любовники» (1958) — фильм французского режиссера Луи Маля с Жанной Моро в главной роли.

21

С. 17. Мами ван Дорен (Джоан Люсиль Оландер, р. 1931) — американская секс-бомба 1950-х гг., дебютировавшая в кино с подачи Говарда Хьюза.

22

С. 19. Жанна Моро (р. 1928) — французская актриса, прославившаяся ролями в фильмах Луи Маля «Лифт на эшафот» (1957) и «Любовники» (1958). Снималась также у Бунюэля, Трюффо и других знаменитых режиссеров.

23

Дорис Дей (р. 1924) — американская актриса, снималась по большей части в мюзиклах и комедиях.

24

С. 20. Я ходил на легкие фильмы и на трудные: не только на «Шушу» и «Рим — открытый город», но и на «Ночных красавиц» и «Дом удовольствий»… — «Шуша, или Чистильщик обуви» и «Рим — открытый город» — вышедшие в 1946 г. фильмы, соответственно, Витторио де Сика и Роберто Росселини, с которых начался итальянский неореализм; «Ночные красавицы» (1952) — фильм Рене Клера, пародия на одну из картин американского режиссера Д. Гриффита; «Дом удовольствий» (1951) — фильм Макса Офюльса по новеллам Мопассана.

25

Сильвана Мангано, собирая урожай в фильме «Горький рис»… — Сильвана Мангано (р. 1930) — итальянская киноактриса, получила известность, снявшись в неореалистической драме Джузеппе де Сантиса «Горький рис» (1949).

26

С. 21…Джина Лоллобриджида, Симона Синьоре, Мартин Кароль… — Джина Лоллобриджида (р. 1927) — итальянская актриса, прославилась ролями в «Фанфан-Тюльпане» (1952) Кристиана Жака и «Ночных красавицах» Рене Клера (1952). Симона Синьоре (1921–1985) — французская актриса, с 1951 г. жена Ива Монтана, прославившаяся ролями в фильмах «Тереза Ракен» (1953), «Дьяволицы» (1955), «Комната наверху» (1959) и др. Мартин Кароль (1922–1967) — французская актриса, известность получила за роли в фильмах, поставленных ее мужем — режиссером Кристианом Жаком: «Прелестные создания» (1952), «Мадам Дюбарри» (1954), «Нана» (1955).

27

С. 22. Насколько мне помнилось, это был эпизод из ренуаровской «Une Partie de Campagne». — Речь идет о сорокаминутном фильме французского режиссера Жана Ренуара «Загородная прогулка» (1936) по новелле Мопассана.

28

С. 25. Синематека — музей кино во Франции.

29

…Анна Маньяни в «Золотой карете»… — Анна Маньяни (1908–1973) — знаменитая итальянская актриса; «Золотая карета» (1953) — фильм Жана Ренуара, действие которого происходит в Южной Америке, и благосклонности героини Маньяни добиваются дипломат, тореадор и аристократ.

30

С. 26. Шла комедия Джерри Льюиса. — Джерри Льюис (р. 1926) — американский комедийный актер, режиссер, сценарист.

31

С. 27. «Hiroshima Моп Amour» — «Хиросима, любовь моя» (1959) — фильм Алена Рене по сценарию Маргерит Дюрас.

32

С. 29. Новая волна — направление во французском кино конца 1950-х — начала 1960-х гг. (Жан Люк Годар, Франсуа Трюффо и др.), для которого характерен импровизационный метод съемки в естественных декорациях.

33

В «Орфее» Жана Кокто. — Жан Кокто (1889–1963) — французский писатель и режиссер; его фильм «Орфей» (1949) — иносказание о «судьбе поэта» на основе древнегреческого мифа. Для творческого почерка Кокто характерны смешение реальности и фантазии, склонность к аллегориям.

34

С. 30. Уильям Касл (1914–1977) — известный постановщик малобюджетных, но эффектных картин категории «В», особенно фильмов ужасов.

35

С. 31 .Дэвид Уорк Гриффит — см. прим. к с. 12.

36

Джонни Макбраун (1904–1974) — американский актер, прославился в 1930-е гг. исполнением ролей ковбоев, снялся более чем в двухстах фильмах категории «В».

37

С. 32. …«La Strada», «Похитителей велосипедов» или «Седьмой печати». — «La Strada» (в переводе с итальянского «Дорога», или в советском прокате «Они бродили по дорогам») — фильм Ф. Феллини 1954 г.; «Похитители велосипедов» (1948) — известный неореалистический фильм Витториа де Сика; «Седьмая печать» (1957) — фильм шведского режиссера Ингмара Бергмана.

38

С. 34. Фон Штрогейм, Эрих (1885–1957) — американский режиссер, актер, сценарист, уроженец Австрии. Известен интересом к социальным проблемам; его стремление к творческой самостоятельности служило причиной постоянных конфликтов с голливудскими воротилами. В Голливуде с 1914 г. Самые знаменитые его актерские работы — в «Великой иллюзии» (1937) Ж. Ренуара и «Бульваре Сансет» (1950) Б. Уайлдера.

39

Пабст, Георг Вильгельм (1885–1967) — немецко-австрийский режиссер, вывел в звезды Грету Гарбо и Луизу Брукс. Наиболее известны его фильмы «Ящик Пандоры» (1929), «Трехгрошовая опера» (1931), «Дон Кихот» (1933) с Ф. Шаляпиным в главной роли.

40

С. 35. Мария Касарес (1922–1996) — французская актриса, дебютировала в фильме Марселя Карне «Дети райка» (1944).

41

…я в это время находился под влиянием «Дьявола во плоти» Отана-Лара. — Французский режиссер Клод Отан-Лара (1901–2000) начинал в кино как художник. Известность ему принес фильм «Дьявол во плоти» (1946) по роману Реймона Радиге с Жераром Филиппом в главной роли.

42

С. 36. Роберто Росселини (1906–1977) — итальянский режиссер и сценарист, один из основателей неореализма; его фильм «Рим — открытый город» (1946) стал манифестом нового кинематографического движения.

43

С. 37. «Мать» (1926) — фильм Всеволода Пудовкина по роману М. Горького, считающийся наряду с «Броненосцем Потемкиным» Эйзенштейна вершиной раннего советского киноискусства.

44

С. 40. Барнард — один из колледжей Колумбийского университета в Нью-Йорке, в который принимают только женщин. В нем преподаются свободные искусства.

45

С. 41. Андре Базен (1918–1958) — французский критик и теоретик кино. Под его руководством выросла целая плеяда кинокритиков, многие из которых перешли в режиссуру.

46

…картины братьев Маркс, Лорела и Гарди. — Американские актеры братья Маркс (Граучо, Чико, Гарпо, Джулиус) снимались в пользовавшихся большим успехом комедиях 1920-1930-х гг.; в 1932 г. снялись в нашумевшем фильме «Бред собачий», поставленном режиссером Норманом Маклеодом. Стэн Лорел (Артур-Стэнли Джефферсон, 1890–1965) и Оливер Гарди (Норвелл Гарди, 1892–1957) — комическая актерская пара, популярная в американском кинематографе 1920-1940-х гг.; работали по принципу противопоставления: большой и толстый, постоянно попадающий впросак Гарди и маленький, ловкий Лорел, у которого все получается.

47

С.42. Дана Эндрюс (1909–1992) — американский актер, в 1940-е гг. пользовался огромной популярностью; его коронные роли — полицейские и авиаторы.

48

«Лаура» (1944) — фильм Отто Преминджера, экранизация детективного романа В. Каспари. В роли лейтенанта полиции снялся Дана Эндрюс.

49

С. 45. …выдавала теории Арнхайма, Мюнстерберга, Митри. — Рудольф Арнхайм (р. 1904) — немецкий киновед, гештальт-психолог, автор теоретических работ «Кино» и «Кино как искусство». Гуго Мюнстерберг (1863–1916) — немецкий психолог, известен работами по исследованию эмоционального восприятия кинофильма зрителями. Жан Митри (Жан Рене Гетгелюк, 1907–1988) — французский киновед и режиссер, один из основателей Синематеки.

50

…нужно принимать в расчет и Балаша… — Бела Балаш (1884–1949) — венгерский писатель и теоретик кино, занимался теоретическими исследованиями выразительных средств кинематографа.

51

Кракауэр, Зигфрид (1889–1966) — немецкий историк и теоретик кино, с 1933 г. в эмиграции в США; автор знаменитых монографий «От Калигари до Гитлера: Психологическая история немецкого кино» (1948) и «Природа фильма: Реабилитация физической реальности» (1960). Считал, что «кино выполняет свое назначение, когда запечатлевает реальность».

52

С. 46. …я читаю лекцию по теории «камеры-стило» Астрюка… — Александр Астрюк (р. 1923) — французский писатель, режиссер и теоретик кино; в статье «Рождение нового авангарда: камера-стило» призывал к раскрепощению режиссуры, к большей гибкости самовыражения.

53

С. 47. Дзига Вертов (1896–1954) — советский режиссер, сценарист и теоретик кино, один из первых режиссеров-документалистов. В выпусках журнала «Кино-Правда» он искусно использовал монтаж для выявления смысловых связей между отснятым материалом.

54

С. 48. …зная ее преклонение перед Бергманом, я осмелился похвалить «Земляничную поляну». — Ингмар Бергман (р. 1918) — шведский режиссер и сценарист; его фильм «Земляничная поляна» (1957) — это трагическое переосмысление пожилым человеком прожитой им жизни.

55

С. 49 (48-OCR). «Источник» (1960) — фильм И. Бергмана, экранизация древней скандинавской легенды; удостоен «Оскара».

56

С. 49 …Франсуа Трюффо… «Жюль и Джим»… — Франсуа Трюффо (1932–1984) — французский режиссер, начинал как кинокритик. В 1962 г. поставил один из самых своих значительных фильмов «Жюль и Джим», в котором показал, насколько беззащитны перед злом дружба и любовь.

57

С. 51. Мы устраивали новаторские фестивали и ретроспективные показы как тяжеловесов (Фриц Ланг, фон Штернберг, Ренуар), так и легковесов (Бастер Китон, Фред Астер, Гарольд Ллойд). — Фриц Ланг (1890–1976) — немецкий и американский кинорежиссер, сценарист и продюсер, автор знаменитых фильмов «Доктор Мабузе, игрок» (1922), «Метрополис» (1927), «М» (1931), «Завещание доктора Мабузе» (1933) и др.; с середины 1930-х гг. в Голливуде. Джозеф фон Штернберг (1894–1969) — американский режиссер австрийского происхождения, вывел в звезды Марлен Дитрих и снял ее в шести фильмах: «Голубой ангел» (1930), «Марокко» (1930), «Обесчещенная» (1931), «Шанхайский экспресс» (1932), «Белокурая Венера» (1932), «Багровая императрица» (1934), «Дьявол — это женщина» (1935). Жан Ренуар (1894–1979) — французский кинорежиссер, сын художника Огюста Ренуара, автор фильмов «На дне» (1936), «Великая иллюзия» (1937), «Марсельеза» (1938), «Французский канкан» (1954), «Завтрак на траве» (1959) и др. Бастер Китон — см. прим. к с. 12. Фред Астер (1899–1987) — американский актер и танцор, звезда Бродвея и Голливуда, снимался в фильмах «Цилиндр» (1935), «Потанцуем?» (1937), «Беззаботный» (1938), «Забавная мордашка» (1957) и др.; как правило, выступал в паре с Джинджер Роджерс (1911–1995). Гарольд Ллойд (1893–1971) — американский комедийный актер, снимался с 1913 г., в т. ч. в фильмах: «Бабушкин внучек» (1922), «Наконец в безопасности» (1923), «Женобоязнь» (1924) и др.

58

С. 52. «Нетерпимость» Гриффита — эпическая драма 1916 г. выпуска, действие которой происходит параллельно в нескольких временных пластах, от Древнего Вавилона до современности; немыслимо дорогой в производстве по тем временам, фильм с треском провалился в прокате, и с этими долгами Гриффит рассчитывался до конца своей карьеры.

59

Лени Рифеншталь (1902–2003) — немецкая актриса, кинорежиссер и фотограф, прославившаяся пропагандистскими фильмами «Триумф воли» (1935) и «Олимпия» (1938).

60

С. 53. Говард Хоукс (1896–1977) — американский режиссер, сценарист и продюсер, автор таких классических фильмов, как «Лицо со шрамом» (1932), «Иметь и не иметь» (1944), «Долгий сон» (1946), «Джентльмены предпочитают блондинок» (1953), «Рио-Браво» (1959) и др.

61

С. 54. …Жан Клод Бриали обнимает Жюльет Мэйнель в «Кузенах». — Жан Клод Бриали (р. 1933) — французский актер, режиссер. Как актер известность получил, снявшись в фильмах режиссера Новой волны Клода Шаброля «Красавчик Серж» (1958) и «Кузены» (1959), Жюльет Мэйнель (р. 1936) — французская актриса.

62

С. 55. — Но разве фильмы о вампирах не дрянь? — Помнится, Дрейер снял один очень неплохой. <… > Клер… показывала «Вампира»… — Имеется в виду фильм Карла Дрейера (см. прим. к с. 12) «Вампир, или Странное приключение Дэвида Грея» (1931).

63

С. 56. Грета Гарбо (Грета Ловиса Густафсон, 1905–1990) — голливудская звезда шведского происхождения, снималась в фильмах «Плоть и дьявол» (1926), «Анна Каренина» (1935), «Дама с камелиями» (1936), «Ниночка» (1939) и др.

64

С. 57. «Двадцатый век» (1934) — комедия Говарда Хоукса.

65

С. 64. …«Красавица и чудовище» Кокто… — Этот фильм Жан Кокто снял в 1946 г. с Жаном Маре в главной роли.

66

С. 65. Когда в городе открывался «Пантаджес», они там стояли. Чаплин, Рудольф Валентино, Клара Боу… — Лос-анджелесский кинотеатр «Пантаджес» был открыт в 1930 г. и в то время считался одним из лучших в стране. Рудольф Валентино (1895–1926) — знаменитый американский актер итальянского происхождения, снимался в фильмах «Четыре всадника апокалипсиса» (1921), «Шейх» (1921), «Кровь и песок» (1922), «Святой дьявол» (1924), «Сын шейха» (1926) и др.; умер от перитонита за четыре года до открытия «Пантаджеса», так что присутствовать при этом никак не мог. Клара Боу (1905–1965) — первый сексуальный символ Америки, снялась в 1922–1933 гг. в 58 фильмах, в т. ч. «Ловушка для мужчин» (1926) и «Это» (1927).

67

С. 66. …«Чайниз» Граумана. — Кинотеатр «Чайниз» в Лос-Анджелесе был открыт в 1927 г., и с тех пор в нем шли премьерные показы многих выдающихся американских фильмов. Сид Грауман был знаменитым шоуменом, и за кинотеатром «Чайниз», построенным на его деньги, закрепилось его имя.

68

…в честь сестер Гиш. — Лилиан (1893–1993) и Дороти Гиш (1898–1968) — звезды американского немого кино, прославившиеся ролями в фильмах Д. Гриффита.

69

С. 68. …приспособления, которое могло дать очко вперед самому Рубу Голдбергу. — Руб Голдберг (1883–1970) — карикатурист, лауреат Пулитцеровской премии; на его рисунках часто фигурируют немыслимые, архисложные технические устройства.

70

С. 70. «Ничего святого» (1937) — комедия американского режиссера Уильяма Уэлмана (1896–1975).

71

С. 73. «Шанхайский жест» (1941) — экзотическая драма Джозефа фон Штернберга.

