Чарлз Мартин

Там, где кончается река

Март 2008 г.

Уважаемые читатели!

В 2007 году я познакомился с семейной парой, у них умерла от рака дочь. Когда я стоял возле могилы этой женщины, матери двух прелестных детей, а ее отец плакал рядом со мной, до меня вдруг дошло, что мы с ней ровесники. Жестокость судьбы глубоко поразила меня. Потом я узнал, что муж незадолго до смерти жены прислал ей в больницу документы на развод. Это поразило меня еще сильнее. И до сих пор не дает покоя.

Через несколько недель, когда я плыл в каяке по Сент-Мэрис, у меня возник замысел этой книги. Вот как это случилось. Лодка скользила по воде, солнце только-только появилось над горизонтом, а я думал: «Способен ли мужчина сохранить свою любовь? Способен ли он любить жену, даже если она лишилась волос и груди?» Потом я начал переносить слова на бумагу и обнаружил, что создаю нечто целое из разрозненных отрывков о любви и страдании. Результатом стал мой новый роман «Там, где кончается река». Да, в нем много говорится о боли, но, по-моему, красота все-таки победила.

Читатели часто спрашивают, почему я пишу такие книги, зачем беру такие сюжеты. По мере того как становлюсь старше (а мне 38 лет) и все больше постигаю жизнь, я замечаю, что мое сердце грубеет, словно покрывается чешуей. И я не один такой. Поэтому надеюсь, что мои книги достигнут глубин души и заставят читателей испытать прежде неведомые им чувства: любовь, о которой они позабыли, или надежду, давно вычеркнутую из списка. И еще, я пишу, чтобы пробудить собственную душу.

Спасибо за неоценимую роль, которую вы сыграли при создании этой книги.

С наилучшими пожеланиями, Чарлз Мартин.

Посвящается моим бабушке и дедушке, Элей и Тилману Кэверш, прожившим в счастливом браке шестьдесят семь лет.

ПРОЛОГ

У меня мало приятных воспоминаний о детстве. Только моя мама и река. Я долгое время считал, что реку назвали в мамину честь.

Человек, который жил в нашем трейлере, всегда был зол. И постоянно курил, прикуривая одну сигарету от другой. Он никогда не бил меня, по крайней мере сильно, но от его голоса у меня болели уши. Мама говорила, что «во всем виновата бутылка», хоть я сомневаюсь, что подлость всасывается с алкоголем. Можно попытаться утопить ее в спиртном, но, как я убедился, подлость хорошо плавает. В поисках спасения мы с мамой уходили на реку. Она утверждала, что здесь мне, с моей астмой, будет легче. Мне так не казалось. На мой взгляд, от астмы могла избавить только смерть.

Я чувствовал себя так, будто мне на грудь положили тяжелый камень. Словно я втягивал каждый глоток воздуха через садовый шланг. Поэтому всегда испытывал трудности, когда требовалось выразить свои мысли и чувства. Мама хотела, чтобы я выражал свои чувства, она пыталась вытянуть их из меня. «Забудь о чувствах, — говорил я. — Чувствовать будем потом. А сейчас дай мне подышать».

Не считая пьяницы в трейлере, альбутерола и спазматического кашля, у меня была еще одна проблема: явный разрыв между чувствами и речью. Что-то во мне разъединилось.

Моя душа была разбита. А ее осколки казались островами. Я словно ощущал, что она не единое целое и в ней нет главного. Только раздробленный на части континент, фрагменты которого плавали в разных концах света. Нечто подобное мне попадалось на фотографиях, где изображены дрейфующие льды.

С пяти до восьми лет я ходил в шлеме, даже если не катался на велосипеде, а в школе носил кличку Синюшный — из-за характерного цвета губ. Чтобы чем-то занять меня в годы моего вынужденно малоподвижного и по большей части тяжелого детства, мама купила краски. И в них я нашел спасение. Я рисовал мир, в котором мне хотелось жить.

У реки стояла скамейка, на которой мы часто сидели вечерами, когда сигаретный дым и словесные излияния выгоняли нас из трейлера. Однажды, когда мне было лет десять, я подслушал чужой разговор и спросил:

— Мама, что значит «доступная женщина»?

— От кого ты это услышал?

— Вон от той толстой.

Мама кивнула.

— Детка, все мы иногда сбиваемся с пути.

— И ты?

Она коснулась моего носа кончиком пальца.

— Когда я с тобой — нет. — Мама обняла меня. — Но это не важно. Главное, что ты делаешь, когда сбиваешься с пути. Она провела меня через заросли, — усадила на скамейку.

— Досс, в этой реке живет Бог.

Стоял один из тех вечеров, когда небо обретает бронзовый цвет, а солнце прячется за грозовыми облаками. Края облаков были алыми, а нижняя сторона — темно-синей. Вдалеке виднелась стена приближающегося дождя. Я окинул взглядом берег и рябь на воде и вспомнил все те моменты, когда мой язык как будто увеличивался, заставляя терять дар речи, за секунду до того, как я падал в обморок от недостатка кислорода.

Я нахмурился:

— Да уж, это многое объясняет.

Мама отвела волосы с моего лица, а я дважды быстро подышал в ингалятор.

— Что ты имеешь в виду? — Я задержал дыхание и махнул рукой в сторону дома. — По крайней мере в нашем трейлере Его нет.

Мама снова кивнула.

— Он там был, когда я тебя зачала.

Я уже научился ругаться и решил испытать мамино терпение.

— Может быть. — Я харкнул и сплюнул. — Но сейчас ни хрена Его там нет.

Мама ухватила меня за щеку и развернула лицом в сторону реки.

— Досс Майклз…

— Да, мэм?

— Посмотри туда. Что ты видишь?

Мой голос звучал хрипло и приглушенно:

— Воду.

Она слегка усилила хватку.

— Не умничай. Посмотри хорошенько.

— Мальков.

— Ближе. На поверхности.

Я вгляделся как следует и прикусил себе щеку.

— Деревья, облака… небо.

— Как это все называется?

— Отражение.

Мама разжала пальцы.

— Не важно, в какой грязи ты окажешься, но не позволяй ей замутить отражение. Ты меня слышишь?

Я указал на трейлер:

— Он мутит сколько хочет, а ты ему ничего не говоришь.

— Да. Но я ничего не могу поделать. А ты еще не сломлен.

— Почему ты его не прогонишь?

Мама тихо ответила:

— Потому что я умею только работать, много часов подряд, а он забирает все деньги. — Она приподняла мою голову за подбородок. — Мой чудесный бинтик, ты слышишь?

— Почему ты так меня называешь?

Она прижалась ко мне лбом.

— Потому что ты исцеляешь мои раны.

Я тогда ни черта не знал о жизни, но не сомневался, что мама хороший человек. Я кивнул в сторону трейлеров:

— Сказать той толстой, чтобы заткнулась?

Мама покачала головой:

— Толку все равно не будет.

— Почему?

На небе блеснула молния.

— Потому что ей тоже больно. — Мама отвела волосы с моего лица. — Я повторяю… Ты меня слышишь?

— Да, мэм.

Прошло несколько минут. В воздухе запахло сыростью и приближающимся дождем, атмосфера насыщалась электричеством.

— То, что тебе дано, то, что ты можешь сделать при помощи карандаша и кисти, — это нечто особенное. — Мама притянула меня к себе. — И это ясно каждому идиоту. Я тебя ничему не учила. И не могла научить, потому что не в состоянии излить душу на листке бумаги.

— Я не чувствую себя особенным. Чаще — полумертвым. Мама поправила юбку. Чуть выше пятки виднелся порез от бритвы. Она отмахнулась.

— Жизнь непростая штука. По большей части очень даже жестокая. В ней редко есть смысл, и она ничего не преподносит на блюдечке. Чем старше ты становишься, тем чаще она сбивает тебя с ног и топчет. — Мама попыталась рассмеяться. — Люди приходят к этой реке по многим причинам. Одни прячутся, другие от чего-то бегут, третьи ищут тихое, спокойное местечко — может, пытаются что-то забыть, облегчить свою боль, но… все они хотят пить. Ты — как река. В тебе таится то, что нужно людям. Поэтому не скрывай свой дар. Не ставь плотину. И не мути отражение. Пусть твоя река течет, и в один прекрасный день люди со всего света придут к ней, чтобы купаться и пить.

Она положила мне на колени альбом, вручила карандаш и велела смотреть на реку.

— Видишь?

— Да, мэм.

— Теперь закрой глаза.

Я подчинился.

— Сделай глубокий вдох.

Я закашлялся, харкнул и проглотил мокроту.

— Видишь картинку?

Я кивнул.

— Теперь… — Мама вложила в мои пальцы карандаш, и тут упала первая капля дождя. — Подумай, на что тебе хочется взглянуть еще разок… и дай себе волю.

Я так и сделал.

Вечером она рассматривала мой рисунок. Внезапно нос у нее захлюпал. В глазах стояли слезы.

— Пообещай мне кое-что…

— Что?

Мама выглянула в окно, за которым в клубах пара текла река. Она коснулась моего виска, а потом прикоснулась рукой к моей груди.

— То, что там, — это как источник, который бьет где-то в глубине. Он сладкий. Но… — По ее щеке потекла слеза. — Иногда источники пересыхают. Если тебе будет плохо и больно, если ты заглянешь в себя и поймешь, что твой родник пересох и осталась только пыль, тогда возвращайся сюда… ныряй и пей.

Так я и сделал.

Глава 1

30 мая

Я поднялся по лестнице в свою студию, ощутил запах сырых дров. Интересно, сколько нужно времени, чтобы пламя пожрало здесь все? Наверное, считанные минуты. Сложив руки на груди, я прислонился к стене и уставился на все эти глаза, что смотрели на меня.

Эбби так хотела, чтобы я поверил. Даже повезла меня за полсвета, поставила перед Рембрандтом, похлопала по плечу и сказала: «Ты можешь не хуже». Поэтому я рисовал. В основном портреты. Моя мать заронила зерно, а Эбби много лет спустя принялась его поливать и защищать от сорняков.

Хороший огонь и запоздавшие пожарные — и я получу кругленькую сумму по страховке. Вокруг, прислоненные к стенам, грудами лежат более трех сотен пыльных картин — плоды десятилетних трудов. Холст и масло. Лица, которые я запечатлел в тот момент, когда на них отражались эмоции — известные всем, но редко облекаемые в слова. Раньше получалось легко. Непринужденно. Бывали дни, когда мне не терпелось сюда вернуться, когда я не в силах был сдерживаться, когда писал по четыре картины в один присест. Во время этих ночных бдений я открыл в себе Везувий.

На меня смотрели последние десять лет жизни. Картины, некогда висевшие в домах по всему Чарлстону, теперь постепенно, одна за другой, возвращались ко мне. Самозваные критики местных газет сетовали, что моим работам «недостает оригинальности и чувства», а главное, что они «скучные, неглубокие и чересчур безыскусные».

Для этого критиков и держат.

На мольберте передо мной стоял холст. Пыльный, выгоревший на солнце, потрескавшийся. Пустой. Как моя душа.

Я шагнул в люк, проделанный в скате крыши, и вскарабкался по железной лесенке на смотровую площадку. Вдохнул соленый воздух и посмотрел на воду. На меня заорала чайка. Воздух, густой и влажный, окутывал город как одеяло. Небо было чистое, но пахло дождем. Полная луна висела высоко, отбрасывая тени на воду, которая в тридцати метрах от меня набегала на бетонную стенку. Вдалеке, на юго-востоке, сверкали огни Форт-Самтера. Впереди сливались воды рек Эшли и Купер. Большинство жителей Чарлстона считают, что здесь начинается Атлантический океан. На севере виднелся остров Салливана и пляж, где мы часто купались. Я закрыл глаза и услышал отзвуки нашего смеха.

Это было давно.

Передо мной простирался Священный город с его шпилями, пронзающими ночное небо. Моя тень тянулась по крыше, цеплялась за штанину, тащила вниз. Кованая железная решетка, оберегающая от падения, была сделана полвека назад легендарным мастером по имени Филипп Симмонз. Сейчас ему перевалило за девяносто, его работы были на пике популярности, и за ними охотился весь Чарлстон. Смотровая площадка, потрепанная бурями, досталась нам вместе с домом. Все тринадцать лет, что мы здесь прожили, эти три метра пространства были местом, откуда я в ночи озирал весь мир. Мое уединенное прибежище.

В кармане загудел мобильник. Я взглянул на экран и понял, что звонят из Техаса.

— Алло?

— Досс Майклз?

— Слушаю.

— Это Анита Беккер, ассистент доктора Пола Вирта.

— Говорите.

Дыхание у меня сбилось. Так много зависело от ее слов. Она помолчала.

— Мы хотели позвонить и… — я догадался прежде, чем она сказала, — и сообщить, что контрольная комиссия разрешила нам принимать добровольцев для исследований лишь на первой стадии болезни. Не на второй.

Пронесся ветер и повернул скрипучий флюгер. Петушок теперь указывал на юг.

— В будущем году, если исследования пройдут успешно, мы собираемся начать изучение более сложных случаев. — То ли она стала говорить тише, то ли я ослабел. — Мы направили письмо в Слоун-Кеттеринг доктору Плисту, рекомендуя обследовать Эбби…

— Спасибо. Большое спасибо. — Я убрал телефон. Проблема с хватанием за соломинку в том, что ты долгое время чувствуешь себя в подвешенном состоянии, а в итоге, как правило, так ничего и не получается. Вот почему люди молятся.

Телефон опять зазвонил, но я не стал отвечать. Через минуту — снова звонок. Я взглянул на экран. Доктор Радди.

— Привет, Радди.

— Досс… — Он говорил негромко. Я буквально видел, как Радди сидит, облокотившись на стол и обхватив голову руками. Кресло под ним скрипнуло. — Мы получили результаты анализов. Если включишь громкую связь, мы сможем обсудить это втроем…

По его тону я все понял.

— Радди, она спит. Наконец-то заснула. Уже почти сутки. Может, просто скажешь мне?..

Он умел читать между строк.

— Досс, крепись. — Пауза. — Э-э… результаты… они… — Он замолчал. Радди был нашим лечащим врачом с самого начала. — Досс, мне очень жаль.

Мы оба ждали, пока кто-нибудь заговорит.

— И сколько нам осталось?

— Неделя. Возможно, две. Чуть дольше, если она будет лежать и не двигаться.

Я выдавил смешок:

— Ты ведь знаешь Эбби.

Глубокий вздох.

— Да.

Я убрал телефон в карман и почесал подбородок, заросший двухдневной щетиной. Я смотрел на реку, но мысли блуждали в двух сотнях миль отсюда.

Опустошенный и задыхающийся, я спустился в студию. Преодолел еще один пролет, придерживаясь за стену. Лестница была узкая и скрипучая, ступеньки из сосны, тридцать сантиметров в ширину, насчитывали почти двести лет — живая история. Когда-то по ним карабкались пьяные пираты.

Эбби приоткрыла глаза, услышав шум. Сомневаюсь, что она вообще спала. Борцы не спят в промежутках между раундами. В открытое окно ворвался ветерок и пронесся по комнате, отчего кожа на ногах у жены покрылась мурашками.

Внизу слышались шаги, поэтому я пересек спальню, затворил дверь и вернулся к постели. Сев рядом с Эбби, укрыл ей ноги одеялом и облокотился на изголовье. Она шепнула:

— Я долго спала?

Я молча пожал плечами.

— Целый день?

— Почти.

С болью мы справлялись при помощи лекарств, но их расслабляющие свойства повергали нас в растерянность. Эбби могла часами лежать без движения, в то время как в ее организме шла битва, за которой я лишь беспомощно наблюдал. По каким-то неведомым нам причинам она порой переживала минуты — иногда даже дни — полнейшей ясности: боль отступала, и Эбби чувствовала себя абсолютно здоровой. Потом, без всякого предупреждения, болезнь возвращалась, и Эбби снова начинала бороться. Вот когда я постиг разницу между усталостью и изнеможением. От первого можно избавиться при помощи сна, но против второго сон бессилен. Эбби принюхалась, уловив легкий запах лосьона после бритья. Я распахнул окно. Эбби приподняла бровь.

— Он здесь был?

Я смотрел на реку.

— Да.

— И как?..

— Как всегда.

— Уже неплохо. Что на этот раз?

— Он, — я изобразил пальцами в воздухе кавычки, — тебя «забирает».

Эбби села.

— Куда?

Снова кавычки в воздухе.

— «Домой».

Ока покачала головой и глубоко вздохнула, отчего щеки у нее надулись, как у рыбы.

— Он снова переживает то, что было с мамой.

Я пожал плечами.

— И как ты выкрутился?

— Никак. Он победил.

— И?..

— Утром он собирается прислать людей, которые тебя… перевезут.

— Звучит так, будто он собирается вынести мусор. — Эбби указала на телефон: — Дай сюда. Мне плевать, даже если он в четырех шагах от президентского кресла.

— Милая, я не позволю тебя забрать. — Я сколупнул с подоконника кусочек краски.

Эбби прислушалась к шагам внизу.

— Сиделки сменились?

Я кивнул, наблюдая, как по реке медленно ползет баржа.

— Только не говори, что он и их обработал.

— Ну да. И так запросто. Объяснил, что с ними будет, если не послушаются. Восхитительно, как он всучивает тебе то, что, по его мнению, нужно, и все это якобы в твоих же интересах. — Я покачал головой. — Сплошные манипуляции.

Эбби зацепилась за меня ногой и приподнялась, точно при помощи рычага, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Вместо округлых форм — костлявые коленки и лодыжки как палочки. Кости бедер, некогда напоминавших восхитительный изгиб песочных часов, теперь выпирали из-под ночной рубашки, которая свободно болталась на плечах. За четыре года кожа у Эбби сделалась почти прозрачной, словно выцветший на солнце холст. На ключицах она обвисала, точно платье на вешалке.

Шаги внизу затихли. Эбби посмотрела в пол.

— Они хорошие люди. Делают это каждый день.

Кровать была старая, красного дерева, с четырьмя столбиками и пологом — о такой мечтает каждая южанка. Она возвышалась на метр над землей, так что взбираться приходилось по лесенке. — И да хранит Господь того, кто свалится ночью! В ней были два преимущества: во-первых, тут спала Эбби, а во-вторых, если я ложился на бок, то мог смотреть поверх подоконника и любоваться видом на чарлстонскую гавань.

Эбби смотрела в окно, за которым расстилался целый мир. Над водой блестели красные и зеленые огни. Она взяла меня за руку.

— Как там?..

Я развязал платок у нее на голове, и он упал с плеч.

— Прекрасно.

Эбби перекатилась ко мне, положила голову на грудь и запустила пальцы в расстегнутый ворот рубашки.

— Тебе нужно побывать у психолога.

— Очень смешно. Твой отец только что сказал то же самое. — Я смотрел на реку, машинально касаясь пальцем уха и шеи Эбби. По каналу плыла рыбачья лодка. — Точнее, он твердит это уже четырнадцать лет.

— На этот раз, полагаю, стоит прислушаться. Кормовой фонарь лодки медленно покачивался, когда она встречала волну, отчего казалось, что лодка летит, не касаясь поверхности.

Глаза у Эбби запали, веки потускнели.

— Пообещай мне кое-что, — прошептала она.

— Я уже обещал.

— Я серьезно.

— Хорошо, но только если это не касается твоего отца.

Она выдернула волосок у меня на груди.

— Эй, их здесь не так уж много!

Пальцы у Эбби длинные. Теперь, когда она похудела, они казались еще длиннее.

— Ты закончил? — Она погладила меня по груди. — А то я вижу еще один.

Такова Эбби. Потеряла тринадцать килограммов, но по-прежнему способна шутить. Я к этому привык. Палец, уставленный мне в лицо, символизировал силу и бодрость духа, а также «Я люблю тебя больше всех на свете».

Эбби почесала мою грудь и кивнула в сторону отцовской фотографии.

— Как считаешь, вы когда-нибудь сумеете поговорить?

Я уставился на снимок. Мы сделали его в прошлом году на Пасху, когда сенатор спускал на воду свое новое приобретение — яхту. Он стоял, держа за горлышко бутылку шампанского, и морской бриз играл с его седыми волосами. В других обстоятельствах он бы, возможно, мне понравился. Не исключено, что и я бы ему понравился.

— Не сомневаюсь, он охотно со мной побеседует.

— Вы похожи сильнее, чем вам кажется.

— Прошу тебя…

— Я серьезно.

Эбби права.

— Он меня раздражает.

— Ну да, меня тоже, но все-таки он мой отец.

Мы лежали в темноте, прислушиваясь к шагам незваных гостей внизу.

— Наверное, — сказал я, глядя в пол, откуда доносились звуки, — можно было придумать название получше, чем «хоспис».

— Зачем?

— Это звучит так… — Я не договорил. Мы оба помолчали.

— Радди звонил?

Я кивнул.

— Все трое?

Я снова кивнул.

— Никаких вариантов?

Я помотал головой.

— А тот тип из Гарварда?

— Мы разговаривали вчера. Они начнут исследования лишь через пару месяцев.

— А Слоун-Кеттеринг?

— Нет.

— А веб-сайт?

Два года назад мы запустили сайт для людей, которые столкнулись с теми же проблемами, что Эбби. Он стал настоящим кладезем информации. Мы оттуда многое почерпнули. В частности, познакомились с людьми, которые могли свести нас со специалистами. Отличный ресурс.

— Ничего.

— Скверно.

— Я именно это и хотел сказать.

Мы снова замолчали. Эбби долго рассматривала обгрызенный ноготь, а потом наконец взглянула на меня:

— А Орегон?

Медицинский центр Орегонского университета занимался разработкой новой методики, которая позволила бы бороться с раком на клеточном уровне. Революционное средство. Мы несколько месяцев держали с ними связь и надеялись, что нам позволят поучаствовать в испытаниях. Вчера они наконец установили параметры исследований. Поскольку изначально у Эбби были поражены органы деторождения, она им не подходила.

Я покачал головой.

— А они не могут сделать исключение? Ты спрашивал?

Все, что я мог, это сидеть и ждать. Я держал жену за руку, кормил ее супом, купал, причесывал, но спасения не было. Не важно, сколько сил я прикладывал.

Мне хотелось вернуться в прошлое. Победить рак. Разодрать врага на тысячу кусочков, втоптать в землю, стереть в порошок, навсегда изгнать память о нем с нашей планеты. Но это невозможно. Враг не показывает лица. Трудно убить то, чего не видно.

— Да.

— А доктор Андерсон?

Я не ответил, и Эбби переспросила. Я прошептал:

— Они позвонили и… им нужно еще две-три недели на принятие решения. Эта, как ее… — я щелкнул пальцами, — контрольная комиссия отчего-то не могла собраться. Кто-то из врачей в отпуске…

Я отвел взгляд и покачал головой.

Эбби закатила глаза.

На столике возле кровати лежал сложенный втрое листок из блокнота. С одной стороны он весь был исписан почерком Эбби. Рядом ждал чистый конверт, придавленный серебристой ручкой вместо пресс-папье.

Эбби долго молчала, любуясь гаванью. Потом спросила:

— Когда ты спал в последний раз?

Я пожал плечами.

Она прижалась ко мне, заставив откинуться назад, и опустила голову на мое плечо. Когда я открыл глаза, было три часа утра.

Шепот Эбби нарушил тишину.

— Досс… — Ночнушка съехала с одного плеча. Новое напоминание о том, чего я лишился. — Я долго думала…

По булыжной мостовой перед домом проехала запряженная лошадью повозка.

Я не мстителен. Меня трудно разозлить, и я медленно накаляюсь. Чего-чего, а терпения мне хватает, как и всякому астматику. Возможно, именно поэтому я был хорошим речным гидом.

Эбби смотрела на газетную вырезку в рамочке на стене, пожелтевшую от солнца.

Это случилось полгода назад. Чарлстонская газета опубликовала несколько историй о местных знаменитостях и их новогодних обещаниях. Редактор решил, что это подхлестнет остальных. Позже позвонили из редакции и попросили разрешения взять у Эбби интервью.

Репортер приехал к нам, и мы сидели на крыльце, наблюдая за отливом. Держа ручку наготове, он ожидал, что Эбби поведает ему нечто фантастическое. Ответы удивили его. Он откинулся назад, перечитал написанное и перевернул страницу.

— Но…

Она склонилась к репортеру, заставив его отодвинуться.

— Вы когда-нибудь видели начало мультика про Джетсонов?

Он удивился:

— Да, конечно.

— Помните, как Джордж и Астро вскакивают на ленту транспортера?

Репортер кивнул.

— Вот на что походила наша жизнь в течение четырех лет, — Эбби постучала по блокноту. — Этот список — моя попытка оборвать поводок.

Он пожал плечами:

— Но здесь нет ничего…

— Необычного? — подхватила Эбби. — Я знаю. В общем, все они абсолютно естественны. В том-то и дело. «Норма» для нас ушла в прошлое. — Она взглянула на меня. — Последние несколько лет заставили меня забыть о необычном. — Она надела солнцезащитные очки. Журналист смотрел на нее не отрываясь. Эбби вздохнула и продолжила: — Сначала ты барахтаешься, пытаясь удержать голову над водой, а потом вдруг понимаешь, что тебе на самом деле дорого. Этот список — мой способ борьбы. Вот и все. Я не собираюсь покорять Эверест, бегать с быками в Памплоне или путешествовать вокруг света на воздушном шаре.

Она села и вытерла слезы. Помолчала. Журналист выглядел взволнованным.

— Я хочу… — Эбби сжала мою руку, — хочу сидеть на пляже, пить коктейль, украшенный маленьким зонтиком, и болтать о том, что у соседей на кухне цвета не гармонируют. — Она ненадолго задумалась. — Еще мне бы хотелось сделать «мертвую петлю» на старом самолете.

Репортер озадаченно уставился на нее:

— Что-что?

Эбби описала широкий круг рукой в воздухе.

— Ну… «мертвую петлю».

— Можно добавить это в список?

— Да, — сказал я.

Эбби называла это не «обещаниями», а «пожеланиями» на грядущий год. Что-то в них затронуло душу читателей. Возможно, простота. Глубочайшая искренность. Не знаю. В течение пяти месяцев Эбби получала множество писем и откликов на сайте. Желая напомнить ей о том, о чем она некогда мечтала и на что надеялась, я вставил статью в рамочку и повесил рядом с кроватью. Единственная проблема была в том, что в начале года нам слишком многое пришлось пережить, и мы не вычеркнули ни единого пункта. Эбби указала на газетную вырезку:

— Дай-ка ее сюда.

Она стерла пыль подолом рубашки, взглянула на свое отражение, отодрала картонку с задней стороны и вытащила газету из-под стекла. Улыбаясь, Эбби перечитала статью и покачала головой.

— Я все еще не разучилась желать…

— Я тоже.

Она снова легла.

— Хочу кое-что подарить тебе. На нашу годовщину.

— Пятью месяцами раньше?

— Удивительно, что ты вообще помнишь дату.

— Мне ничего не нужно.

— Тебе понравится.

— Я ничего не хочу.

— Это именно то, о чем ты думаешь.

— Милая…

— Досс Майклз. — Эбби притянула меня ближе. — Я не собираюсь дарить тебе это здесь. Ничего подобного.

Она отвела волосы с моего лица и сделала игривую гримаску.

— Ни за что.

Видите? Все годы, что я ее знал, Эбби демонстрировала некую черту характера, которую я никак не мог определить. Слово все время вертелось на кончике языка, и мне не удавалось выпустить его на волю. Но если слова от меня ускользали, то смысл — нет.

Я запротестовал:

— Но…

— Не здесь.

Бесполезно спорить с Эбби, когда она начинает так говорить. Больная или здоровая. Хотя Эбби со мной не соглашалась, но она унаследовала это от отца. Единственным возможным ответом было «да, мэм». Странно, каким образом два слова могут изменить тебя навсегда. Я положил газетную вырезку на одеяло перед ней.

— Выбирай.

Она указала не глядя.

— Проплыть по реке от Мониака. Номер десять. Самый сложный.

— Ты осознаешь, что через два дня наступит первое июня?

Жена кивнула.

— Что это — официальное начало сезона ураганов? — добавил я.

Она снова кивнула.

— И что сейчас свирепствуют москиты размером с птеродактиля?

Эбби закрыла глаза и кивнула с хитрой улыбкой. Я ткнул в сторону дома ее родителей, всего в нескольких кварталах от нас.

— А как же он?

Эбби постучала по листку из блокнота, лежащего на столике у постели.

— Когда он узнает, вызовет национальную гвардию, — усмехнулся я.