72

…Марии Монтес и Джуди Канова. — Мария Монтес (1912–1951) — актриса родом из Доминиканской Республики, начинала как фотомодель, дебютировала в фантастической комедии «Невидимая женщина» (1940), снялась также в фильмах «Та ночь в Рио» (1941) и др.; с 1948 г. жила и снималась во Франции. Джуди Канова (1916–1983) — американская актриса, начинала карьеру как танцовщица и певица в ночном клубе; лучшие ее фильмы — «Жанна Озарк» (1942) и «Болтунья» (1943).

73

С. 75. …я веду речь не о департаменте Хейза. — Уилл Гаррисон Хейз (1879–1954) — американский юрист, политик и один из воротил киноиндустрии. В 1922–1945 гг. возглавлял организацию «Кинопродюсеры и дистрибьюторы Америки», включавшую все крупнейшие киностудии. Фактически это был цензурный комитет, который не выпускал в прокат фильмы, не отвечавшие его представлениям о нравственности. Существовал особый кодекс, в котором перечислялись запретные для экрана предметы; фактически этот кодекс был упразднен лишь в 1966 г., на смену ему пришла система категорий.

74

Ты слышал о зоетропе? — Зоетроп был изобретен в 1834 г. Уильямом Хорнером, который назвал свое изобретение Daedalum. Представляет собой полый цилиндр, на внутренней стенке которого располагается последовательный ряд картинок, и при их вращении возникает иллюзия движения. Изобретение Хорнера было забыто, но в 1867 г. зоетроп открыли заново. Запатентовавший его в Америке изобретатель Уильям Линкольн переименовал «дедалум» в «колесо жизни» — зоетроп.

75

Был такой сумасшедший араб — Апь-Хазен или что-то в этом роде. О нем Лавкрафт много писал. — Имеется в виду Аль-Хазред — безумный араб, автор «Некрономикона» («Книга имен мертвых») из произведений Говарда Филипса Лавкрафта (1890–1937), отца современной литературы ужаса.

76

С. 77. Анри Ланглуа (1914–1977) — французский историк кино, создатель французского киноархива и киномузея Синематека, благодаря которому удалось спасти тысячи старых лент.

77

С. 79. Том Эдисон изобрел кинетоскоп, а это всего лишь кинотеатр на одного. — Американский изобретатель Томас Алва Эдисон (1847–1931) внес немалый вклад в создание кинотехники. Однако путь, по которому он пошел, был не самым продуктивным. Кинетоскоп — это персональный кинотеатр, и чтобы дать возможность смотреть фильмы широкой публике, необходимо было устанавливать множество таких аппаратов. 14 апреля 1894 г. Эдисон открыл зал «Парлор» на десять кинетоскопов.

78

С. 80. Мальтийский механизм — по сходству с формой мальтийского креста; механизм для передачи прерывистого вращения.

79

С. 83. Розенкрейцеры — тайное немецкое мистико-алхимическое движение начата XVII в.; под тем же названием уже в XIX–XX вв. существовали всевозможные масонские, теософские, антропософские и пр. организации.

80

С. 86…я знаю тайну тридцати девяти ступенек. — Речь идет о фильме Альфреда Хичкока «Тридцать девять ступенек» (1935), экранизации одноименного шпионского триллера английского писателя Джона Бьюкена, вышедшего в 1915 г.

81

С. 91. Палисад — цепь высоких скал вдоль побережья; так называются скалы длиной около 15 миль на западном берегу реки Гудзон в штатах Нью-Йорк и Нью-Джерси, а также на побережье Тихого океана.

82

С. 93. …помогая Йонасу Мекасу запустить «Культуру кино» — главный журнал андерграунда. — Йонас Мекас (р. 1922) — американский режиссер, по происхождению литовец, в 1950 г. эмигрировал в США. Начинал как кинокритик, в 1955 г. основал журнал «Культура кино», который поддерживал антиголливудские тенденции в американском кино.

83

У. К. Филдс — Уильям Клод Дюкенфилд (1879–1946) — американский актер, в 1930-е гг. считался одним из лучших комиков Америки.

84

С. 96. Гониф — словечко, проникшее в американский английский из идиша. У него много значений: вор, мошенник; умник; чудо-ребенок; бесчестный предприниматель и т. п.

85

…«Грейхаунд» до Помоны. — «Грейхаунд» — американская компания междугородних автобусных перевозок. Помона — город в Калифорнии в 25 милях от Лос-Анджелеса.

86

«Это случилось однажды ночью» (1934) — мелодрама Фрэнка Капры, лауреат «Оскара»; главную роль (предприимчивого журналиста, в которого влюбляется дочь миллионера) исполнял Кларк Гейбл.

87

Луи — речь идет о Луисе Б. Мейере, главе студии «МГМ», см. о нем примечание к с. 233.

88

С. 100. …танцевать румбу… не хуже Риты Хейворт. — Рита Хейворт (Маргарита Кармен Кансино, 1918–1987) — знаменитая американская актриса, прозванная «богиней любви»; происходила из семьи потомственных испанских танцоров. На сцене с 12 лет, на экране — с 16-ти. Ее вторым мужем (из пяти) был Орсон Уэллс, в 1943–1948 гг. Самые известные роли — в фильмах «Ангелы над Бродвеем» (1940), «Земляничная блондинка» (1941), «Ты никогда не разбогатеешь» (1941, с Фредом Астером), «Девушка с обложки» (1944), «Гильда» (1946, с Гленном Фордом), «Леди из Шанхая» (1948, реж. Орсон Уэллс).

89

Ксавьер Кугат (1900–1990) — «король румбы», урожденный кубинец, скрипач, переехал в Нью-Йорк, где в 1930-е гг. организовал популярный оркестр, игравший в знаменитом отеле «Уолдорф-Астория».

90

С. 103. Кубок розы — футбольные университетские соревнования в Калифорнии, перед началом которых устраивают парад роз.

91

С. 104. …челка подстрижена на манер принца Валианта. — Принц Валиант — персонаж комиксов Гарольда («Хэла») Фостера, выходивших с 1937 г.: английский принц V в., соратник сэра Гавейна и короля Артура.

92

С. 105. Пара туфель, в которых Элеонор Пауэлл танцевала степ… — Элеонор Пауэлл (1912–1982) — «королева чечетки», в 1935–1950 гг. снялась в 13 музыкально-танцевальных фильмах.

93

Пола Негри (1894?— 1987) — немецкая и американская актриса польского происхождения, в Голливуде с 1923 г., прославилась в амплуа женщины-вамп. Была обручена с Чарли Чаплиным, затем имела роман с Рудольфом Валентино. после неожиданной смерти которого ее карьера пошла под уклон.

94

Вурлицеровский орган — В 1910 г. компания «Вурлицер», также известная своими музыкальными автоматами, начала выпуск специальных, со звуковыми эффектами, электроорганов для сопровождения немых фильмов в кинотеатрах.

95

С. 106. — Ну, скажем, чем «Опасная в воде». — Да брось ты, какие тут могут быть сравнения! Финальная сцена «В дочери Нептуна» — это классика. — Речь идет о пловчихе и актрисе Эстер Уильямс, снявшейся в мюзиклах «Опасная в воде» (1953) и «Дочь Нептуна» (1949). Первый повествует о молодой женщине, которая хочет прославиться, переплыв Ла-Манш, второй — об отношениях женщины-дизайнера купальников и плейбоя.

96

С. 107. «Пока плывут облака» (1947) — мюзикл Р. Хорфа, Винсента Минелли и Джорджа Сидни. Эстер Уильямс снялась в этом фильме в эпизодической роли.

97

С. 108. «Возьми меня на бейсбольный матч» (1949) — мюзикл Басби Беркли; в главной роли игрока бейсбольной команды снялся Фрэнк Синатра; героиня Эстер Уильямс становится владелицей этой команды.

98

С. 110. Это же Соня Хени. Да одна только звуковая дорожка Гленна Миллера стоит не меньше. — Соня Хени (1912–1969) — норвежская спортсменка, первая трехкратная олимпийская чемпионка в истории фигурного катания. Оставив в 1936 г. спорт, стала звездой голливудского балета на льду. В 1937–1945 гг. снялась в 10 фильмах, в том числе в «Серенаде солнечной долины» с оркестром Гленна Миллера.

99

С. 112. Конечно, не «Подсадную утку» и не «Посыльного». — Фильмы с участием Джерри Льюиса (см. прим. к с. 26), выпущенные соответственно в 1953 и 1961 гг.; первую комедию поставил Норман Таурог, вторую — сам Льюис.

100

С. 114. «Les Enfants du Paradis» («Дети райка») — фильм французского режиссера Марселя Карне, вышел в 1944 г.

101

С. 115. …«Фейерверк» Кеннета Энгера. — Кеннет Энгер (р. 1927) — независимый американский кинорежиссер, авангардист и оккультист, автор посвященного голливудским скандалам знаменитого двухтомника «Голливудский Вавилон»; двадцатиминутный «Фейерверк» (1947) снял за уикенд в доме родителей, уехавших на похороны родственника.

102

С. 120. «Кабинет доктора Калигари» (1919) — фильм Роберта Вине, классика немецкого экспрессионизма.

103

С. 122. Джин Харлоу (1911–1937) — американская киноактриса, эталонная платиновая блондинка. Прославилась ролью в фильме Говарда Хьюза «Ангелы ада» (1930).

104

Поросенок Порки — персонаж мультфильмов.

105

С. 125…Лорен Бэколл, посылающая Боги на опасное ночное задание. — Лорен Бэколл (р. 1924) — американская актриса, дебютировала в фильме Говарда Хоукеа «Иметь и не иметь» (1944), где ее напарником был знаменитый Хамфри Богарт (1899–1957) по прозвищу Боги; после этого они сыграли еще в трех фильмах, и Лорен вышла за Богарта замуж.

106

С. 126. …могли бы соперничать с кистоунскими копами. — Имеются в виду короткометражные бурлескные комедии о полицейских, снимавшиеся в 1910-х гг. на студии Мака Сеннета «Кистоун» (см. прим. к с. 12).

107

С. 131. Шойли — речь идет о Ширли Темпл, см. примечание к с. 171.

108

Джуди Руни — Речь идет об американской актрисе Джуди Гарленд (Франсес Этель Гамм, 1922–1969), прославившейся исполнением роли Дороти в музыкальном фильме-сказке «Волшебник страны Оз» (1939); в 1940-х гг. играла в нескольких мюзиклах с актером Микки Руни (р. 1920).

109

Дитрих, Марлен (1901–1992) — немецкая актриса и певица, сниматься начала в Германии, известность получила, исполнив главную роль в фильме «Голубой ангел» (1930) Джозефа фон Штернберга, и снялась еще в пяти его фильмах (см. прим. к с. 51).

110

…Марлен, одетую гориллой в этом ее номере «Горячие вуду». — В фильме «Белокурая Венера» (1932) Дитрих играет преданную жену и мать, возвращающуюся к карьере эстрадной певички в ночном клубе, когда заболевает ее муж. Один из ее эстрадных номеров, который она исполняет с молодым Кэри Грантом, называется «Горячие вуду»: героиня появляется в костюме гориллы, потом вылезает из него и исполняет песню.

111

С. 132. …изысканно лесбийским воплощением Марлен. — Ходили слухи, что Марлен Дитрих бисексуальна; подтверждение этому многие находили в кадре из кинофильма «Марокко» (1930), где она целуется с женщиной. Ее дочь в мемуарах писала, будто у матери был роман с Гретой Гарбо.

112

Луиза Брукс (1900–1985) — американская актриса, эталон женщины-вамп; начинала танцовщицей в кабаре, наиболее значительные роли сыграла в фильмах немецкого режиссера Г. Пабста, в частности в «Ящике Пандоры» (1929).

113

С. 133. «Jud Süss» («Еврей Зюсс») — выпущенный в 1940 г. фильм Фейта Харлана по мотивам одноименного романа Л. Фейхтвангера; классический образец антисемитской пропаганды.

114

С. 136. Симон волхв — маг и некромант I в. из Самарии, прообраз доктора Фауста, мифический основатель гностицизма; фигурирует в «Деяниях святых Апостолов» 8:9—24, а также во многих раннехристианских апокрифах.

115

С. 137. Франжю, Жорж (р. 1912) — французский режиссер, один из основателей (в 1936 г., совместно с Ланглуа) Синематеки. Начинал как документалист. В 1949 г. поставил первый из прославивших его девяти документальных фильмов, «Кровь животных», в котором демонстрировал жуткие картины будничной жизни парижской скотобойни. С 1958 г. начинает снимать художественные фильмы, среди которых наиболее примечательны «Глаза без лица» (1960), «Самозванец Тома» (1965, по раннему роману Жана Кокто), «Красные ночи» (1970).

116

С. 140. Гриффит-парк — крупнейший муниципальный парк-заповедник в США, расположен в Лос-Анджелесе.

117

С. 142. Йозеф фон Паппен, Франц Ольбрихт, Абель Фолькер — вымышленные фигуры

118

С. 143. …Эмиль Яннингс, Ганна Ральф, молодой Питер Лорр. — Эмиль Яннингс (1884–1950) — немецкий актер, в кино дебютировал в 1914 г., играл в исторических драмах такие роли, как Людовик XV, Генрих VIII, Петр I. В 1927 г. уезжает в Голливуд, имея репутацию одного из ведущих мировых актеров, однако вскоре вынужден был вернуться на родину — наступила эра звукового кино, несовместимая с его немецким акцентом. Ганна Ральф (1885–1978) снималась в фильмах «Братья Карамазовы» (1918), «Опиум» (1919) «Нибелунги: Зигфрид» (1924), «Фауст» (1926), «Наполеон на острове святой Елены» (1926). Питер (Петер) Лорр (1904–1964) — немецкий, затем американский актер австро-венгерского происхождения, любимый актер Бертольда Брехта. Прославился ролью маньяка-убийцы в фильме Фрица Ланга «М» (1931), его первый англоязычный фильм — «Человек, который слишком много знал» (1934) А. Хичкока. Снимался в «Мальтийском соколе» Дж. Хьюстона, «Касабланке» М. Кертиса и др.

119

С. 145. «МГМ» — студия «Метро-Голдвин-Мейер».

120

На главную роль был приглашен Род ла Рок, который недавно с успехом снялся у Демилля… — Род ла Рок (1898–1969) снимался в библейской эпопее «Десять заповедей» (1923) Сесиля Демилля, с которым сотрудничал и в нескольких других фильмах. Сесиль Демилль (1881–1959) — американский режиссер, снимал исторические полотна с вкраплениями современной драмы, как, например, «Десять заповедей» (1923), «Царь царей» (1927). Первый снятый им звуковой фильм — комедия «Мадам Сатана» (1930). «Десять заповедей» были признаны одной из лучших картин десятилетия; в 1956 г. Демилль сам же выпустил римейк.

121

С. 146. Пауль Лени (Пауль Йозеф Леви, 1885–1929) — немецкий режиссер и художник, первая постановка — «Дневник доктора Харта» (1916). В 1927 г. был приглашен в Голливуд, где поставил фильмы «Кот и канарейка» (1927), «Китайский попугай» (1927), «Человек, который смеется» (1928) по Виктору Гюго, «Последнее предупреждение» (1929).

122

…фильмов категории «В». — По принятой в Голливуде терминологии фильмы категории «В» — это низкобюджетные фильмы, снимающиеся в короткие сроки, по стереотипному сценарию.

123

С. 147. Александр Вулкот (1887–1943) — американский кинокритик, в 1930-е гг. его слово имело большой вес.

124

С. 151. «Мертон из кино» (1924) — первая из трех экранизаций комедии Дж. Кауфмана и Марка Коннели. Фильм Джона Рандо рассказывал о парнишке из маленького городка; герой уезжает в Голливуд с мечтой стать актером и попадает во множество комических ситуаций, но в конце концов одна из студий подписывает с ним контракт. Мертона сыграл Гленн Хантер.

125

«Элла Синдерс» (1926) — фильм А. Грина о современной Золушке (о чем свидетельствует и фамилия героини — Cinders, перекликающаяся с именем Cinderella — Золушка). Героиня принимает участие в конкурсе, победительница которого получит контракт на участие в съемках фильма.