— Может быть, и нет. — Эбби села и сосредоточилась. — Ты мог бы поговорить с Гэри. Пусть он что-нибудь мне выпишет. Что-нибудь, чтобы… — Она приложила палец к моим губам. — Эй!

Эбби попыталась заглянуть мне в глаза. У нее кружилась голова. И я подумал, как ей должно быть тяжело. Я обернулся к ней.

— Ты когда-нибудь нарушал данное мне слово?

— Насколько я помню — нет.

Она аккуратно сложила вырезку и сунула в карман моей рубашки.

— Ну так и не начинай.

Оба варианта не годились.

— Эбби, река не место для…

— Но там все началось, — прервала она меня.

— Знаю.

— Тогда увези меня туда, — грустно сказала она.

— Милая, там не будет ничего, кроме боли. Повторить то же самое не получится.

— Уж позволь мне судить. — Она посмотрела на юг.

Я предпринял последнюю попытку.

— Ты ведь знаешь, что сказал Гэри.

Эбби кивнула.

— Досс, я знаю, о чем прошу. — Она похлопала меня по груди. — Все говорят, что мы достигли конца… — Эбби покачала головой и поцеловала меня. — Поэтому давай начнем сначала.

Мы так и сделали.

Глава 2

1 июня, 02.00

В ветровое стекло стучал дождь. Каждые несколько секунд по крыше или по капоту ударяла градина размером с мяч для гольфа. Грохот был, как от фейерверка. Я протер стекло ладонью, но толку было мало. Километров за сто до этого тягач, волочивший сломанную гидравлическую трубу, проехал мимо нас по левой полосе и обдал весь перед джипа тормозной жидкостью. Смесь воды с маслом окрасила мир в цвет кока-колы.

Эти земли страдали от засухи. Водоносный слой понизился, и люди повсюду, от Южной Джорджии до Северной Флориды, теперь ограничивали потребление воды. Но мало кто испытывал на себе влияние засухи сильнее, чем река. Она обмелела на два-три метра, и хотя ливень был просто необходим, дождевым водам по большей части не суждено было достигнуть Сент-Мэрис.

В пятидесятых, прежде чем страну во всех направлениях пересекли федеральные шестиполосные шоссе — гарант аккуратности, эффективности и свободы, — их меньшие, двухполосные, братья тянулись по американской провинции, стараясь не тревожить старые птицефермы и дубовые рощи. Сплошь уставленная «семейными» мотелями, бензоколонками с полным обслуживанием и дешевыми кафе, «США-1» — аналог шоссе № 66 на восточном побережье — была дорогой жизни для коммивояжеров и отпускников от штата Мэн до Майами. Помимо стоек с бесплатным апельсиновым соком, крокодильих ферм и магазинчиков, набитых залежалыми фруктовыми пирожками и сувенирами, дорога показывала Америку в зените славы.

Чтобы не заснуть, я включил радио. Репортер что-то вещал, и по его микрофону стучал дождь. Журналист вопил, перекрикивая шум ветра: «Четыре недели назад центр тропического давления переместился в южный регион Западной Африки, Затем четыре дня тропический шторм двигался вдоль африканского побережья. Фотографии со спутника, сделанные двадцатого мая, показали сгущение облаков в южном регионе Карибского бассейна. Двадцать третьего мая тропический ураган «Энни», первый в этом году, набрал силу и двинулся на север. В шесть часов утра «Энни» превратилась в тайфун».

Я выключил радио и уставился на ветровое стекло. Речные гиды обычно неплохо предсказывают погоду. Они вынуждены это делать, такова их работа. Я снова протер стекло. По обеим сторонам дороги возвышались сосны. Нынешний дождь не имел отношения к «Энни». Учитывая местонахождение урагана, он должен был выдохнуться, не добравшись до Флориды.

От Уэйкросса на юг, до самой флоридской границы, тянется торфяное болото площадью почти в 2000 квадратных километров. Оно лежит, точно яйцо всмятку на блюдечке, в естественном углублении, бывшем когда-то скорее всего частью морского дна. Когда растения умирают, они падают наземь и разлагаются — в результате выделяются метан и углекислый газ и получается торф. Поскольку разложение — медленный процесс, уходит полвека на то, чтобы торфяной слой на болоте вырос на дюйм. Переплетение стеблей удерживает газ, нагнетая давление и выталкивая наверх острова — они выскакивают как пробки. Когда острова, поднимаются, газ высвобождается и светит, точно северное сияние. В начале века очевидцы убеждали простаков в существовании НЛО, организовывали экскурсии и продавали билеты, а потом приехали ученые и доказали обратное. С самого начала торфяные массы — штука ненадежная и зыбкая, все равно что тектонические плиты, только еще более неустойчивая, поэтому индейцы часто называют это место Трясущаяся земля. По-английски это звучит примерно как «Окифеноки».

Поверхность болота кажется девственной. Здесь никто не селится. Практическая выгода заключается в том, что Окифеноки служит сточной трубой для юго-восточной части Джорджии и северно-восточной части Флориды.

Ключевое слово здесь — «сточной». И, как у всякой канализационной ямы, у болота есть некий лимит: то есть сколько можно в него сбросить за определенный отрезок времени. Когда трясина переполняется, избыток выливается в двух направлениях. Наибольший сток, по имени река Сувани, вьется на протяжении трехсот километров по территории Флориды и впадает в Мексиканский залив. Ее младшая сестра, Сент-Мэрис, длиной в двести километров, сначала виляет на юг, к Болдуину, пересекает Макленни, затем сворачивает на север, к Фолкстону, круто поворачивает вправо, на восток, а потом наконец вливается в залив Камберленд и в Атлантический океан.

Из-за чайного окраса Сент-Мэрис называют Черной рекой. Двести лет назад моряки частенько заходили в залив Камберленд и поднимались по течению аж на восемьдесят километров, до Трейдерс-Хилла, пополняя запасы свежей воды, поскольку дубильная кислота делала ее пригодной для питья надолго — на все время трансатлантического перехода.

В период засухи Сент-Мэрис страшно мелеет и может сузиться до полуметра. У истоков, в Мониаке, это всего лишь ручеек. Но достаточно проливного дождя, и река вздувается; вблизи океана ее ширина достигает почти двух километров, а глубина кое-где равна девяти-десяти метрам. Нормальная скорость течения — восемьсот метров в час, а в половодье в несколько раз больше.

Здешние паводки — коварная штука. Вода поднимается без предупреждения. Только что ты спал на берегу, светила луна и на небе не было ни облачка, а через шесть часов просыпаешься и обнаруживаешь, что спальник промок, а в палатке воды на три дюйма. Наводнение здесь не обрушивается на тебя. Оно возникает снизу. Из ниоткуда.

Тот, кто обитает на реке, обычно задается двумя вопросами, прежде чем строить дом, — какова наивысшая точка подъема воды за последние сто лет и можно ли возвести жилище выше этого уровня. Поскольку ни одна страховая компания в здравом уме не станет покрывать ущерб, причиненный Сент-Мэрис, большинство домов здесь стоят на сваях. Даже церкви.

Но невзирая на это, берега усеяны коттеджами, рыбными садками, бассейнами, причалами, веревочными качелями, канатными дорогами, закусочными. Есть даже колония нудистов. Побережье кишит жизнью, точь-в-точь как муравейник. Сент-Мэрис, от устья до истока, — одна из последних девственных территорий на Юге.

* * *

Дождь вынудил меня ползти черепашьим шагом, поэтому я съехал с дороги под эстакаду. Эбби лежала на заднем сиденье и дремала. Каждые несколько минут она бормотала что-то неразборчивое.

Лекарства — это самое худшее. Они оставляют человеку лишь исчезающие воспоминания. Эбби долго и отчаянно пыталась держаться, но память как вода ускользала меж пальцев.

Я забрался на заднее сиденье и лег рядом с женой. Она свернулась клубочком и прижалась ко мне. Я вытащил из кармана рубашки полиэтиленовый пакетик, в котором лежала пожелтевшая газетная вырезка. Несколько лет назад я научился прибегать к любым средствам, чтобы поддерживать в Эбби надежду, отвлекать ее от болезни. Я знал: если она начнет сосредоточиваться на том, что происходит здесь и сейчас, то быстро выдохнется.

Эбби приоткрыла глаза, улыбнулась и кивнула. Она готова была подыграть.

— Мне бы хотелось… — шепнула она.

Во всем виноваты лекарства. Болевой порог у Эбби достаточно высокий. Она изрядно натренировалась. Ее лицо говорило о том, что сейчас она борется изо всех сил.

Эбби вечно страдала от мигреней. Она буквально все принимала близко к сердцу, и напряжению нужно было куда-то деваться. Возможно, отчасти в этом виноват ее отец. Мигрени быстро возникали и неохотно проходили. Ко времени нашего знакомства Эбби перепробовала с десяток различных препаратов, йогу, иглоукалывание и массаж, но это не приносило ей облегчения.

Когда мы оставались одни, она приставляла мой указательный палец к своему виску. Это значило: «Обведи меня». Начиная от виска, кончиками пальцев я касался ее уха и шеи, спускался к ключицам и груди, потом рукам, запястьям, изгибу бедер, касался коленей, икр и ступней. Часто Эбби засыпала в процессе, а когда просыпалась — мигрени уже не было.

Я повел пальцем по телу жены.

— Номер один.

Эбби сглотнула.

— Покататься на старой карусели.

— Два.

Она говорила с закрытыми глазами.

— Сделать «мертвую петлю» на старом самолете.

Пожелания были напечатаны без определенного порядка. Когда репортер чего-то не понимал, он переспрашивал, и Эбби объясняла. Он опубликовал все так, как она сказала, а для пущей ясности снабдил статью авторскими отступлениями.

— Мне нравится, как ты это говоришь. Повтори еще разок.

Эбби облизнула губы. Языку нее был белый как мел. Она с трудом выговаривала «м».

— «Мертвая петля».

— Дальше.

— Пить вино на пляже.

— Мы еще и полпути не прошли.

Она опустила голову мне на грудь и глубоко вздохнула.

— Номер четыре, — подсказал я. Эбби помедлила.

— Забыла.

Приятно сознавать, что жена еще не утратила чувство юмора.

— Сомневаюсь, — усмехнулся я.

Она тихонько засмеялась. Я потряс перед ней газетой.

— Я жду.

Она изогнула бровь.

— Искупаться нагишом.

— Номер пять.

Жилка у нее на правом виске была синей и набухшей. Голова у Эбби раскалывалась. Она прижала ладонь ко лбу.

— От одного до десяти? — спросил я.

— Да.

Это значило, что боль нестерпимая. Я открыл аптечку. Речные гиды называют такие аптечки «выдрами». Эти штуки водонепроницаемые, они держатся на плаву и их трудно повредить. Можно запаковать в нее бабушкин фарфоровый сервиз, сбросить коробку с Ниагарского водопада, а потом выловить и отобедать на целехоньких тарелках. Я нашел то, что нужно, снял со шприца предохранительный колпачок, выдавил воздух и сделал Эбби инъекцию дексаметазона. Она даже не вздрогнула. За четыре года я наловчился делать жене уколы лучше, чем медсестры.

Прошло несколько минут. Эбби медленно произнесла:

— Плавать с дельфинами.

— Продолжай Ты молодец.

— Где мы? — неожиданно задала вопрос Эбби.

— Номер семь.

— Позировать художнику. — Она хихикнула.

— Восемь.

Эбби говорила, не глядя в список.

— Танцевать с мужем.

— Еще два.

— Смеяться до упаду.

— И последний? — Я изобразил в воздухе пальцами барабанную дробь.

— Проплыть по реке… от самого Мониака.

Она сдвинула мне шляпу на затылок. Эта фетровая штуковина называлась «Банджо Паттерсон» и была сделана в Австралии. Я купил ее лет восемь назад в надежде на то, что она сделает меня похожим на Индиану Джонса. Теперь шляпа выцвела, поля деформировались, а в том месте, где я брался за тулью, мои пальцы протерли дыру. Мне хотелось выглядеть мужественно и неотразимо, а в зеркале отражался типичный деревенщина.

— Ты ведь не собираешься и дальше носить эту дурацкую шляпу?

— Да я потратил целых пять лет, чтобы ее разносить!

Эбби засмеялась.

— Спору нет, она разносилась.

Список желаний многое говорит о человеке, который его составил. Если он был искренен, это прямой путь к его сердцу.

Со шляпами то же самое.

Глава 3

Многие считали, что этот брак заключен на небесах. А остальные молча завидовали.

Уильям Баркли Колмэн с ранних пор внушал всем уважение. Высокий, красивый, образованный, он по праву привлекал к себе внимание, и даже завистники смотрели на него как на Рокфеллера. Его жизнь соответствовала всем требованиям, предъявляемым к джентльменам. «Цитадель»* [1], Гарвардская школа права, летние каникулы в Европе. Этот молодой преуспевающий политик был прирожденным оратором — он стал самым младшим из всех, кто когда-либо избирался в законодательные органы Южной Каролины. И это было только начало.

Элен Виктория Шоу была воспитана на примерах Эмили Пост и Глории Вандербилдт. Чарлстонка в пятом поколении, она училась в Эшли-Холле, а потом — в женском колледже Рэндольф-Макон, и на первом же курсе не менее восьми претендентов просили ее составить им компанию на костюмированном балу в Вашингтоне. На последнем курсе буквально каждый член молодежной организации «Каппа альфа» в радиусе сотни километров пытался пригласить ее на бал, посвященный Конфедерации, а там завистливые перешептывания девушек из колледжей Холлинз, Свит-Брайар и Мэри Болдуин сделали мисс Шоу неофициальной королевой бала.

Она получила диплом, избрав специальностью французский язык и историю искусства, вернулась домой и случайно встретилась с Колмэном на балу Ирландского общества.

Ему было двадцать пять, ей только что исполнилось двадцать два. Они, как и положено, встречались десять месяцев, а потом поженились, закатив такую свадьбу, которая преисполнила чарлстонцев завистью и заставила пуститься в бесконечные пересуды. В качестве свадебного подарка Колмэн купил жене «мерседес» с откидным верхом.

После медового месяца, проведенного частью в Австрии, частью в сафари по Танзании (плюс восхождение на нижние отроги Килиманджаро), они вернулись в Чарлстон, и Колмэн принял участие в борьбе за губернаторское кресло. Полтора года спустя Элен родила дочку, Эбигейл Грейс Элиот Колмэн, чарлстонку в шестом поколении. Во время инаугурации, в январе, Эбигейл Грейс в чепчике улыбалась в ответ на вспышки фотоаппаратов и купалась в лучах всеобщего внимания. Даже тогда она умела поражать сердца.

Потом жизнь сделала резкий поворот.

Эбигейл исполнилось два года, когда Элен заболела. Сначала появились синяки, которые не желали проходить. Анализы подтвердили быстро развивающийся рак яичников. Овдовевший сенатор передал Эбигейл Грейс в руки мисс Оливии, загнал «мерседес» в гараж, перестал лить слезы и посвятил себя «обществу». Пробыв два срока губернатором, он баллотировался в сенат, где и пребывал до сих пор.

Когда Эбигейл исполнилось десять, сенатор Колмэн женился во второй раз. Кэтрин Хэмптон тоже была истинной чарлстонкой. Она могла проследить свою родословную вплоть до одного из основателей города. Сенатор сделал невозможное: он нашел женщину, способную танцевать на лезвии бритвы. Кэтрин оказалась достаточно сильна для того, чтобы выйти из тени Элен, не очернив ее памяти.

Эбби, выпускница Эшли-Холла, единственная дочь сенатора из Южной Каролины, типичная девушка из высшего общества. За пять минут она проделывала больше изящных жестов, чем я за день. Или за неделю. Когда я спотыкался о выбоину в тротуаре, наступал в собачье дерьмо или проливал горчицу на рубашку, она вытирала губы кружевной салфеткой, подкармливала бездомных кошек и порхала по дорожкам, как Мэри Поппинс. Мы были абсолютно разными. Почему она выбрала меня — до сих пор загадка. Я и сейчас не могу этого понять.

Тогда я учился на первом курсе в чарлстонском колледже. В Рождество я работал в ночную смену в баре отеля «Чарлстон плейс», расположенного у знаменитой парадной лестницы, которая фигурировала в «Унесенных ветром». Подступала полночь, и я дремал у стола, когда в бар вошли четыре девушки, настоящие чарлстонки — походка, одежда, выражение лица. Никакого снобизма — дело в воспитании. Конечно, подобные вещи могут перерасти в снобизм, но на тот момент передо мной предстало идеальное сочетание культуры и шика.

Они заказали капуччино и разные сласти. Я заварил кофе, вскипятил молоко, плюхнул в каждую чашку порцию взбитых сливок, но перестарался и забрызгал собственный фартук — можете представить, как я выглядел.

Они шептались и смеялись почти до часу ночи. Обычно когда я видел подобную компанию девушек, воспринимал их как единое целое. Группа, в которой никто особенно не выделяется.

Кроме нее.

Она походила на Джулию Эндрюс и Грейс Келли — и отличалась от всех, кого я видел прежде, хотя, поверьте, я провел достаточно времени, рассматривая хорошенькие личики. Дело даже не в высоких скулах, красиво очерченных губах, подбородке или носе, а в глазах — и в том, что отражалось в них.

В «Чарлстон плейс» мы видели прорву знаменитостей, от арабских шейхов до голливудских звезд. И поэтому я сразу понял, что эта девушка знаменита, и мне знакомо ее лицо. Но я провел на ногах четырнадцать часов, у меня перед глазами все слегка плыло.

Наконец самая смешливая участница компании жестом подозвала меня к столику. Я попытался изобразить идеального официанта — налил им воды и отступил на шаг с полотенцем на руке. Моя знакомая незнакомка изогнула брови и сказала:

— Вы все время на нас смотрите.

В яблочко.

Я пробормотал:

— Я… мы… мы где-нибудь встречались?

— Вряд ли, — негромко отозвалась она. — Но иногда меня с кем-то путают.

Следовало удалиться прежде, чем брякну что-нибудь неподобающее. Я кивнул, тщетно стараясь сдержать ухмылку, вернулся за стойку и в сотый раз ее протер. Девушки оставили деньги на столе и вышли в вестибюль.

Я был уверен, что откуда-то ее знаю.

Когда они вчетвером миновали знаменитую лестницу, моя незнакомка взбежала наверх, прыгая через две ступеньки, а потом оседлала перила и скатилась вниз. Это было настолько же неуместно здесь, как «Макдоналдс» — в Японии. Наблюдая за ней, я видел человека, который берет от жизни все, не позволяя при этом Чарлстону завладеть собой.

Они скрылись за дверью под восхищенное хихиканье портье. Он коснулся шляпы рукой в белой перчатке и сказал:

— Спокойной ночи, мисс Колмэн.

Она похлопала его по плечу:

— Спокойной ночи, мистер Джордж.

Я облокотился о стойку и налил себе содовой за счет клуба. Через несколько секунд Джордж ввалился в бар, хлопнул ладонью по столу и сказал, не глядя на меня:

— Даже не думай о ней.

— А кто…

Он покачал головой и повернулся ко мне спиной.

— Вы живете в разных мирах.

Джордж был прав. Но ведь то же самое со звездами: их свет виден тебе, где бы ты ни был.

Глава 4

1 июня, четыре часа утра

Дождь утих, поэтому я сунул газетную вырезку в карман, вернулся на водительское сиденье и завел мотор. В четыре часа мы вкатили на парковку у «Охотника и рыбака». Это магазин рыболовных принадлежностей, а еще там можно приобрести все, что нужно любому байдарочнику, любителю покататься на водных лыжах и охотнику. Разумеется, еще было закрыто, но я предположил, что Гус не менял замки на воротах и двери склада, поэтому мы обогнули магазин и не стали глушить мотор. Гус, владелец «Охотника» и мой прежний шеф, говорил, что я могу чувствовать себя как дома, если мне вздумается вернуться на Сент-Мэрис. Именно это я и собирался сделать.

Один из самых больших плюсов жизни в провинции — это то, что с годами происходит мало перемен. Гусу никогда не приходило в голову ставить сигнализацию или менять замки, потому что преступления в Сент-Джордже обычно сводились к краже коровы или попытке избежать контроля сельскохозяйственной инспекции. Поэтому я преспокойно открыл ворота старым ключом.

Я вырос в трейлере неподалеку отсюда. С восьмого класса и до отъезда в колледж я работал на Гуса. По приблизительным подсчетам, я проделал больше трех тысяч миль по Сент-Мэрис в каноэ или на каяке — больше, чем кто-либо в этих краях. Включая Гуса.

Я решил войти как честный человек и постучался. В трейлере включился свет, Гус приотворил дверь. Один глаз у него был закрыт.

— Привет, Досс.

— Привет.

— Погоди секунду.

Сейчас Гусу, наверное, лет пятьдесят. Он тем не менее дал бы фору любому юнцу. Он вышел из трейлера и показался мне еще более загорелым, чем прежде, но улыбка оставалась неизменной. Гус знал меня и мою историю, он первым поставил свою подпись на документах, которые помогли мне окончить школу. Я пожал ему руку.

— Гус, мне надо кое-что купить.

Он взглянул в сторону машины.

— Хочешь поговорить?

Я покачал головой:

— Нет.

— Уверен?

— Да.

— Тогда бери что нужно и чувствуй себя как дома.

Я подогнал джип задним ходом к двери, а Гус снял замок и открыл склад. Я вытащил два каноэ, одно коричневое, а другое — цвета манго, три весла, два спасательных жилета. Все это мы прикрепили к верхнему багажнику джипа. Гус заметил спящую на заднем сиденье Эбби, но не сказал ни слова. Я прошел по магазину, набивая рюкзак всем, что могло нам понадобиться.

Сунув в переносной холодильник немного еды и консервов, прихватил плитку и несколько маленьких баллонов с пропаном, два больших куска синего брезента, палатку, спиннинг и прочее, что мог унести. Открыв стеклянную витрину, взял водонепроницаемый ручной навигатор. Эти штуки определяют местонахождение со спутника. Я взял его не затем, чтобы знать, где мы находимся, хотя навигатор мог определить место с точностью до трех футов. Я достаточно хорошо помнил реку. Но мне нужно было представлять, сколько мы проплыли и сколько еще осталось. Это поможет планировать привалы и ночевки, искать укрытие. Проблема в том, что река есть нечто постоянно меняющееся, даже для человека вроде меня. И, меняясь, она без предупреждения начинает выглядеть иначе. Учитывая влияние прилива, с которым нам предстоит столкнуться у Трейдере-Хилла, будет почти невозможно понимать, сколько мы проплыли и с какой скоростью движемся. Две мили в час составляют огромную разницу. И наконец, чем сильнее я устаю, а наверняка так и будет, тем меньше способен судить о скорости и расстоянии. Навигатор поможет мне и в этом.

Гус взглянул на мои покупки и выложил на прилавок еще несколько вещей, которые, по его мнению, могли пригодиться.

Он почесал подбородок.

— Идете к заливу?

Я кивнул.

— Ты один?

Я посмотрел в сторону машины и пожал плечами.

Кто-то постучал в дверь. Гус нахмурился и проворчал:

— Сейчас ночь. — Он вгляделся через стекло и увидел двоих мужчин, которые стояли в тени. — Закрыто! — крикнул он.

— Непохоже, — отозвался один. Гус улыбнулся.

— Приходите утром. У нас учет.

Второй прижался лицом к стеклу.

— Мы собрались на рыбалку, и нам кое-что нужно. Не поможете?

Гус взглянул на экран компьютера, где кружился какой-то алый хаос — ураган «Энни». Потом взглянул на меня.

— Если бы они знали, что делают, тогда самое время — барометр падает, и все такое. Но мне отчего-то кажется, эти типы ни хрена не смыслят в рыбалке. — Он пожал плечами. — Простите, парни. Я всего лишь тут работаю. Удачи.

Гус развернулся и зашагал в кабинет. Один из мужчин сделал ему вслед непристойный жест, а второй захромал к машине. Когда он открыл дверь и полез на переднее сиденье, мне показалось, что в салоне сидят еще двое. Начинался сезон ураганов, поэтому не было ничего удивительного в том, что четверо идиотов решили попытать счастья.

Машина выехала с дорожки, и Гус показался из кабинета. Он кое-что выложил на прилавок. Гус не поклонник оружия, но он долго прожил на реке. Гус всегда был реалистом, и я последовал его примеру.

— На тот случай, если встретите там не только змей…

«Смит-вессон», модель 22-4, револьвер с неподвижным прицелом, заряженный пулями 45-го калибра. И «ремингтон» с 45-миллиметровым стволом. Объяснений не требовалось. Я забрал оба пистолета и несколько коробок с патронами.

— Спасибо.

На стене кабинета висела картина, которую я нарисовал почти десять лет назад. Это был рождественский подарок — своего рода благодарность. Перспектива представала с точки зрения человека, который высунул голову из воды и осматривается. Гус на картине сидел в каяке с веслом в руках и улыбался. На реке он был дома. Как и я. «Лучики» на щеках намекали, что Гусу здесь хорошо. Картина называлась «Радость».

Гус кивком указал на портрет:

— Меня все время об этом спрашивают. И просят продать.

— И что ты говоришь?

— Что пока не продам.

— И много предлагают?

— Достаточно, чтобы купить новенький «форд».

— Ну так продай.

Он уставился на портрет.

— Нет. Пожалуй, я его еще подержу.

Я сунул пистолет за ремень, погрузил все в багажник джипа и напоследок прошелся по магазину. На домашней странице компьютера Гуса отражались данные местного погодного радара. Он сделал это, чтобы наблюдать за рекой — ради клиентов и тех, кто брал напрокат снаряжение. Радар следил за регионом от болота Окифеноки до залива Камберленд. Внизу экрана, словно тикерная лента на бирже, бежали двузначные цифры, обозначающие уровень воды. Данные приходили с автоматических сенсоров, расположенных вдоль всей реки на протяжении двухсот километров. Передо мной была полная картина состояния реки.

Гус указал на экран:

— Если ураган повернет к нам, здесь все поменяется.

— Помню.

Над прилавком висели водонепроницаемые чехлы для карт. Речные гиды пользуются ими, чтобы карта не намокала, — до тех пор, пока не научатся помнить реку наизусть. Это случается уже после нескольких сезонов на Сент-Мэрис. Карта была нужна мне еще меньше, чем чехол для нее, но все-таки я взял то и другое. Карта будет подтверждать показания навигатора, и наоборот. Я вытащил из кармана пакет с газетной вырезкой, сунул его в чехол с картой и надежно закрыл.

Погрузив все в машину, я обернулся к Гусу. Он заслужил объяснение.

— Как у тебя дела?

— Ну, лично я бы предпочел сейчас быть где-нибудь в районе Флорида-Кис, где мобильная связь отсутствует по факту, но… — он жестом обвел магазин, — дела сами собой не делаются.

— Продай картину. Купи лодку. Устрой себе отпуск.

Он кивнул:

— Может быть, когда-нибудь. Уверен, что не хочешь поговорить?

— Врачи отослали нас домой. — Я снял со стены уключину и принялся рассматривать узел. — Что бы ты ни услышал на той неделе… это, возможно, будет лишь половина правды.

Я выдернул из блокнота листок, перечислил все, что взял в магазине, и написал внизу номер своей кредитки.

— Будет лучше для меня, если ты подождешь недельку, прежде чем получить по счету.

— Тебе нужны деньги? — поинтересовался Гус.

— Нет, Просто ты наверняка привлечешь внимание, а я не хочу, чтобы они знали, где я.

— У тебя проблемы?

— Не то, о чем ты думаешь. По крайней мере пока.

Гус сложил список и сунул в карман:

— Обналичу через месяц.

— Спасибо, Гус.

Я сел в машину и пристегнулся. Гус прислонился к дверце и посмотрел в сторону шоссе.

— Я тут недавно думал о твоей матери…

— Правда?

— Она была замечательная женщина. Я рассказывал тебе, что однажды сделал ей предложение?

Я со смехом покачал головой:

— Нет.

— Она сказала, что уже замужем, и это не пройдет. И потом, я ей слишком нравился. Она сказала, что я пойду на попятный, как только узнаю ее поближе. — Гус помолчал. — Думаю, с тобой она не промахнулась.

— Мама делала все, что могла.

Гус использовал свою парковку в качестве пристани для тех, кто брал у него лодки напрокат. Снабдив клиента спасательным жилетом, веслом и каяком, мы обычно спускали лодку на воду неподалеку от парковки. Короткая дорожка, ведущая к реке, — и все. Там достаточно глубоко, чтобы плыть, но при этом не слишком — если каяк переворачивался, гребец мог встать на ноги. Гус уставился на воду.

— Она любила эту реку. Думала, в ней есть нечто особенное.

— Да.

Гус положил мне руку на плечо.

— И она была права.

— Хотя некоторые скажут, что это всего лишь трещина в земной коре, где находит себе последнее пристанище всякое барахло.

Гус сунул руки в карманы.

— Это лишь один взгляд.

— У тебя другое мнение?

— Да. И ты меня скоро поймешь. Река напомнит тебе об этом лучше, чем я. — Гус покачал головой. — Она никогда не меняется. Река может сменить русло, но при этом остается той же самой. Это мы меняемся. Мы приходим к ней, став другими. А река неизменна.

— Когда я был маленьким, мама говорила, что в этой реке живет Бог. Я часто лежал на берегу и ждал, когда же он покажется.

— И что бы ты сделал?

Я засмеялся.

— Я бы взял его за глотку и тряс до тех пор, пока он не ответил бы на мои вопросы.

— Будь осторожнее в своих желаниях.

Ветерок зашелестел в верхушках деревьев и принес с собой прохладу.

— Гус, прости, что я приехал вот так…

Он принялся ковыряться соломинкой в зубах.

— Река меня многому научила. Наверное, поэтому я не хочу уезжать. Она вьется, петляет, змеится, Не проходит дважды по одному месту. Но заканчивается там же, где и всегда.

— И что это значит?

— Что главное — это плыть.

Глава 5

Характерная особенность провинции — невежество. Провинциалы не глупы и уж точно не идиоты. Мы гордимся собственным здравым смыслом, среди нас попадаются люди с высшим образованием, но есть вещи, о которых нам известно весьма немногое, и это, судя по всему, происходит от горделивого нежелания задавать вопросы или от нежелания знать. Не беспокойтесь, этот недуг поражает не только провинциалов. Просто в Нью-Йорке он называется иначе.

Для меня в юности такой вещью была живопись. Большинство моих друзей считали, что живопись — это предмет, которому тебя учат, или то, что творишь ты сам, когда при помощи баллончика выводишь на водокачке имя своей подружки. Не то чтобы мы не ценили человеческие достижения. Ценили и ценим. Скорее, нам неприятны были высокопарные разговоры, связанные с искусством. У нас не было времени на подобные глупости. Мы просто видели красоту в разных ее проявлениях, а потом обсуждали увиденное на своем языке.

Поэтому, когда остальные поняли, на что я способен при помощи карандаша и кисти, они немедленно прозвали меня Пикассо, хотя понятия не имели, кто он такой и почему я на него похож. Людям просто нравилось это имя, и оно возвышало их в собственных глазах. Я-то кое в чем разбирался и не хотел иметь ничего общего с Пикассо. Возможно, я действительно «видел» иначе. Наверное, рыбы так же рассуждают о воде. Пока не вытащишь их на берег, они полагают, что дышать жабрами — абсолютно естественно.

Пока мама была жива, она часто водила меня в библиотеку — два-три раза в неделю. Там стоял кондиционер, курить не позволялось, вход бесплатный и открыто допоздна. Мы часами рассматривали альбомы по искусству и обсуждали то, что нам нравилось или, наоборот, не нравилось. В наших разговорах было мало возвышенного. Мы просто говорили: «Мне нравится его улыбка», или «Мне нравится этот цвет», или «Это смешно».

Потом я понял, что на самом деле мы имели в виду: «Эта картина о чем-то мне говорит». Такова функция искусства. Оно заговаривает с нами, и мы слышим этот зов, если знаем его язык и умеем слушать.

Мы изучали античное искусство и гадали, что стряслось в эпоху Средневековья. Я почти ничего не знал, но понимал, что цивилизация откатилась назад — если судить по картинам. Мама раскрывала передо мной художественный альбом, клала на стол чистый листок бумаги, и я рисовал то, что видел.

Я никогда не пытался осмыслить мир искусства целиком. Я брал лишь то, что хотел. То, в чем нуждался. Цель была одна. В отличие от художников, которые могут безболезненно варьировать формы, темы и стили, я так делать не мог. И сейчас не могу. Поэтому сосредоточился на том, что у меня получалось. На портретах. В частности, на выражении эмоций. Визиты в библиотеку научили меня, что эмоции видны в развороте плеч, подъеме подбородка, переплетении пальцев, глубине вдоха, скрещении ног, отражении света в глазах.

Если словами мне было трудно выразить то, что крылось в душе, мои руки изначально знали, что делать. Когда я подходил ближе и видел, как это делают старые мастера, то инстинктивно многое понимал. Это трудно объяснить.

Большинство моих рисунков были просто мазней. Но бывали и исключения. Я рисовал от бессилия, от отчаяния, от бедности. Я был худ как щепка. Но я кое-чему научился. Тому, что пригодилось впоследствии. Я узнал, что павшие и сломленные создают великое искусство.

Когда я стал старше, то понял, что меня влечет реализм, а не идеализм. Мне не нравился экспрессионизм, который усиливал воздействие образов на зрителя при помощи искажения или, напротив, чрезмерного упрощения. Мне не нравились модернизм, кубизм и сюрреализм. Пикассо не оказал на меня влияния. Возможно, однажды и окажет, но до сих пор этого не произошло.

Я хотел соприкоснуться со зрителем. Достичь глубин. Без всяких фокусов. Показать ему то, что есть на самом деле. Ловкость рук меня не интересовала.

В старшей школе равных мне не было. Школьный консультант отправил несколько моих работ на окружную выставку, и случайно они привлекли внимание какого-то профессора. Так я получил грант на обучение в чарлстонском колледже. Тогда у меня открылись глаза. Я решил изучать живопись и историю искусства. Я намеревался оттачивать технику, а еще интересовался жизнью великих художников. Не только «как», но и «почему». Техника без знания причин немного стоит. Причина — это контекст. С нуля никто не творит.

Я читал биографии художников и изучал их жизнь наравне с их творениями. Большинство вели мучительное, жалкое существование. Я никогда не мог понять, почему лучшие художники получаются из самых загнанных людей. Снова и снова великое искусство возникало посреди страданий. Его создавали чудаки, обитающие на задворках, — их не волновало то, чем живет общество, и оно платило им таким же равнодушием, Разумеется, бывали исключения, но весьма немного.

Большинство стояли одной ногой в нашем мире, а другой — в собственном. Богатые филантропы находили эти таланты и вытаскивали их на свет божий. К счастью, для меня роль филантропов сыграли добрые люди в чарлстонском колледже, наполовину оплатившие курс обучения. Вторую половину я наскребал при помощи чаевых и займов.

Мое чарлстонское жилище представляло собой однокомнатную студию с чердаком, где я спал. Вода в душе чаще была холодной, чем горячей, на чердаке бродили портовые крысы, а на стене в ванной я вел список самых крупных тараканов. Пленников держал в пустой пластмассовой коробочке. Я давал им имена, точно ураганам, в алфавитном порядке, и дважды успел дойти до конца. Самым крупным был Мерлин. После поимки он прожил целых двадцать семь дней. Впрочем, не считая этого, у меня была уютная и чистая квартирка — идеальное место для работы. Сами понимаете какой.

Она находилась в помещении двухэтажного магазинчика на Кинг-стрит, и витрина тянулась на всю ширину студии. Полвека назад кто-то построил дом на поросшем травой пятачке между двумя соседними зданиями и продал его дантисту. Тот установил свое кресло прямо у окна, чтобы прохожие могли наблюдать за его работой. Но пациенты не желали выставлять себя на обозрение всей Кинг-стрит, поэтому дантист продал дом печатнику, который, проработав здесь тридцать лет, разорился с появлением Интернета и сдал его мне. Я надеялся, что столь выгодная планировка поспособствует продаже картин. Так или иначе, я выставил в витрине три картины, которые считал самыми лучшими, прислонив их прямо к стеклу. Не слишком привлекательно, но я: уже три недели питался исключительно китайской лапшой и не мог позволить себе мольберт. Я всерьез помышлял о том, чтобы стащить пару мольбертов из колледжа, но в глубине души подозревал, что проблема не в этом. Даже на Рождество я не продал ни одной картины.

Примерно раз в месяц, иногда чаще, обычно вечером, возле витрины останавливалась женщина. Высокая, в платке или бейсболке, джинсах, рубашке с длинными рукавами, в больших круглых солнцезащитных очках в пол-лица. Однажды она простояла на улице целый час, прислонившись к стеклу и рассматривая мои картины, а потом попыталась разглядеть те, что висели в глубине. Несколько раз я жестом предлагал гостье войти, но она разворачивалась и исчезала. С тех пор я просто махал в знак приветствия. Однажды она помахала в ответ. Я решил, что ей нравится вот так стоять и смотреть, поэтому не мешал.

Я, как идиот, записался на утренние лекции, полагая, что таким образом у меня освободится весь вечер для работы и занятий живописью. Преимущественно для последнего. Если я не работал в баре, то торчал в студии, перепачканный краской и углем, либо отправлялся на пробежку по набережной.

Выкинув много лет назад все свои лекарства от астмы, я сделал то, что, по мнению врачей, было невозможно. Я разработал легкие. Лучше сказать — растянул. Это меня спасло, и теперь я находился в относительно хорошей форме. Ушли в прошлое кашель и обмороки. Взамен я получил то, что называется постнагрузочным бронхоспазмом. Если я подвергаю легкие серьезному испытанию, предварительно не разогревшись должным образом, они съеживаются, отчего давление еще нарастает, и так далее. Цепная реакция. Если прибавить к этому сухой, холодный воздух, то я — труп. Но дайте мне размяться и свыкнуться с мыслью о том, что моим легким предстоит поглотить значительный объем кислорода, и они будут работать как следует. Теплый сырой воздух действует на них как смазка. Обожаю бегать под летним дождем. Иногда даже могу бежать довольно долго, сохраняя приличную скорость. Порой часами. Конечно, я не устанавливаю рекордов, но спортивный кайф мне знаком.

Обычно, заканчивая смену в баре, я прихватывал с собой пару пакетиков чая — так, как делают постояльцы в отеле, когда, выписываясь из номера, забирают флакончик с жидким мылом. Дома их может скопиться сотня, но все равно ты возьмешь еще парочку, потому что вдруг они тебе понадобятся. В моем случае кофеин помогал бороться с голодом. В баре смотрели сквозь пальцы, если официанты доедали остатки еды на кухне.

Однажды, закончив смену, я поужинал французским супом, несколькими кусками курятины и целой буханкой хлеба. Я наелся впервые за несколько дней, вышел на Кинг-стрит и отчего-то решил свернуть к рынку, а оттуда пройти в парк на набережной. Ночь была ясная, мне захотелось подышать свежим воздухом и посмотреть на огни Форт-Самтера.

Я брел вперед и ругал себя за неспособность продать хоть что-то, отдаленно напоминающее искусство. Меня мутило от китайской лапши. По правде говоря, я упивался жалостью к себе, а такое лучше проделывать в одиночку. Мне недоставало спиртного, но я не мог позволить себе такую роскошь.

Я вошел в парк и зашагал в обход фонтана к одному из четырех гранитных постаментов у воды. Некогда их воздвигли, чтобы в будущем поместить на них статуи. Сейчас они походили на миниатюрные посадочные площадки, которые возвышались над землей на три фута и были обведены полукруглой гранитной стенкой. Местные называли это место «пещерой эха»: если встать в центре ровно в полдень и что-нибудь сказать, то услышишь отзвук собственного голоса, причем довольно громкий.

Я запрыгнул на один из постаментов и услышал металлический лязг, а потом — сдавленный крик и какое-то рычание. Я всмотрелся в темноту и сначала ничего не увидел, а затем разглядел на дорожке очертания мужской фигуры. Он наклонялся над чем-то или кем-то и заносил руку, будто для удара. Я отнюдь не герой, но в следующее мгновение уже летел к нему по траве. Я скатился с гранитной стенки и в прыжке ударил его в плечо. Он был огромен. Плечистый, бородатый, вонючий, как помойная яма. Вдобавок от него несло перегаром. Я столкнулся с ним грудью и почувствовал себя человеком, которого сшиб грузовик. Тот, кто лежал на дорожке, немедленно отполз в сторону. Запах духов подсказал мне, что это — женщина либо гомик. Я вскинул обе руки.

— Подождите, сэр…

Громила расхохотался, бросился вперед, как кошка, схватил меня за горло и отшвырнул, словно тряпичную куклу. Он был похож на того типа из «Зеленой мили», только еще хуже. Я вскочил. За моей спиной кто-то плакал и цеплялся за меня дрожащими пальцами. Тогда я снова ощутил запах духов.

Я полез в карман и вытащил шестьдесят семь долларов — мелкими купюрами. Он усмехнулся и схватил деньги одной рукой, а второй еще крепче сжал мне горло. Я потянулся в задний карман и протянул ему бумажник в котором лежали водительские права, студенческий билет и две заблокированные кредитки. Впрочем, об этом он все равно не знал. Громила схватил бумажник и запихнул в карман. К сожалению, ни то ни другое не заставило его разжать руку и не изменило намерений по отношению к девушке. Он оттолкнул меня (точнее, нас обоих) к гранитной стенке и крепко врезал по зубам. Мир вокруг завертелся, свет уличных фонарей померк, потом загорелся снова. Когда перед глазами перестало плыть, я увидел, что он сидит на девушке верхом и держит ее одной рукой за шею, а второй задирает блузку. Ситуация переменилась к худшему, поэтому я решил испробовать последнее, что оставалось. Я вытащил и протянул ему карманные часы, которые носил с тех пор, как мне отдал их дядя на маминых похоронах. Громила увидел перед собой золотую вещицу и поднес ее к уху.

— Возьмите. Это ваше. Все, что угодно… только, пожалуйста, отпустите девушку.

Она отчаянно сопротивлялась, но он был втрое крупнее. Я предпринял последнюю попытку:

— Сэр… пожалуйста. Ей больно.

Этот тип сунул часы в карман, врезал мне и начал стаскивать с нее джинсы, одновременно расстегивая собственные штаны. Он тянул девушку за волосы, угрожая переломить ей шею, как веточку. Та судорожно кашляла и, видимо, задыхалась. Я вспрыгнул громиле на спину, ударил каблуками и ткнул его указательными пальцами в глаза. Он схватился за лицо и зарычал — то, что я сделал, и впрямь болезненно. А потом он повернулся ко мне.

С одной стороны, он оставил в покое девушку, та вскочила и побежала. С другой стороны, он упустил жертву и остался с глазу на глаз со мной. Его лицо чудовищно исказилось, в углах рта выступила пена, и тут я, кажется, выкрикнул такие слова, какие ни за что не решился бы повторить в присутствии матери.

Вы, наверное, видели фильмы, где хулиганистые подростки в надежде внушить новичку почтение перед школьным братством засовывают парня в огромную сушилку в общественной прачечной и хохочут, пока бедолагу вертит центрифуга. В течение следующей минуты примерно так я себя и чувствовал. Он вдавил меня в бетон, подбил оба глаза, рассек губу, сломал нос, а потом поднял над головой, точно борец на ринге, и перебросил через ограждение. Я пролетел несколько метров и плюхнулся в болото, спугнув синего краба, который пожирал дохлую кефаль.

Громила, прищурившись, наблюдал за тем, как я по пояс в грязи барахтаюсь среди осоки и тины, которая воняла хуже сточной канавы. Потом ухмыльнулся, подтянул штаны, развернулся и зашагал прочь. Видимо, он не умел плавать. Минут двадцать я хлюпал по болоту, стараясь не дышать. Когда он скрылся из виду, я добрался до ограждения, вылез и побрел домой. Еще через двадцать минут я запер дверь, отправился в душ и подсчитал стоимость визита в больницу. Поскольку страховки у меня не было, сумма оказалась внушительной. С гудящей головой я проглотил четыре таблетки аспирина и посмотрел в зеркало. Нос у меня торчал вбок и напоминал согнутый гвоздь. Я зажал его двумя пальцами, резко дернул — и очнулся на следующее утро на полу студии в чем мать родила.

С трудом разомкнув щелочки, некогда бывшие глазами, я посмотрел в сторону витрины (я лежал в двух шагах от нее) и встретился взглядом с несколькими десятками зевак, которые стояли в три ряда и пялились вовсе не на картины. Благодаря лампочкам над моими работами, я был прекрасно освещен.

Я вскарабкался по лестнице, рухнул на постель и проснулся за полдень с кровавой коркой на лице. Страдая от мучительной мигрени, на входной двери я обнаружил записку: «Если тебя интересует возможность приватной, но профессиональной фотосессии, позвони по этому телефону. У меня частная студия. Филипп».

Я выбросил записку в мусорное ведро, проглотил еще несколько таблеток и позвонил своему однокурснику в надежде узнать новости. Джеймс Петтигрю, смышленый уличный парнишка из Детройта, писал стихи в промежутках между занятием скульптурой. Когда я позвонил, он торчал в Интернете и не жаждал со мной болтать. Жуя резинку, он сразу спросил:

— Слышал, что было вчера?

— Нет.

— Дочка сенатора Колмэна одна возвращалась домой. На набережной к ней пристал какой-то пьяный бегемот и попытался лишить невинности, но тут вмешался таинственный незнакомец и спутал ему все карты. Копы сцапали парня, который вроде как подходит под описание преступника. С собой у него было немного наличных и карманные часы — опять-таки, по словам девушки, все правильно. Личность неизвестного героя пока не установлена. Утром сенатор устроил пресс-конференцию прямо на ступенях Капитолия, а потом полетел домой. Он буквально только что прибыл в Чарлстон.

— С его дочерью все в порядке?

— Учитывая, что мужик ростом в шесть футов десять дюймов несколько раз врезал девушке, которая входят в сотню первых красавиц Америки, рекламирует косметику самых крупных фирм и постоянно мелькает на обложках наиболее популярных журналов… как считаешь?

Сцены вчерашнего вечера мелькали перед моими глазами, но подробности от меня ускользали.

— Досс, ты с Луны свалился? Эбби Элиот — это псевдоним Эбби Колмэн.

Я так и знал, что где-то ее уже видел.

Я повесил трубку, взял в баре отгул по болезни и повесил на дверь студии табличку «Закрыто». Часы и бумажник можно забрать и позже, когда боль утихнет.

Не считая финансовых проблем, я страдал от отсутствия «темы». Через два месяца надлежало сдать дипломную работу, а я еще даже не выбрал сюжет. Большинство студентов давным-давно взялись за дело. Таким образом, в Чарлстоне было хорошо известно, что натурщики получают почасовую оплату. Для меня это тоже представляло определенную трудность.

Ситуацию усугубляла необходимость писать в стиле ню. Чтобы получить диплом, каждый выпускник должен был представить портфолио из двенадцати работ — предположительно самых лучших, в том числе рисунок обнаженной натуры. Некоторые мои однокашники вели себя так, будто в этом видели единственную цель занятий живописью: они украсили свои двери табличками вроде «Ищу обнаженную натуру для дипломного портфолио». Чтобы придать происходящему чуть более официальный и законный вид, они снимали шикарную студию, вешали в качестве задника простыню на проволоке, устанавливали свет, включали музыку и покупали бутылку вина. Каждый «сеанс» продолжался два-три часа и включал в себя обмен многозначительными взглядами и светский разговор.

Другие же студенты старались извлечь из ситуации максимум выгоды, поскольку для них это был единственный шанс заполучить девушку, готовую раздеться. На подобные «сеансы» приходили девицы двух типов. К первому типу относились отчаянные первокурсницы, рассорившиеся с семьей, — они расправляли крылья и горели желанием попробовать нечто новенькое. Такие обычно появлялись с подружкой, смешливые и слегка навеселе. Второй тип девиц — многоопытные студентки старших курсов. Они приходили поодиночке, злые на своих парней и полные решимости найти свой путь в жизни. Разумеется, в обоих случаях речи о настоящих красавицах не шло.

Таким образом, проблема заключалась не только в том, чтобы найти натуру, но и в том, чтобы найти правильную натуру. А я не представлял себе, как посторонний человек войдет сюда и снимет одежду. То есть кем надо быть для этого? Какая женщина способна заявиться к незнакомцу, предстать перед ним в костюме Евы и стоять спокойно, пока он будет обшаривать ее глазами? Конечно, предполагается, что художник сосредоточен на предмете изображения и изучает форму, но в том-то и беда: я еще не встречал женщины, которую можно свести исключительно к «форме». Форму нельзя отделить от содержания.

За всю историю человечества никто не научился плавать на суше. Рано или поздно приходится зайти в воду. Так вот, в живописи погружение происходит не в тот момент, когда ты берешь кисть или карандаш. Этот процесс начинается в твоем сердце, а рука лишь следует за ним. Вы, я, любой художник — никто не в силах взять красоту как таковую и перенести ее на холст или передать в камне. Профессора меня не понимали. Они думали, что искусство начинается в руке, а оттуда переходит в сердце. Они все поставили с ног на голову. Искусство изливается наружу, а не внутрь. Если ты пуст, результатов будет немного. Вот чем дело.

Все, что нам предъявляли в колледже, как будто пропускалось через некий фильтр — мы сидели, чесали в затылке и «думали» об искусстве. Мы использовали этот фильтр, чтобы свести шедевр к комбинации мазков, оттенков и теней. Ну и чушь. А как же «О! Это прекрасно!»? Я вовсе не умаляю необходимость оттачивать мастерство. Но мне неприятна сама мысль о том, что совершенствовать технику надлежит путем зубрежки. С этим недугом я боролся с тех пор, как впервые взял в руки кисть.

Конечно, высокопарные рассуждения мне мало помогали. Особенно в том, что касалось обнаженной натуры. Увильнуть было невозможно. Профессора считали, что я возражаю исключительно от нежелания трудиться. Поэтому я пригласил их в студию, и у них глаза полезли на лоб. Моя рабочая этика была безупречна. К восемнадцати годам я написал больше картин, чем некоторые из них за всю жизнь, и доказал тем самым, что моя мать была лучшим учителем на свете. Я пришел в колледж, уже зная большую часть того, чему они собирались меня учить. И все же они понятия не имели, о чем я говорю. Я был идеалистом? Да. Но, увидев количество работ, которое я неустанно пополнял, профессора перестали ставить под сомнение мои работоспособность и технику. Для меня техника не была самоцелью. Цель крылась сама в себе. И никто меня не понимал. Большинство моих наставников были поражены недугом, но даже не подозревали об этом. А главное, они не знали, что заразны.

Невзирая на пылкие разглагольствования и благородное негодование, мне все-таки нужен был диплом, а профессора могли помешать. Если бы не память о матери, я бы посоветовал им засунуть этот диплом в одно место.

К слову, об обнаженной натуре. Отстаивая собственную точку зрения, я искал, во-первых, правильное лицо, а во-вторых, правильную фигуру. Вот что мне было нужно. Лицо. Фигура. Желательно вместе. Я всегда подозревал, что Бог создал некоторое количество идеальных людей — нужно лишь отыскать одного из них и сделать так, чтобы он сидел не двигаясь, пока я не преодолею свою неловкость и не запечатлею его на холсте.

По правде говоря, мне было страшно. Я боялся, что человек, который будет позировать, увидит меня насквозь. Он поймет, что я беспомощен и унижен. И тогда он встанет, подойдет к мольберту, посмотрит на картину — то есть на самого себя — и высмеет мои усилия. В справочниках по психологии это называется «страхом потерпеть неудачу». Когда речь заходила о живописи, в частности об обнаженной натуре, я цепенел.

Безнадежно.

Глава 6

1 июня, пять часов утра

Мы распрощались с Гусом и миновали Сент-Джордж, направляясь к Мониаку. В Сент-Джордже есть железнодорожный переезд, начальная школа, заправка, ресторан, перекресток и почта. Я остановился у светофора и почесал затылок, пытаясь вспомнить, где тут почта, когда вдруг послышался звук низко летящего маленького самолета. Он пронесся прямо надо мной, и я подумал: «Что за псих летает в такую погоду?» Я готов был поклясться, что услышал пение. Огни на крыльях вращались, лучи устремлялись то в небо, то на землю. Примерно в сотне метрах впереди меня самолет выровнялся и приземлился. У него были желтые крылья, ярко-синий фюзеляж и открытая кабина, как рисуют в компьютерных играх. Он пересек шоссе, словно машина, и остановился на перекрестке. Пилот помахал мне, снял очки и вкатил на автозаправку. Он выключил мотор, сунул в щель аппарата кредитку и принялся качать топливо. Закончив, пилот выбросил из кабины градину, ткнул пальцем вверх и крикнул:

— Там черт знает что творится! Дома буду не скоро. Не поможешь?

Я подошел к самолету, и он попросил:

— Ну-ка толкни.

Я навалился на крыло. К моему удивлению, самолет покатился вперед. Пилот кивнул:

— Эта штучка легкая.

Он надел очки, сказал «спасибо» и окинул взглядом машину, в которой спала Эбби. Потом завел мотор и поехал по шоссе, как будто сидел за рулем «кадиллака» воскресным утром. Проехав примерно милю, самолет взмыл в небо, и два синих огня на крыльях исчезли в темноте.

Эбби хотела, чтоб ее отец знал, где мы, но не желала ему звонить. Она решила, что лучший выход — письмо: получит сенатор необходимую информацию, и при этом нельзя будет отследить наше местонахождение. Эбби лизнула конверт, сунула внутрь листок из блокнота, который прежде лежал на столике возле кровати, — и протянула мне. Я уже приклеивал марку, когда до меня дошло. Нам нужно выиграть время. Проблема в том, что почта работает хорошо, а значит, сенатор получит письмо через пару дней. Мне же хотелось, чтобы он получил его на следующей неделе, примерно в пятницу. Я обернулся к Эбби:

— Ты не против, если он ничего не узнает еще несколько дней?

Она покачала головой и с трудом улыбнулась:

— Ради Бога.

Я вернулся к почтовому ящику и переписал адреса. То есть адресовал письмо себе, а в качестве обратного указал адрес сенатора. Потом отодрал марку и бросил письмо в ящик. Без этой штучки стоимостью сорок один цент оно пролежит несколько дней на почте; сотрудники будут швырять его туда-сюда, сердиться, что на нем нет марки, и измышлять кару, точнее — месть, для отправителя. Потом письмо неизбежно вернут. Из чистого сострадания к бедной заблудшей душе на нем поставят ярко-красный штамп «Невозможно отослать» и отправят по адресу, указанному в левом верхнем углу. Именно этого я и добивался. Когда отец Эбби получит письмо, он поймет, что мы выиграли немного времени. Он неглуп. Он сообразит, что я его переиграл, и проклянет меня за скупость, помешавшую купить марку. Впрочем, среди пороков, которые он мне приписывает, скупость не занимает первую строку хит-парада.

Через двадцать минут мы выкатили на шоссе и отправились на запад, к Мониаку — географической точке, которая отсутствует на большинстве карт.

Мониак называют поселком, потому что нелепо называть его городом. Он расположен к югу от болота Окифеноки: сорок километров от Фарго и тридцать — от Сент-Джорджа. Иными словами, на краю света. Там есть магазин, мост и сухой орешник. Если будет попутный ветер, хороший бейсболист может зашвырнуть мяч с одного конца Мониака на другой. Местные жители предпочитают рацию мобильнику.

Путешественники, как правило, минуют Мониак, даже не зная, что они здесь побывали. Главная местная достопримечательность — мост. Под ним начинается Сент-Мэрис — там, где она вытекает из болота Окифеноки. Большинство байдарочников скажут, что река здесь непроходима почти пятьдесят километров — до тех пор, пока не свернет у Стокбриджа и не направится на север. Но, пропустив этот отрезок, вы лишитесь чего-то очень важного. Все равно что родить не младенца, а сразу подростка. Вы, наверное, будете рады, что миновали стадию подгузников и бессонных ночей, но все-таки многое упустите.

Мы пересекли мост, развернулись и по узкой дорожке съехали вниз. Берег был усеян обгоревшими поленьями, окурками и битыми бутылками. Земля под мостом выглядела как в фильме ужасов. Когда строители закончили работу, они просто свалили остатки бетона и арматуры в реку. Между бетонными глыбами размером с «бьюик» плавали пивные банки и бутылки из-под колы и торчали полузатопленные стволы кедров.

А за ними начиналась Сент-Мэрис.