126

…становятся светом, что во тьме сияет. — Неточная библейская цитата, см. от Иоанна 1:5: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

127

С. 154. «Прошлым летом в Мариенбаде» (1961) — фильм Алена Рене по сценарию Алена Роб-Грийе, лауреат Венецианского фестиваля. В основе фильма простой, казалось бы, вопрос: был ли у героя за год до этого роман с женщиной, которую он только что встретил в отеле. Фильм изобилует неожиданными эффектными кадрами и ракурсами.

128

С. 155. Тест Роршаха — Герман Роршах (1884–1922) — швейцарский психиатр и психолог. В 1921 г. разработал названный его именем психодиагностический тест (анализ зрительных ассоциаций, вызываемых у пациента расплывшимся по бумаге пятном чернил).

129

С. 163. …Хопалонги Кэссиди, Томми Штопоры, Энди Харди, Чарли Чаны… — Хопалонг Кэссиди — герой 28 романов-вестернов Кларенса Малфорда; в 1935–1948 гг. на киностудии «Парамаунт» было снято 66 фильмов по этим романам с Уильямом Бойдом (1895–1972) в главной роли, в 1949–1952 гг. выходил телесериал. Томми Штопор — герой комикса, выходившего с 1928 г., автомеханик, болеющий авиацией. Энди Харди — герой Микки Руни в 16 фильмах провинциальной семейной хроники студии «МГМ» 1937–1948 гг. (плюс разовая попытка продолжения в 1958 г.); в некоторых из этих фильмов также играла Джуди Гарленд. Чарли Чан — сыщик-китаец; в самом известном — третьем — экранном воплощении (16 фильмов 1931–1937 гг.) его роль исполнял Уорнер Оланд (1879–1938).

130

Бостон Блэки — герой немого киносериала, закоренелый преступник; первый фильм с этим персонажем был снят в 1919 г., последний — в 1927-м. С 1941 г. сериал был возобновлен в звуковом варианте.

131

С. 164. …вместе с несколькими Бульдогами Драмондами и Одинокими Волками… — Хью Бульдог Драмонд, отставной капитан английской армии, становящийся после Первой мировой войны солдатом удачи, в некотором смысле прообраз Джеймса Бонда — герой английского киносериала, выходившего с 1922 г; после 1929 г. в некоторых фильмах его роль исполнял Рональд Колман. Одинокий Волк — похититель драгоценностей, ставший сыщиком, герой девяти фильмов 1939–1943 гг.; его роль исполнял Уоррен Уильям.

132

С. 167. Клайв Брук (1887–1974) — английский актер, в 1924–1934 гг. в Голливуде; лучшая его роль — партнер Марлен Дитрих в «Шанхайском экспрессе» (1932).

133

…все это украдено из «Гражданина Кейна». — «Гражданин Кейн» (1941) — знаменитый фильм Орсона Уэллса, одна из самых влиятельных картин американского кино.

134

С. 168. …пересказ «Войцека» Георга Бюхнера… — Георг Бюхнер (1813–1837) — швейцарско-немецкий драматург и политический деятель, автор драм «Смерть Дантона» (1835) и «Войцек» (1837), основатель революционного «Общества прав человека» (1834), автор прокламации, начинающейся призывом: «Мир хижинам! Война дворцам!». Из полутора десятков экранизаций «Войцека» особенно выделяют фильм Вернера Херцога (1979) с Клаусом Кински в главной роли.

135

Альбан Берг (1885–1935) — писатель и композитор, представитель новой венской школы. Эволюционировал от музыкального романтизма к экспрессионизму, учился у Арнольда Шённберга. Автор опер «Войцек» (1921) и «Лулу» (1935), камерно-инструментальных сочинений («Лирическая сюита», 1926), вокальных циклов.

136

Фильм-нуар (film noir — «черный фильм», фр.) — жанр, популярный в 1940-1950-е гг., стильный и мрачный детектив без хэппиэнда.

137

С. 171. Том Нил (1914–1972) — американский актер, бывший боксер; в 1965 г. осужден за непреднамеренное убийство своей жены.

138

…Караваджо рисует комикс с Диком Трейси… — Микеланджело Меризи да Караваджо (1573–1610) — влиятельный итальянский живописец, мастер светотени. Дик Трейси — детектив, персонаж комиксов, выходящих с 1931 г. (художник Честер Гулд).

139

…подражание Ширли Темпл, умоляющей о чем-то капитана Января. — Ширли Темпл (р. 1928) приобрела статус голливудской звезды шести лет от роду; за свою «звездную» карьеру (1934–1939) снималась главным образом в сентиментальных мюзиклах. «Капитан Январь» (1936) — мелодрама о пожилом смотрителе маяка, который спасает тонущую девочку и делается ее опекуном.

140

С. 175. Тиссэ… и Фрейнд. — Эдуард Тиссэ (1897–1961) — один из основоположников советской операторской школы, снимал большинство фильмов Эйзенштейна («Броненосец Потемкин», «Бежин луг», «Александр Невский», «Иван Грозный», «Да здравствует Мексика!»). Карл Фрейнд, или Фройнд (1890–1969) — немецкий и американский оператор, в кино с 1912 г., прославился как оператор фильма «Сатана» (1920; в советском прокате — «Из тьмы веков»); с 1929 г. — в США, где снял фильмы «Дракула» (1931), «Добрая земля» (1937), «Ки-Ларго» (1948) и др.; разработал систему съемки телепрограмм на три камеры, применяющуюся до сих пор.

141

Жорж Периналь (1897–1965) — французский оператор, в кино с 1913 г. В 1930 г. снял фильм Жана Кокто «Кровь поэта». С 1933 г. работал в основном в Великобритании и в США, где снял такие фильмы, как «Багдадский вор» (1940), «Король в Нью-Йорке» (1957) и др.

142

Свен Нюквист (р. 1922) — шведский кинооператор, начал работать в кино в 1945 г., постоянный оператор Ингмара Бергмана.

143

Билли Битцер (1872–1944) — В 1908 г. познакомился с Д. Гриффитом, благодаря которому и стал в конечном счете оператором. Фильмы, снятые Битцером и Гриффитом в 1909–1912 гг., стали классикой, стандартом, на который впоследствии равнялись многие операторы.

144

С. 176. Элджин Лесли. <…> Китон без него был бы никто. — Элджин Лесли (1883–1944) — американский кинооператор, известный прежде всего съемками фильмов, в которых участвовал знаменитый комик Бастер Китон.

145

Грег Толанд (1904–1948) — американский кинооператор, работал с такими режиссерами, как Уильям Уайлер и Орсон Уэллс. Снимал фильмы «Грозовой перевал» (1939), «Гроздья гнева» (1940), «Маленькие лисички» (1940), «Гражданин Кейн» (1941) и др.

146

С. 177. Кинг Видор (1894–1982) — американский режиссер, автор таких фильмов, как «Большой парад» (1925), «Аллилуйя» (1929), «Малыш Билли» (1930), «Хлеб наш насущный» (1934), «Цитадель» (1938), «Дуэль на солнце» (1946) «Источник» (1949), «Война и мир» (1956) и др.

147

С. 179. Операторов? Тьфу! <…> Я был шутером… — На американском киношном жаргоне shooter — оператор; образовано от глагола to shoot — снимать.

148

С. 191. Эвелин Энкерс, Джордж Зукко, Анна Нагель, Гленн Стрейндж, Дуайт Фрай. — Эвелин Энкерс (1918–1985) — американская актриса, прославившаяся своими ролями в фильмах ужасов 1940-х гг. («Человек-волк», «Призрак Франкенштейна», «Безумный упырь», «Жемчужина смерти» и др.). Джордж Зукко (1886–1960) — американский актер родом из Англии, известный ролями как в серьезных драмах — «Мария-Антуанетта» (1938), «Горбун Нотр-Дама» (1939), — так и во многих фильмах ужасов (например, играл зловещего египетского жреца в трех фильмах о мумии начала 1940-х гг.). Анна Нагель (1915–1966) снималась преимущественно в детективах и фильмах ужасов, иногда — с Джорджем Зукко. Гленн Стрейндж (1899–1973) — американский актер, пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-правнук Покахонтас и Джона Рольфе; играл чудовище в фильме «Дом Франкенштейна» (1944), причем эту роль ему помог получить сам Борис Карлофф, игравший монстра во «Франкенштейне» (1931), «Невесте Франкенштейна» (1935) и «Сыне Франкенштейна» (1939). Дуайт Фрай (1899–1943) — американский характерный актер, снимался в фильмах «Дракула» (1931), «Франкенштейн» (1931), «Невеста Франкенштейна» (1935), «Сын Франкенштейна» (1939) и др.

149

С. 193…когда Джо Маккарти обрушился на Голливуд. — Джозеф Реймонд Маккарти (1908–1957) — американский сенатор, в начале 1950-х гг. возглавил комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, от которой в США пострадали многие деятели культуры.

150

Поль Робсон (1898–1976) — американский певец и общественный деятель, исполнитель негритянских песен, сочувствовал левому движению, неоднократно приезжал в Советский Союз.

151

С. 194. Орсон Уэллс (1915–1985) — выдающийся американский режиссер и актер, автор таких классических фильмов, как «Гражданин Кейн» (1941), «Макбет» (1948), «Отелло» (1952), «Печать зла» (1958), «Процесс» (1962), «Полуночные колокола» (1965).

152

…«Сердце тьмы» Конрада — вышедшая в 1902 г. знаменитая повесть Джозефа Конрада (Йозеф Теодор Конрад Корженевский, 1857–1924); по ее мотивам Ф. Ф. Коппола снял «Апокалипсис наших дней» (1979).

153

С. 196. …иди по стопам Флинна. — Эррол Флинн (1909–1959) — американский актер, романтический герой множества приключенческих фильмов, самые известные из которых — «Одиссея капитана Блада» (1935) и «Приключения Робина Гуда» (1938), донжуан на экране и в жизни.

154

С. 203. Мы снимали какого-то очередного Джангл-Джима… — Jungle Jim (Джим из джунглей) — герой комиксов Дона Мура и Алекса Реймонда, выходивших с 1934 г.; первая киноверсия его приключений появилась в 1936 г., а в 13 фильмах 1948–1954 гг. и в телесериале 1955 г. его роль играл Джонни Вайсмюллер, ставший слишком старым для Тарзана.

155

С. 205. …лучшая роль Кента Тейлора… — Кент Тейлор (1907–1987) — американский актер, снимался преимущественно в детективах, вестернах, фильмах ужасов, фантастике.

156

С. 207. Эдгар Ульмер (1904–1972) — австрийско-американский художник-постановщик и кинорежиссер, работал ассистентом у самого Мурнау, с начала 1930-х гг. — в Голливуде, где дебютировал «Черным котом» (1933) — фильмом ужасов с участием Белы Лугоши и Бориса Карлоффа. Снял множество фильмов категории «Б» на маленьких независимых студиях, благодаря чему имел куда больший художественный контроль над конечным продуктом, чем если бы работал на кого-нибудь из колоссов, и мог не изменять экспрессионистским увлечениям юности. В конце 1950-х гг. был заново «открыт» французскими кинокритиками и режиссерами Новой волны.

157

С. 208. «Белый зомби» (1932) — фильм Виктора Гальперина с Белой Лугоши в роли гаитянского доктора Лежандра, вудуиста.

158

Бела Лугоши (1882–1956) — американский актер венгерского происхождения, исполнитель роли Дракулы в классическом фильме Тода Браунинга (1931). Похоронен — по собственному требованию — в том самом черном плаще.

159

С. 210. Ванда Маккей (Дороти Квакенбуш, 1915–1996) — американская актриса, снималась преимущественно в фильмах категории «Б», в частности с Белой Лугоши и Джорджем Зукко.

160

Салли Ранд (Хелен Гулд Бек, 1904–1979) — американская танцовщица, звезда «экзотического танца»; ее коронным номером стал стриптиз с веерами (исполнив его на Чикагской всемирной выставке 1933 г., она была арестована за непристойное поведение).

161

С. 212. У Кацмана, Гальперина и всей этой шатии-братии. — Сэм Кацман (1901–1973) — американский кинопродюсер; работая на студии «Монограм», продюсировал, в частности, фильмы с участием Белы Лугоши. Виктор Гальперин (1895–1983) — американский режиссер, поставил в 1924–1942 гг. 16 низкобюджетных фильмов, в том числе вышеупомянутого «Белого зомби» (1932).

162

Фу Маньчжу — герой серии детективных романов писателя Сакса Ромера (1885–1959), бывший китайский мандарин, возглавивший секретную восточную организацию, поставившую перед собой цель покорить мир. По этим романам в 30-е годы в Голливуде было снято множество фильмов.

163

…Карл Фрейнд и Мурнау. — О Карле Фрейнде см. примечание к с. 175. Фридрих Вильгельм Мурнау (1889–1931) — выдающийся немецкий режиссер, прославился фильмом «Носферату, или Симфония ужаса» (1922) — неавторизованной экранизацией «Дракулы» Брэма Стокера. С 1926 г. в США, где поставил три фильма — «Восход солнца» (1927), «Четыре дьявола» (1928), «Табу» (1931). Погиб в автокатастрофе.

164

Ведь весь свет в «Коте и канарейке» делал Макс. — «Кот и канарейка» (1927) — фильм Пауля Лени (см. прим. к с. 146), вторая из почти десятка экранизаций одноименной пьесы Джона Уилларда.

165

С. 218. Кэтскилс — курортная местность на севере штата Нью-Йорк, недалеко от столицы штата — Олбани.

166

С. 221. Бетти Буп — героиня популярных мультфильмов 1930–1939 гг., симпатичная жеманница-певичка в коротком платье без рукавов; всего вышло более полутора сотен серий, с 1934 г. выпускался и комикс. Нарисовал Бетти Буп для студии Макса Флейшера художник Грим Нэтуик, отталкиваясь от образа актрисы Мей Уэст, а озвучивала ее Мей Кесталь, имитируя манеру певицы Хелен Кейн. В первой половине тридцатых мультфильмы эти были довольно смелыми и действительно смешными, включали музыку известных джазменов (Кэб Кэллоуэй, Луи Армстронг) и немало сюрреалистических моментов, однако после принятия конгрессом закона Хейза (о «моральном облике» средств массовой информации, кино и др.) стали беззубыми и совсем детскими.

167

Ты не видел «Осенние листья»? Там Джоан Кроуфорд (а ей тогда уже было за пятьдесят, что бы там ни говорили) охмуряет этого молоденького парнишку — Керка Дугласа, кажется, или Клиффа Робертсона. Не, Рока Хадсона. — «Осенние листья» (1956) — психологическая драма Роберта Олдрича. Джоан Кроуфорд, снимавшаяся в этом фильме, родилась в 1908 г. (см. прим. к с. 9). Керк Дуглас (Иссур Даниелович Демски, р. 1916) — известный американский актер, дважды снимался у Стенли Кубрика, в «Дорогах славы» (1957) и «Спартаке» (1960), семь раз выступал партнером Берта Ланкастера, с 1948 до 1986 г. Клифф Робертсон (р. 1925) — американский актер, в «Осенних листьях» играл молодого мужа Джоан Кроуфорд; также снимался в «Нагих и мертвых» (1958) по Норману Мейлеру, получил «Оскара» за главную роль в фильме «Чарли» (1968) — экранизации «Цветов для Элджернона» Дэниеля Киза, а в последнем фильме Боба Фосса «Звезда-80» (1983) играл отца-основателя «Плейбоя» Хью Хефнера. Рок Хадсон (Рой Гарольд Шерер-мл., 1925–1985) прославился исполнением главной роли в фильме «Великан» (1956) с Элизабет Тейлор, играл в экранизации романа Хемингуэя «Прощай, оружие» (1957), снимался с Дорис Дей в популярных романтических комедиях «Разговор в кровати» (1959), «Вернись, любимый» (1962), «Не посылай мне цветов» (1964).

168

С. 223. Цыганка Роуз Ли (Луиза Роуз Ховик, 1914–1970) — известная стриптизерша, также снималась в кино; ее автобиография «Цыганка» (1957) стала основой популярнейшего бродвейского мюзикла, неоднократно экранизированного.

169

С. 224. Бетти Грейбл (1916–1973) — американская актриса, певица и танцовщица, снимавшаяся с 1930 г. и ставшая звездой после фильма «Луна над Майами» (1941); в годы Второй мировой войны американские солдаты признали ее «красавицей номер один». Как общественное достояние ее ножки были застрахованы на миллион долларов. В фильме «Как выйти замуж за миллионера» (1953) снималась с Мерилин Монро.

170

С. 225. Однажды я снялась в эпизоде с Барбарой Стенвик. «Леди бурлеска». — Барбара Стенвик (1907–1990) — голливудская звезда, прославившаяся в самых разных жанрах; особенно известны ее роли в фильмах «Стелла Даллас» (1937), «Леди Ева» (1941), «Двойная страховка» (1944). «Леди бурлеска» (1943) — комедийный детектив Уильяма Уэллмана, экранизация романа Цыганки Роуз Ли (см. прим. к с. 223) «Убийство в жанре стриптиза» (1941), на самом деле написанного не «Цыганкой», а писательницей Крейг Райс.

171

С. 226. Макс Штейнер (1888–1971) — знаменитый голливудский композитор австрийского происхождения, автор музыки к сотням фильмов, в том числе «Унесенные ветром» (1939) и «Касабланка» (1942).

172

С. 229. Фликер — субъективное восприятие человеком колебаний светового потока искусственных источников освещения, вызванных колебаниями напряжения в электрической сети; также flick, flicker — на сленге кинофильм.

173

С. 232. Сильвия Сидни (София Косов, 1910–1999) — американская актриса, обладательница «самых печальных глаз в Голливуде»; снималась у Хичкока в «Саботаже» (1936), у Фрица Ланга в «Ярости» (1936), «Живешь только раз» (1937) и «Ты и я» (1938), у Тима Бертона в «Битлджусе» (1988) и «Марс атакует!» (1996).

174

С. 233. Луис Б. Мейер (1882–1957) — глава студии «Метро-Голдвин-Мейер», один из основателей американской киноакадемии (полное название — Академия кинематографических искусств и наук).

175

С. 242. Ну вот как тогда с Хьюстоном. Это его вконец подкосило — чертов «Мальтийский сокол»! — Джон Хьюстон (1906–1987) — выдающийся американский кинорежиссер, отец актрисы Анджелики Хьюстон. Прославился в 1941 г. первым же своим фильмом — положившей начало жанру нуара экранизацией «Мальтийского сокола» Дэшила Хэммета с Хамфри Богартом в главной роли, который играл в еще нескольких фильмах Хьюстона: «Через Тихий океан» (1942), «Ки-Ларго» (1948) «Сокровище Сьерра-Мадре» (1948), «Африканская королева» (1951).

176

С. 246. Бартон Маклейн (1902–1969) — американский актер, а также писатель и драматург, играл преимущественно отрицательных персонажей, в том числе в фильмах Джона Хьюстона «Мальтийский сокол» (1941) и «Сокровище Сьерра-Мадре» (1952).

177

С. 248. …мы ехали по мохавским грунтовкам — Мохаве — пустыня на юго-западе США.

178

С. 253. Де-Мойн — столица штата Айова.

179

С. 259. Барримор, Джон (1882–1942) — самый известный представитель знаменитой в США актерской династии, дебютировал на сцене в 1903 г., прославился в 1922 г. ролью Гамлета; снимался в фильмах «Доктор Джекил и мистер Хайд» (1920), «Дон Жуан» (1926), «Моби Дик» (1930), «Гранд-отель» (1932), «Ромео и Джульетта» (1936) и др.; пристрастие к алкоголю в конечном счете погубило карьеру этого выдающегося актера.

180

«Алчность»? <…> Это того немца с шеей? — «Алчность» (1924) — знаменитый семи-с-половиной-часовой фильм Эриха фон Штрогейма (см. прим. к с. 34), сокращенный студией до двух часов, экранизация романа Фрэнка Норриса «Мактиг» (1899). В фильме Жана Ренуара «Великая иллюзия» (1936) фон Штрогейм сыграл немецкого летчика Первой мировой войны, вынужденного после ранения носить шейный корсет.

181

С. 260. «Восход солнца» Мурнау — первый американский фильм Мурнау, поставленный в 1927 г. (см. прим. к с. 212).

182

С. 262. …этот забор. Он был мне знаком. Его описал Джозеф Конрад: «Эти круглые шары были не украшением, но символом… Черная, высохшая голова с закрытыми веками…» — «Сердце тьмы» (см. прим. к с. 194) цитируется в переводе А. Кравцовой.

183

С. 266. Когда никто, разве что помешанный на фильмах тип вроде меня, не мог сказать, откуда Вуди Аллен взял слова «Сыграй это еще раз, Сэм», а уж тем более сообщить, что таких слов нет. — «Сыграй это еще раз, Сэм» (1972) — фильм Герберта Росса по пьесе Вуди Аллена; главный герой (его играет сам Аллен) одержим «Касабланкой» Майкла Кертица, во всем старается подражать Хамфри Богарту и постоянно повторяет: «Сыграй это еще раз, Сэм», однако на самом деле такая реплика в «Касабланке» отсутствует.

184

…Фей Рей — непорочная дева, которой угрожали коммерческий Кинг-Конг и масс-медиа. — Фей Рей (1907–2004) — американская актриса, игравшая главную женскую роль в «Кинг-Конге» (1933).

185

С. 267 Бранч (branch = breakfast + lunch) — среднее между завтраком и ланчем.

186

С. 270. Элиша Кук (1906–1995) — американский характерный актер, прославился, исполнив роль второго плана в «Мальтийском соколе» (1941).

187

Граучо — т. е. Граучо Маркс (см. прим. к с. 41).

188

С. 271. Его фильм попал в Америку под названием «На последнем дыхании». <…> В фильме молоденькая американка… играла ее Джин Сиберг… Жан Поль Бельмондо сыграл… молодого шалопая… — Вышедший в 1960 г. фильм Жана Люка Годара стал знаменем французской Новой волны и принес славу сыгравшим в нем главные роли американке Джин Сиберг (1938–1979) и Жану Полю Бельмондо (р. 1933).

189

Джон Уэйн (1907–1979) — американский актер, звезда вестернов и исторических эпопей; прославился исполнением главной роли в «Дилижансе» Джона Форда (1939); был известен своими правыми убеждениями.

190

С. 271–272…манеры Бастера Крэбба, схватившегося не на жизнь, а на смерть с императором Мингом, правителем планеты Монго. — Бастер Крэбб (1908–1983) — олимпийский чемпион по плаванию, снимался в киносериалах конца 1930-х гг. о Флэше Гордоне (Минг Безжалостный именно оттуда, его роль исполнял Чарльз Миддлтон, 1879–1949) и Баке Роджерсе, а также был одним из исполнителей роли Тарзана, хоть и не таким известным, как Джонни Вайсмюллер.

191

С. 272. Басби Беркли (1895–1976) — американский хореограф и режиссер, в 1930-е гг. ведущий голливудский постановщик мюзиклов.

192

«Я делаю все, что могу, для Реджиса Туми». — Реджис Туми (1898–1991) — американский актер, в фильме «Алиби» (1929) очень убедительно сыграл смерть героя, после чего регулярно приглашался играть персонажей, которые должны были умирать на экране.

193

Жан Люк Годар (р. 1930) — французский режиссер и сценарист, один из ведущих представителей Новой волны.

194

С. 273. Бунюэль, Луис (1900–1983) — знаменитый франко-испанский режиссер, отец сюрреализма в кинематографе, автор фильмов «Андалузский пес» (1929), «Золотой век» (1930), «Виридиана» (1961), «Дневная красавица» (1967), «Скромное обаяние буржуазии» (1972) и др.

195

…они не желают говорить о Джоне Форде, Джозефе Льюисе и Рауле Уолше. — Джон Форд (Джон Мартин Фини, 1895–1973) — знаменитый американский режиссер, лауреат шести «Оскаров», мастер вестерна; в «Дилижансе» (1939) вывел в звезды Джона Уэйна. Джозеф Льюис (1907–2000) — американский режиссер, снимал главным образом вестерны и триллеры категории «Б», славился неожиданными ракурсами. Рауль Уолш (1887–1980) — американский режиссер, начинал актером, за 50 лет работы в кино снял более 100 фильмов; наиболее известные — «Багдадский вор» (1924), «Бурные двадцатые годы» (в советском прокате — «Судьба солдата в Америке», 1939), «Нагие и мертвые» (1958) по Н. Мейлеру.

196

…Сартр писал образцовые по своему невежеству работы, вроде «Почтительной проститутки». — Пьеса Жана Поля Сартра «Почтительная проститутка» увидела свет в 1946 г.

197

С. 274. Престон Стерджес (Эдмунд Престон Байден, 1898–1959) — режиссер и сценарист, знаменитый комедиями-буфф «Великий Макгинти» (1940), «Леди Ева» (1941), «Странствия Салливана» (1941) и др.; мальчиком помогал художникам сцены оформлять балеты Айседоры Дункан, подруги его матери (задушивший Дункан шарф был выпущен на фабрике его матери, «Мейсон Дести»), а в 16 лет, работая менеджером косметического филиала «Мейсон Дести», изобрел губную помаду, которая не смазывается; явился автором еще нескольких изобретений в области автомобиле- и самолетостроения, разработал одну из версий телетайпа, но к концу 1920-х гг. переключился на драматургию и написание сценариев.

198

«Доктор Стрейнджлав» (1963) — «черная» комедия Стэнли Кубрика с Питером Селлерсом в трех главных ролях; полное название; «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил бомбу».

199

…профессора продолжают преподавать Чосера, а интеллектуалы — вылавливать блох у Витгенштейна. — Джефри Чосер (ок. 1340–1400) — крупнейший английский средневековый поэт, автор «Кентерберийских историй». Людвиг Витгенштейн (1889–1951) — австрийский философ и логик, представитель аналитической философии, автор знаменитого «Логико-философского трактата» (1919), с 1929 г. жил в Великобритании; выдвинул программу построения искусственного «идеального» языка, прообраз которого — язык математической логики.

200

Да Багс Банни имеет в Америке куда как большее культурное влияние, чем сто величайших книг. — Багс Банни — кролик, популярный герой мультфильмов компании «Уорнер Бразерс», выходивших с конца 1930-х гг.

201

Да у нас банда гангстеров из Белого дома действует «Ровно в полдень». — «Ровно в полдень» (1952) — вестерн Фреда Циннемана с Гэри Купером и Грейс Келли в главных ролях.

202

С. 275. Пол Ньюмен (р. 1925) — популярнейший американский актер, снимался в фильмах «Кошка на раскаленной крыше» (1958), «Игрок в бильярд» (1961), «Сладкоголосая птица юности» (1962), «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид» (1969), «Афера» (1973), «Буффало Билл и индейцы» (1976), «Квинтет» (1979), «Вердикт» (1982), «Цвет денег» (1986), «Мистер и миссис Бридж» (1990), «Заместитель Хадсакера» (1994), «Проклятый путь» (2002) и др.

203

…сутулость Монтгомери Клифта, ухмылка Тони Перкинса… — Монтгомери Клифт (1920–1966) — американский актер, играл, как правило, неуравновешенных, ходящих по краю персонажей, да и сам имел серьезные проблемы со здоровьем; самые известные его фильмы — «Красная река» (1948), «Место под солнцем» (1951), «Отныне и вовеки веков» (1953), «Я обвиняю» (1953), «Молодые львы» (1958), «Нюрнбергский процесс» (1961), «Фрейд» (1962). Энтони Перкинс (1932–1992) прославился ролью маньяка-убийцы Нормана Бейтса в триллере Хичкока «Психоз» (1960); также снимался в фильмах «Любовь под вязами» (1958), «На последнем берегу» (1959), «Процесс» (1963), «Уловка-22» (1970), «Убийство в Восточном экспрессе» (1974), «Зима убивает» (1979) и др.

204

«Сладкая жизнь» (1959) — фильм Федерико Феллини, в главных ролях Марчелло Мастрояни, Анук Эме, Анита Экберг; в одном из эпизодов снималась Нико, впоследствии певшая с The Velvet Underground.

205

С. 276. Бетт Дэвис (1908–1989) — американская киноактриса, известная исполнением ролей сильных, решительных женщин; снималась в фильмах «Бремя страстей человеческих» (1934), «Маленькие лисички» (1941), «Все о Еве» (1950) и др.

206

С. 277. …о скрытых мотивациях в «Тенях» Кассаветеса и о смелом использовании цвета в «Красной пустыне» Антониони. — Джон Кассаветес (1929–1989) — американский актер и режиссер, в кино с 1951 г.; организовал в Нью-Йорке школу-студию, и один из разыгранных в ней сюжетов лег в основу фильма «Тени» (1960) — первого американского отклика на французскую Новую волну, оказавшего сильное влияние на независимое кино США. Микеланджело Антониони (р. 1912) — знаменитый итальянский режиссер, автор фильмов «Затмение» (1962), «Фотоувеличение» (1966), «Забриски-пойнт» (1970), «Профессия: репортер» (1975) и др.; «Красная пустыня» с Моникой Вити и Ричардом Харрисом в главных ролях вышла в 1964 г.

207

С. 278. …Уильяма Кейли… низкосортная дребедень вроде «Джи-менов», «Специального агента», «Брата-крысы». «С каждым рассветом я умираю»… — Уильям Кейли (1889–1984) снимал преимущественно детективы, но также драмы, комедии, мюзиклы и др. «Джи-мены» и «Специальный агент» — фильмы 1935 г., «Брат-крыса» — 1938-го (в этой комедии играл Рональд Рейган), «С каждым рассветом я умираю» — 1939-го.

208

…фильмы Эррола Таггарта, Уильяма Клеменса, Сэма Кацмана… третье- и четвертостепенные режиссеры, которые когда-то обитали по соседству с Максом Каслом на «Поверти-Роу». — Эррол Таггарт — американский режиссер, поставил в 1936–1937 гг. шесть фильмов, в т. ч. «Самая длинная ночь», «Грешник забирает все», «Песнь города». Уильям Клеменс (1905–1980) поставил в 1936–1947 гг. 34 фильма категории «Б» — детективы, комедии, мюзиклы и т. д., а также несколько детективных сериалов. Сэм Кацман (1901–1973) поставил в 1937 г. три вестерна, один фантастический фильм и один комедийный детектив, но больше известен как продюсер — 240 картин в 1934–1974 гг., в т. ч. фильмы с Белой Лугоши и сериал «Джим из джунглей» (см. выше). «Поверти-Роу» — В связи с тем, что стоимость производства фильмов в 1940-е гг. возросла, несколько малых студий создали объединение по производству низкобюджетных фильмов, получившее название «Поверти-Роу», что можно перевести как «улица Бедности».

209

С. 279. …рассуждать о художественных достоинствах Вэла Льютона… — Вэл Льютон (Владимир Левентон, 1904–1951) родился в России, в актерской семье, которая в 1909 г. эмигрировала в США. Известный продюсер фильмов категории «Б», преимущественно в жанре психологического хоррора, в т. ч. «Люди-кошки» (1942), «Я гуляла с зомби» (1943), «Человек-леопард» (1943), «Седьмая жертва» (1943), «Проклятие людей-кошек» (1944), «Мадмуазель Фифи» (1944) по Ги де Мопассану, три фильма с Борисом Карлоффом — «Похититель тел» (1945) по P. Л. Стивенсону, «Остров мертвых» (1945), «Бедлам» (1946) по мотивам картин У. Хогарта.