Вы когда-нибудь видели бары эпохи 1970-х годов — те, что показывают в фильмах про Остина Пауэрса, где в дверном проеме висят длинные нити бисера? Чтобы войти, нужно сначала просунуть руки между ними и развести нити, а потом проскользнуть, не зацепившись плечами. Примерно так попадают и в реку. Дубы метров шести в высоту, переплетенные виноградными лозами и испанским мхом, в котором кишмя кишат красные жучки, свешиваются над рекой, создавая почти непроницаемый полог. Исключения — воздух и лучики света. На берегу стоят скрюченные деревья, отгораживая тебя от воды будто барьером, а в промежутках торчат колючие кусты пальметто.

Сент-Мэрис защищает себя и тех, кто с ней.

Река течет на юг через поваленные деревья, бобровые плотины и пни. В Мониаке ее можно преодолеть одним прыжком, и в глубину она редко достигает пары футов.

Я свернул под эстакаду, оставил машину внизу — вне поля зрения вертолетчиков — и разгрузился. Дождь перестал, выглянуло солнце, и туман с поверхности воды стал исчезать. Но долго это не продлилось, и к тому моменту, когда я понес Эбби в каноэ, ливень начался опять.

Я шагнул в воду и тут же поскользнулся на камне, встряхнув Эбби, словно тряпичную куклу. Эта ловушка подстерегала меня, сколько бы раз я ни заходил в реку. Я уложил жену на дно лодки, подстелив ей спальник. При помощи шестов для палатки, брезента и нейлонового шнура соорудил импровизированный навес, натянув его до середины каноэ. Ноги у Эбби, возможно, намокнут, зато голова будет приподнята; брезент заслонит ее от дождя, и я смогу за ней наблюдать. Я сменил фентаниловый пластырь — теперь Эбби обеспечена лекарством еще на семьдесят два часа. Этот пластырь похож на те, какими пользуются люди, желающие бросить курить. Он водонепроницаемый, так что Эбби могла принимать с ним душ и даже плавать. Пластырь содержал препарат, который помогал ей бороться с болью. Я называл его «базовым» — если боль усиливалась, требовалось средство помощнее. Пока я стоял и смотрел на дождь, по моей ступне прополз паук-сенокосец. Немногие об этом знают, но это один из самых ядовитых пауков на свете. Единственная проблема в том, что рот у него слишком маленький, чтобы укусить человека.

Я погрузил во второе каноэ все, что лежало в багажнике джипа, и накрыл поклажу брезентом. Потом в последний раз вернулся к машине и захватил аптечку. Не считая Эбби, это была самая ценная вещь в лодке.

Сомневаюсь, что Гэри был рад меня видеть, когда я постучал к нему посреди ночи. Он вышел заспанный и в халате.

— С Эбби все в порядке?

Пока он готовил кофе, я объяснил, в чем дело.

— Вы ненормальные.

Он написал три рецепта и вручил мне. Я покачал головой:

— Гэри, я не смогу получить эти лекарства.

— Почему?

— Потому что аптекарь будет три часа выяснять у тебя по телефону, действительно ли ты имел в виду то, что написал. К тому времени до сенатора дойдут слухи, и мы не выберемся из Чарлстона. Разве у тебя нет этого лекарства в офисе?

— Да, но я не могу выдать такую дозу наркотического средства без присутствия третьего лица. Подожди несколько часов.

— Не могу.

— Досс, есть веская причина, по которой закон требует от нас держать этот препарат под замком. Это вопрос контроля. — Он побренчал ключами. — Ключ у меня. А комбинацию замка на сейфе знает менеджер.

— Ну же, Гэри.

— Ни за что. Если придет проверка, я потеряю лицензию.

— Тогда скажи мне.

— Что?

— Комбинацию замка.

Он сделал глубокий вдох.

— Я иду спать.

Гэри положил ключи на стол и остановился на пороге кухни.

— Первый ящик в левом шкафу. Написано карандашом на левой стенке. Задом наперед, так что читай справа налево. И не смотри в камеру, у нас круглосуточное видеонаблюдение. А лучше натяни что-нибудь на голову.

Он вышел, а я схватил ключи и направился в офис. Отыскав комбинацию, списал ее задом наперед и со второй попытки открыл сейф.

Я порылся в сейфе, нашел то, что нужно, сунул лекарства в пакет и уже собирался уходить, когда обнаружил упаковку «Актика» — это болеутоляющее в форме леденцов на палочке со вкусом малины. Их прописывают детям и старикам, которым нужно быстродействующее и легкоусвояемое лекарство, чтобы бороться с болью. В последние несколько месяцев эти леденцы стали любимым лакомством Эбби. Я не смотрел в камеру, но поскольку не выключил свет и не стал натягивать на голову чулок, опознать меня было несложно. Взятые мной препараты были мощнейшим средством против боли, и в случае поимки мне была гарантирована тюрьма.

Я вернулся к Гэри, отдал ему ключи, и он принялся рыться в моей сумке, а потом заговорил тоном профессионала:

— Теперь слушай внимательно, это важно. У тебя шесть шприцев с дексаметазоном, два с допамином и достаточно фентаниловых пластырей, чтобы продержаться месяц. Инъекция дексаметазона уменьшит отек, подарит Эбби несколько часов ясности и вернет ее почти в нормальное состояние. Если опухоль чересчур увеличится и мозг снова окажется в тисках, выходов будет два. Если у Эбби повысится давление, ты ничего не сможешь сделать. Зато, возможно, она перестанет страдать. Если давление понизится, ей будет трудно дышать и не исключено шоковое состояние. Допамин препятствует этому, повышая сердечный ритм. Проще говоря, дексаметазон — это атомная бомба для ее надпочечников. Делать ей инъекцию — все равно что подливать в бензобак реактивное топливо. Мотор отлично работает, хотя не исключено, что в какой-то момент его разнесет на части. Альпинисты, которые восходят на Эверест и Килиманджаро, пользуются этим препаратом, чтобы избежать отека легких. Если у тебя когда-нибудь был настолько сильный насморк, что ты не мог дышать и прыскал себе в нос «Африн», ты поймешь, как действует эта штука.

Он сделал паузу.

— Допамин и дексаметазон прекрасно работают по отдельности, но если использовать их вместе, могут начаться проблемы. Они нейтрализуют друг друга. Применять то и другое — все равно что балансировать на лезвии.

Гэри прав. Эбби так долго употребляла разные препараты, что сделалась нечувствительна к ним. То есть ей требовалась большая доза лекарства, чтобы достичь должного эффекта. Ничего страшного, если бы боль не усиливалась. Но поскольку боль все возрастала, наша способность бороться с ней постепенно снижалась. Гэри сложил руки на груди.

— Как лечащий врач Эбби, я обязан тебя предупредить. Если применять его долго, дексаметазон вызывает язву желудка, внутренние кровоизлияния, сердечную недостаточность, обезвоживание и глаукому. Не считая этого, все в порядке.

Я пожал плечами:

— Сомневаюсь, что мы будем применять его долго.

Он сунул руки в карманы и посмотрел в сторону улицы.

— И еще…

— Что?

— Ты не увидишь приближение конца. Точнее, сначала услышишь, а потом увидишь. И тогда начинай обратный отсчет. Проблема в том, что у этой пороховой бочки не видно фитиля. — Он указал на сумку. — Дексаметазон… одна инъекция снимет боль, две вырубят ее на целый день, а три… ну…

Я понял, что он пытается сказать.

— Спасибо, Гэри.

— Если хочешь что-нибудь сказать, не тяни.

— Закрой глаза.

— Что?

— Просто закрой глаза. У меня для тебя подарок.

Он послушался, и я изо всех сил треснул его в левый глаз. Гэри грохнулся на пол.

— Зачем ты это сделал?!

Я помог ему встать.

— Тебе придется что-нибудь соврать, когда будешь рассказывать эту историю менеджеру. — Я указал на опухший глаз. — Теперь у тебя есть доказательство.

— Надо было меня предупредить!

— Прости. — Я протянул ему «Актик». — Возьми, это снимет боль.

— Очень смешно.

Я спустился с крыльца.

— Досс, ты понимаешь, что творишь?

Я пожал плечами:

— Не совсем. Просто знаю, что не могу здесь оставаться.

Он покачал головой:

— Не завидую тебе.

— Увидимся, Гэри. Прости, что ударил.

— И еще кое-что…

— Что?

— Сейчас в медицинском сообществе как раз обсуждается вопрос о том, что есть предельная доза наркотического вещества. Все эти разговоры об эвтаназии… Мы постоянно спрашиваем себя, в какой именно момент врачи перешли черту и, вместо того чтобы бороться с болью, стали тихо отправлять пациентов на тот свет. Ты меня понимаешь?

Я кивнул.

— Поскольку на Эбби лекарства почти не действуют, ей потребуются большие дозы. Если… если ты дашь ей то, в чем она нуждается… в итоге тебя обвинят… Короче говоря, учитывая то, что лежит в твоей сумке, и то, что будет плавать в крови Эбби, ты окажешься за решеткой до конца жизни.

— Спасибо, Гэри.

Я привязал аптечку к сиденью. Потерять можно было что угодно, кроме нее. И наверное, пистолета. Я шагнул в лодку, погрузил конец весла в воду и оттолкнулся. В кармане зазвонил мобильник. На экране высветилось слово «сэр». Я этого ожидал, поэтому сунул телефон обратно в карман и перестал обращать на него внимание. Когда мы с Эбби только поженились, я ухитрялся избегать надзора. Через несколько минут мобильник зазвонил опять.

Эбби шепнула из-под брезента:

— Лучше ответь. Сам знаешь, он терпеть не может, когда его заставляют ждать.

Когда телефон зазвонил в четвертый раз, я ответил. Тесть заговорил со мной таким тоном, каким обычно обращался к членам сената, сидящим в другом конце зала. Этот голос часто слышали по Си-эн-эн.

— Где Эбигейл Грейс?

Длинные имена — норма в Чарлстоне. Большинство представителей высшего общества носят как минимум два имени. Это наследство золотых дней Скарлетт О'Хара и не самое тактичное напоминание о том, что твой собеседник принадлежит к благородному сословию. Когда сенатор привез Эбби в Эшли-Холл, он настоял, чтобы его дочь называли полным именем — дабы возвысить ее над «массой» и выделить из толпы соучениц. Колмэн, один из самых молодых губернаторов в истории США, не сомневался, что по его приказу все запрыгают, поэтому окружил себя соответствующими людьми. Но Эбби, девочка с косичками, ни о чем полезном не задумывалась. Она не работала на сенатора. И у нее не было иных желаний, кроме как быть его дочерью. Эбби плевать хотела на титулы. И тогда началась война.

С самого начала они жили в постоянном напряжении. На публике, разумеется, все приличия соблюдались. Эбби уступила отцу в этом. Таков Чарлстон — нужно сохранять лицо. Но стоило лишь прислушаться к тому, как она произносит «папа», чтобы все понять.

Когда я познакомился с Эбби, она оказалась не такой, как я ожидал. Да, она была дочерью сенатора, рожденной в роскоши и воспитанной в Эшли-Холле, в стенах которого до сих пор эхом звучали голоса чернокожей прислуги. «Я в Чарлстоне рождена и в Чарлстоне выросла, и когда умру, то сделаю это по-чарлстонски». Но при этом Эбби чувствовала себя свободно и на пляже в бикини и рваных шортах, и на балу Ирландского общества в жемчугах и длинных белых перчатках. Как ни странно, она гармонично вписывалась в эти два мира.

Мисс Оливия, которая меняла ей подгузники и занималась воспитанием, пока сенатор был поглощен предвыборной гонкой, рассказывала, что в первом классе Эбигейл Грейс Элиот Колмэн топнула ножкой и спросила: «Почему нельзя говорить «Эбби»?» По мере того как накалялась ситуация, она урезала свое имя. С третьего по шестой класс она называла себя «Эбби Грейс». Стильно и в то же время прилично. Также это перекликалось с заглавной ролью в мюзикле «Энни», которую она играла в театре на Док-стрит.

В средней школе, когда началась ее карьера фотомодели, благодаря чему Эбби оказалась в национальных каталогах одежды и замелькала в местной рекламе, имя пережило очередное сокращение и превратилось в Эбби Джи. Отец пришел в ярость, но теоретически имен по-прежнему было два, а потом, Эбби Джи использовалось лишь в неформальной обстановке, то есть не при нем. Он решил, что дочь вырастет и поумнеет.

Когда она училась в старшей школе, ей звонили молодые люди, питавшие надежду пригласить дочь сенатора на выпускной бал, и звали к телефону Эбби. Отец в ответ клал трубку на рычаг. Как бы то ни было, шестнадцатилетняя Эбби пошла дальше и, чтобы позлить отца, приняла предложения двух крупнейших производителей купальников в стране. После фотосессии она отправилась в Нью-Йорк, где вместе со своим агентом (адвокатом, которого послал с ней отец) встретилась с директорами косметических и парфюмерных компаний, ведущими спортивных телеканалов, а также представителями известной фирмы нижнего белья.

Когда дочь училась в выпускном классе, сенатор обнаружил, что учителя обращаются к ней — Эбби. Потом стало еще хуже. Однажды утром в воскресенье, после двух чашек кофе и булочки из отрубей, сенатор листал спортивный журнал и наткнулся на фотографию дочери в купальнике. Журнал полетел в помойное ведро.

Эбби окончила школу, и отец сделал ей подарок в знак перемирия. Он выкатил из гаража «мерседес» и торжественно вручил Эбби ключи. Но прекращение огня было временным. Выступая с речью на церемонии выпуска, сенатор Колмэн, как ему казалось, поставил точку: он произнес полное имя Эбби тоном, который намекал на то, что блудная дочь восстановлена в правах и возвращена в отчий дом. Примерно так говорят о любимых лошадях. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Год спустя Эбби Элиот снова взбунтовалась, покинула колледж и подписала эксклюзивный контракт в Нью-Йорке. Ее рабочее расписание включало поездки в Европу и на Дальний Восток. К девятнадцати годам она то и дело ездила в Лондон и Нью-Йорк, и ее глянцевая фотография смотрела на сенатора со стола в кабинете дантиста. Эбби создала себе профессиональное имя, никак не связанное с отцом, и этот удар сенатор не смог отразить.

Она сама сделала себе имя. Весьма в духе Эбби.

Глубокий вздох.

— Она здесь.

— Где?!

Когда нужно, сенатор обходился без обиняков.

— Сэр, я не могу вам этого сказать.

— Не можешь или не хочешь?

Видите?

Пауза.

— Не хочу.

— Сынок… — Он нервно рассмеялся. Сенатору не нравилось, когда ситуацию контролировал кто-то другой. Теперь, когда он был председателем финансового комитета, подобное положение вещей нравилось ему еще меньше. — Стоит мне шевельнуть пальцем, и каждый полицейский в Джорджии и обеих Каролинах будет разыскивать мою дочь. И даже не сомневайся, что я вызову национальную гвардию.

— Эбби об этом упомянула.

— Ты сомневаешься, что я это сделаю?

— Сэр, я не сомневаюсь, что вы любите вашу дочь. Но… я был вынужден…

— Парень, ты спятил. Ты привезешь ее назад немедленно или…

— Сэр, отчасти мне очень хочется это сделать, но… при всем к вам уважении, вы не знаете…

— Не смей говорить, что я чего-то не знаю! — заорал он.

Тогда как на публике сенатор представал при галстуке, в частной жизни ему скорее подобрали джинсы и кастет. Когда он терял терпение, в углах рта у него появлялась пена — чем громче он говорил, тем сильнее плевался, словно брызгал ядом.

— Вы не убежите далеко. Прячьтесь, если хотите, но я вас найду… и ты сгниешь в тюрьме.

Видимо, вы уже догадались, что у нас с тестем были непростые отношения. Хотя он меня презирал, я всегда им восхищался. Даже голосовал за него. Он начал с нуля и добился многого. И потом, добиться избрания — одно, а удержаться на посту — совсем другое. Колмэну это удалось. Четырежды избранный сенатор, он ни разу не проиграл выборы. У него были обширные связи в Вашингтоне. Но власть — это благословение и проклятие. Полагаю, в другой жизни, будь он добродушным фермером из Южной Каролины с соломинкой в зубах, мы бы отлично ладили.

Я сглотнул и посмотрел на воду и на бледное лицо Эбби под брезентом. Сенатор терпеть не мог мыслей о смерти по одной простой причине. Смерть была ему неподвластна. И окружающие то и дело напоминали ему об этом. Тот факт, что дочь не выказывала признаков страха, был его ахиллесовой пятой. Мне всегда казалось странным, что такой могущественный человек может быть столь легко сражен.

Мы почти не виделись несколько лет, но это не значит, что сенатор нам не помогал. Он помогал. Устраивал нас туда, куда мы никогда не попали бы собственными силами, и продвигал в обход очереди. Если мы не могли лететь первым классом, он присылал персональный самолет. Он помогал издалека, потому что сближение было чересчур болезненно. За исключением единственного раза. Тогда-то я и понял, что сенатор действительно любит дочь. Эбби тоже это знала, но легче ей от этого не становилось.

Нужно было закругляться, прежде чем он успеет отследить звонок при помощи спутника. Поскольку сенатор председательствовал сразу в нескольких комитетах, среди которых были и вооруженные силы, меня, возможно, уже окружали.

— Сэр, мне очень жаль. Прошу у вас прощения, но… — я заговорил мягче, — это все ради Эбби.

— Она должна быть здесь. С нами.

— При всем уважении, сэр… у вас было четыре года. И никуда бы мы не делись. Если вы хотели быть с ней, то могли сделать это когда угодно.

— И что это значит?

Я буквально ощущал его гнев. Сенатор не привык к дискуссиям, которые могли окончиться не в его пользу, и не собирался такое терпеть. Я никогда ему не противоречил, поэтому наши разговоры были короткими. Обычно начинал и заканчивал их он сам, с той минуты, когда я попросил у него разрешения жениться на Эбби. Всего лишь еще один короткий разговор.

— Сэр, я не ожидал, что вы меня поймете.

— Ты ненормальный! — вопил он. — Ты неудачник, который никогда бы ничего не достиг, если бы не Эбби!

— Согласен, сэр, но…

— Что?!

Я взглянул на Эбби.

— Пожалуйста, поймите…

Сенатор начал говорить что-то еще, но я закрыл телефон и швырнул в реку. Вода его поглотила. На поверхность выскочили крошечные пузырьки.

Я вернулся на место, взялся за весло и в который раз попытался найти то единственное слово, каким можно обозначить характер жены. Наверное, после четырнадцати лет брака я мог бы придумать что-нибудь еще, кроме «милая». Согласен, это никуда не годится.

Я постучал по пакетику с газетной вырезкой.

— Ты выбрала самое сложное.

— И я собираюсь исполнить не одно свое желание.

— Не сомневаюсь. Значит, лучше нам взяться за дело, — улыбнулся я.

— Ну да.

— Ты отдыхай, а я буду грести.

Эбби улыбнулась.

— Так и должно быть.

Я погрузил весло в воду, посильнее оттолкнулся, и каноэ скользнуло в реку. В двухстах километрах впереди лежал океан — час езды на машине или неделя в лодке.

У нас отняли все. Профессиональная жизнь Эбби, ее красота, приятная мягкость груди, соблазнительные формы, доверчивая улыбка — все это внешнее, без чего мы могли обойтись. А как насчет того, что внутри? Ее неистребимая любовь к жизни и ко мне, способность по-детски надеяться, необыкновенные мечты… Эбби превратилась в тень прежней себя. Хилая оболочка, похожая на призрак. Оставалось только ждать.

Я не мудрец. И не делаю вид, что у меня все рассчитано. Но одно знаю наверняка: некоторые правильно живут, другие красиво умирают, но не многие любят вечно. Почему? Не знаю. Все мы живем и все умираем, другого выбора нет, но между жизнью и смертью есть кое-что еще… Любить вечно. Это выбор, который человек делает снова и снова. Не важно, что ты выбираешь. Но, по-моему, если выбрал, то уж будь готов ко всему.

Я не оглядывался назад и не заглядывал вперед. Я посмотрел на Эбби, погрузил весло в воду и оттолкнулся.

Глава 7

Я проснулся голодный, с опухшим лицом, один глаз совершенно закрылся. Губа вздулась и казалась огромной. Пронизывающая боль в грудной клетке намекала на то, что у меня либо сломано ребро, либо очень сильный ушиб.

Я вскипятил воду, чтобы сварить лапшу, и услышал стук в дверь. Я натянул джинсы поверх семейных трусов и пошел открывать.

На пороге стояла она.

Я замер, точно загнанный олень.

Эбби огляделась, а потом, не дожидаясь приглашения, шагнула мимо меня в студию. На ней были джинсы, свитер и бейсбольная кепка. Она выглядела как голливудская звезда, которая делает покупки в супермаркете, надеясь остаться неузнанной. Я высунул голову за порог, оглядел улицу, потом посмотрел на девушку. Ока жестом приказала закрыть дверь и отодвинулась к стене, чтобы выйти из круга света.

Сунув руки в карманы, она оглядывалась, рассматривая то немногое, что достойно внимания. Когда она посмотрела на меня, в глазах у нее стояли слезы.

— Я даже не успела вас поблагодарить. Просто убежала и… — Эбби вытерла лицо рукавом.

— Хотите чаю?

Она улыбнулась.

— Да.

Что-что, а чая у меня много. Я полез в ящик, набитый чайными пакетиками, и гостья рассмеялась:

— Вы так любите чай?

Я пожал плечами:

— Э-э… просто ворую на работе. Пару пакетиков в день. Иногда три. Это проще, чем воровать кофе.

Она снова засмеялась. Я заварил две чашки чаю и указал ей на стул в углу. Поскольку стола у меня не было, я обычно ел, разложив припасы на коленях. Она села, а я прислонился к стене, намотав ниточку от пакетика на палец. Девушка пила чай и рассматривала мои рисунки, которые стояли и висели по всей студии.

— А вы времени даром не теряете.

Я поднял с пола грязную футболку, вывернул ее и надел, а потом осознал свою ошибку. На прошлой неделе у меня закончился дезодорант, и с тех пор я носил эту самую футболку. Я сказал: «Сейчас вернусь», после чего заковылял наверх, переоделся, вымыл подмышки, побрызгался дешевым одеколоном, вернулся вниз и снова принялся полоскать чайный пакетик в кипятке. Она сказала:

— Вы кое-что забыли.

Я опустил глаза и обнаружил, что у меня расстегнута ширинка. Пока я возился с «молнией», Эбби поставила кружку и начала разглядывать картины. Она медленно рассматривала каждую из них. Я сидел молча. Перед третьим или четвертым портретом она остановилась.

— А где портрет негритянки?

— Что?

Она указала в глубь помещения:

— Там всегда висел портрет негритянки. Той самой, что сидит на старом рынке и плетет корзинки.

Однажды, в самом начале первого курса, я брел по рынку и увидел эту женщину. Ей было за семьдесят. Она сидела, прислонившись к кирпичной стене, и у ее ног стояли сотни корзиночек. Беззубая, с узловатыми руками, в грязном платье, старой шляпе, с соломинкой во рту… и все-таки в ее глазах что-то было. Я спросил разрешения и провел на рынке неделю — каждый вечер в течение часа, когда солнце скрывалось за деревьями.

Эбби сказала:

— Буквально все рисуют афроамериканцев. — Она пожала плечами. — Это легкая добыча. Но вы сделали то, чего не удавалось другим. Даже в Нью-Йорке. Вы передали взгляд. У мисс Рейчел, — она коснулась рамы одной из моих работ, повернутых лицом к стене, — самые добрые и красивые глаза на свете.

— Вы ее знаете?

Она посмотрела на меня:

— Я ведь здесь выросла.

Я смутился и почесал в затылке. Эта картина никогда не стояла на витрине.

— Но где вы видели этот портрет?

Она скрестила руки на груди и кивнула в сторону окна.

— Мы не знакомы, но время от времени я подглядывала. Смотрела, что у вас новенького. Над чем вы работаете. — Девушка сняла солнцезащитные очки, и я впервые увидел ее лицо.

— Так это вы торчали за стеклом?

Эбби кивнула.

— Почему же вы ни разу не зашли? Я не кусаюсь.

Она пожала плечами:

— Иногда приятно остаться неузнанной.

Еще минут двадцать Эбби рассматривала мои картины. Она смотрела, а я чувствовал себя так, будто меня голым выставили на всеобщее обозрение.

Наконец она обернулась ко мне:

— Когда вы заканчиваете учебу?

— Теоретически летом.

— У вас проблемы?

— Ну… в общем, нет.

Она разгадала причины моего колебания и подошла ближе.

— У нас рождественская вечеринка. Мы их каждый год устраиваем. Я буду рада, если… если вы придете.

— Что? То есть… — Я старался говорить так, будто подобные вещи мне не в новинку. — Ну да. Конечно.

— В субботу. В семь. Я пришлю водителя.

Водителя?!

— Ладно. Конечно. — Я ткнул в сторону улицы: — Машину я оставляю там, за углом. Чтоб не загораживала вид.

Она в последний раз окинула взглядом студию и задержалась на единственной фотографии.

13 июня 1948 года Ната Фейна послали на стадион «Янки». Штатный фотограф заболел. Нат, тридцатитрехлетний уроженец Манхэттена, обычно поставлял интересные жанровые снимки для «Нью-Йорк геральд трибюн» — так, однажды он сфотографировал кладбище с указателем одностороннего движения на переднем плане. Но 13 июня все было по-другому. Это была 25-я годовщина знаменитого стадиона в Бронксе, и зрители собрались, чтобы проводить на покой знаменитого «третьего номера». Малыша Рута. Стадион был его домом, и все пришли на него посмотреть. Малышу стукнуло пятьдесят три года, он был величайшим бейсболистом в истории, но последние два года преимущественно провел в больницах. Спортивные комментаторы по взаимному уговору не произносили слово «рак», но когда Нат увидел Малыша в раздевалке, тот был так слаб, что не мог сам завязать шнурки. Ему помогал санитар. Нат с грустью наблюдал за ним. Малыш, исхудавший, в висящей мешком форме, накинул на плечи пальто и отправился на скамью. Когда назвали его имя, стадион взорвался. Малыш сбросил пальто, взял биту и, опираясь на нее, зашагал на свое место. Там он левой рукой снял кепку и постоял так, окидывая взглядом стадион. Фотографы снимали его спереди, расположившись между первой и третьей линиями. Они фотографировали одно из самых популярных лиц в истории бейсбола. Все, кроме Ната.

Нат видел это лицо и хорошо его помнил. Оттуда, где он стоял, видно было только место «третьего номера» на поле. Тогда как другие фотографы снимали со вспышкой, Нат использовал естественное освещение. Он снимал почти с самой земли, так что центром фотографии стали плечи Малыша и кусочек трибуны.

В итоге получилось одно из самых знаменитых фото в истории спорта.

На следующий день оно появилось на первой странице «Геральд трибюн», потом его перехватило Ассошиэйтед Пресс, и оно замелькало в газетах по всей стране. Через два месяца Малыш Рут умер. А в 1949 году Нат Фейн получил за этот снимок Пулитцеровскую премию.

Эбби указала на фотографию:

— Она здесь как будто не к месту…

Я покачал головой:

— Нет.

Она явно была заинтригована.

— Почему?

— Посмотрите на нее хорошенько. Теперь закройте глаза.

Эбби взглянула на меня.

— Закройте глаза.

Она подчинилась.

— Скажите, что вы видите.

— Его лицо.

— Вот именно. Хотя на фотографии его нет.

Я подошел к стене и выдвинул большой холст. Портрет Малыша.

— Ого. — Она с минуту разглядывала его. — А вы показывали это своим преподавателям?

Я покачал головой.

— Ну так покажите.

Я вернул картину на место.

— Я… короче говоря, я рисую портреты. По крайней мере пытаюсь.

Она уставилась на меня. Ей явно не хотелось уходить.

— Почему?

Я пожал плечами:

— Потому что они говорят без слов.

Эбби кивнула.

— Мне, к сожалению, пора. Наверное, он беспокоится. Проделал такой путь, а меня нет дома.

— Кто такой «он»?

— Папа. — Она взглянула на часы. — Значит, в семь?

Я посмотрел на свое пустое запястье.

— Конечно.

Она засмеялась.

— Спасибо за чай.

— Чая у меня хватает. А если закончится, я всегда могу наворовать еще.

Эбби натянула козырек кепки на глаза и заговорила тише:

— И… спасибо за вчерашнее.

Я поставил кружку.

— Всякий бы сделал то же самое.

— Да? — Она покачала головой. — Один тип с биноклем наблюдал за нами через окно. А второй шел мимо и притворялся, будто ничего не видит.

— Откуда вы знаете?

— Было трудно не заметить. Я лежала на спине.

Я сунул руки в карманы, изображая Джеймса Дина.

— В следующий раз выберите кого-нибудь покрупнее. Вы ведь трудностей не боитесь?

— Вы всегда шутите, когда с вами пытаются говорить серьезно?

Долгая пауза.

— Я снял эту студию почти год назад в надежде на то, что смогу продать свои работы. — Я обвел комнату жестом. — И пока еще не продал ни одной. Юмор помогает мне… Это занавес, за которым я прячусь, чтобы люди вроде вас не догадались, что король-то голый.

Эбби прикусила губу.

— Судя по тому, что болтают в городе, вы действительно любите щеголять нагишом.

— Это новая рекламная кампания, чтобы привлечь клиентов.

— Жаль, что никто к вам так и не зашел.

— Запрещенный удар.

Она пересекла комнату, взяла портрет мисс Рейчел и водрузила его на витрину.

— У каждой картины должно быть название. Это поможет людям сориентироваться. Точнее, покупателям. — Эбби ненадолго задумалась и указала на мисс Рейчел: — «Довольная жизнью». Потому что так оно и есть.

Девушка сняла с одной из картин пыльный ярлычок с надписью «$300» и повесила его на портрет мисс Рейчел. Потом осторожно подставила впереди единичку и отступила на шаг, покусывая ноготь. Она наклонила голову набок, задумалась, а потом исправила 3 на 8.

— Люди в наших краях хотят видеть, что приобретают нечто ценное. Если вы не цените свои работы, разве они будут это делать? В Нью-Йорке с вами бы поторговались, но здесь… — Эбби широким жестом указала на пешеходов за окном. — Здесь люди просто покупают — если, конечно, не торчат у витрины.

Она опустила козырек кепки и исчезла за углом, так и не сказав мне своего имени.

Глава 8

Я выровнял лодку и принялся грести, когда из-под брезента послышался приглушенный голос:

— Эй, да ты отлично справляешься. Ты ведь уже это проделывал?

— Ну да, пару раз.

Эбби легла на бок.

— И похоже, у тебя неплохо получалось.

Она улыбалась и явно испытывала прилив адреналина от сочетания фентанила с «Актиком». Я греб, стоя на коленях, по моему лицу катился пот.

— Во всяком случае, мне никогда особенно не нравился Чарлстон.

Она закатила глаза.

— Еще не поздно повернуть назад.

Эбби покачала головой.

— Я с тобой.

Я потрогал ее ноги: несмотря на жару, они были холодными.

— Как ты себя чувствуешь?

Эбби неловко заерзала.

— Не лучше.

— Голова болит?

Она кивнула и попыталась улыбнуться. Однажды Эбби сказала, что ее мигрени похожи на бесконечное катание на «американских горках», когда вдобавок сосед стукает тебя локтем по голове.

Привязанное буксирным тросом второе каноэ плыло позади, выделывая на воде зигзаги. Древние дубы на берегу, изогнутые и скрюченные, простирали ветви над водой, образуя полог, который наводил на мысли о затерянных землях и призраке Оцеолы. Из воды торчали пни кипарисов, поперек реки лежали сухие стволы — мостики для животных и ловушка для рыб. Здесь, у истока, где Сент-Мэрис достигала не больше пяти метров в ширину, тащить каноэ волоком было неизбежно. Глубина не превышала тридцати сантиметров, так что каждые несколько минут я вылезал, перетаскивал обе лодки через бревно или через отмель, запрыгивал обратно и отталкивался, чтобы снова вылезти и начать все сначала. Потом я впрягся в самодельную упряжь и три часа шагал вдоль берега по щиколотку в воде.

В отличие от западных рек, которые пробивают каньоны в скалах, берега Сент-Мэрис меняются после каждого дождя, поэтому трудно обозначить ее точные границы. Сегодня река достигает трех метров ширины, но пройдет дождь, и она за сутки разольется до пятидесяти-шестидесяти метров, чтобы на следующий день сократиться до трех или, наоборот, расшириться до семидесяти. Тот, кто покупает или строит здесь дом, в первую очередь хочет удостовериться, что его жилище находится вне досягаемости паводка.

Вытекая из болота, река минует Мониак, а затем, если верить карте, течет к шоссе № 121, до которого двадцать километров. Но это неправда. Тот, кто составлял эту карту, наверняка был пьян. Не двадцать, а сорок километров. Плыть по Сент-Мэрис — нелегкий труд, и в то же время в этих местах есть что-то прекрасное, загадочное, даже доисторическое. Упустить это — значит лишиться очень важного знания о реке. И Эбби меня понимала. Именно поэтому она сказала: «По реке от Мониака». Если посмотреть с вертолета, река круто сворачивает влево, то есть на восток, и тянется через северную оконечность Макленни. Затем поворачивает на север и делает крюк к Фолкстону, причем петляет так, что вместо одной мили проделываешь две. Возле Фолкстона — поворот вправо, а потом, зигзагами, на восток, к побережью. Напрямик от болота до океана — чуть меньше ста километров. Длина реки — километров двести, плюс-минус. Чаще плюс, чем минус.

По-настоящему сильное течение появляется в сотне километров от океана, но Сент-Мэрис не торопится достичь этой точки. Хотя она течет под одним именем, на самом деле это четыре разные реки. Первая начинается от Мониака, протекает под мостом и ведет к Стокбриджу — итого примерно пятьдесят километров. Вообразите сточную канаву в кирпичном туннеле. Река здесь узкая, над ней нависают переплетенные ветви деревьев, ее пересекают железнодорожные эстакады. Вокруг полно лягушек, испанского мха и змей. Сент-Мэрис непроходима, потому что сплошь завалена упавшими как попало деревьями, так что долго грести невозможно.

Можно плыть, протискиваться, пробираться, обходить или прорубать дорогу — река регулирует твою и без того малую скорость.

У реки собственный ритм, и он куда медленнее твоего, физически и эмоционально, если только ты не приноровился к нему за долгие годы жизни на Сент-Мэрис. Течение неровное: где-то быстрое, а где-то, учитывая ландшафт, медленное. Возможно, уровень воды поднялся, возможно, берега расширились, возможно, река пробилась сквозь известняк и набрала скорость, а возможно, она заставит тебя сделать U-образный поворот, как будто катаешься на водных лыжах. Как бы то ни было, постоянно в ней лишь то, что она течет к океану.

Не считай реку неодушевленной и не сомневайся — она гораздо лучше гармонирует с тобой, нежели ты с ней. Ее берега — то утесы, то песчаные холмы, то коровьи пастбища, откуда в реку скатываются грязь и навоз. В итоге образуются ямы, которые кишат окунями, лещами и щитомордниками. Там, где сквозь ветви пробивается солнце, берега Сент-Мэрис усеяны крошечными пляжиками, на них стоят покосившиеся сараи с жестяными крышами и деревянные лачуги. Середина реки — цвета расплавленной бронзы, и вода почти везде довольно холодная.

Второй отрезок реки тянется от Стокбриджа до Трейдерс-Ферри — семьдесят километров. Здесь река расширяется, появляются места, где можно грести, а берега становятся снежно-белыми. Поскольку Сент-Мэрис постоянно подмывает берег, растущие на нем старые деревья падают. Сначала они наклоняются, как будто отвешивают поклон, потом скрещиваются, словно клинки в торжественной процессии, а затем валятся, когда река, прокладывая себе дорогу через песчаник, обрывает корни. Глубина — от половины до трех метров. Под водой — невидимый замысловатый лабиринт ветвей, которые цепляются за лодку и за тех, кто пытается плыть. На берегах, в тени, обитают олени, черные медведи, дикие свиньи, куропатки и индейки. Здесь Сент-Мэрис начинают осваивать люди — они возводят дома на сваях, купаются, наслаждаются прохладой, вешают веревочные качели и засоряют реку пивными банками и поплавками. Цвет расплавленной бронзы сменяется чайным. В зависимости от солнца — даже кофейным. Но пусть это не вводит вас в заблуждение. Черный вовсе не означает плохой. Или злой. Песчаное дно играет роль фильтра. Как и все на реке, внешнее бывает обманчиво.

Третья часть реки, от Трейдерс-Ферри до шоссе № 17, — длиной пятьдесят семь километров. Если считать от эстакады, океан всего в сорока пяти километрах вниз по течению — это значит, что на реке ощущаются прилив и отлив. Течение меняется каждые шесть часов. Русло быстро мелеет и медленно наполняется — как сливной бачок. Ширина в некоторых местах достигает от двухсот до четырехсот метров. Река кишит живностью — выдрами, бобрами, змеями и аллигаторами. Песчаные пляжи сменяются лодочными пристанями, рыбными садками и давно сгнившими доками. На берегах растут сосны и почти непроходимые кусты пальметто. Пробираться по берегу — все разно что гладить дикобраза, приходится тщательно выбирать места, И не спешить. Местные жители вбивают в берег сваи, воздвигают прочные бетонные стенки и строят уютные домики, где можно сидеть, пить мятный джулеп и слушать, как плещется река. В этих краях она становится излюбленным местом отдыха — по ней то и дело снуют рыбаки, любители водных лыж, браконьеры и речной патруль. Сент-Мэрис снова меняется. Здесь она таит свои секреты — и становится угольно-черной.

Последний ее отрезок тянется от моста на шоссе № 17, мимо городка Су-Сент-Мари и до залива Камберленд, где река впадает в Атлантический океан. Здесь она порой достигает двух километров в ширину, иногда даже больше, и около двенадцати метров в глубину. Ее солоноватые воды становятся коричневыми, в них резвятся дельфины, акулы и морские окуни. Глинистые берега кишат крабами и устрицами, там лежат груды английской гальки, которую некогда использовали в качестве балласта. Река ускоряется, появляются подводные течения — настоящие торнадо, которые крутятся под поверхностью и способны засосать утку. Пускай себе петляет и вьется — не позволяйте Сент-Мэрис перехитрить вас. Ее скорость обманчива.

Ландшафт реки меняется с каждым километром — и ритм тоже. Она не позволит спешить. Сначала она тебя задержит, заставляя ползти черепашьим шагом. Потом, убаюкав, позволит встать и размять ноги. Когда ты подтвердишь свою готовность, река выпустит тебя на открытую воду и разрешит прогуляться. И наконец, если ты того стоишь, если пережил все самое худшее, что только может случиться с тобой на реке, Сент-Мэрис распахнет тебе объятия, прижмет к груди и обласкает. Но река — ревнивая мать. Если ты промешкаешь, засомневаешься или перестанешь держать ухо востро, она извергнет тебя из своих недр, вышвырнет в океан и похоронит в его глубинах.

Когда река впадает в океан, солнце превращает воду в облака, чтобы снова вернуть ее на континент. Таким образом молекулы воды совершают путешествие от Окифеноки до Атлантики тысячи раз.

Затопленные стволы, пни и бобровые плотины сделали первый пятичасовой отрезок пути немыслимым. Упряжь начала натирать мне плечи, потому что я не столько греб, сколько тащил каноэ. Эбби лежала в лодке и смеялась. Вскоре после полудня начался дождь, потом прекратился, и в просвет между облаками выглянуло солнце. Над водой поднимался пар, течение слегка ускорилось, но стало еще жарче. Перепады барометра странным образом влияют на животных, в том числе на змей. Они ищут местечко повыше — а значит, выбираются из своих нор и снуют вокруг.

Река круто свернула вправо, образовав песчаную отмель; я решил воспользоваться этим, пристал к берегу и уложил Эбби на песок, чтобы она могла понежиться на солнце и помочить ноги в воде. Она неплохо себя чувствовала и села, когда я опустил ее наземь.

Помимо прочих приспособлений, купленных у Гуса, у меня имелась маленькая горелка — такими обычно пользуются альпинисты. Этот самовоспламеняющийся баллончик с пропаном размером с банку кофе позволял вскипятить две кружки воды за полторы минуты. Я включил горелку, очистил яйцо вкрутую и заварил чай. Тем временем Эбби грызла шоколадный батончик.

Она рассматривала ветви у себя над головой. На солнце ее кожа казалась белой, а жилки — ярко-синими.

— По-моему, я помню это место.

Я кивнул.

— Так будет еще несколько миль, а потом река расширится, и деревья отступят. Появится солнце, и вода прогреется.

Она принюхалась и указала шоколадкой вперед.

— А где-то там к самой воде подходит пастбище. Я помню коров…

— Ты права. — Я стряхнул с бедра яичную скорлупу. — А еще неподалеку отсюда есть птицеферма. В зависимости от ветра, мы почуем либо коров, либо кур. В любом случае не промахнемся.

Эбби медленно жевала.

— Ты скоро женишься во второй раз?

Она куда более свыклась с мыслью о смерти, нежели я.

— О чем ты говоришь?!

— Да брось, ты сам все понимаешь. У тебя было четыре года, чтобы смириться.

— Это не значит, что я действительно смирился.

— И?..

— Что?

— Да или нет?

— Что?!

— Ты смирился с этой мыслью?

— Разумеется, детка. Все отлично.

— Я серьезно. Ты можешь прожить еще лет пятьдесят.

— Ну и?..

— Что ты собираешься делать?

— Наверное, начну курить и пить как сапожник, чтобы сократить этот срок наполовину.

Эбби поняла, что так ничего не добьется.

— Ты должен жениться, сам знаешь.

Это было утверждение. Я протянул ей кружку.

— В следующий раз будешь сама себе заваривать чай.

— Я серьезно. Нам нужно поговорить. Я назову несколько имен, а ты подумай.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой.

— Мэри Прованс. Хорошенькая, умная, не позволит тебе влезть в неприятности. Заодно научишься готовить мартини.

— Сомневаюсь.

— Карен Уитсмэн.

— Милая, она же замужем.

— Да, но это ненадолго. Она высокая, активная, немного разбирается в искусстве и богата, как Крез.

— Может, хватит?

— Номер три — Стейси Портис. Маловата ростом, зато с ней не заскучаешь. И по слухам, она сущий дьявол в постели. Впрочем, у нее не останется иного выбора, — Эбби засмеялась, — ведь ты был женат на мне.

— Ты меня просто убиваешь.

— Номер четыре. Вряд ли, но… Грейс Маккивер.

— Ты с ума сошла?

Эбби выбросила остатки шоколада в реку.

— Возможно. Конечно, поначалу Грейс может показаться холодной, но когда узнаешь ее поближе, то поймешь, что она искренняя и верная, а без одежды — настоящая богиня. Спасибо пластической хирургии.

Я наблюдал за кусочком шоколадки, который плыл по реке, как кусок дерьма.

— Да уж, это многое объясняет.

— И наконец, Джинни Александер.

— Я тебя не слушаю.

— Она, наверное, больше всех похожа на меня, так что тебе даже не придется бросать свои дурные привычки.

— Какие привычки?

— Ну уж если ты об этом заговорил…

— Я? Это ты начала.

— Ты оставляешь свое белье на полу в ванной. Забываешь опустить сиденье унитаза. Выжимаешь из тюбика слишком много пасты. Никогда не застилаешь постель. Ненавидишь возиться в саду. Десять лет не прибирался в студии.

— Потому что я там три года вообще не был.

Эбби замолчала и склонила голову набок.

— О чем и речь.

— В тебе говорит твой отец.

— Ты должен жениться. Ну, то есть не прямо сейчас. Изобрази безутешного вдовца и подожди год. Или полтора. За это время в них пробудится соревновательный дух.

— Эбигейл!

Она не смотрела на меня.

— Обязательно женись. Мне неприятно думать о том, что ты останешься один. — Эбби слизнула шоколад с передних зубов. — А еще… пообещай, что однажды сядешь за мольберт…

— Эбби…

— Я серьезно. Пообещай.

— Нет.

— Почему?

— Потому что.

Она стукнула меня в грудь.

— Я тебя знаю. Ты не сможешь таить это в себе. Рано или поздно придется выпустить.

— Ты говоришь, как моя мама.

— А ты пытаешься сменить тему.

Я сложил вещи в каноэ и поднял Эбби на руки. Она обхватила меня за шею.

— Обещаешь?

Я посмотрел ей в глаза и ответил, скрестив пальцы:

— Обещаю.

— А теперь разожми пальцы и повтори.

— Обещаю… никогда не забывать о том, как ты впервые попыталась приготовить тушеное мясо и сожгла его до угольков.

— Ты закончил?

— Ладно… обещаю, что всегда буду стремиться к созданию таких картин, на которые, по твоему мнению, я способен.

Жена кивнула.

— Достаточно честно.

Я накинул на себя постромки и принялся тянуть. Эбби лежала в лодке и смотрела на меня.

— Ты действительно на это способен. В тебе что-то есть.

— На что я способен? Что во мне есть?

Она погрозила мне леденцом.

— Только не начинай…

Даже не оборачиваясь, я догадался, что Эбби грозит мне пальцем.

— Милая… — Я перестал тянуть и почувствовал, как обвисли лямки. — Смирись. Я рыбачу лучше, чем рисую. Я даже помогал твоему отцу на рыбалке, и ему приходилось терпеть. Но что касается искусства, то, не считая пары портретов — нужно признать, у меня и впрямь есть к этому некоторые способности, — я просто ремесленник. Посмотри на наш дом: от подвала до чердака он забит картинами, которые мы не можем продать.

— Ты меня не переубедил.

— Значит, ты в меньшинстве.

«Актик» часто так действовал. Эбби становилась разговорчивой и дерзкой. Впрочем, дерзости ей и без того хватало.

— Мой бинтик…

Я вздохнул. Она запомнила это прозвище.

— Что?

— Поди сюда.

Я шагнул из постромок, зашлепал по воде к лодке и опустился на колени перед женой. Она закрыла лицо руками.

— Я видела картины в Риме, Лондоне, Нью-Йорке… далее в Азии. — Эбби коснулась пальцем моего носа. — Но ни одна из них не тронула меня так, как твои портреты.

Невзирая на крушение надежд, именно по этой причине я так и не сжег ни одной своей картины и оставил студию за собой. Потому что Эбби продолжала верить, даже когда я сдался.

— Я люблю тебя, Эбигейл Колмэн Майклз.

— Отлично. Я рада, что мы договорились. А теперь — вперед! Здесь слишком жарко.

Я развернулся, надел упряжь и потащил каноэ. Эбби помолчала немного, потом сказала:

— Знаешь что? Подумай еще про Уэнди Максвелл, она живет в…

— Может быть, ты заткнешься и поспишь?

Она опять помолчала, и голос у нее изменился.

— Не раньше, чем моя нога ступит на землю Седар-Пойнта.

В ее словах прозвучала нешуточная решимость. Я натянул постромки, уперся покрепче, и веревки врезались мне в плечи.

Глава 9

Шофер был в черной шляпе и белых перчатках. Я вышел из дома в потертых джинсах, с дырой на колене, в черной футболке и единственном моем пиджаке, где на правом рукаве недоставало пуговицы.

— Думаете, она заметит? — спросил я.

Шофер посмотрел на пиджак и покачал головой, но ничего не сказал.

— Отлично, — произнес я, забираясь на заднее сиденье. — Ненавижу наряжаться.

Захлопывая дверь, он произнес:

— Сомневаюсь, что у вас будут проблемы.

Мы проехали по Кинг-стрит и остановились перед внушительным трехэтажным особняком, в котором было полно народу. Классика Чарлстона. Женщины в жемчугах и на шпильках, мужчины в одинаковых очках, одинаковых кожаных туфлях, одинаковых брюках, одинаковых рубашках… слегка различались лишь полосатые галстуки.

Я вышел из машины и онемел от страха. Темный переулок слева так и манил. Я уставился на парадное крыльцо, украшенное четырьмя огромными колоннами. Там, увлеченная разговором, стояла Эбби. Она смотрела на меня.

Я пригладил пиджак, и шофер шепнул вдогонку:

— Не беспокойтесь, сэр. Они просто выпендриваются. Если вы действительно помогли мисс Колмэн, вам не о чем волноваться.

— А если нет?

Он посмотрел на мои ободранные пальцы и синяк под левым глазом.

— Сомневаюсь.

Я поднялся по ступенькам, вдыхая аромат лучших духов и лосьонов после бритья. В жизни не видел столько бриллиантов. На шее, в ушах, на пальцах. Если эти люди действительно выпендривались, то на широкую ногу. Норка, кашемир, накрахмаленная ткань сорочек — все это создавало своего рода стену, от которой эхом отскакивали визгливый смех и приглушенный гул разговоров.

Эбби скользнула сквозь толпу, будто рассекая воду.

— Спасибо, что пришли.

— Вы знаете всех этих людей?

— Да. — Она взяла меня под руку. — Идемте, я хочу вас представить.

Мы вошли в холл; высокий потолок был подчеркнут пятью слоями гирлянд, а хрустальная люстра весила, наверное, тонну. Возле одной из стен рослый мужчина в белом пиджаке опускал ковшик в серебряную чашу для пунша и разливал по фарфоровым чашечкам нечто пахнущее яблоками, корицей, гвоздикой и цитрусами. Он предложил и мне.

— Нет, спасибо.

Эбби взяла у него чашку, сказала: «Благодарю, Джордж» и обернулась ко мне:

— Это глинтвейн. Я сама приготовила.

Я попробовал.

— Странно… но вкусно.

Она поставила чашку на стол и зашагала в кабинет, где виднелись освещенные пламенем камина румяные лица и мебель красного дерева. Там стоял окруженный толпой седоволосый представительный красивый мужчина в полосатом костюме. Одни пили бренди, другие вино, и все стояли с бокалами в руках. Мужчина в полосатом костюме был центром всеобщего внимания. Когда толпа расступилась, чтобы пропустить Эбби со мной на буксире, я его узнал. Он был крупнее, чем казалось по телевизору, и его голос звучал выше.

Эбби вывела меня вперед и взяла отца под руку. Теперь я понимаю, что в ту минуту вступил в игру. И сенатор это почувствовал.

— Папа, позволь представить тебе Досса Майклза.

Я протянул руку:

— Сэр…

Его рукопожатие было крепким, отработанным и холодным, а запонка — острой. Он смерил меня взглядом с головы до ног, прежде чем наши руки соприкоснулись.

— Благодарю вас за спасение моей дочери.

— Не стоит, сэр. Еще пара минут, и она сама бы отлично справилась.

Он улыбнулся.

— Хорошо сказано. Хорошо. — Все засмеялись и сразу же замолчали. Сенатор заговорил, обращаясь к зрителям: — Хочу представить вам Досса Майклза. Человека, с которым я познакомился минуту назад и которому я буду до конца жизни обязан за то, что он сделал.

Они зааплодировали, а мне захотелось провалиться сквозь землю. Эбби снова взяла меня под руку и сказала стоящим вокруг женщинам, грозя пальцам:

— Нет-нет, леди, он мой. Ждите своей очереди.

Я еще никогда не видел человека, который столь легко и непринужденно распоряжался бы окружающими. У Эбби был дар. Она вывела меня на веранду, к еще одному столу, за которым раздавали суп из батии. Внизу, во дворе, двое мужчин жарили устрицы на открытом огне. Задний двор был ярко освещен и смахивал на английский сад, окруженный по периметру живой изгородью восьми футов высотой, подстриженной аккуратными уголками.

Эбби налила мне лимонада и сказала:

— Вот, выпейте. Иначе опьянеете.

Я прихлебывал лимонад, а она потянулась, растерла между пальцами какой-то лист и сунула мне под нос. Пахло розами.

— Какая странная роза.

Она засмеялась:

— Это не роза, а розовидная герань.

— Так вы разбираетесь в цветах? Любите покопаться в земле и все такое?

— Хотите, покажу вам свой сад?

— Если вы уведете меня отсюда, я даже готов взяться за лопату.

Мы шли через лабиринт, который она называла садом. Эбби показывала, называла и объясняла.

— Это питтоспорум… здесь мой розарий… Двадцать семь сортов. Это цитрусовые, восемнадцать разновидностей, от танжеринов до сатсума.

Мы повернули за угол.

— А это локва.

— Что «ква»?

Она засмеялась.

— Локва.

У дерева были странные маленькие плоды — круглые, вдвое меньше яйца. Я сорвал один и понюхал.

— Похоже на те штучки, которыми мы в детстве швырялись друг в друга.

— Вы уверены, что это не были кумкваты?

— Ну… какое-то «ква» там точно было.

Она покатала плод в ладони.

— Еще их называют японскими сливами. Они не продаются в магазинах, потому что плохо хранятся. Но они очень сладкие. Вы их уже успели попробовать.

— Когда?

— В глинтвейне был ликер из локвы.

— Откуда вы его взяли?

— Ниоткуда. Сделала сама.

Во мне зашевелились подозрения.

— Вы ведь из таких, да?

Эбби улыбнулась.

— Не знаю. Из каких?

— Марта Стюарт плюс Джулия Чайлд. Спите два часа в сутки, а на Рождество заворачиваете подарки в бумагу собственного изготовления.

Она усмехнулась.

— Что плохого в бумаге собственного изготовления?

Я взглянул в сторону дома и все возрастающей толпы гостей.

— У вас неплохо получается.

Эбби сорвала с куста темно-красную розу и воткнула мне за лацкан.

— Я много практиковалась. — Она помахала какой-то изящной пожилой леди на противоположной стороне двора. — Я рождена в этом обществе. И оно меня приняло.

Она разгладила воротник моего пиджака и придвинулась ближе.

— Кстати, я Эбби. — Она снова кому-то помахала. — Но здесь почти все зовут меня Эбби Элиот.

Я отхлебнул лимонада, чувствуя, как он согревает мою гортань.

— На этой неделе я провел некоторое время в библиотеке. Вы…

О ней писали все газеты и журналы, которые только можно себе вообразить.

— Не верьте всему, что прочитали.

— А чему верить?

Она улыбнулась, взяла меня за руку и повела обратно через лужайку.

— Спрашивайте.

Я последовал за Эбби, держа в свободной руке бокал с лимонадом.

— Ладно.

Остаток вечера я бродил за ней по пятам, опьяненный ароматом ее духов и мягкостью прикосновений. Даже не знаю, от чего я опьянел сильнее — от лимонада или от этого запаха.

После того как Эбби представила меня еще тридцатке гостей, чьи имена я немедленно забыл, мы прошли в другую часть двора, где стояли навесы и можно было перекусить.

— Хотите чего-нибудь?

Я поднял опустевший бокал.

— Да, а то у меня уже язык заплетается. Надо чем-нибудь заесть лимонад.

Мы взяли одну тарелку на двоих и уселись на скамейку в укромном уголке, откуда можно было наблюдать за вечеринкой. Не обнаружив столовых приборов, я спросил:

— И как мы будем есть?

Эбби взяла цыплячью ножку, вгрызлась в нее и ответила с набитым ртом:

— Руками.

Я последовал ее примеру, и между пальцами у меня потек соус.

— Какой смысл увешивать женщин бриллиантами и накрывать столы белоснежными скатертями, если чарлстонская элита ест руками?

— Добро пожаловать в Чарлстон!

— Кстати… — Я жевал, и губы у меня были в соусе. — С меня комиссионные.

— Что?

— На этой неделе пришла какая-то дама и купила портрет мисс Рейчел. Предложила 1700 долларов.

— И что вы ответили?

— Спросил, не хочет ли она бесплатную подарочную упаковку в придачу.

Эбби засмеялась.

— Значит, вопрос с квартирной платой решен?

Я кивнул.

— Отлично. Приятно знать, что и впредь я буду находить вас на том же месте и мне не придется шнырять вокруг вашего колледжа и разыгрывать дурочку.

— Именно так вы нашли меня в первый раз?

Она помахала кому-то из гостей.

— Можно узнать что угодно, если задавать правильные вопросы.

— В вашем случае, полагаю, дело не в том, что вы правильно спрашивали, а в том, что вы вообще снизошли до расспросов.

Эбби взглянула на меня и заговорила мягче:

— Досс Майклз, вы со мной флиртуете?

— Это плохо?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Во всяком случае, неожиданно.

— Боюсь, прозвучало чересчур заученно. Как будто я готовился заранее.

Она поставила мой бокал на траву вне пределов досягаемости.

— Хватит. Больше лимонада вы не получите.

Язык у меня как будто распух.

— Отличная идея.

Кованая железная калитка в углу двора показалась мне прекрасным путем к отступлению.

— Не хотите прогуляться?

— Хватит с вас культуры?

— Я не слишком люблю вечеринки. Никогда не знаешь, как себя вести.

Эбби взяла меня за руку и вывела на улицу.

— Умеете хранить секреты?

— Не факт.

— Вот зачем здесь подают лимонад.