210

С. 280. Дэшил Хэммет (1894–1961) — американский писатель, основоположник, наряду с Раймондом Чандлером, жанра «крутого» детектива, автор романов «Красная жатва» (1929), «Мальтийский сокол» (1930), «Стеклянный ключ» (1931) и др.

211

…работы по мюзиклам Дика Пауэма и комедиям Гарольда Ллойда… — Ричард Пауэлл (1904–1963) — американский актер, продюсер и режиссер, дебютировал в кино в 1932 г., сыграл несколько ролей юных талантливых музыкантов; в 1940-е гг. стал играть драматические роли, в особенности ему удавались роли крутых детективов. Гарольд Ллойд (1893–1971) — американский актер, один из классиков немого кино, создатель комической маски молодого человека в шляпе и очках; самые известные его фильмы: «Прирожденный моряк» (1921), «Доктор Джек» (1922), «Наконец в безопасности» (1923), «Младший брат» (1927).

212

С. 287. Мы его заменили этим… не помню. Отисом Гарретом, что ли? — Отис Гаррет (ок. 1893–1941) — американский режиссер, работавший на студии «Юниверсал», автор фильмов «Дама в морге» (1938), «Тайна белой комнаты» (1939), «Свидетель исчезает» (1939) и др.

213

А по-моему, Боб Сьодмак. — Роберт Сьодмак (1900–1973) — американский режиссер немецкого происхождения, начинал с фильмов категории «Б», таких, как «Сын Дракулы» (1943), потом прославился нуар-драмами, самая известная из которых — «Убийцы» (1946) с Бертом Ланкастером, экранизация рассказа Хемингуэя.

214

С. 289. Джеймс Уэйл, Ал Кросланд… — Джеймс Уэйл (1889–1957) — американский режиссер английского происхождения, постановщик фильмов «Франкенштейн» (1931), «Невеста Франкенштейна» (1935), «Старый темный дом» (1932), «Человек-невидимка» (1933) и др. Алан Кросланд (1894–1936) — американский режиссер, постановщик первого в истории звукового фильма «Певец джаза» (1927).

215

С. 290. Хелен Чандлер обрела бессмертие в глазах киноманов, снявшись в «Дракуле» в качестве главной жертвы Белы Лугоши. — Хелен Чандлер (1906–1965) — американская актриса, оставшаяся в истории кино только ролью Мины Сьюард в «Дракуле».

216

С. 293. «Ночь игуаны» (1963) — фильм Джона Хьюстона с Ричардом Бертоном и Деборой Керр, экранизация одноименной пьесы Теннесси Уильямса.

217

С. 295. Ну, ищет свами ананду… — Свами — в индуизме титул святого; ананда — в индуизме состояние блаженства.

218

…помогали с монтажом Тому Ричардсу… — Томас Ричардс (1899–1946) — в 1934–1944 гг. работал киномонтажером на 35 голливудских фильмах, в т. ч. «Мальтийский сокол» (1941).

219

С. 301. Паулина Кейл (1919–2001) — влиятельный американский кинокритик, в 1968–1991 гг. писала для журнала «Нью-йоркер».

220

С. 311. …когда смолкнут пращи и стрелы яростной критики. — Аллюзия на монолог Гамлета «Быть или не быть»: «…что благородней духом — покоряться пращам и стрелам яростной судьбы…» (перевод Б. Пастернака).

221

С. 313. Джон Эббот (1905–1996) — английский актер, начинал в лондонском театре «Олд-Вик», в 1941 г. был приглашен на второстепенную роль в кинофильм «Шанхайский жест» (1941) фон Штернберга, с чего и началась его голливудская карьера, продолжавшаяся вплоть до 1980-х гг.

222

Я хотел бы поговорить с величайшим из Дракул. — В 1936–1941 гг. Орсон Уэллс предпринял ряд успешных радиопостановок, среди которых были трагедии Шекспира, «Война миров» Герберта Уэллса, «Дракула» Брэма Стокера и др. Любопытный факт; в 1938 г. Орсон Уэллс читал на радио повесть «Сердце тьмы» Джозефа Конрада.

223

С. 315. «Эдип в Колоне» — трагедия Софокла.

224

Джо Коттен… устроил настоящий скандал. — Джозеф Коттен (1905–1994) — американский актер, начинал играть в театре, выступал как критик. Попал в кино благодаря дружбе с Орсоном Уэллсом, который пригласил его на одну из ролей в «Гражданине Кейне». Они исполняли главные роли в знаменитом нуар-триллере Кэрола Рида «Третий человек» (1949) по сценарию Грэма Грина об американском писателе (Коттен), приезжающем в послевоенную Вену, где ему обещал работу приятель, который к моменту его приезда якобы погибает (Уэллс).

225

Джон Хаусман (1902–1988) — американский актер, продюсер, сценарист. В 1937 г. он с Орсоном Уэллсом организовал театр «Меркурий», был продюсером первого так и не законченного фильма Уэллса «Слишком много Джонсона». Хаусман сотрудничал с Германом Манкевичем в работе над сценарием «Гражданина Кейна».

226

С. 317. Я прямиком отправился в кабинет Джорджа Шефера, весь из себя изображая Вестбрука ван Воорхиса, читающего «Марш времени»… — Джордж Шефер (1888–1981) — президент компании RKO в конце 1930-х — начале 1940-х гг.; многие авторы (например, вышеупомянутая критик Паулина Кейл) путали его с другим Джорджем Шефером (1920–1997), телережиссером. Вестбрук ван Воорхис (1903–1968) — известный радио- и теледиктор, с 1933 г. бессменный ведущий знаменитой новостной радиопрограммы «Марш времени» (1931–1945), ранние выпуски которой вел, в числе прочих, и Орсон Уэллс.

227

С. 318. …в нашем герре Касле было что-то от мистера Куртца. — Куртц — один из главных героев «Сердца тьмы».

228

С. 319. …Боб Уайз, Марк Робсон… — Роберт Уайз (р. 1914) и Марк Робсон (1913–1978) работали монтажерами на «Гражданине Кейне», хотя в титрах последний не значился; впоследствии оба обратились к режиссуре, и Уайз снял в числе прочего знаменитые мюзиклы «Вестсайдская история» (1961) и «Звуки музыки» (1965), а также первый из полнометражных фильмов сериала «Стар-трек» (1979). Робсон работал монтажером (и режиссером) на многих фильмах Вэла Льютона 1940-х гг., экранизировал бестселлер Жаклин Сьюзен «Долина кукол» (1967) и пьесу Курта Воннегута «С днем рожденья, Ванда Джун» (1971).

229

С. 320. …что даже Розанчик мне не принадлежит. — Центральная загадка «Гражданина Кейна»: в прологе фильма умирающий Кейн держит стеклянный шар, в котором при встряхивании кружатся снежинки, произносит слово «розанчик», шар выпадает из его руки и разбивается, а Кейн умирает. В течение фильма герой-журналист пытается разгадать, что стоит за этим словом, но безуспешно; в финале зритель — но не герой — узнает, что «Розанчиком» назывались санки, на которых Кейн катался в детстве.

230

Сцена в комнате смеха в «Леди из Шанхая»… — «Леди из Шанхая» (1948) — фильм Орсона Уэллса по роману Шервуда Кинга, в главных ролях Рита Хейуорт и сам Уэллс. В одной из сцен герой Уэллса приходит в себя после потери сознания и обнаруживает, что находится в комнате смеха.

231

С. 323. «Сиротки бури». Я помню, потому что у Гриффита было кино с таким названием. — «Сиротки бури» (1921) — мелодрама Д. У. Гриффита из времен Французской революции, в главных ролях Дороти и Лилиан Гиш.

232

С. 324. …об одном из текущих проектов Орсона… «Другая сторона ветра»; отснятый материал… находился в четырех городах трех стран. — Один из незавершенных по причине проблем с финансированием проектов Орсона Уэллса — история стареющего режиссера (которого играл Джон Хьюстон), пытающегося снять фильм. Также в картине снимались Клод Шаброль, Питер Богданович и Деннис Хоппер. В 2004 г. Богданович объявил, что сохраняется возможность смонтировать отснятый в 1972 г. материал.

233

«Кто знает, какое зло таится в сердцах людей?.. Тень знает!» — традиционная заставка знаменитой детективной радиопрограммы «Тень», выходившей в 1930–1935 и 1937–1954 гг. В 1937–1938 гг. роль Тени исполнял Орсон Уэллс.

234

С. 327. «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид» (1969) — знаменитый вестерн Джорджа Роя Хилла с Полом Ньюменом и Робертом Редфордом в главных ролях о реальной паре грабителей банков, погибших в Боливии в 1922 г. Одним из консультантов при съемках выступала сестра Буча.

235

С. 344. Дэвид Брюс (Марден Макбрум, 1914–1976) — американский актер, в 1940–1956 гг. снялся в 62 фильмах, главным образом приключенческих.

236

С. 345. …правомерны сравнения… с Хичкоком… или Кэролом Ридом… — Альфред Хичкок (1899–1980) — один из знаменитейших режиссеров XX в., мастер саспенса. Кэрол Рид (1906–1976) — английский режиссер, автор фильмов «Ракитовая аллея» (1936, по Дж. Б. Пристли), «Звезды смотрят вниз» (1939, по А. Кронину), «Третий человек» (1949, по Гр. Грину), мюзикла «Оливер!» (1966) и др.

237

С. 363. …сплетничали о Геди Ламарр… и Кларке Гейбле. — Геди Ламарр (Хедвиг Эва Мария Кислер, 1913–2000) — голливудская звезда австрийского происхождения, прославилась сценой обнаженного купания в чешско-немецком фильме «Экстаз» (1933); ее амплуа были красивые, хладнокровные авантюристки, например, в фильмах «Алжир» (1938) и «Белый груз» (1942); в библейском эпосе «Самсон и Далила» (1949), принесшем 12 миллионов долларов прибыли, играла Далилу. Кларк Гейбл (1901–1960) — американский актер, наиболее известный ролью Ретта Батлера в «Унесенных ветром» (1939).

238

С. 369. Ганна Ральф (1885–1978) — немецкая актриса, популярная в 1920-е гг. Снималась в фильмах «Братья Карамазовы» (1918), «Опиум» (1919), «Елена» (1924), в «Нибелунгах» (1924) Фрица Ланга, в «Фаусте» (1926) Фридриха Мурнау.

239

С. 370. Латенсификация — усиление скрытого изображения в кино и фотографии.

240

С. 372. Мельес, Жорж (1861–1938) — французский пионер кинематографа, автор «Путешествия на Луну» (1902), «Покорения полюса» (1912) и других классических короткометражек; значительно повлиял на Ч. Чаплина, Д. У. Гриффита и других классиков раннего американского кино.

241

С. 373. Кстати, пленка здесь может использоваться только ортохроматическая. — Ортохроматические материалы — фотографические пластинки и пленки, чувствительные не только к ультрафиолетовым и синим лучам, но также к зеленым и желтым; применяются при съемках объектов, в которых отсутствуют детали красного цвета, для микрофотосъемки, репродуцирования черно-белых изображений и др.

242

С. 382. Знаменитый чих Фреда Отта, снятый на пленку Эдисоном… — В 1894 г. Томас Эдисон открыл свой вариант кинотеатра, называвшегося кинетоскоп (см. прим. к с. 79), и фильмы для кинетоскопа снимал сам. Работавший с Эдисоном Фред Отт (1860–1936) обладал внешностью комического актера, и одной из его комических специальностей было чихание. Этот чих и заснял Эдисон для одной из своих короткометражек.

243

С. 387. Боги — т. е. Хамфри Богарт.

244

Жанна Моро (р. 1928) — французская кинозвезда, дебютировала в фильме «Последняя любовь» (1948). Снималась у Луи Маля («Лифт на эшафот», 1958, «Влюбленные», 1958, «Вива Мария!», 1965), у Антониони («Ночь», 1960, и «Там, за облаками», 1995), у Трюффо («Жюль и Джим». 1961, и «Новобрачная была в трауре», 1968), у Орсона Уэллса («Процесс», 1963, и «Полуночные колокола», 1966), у Бунюэля («Дневник горничной», 1964).

245

С. 396. …последователей абраксаса… — Абраксас — слово, составленное из греческих букв, суммарное числовое значение которых составляет 365. Последователи гностика Василида употребляли его как имя собственное для обозначения высшего божества, в число эманаций которого входило 365 небес. Его имя и изображение часто встречалось на геммах и амулетах: существо с человеческим туловищем и петушиной головой, вместо ног — две змеи.

246

Катары — от греч. katharos — «чистый». Еретическая христианская секта, корни которой уходят в глубокую древность. Предшественниками катаров считаются манихейцы, проповедовавшие дуалистическое учение, которое в первом тысячелетии н. э. распространилось на огромной территории от Китая до Испании. Катары известны также под названием альбигойцы — от города Альба на юге Франции, где эта секта процветала в XII–XIII веках н. э.

247

ОИ — Общество Иисуса, иезуиты.

248

С. 402. Мей Уэст (1893–1980) — американская актриса, архетипическая секс-бомба, символ полового раскрепощения в Голливуде тридцатых годов. Наиболее известные фильмы — «Ночь за ночью» (1932), «Я не ангел» (1933), «Энни с Клондайка» (1936), «Каждый день праздник» (1937), «Майра Брекинридж» (1970).

249

С. 407. Бхога — в индуизме чувственное, мирское, материальное или эгоистическое наслаждение.

250

С. 430. …не моложе братьев Пате. — Французский изобретатель Шарль Пате (1863–1957) вместе со своим братом Эмилем основал в 1894 г. в Париже предприятие «Братья Пате», выпускавшее копии фонографов Эдисона; одна из их более поздних разработок, уже для шеллаковых дисков, а не для восковых цилиндров, стала известна как патефон. В 1902 г. братья Пате перекупили патенты братьев Люмьеров и, усовершенствовав конструкцию камеры и состав пленки, развернули кинопроизводство; к 1918 г. около 60 % кинооператоров мира использовали оборудование Пате.

251

С. 432. «Прощай, дрозд» («Bye Bye Blackbird») — популярная джазовая песня, сочиненная в 1926 г. Реем Хендерсоном и Мортом Диксоном, грустная лиричная баллада. Впервые исполнена Джозефиной Бейкер; также исполнялась (в т. ч. как инструментальный номер) Майлзом Дэвисом, Джоном Колтрейном, Ниной Симон, Бенни Гудменом, Оскаром Питерсоном, Ринго Старром, Лайзой Минелли, Роландом Кёрком, Четом Бейкером, Сэмми Дэвисом-мл., Китом Джарретом и т. д., и т. п.

252

С. 433. Пиета — от ит. pieta — оплакивание.

253

С. 435. «…Как мисс Бумби на тумбе». Ты знаешь, что это он имел в виду? — Имеется в виду известный детский стишок из «Стихов матушки гусыни»:

Малютка мисс Бумби

Сидела на тумбе.

Хлебала свою простоквашу.

Но выглянул вдруг

Свирепый паук

И спугнул нашу Бумби, бедняжку.

(Перевод О. Седаковой)

254

С. 438. Бодлер. Два стихотворения. Одно называлось «Сплин», другое (откуда были взяты слова «король изгнанников») — «Литании Сатане». — Шарль Бодлер (1821–1867) — французский поэт, предшественник символизма. Приводившиеся на с. 434 строки из «Сплина» в стихотворном переводе Эллиса звучат так:

Я — кладбище, чей сон луна забыла,

Где черви длинные, как угрызений клуб,

Влачатся, чтоб влачить любезный сердцу труп.

В стихотворении «Литании Сатане» «королем изгнанников» назван Сатана.

255

С. 445. Цвингли, Ульрих (1484–1531) — деятель швейцарской Реформации, в 1520-е гг. провел в Цюрихе реформу церкви и политического строя (в республиканском духе). Погиб в войне между католическими и протестантскими кантонами.

256

С. 453. Мувиола — фирменное название монтажного аппарата.

257

Джоэл Маккри (1905–1990) — американский актер, начал сниматься еще в юности статистом; первая крупная роль — в фильме «Эпоха джаза» (1929). В 1930-е гг. стал одной из популярных кинозвезд, снимаясь у таких знаменитостей, как Сесиль Демилль. После «Вирджинцев» (1946) играл преимущественно в вестернах. В 1950-е гг. выступал на радио и телевидении.

258

Долорес дель Рио (1905–1983) — актриса, родилась в аристократической мексиканской семье; успех пришел к ней после первого же ее фильма — «Иоанна» (1925). Ее репертуар был естественным образом ограничен ролями латинских красавиц. После 1943 г. и романа с Орсоном Уэллсом снималась преимущественно в Мексике.

259

«Райская птица» (1932) — романтическая драма Кинга Видора, продюсер Дэвид Селзник. Джоэл Маккри играет солдата удачи, который на полинезийском острове влюбляется в дочь местного вождя (роль Долорес дель Рио). Их идиллическая любовь обречена: местный обычай требует, чтобы героиня была принесена в жертву вулкану.

260

С. 458. …движения маленькой Ширли Темпл и Билла Робинсона. Это был отрывок из фильма «Самый маленький мятежник»… — О Ширли Темпл см. прим. к с. 171. Билл Робинсон (1878–1949) — американский чернокожий актер, внук раба, начинал как уличный танцор и стал одним из лучших чечеточников мира; в 1935–1938 гг. прославился, снявшись в четырех фильмах вместе с Ширли Темпл. «Самый маленький мятежник» (1935) — семейно-историческая драма Дэвида Батлера, действие которой разворачивается во время Гражданской войны в США; кульминация фильма — аудиенция, которой Вирджиния Кэри (Темпл) и дядюшка Билли (Робинсон) добиваются у президента Линкольна.

261

С. 461. …немые сериалы Луи Фейада — «Фантомас» и «Вампиры». — Луи Фейад (1873–1925) — влиятельный французский режиссер, в кино с 1906 г. Сериал «Фантомас» выпустил в 1913–1914 гг., «Вампиров» — в 1915 г.

262

Четыре фильма братьев Ритц. Два из них я знал — «Один на миллион» и «Горилла». — Эл Ритц (1901–1967), Джимми Ритц (1904–1985), Гарри Ритц (1907–1986) — популярное в 1930-е гг. трио американских комиков. «Один на миллион» (1936) — музыкальная комедия Сидни Лэнфилда с Соней Хени (главная героиня вышедшей через пять лет «Серенады солнечной долины»), «Горилла» (1939) — хоррор-комедия Алана Дуона с Белой Лугоши.

263

С. 475–476. …отвратительные поделки с названиями вроде «Кровавый пир» и «Дьяволицы на колесах»… — «Кровавый пир» (1963) — фильм Хершелла Гордона Льюиса, родоначальник жанра «сплаттер», классика трэша; в 2002 г. Льюис выпустил «Кровавый пир-2». «Дьяволицы на колесах», фильм о банде злобных, сексуально ненасытных байкерш, Льюис выпустил в 1968 г.

264

С. 476. …арестуйте, мол, меня за организацию лос-анджелесской премьеры «Девственной нимфы» Билла Оско и еще раз — за то, что я отважился показать «Мондо трэшо». — «Девственная нимфа» (1970) — эротический фильм Говарда Зима, спродюсированный Биллом Оско; больше известен под названием «Мона». «Мондо трэшо» (1969) — полнометражный дебют короля сюрреалистического трэша Джона Уотерса с Мэри Вивиан Пирс и Дивайном в главных ролях.

265

…со старыми дразнилками вроде «Маньяка» или «Тайн модели»… — «Маньяк» (1934) — кустарный трэш-триллер Дуэйна Эспера по отдаленным мотивам рассказов Эдгара По «Убийство на улице Морг» и «Черный кот». «Тайны модели» (1940) — фильм Сэма Ньюфилда о девушке, которая, чтобы собрать денег матери на лечение, начинает позировать скульпторам и погружается в богемную пучину.

266

«Глубокая глотка» (1972) — знаменитый порнофильм Джерарда Дамиано с Линдой Лавлейс в главной роли, собравший в прокате 600 миллионов долларов; исторически первое хард-порно, вышедшее в широкий прокат.

267

С. 477. …«Кинг-Конг», «Могучий Джо Янг» и «Годзилла». — В 1933 г. Мериан Купер и Эрнест Шедсак сняли фильм об огромной обезьяне — «Кинг-Конг», архетипическое «monster movie» (известны два римейка — 1976 и 2005 гг.); в 1949 г. они же (правда, Купер выступал только сценаристом) выпустили «Могучего Джо Янга» — фильм также об огромной обезьяне, но доброй (в 1998 г. вышел римейк). «Годзилла» (1954) — фильм японского режиссера Исиро Хонды о разбуженном ядерными испытаниями гигантском ящере, получивший в 1955–1975 гг. 14 продолжений; также выходили два римейка — японский же (1985) и американский (1998).

268

…вестерны Скотта-Брауна и ретроспективы Бешеного Билла Эллиота. — Рэндольф Скотт (1903–1987) — звезда вестернов, уступал в популярности разве что Джону Уэйну. Гарри Джо Браун (1890–1972) — продюсер; в 1951–1962 гг. Рэндольф Скотт работал почти исключительно с ним. Билл Эллиот (1903–1965) — звезда вестернов: прославился главной ролью в киносериале «Большие приключения Бешеного Билла Хикока» (1938), после чего стал именоваться «Бешеным» Биллом Эллиотом.

269

…пятнадцать серий «Флэша Гордона», «Зеленый шершень» и «Бэтмен». — Флэш Гордон — герой фантастических комиксов, выходивших с 1934 г., и трех основанных на них киносериалов — 1936, 1938 и 1940 гг.; Флэш Гордон борется с Мингом Безжалостным с планеты Монго, герою помогают его невеста Дейл Арден и безумный ученый Ганс Царков. «Зеленый шершень» — герой двух киносериалов 1940 и 1941 гг., основанных на выходившем с 1936 г. одноименном радиосериале по сценарию Фрэн Страйкер и Джорджа У. Трендла о Бритте Рейде, издателе газеты «Дейли сентинел» (и внучатом племяннике Джона Рейда, «Одинокого рейнджера» — героя предыдущего сериала Страйкер-Трендла), под маской зеленого шершня борющегося с преступностью в свободное от основной работы время; в телесериале-римейке 1966–1967 гг. роль его помощника корейца Като исполнял Брюс Ли. Бэтмен — герой мегапопулярных комиксов Билла Фингера и Боба Кейна, выходивших с 1939 г., и основанного на них киносериала 1943 г., не говоря уж об огромном количестве продолжений вплоть до наших дней.

270

…«Бешеный сорняк», «Кокаиновые дьяволы», «Косяковое безумие». — «Бешеный сорняк» (1949) — фильм Сэма Ньюфитда, также известный под названием «Ей следовало сказать нет», в главной роли — Лила Лидс, годом раньше арестованная с Робертом Митчумом за употребление марихуаны. «Кокаиновые дьяволы» (1935) — фильм Уильяма О'Коннора, также известный под названием «Темп, который убивает», римейк его же одноименной картины 1928 г. о девушке из тихого городка, влюбляющейся в торговца наркотиками, который ее и подсаживает. «Косяковое безумие» (1936) — фильм Луи Ганье, также известный под названиями «Наркоман», «Одурманенная молодежь», «Любовное безумие», «Скажите вашим детям» и «Жгучий вопрос», еще один пример антинаркотической пропаганды 1930-х гг.; в 1960-х гг. стал популярен как комедия.

271

С. 478. Ларри, Курчавый и Мо — имена Трех придурков, см. прим. к с. 9.

272

…Сэмюелы Аркоффы со своими «Девушками гонщиков» и «Юными оборотнями». — Сэмюел Аркофф (1918–2001) — американский продюсер, в 1954 г. основал с Джеймсом Николсоном студию «Америкэн интернэшнл пикчерс», специализировавшуюся на фильмах категории «Б» для молодежи, и 25 лет возглавлял ее. «Девушка-гонщица» (1956) — фильм Лесли Мартинсона с Лори Нельсон в главной роли, «Я был юным оборотнем» (1957) — фильм Джина Фаулера-мл. с Майклом Лэндоном в главной роли.

273

…Веры Грубы Ралстон, Адели Йергенс… — Вера Груба Ралстон (1919–2003) — чешская фигуристка, в 1939 г. приехала в США выступать в ледовом театре; была приглашена в Голливуд и снялась в 26 фильмах, особого успеха не имевших. Адель Йергенс (1917–2002) — американская актриса, начинала работать в кордебалете, в 1944 г. заключила контракт с «Коламбиа Пикчерс», снималась в комедиях; в 1949 г. вышла замуж за актера Гленна Лангана, с которым снялась в нескольких фильмах в 1950-е гг.

274

С. 479. …жуткая трилогия с Розмари Лапланш в главной роли; первая ее часть называлась «Дочь дьявольской летучей мыши»… — Розмари Лапланш (1923–1979) — «мисс Калифорния» 1940 и 1941 гг., «мисс Америка» 1941 г.; сниматься начала с 1937 г. В фильме Фрэнка Уисбара «Дочь дьявольской летучей мыши» (1946) играет невинную девушку, которую злодей-психиатр заставляет поверить, что она — убийца.

275

С. 480. Как Бастера Крэбба и Чарли Мидлтона. — См. прим. к с. 271–272.

276

С. 482…крутил полную чушь под названием «План девять из открытого космоса». В этом фильме сыграл свою последнюю роль Бела Лугоши — он умер в разгар съемок. — «План девять из открытого космоса» (1956) — фантастический фильм Эда Вуда («худшего режиссера всех времен и народов»), самая известная его работа, классика трэша.

277

С. 483. …капитан Марвел устраивает взбучку Скорпиону. — Герои киносериала «Капитан Марвел» (1941), основанного на популярном комиксе, выходившем с 1940 г.

278

С. 485. …словно Олсен выплеснул ведро краски на Джонсона… — Оле Олсон (1892–1963) и пианист Шик Джонсон (1891–1962) — дуэт бурлескных комиков, на эстраде с 1914 г., в 1930-1940-х гг. снимались в кино: «Пятьдесят миллионов французов» (1931), «Сельские джентльмены» (1936), «Сумасшедший дом» (1943) и др.

279

С. 485–486. …придется нам позвать на защиту форта Чарльтона Хестона. — Чарльтон Хестон (р. 1924) — американский актер, у которого лицо, как говорили, словно высечено из камня. Роли ему предлагали соответствующие — Микеланджело, Бен-Гур, Моисей. Снимался в фильмах «Грандиознейшее представление на земле» (1952), «Десять заповедей» (1956), «Печать зла» (1958), «Бен-Гур» (1958), «Планета обезьян» (1968) и др.

280

С. 486. «Мальдорор Продакшнс» — от «Песен Мальдорора» (1869) — предвосхитившего сюрреализм авангардного произведения франко-уругвайского автора Лотреамона (Изидор-Люсьен Дюкасс, 1846–1870).

281

С. 487. …серость всех этих «Девушек из Челси» и грязные фантазии «Розовых фламинго»? — «Девушки из Челси» (1966) — экспериментальный фильм Энди Уорхола; имеется в виду не лондонский район Челси, а одноименный нью-йоркский отель, с 1920-х гг. служивший пристанищем для художественной и литературной богемы. «Розовые фламинго» (1972) — фильм мастера сюрреалистического трэша Джона Уотерса с тучным трансвеститом Дивайном в главной роли (реплика в предыдущуем абзаце о «тучном трансвестите, который ест щенячьи экскременты» относится именно к «Розовым фламинго»).

282

С. 488. …картины ночного показа… — фильмы, рассчитанные на очень узкую аудиторию.

283

…наслаждаясь…Куросавой и Кобаяси. — Акира Куросава (1910–1998) — классик японского кино, автор фильмов «Расёмон» (1951), «Семь самураев» (1954), «Паучий замок, или Трон в крови» (1957), «Красная борода» (1965), «Дерсу Узала» (1975), «Тень воина» (1980), «Смута» (1985) и др. Масаки Кобаяси (1916–1996) — японский режиссер, в 1959–1961 гг. экранизировал в шести сериях антивоенную эпопею «Условия человеческого существования»; среди других фильмов — «Харакири» (1962), «Кайдан» (1964), «Окаменелость» (1975).

284

С. 490. …изображения Пола Уайтмена, дирижирующего многотысячным оркестром… Амоса и Энди, Руди Валли и «Эскимосов клуба Клико», вещающих миру через новые сеточные микрофоны. — Пол Уайтмен (1890–1967) — руководитель самого популярного в 1920-е гг. американского джазового оркестра, герой фильма «Король джаза» (1930). Амос и Энди — негры, герои мегапопулярной юмористической радиопередачи 1928–1956 гг. и телесериала 1951–1953 гг. Руди Валле (1901–1986) — популярный в 1930-е гг. певец, саксофонист, руководитель оркестра; в 1929–1981 гг. снялся в 40 фильмах. «Эскимосы клуба Клико» — оркестр банджоистов под управлением Гарри Резера, выступавший в 1925–1935 гг. со своей радиопрограммой, которая спонсировалась производителем имбирного пива «Клико».

285

…портреты…Мэри Пикфорд, Эла Джолсона. — Мэри Пикфорд (1893–1979) — голливудская звезда, выступала на Бродвее с 14 лет, в кино дебютировала у Д. У. Гриффита (и познакомила его со своей подругой Лилиан Гиш), снималась в фильмах «Розита» (1923), «Дороти Вернон из Хеддон-холла» (1924), «Кокетка» (1929), «Секреты» (1933) и др.; в 1919 г. Чаплин, Пикфорд, Дуглас Фэрбенкс (муж Пикфорд) и Гриффит организовали студию «Юнайтид Артистс». Эл Джолсон (Аса Йоэльсон, 1886–1950) — популярный в США эстрадный певец, исполнитель главной роли в фильме «Певец джаза» (1927), в котором впервые использовалась синхронизация звука и артикуляции.

286

…«Пение под дождем», «Хороший кораблик леденец» и «Сорок вторая улица». — «Пение под дождем» — песня Насио Херба Брауна и Артура Фрида из одноименного киномюзикла, поставленного Стэнли Доненом и Джином Келли в 1952 г. «Хороший кораблик леденец» — песня Ричарда Уайтинга из фильма Дэвида Батлера «Яркие глаза» (1934), исполненная Ширли Темпл. «Сорок вторая улица» — песня Гарри Уоррена из одноименного фильма, поставленного Ллойдом Бэконом в 1933 г.

287

С. 491. …соперничая по производительности с нью-йоркской «Фабрикой» Энди Уорхола… — Энди Уорхол (Эндрю Вархола, 1928–1987) — американский художник чешского происхождения, стоявший у истоков поп-арта, а также кинорежиссер-экспериментатор. «Фабрика» — нью-йоркская студия Уорхола, основанная в ноябре 1964 г.

288

Film maudit — «проклятый фильм» (фр.); так принято называть фильмы, имеющие сомнительную репутацию.

289

С. 492. Линда Лавлейс (1949–2002) — актриса, сыгравшая главную роль в одном из самых знаменитых порнофильмов — «Глубокая глотка» (1972). (См. прим. к с. 476.)

290

С. 493. «Техасская резня бензопилой» (1974) — фильм Тоуба Хупера, классика жанра «сплаттер» (особо кровавая разновидность хоррора). Имел несколько продолжений, в 2003 г. был выпущен римейк.