Мы миновали Уайт-Пойнтс и вышли на старый вал, откуда было видно слияние рек Купер и Эшли. Названные в честь лорда Энтони Эшли Купера, эти реки-близнецы некогда были главным «хлопковым путем» Конфедерации. Плантаторы сплавляли свое белое золото на баржах по реке, сгружали его на Колониальном озере — всего в нескольких кварталах отсюда — и распродавали на месте, а остаток экспортировали. Понятно, почему чарлстонцы полагают, будто Атлантический океан начинается у их порога.

Ветер был прохладный, поэтому я набросил свой пиджак на плечи Эбби. По каналу проплыла ярко освещенная яхта, возвращаясь в гавань. Я указал ей вслед, пытаясь завязать беседу.

— Эти воды — сплошная история.

Эбби задумалась.

— Расскажите о себе.

Она застала меня врасплох — игривая малышка превратилась в серьезную, задумчивую девушку. Я сел на ограждение и поболтал ногами.

— Многовато для светской беседы, э?

Она пожала плечами.

— Я вырос на реке… к югу отсюда. С веслом в одной руке, с карандашом — в другой. Здесь, конечно, красиво, но Чарлстон, по-моему, и в подметки не годится Сент-Мэрис. Она… ну…

Я почувствовал себя идиотом и замолк.

— Что привело вас сюда?

— Я хотел учиться.

— И как ваши успехи?

— Сам не пойму. То ли я учусь рисовать лучше, то ли надеюсь забыть то, что раньше знал.

Эбби изогнула бровь.

— Раньше я думал, что это несложно. Но здесь… другие учителя, другие мотивы. Все так запутанно. Я даже не уверен, что смотрю на холст так, как раньше.

— Но ваши картины продаются.

— Конечно, я надеюсь, что рано или поздно они будут расходиться как горячие пирожки. Но когда я пишу картину, то думаю вовсе не об этом.

— Значит, вы идеалист.

Эбби прислонилась к ограждению, а я откинулся назад, болтая ногами, — таким образом, она оказалась совсем близко от меня. Огни гавани освещали правую сторону лица девушки, подчеркивая линию скул и короткие завитки волос над ухом. Я обвел взглядом скулу, тень ресниц, ямочку на щеке. Лунный свет отражался в ряби на воде и озарял лицо Эбби.

— Мне было четырнадцать лет, когда мамина машина вылетела с дороги и врезалась в бетонное ограждение. Мама возвращалась домой из магазина в дождь на «лысых» шинах. На переднем сиденье полицейские нашли новые краски и холст. После похорон я вернулся домой, выстроил все свои ингаляторы в ряд на заборе и расстрелял их из краденого пистолета. Потом пошел к реке. У меня было много вопросов, на которые я не мог ответить. Я устал жить под колпаком. Целое лето я провел, плавая от болота до океана. Никаких лекарств. Я решил: если не смогу дышать, то и не надо. Я воровал еду и научился избегать расспросов. Иногда, рано утром или поздно ночью, когда москиты успокаивались, а над водой поднимался туман, я лежал на берегу, почти касаясь носом воды, и изо всех сил старался увидеть Бога, который, по маминым заверениям, жил в этой реке.

Эбби перебила с усмешкой:

— А если бы вы Его увидели?

— Тогда бы я схватил Его за глотку и тряс, пока Он не ответил бы мои вопросы.

— Он отвечал вам?

— Если и отвечал, то я Его не слышал. Конечно, трудно что-либо расслышать, когда тебе так больно. — Я пожал плечами. — Когда мне стукнуло пятнадцать, я вернулся в мир и уговорил соседей собрать необходимые бумаги, чтобы окончить школу. Мама всегда этого хотела. По крайней мере так я себе твердил. И потом, в школе не могли отрицать, что я хорошо рисую. В те годы я впервые услышал слово «реалист». Я даже не понимал, что это такое. Я говорил: «Я рисую это, потому что оно настоящее». Но если технически мои картины были хороши, им недоставало чувства. Глубины. Я это понимал. Лето на реке меня изменило. Я научился задерживать дыхание. Жить вполсилы, чтобы не было так больно.

— Отчего больно?

— От того, что вокруг. В промежутках между приступами кашля и удушья, между минутами, когда свет перед моими глазами померк и наступала темнота, меня вдруг посещала мысль о том, что я создан, чтобы дышать. Что мои легкие призваны не только причинять мне боль. Нужен лишь повод. Мама научила меня видеть красоту там, где я не видел ничего. Она уводила меня к реке и погружала в солнечный свет, который лился меж ветвей старой ивы, а потом ставила перед мольбертом, приказывала закрыть глаза, брала за руку и водила ею по холсту. «Досс, — говорила она. — Бог всюду». Я возражал: «Возможно, но здесь-то его нет» — и касался синяков у нее на шее.

— Я очень хотела бы с ней познакомиться.

— Могу отвести вас на ее могилу.

— Мне очень жаль…

— Мне тоже.

Прошла минута.

— А ваш отец?

Я пожал плечами.

— Соседи болтали, что моя мать — «доступная женщина», поэтому я не уверен, что тип, который жил с нами в трейлере, был моим отцом. Со дня похорон я его не видел.

Эбби взглянула на меня. Волна от яхты достигла берега и ударилась о скалы.

— Значит, вы рисуете в память матери?

У Эбби влиятельный отец, и сама она добилась больших успехов, а значит, все чего-то от нее хотели. В результате она научилась защищаться. Искренняя, добрая, но осторожная. Даже не будучи гением, я догадался, что за этим вопросом что-то кроется.

Я покачал головой.

— Я вырос… раздробленным на части. Мама знала это, и ей было больно. Она подарила мне краски и холст. Иногда, пусть даже всего лишь на минуту, эти вещи делали меня единым целым. Трудно объяснить. Но это так.

— Своего рода лекарство от гнева?

— Гнева?

— Я видела, как вы дрались с человеком вдвое больше вас.

Я кивнул:

— Да, иногда я злюсь. Но потом бывают минуты, когда я теряю ощущение времени и понимаю, что холст смотрит на меня. — Я заговорил тише. — Я не могу не рисовать. — Я коснулся виска. — Когда Бог наделял меня даром речи, он, должно быть, перепутал проводки. То, что должно сходить с языка, сходит с пальцев. Я думаю, и пальцы двигаются. В итоге я рисую. — Я уставился на свои руки и попытался пошутить. — Если хотите знать, о чем я думаю, поговорите с ними.

Она в удивлении молча смотрела на меня.

— Я приехал сюда, в колледж. Я верил: они знают больше. Они научат меня тому, что не могла мне дать несчастная женщина на берегу реки. — Я покачал головой. — Но они просто рисуют по схемам.

Эбби молчала.

— Но… я реалист, и мне нужен диплом, поэтому я держу рот на замке.

Я положил ей руку на плечо, потом спохватился и отступил.

— Было очень приятно продать картину той женщине. Сама мысль о том, что она повесит ее на всеобщее обозрение, вполне отвечает моей потребности.

Эбби немного помедлила и спросила:

— Какой?

— Вздохнуть полной грудью.

Девушка нахмурилась.

— Попробуйте. Сделайте глубокий вдох.

Она подчинилась.

— Теперь задержите дыхание.

Прошло полминуты.

— Терпите.

Ее лицо побагровело. Наконец она сдалась и с наслаждением вздохнула. Я кивнул.

— Теперь вы меня поняли.

Глава 10

1 июня, вечер

Мы причалили, когда уже стемнело. Я взглянул на навигатор. Пройдено пятнадцать километров. Не слишком хорошо. Я мог бы двигаться вдвое быстрее, будь у нас лишь, одно каноэ. Проблема в том, что нам нужны оба, чтобы добраться до океана. Оставалось только идти и грести усерднее — и меня ожидали большие трудности, поскольку я давно не практиковался и утратил форму.

Я постелил для Эбби спальник, уложил ее и принялся собирать дрова для костра. Затем развел маленький огонь, чтобы согреться и отпугнуть москитов и комаров. Ночь на реке непредсказуема. Днем жарко, как в Африке, а ночью холодно, точно в горах.

Путешествие в каноэ утомило Эбби. Она лежала, не двигаясь, с закрытыми глазами. Потом сказала:

— Тебе нужно поесть. — Губы у нее пересохли, а дыхание отдавало металлом.

Эта мысль даже не приходила мне в голову.

— Я не голоден. — Я поднес кружку к губам жены, и она отхлебнула.

— Ты десять миль тащил два каноэ со мной в придачу.

Усевшись на бревно, я открыл банку консервированных персиков и принялся неторопливо есть.

Эбби взглянула на меня:

— Этого недостаточно.

Я доел персики, расстегнул палатку и осторожно перенес Эбби внутрь. Я уложил ее, потом вскипятил воду; пока она остывала, застегнул палатку и принялся осторожно раздевать жену.

Эбби шепнула:

— А ты неплохо справляешься.

— Много тренировался.

Фентаниловый пластырь нужно было заменить, поэтому я отодрал старый и налепил новый. Я неторопливо вымыл Эбби, вытер ее полотенцем, помог надеть футболку и уложил в спальник из овечьей шерсти. В последние несколько месяцев Эбби могла спать только обнаженной — ей все мешало, — она говорила, что ткань как будто врезается ей в кожу.

Я повязал жене голову платком и сказал:

— Буду у костра.

Эбби стиснула мою руку и повернулась на бок.

Я подбросил дров в костер, притащил из кустов сухое бревно, положил его поперек огня, а потом уселся и принялся бить москитов и считать звезды на небе. Затем я услышал, как хрустнула веточка. Я провел достаточно времени в лесу и мог отличить хруст маленького сучка под лапкой у белки от шагов более крупного существа. Здесь, в глуши, можно было повстречать кабана, оленя, енота, диких собак, даже медведя, поэтому я вытащил пистолет и осветил кусты фонариком. Не увидев пары горящих глаз, я зарядил пистолет, решив, что щелчка затвора будет достаточно, чтобы отпугнуть тварь, которая рыщет в поисках пищи. Первым я положил патрон восьмого калибра, затем два патрона покрупнее и третий — нарезной. Отпугнуть, остановить, убить. Первой пулей с близкого расстояния можно уложить практически любого обитателя здешних лесов. Нарезкой патрон был просто гарантом безопасности — он прошил бы насквозь что угодно. Стояла тишина, поэтому я взвел курок и положил пистолет рядом.

Я вырос на природе, поэтому привык к запахам и звукам леса. Особенно к звукам, потому что обоняние у меня не особенно острое. Ночью может быть тихо, но мертвой тишины не бывает никогда. Птицы, сверчки, лягушки, аллигаторы, собаки и так далее. Звуки, которые издают животные, — это цепная реакция. Если одни начинают чирикать или квакать, другие понимают, что все в порядке. И наоборот. Если кто-то замолкает, остальные таятся до тех пор, пока не выяснят причину. Я заметил, какая тишина вдруг воцарилась.

Я вспомнил старые фильмы. Особенно те, где герой чешет в затылке и говорит: «Я никого не вижу, но мне кажется, что за нами наблюдают». Обычно он оказывается прав. Потому что в следующее мгновение откуда-то выскакивают индейцы в боевой раскраске.

И у меня сейчас было такое же ощущение. Я задумался: хрустнула ветка. Под чьим-то весом. И уж точно это не енот. А еще звук казался приглушенным. Олень или кабан не умеют красться, потому что у них копыта. А вот люди и медведи — умеют. Честно говоря, медведи меня не особенно пугали. Черные медведи скорее любопытны, чем опасны. Но был и другой вариант, при мысли о котором волосы вставали дыбом.

Я расстегнул палатку, поднял Эбби в спальнике и прижал палец к ее губам.

— Ш-ш-ш…

Она обхватила меня за шею. Свободной рукой я подхватил аптечку и кобуру и спустился по берегу, выйдя из круга света. Потом, по щиколотку в воде, пересек реку и вышел на песчаный пляж.

Эбби шепнула:

— Что случилось?

Я прислушался.

— Пока не знаю…

Я уложил ее на берегу под нависшими ветвями деревьев. Прошло минут двадцать. Мы ждали, а я мысленно прокладывал завтрашний маршрут и размышлял, где нам перекусить и раздобыть воды. Где не стоит бояться людей, а где лучше притаиться. Здесь река была чище, чем в других местах, и мы могли пить прямо из нее, но с пастбищ в нее стекало бог весть что. Пестициды и навоз — то и другое я предпочел бы не пробовать на вкус. Зато на берегах повсюду стояли артезианские колодцы, снабженные ручными насосами — надо только знать, где смотреть.

Я уже собирался нести Эбби обратно, когда из зарослей вышел человек. Высокий, тощий, босиком, в джинсовых шортах и футболке. Он показался из-за деревьев, ступил в реку и медленно зашагал к лодкам. Он осторожно вынимал ногу из воды и затем беззвучно погружал ее туда снова. Так ходят олени, когда не хотят быть замеченными. Потом появился второй и направился прямо к палатке, а следом — третий. Первый обыскал каноэ, а двое других заглянули в палатку. До меня доносился их хриплый шепот.

Они чиркнули спичкой и бросили в костер все — палатку, мой спальник, нашу одежду и остальные вещи. Палатка коптила, обволакивая окрестности дымом, отчего все трое закашлялись. Наконец огонь победил, тент занялся, и пламя, взметнувшись метра на полтора, озарило берег.

Когда дым развеялся, тип, что рылся в каноэ, собрал все, что у нас было, в одну из лодок и потащил ее вверх по течению. Пройдя сотню метров, он вытянул каноэ на берег и уволок за деревья. Я слышал, как он пробирается через лес. Пламя гудело, освещая пляж. Двое оставшихся, казалось, разъярились еще сильнее. Их лица окрасились золотом. Я видел достаточно, чтобы понять: они мне не нравятся, но слишком мало для того, чтобы опознать их при случае.

Мы попятились глубже в укрытие. Я снова коснулся пальцем губ Эбби и лег рядом с ней, разглядывая наш лагерь сквозь стебли травы. Пришельцы собрали все, что им было не нужно, и швырнули в костер. Теперь пламя лизало ветви деревьев. Потом грабители взвалили оставшийся скарб на плечи и пошли вслед за тем, кто утащил каноэ. У нас осталась одна лодка и немного вещей.

Я взялся за пистолет. Эбби положила руку мне на плечо:

— Все это восстановимо. В отличие от тебя.

Глава 11

Вечеринка шла полным ходом. Эбби спрыгнула с ограждения и взяла меня под руку:

— Что ты знаешь о Чарлстоне?

— Как добраться до работы, до колледжа и до тех мест, где хороший клев.

Она покачала головой:

— Это никуда не годится.

Улицы в Чарлстоне широкие — их спроектировали в 1680 году, чтобы избежать столпотворения, характерного для узких лондонских улочек. Мы прошли по Ист-Бэй, свернули налево, к церкви, и спустились по Кэббидж-роу.

— Ты когда-нибудь видел «Порги и Бесс»?

Я покачал головой.

— Если когда-нибудь увидишь, учти, что это та самая Кэт-фиш-роу.

Мы подошли к театру на Док-стрит.

— Здесь я научилась стоять перед толпой незнакомых людей. — Эбби улыбнулась. — И мне нравилось.

Она подвела меня к Дому пиратов, выстроенному из синего гранита с Бермудских островов.

— Говорят, — Эбби показала себе под ноги, — отсюда начинаются потайные ходы, которые ведут к гавани.

— Ты в это веришь?

Она кивнула.

— Откуда тебе знать?

Эбби посмотрела по сторонам и придвинулась ближе.

— Потому что я их видела.

Мы повернули на Чалмерс — самую длинную из сохранившихся в Чарлстоне булыжных мостовых. Корабли Вест-Индской торговой компании привозили с собой английскую гальку в качестве балласта. Наполнив трюмы хлопком, рисом или строевым лесом, они выгружали камни. Практичные колонисты мостили ими улицы, заполняя промежутки битыми устричными раковинами, которые благодаря высокому содержанию извести естественным образом фильтровали сточные воды. Свернув налево, мы миновали «Четыре столпа правосудия»; названные так в честь четырех зданий, стоящих по углам площади. Федеральный суд, окружной суд, городской совет и епископальная церковь Святого Михаила. Еще один поворот, и наша прогулка по иллюстрированной энциклопедии архитектуры под названием «Чарлстон» закончилась.

Эбби объяснила:

— В Чарлстоне сохранилось самое большое количество домов восемнадцатого и девятнадцатого веков. В годы возрождения, которые последовали за ураганом «Хьюго», началась настоящая лихорадка. Все хотели кусочек старины, так что цены на недвижимость взлетели до небес. Не нужно было даже выставлять во дворе табличку «Продается». Владелец обычно намекал друзьям, что собирается продать дом, и к вечеру получал десяток звонков. Конкуренция была страшная. Большинство домов здесь — так называемые чарлстонские одиночные. Шириной в одну комнату, торцом на улицу. Вдоль стены обычно идет веранда, обращенная на юг или юго-восток, чтобы можно было наслаждаться бризом. Колонисты давным-давно поняли, что планировать дом надо с расчетом на долгое мучительное жаркое лето.

Эбби могла за пять минут рассказать о Чарлстоне больше, чем я — за всю жизнь. Она свернула в одну из аллей, чтобы продемонстрировать мне какой-то вымощенный кирпичом проулок. Потом привлекла мое внимание к кованой решетке работы Филиппа Симмонза, а затем показала сад, где росло нечто уникальное: «Говорят, этой глицинии целых сто пятьдесят лет». Я изучал искусство большую часть жизни, но глаз у Эбби был натренирован не хуже, чем у меня, если не лучше. Она замечала красоту в мельчайших деталях. У каких-то ворот она остановилась и указала вверх:

— Это место называется «Поцелуй меня в воротах». Или «Дыхание весны». У этих цветов потрясающий аромат.

Я был изумлен.

— Откуда ты столько знаешь?

— Я коренная чарлстонка. — Эбби улыбнулась. — Мы обязаны это знать.

Было уже за полночь, и мы описали полный круг, оказавшись в паре кварталов от ее дома. Эбби взглянула на меня:

— Ты устал?

Я покачал головой:

— Нет, прогулка пошла мне на пользу. Не знаю, что вы подмешиваете в свой лимонад, но угощать им гостей без предупреждения не стоит.

Эбби засмеялась, схватила меня за руку, и мы почти бегом миновали несколько кварталов.

— Он закрывается в час, так что мы придем как раз вовремя, — заметила она.

— Кто закрывается?

На улицах было тихо, их освещали только газовые фонари и свет фар проезжающих мимо машин. На мусорном контейнере дрались коты, а где-то вдалеке лаяла собака. Мы вернулись на Рэйнбоу-роу и подошли к винному магазинчику на углу. Эбби открыла дверь, и я увидел пожилого афроамериканца в малиновом свитере. Он сидел за прилавком, вытянув ногу и постукивая ею в такт джазу — мелодия лилась из висящего на стене радио. Один его глаз был закрыт бельмом, но борода и усы аккуратно подстрижены, а розовая рубашка выглажена и накрахмалена. Эбби приблизилась к нему, и он с улыбкой встал.

— У ваших родителей, должно быть, вечеринка, если вас прислали за покупками в такой час.

— Мистер Джейк, это мой друг Досс Майклз, — сказала она.

Он посмотрел на меня здоровым глазом. Эбби обернулась ко мне:

— Мистер Джейк работал в театре. Он научил меня танцевать.

Мистер Джейк добродушно рассмеялся. Он помолчал, а потом протянул руку.

— Ты тот парень, который выручил мисс Эбби?

Я кивнул. Он широким жестом обвел свой магазин:

— Тогда бери все, что хочешь.

Эбби шагнула вперед и обняла его за талию.

— Мистер Джейк, я хочу показать Доссу подвал.

Он направился в угол, потянул утопленную в полу ручку и откинул крышку люка. Эбби включила фонарик, и мы втроем спустились по старой деревянной лестнице. В подвале, сложенном из огромных вырубленных вручную каменных блоков, было прохладно, и где-то капала вода.

Мистер Джейк объяснил:

— Это кусок одного из туннелей, которые ведут из города. Они тянутся подо всем Чарлстоном. Во время урагана «Хьюго» их заполнило водой… и всех крыс смыло. — Он снова засмеялся. — Некоторые ходы обрушились. Другие остались. Мало кто про них знает.

Я провел рукой по стене и прислушался. Мистер Джейк продолжал:

— Когда я был мальчишкой, то частенько залезал в дренажную трубу неподалеку от пристани, проходил пару кварталов по туннелям со свечкой в руке и проникал в театр изнутри. С парадного входа меня не пускали, поэтому я пробирался снизу. Наверное, я видел больше спектаклей, чем кто бы то ни было.

Эбби повернулась ко мне:

— Мистер Джейк скромничает. Его карьера началась в здешнем театре, а потом он перебрался в Нью-Йорк и блистал на Бродвее. — Он кивнул. Эбби взяла его за руку. — Мистер Джейк, вы помните наш первый танец? — Она сбросила туфли. — Мне было шесть лет. В театре потребовалась дублерша. Мне предстояло исполнить очень сложный номер с мистером Джейком.

Я прислонился к стене, пока Эбби и мистер Джейк вспоминали. Его каблуки шаркали по кирпичному полу, и вместо одного шага он делал два, но лицо старика сказало мне все, что я хотел знать.

Они остановились. Мистер Джейк тяжело дышал, но улыбался не переставая. Эбби встала на цыпочки, поцеловала его в щеку.

— Мистер Джейк, вы по-прежнему самый лучший.

— Мисс Эбби… — он вытащил из заднего кармана новый платок, расправил его и вытер лоб и шею, — вы обрадовали старика.

Мы вылезли из подвала и вышли на улицу. На обратном пути Эбби снова рассказывала о домах, мимо которых мы проходили, и об их владельцах. С меня слетали последние остатки хмеля, я слушал и ощущал нечто странное. Всю жизнь я как будто плавал между островами, которые слишком далеко отстояли друг от друга. А сегодня вечером, стоя на одном из них, я взглянул на океан и впервые увидел далекий берег.

Глава 12

2 июня, утро

Ночь мы провели на пляже, под деревом. Эбби положила голову мне на колени и спала урывками, а я вспоминал события последних четырех лет и медленно накалялся. Наблюдать за тем, как трое идиотов роются в наших вещах, было крайне унизительно. Я страшно, злился. Эбби забормотала, ее руки и ноги коротко подергивались. Из-за боли она не высыпалась месяцами. Она задремывала и снова пробуждалась, не в силах крепко заснуть. Это было все равно что спать с открытыми глазами.

Я коснулся ее виска, уха, шеи, плеча. Под глазами у Эбби залегли темные круги, веки запали. Пальцы у нее дрожали. Я взял жену за руки и сложил их на груди.

Эбби так сильно и так долго надеялась, но каждое обследование, каждый результат анализов словно уносили часть ее. Врачи объяснили, что бессонница — результат болезни: препараты, которыми отравляли мою жену, привели к истощению центральной нервной системы. Но наверное, дело не только в них. В глубине души Эбби знала: если она расслабится, то может больше никогда не проснуться.

Я очень люблю фильмы про Рокки. Я все их смотрел по двадцать раз. Мне просто нравится история человека, который не желает сдаваться. Снова и снова он поднимается на ноги и говорит: «Я жив». Не поймите меня превратно. Я не похож на Рокки. В отличие от Эбби. Вы только посмотрите на нее. Вот лежит самая прекрасная, смелая, удивительная женщина на свете, которая продолжает бороться, пусть даже внутренний голос твердит, что она превратилась в жалкую тень себя. Она еще отражает удары.

Потом, спустя недели и месяцы, люди будут спрашивать, зачем я это сделал. Чего ради? Вряд ли я смогу выразить, это словами. Если человеку приходится задавать вопрос — значит, он не поймет и ответа. По крайней мере, такого ответа, какой я смогу дать.

Никто не способен бороться вечно. Я приготовился к двум битвам. В первой из них мы с Эбби сражались бок о бок. И победили. Но шли годы, и я видел, что приближается вторая, самая страшная. Эбби, возможно, еще сопротивлялась, но уже была побеждена. Честно говоря, думаю, что она продолжала бороться лишь ради меня. Я провел много ночей без сна, размышляя: что случилось бы, если бы я позволил ей прекратить борьбу? Если бы сказал, что она может остановиться. Вдруг она ждала этих слов?

Когда над верхушками деревьев наконец показалось солнце, я уже был готов кого-нибудь пристрелить.

Эбби проснулась, подняла голову, протерла глаза:

— Как дела?

Я отвернулся и смахнул слезы, не снимая указательного пальца с курка пистолета. Эбби приподняла бровь.

— Даже так? — Она села. — Не позволяй им лишить нас всего. Ты меня понял?

— Подожди здесь, а я посмотрю, что осталось. — Я спустился к реке и зашагал на другой берег.

Разведка не отняла много времени. Эти парни сожгли все. Берег был покрыт пеплом. Второе каноэ опустело, но держалось на плаву. Короче говоря, мы остались без еды, без палатки и без навигатора. У Эбби были спальник и футболка — больше ничего. У меня — рубашка, шорты, сандалии, два пистолета и аптечка. Ни еды, ни питья.

Нужно было двигаться дальше.

Я подтянул лодку к берегу, уложил в нее Эбби.

— Еще несколько миль, и нам начнут попадаться хижины… и этот курорт. Может, мы что-нибудь там найдем.

Она ухмыльнулась.

— Курорт? Наверное, я сумею вписаться в обстановку.

Я имел в виду колонию нудистов, населенную представителями всех слоев общества, от пожилых ретроградов до молодых экспериментаторов. Обычно они держались в стороне от реки и не привлекали особого внимания, но турист, не знающий, чего ожидать, рисковал сильно удивиться.

Эбби коснулась кармана, где лежала газетная вырезка.

— Чем займемся сегодня?

— Детка, мы будем искать воду. А если повезет, то и одежду для тебя.

Она вытащила ногу из спальника. На бедре виднелись небольшие синяки.

— Не вешай нос. Не каждый день тебе доводится плыть по своей любимой реке в обществе обнаженной женщины.

— Ты права.

Я полез за картой, но она исчезла. Я похлопал себя по карманам, надеясь услышать шуршание пакета, но тщетно. Эбби догадалась:

— И статья пропала?

Я кивнул. Уголки ее губ поползли вверх.

— Ну, я могу положиться на свою память.

Как это знакомо. Если все пропало, что еще остается?

Я греб минут двадцать, а потом потащил каноэ через ветки, пока не оказался на глубокой воде. Берега с обеих сторон возвышались почти отвесно метров на шесть. Упавшие деревья представляли собой такой лабиринт, что я снова вылез и надел постромки. Это было все равно что идти по бобровой плотине. На каждом шагу я проваливался сквозь бурелом, отталкивал ветки, нырял под них, перешагивал. Проблема была не только во мне. Не хотелось переломать Эбби ребра. Я перетаскивал каноэ через бревно, по моему лицу катился пот, изрезанные руки кровоточили. Эбби схватилась за борт и начала смеяться.

— Милая?..

Я уперся покрепче и потянул. Потом еще раз. Наконец каноэ перескочило через бревно и заскользило по воде, чтобы вскоре ниже упереться в очередную преграду.

— Что?

— Когда вернемся домой, поменяй на этой крошке амортизаторы.

— Я об этом подумаю.

— Отлично. — Эбби снова легла. — Разбуди меня, когда выберемся из этого лабиринта.

Я снова ухватился за постромки и взглянул на реку. Впереди в пределах видимости лежало еще штук пятьдесят поваленных деревьев — настоящие барьеры. Эбби сказала «весь путь от Мониака» и имела в виду именно это. Ритм здесь только тот, что задает река. Она владеет тобой, ломает, вынуждает уповать на милость свою, не дает ни единого шанса. Она останавливает тебя и заставляет оглядеться. Бросить вызов — и подвергнуться проверке.

"На обоих берегах росли виноградные лозы в руку толщиной. Они обвивали стволы дубов и свешивались с их ветвей, точно со шпалер. Встречаясь над рекой, лозы переплетались и создавали паутину, сквозь которую едва пробивался солнечный свет. В сентябре им предстояло прогнуться под тяжестью гроздьев. А сейчас они были покрыты листвой и маленькими зелеными цветками, и по ним бегали ящерицы.

Виноградники здесь, в сыром и влажном климате, на песчаной почве, благоденствуют. Плюс близость реки. Виноградины — с грубой кожицей и непременно с пятью косточками — достигают двух дюймов в диаметре, а цветом они — от зеленоватого и бронзового до лилового и черного. Когда виноград созревает, хозяин расстилает на земле брезент и трясет лозу. Содержание сахара в винограде достигает двадцати пяти процентов, поэтому из него получается хорошее варенье, но чаще всего здесь делают вино.