291

С. 494. И что за страшный зверь, чей час уж пробит, / Влачится к Вифлеему быть рожденным? — из стихотворения У. Б. Йейтса (1865–1939) «Второе пришествие» (1916):

Кружась все шире в ветреной спирали,

Сапсан услышит властный зов едва ли.

Все рушится; не держит середина,

Анархия — в миру; и, как лавина.

Безудержен прилив кроваво-темный,

И чистота повсюду захлебнулась.

В безверии все лучшее, и в страстном

Всё худшее трепещет напряженье.

Конечно, откровенье недалеко;

Пришествие Второе — недалеко.

Пришествие! Едва лишь это слово

Произнеслось, как необъятный образ,

Рожденный Людским Духом, взор встревожил:

В пустыне — львинотелая фигура,

С обличьем человеческим, со взглядом

Пустым, безжалостным, как солнце, водит

Медлительными бедрами; вокруг

Нее мелькают тени злобных птиц.

И снова тьма. Но мне теперь известно,

Что двадцать в дреме каменной столетий

Превращены в кошмар у колыбели;

И что за страшный зверь, чей час уж пробил,

Влачится к Вифлеему быть рожденным?

(Перевод Бориса Лейви)

292

С. 498. «Шоу ужасов Рокки Хоррора» (1975) — фильм Джима Шармена, культовая экранизация культового рок-мюзикла Ричарда О'Брайена (1973); апофеоз «высокого кэмпа».

293

…картину вроде «Крота» Ходоровского… — «Крот» (1970) — выпущенный в Мексике постмодернистский вестерн знаменитого киноавангардиста чилийского происхождения Алехандро Ходоровского (р. 1929), он же исполнил в фильме главную роль. Название картины представляет собой метафору киноандерграунда 1960-х гг., начинающего «вылезать на поверхность» и получать сравнительно широкое признание.

294

С. 499. «Ночь живых мертвецов», «Волшебник крови». — «Ночь живых мертвецов» (1968) — культовый фильм ужасов Джорджа Ромеро, черно-белая, низкобюджетная и очень вольная экранизация романа Ричарда Матесона «Я легенда» (1954). «Волшебник крови» (1970) — фильм Хершелла Льюиса (см. прим. к с. 476) о фокуснике, планирующем устроить бойню во время сеанса массового гипноза.

295

С. 501. «Психоз» (1960) — знаменитый триллер Альфреда Хичкока, экранизация одноименного романа Роберта Блоха. В 1983 и 1986 гг. получил два продолжения, в 1998 г. Гас ван Сент снял римейк.

296

Джанет Ли (1927–2004) — американская актриса, исполнительница одной из главных ролей в «Психозе»; в 1949–1962 гг. была замужем за Тони Кертисом. Также снималась у Орсона Уэллса в «Печати зла» (1958), у Джона Франкенхаймера в «Маньчжурском кандидате» (1962) с Фрэнком Синатрой и др.

297

«Незнакомцы в поезде» (1951) — триллер Хичкока, экранизация вышедшего годом раньше одноименного дебютного романа Патрисии Хайсмит.

298

С. 504. «Печаль и сострадание» (1969) — документальный четырехчасовой фильм французского режиссера Марселя Офюльса, скандальное исследование немецкой оккупации и французского коллаборационизма глазами рядового француза; имеет подзаголовок «Хроника французского города времен оккупации».

299

С. 508. «2001» — то есть «2001: Космическая одиссея» (1968) — знаменитый научно-фантастический фильм Стэнли Кубрика по сценарию Артура Кларка.

300

«Звуки музыки» (1965) — мюзикл Роберта Уайза (см. прим. к с. 319) с Джулией Эндрюс в главной роли.

301

С. 513. Черная дыра Калькутты — карцер калькуттской тюрьмы Форт-Уильям размером 5,5 на 4,25 м, куда в ночь на 20 июня 1756 г. по приказу бенгальского набоба Сураджа Доула были заперты 146 человек; наутро в живых осталось 23.

302

С. 514. «Дей-гло» — фирменное название косметических средств, использующих флуоресцирующие краски.

303

С. 517. «МГ» — марка спортивных автомобилей.

304

С. 521. …это задание немного напоминало отправку Стенли на поиски Ливингстона… — Дэвид Ливингстон (1813–1873) — шотландский миссионер и знаменитый исследователь Африки; его именем назван город в юго-западной Замбии на реке Замбези, у открытого им водопада Виктория. Отправившись в 1866 г. на поиски истоков Нила, пропал и был найден в 1871 г. на озере Танганьика американским журналистом Генри Мортоном Стэнли (Джон Роулендс, 1841–1904), который приветствовал его фразой, вошедшей в анналы: «Доктор Ливингстон, полагаю?»

305

С. 522. Клузо, Анри Жорж (1907–1977) — французский режиссер, мастер психологического триллера, автор фильмов «Ворон» (1943), «Набережная Орфевр» (1947), «Плата за страх» (1952), «Дьяволицы» (1955), «Шпионы» (1957), «Истина» (1960) и др.

306

С. 528. «Форест-Лон» — кладбище в Лос-Анджелесе, официально называющееся Мемориальный парк «Форест-Лон»; известно своими могильными памятниками, включающими и копии знаменитых и всемирно известных скульптур.

307

С. 529. Святой Иаков из Моле. <…> Слушайте, ведь так звали главного тамплиера. — Жак Бернар Моле (1243–1314) — последний великий магистр ордена тамплиеров, под пыткой признал за собой и орденом многочисленные преступления; сожжен на костре.

308

С. 533. Вуди Вудпеккер — дятел, герой мультфильмов Уолтера Ланца, выходивших с 1941 г.; отличался характерным пронзительным смехом (озвучивала его Грейси Ланц — жена Уолтера).

309

С. 539. Игги Поп (р. 1947) — известный американский музыкант, со своей детройтской группой The Stooges явился в конце 1960-х гг. одним из праотцов панка; в 1970—1980-х гг. сотрудничал с Дэвидом Боуи; до сих пор более чем бодр.

310

С. 545. Маркион — один из виднейших теоретиков гностицизма (II в. н. э.), его труды оказали большое влияние на формирование манихейства.

311

С. 554. Анк — египетский крест, Т-образная фигура с кольцом наверху, являвшаяся в Египте символом жизни.

312

С. 557. Барстоу — город в Калифорнии.

313

С. 571. Капитан Кидд — Уильям Кидд (1645–1701) — знаменитый английский пират; в США ассоциируется в первую очередь с актером Чарльзом Лафтоном, исполнявшим главную роль в фильме Роуленда Ли «Капитан Кидд» (1945).

314

С. 573. Если бы Папе Иннокентию (хорошенькое имечко для такого человека!) и его прихлебателям дали волю, то на земле не осталось бы ни одного еретика. — Папа Иннокентий III (1198–1216) вел энергичную борьбу с катарами, или альбигойцами, или манихеями. По-английски имя Иннокентий звучит и пишется так же как прилагательное «невинный» — innocent, отсюда и ирония: «хорошенькое имечко».

315

С. 574. «Си-минус» — по системе оценок, принятой в американских университетах, «Си-минус» означает оценку, ближайшую к неудовлетворительно.

316

Сэм Фуллер. Вот настоящий мужской режиссер. «Штыки примкнуть!» — вы видели? — Сэмюэль Фуллер (1911–1997) — американский сценарист и режиссер, оказавший влияние на Мартина Скорсезе, Квентина Тарантино, Джима Джармуша и др.; в 1994 г. Аки Каурисмяки выпустил документальную картину «Тигреро: Фильм, который так и не был сделан», где Джармуш интервьюирует Фуллера о недоснятом 40 лет назад в Бразилии фильме об охотнике на ягуаров. «Штыки примкнуть!» (1951) — его фильм о корейской войне, экранизация романа Джона Брофи.

317

Дьенбьенфу. Черт побери, нельзя сдаваться только потому, что ты проиграл. — Дьенбьенфу — крепость во французском Индокитае, вокруг которой развернулось главное сражение Франко-вьетнамской войны. Французский главнокомандующий занял выгодную, с его точки зрения, позицию в долине шириной три и длиной шесть миль, где сосредоточил 14 000 солдат с артиллерией. Однако вьетнамцы блокировали французский корпус, вывели из строя посадочные полосы и, стягивая кольцо окружения, вели непрерывный обстрел французских позиций. В мае 1954 г. французы капитулировали, потеряв более 2200 чел. убитыми и более 5100 ранеными, около 6000 попали в плен. Потери вьетнамцев в этой операции составили около 8000 убитыми и 15 000 ранеными. Два месяца спустя Вьетнам по международному соглашению был разделен на Демократическую Республику Вьетнам на севере и Республику Вьетнам на юге.

318

С. 575. Ультима Туле — крайняя северная земля в древнегреческой географии.

319

С. 576. Лангедок — историческая область на юге Франции, главный город — Тулуза. Слово «Лангедок» появилось в XIII в. (от названия языка обитателей этой территории — la langue d'oc).

320

Parfait — в переводе с французского «совершенный», так называли себя катары, прошедшие обряд инициации.

321

С. 577. Собственность еретиков переходила к церкви…к церкви и королю Филиппу, так называемому Филиппу Красивому. — Филипп IV (1268–1314) — французский король с 1285 г., из династии Капетингов. Ирония состоит в том, что английское прозвище Филиппа — the Fair — имеет значение не только «красивый», но и «справедливый».

322

С. 580. Эйми Семпл Макферсон (1890–1944) — известная евангелистка, жившая в 1920–1940 гг. в Южной Калифорнии. Ее храм под названием «Ангелус» в лос-анджелесском Эхо-парке был широко известен в Америке главным образом благодаря ее «иллюстрированным проповедям», которые она ставила, как в театре.

323

Фамилия этих людей была Физер, а не Берд. — Берд, то есть Bird, по-английски означает птица, а Физер (Feather) — перо. Чеховская «лошадиная фамилия».

324

Consolamentum — утешение на латыни; совершенные получали Духа Святого путем наложения рук.

325

С. 581. …упоминаниями эонов, плером и пустот… — термины гностического учения, усвоенные манихейцами. Так зоны (от греч. aion — век) — это пять частей области света и пять частей области мрака, плерома (полнота) — духовное царство или царство света.

326

С. 585…чтобы сойти за твою разлюбезную лавку древностей… — намек на роман Ч. Диккенса «Лавка древностей» (1841).

327

…Джинджер Роджерс, собираясь в Рио… — Джинджер Роджерс (1911–1995) — американская актриса и танцовщица; первый фильм, в котором она снялась с Фредом Астером, назывался «Полет в Рио» (1933).

328

С. 587. Сизигий — от греч. syzygia (соединение, пара): общее название двух фаз Луны — новолуния и полнолуния.

329

С. 588. «Король-бродяга» — оперетта американского композитора Рудольфа Фримля о Франсуа Вийоне, впервые поставленная в 1915 г.; экранизировалась в 1930 и 1956 гг.

330

С. 590. …вошли в глубину вод, в самую глубину. — См. псалом 68:2: «Я погряз в глубоком болоте, и не на чем стать; вошел во глубину вод, и быстрое течение их увлекает меня».

331

С. 599. Высокая церковь — ветвь англиканства, близкая к католичеству.

332

С. 600. Марк Аврелий (121–180) — римский император (со 161 г.) из династии Антонинов, а также мыслитель, представитель позднего стоицизма.

333

Ориген (ок. 185–253) — христианский теолог, философ, филолог, оказавший большое влияние на формирование христианской догматики. Соединяя платонизм с христианским учением, отклонялся от ортодоксального церковного предания, что привело впоследствии (543) к осуждению идей Оригена как еретических. Был заключен в тюрьму во время гонений на христиан и умер после пыток.

334

С. 601. …к дням Заратустры. — Заратустра (между X и VI вв. до н. э.), пророк и реформатор древнеиранской религии, получившей название зороастризм.

335

С. 604. Бедлам — просторечное название лондонской больницы Марии Вифлеемской — первой психиатрической лечебницы в Англии.

336

С. 616. Если бы кто и смог меня убедить, что «Пески Иводзимы» лучше «Великой иллюзии»… — «Пески Иводзимы» (1949) — фильм Алана Дуона о сержанте (его играет Джон Уэйн), готовящего к боевым действиям новобранцев; новобранцы его ненавидят, но, оказавшись в реальных боевых действиях на Иводзиме, признают его правоту. «Великая иллюзия» (1937) — фильм Жана Ренуара о французских летчиках, попадающих в Первую мировую войну в немецкий лагерь для военнопленных.

337

С. 618. «Духовные упражнения» святого Игнатия Лойолы — Игнатий Лойола (1491–1556) — основатель ордена иезуитов в 1540 г. «Духовные упражнения» (1548) — написанный им курс духовных упражнений и правил, необходимых иезуиту.

338

С. 619. Флипбук — блокнот, при быстром пролистывании которого возникает иллюзия движения нарисованных на страничках фигурок.

339

С. 630. Сэмюэл Беккет (1906–1989) — выдающийся франко-ирландский писатель и драматург, модернист и постмодернист, один из основоположников драмы абсурда.

340

Маркиз де Сад (Донасьен Альфонс Франсуа де Сад, 1740–1814) — французский писатель, снимавший в своих произведениях — «Жюстина», «Философия в будуаре» и др. — все моральные, культурные и социальные нормы и запреты, превращая человека в биологический механизм; значительную часть жизни провел в тюрьме и лечебнице для душевнобольных.

341

С. 635. Уоррен Битти (р. 1937) — звезда Голливуда, снимался в фильмах «Бонни и Клайд» (1967), «Маккейб и миссис Миллер» (1971), «Шампунь» (1975), «Дик Трейси» (1990), «Багси» (1991) и др.

342

Ричард Гир — знаменитый актер и практикующий буддист, снимался в фильмах «Американский жиголо» (1980), «Офицер и джентльмен» (1982), «Красотка» (1990) и др.

343

С. 642. Роже, Питер Марк (1779–1869) — английский врач и филолог, автор «Тезауруса английских слов и выражений» (1852) — английского словаря синонимов, изобретатель одного из вариантов логарифмической линейки; известен также своими трудами по медицине.

344

С. 669. …богемный стиль парижского левобережья… — Левый берег Сены в Париже давно считается местом обитания художественной интеллигенции; кроме того, это район многочисленных учебных заведений, включая Сорбонну.

345

С. 672. «Сало́» — «Сало́, или 120 дней Содома» (1975) — фильм Пьера Паоло Пазолини (1922–1975), экранизация неоконченного романа маркиза де Сада, действие которого перенесено в 1945 г., когда режим Муссолини доживал свои последние дни (так называемая «республика Сало́» на севере Италии).

346

Карл Орф (1895–1982) — немецкий композитор, педагог. Автор ряда сценических произведений — триптиха «Триумфы» (1937–1953: «Кармина Бурана», «Катулли Кармина», «Триумф Афродиты»), музыки для детей.

347

С. 673. «Пение под дождем» (1952) — мюзикл Стэнли Донена и Джина Келли, история из жизни киноактеров времен немого кино: непростой любовный треугольник, отношения внутри которого осложняются тем, что грядет эра звукового кино, что чревато катастрофой для «безголосых».

348

С. 681. Святой Франциск — Франциск Ассизский (1182–1226) — учредитель нищенствующего ордена, названного его именем, идею бедности возвел в жизненный идеал; в 1228 г. канонизирован.

349

С. 686. …врата ада не одолеют ее… — Матфей, 16:18.

350

С. 687…бумаги, относящиеся к сделкам папства с домом Фуггеров… — Фуггеры — крупнейший купеческий и банкирский дом Южной Германии в XV–XVII вв.; ссужали деньгами Габсбургов, за это получали право на эксплуатацию серебряных и медных рудников в Тироле и Венгрии, однако в 1570-х гг. произошло государственное банкротство Испании, и Фуггеры потеряли огромные деньги.