Я перебрался через бревно, перетащил следом каноэ, и оно закачалось на воде. Я измучился. Стоял, опираясь на лодку, и глотал воздух. За моей спиной послышался щелчок курка. Хриплый, сорванный голос (в горле у говорившего клокотала мокрота) произнес:

— Ну вы и психи.

Я обернулся и чуть не уперся лбом в ствол старого заржавевшего ружья. Ружье держала самая чудовищная женщина из всех, что я когда-либо видел. Беззубые десны, полный рот жевательного табака, сдвинутая на затылок шляпа, узловатые скрюченные пальцы. Кожа у нее была не черная и не белая, а какого-то промежуточного оттенка, лицо покрыто, веснушками, кончик правого уха отсутствовал. На ней были резиновые сапоги по колено, грубый комбинезон и рваная клетчатая рубашка. Женщина отвела ствол ружья в сторону и оглядела меня с головы до ног. Стоило ей сейчас спустить курок, и она снесла бы мне полголовы. Левый глаз у нее почти полностью ослеп из-за катаракты. Она сомкнула губы, собрала во рту слюну и отработанным движением сплюнула. Потом, ее внимание привлек шорох. Она быстро развернулась, прицелилась, и выстрелила. Из ствола вырвался метровый язык пламени — длиннохвостый грызун на противоположном берегу получил, чудовищный заряд свинца и разлетелся на клочки. Женщина выбросила гильзу, перезарядила ружье и захлопнула патронник. Прищурившись, она осмотрела меня и лодку. Заслышав выстрел, Эбби села и широко раскрыла глаза. Женщина опустила ружье и покачала головой.

— Крысы!.. Грызут мой виноград. Черт бы их взял.

Эбби кивнула:

— Понимаю.

Женщина указала ружьем в мою сторону.

— Ты с ним?

— Он обещал мне круиз по Аляске — ну, знаешь, в те места, где можно понаблюдать за китами… и вот что я получила в итоге.

Женщина открыла патронник, перекинула ружье через плечо, точно бумеранг, и засмеялась, а потом сплюнула в реку.

— Ты мне нравишься.

Эбби пожала плечами:

— Полагаю, лучше так, чем наоборот.

Женщина снова захохотала. В груди у нее клокотала мокрота, и меня затошнило.

— И что ты тут с ним делаешь?

— Он мой муж.

Она указала на меня стволом.

— Он идиот.

— Знаешь, мой отец твердит то же самое вот уже четырнадцать лет.

Ее хохот походил на вой гиены. Что-то в груди у нее сработало — женщина надула щеки, и в реку полетел ошметок размером с устрицу.

— Ты мне нравишься.

Эбби проследила за полетом плевка. Когда тот плюхнулся в воду, вокруг тут же закипела рыбешка.

— Я рада, что мы поладили.

Женщина зашла в воду и приблизилась к каноэ. Она стояла по пояс в воде и пристально смотрела на Эбби, а потом качнулась с ноги на ногу и спросила:

— Ты больна?

Эбби кивнула:

— Да.

— И что с тобой?

— Ну… — Эбби посмотрела на меня и пожала плечами, а потом поднесла руку к виску. — Здесь такая штука, которая все время растет. Похоже, она живет собственной жизнью.

Женщина языком переправила от одной щеки к другой огромный кусок плиточного табака.

— И что будет?

— Если верить врачам, это все равно что носить в голове бомбу.

— И когда она взорвется?

— Никто не знает.

Женщина взяла Эбби за руку и принялась внимательно рассматривать ее лицо.

— Я ничего не вижу.

— Я тоже, так что поверь на слово. — Эбби поправила платок. — Там что-то есть.

— И что будет, когда эта штука взорвется?

Эбби улыбнулась.

— С одной стороны, я перестану страдать. Это хорошая новость.

— А плохая?

Эбби указала на меня:

— Он женится на одной из моих богатых подруг.

Женщина захлопнула патронник и угрожающе помахала ружьем.

— Так все дело в деньгах, да? Ах ты, сукин…

Эбби положила руку ей на плечо.

— Все в порядке. Правда.

Судя по всему, женщина услышала очередной шорох на противоположном берегу, потому что внезапно развернулась на сто восемьдесят градусов и выпалила. На сей раз грызун просто распался на составные части, оставив после себя красное пятно на песке. Женщина кивнула и сплюнула. Она вытряхнула гильзу, перезарядила в третий раз и снова перебросила ружье через плечо, а потом потянула носом воздух и обернулась к Эбби:

— Тебе нужна помощь?

Жена покачала головой:

— Нет… все нормально. Он только выглядит грубияном, а на самом деле безобиден, как маргаритка.

Женщина подошла ко мне, сдвинула мою шляпу на затылок и заглянула в глаза.

— А по мне, так обычный мужик.

Она коснулась моего виска загрубевшим пальцем и слегка покрутила.

— Если с ней что-нибудь случится, я тобой займусь.

Эбби рассмеялась:

— Да уж, пожалуйста. Я буду спать спокойно, зная, что он сейчас не трахается с одной из моих подруг.

Женщина зашлепала по воде на берег. Сзади на комбинезоне у нее была дыра, сквозь которую виднелись обвислые ягодицы. Белья она не носила. Эбби, прикрыв рот, подавила смешок. Выйдя на берег, женщина снова обернулась к нам. Ее улыбка увяла, лицо пошло морщинами. Она тяжело вздохнула.

— В некоторых местах река расширяется. В других полно упавших стволов, так что хрен пролезешь. А еще она крутит и вертит черт знает как. А потом бежит долго-долго. И ее не остановить. Нельзя поставить запруду. Если попытаешься, она ее просто обойдет. Всегда пробьется. Вот что такое река. Всегда прокладывает себе дорогу. — Она сплюнула и указала ружьем на меня: — По-моему, он тоже такой.

Женщина заглянула в деревянную лачугу на берегу, вытащила бутылку, старую, поцарапанную, зубами извлекла пробку и отхлебнула. Она поболтала содержимое во рту, будто полоскала зубы, и кивнула, а потом вогнала пробку обратно.

— Прошлогоднее. Хорошая, штука.

Я указал на виноградные лозы над головой.

— Сама делаешь вино?

— Ну да. По собственному рецепту. В наших краях эту штуку называют «сногсшибаловкой», «лисьим вином», «соком радости», а еще… — она покрутила бедрами, изображая чудовищный танец, который, слава Богу, с тех пор мне не доводилось видеть, — «поплясушкой».

— О Господи! — вырвалось у Эбби. Женщина снова перекинула ружье через плечо:

— Плывите спокойно.

Шуршание в листве, и она одним движением вскинула ружье и прицелилась, но стрелять не стала и удовлетворенно вернула ружье в прежнее положение. Я повернулся и увидел змею, которая заглатывала еще живую крысу. Из пасти у нее торчал крысий хвостик.

Я нахлобучил шляпу на лоб, надел постромки и зашагал вперед.

Такова река. Она обрушивает на тебя самое худшее, а потом предстает перед тобой в своем уродливом, отвратительном обличье. Но если ты нырнешь поглубже, река удивит тебя, очарует и о многом напомнит.

Глава 13

После рождественской вечеринки прошло два дня. Передо мной стоял холст, освещенный единственной лампой. Близилась полночь. Я сидел на табурете на чердаке с кистью в зубах и пытался, прищурившись, извлечь из теней некий смысл. На холсте передо мной было лицо Эбби — ее правое ухо, линия щеки, губы. Кончик носа указывал на Форт-Самтер. Лицо занимало почти половину холста. Завитки волос — в левом верхнем углу, потом взгляд двигался вниз, а оттуда — к форту в нижнем правом углу. Затем — вверх, от огней форта — к луне, и снова налево. Полный крут завершен.

Стук в дверь вывел меня из задумчивости. С кистью в зубах я подошел к двери, ожидая увидеть какого-нибудь пьяного юнца, ошибшегося домом. Сигаретный дым и шум из соседнего бара нахлынули на меня, как только я отворил. Из полумрака шагнула Эбби — в жемчугах и норковой шубке. Я отступил на шаг назад. Она улыбнулась, покачала головой и прошла в студию.

— Работаешь?

Я посмотрел на часы и ответил, не выпуская кисти изо рта:

— Уже нет.

— Отлично.

Я закрыл дверь, и Эбби подождала, пока глаза привыкнут к тусклому свету. Яркая лампочка на чердаке привлекла ее внимание. Она вытянула шею, заметила холст и принялась карабкаться по лесенке. Я пошел следом, стараясь держаться на расстоянии. Эбби несколько минут смотрела на картину, подойдя вплотную, а потом сделала шаг назад.

— Ты с ума сошла? — спросил я.

— Нет, — ответила она, не глядя на меня. — Я привыкла, что мое лицо воруют.

— Прости.

Она покачала головой.

— Почему ты нарисовал именно меня?

— Потому что ты — это ты.

Эбби пожала плечами.

— Возможно. — Она помолчала минуту и посмотрела так, будто хотела сказать что-то еще. Наконец произнесла: — Обычно такой вид мне удается придать лишь с помощью фотошопа.

— Ты с ума сошла? — повторил я.

— Нет. Но я — легкая добыча. Кто угодно может меня нарисовать. Не уподобляйся остальным.

Ее настойчивость меня удивила.

— Все твердят, что я красива. Да, ну и что? Я большую часть жизни провела перед объективами. Мной пользуются, чтобы продавать свою продукцию. Только и всего. Мои лицо и фигуру, к которым я не имею никакого отношения, используют, чтобы показать другим, что они не такие, как я. Что они некрасивы. Не вписываются в формат. — Взгляд у нее был неживой. Эбби обвела студию рукой. — Если хочешь создавать великое искусство — искусство на все времена, — найди человека, которому не повезло в жизни, и покажи ему, каков он на самом деле. Рисуй сломленных, униженных… и заставь их поверить.

На крышу вела узкая винтовая лестница. Ночью, при луне и свежем ветерке, я частенько работал наверху. Там было тихо, и я мог смотреть на мир с высоты птичьего полета.

— На крыше? — уточнила Эбби. — Можно?..

Я поднялся по лесенке, отворил люк и помог ей взобраться. Кирпичная стена студии возвышалась над краем крыши метра на полтора, отделяя нас от Кинг-стрит. На ней уютно сидели и ворковали толстые голуби. Я закрыл дверь, они вспорхнули и принялись описывать круги у нас над головами. Эбби погрозила пальцем ближайшему, самому нахальному.

— Ах ты маленький негодник. Мой отец коллекционирует оружие. Если нагадишь на мою шубку, я лично тебя пристрелю.

Голубь взмыл вверх и скрылся в ночи. Эбби была абсолютно не похожа на всех, кого я знал. То серьезная, то улыбающаяся. Но эта способность достается дорогой ценой. Эбби прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Помоги спуститься.

— С тобой все в порядке?

Она кивнула с видом человека, страдающего морской болезнью.

— Мигрень. Так внезапно…

Мы спустились по лестнице; мне пришлось нести девушку. Я устроил Эбби в постели, наполнил пакет льдом и положил ей на затылок. Моя единственная смена постельного белья была настолько грязной, что я спал, постелив спальник поверх матраса.

— Как мило, — заметила Эбби.

— Прости. После той ночи в парке простыни слегка запачкались кровью. — Я указал на груду смятых простыней в углу.

Я помог Эбби разуться, подсунул под колени подушку и накрыл ноги одеялом, а шубку набросил на плечи. Эбби шепнула:

— Ты уже делал это для кого-то?

— Да. Для мамы.

Она крепко спала до утра, пока по улице не проехал мусоровоз. Я сидел на табурете, с перепачканными краской пальцами. Одна кисть в зубах, точно нож, другая в руке. За ночь я дописал портрет.

Эбби села, протерла глаза и взглянула на холст:

— А ты времени даром не терял.

Я кивнул, пытаясь разгадать ее реакцию. Она похлопала по постели рядом с собой.

— Если ты и собирался воспользоваться моим положением, то упустил свой шанс.

Я улыбнулся, не выпуская кисти изо рта.

— Я, конечно, об этом подумывал, а потом вспомнил, что твой отец коллекционирует оружие.

Эбби встала, подошла ко мне и положила руку на плечо.

— Да. — Она поцеловала меня. — Спасибо.

Я выплюнул кисть.

— Не стоит благодарности.

Эбби засмеялась.

— Окажешь мне услугу?

— Ничего противозаконного?

— Да, но… — Она посмотрела на холст. — Это займет некоторое время. И… — Эбби посерьезнела, — будет для тебя испытанием.

— Все, что угодно.

Она указала на краски и мольберт.

— Все это можно перевезти?

— Да.

— Завтра вечером ты занят?

— Я работаю, но могу взять отгул.

Эбби обулась, забрала шубку и еще раз поцеловала меня.

— Без кисти это делать удобнее.

Она подошла к двери и надела солнцезащитные очки. Я ткнул в сторону улицы.

— Люди начнут болтать, если увидят, как ты выходишь отсюда поутру. Скажут, что ты пошла по плохой дорожке.

— Они в любом случае начнут болтать. — Эбби показала на портрет. — Сколько ты за него хочешь?

— Он не продается.

— Значит, завтра в пять?

— Да.

Глава 14

2 июня, после полудня

Рейнольдс-Бридж — это узкий мост из железобетонных блоков. Ни перил, ни фонарей. Поскольку река бежит меж песчаных утесов, мост стоит на высоте восьми метров. Внизу растут деревья — их корни защищают мост, а ветви смыкаются над ним, заслоняя от солнца.

Флаги Конфедерации развеваются над лачугами, которые стоят на сваях вдоль берегов. Под мостом вверх тормашками валяется старый аппарат из-под колы. Пластмасса потрескалась, и кто-то, судя по всему, несколько раз выпалил по этой штуке из крупнокалиберного ружья.

Внизу, между утесов, звуки почти не слышны. Все равно что идти по снегу. Раздается только приглушенное эхо. Пахнет разложением, а иногда цветами. Проплывая мимо, чувствуешь себя жителем подземного мира.

Нудистская колония занимает несколько акров на низком берегу. Один голый человек, может, и не привлечет к себе внимания, но уж точно не полсотни. Едва ли не на каждом дереве висит ярко-желтая табличка «ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ». Владельцы надеются, что это отпугнет незваных гостей и заставит любопытных держаться на расстоянии. Но скажите южанину, чтобы не лез не в свое дело, — и только подольете масла в огонь. Лес обычно кишит местными мальчишками, которые мечтают увидеть первую в своей жизни обнаженную женщину. Я-то знаю, сам был таким. Проблема в том, что по-настоящему красивые женщины редко становятся нудистками. Мы пробрались через лес, надеясь увидеть девушку с обложки «Плейбоя», но то, что нам попалось, принесло больше вреда, чем пользы.

Конечно, я давно не был в этих краях — возможно, что-нибудь изменилось.

Деревья, нависающие над Сент-Мэрис, образовали густой полог, река в некоторых местах расширилась, образуя уютные заводи.

Я пришвартовал каноэ под старыми веревочными качелями и обернулся к жене:

— Сиди здесь. Я скоро вернусь.

Эбби засмеялась.

— Я всегда носила четвертый размер, но сейчас, наверное, сумею втиснуться и во второй. И подбери что-нибудь под цвет моих глаз.

— Не слишком-то воодушевляйся.

— И главное, думай, как они. Смешайся с толпой.

— Очень смешно.

Я прошел пару сотен ярдов через лес и увидел домики. Я чуял запах еды и слышал звуки новостей по телевизору, но снаружи никого не было и на веревках не висело одежды. Но ведь этим людям нужно иногда одеваться. В магазин-то они ходят.

На противоположной стороне большой поляны размером с четыре футбольных поля виднелся открытый бассейн. Вокруг околачивалось человек десять. Неподалеку я разглядел слова «Прачечная» и «Оздоровительный центр».

Отлично.

Я вышел из зарослей и тут же вспомнил слова Эбби. Главное, не привлекать к себе внимания. Я развернулся, спрятался за деревом, разделся догола, надел солнцезащитные очки и неторопливо зашагал через лужайку, как будто так и должно быть. Потом вспомнил, что мне придется унести с собой добычу. Я вернулся, забрал рубашку и перебросил ее через плечо, точно полотенце.

Мне еще никогда не было так неловко. Я пробовал насвистывать, но губы не повиновались. Я дошел до середины лужайки, когда из домика неподалеку от меня вышла пожилая женщина, тоже полностью голая. Она помахала мне, повернулась задом — эта картина будет преследовать меня до могилы — и принялась поливать цветы на веранде, не обращая на чужака внимания.

Что за странные люди.

Потом я вспомнил, что сам иду по лужайке голый как Адам. Наверное, я выглядел не менее странно.

Я подошел к бассейну и постарался не встречаться взглядом ни с кем из тех, кто сидел вокруг или купался. Там были трое детей, парочка подростков и четверо взрослых. Судя по всему, две семьи. Чувствуя себя еще более неуютно, миновал бассейн, зашел в оздоровительный центр и немедленно увидел группу женщин, которые занимались йогой.

О Господи!

Ни на кого в отдельности не глядя, я спустился по коридору и нырнул в прачечную. Мне удалось не привлечь к себе внимания, и это уже неплохо. Все женщины изображали нечто среднее между позой собаки и позой восходящей луны. В прачечной работало двенадцать машин и сушилок. Видимо, дамы оставили белье и отправились заниматься йогой. Прекрасно.

Я оглянулся и начал тихонько рыться в сушилках. Я нашел купальник, полотенце и шорты, которые вроде как могли бы подойти Эбби. Еще прихватил носки и кусок мыла с раковины, закатал свою добычу в полотенце, повесил его на шею и зашагал обратно мимо любительниц йоги, стараясь думать о налогах, числе «пи» и кубике Рубика.

Я обогнул бассейн и помахал мужчине, который читал книжку на противоположной стороне.

Его соседка оторвалась от книги и спросила:

— Вы новенький?

— Да. — Я указал на один из дальних домиков. — Мы только что приехали. Примерно раз в год выбираемся.

Она села.

— Тогда приходите вечером в гости. Мы живем в четырнадцатом номере. Джордж собирается жарить мясо. Мы пригласили всех соседей.

— Конечно. Э-э… когда?

— Часов в шесть. Вы придете с женой?

Ей было любопытно.

— Да. Спасибо.

Джордж помахал, а женщина с улыбкой взялась за книгу.

Я пересек лужайку и обменялся приветствиями еще с двумя мужчинами и одной женщиной. «Какой-то бесстыдный эксгибиционизм. Людям не пристало разгуливать нагишом. Это неприятно».

Я скрылся в зарослях и обнаружил, что Эбби, в одной футболке, корчится от смеха. По ее лицу текли слезы. Она смеялась как никогда в жизни.

Я проткнул ей одежду.

— Это не смешно.

Она не могла говорить от хохота. Я забрал шорты, взял ее под руку, и мы, сверкая задницами, удалились в лес. Эбби обернулась и шлепнула меня по ягодицам:

— А у тебя классная попка.

— Это не самое лучшее из того, что у меня есть.

Мы дошли до места, где висели веревочные качели. Можно было оттолкнуться от берега, пролететь над пляжем и плюхнуться в воду — судя по темному цвету, здесь глубоко. Эбби раскатала сверток и обнаружила мыло. Она лукаво взглянула на меня.

— Однажды в Риме… — Она стянула футболку, сняла платок и пошла по снежно-белому песку.

Что бы ни случилось, Эбби по-прежнему меня влекла. Она оставалась самой прекрасной женщиной на свете.

Вода доходила до колен и была бронзового цвета. Солнце скрылось за темными облаками, и начался дождь — крупные капли защелкали по воде и листьям. Дождь был холодный, а река — теплая, поэтому мы погрузились до плеч. Удивительный миг. Моргни — и ты его пропустишь. С ушей и носа Эбби стекали дождинки, над водой миниатюрными завитками поднимался пар и беззвучно рассеивался среди деревьев. Если небо способно дарить красоту, сейчас оно изливало ее на мою жену.

Я открыл бутылку «сногсшибаловки» и поудобнее устроил Эбби на себе. Мы лежали в воде и пили вино, наблюдая за тем, как клубится пар. Дождь утих, и Эбби попросила:

— Вымой меня.

Я так и сделал. Когда сквозь облака пробилось солнце, я расстелил на пляже брезент, залез в спальник вместе с Эбби, и мы проспали несколько часов. Они стоили недели.

Когда мы проснулись, я принялся сворачивать спальник, и жена снова шлепнула меня по заднице.

— Три пункта долой. Осталось семь.

Эбби права. Мы только что вычеркнули из списка номера три, четыре и десять. Эбби заставляла, меня забыть о том, в каком аду мы живем. И этот день не исключение. Я погрузил вещи в каноэ, уложил жену на дно и опустил весло в воду. Лишь тогда я обнаружил, что пропал пистолет.

Глава 15

В 17.05 возле моей двери остановилась «БМВ» с затемненными стеклами. Эбби помахала мне из окна. Я запер студию и погрузил в багажник мольберт, холст в рамке и две коробки с красками. Впереди сидела какая-то женщина, поэтому я забрался назад.

Эбби обернулась и сказала:

— Досс, это Розалия.

Розалия была коренастой пятидесятилетней дамой, судя по всему, латиноамериканкой. Похоже, она провела немало времени на солнце. Она повернулась ко мне и протянула мозолистую сухую ладонь. Под глазами у нее висели мешки, брови начисто отсутствовали. Прибавьте к этому нос крючком, ухо с недостающим кончиком и беззубые десны.

Мы катили через город, мимо доков и огромных складов. Эбби переключала скорости и одновременно говорила:

— Мы устроили здесь студию, чтобы проводить фотосессии на скорую руку. Не слишком шикарно, но сойдет.

Помещение было просторным и прохладным; из-за бетонного пола даже шепот отзывался эхом. В центре на проволоке, натянутой между двумя шестами, висел занавес, освещенный десятками самых разных ламп. Одни светили снизу, другие сверху, третьи прямо. Перед занавесом на черном коврике стоял табурет.

Розалия была в длинной темной юбке, грязном белом переднике, старых кедах (один из них — без шнурка) и мешковатой голубой блузе, какие носит домашняя прислуга. Что-то в ней поразило, хоть я еще и не понял, что именно. Просто выбило из равновесия.

Эбби усадила Розалию на табурет, что-то шепнула ей, а сама: отправилась к пульту и начала щелкать выключателями. Розалия сидела и вытирала руки о передник. Несколько минут Эбби экспериментировала с освещением.

— Что скажешь?

— Мне нравится. Но если осветить ей ноги мягким светом, будет, по-моему, то, что нужно.

Эбби повернула еще один выключатель, прикусила губу и отхлебнула воды из бутылки. Наконец она кивнула, взяла меня за руку, подвела к Розалии и сказала по-испански:

— Розалия, это художник, о котором я тебе говорила.

Женщина улыбнулась, глядя в сторону. Эбби похлопала ее по коленке.

— Досс, мои первые детские впечатления связаны с Розалией. Она причесывала меня и говорила, какая я красивая. Задолго до того, как я поняла значение этого слова. — Она повернулась к Розалии. — Все в порядке. Начинай.

Розалия расправила передник и принялась расстегивать блузку. Когда она справилась с последней пуговицей, Эбби зашла сзади, чтобы помочь. Быстро, словно боясь передумать, Розалия завела обе руки назад и расстегнула лифчик, а потом сбросила его на пол, обнаружив отсутствие одной груди.

Эбби опустилась на колени рядом с ней, погладила по плечу и сказала, обращаясь ко мне:

— Розалия покинула свою страну, когда я была еще ребенком.

Она указала на шрам, который начинался от правого соска, пересекал тело в том месте, где некогда находилась вторая грудь, нырял подмышку и скрывался на спине.

— Это сделал один мужчина с мачете. Единственная грудь Розалии свисала почти до пояса, подпираемая складкой жира. Эбби распустила угольно-черные, испещренные седыми нитями волосы латиноамериканки и позволила им рассыпаться по плечам. Они спускались до талии.

Я смотрел на Эбби. Та поцеловала Розалию в щеку и приподняла ей голову за подбородок, а потом произнесла:

— Розалия всегда хотела свой портрет. Я сказала, что ты можешь это сделать.

Я вернулся к холсту и сделал вид, будто раскладываю карандаши и кисти, одновременно гадая, что будет дальше. Эбби подошла ко мне, обняла и шепнула:

— Досс, смотри хорошенько. — Она закрыла мои глаза ладонями. — Не так. — Ее рука коснулась моей груди. — Смотри сердцем. Посмотри — и покажи Розалии то, что она всегда хотела увидеть. — Она взяла меня за руку. — Покажи ей, что она прекрасна.

Я взглянул на этот беззубый ужас.

— Как?..

Дыхание Эбби щекотало мне ухо.

— Посмотри хорошенько и подумай, на что тебе хочется взглянуть еще разок.

Розалия сидела на табурете и смотрела на меня. Я неловко переступил с ноги на ногу. Ладони вспотели, во рту пересохло. Что делать, когда она обнаружит, что я не могу исполнить ее мечту? Эбби ходила вокруг и разговаривала по мобильнику со своим агентом — заказывала билеты, занималась делами. Она умела делать несколько дел одновременно, чего я никогда не мог постичь. А передо мной сидела Розалия. И молча ждала.

Ей нечего было скрывать. Она сидела, вздернув подбородок, отведя одно плечо назад, и смотрела на меня искоса. В мгновение ока из сломленной и жалкой эта женщина сделалась прекрасной и величественной.

Четыре часа спустя я закончил набросок. Эбби улетела в Нью-Йорк, а я провел неделю, отделывая портрет. Эбби вернулась и позвонила мне в два часа ночи, но я не спешил. «Еще не готово». Да, я боялся. Я потратил два дня на то, чтобы нанести последние штрихи и набраться смелости, а потом, когда Эбби уже была готова выломать дверь, впустил ее и включил свет.

Холст осветился, и Эбби сделала шаг назад. Она глубоко вздохнула, села на пол и беззвучно заплакала. Я отшатнулся в тень. Удивленный. Обеспокоенный. Мне стало дурно. Эбби придвинула лампу и легонько коснулась кончиками пальцев шрама на портрете.

С дрожащими губами она повернулась ко мне. По ее лицу текли слезы.

— Боже… Даже не знаю, что и сказать.

Я тоже не знал, и на всякий случай оговорился:

— Это всего лишь вариант. Можно попробовать еще разок. Например, под другим углом или…

— Нет.

Она встала, коснулась ладонью моего лица и крепко прижалась губами. Щеки у нее были мокрые, тушь поплыла. Колени у меня тряслись, как у марионетки. Ее поцелуй обжег мне гортань и плечи. Этот огонь коснулся глубин моей души, прежде чем утихнуть.

Эбби покачала головой.

— Прекрасно.

Стоя на чердаке, глядя на портрет Розалии и прижимаясь к моей груди, она научила меня дышать.

Да. Благодаря этому портрету я получил диплом.

Глава 16

2 июня, полдень

К югу от нудистской колонии река делает крутой поворот на восток, а затем опять устремляется на юг — до шоссе Сент-Мэрис-Блаф. Глубина временами даже позволяет грести. Хотя порой по-прежнему приходилось вылезать и брести по берегу или по воде, перетаскивая лодку через мель.

После полудня я остановился, чтобы поправить постромки, посмотрел вниз и увидел в двух шагах от себя гоферовую змею. Длинную, около двух метров, змею светло-коричневого цвета. Обычно эти змеи оглушительно шипят, если их побеспокоить. Эта, например, зашипела, как паровоз.

Эбби спросила:

— В чем дело?

Я посмотрел под ноги и обнаружил, что змея шипит не на меня. В нескольких дюймах от моей ступни плавали три крошечные гремучие змеи. Они редко достигают полметра в длину и скорее жуют, чем кусают, но ядовиты не менее больших. Если зазеваться, они изгрызут тебе пальцы, превратив ступню в кусок мяса. Противоядие существует, но за ним придется ехать в больницу. Иными словами, веселого мало.

Эбби тоже, недолюбливала змей. Но если собираешься путешествовать по реке, особенно в верховьях, лучше к этому приготовиться. В обычной, ситуации я застрелил бы гремучек, потому что предпочитаю мертвую змею — живой, но сейчас мне не хотелось шуметь. Я топнул ногой, подняв тучу брызг, и змеи устремились прочь. Потом я спугнул гофера, он резко развернулся, выбрался на берег и скрылся в листве. Какое приятное зрелище — удаляющаяся змея. У змей и болезней много общего — например, они подкрадываются, когда ты их не ждешь.