351

Сговор с венецианским дожем во времена скандального Четвертого крестового похода. — Четвертый крестовый поход (1202–1204), организованный по инициативе Папы Римского Иннокентия III, был направлен (главным образом усилиями венецианского купечества) против Византии, на части территории которой после захвата крестоносцами Константинополя была создана Латинская империя (1204–1261).

352

С. 690. «Ведь завтра будет новый день». — Слова Скарлет в финале «Унесенных ветром».

353

С. 692. «Колесо дьявола» — так Oculus Dei назвали изобретение Хорнера… — см. примечание к с. 75.

354

С. 700. Ложь Гитлера была гигантской… — Ср. известное высказывание Геббельса: «Чем ложь грандиозней, тем легче ей верят».

355

С. 714. Трюффо использует ее в «Шантрапе». — «Шантрапа» (1958) — короткометражный фильм Франсуа Трюффо о подростках, у которых начинают просыпаться сексуальные инстинкты, и они забавляются, сея панику среди взрослых.

356

С. 728. «Рождение нации» (1915) — знаменитый фильм Д. У. Гриффита о Гражданской войне в США 1861–1865 гг. и послевоенной «Реконструкции» Юга; в картине отмечали признаки явной симпатии к Ку-клукс-клану.

357

С. 737. Около Тулузы. <…> Оттуда этот бедный горбун-художник на коротких ножках. — Имеется в виду Анри де Тулуз-Лотрек (1864–1901) — знаменитый французский художник и график.

358

С. 739. …Джимми Стюарт, Кэри Грант… — Джимми Стюарт (1908–1997) — американский актер, играл у Хичкока в фильмах «Веревка» (1948), «Человек, который слишком много знал» (1956) и «Головокружение» (1958). Кэри Грант (1904–1986) — американский актер, играл у Хичкока в фильмах «Подозрение» (1941), «Дурная слава» (1946), «Поймать вора» (1955), «К северу через северо-запад» (1959).

359

С. 760. Как этот любезный простофиля из «Третьего человека», которого играет Джозеф Коттен. — См. прим. к с. 315.

360

С. 781. Хут Гибсон (1892–1962) — американский актер, с 16 лет выступал на родео, а вскоре начал работать в кино статистом и каскадером. В 1917 г. стал сниматься в вестернах у режиссера Джона Форда и едва ли не до середины 1930-х гг. считался в американском кино «ковбоем номер один».

361

С. 784. …«Хрустальный век» Хадсона, «Занони» Булвера-Литтона, несколько детективов Раймонда Чандлера и, к счастью, сборник С. Дж. Перельмана… — Уильям Г. Хадсон (1841–1922) — английский писатель и ученый-натуралист, автор романов «Хрустальный век» (1887), «Зеленая усадьба» (1904) и др. Эдуард Булвер-Литтон (1803–1973) — разносторонний английский писатель, автор исторических, фантастических, философских, социально-великосветских романов; «Занони» (1842) — повествует о розенкрейцерах. С. Дж. Перельман (1904–1979) — известный американский юморист, в 1930-е гг. писал скетчи для братьев Маркс, друг и шурин Натанаэля Уэста.

362

…на пути отсюда и в вечность. — Намек на военный роман американского писателя Джеймса Джонса «Отсюда и в вечность» (1951); строго говоря, это название следует переводить как «Отныне и вовек».

363

С. 785. Потухли огни… — последняя строфа стихотворения Э. По «Червь-победитель», перевод Валерия Брюсова.

364

С. 787. Альфред Кубин (1877–1959) — австрийский писатель и художник-экспрессионист, автор романа «Другая сторона» (1909). Иллюстрировал произведения Э. По, А. Стриндберга, О. Уайльда. В своем творчестве пытался проникнуть в подсознательный мир человека.

365

С. 789. …«Мумия» Карла Фройнда… «Черный кот» Эдгара Ульмера… — «Мумия» (1932) — классический фильм ужасов Карла Фройнда, в главной роли Борис Карлофф; известны римейки 1959 и 1998 гг. «Черный кот» (1933) — классический фильм ужасов Эдгара Ульмера (см. прим. к с. 207), в главных ролях Борис Карлофф и Бела Лугоши.

366

С. 800. …Браунинг со своими уродами. — Тод Браунинг (1880–1962) — американский режиссер, начинал клоуном в бродячем цирке, в кино дебютировал в 1914 г. Прославился фильмами «Дракула» (1931) с Белой Лугоши и «Уроды» (1932), в котором снимались настоящие балаганные уроды.

367

С. 805. Джозефин Бейкер. «Зузу». — Джозефин Бейкер (1906–1975) — американская чернокожая актриса и певица (см. прим. к с. 432), начинала выступать в бродячей труппе в Сент-Луисе, в 17 лет уехала в Париж, где и прославилась; снималась в кино; во время немецкой оккупации участвовала в движении Сопротивления, после войны занялась благотворительной деятельностью, а в 1961 г. была удостоена ордена Почетного легиона. «Зузу» (1934) — музыкальный фильм Марка Аллегре по роману Ж. Абатино: Бейкер играла прачку, которая подменяла заболевшую эстрадную диву и в один день становилась звездой.

368

Le jazz hot — горячий джаз (фр.), разновидность диксиленда.

369

С. 807. …«Наблюдения» Пита Смита… стояли вперемешку со старыми киножурналами, географическими фильмами, «Маршем времени». — Пит Смит (1892–1979) — американский продюсер, известный своей работой на студии «МГМ» в 1931–1954 гг., где выпустил больше ста одночастевых документальных фильмов на самые разные темы — от жизни животных до проблем науки, а также возглавлял рекламный отдел; трижды получал «Оскара» — в 1938 и 1941 гг. за конкретные короткометражки, а в 1954 г. почетного «Оскара» — по совокупности заслуг. «Марш времени» — знаменитый американский новостной киножурнал, выходивший в США в 1935–1951 гг.; о его радиоварианте см. прим. к с. 317.

370

«Беспризорные мальчишки» — поставленная в 1935 г. пьеса, принадлежащая исследователю американских трущоб сценаристу Сидни Кингсли (1906–1995). По ней были поставлены два киносериала — в 1930-е и в 1940-1950-е гг., под названием «Ребята с Бауэри-стрит», с Ханцем Холлом и Лео Горси в главных ролях.

371

Вы, может, слышали про «Роудраннера» — есть такая глупая птичка. — Мультсериал про Роудраннера («Птичку-бегунка») и Койота выпускался Чаком Джонсом и Майклом Мальтизом в 1949–1966 гг. Ни одна из серий не имела ни завязки, ни развязки и строилась как череда коротких минималистично-фарсовых эпизодов, разворачивающихся в условно-минималистичной обстановке: Койот гоняется за птичкой по пустыне и каждый раз сам же попадает в собственнолапно вырытую яму.

372

Ран Ран Шоу (р. 1907) — гонконгский продюсер, в 1955–1985 гг. выпустил более 60 фильмов — главным образом боевики (однако в 1982 г. выступил помощником продюсера при постановке Ридли Скоттом «Бегущего по лезвию бритвы»).

373

С. 809. …Просперо в своем островном изгнании. — Имеется в виду бывший миланский герцог, а теперь могущественный маг, герой пьесы У. Шекспира «Буря».

374

С. 811. Великая Блудница — библейское выражение, см. Откровение, 17:1.

375

С. 812. …это ли не цель желанная? — слова Гамлета из монолога «Быть или не быть» (в переводе Б. Пастернака).

376

С. 813. «Хиросима, любовь моя» (1959) — знаменитый фильм Алена Рене по сценарию Маргерит Дюрас, в главных ролях Эммануэль Рива и Эйдзи Окада; лауреат нескольких премий, в т. ч. «Оскара».

377

Liebestod — «Либестод», или в переводе с немецкого любовь-смерть, — название одной из частей оперы Р. Вагнера «Тристан и Изольда» (1857–1859).

378

…следовать примеру Оригена. — Согласно некоторым сведениям, Ориген сам подверг себя кастрации, за что был осужден церковью.

379

С. 814. Vanitus vanitatum — латинский перевод (в полном виде: Vanitus vanitatum — et omnia vanitas) известного изречения Екклезиаста: «Суета сует — все суета!» (см. Еккл 1:2).

380

С. 818. Любич, Эрнст (1892–1947) — первый из немецких кинорежиссеров, перебравшихся в Голливуд (1922). Прославился утонченными комедиями нравов, явился первым, кто использовал песни как составную часть кинематографического действия. Наиболее известные его постановки: «Кукла» (1919), «Свадебный круг» (1924), «Веселая вдова» (1934), «Ниночка» (1939), «Быть или не быть» (1942).

381

С. 823. «Цилиндр» (1935) — мюзикл Марка Сандрича с Фредом Астером и Джинджер Роджерс, один из самых известных фильмов дуэта.

382

С. 837. …три дня вырезал Бригитту Хелм из «Метрополией» Фрица Ланга — Бригитта Хелм (Бригитт Ева Гизела Шитгенхелм, 1906–1996) — немецкая актриса, ставшая звездой, исполнив одну из главных ролей в «Метрополисе» Фрица Ланга. В 1935 г., после прихода Гитлера к власти, перебралась в Швейцарию и в кино больше не снималась.

383

Уильям С. Харт (1870–1946) — американский актер и режиссер, дебютировал в кино в 1914 г., снимался главным образом в вестернах, многие из которых поставил сам. Пик популярности Харта приходится на конец 1910-х — начало 1920-х гг. Закончил сниматься в 1925 г.

384

Жало гада, клюв совенка, хвост и лапки ящеренка. — Компоненты ведьмовского варева в «Макбете» У. Шекспира (акт IV, сц. 1). Перевод М. Лозинского.

385

С. 838. На халифе в «Багдадском воре» — кажется, это Конрад Вейдт, да? — Немецкий актер Конрад Вейдт (1893–1943) играл злого визиря Джафара в «Багдадском воре» (1940) — поставленном Людвигом Бергером и Майклом Пауэллом римейке одноименного фильма Рауля Уолша 1924 г.

386

«Умберто Д.» (1952) — известный фильм итальянского неореалиста Витторио де Сика, рассказывает о трагедии одинокой, нищенской старости; главную роль (Умберто Доменико Феррари) играет Карло Баттисти.

387

С. 843. «Откровенно говоря, моя дорогая, мне на это просто наплевать». — Эти слова Ретт Батлер, герой фильма «Унесенные ветром», обращает к Скарлет в одной из финальных сцен. Любопытно, что в первой главе «Киномании» мы также находим цитату из «Унесенных ветром»: «Родовые схватки у моей матери начались, когда она в третий раз отправилась смотреть „Унесенные ветром“». Таким образом, этот фильм открывает и замыкает роман.

388

С. 845. «Голем» (1920) — экспрессионистский фильм ужасов Карла Бёзе и Пауля Вегенера, вторая экранизация одноименного романа Густава Майринка (первая, опять же с Вегенером, вышла на пять лет раньше).

389

«Руки Орлака» (1925) — фильм Роберта Вине с Конрадом Вейдтом в главной роли о попавшем в аварию пианисте, которому пересаживают руки казненного убийцы; экранизация романа Мориса Ренара. В 1935 г. Карл Фройнд выпустил римейк под названием «Безумная любовь», в котором хирурга, доктора Гоголя, играл Питер Лорр.

390

С. 848. «Дьявольская летучая мышь» (1940) — фильм Джина Ярбро с Белой Лугоши в главной роли, хоррор-детектив с элементами комедии.

391

С. 862. Питер Богданович (р. 1939) — американский кинорежиссер, сценарист, киновед, продюсер, актер.

392

С. 866. Новый курс — система мероприятий правительства президента Ф. Рузвельта в 1933–1938 гг., направленная на преодоление последствий Великой депрессии. В Новом курсе сочетались меры по усилению государственного регулирования экономики с реформами в социальной области.

393

Свенгали — зловещий гипнотизер, один из героев романа «Трильби» (1894), принадлежащего перу Джорджа Дюморье, деда писательницы Дафны Дюморье.

Примечания

1

Чудесный год (лат.).

2

«Загородной прогулки» (фр.).

3

«Хиросима, любовь моя» (фр.).

4

Мизансценой (фр.).

5

«Дороги» (исп.).

6

«Кинематографические тетради» (фр.).

7

Чистую доску (лат.).

8

Семьи втроем (фр.).

9

Вопреки природе.

10

Посвященных (лат.).

11

Близких (фр.).

12

Отец (фр.).

13

Скандальный успех (фр.).

14

«Дети райка» (фр.).

15

О вкусах не спорят (фр.).

16

Фюрер (нем.).

17

Сверхчеловека (нем.).

18

Jedcrmann (нем.) — каждый человек.

19

«Еврей Зюсс» (нем.).

20

Правдивое кино (фр.).

21

Черным фильмом (фр.).

22

Утрированным, гиперболическим, крайним (фр.).

23

Вундеркинд (нем.).

24

С (нем.).

25

Бесплатно (лат.).

26

Расхититель могил (нем.).

27

Институт углубленных кинематографических исследований (фр).

28

Здесь: сумасшедшие (фр.).

29

Мужайся, мой друг (фр.).

30

Отца (фр.).

31

Здесь: крутила (голл.).

32

Предметы искусства (фр.).

33

Проклятый фильм (фр.).

34

Правда? (фр.).

35

Без (фр.).

36

Конец века (фр.).

37

Понимаете? (искаж. исп.).

38

В силу самого факта (лат.).

39

Скандальный успех (фр.).

40

Один вместо другого (лат.).

41

Совершенные (фр.).

42

Верховная мать (лат.).

43

Искупление, прощение грехов (греч.).

44

Добро (лат.).

45

Зло (лат.).

46

Черт возьми! (фр.).

47

Прощай, Темный Господи (лат.).

48

Как это было на самом деле (нем.).

49

Двойнике (нем.).

50

Национальное бюро по вопросам наследования невостребованного имущества (фр.).

51

Ужасным ребенком (фр.).

52

Вдвоем (фр.).

53

Святая святых (лат.).

54

Я тоже слишком много знал (нем.).

55

Новая волна (фр.).

56

Старая волна (фр.).

57

Горячий джаз (фр., англ.).

58

Главным трудом жизни (лат.).

59

Брутальное кино (фр.).

60

Светопреставление (нем.).

61

Любовь-смерть (нем.).

62

Суета сует (лат.).

Content

Рошак Теодор Киномания

Теодор Рошак Киномания

Глава 1 Катакомбы

Глава 2 Эротическое образование

Глава 3 Волшебный фонарь

Глава 4 «Венецианский пурпур»

Глава 5 Похищение «Детей райка»

Глава 6 Карьера расхитителя могил

Глава 7 Зип

Глава 8 Саллиранд

Глава 9 Чем грозит Найлана

Глава 10 Целлулоидный погребальный костер

Глава 11 Конец романа

Глава 12 Орсон

Глава 13 Глубже в Касла

Глава 14 Нейросемиология

Глава 15 Розенцвейг

Глава 16 Ольга

Глава 17 Шесть минут без названия

Глава 18 Доктор Бикс

Глава 19 Лица в «Ритце»

Глава 20 Дрозд

Глава 21 Морб

Глава 22 Недо-недо

Глава 23 Контакт

Глава 24 Великая ересь

Глава 25 Оракул из Зума-Бич

Глава 26 «Грустные дети канализации»

Глава 27 Анджелотти

Глава 28 2014

Глава 29 Внутреннее святилище

Глава 30 Червь-победитель

Глава 31 Студия «Каменный век» представляет…

Глава 32 Конец света и избранные темы

Фильмография Макса Касла

На студии «УФА» в Германии

В Соединенных Штатах

Не отраженное в титрах сотрудничество в качестве режиссера, советника, сценариста

Тайная история кино: Разные документы

Игрушка дьявола

Черный кот

Комментарии

Примечания