Шоссе Ривер-Блаф тянется вдоль реки на протяжении почти двух километров. Это была первая, дорога на нашем пути, и она проходила со стороны Джорджии, поскольку берег там значительно ниже. Большинство построек здесь — старые фермы с жестяными крышами и верандами вдоль всей стены. Почти возле каждого дома — огромный гараж и целый ряд собачьих конур. Мы миновали, украденный где-то рекламный плакат «Кубок Уинстона»; он висел над рекой рядом с домом, во дворе которого стояли десятка полтора ржавых облупленных автомобилей в разной степени разобранности и три небольших бассейна, наполненных до краев. На газоне валялись выгоревшие на солнце складные стулья. Над дверью висела табличка «Здесь правит "смит-вессон"».

Отличительная черта здешних мест — гигантские гаражи. Лохматые псы бегают на воле без ошейников. По большей части они спят прямо на дороге и пытаются ухватить за бампер машину почтальона, когда он проезжает мимо. Обычное украшение двора — розовый фламинго, а еще — старые шины, лодки, горящие мусорные кучи, почтовые ящики с надписью «Рок-Сити» и скворечники.

Все население здесь — истинно верующие. Мест для поклонения много, но религия одна. Она имеет больше всего приверженцев по всему миру и называется «Мы веруем в НАСКАР [2]». Обряды проводятся на свежем воздухе. Если идет дождь, прихожане надевают плащи или набрасывают на плечи кусок полиэтилена. Здесь тебя примут как есть и позволят плыть по течению. Двести пятьдесят тысяч твоих ближайших друзей будут размахивать руками, вопить и улюлюкать вместе с тобой. На их шляпах, футболках и куртках изображен символ веры. Флаги, развевающиеся над гаражами, сообщают, какую именно церковь посещает их владелец, а наклейка на бампере — имя любимого пастора. Служба может продолжаться несколько часов, поэтому прихожане берут с собой переносные холодильники с едой и напитками. Некоторые даже заранее разбивают лагерь на парковке в ожидании начала. Как правило, служба представляет собой сочетание причастия с крещением. Пастор, обычно завзятый щеголь, окруженный дьяконами и прочими священнослужителями, стоит на возвышении и заводит толпу, а потом буквально швыряет в нее святые дары. Те, кто стоит в первых рядах, могут пить или купаться — на свое усмотрение.

Мы проплыли под плакатом, когда на берегу показалась паршивая белая псина без ошейника, до колена ростом, и опустила морду в воду. Собака, видимо, недавно ощенилась, потому что соски у нее набухли и буквально волочились по земле. Еще через полмили мы миновали трех валяющихся в грязи питбулей в шипастых ошейниках. У одного из них недоставало уха, а двое других щеголяли шрамами на морде. На заборе виднелась выведенная краской надпись: «Не бойся собаки, бойся хозяина». Вдалеке, на пастбище, стояли коровы, окруженные слепнями размером с полудолларовую монету.

Мы плыли сквозь дым и отвратительную вонь горящих мусорных куч, когда еще шесть питбулей пересекли двор, направляясь к нам. Они покрыли расстояние в сто метров быстрее, чем я успел нащупать револьвер. Подбежав к воде, они выстроились в ряд и оскалились. Они рычали и лаяли, из пасти у них летела пена, но ни один пес не смел переступить воображаемую черту. На ошейнике у каждого была маленькая черная коробочка с антенной. Электрический забор. Надеюсь, изобретатель этой штучки окончит свои дни на каком-нибудь благословенном пляже, попивая коктейли в окружении экзотических красавиц. Он это заслужил. Стараясь не делать резких движений, я медленно выгреб на глубину. Эбби приоткрыла один глаз и спросила:

— Сейчас нас сожрут?

Я покачал головой, не сводя глаз с берега.

— Пока ток включен — нет.

— А если его выключат?

— Хм… Я крупнее, поэтому они, возможно, сначала примутся за меня. Ты успеешь вскарабкаться на утес прежде, чем они обглодают мои косточки и задумаются о десерте.

— Это радует.

До заката мы проделали еще четыре мили. Река слегка расширилась, так что приходилось меньше тащить и больше грести. По обеим сторонам тянулись белые песчаные пляжи. Пальмы стремились в небо, кусты наклонялись над водой и окунали в реку длинные ветви, похожие на пальцы.

Сосны, вцепившиеся корнями в берег, походили на небоскребы, а между ними росли дубы.

Мама была права.

Солнце село, и я начал оглядываться. Не то чтобы я опасался влететь в объятия полиции. Думаю, мы сумели опередить преследователей, но у меня было ощущение, что реку они знают не хуже. Поднялся легкий ветерок, река круто свернула вправо, почти на сто восемьдесят градусов. Мы достигли Скиннерс-Бич. На берегу стояли маленькая кухонька и артезианский колодец, снабженный ржавым, старым, но еще вполне пригодным насосом. Здесь часто останавливаются молодежные туристические группы, бойскауты и просто любители отдыха на природе, поскольку тут много мест, где можно разбить лагерь, есть свежая вода, большой гриль, столы для пикника и навес на случай дождя.

Я причалил, загнал каноэ в тень и поднял Эбби на руки. Она не двигалась и не открывала глаза — значит, боль вернулась. Я вынес ее на берег, открыл дверь кухоньки и уложил на стол — достаточно длинный, чтобы за ним поместилось двадцать человек. Я приподнял ей голову и начал качать насос. Вода наконец пошла — ржавая и застоявшаяся, а еще через три минуты — чистая, холодная и свежая. Я сполоснул кружку и дал Эбби попить. Она села, глотнула и снова легла. Я принес из каноэ аптечку, открыл шприц с дексаметазоном, перевернул Эбби на бок, протер кожу спиртом и вонзил иглу в ягодицу.

Потом вернулся к насосу и подставил голову под струю. Вода была холодная и чистая, сон как рукой сняло.

Вокруг сгущался мрак. Я вернулся на кухню и сбил замки с деревянного шкафчика под столом. Скауты и туристы обычно складывали туда одноразовую посуду, чтобы сохранить ее сухой и сберечь от мышей, а иногда — консервы, которые им неохота было тащить с собой. В первом ящике не нашлось ничего, кроме бумажных тарелок, стаканчиков и трех рулонов туалетной бумаги. Во втором — брезент, коробка черствого печенья, две банки маринованных сардин в соусе по-луизиански, три швейцарских рулета и немного спичек. В третьем я обнаружил настоящий клад — печенье, суфле из алтея и несколько шоколадных батончиков.

Очаг представлял собой яму, открытую со всех сторон; с крыши над ней свешивалась железная труба, которая вытягивала наружу жар и дым. Достаточно безопасно, чтобы дети могли жарить суфле.

С балки свисали с полдесятка металлических плечиков для одежды. Я взял одну из вешалок и сунул ее в огонь, обжигая ржавчину. Когда железка нагрелась и обеззаразилась, я подцепил на нее два кусочка суфле и пристроил на скамье поближе к огню. Мне не хотелось разводить большой костер, но я подозревал, что наши преследователи и так уже знают, где мы. В тепле было хорошо. Через минуту рядом со мной возникла Эбби. Я положил на печенье два кусочка шоколада, а сверху — растаявшее суфле и накрыл другим печеньем. Эбби улыбнулась.

— Милый, вовсе не стоило… — На губах у нее запузырились шоколад и алтей, когда она вгрызлась в этот бутерброд.

Я указал кочергой на реку:

— Еще несколько миль, и нам начнут попадаться кемпинги. В большинстве из них есть кухни и холодильники. А до тех пор…

— Если бы я тебя не знала, то сказала бы, что ты и раньше это проделывал.

— Что? Жарил суфле?

Она покачала головой:

— Нет, дурачок. Взламывал замки.

— Честно говоря… у меня есть некоторый опыт.

Огонь погас, угли подернулись пеплом. Мы съели все до крошки, включая черствое печенье, хотя от сардин Эбби отказалась. Швейцарские рулеты я отложил для завтрака. Углеводы помогут мне волочить ноги. Я устал, но догадывался, что и сегодня не высплюсь.

Ночь прошла спокойно. Около полуночи зарядил мелкий дождик и стало прохладно, так что я подбросил дров в огонь, а потом накрыл Эбби полотенцем и брезентом. За два часа до рассвета я перенес ее со стола в каноэ. Она спала урывками, поэтому я дал ей леденец. Эбби немедленно унеслась в волшебную страну и пребывала там до утра.

Возле шоссе № 121 река сворачивает на восток и тянется девять километров до Стокбриджа, где круто закладывает влево и бежит на север, относительно прямо, к Фолкстону и Булони. Образно выражаясь, здесь Сент-Мэрис скатывается с плеч Флориды.

В этих местах река расширяется настолько, что могут поместиться восемь автомобилей в ряд. Заболоченные берега покрыты бороздами от колес внедорожников, в кустах пальметто таятся мусорные кучи (местные жители используют их в качестве свалки). Пропитанные водой матрасы, изрешеченный дробью остов холодильника, половина мотоцикла, пачки журналов, тысячи пивных банок и бутылок — все это засосано грязью и песком. Под мостом лежит ржавая трехколесная тележка из супермаркета, ее некогда хромированная корзинка набита ветками и старыми пакетами. Еще одна — красная, пластмассовая — грудой обломков валяется на бетоне, не пережив падения с моста.

Глава 17

Между прочим, я действительно спросил у него разрешения. Ключевое слово — «спросил». Рабочий график сенатора всегда был плотным — трудно добиться аудиенции хотя бы на пять минут. Он редко оставался один.

Это случилось в День благодарения. Он приехал домой, чтобы лично разрезать индейку. Эбби по уши ушла в работу, порой отсутствовала неделями. Я получил диплом и занимался двумя делами сразу. Чтобы платить за аренду, возил желающих на рыбалку. Если клев был хороший, в день я зарабатывал до двухсот фунтов. Если клева не было, я рисовал.

Портрет Розалии висел дома у Колмэнов, в прихожей. Когда их спрашивали, они говорили, что это «работа местного художника». Эбби приходила в ярость, но тот факт, что портрет сразу попадался на глаза входящему, свидетельствовал о том, что Колмэны были не в состоянии отрицать его силу. Когда Эбби была дома, она подслушивала обеденные разговоры и дожидалась удобного момента, чтобы переиграть родителей. Она заглядывала в столовую, здоровалась с гостями и беззаботно говорила:

— Между прочим, если вы хотите, чтобы этот художник имел вас в виду… я с ним знакома. Он очень занят, принимает всего несколько человек в год, но… — Эбби улыбалась, — я могу договориться.

Несмотря на протесты родителей, Эбби устраивала мне встречи с потенциальными клиентами. Мы приезжали к ним домой, я соглашался писать портрет, обговаривал детали и расписание сеансов.

Однажды муж заказчицы, нефтяной воротила, поинтересовался:

— И какие у вас расценки?

Я уже собирался попросить тысячу долларов, когда Эбби сказала:

— Обычно он берет десять тысяч, но из уважения ко мне согласился на семь с половиной.

Мужчина кивнул, будто всего-навсего попросил счет в ресторане.

Меньше чем за год я расплатился со старыми долгами и купил машину. Но, по правде говоря, я рисовал бы и бесплатно, поскольку впервые в жизни почувствовал, что меня ценят. Сидящий передо мной человек, натурщик, доверял мне самое ценное — свое лицо.

Я был счастлив как никогда, родители Эбби, наоборот, недовольны. Из них двоих разговорчивее оказалась мачеха. Утром в День благодарения я поднялся на веранду и уже собирался постучать в дверь, когда услышал:

— Вы просто мошенничаете. Когда люди это поймут, Доссу больше не видать заказов в Чарлстоне.

Я опустился на скамейку рядом с Розалией, лущившей горох.

— Мама…

— И не пытайся меня уговорить.

— Ты видела его картины? Не считая портрета Розалии.

Пауза.

— Да.

— И что?

Кэтрин Колмэн перевернула страницу газеты.

— Они… неплохи.

— Неплохи?

Мачеха отложила газету.

— Мне не нравится, что ты встречаешься с этим парнем.

— Я знаю.

— Эбби, он вырос в трейлере.

— И что?

— Он не нашего поля ягода.

— То есть не моего?

— Он никогда не будет одним из нас.

— Мама, он и не старается стать одним из нас.

— Вот именно.

— Но в этом что-то есть, ведь так?

Эбби отправилась наверх; я услышал, как она включила душ. Розалия подалась ко мне, прислонившись мясистым плечом, похлопала меня по коленке и кивком указала в сторону двери. Я поцеловал ее в лоб, легонько постучался и вошел.

— Доброе утро, миссис Колмэн.

— А, здравствуй, Досс. Заходи. Ты проголодался? Хочешь перекусить?

Занятия живописью кое-чему меня научили. У всех людей по два лица. С одним они живут, а другое хотят видеть на портрете. Кэтрин Колмэн не исключение.

Вечером, когда дом опустел, сенатор удалился в кабинет. Я заглянул к нему. Он бесстрастно посмотрел на меня:

— Привет, Досс. Ищешь Эбби?

— Нет, сэр. Хочу с вами поговорить.

Он откинулся на спинку кресла.

— О чем?

— О вашей дочери, сэр.

Он слегка качнулся, прижав к подбородку карандаш.

— Пожалуй, перейду сразу к делу. — Я не знал, куда девать руки, поэтому просто сунул их в карманы. — Сенатор Колмэн, я прошу у вас разрешения жениться на Эбби.

Он перестал раскачиваться и положил карандаш. В комнате был свободный стул, но сенатор не предложил мне сесть. За несколько секунд передо мной промелькнула вся жизнь. Наконец сенатор покачал головой и ответил:

— Нет.

Я не знал, что сказать и что сделать.

— Могу ли я надеяться, что мне удастся вас переубедить?

Отработанная улыбка.

— Нет.

Я многое хотел сказать в ту минуту, но сомневался, что от этого будет прок. В представлении сенатора я был молодым, бедным и чересчур нетерпеливым художником. Он составил впечатление обо мне задолго до того, как я зашел к нему в кабинет.

Я развернулся, вышел и тихонько закрыл за собой дверь.

Я был уязвлен, а Эбби — в ярости. Никогда еще не видел ее в таком гневе. Примерно через час она остыла. Мы стояли на набережной. Точнее, я стоял, а она расхаживала туда-сюда.

— Кем он себя возомнил?

— Он твой отец.

— Но не Господь Бог!

— Он считает иначе.

Мы смотрели на воду, униженные и сердитые.

— Возможно, если бы я чего-нибудь добился и пришел к нему лет через пять, он бы передумал.

Но я слышал, как он это произнес. Нет, значит, нет. Никогда.

Эбби качала головой. Я знал, что это молчание сродни объявлению войны. Я не хотел ссорить Эбби с семьей. То, что я решил сделать, было ужасно, но я знал, что так будет лучше. Нужно ее отпустить.

Я притянул Эбби к себе.

— Пожалуйста, прости меня за то, что я сейчас скажу…

Она замотала головой.

— Эбигейл, твой отец прав. — Я отступил на шаг. — Я вырос в трейлере. А ты принадлежишь к сливкам южного общества. Я мечтатель и нелюдим, не умею выражать свои мысли словами. Мне скорее подобает прислуживать на вечеринках, чем веселиться на них. — Я увидел, что ее глаза наполнились слезами. — Ты — чудо, потому что умеешь разговаривать с королями и с корзинщицами.

— Досс…

— Я умею только рисовать. А ты обращаешь в золото все, к чему прикасаешься.

— Не смей так говорить со мной! — закричала Эбби. — Не стоит из-за него…

— Эбигейл, твоя мать права. Я не вашего поля ягода.

Она коснулась пальцем моих губ.

— Я всего лишь влюбленная девушка.

Послышался гудок корабля. На реке показалась моторка. Внизу, на улице, по булыжнику тащилась конная повозка. Наверху в полночной темноте кричали чайки, а в парке у нас за спиной в свете уличного фонаря девушка бросала теннисный мячик Лабрадору. Я взял Эбби за руки.

— Ты выйдешь за меня?

Это было в пятницу после Дня благодарения. Она топнула ногой.

— Досс Майклз! Ты меня до смерти напугал!

— Эбигейл… ты выйдешь за меня?

Она стукнула меня в грудь.

— Нет, пока ты не извинишься.

— Извини.

— Звучит неискренне.

Я опустился на колени.

— Эбби, я не могу дать тебе такую жизнь, какую дают твои родители. Я не знаю, что будет со мной дальше, и ничего не стану обещать. Лишь одно: я отдам тебе всего себя. Никаких претензий, никаких преград, никакой лжи. На свете никогда не было и не будет человека, который любил бы тебя так, как я. Когда мы порознь, мне больно. Когда мы вместе, мне тоже больно, потому что следующие несколько часов нам предстоит провести врозь. Большую часть жизни я страдал, и больше этого не хочу. Пожалуйста, возьми меня… и соедини обломки моей души.

Эбби искоса взглянула на меня.

— Если ты еще хоть один раз сделаешь такое…

— Эбби?

Она прикусила губу.

— Я должна кое в чем признаться… У меня родинка на заднице.

— Жду не дождусь ее увидеть. Это будет наш маленький секрет.

Она покачала головой:

— Досс, я не девушка с обложки. И никто не в силах ею быть. Она — просто плод воображения…

— А я люблю не ее.

— Да, но… я — всего лишь контур. Меня помещают в компьютер, стирают морщинки, выправляют нос, подтягивают подбородок, — она сделала характерный жест, — увеличивают грудь…

Я покачал головой.

— Я люблю Эбби, которая стоит сейчас передо мной.

Эбби опустилась на колени, чтобы посмотреть мне в глаза.

— А когда я стану старой и уродливой?

— Эбигейл Колмэн, я женюсь не на твоей фотографии. Не на воспоминании. Я женюсь на тебе самой. Поэтому не задумывайся о том, какой ты можешь стать. Я всегда буду тебя любить. Даже еще сильнее. Я приму плохое, ведь это значит, что мы доживем до лучших времен.

Она прильнула к моей груди и тихонько заплакала. Когда рыдания стали слишком сильными, чтобы можно было их удержать, Эбби обняла меня за шею и разревелась от всей души, а потом прижалась к моему лицу мокрой от слез щекой.

— Да.

Глава 18

3 июня

Около полудня на третий день мы проплыли под мостом у шоссе № 121. Итого мы проделали путь в тридцать пять километров. Еще шесть до Стокбриджа — и четверть маршрута пройдена.

Здесь, в верховьях, мало туристов, не то что к югу, у Трейдерс-Ферри. Это значит, что сначала река будет для нас укрытием, но затем расширится, и мы начнем натыкаться на рыбаков и офицеров речного патруля, которые разъезжают в своих шикарных катерах, оснащенных рациями, спутниковыми телефонами и моторами в двести лошадиных сил. Если нас заметят, мы, вероятно, сможем скрыться от катера, но не от радио.

Река снова сузилась, из воды выглядывало песчаное дно, глубина достигала всего лишь тридцати сантиметров. Слева открылся длинный широкий пляж. Жаркое полуденное солнце припекало плечи, вгоняло в сон, поэтому я тихонько завел каноэ под дерево, стараясь не разбудить Эбби. Над нами на берегу стоял гигантский недостроенный особняк. Владельцы, судя по всему, хорошо знали, что делают, потому что выбрали самое высокое место на всей реке. Дом был недосягаем для любого паводка, за исключением разве что всемирного потопа. Впереди река круто сворачивала влево. Я узнавал каждый дюйм берега. Неподалеку висели остатки веревочных качелей — там я учился делать сальто назад. Веревка обтрепалась и позеленела, она медленно покачивалась на ветру. Внизу виднелись остатки скамейки.

Я причалил к берегу и потряс Эбби. Она приподняла веки.

— Мы уже на месте?

Я кивнул. Она с трудом встала.

— Отлично, А то я думала, впереди еще километров сто.

Прочь от воды вели бетонные ступеньки — вверх по склону, на огромный задний двор дома. Островерхая крыша нависала над просторной верандой, где могло поместиться пятьдесят кресел-качалок и откуда открывался потрясающий вид на реку.

Я отнес Эбби наверх и миновал поросший травой двор. Стены были полностью возведены, крыша обшита дранкой, облицовка закончена, но не было ни окон, ни внутренней отделки. Судя по всему, дом только начали отделывать изнутри — на лужайке лежали несколько рам. Неподалеку от веранды я обнаружил переносной туалет, помог Эбби устроиться на сиденье и поддерживал жену, пока ее организм освобождался от яда.

Двери были заперты, но я забрался через окно и втащил Эбби следом. Высота потолка в комнате достигала почти шести метров, а камин занимал целую стеку. В камине лежала горка холодного пепла. Я проверил вытяжку, порылся в груде щепок и развел небольшой огонь. Эбби, лежа на полу, повернулась к теплу. В прачечной я нашел немного сухой одежды и раковину. Я принес жене воды, а потом обыскал дом. Второй этаж оказался не меньше первого, и вид на реку оттуда был не хуже. В доме было прибрано, а значит, никакой добычи. Вернувшись в прачечную, я обнаружил банку кофе и кофеварку. Я подключил ее при помощи удлинителя, который тянулся из гаража; вспыхнула красная лампочка. Пока кофе варился, я притащил обитый фольгой изоляционный щит, положил его на пол перед камином и накрыл брезентом. А потом мы улеглись и принялись слушать, как гудит кофеварка.

Эбби опустила голову мне на грудь и вздохнула:

— А ты что-то неразговорчив.

— Не хочешь прогуляться?

— Думаешь, где-нибудь здесь найдется тачка?

— Возможно.

Я нашел тачку, прислоненную к стене дома, — большую, пластмассовую, с двумя колесами спереди — то есть устойчивую. Я вымыл ее из шланга и усадил Эбби лицом вперед.

— Ваша карета, мадам.

Я вручил ей бутылку с водой. Чем больше жидкости попадало в организм Эбби, тем лучше она себя чувствовала. От этого у нее повышалось кровяное давление и быстрее удалялись токсины, которыми мы ее пичкали.

Эбби пристроила бутылку между ног, ухватилась за борта тачки и взмахнула рукой.

— Пошел!..

— Мило. Очень мило.

Я катил тачку вдоль края утеса — слева текла река, справа буйствовала трава. Я толкал ее, наверное, с километр, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы ухватиться поудобнее. Свежий воздух и вода, судя по всему, пошли Эбби на пользу: на щеках появился румянец.

Мы свернули возле того места, где висели качели. Дальше, справа, примерно метрах в тридцати, стояли трейлеры. Давным-давно заброшенные, сплошь увитые виноградными лозами, похожими на длинные пряди мокрых волос.

Мы пробрались сквозь заросли — папоротники щекотали мне колени — на открытое место. Двенадцать потрепанных трейлеров кружком, вплотную друг к другу, точно сошедшие с рельсов вагоны. В середине жгли костер, парковались, сваливали мусор, курили и распивали спиртное. Довольно нездоровая атмосфера. В те годы все трейлеры принадлежали одному хозяину, своего рода домовладельцу, который совсем не заботился о том, чтобы поддерживать их в пристойном виде. Я вкатил тачку в центр и медленно описал круг. Я чувствовал себя так, будто мне наступили на грудь.

Деревья выросли с тех пор и теперь возвышались над трейлерами. Получился своего рода полог, который давал много тени и почти не пропускал солнечный свет, отчего внизу было прохладно и сыро. Эбби отхлебнула из бутылки.

— В котором жил ты?

Я показал. Трейлер со всех сторон обвивали лозы ядовитого плюща. Три листика и красный стебель — разок притронешься, и будешь потом две недели чесаться. Настоящая паутина. То, что не заросло плющом, покрылись грибком и черной плесенью. Все стекла были разбиты, входная дверь пропала, лесенка в три ступеньки — тоже. И, как, большинство соседних, наш трейлер изрешетили дробью.

— Где была твоя комната?

Я обогнул трейлер и уставился на оконный проем, где некогда висел мой кондиционер. Зияющая дыра свидетельствовала о том, что кто-то его стащил.

— Здесь был кондиционер. Он плохо работал и сильно шумел. Я подвесил его повыше, чтобы он заглушал звуки изнутри и снаружи.

Эбби кивнула:

— А скамейка?

Тропинка густо заросла сорняками, ее перегораживали поваленные деревья, по которым бегали пауки размером с ладонь. Я взял длинную палку и намотал на нее паутину, похожую на сахарную вату. Эбби смотрела на пауков, подтянув колени к груди. Мы прорвались через заросли; дважды мне пришлось переносить Эбби через упавший ствол. Жена нервно обмахивала веткой края тачки, пока я не выкатил ее на прогалинку на верху песчаного утеса.

Сделанная из распиленного пополам бревна и водруженная на два пенька, длинная скамейка стояла под раскидистой дубовой ветвью, которая нависала над рекой. Опоры давно сгнили, черви съели большую часть сиденья. Я поставил на нее ногу, и скамейка, слишком мягкая и пропитанная влагой, треснула.

Я стоял и смотрел на этот обломок эпохи. Эбби выбралась из тачки, обняла меня за талию и, положив голову мне на плечо, рассматривала то, что некогда было скамейкой. Она собиралась что-то сказать, когда я услышал…

В здешних местах это называют «таран». Можно подумать, что на тебя издалека, визжа тормозами, несется машина. Ну, знаете, этот пронзительный звук, от которого мурашки по коже. Дело в том, что здесь москиты откладывают яйца. В верховьях, где река течет медленно и много спокойных заводей, их личинки в безопасности. А потом, сделав свои дела, москиты сбиваются в стаю, десятками тысяч особей поднимаются в воздух и летят на поиски пропитания — с характерным звуком, который умеют издавать только они. Обычно человек его не слышит, если только москит не вьется у него над ухом, но стая в пятьдесят тысяч — совсем другое дело. Шум можно услышать издалека. Это знак того, что москиты проголодались. А питаются они, в общем, только одним.

Эбби тоже услышала.

— Где-то поблизости шоссе?

Я покачал головой, обдумывая наилучший путь к бегству.

— Тогда что это за звук?

И тут они на нас накинулись. Моя кожа мгновенно почернела. Я схватил Эбби, затолкал ее в тачку и покатил вниз. С каждым вдохом в гортань проникали насекомые. Эбби визжала и шлепала себя; москиты забивались в нос, в уши, в глаза, жалили в открытые места и сквозь одежду. Через несколько секунд мое тело пылало. Мы спустились с холма, миновали заросли и лужайку перед домом и влетели в недостроенный гараж. Большая часть москитов отстала, но некоторые продолжали нас преследовать, так что, когда мы достигли убежища, вокруг по-прежнему вилось целое облако. Я поднял Эбби на руки, внес в дом, усадил перед камином и принялся растирать ноги, а она убивала москитов у меня на плечах и на лице. Она залепила мне несколько оплеух, с каждым разом все сильнее. Эбби терпеть не могла москитов. Она снова размахнулась, но я перехватил ее руку.

— Дорогая, лучше не надо.

На губах, в том месте, где она меня ударила, показалась кровь.

— Ох… прости.

И тогда Эбби начала смеяться. Я смахнул с ее правой ноги последних москитов и сел. Поскольку те парни на реке швырнули в огонь почти все, что у нас было, я остался без антигистамина и подозревал, что меня ждут проблемы, если Эбби начнет опухать. Я осмотрел ее руки, ноги, лицо и шею в поисках вздувающихся волдырей, но ничего не обнаружил. Ни единого укуса. Я же, напротив, весь распух и выглядел так, будто меня накачали велосипедным насосом. Я снял рубашку, и Эбби принялась считать красные шишки на моем теле, начиная от пояса. Она остановилась, дойдя до сотни, а потом прикусила ноготь.

— Досс… Тебе больно? Выглядит просто ужасно.

Уровень адреналина у нее повысился, и она говорила быстро. Я закрыл глаза и лег на бетонный пол. В моей крови плавало достаточно яда, чтобы убить небольшое животное. Я чихнул, избавляясь от последних москитов.

— Нет, милая.

Губы у меня распухли и онемели.

— Мне хорошо.

— Что ж, я всегда хотела узнать, как ты выглядел, когда был младенцем. Теперь я знаю… — Эбби рассматривала свои руки и ноги, удивляясь отсутствию укусов. — Наверное, москиты чуют разницу.

— Какую?

— Между чистой кровью… и отравленной.

Визиту в родные места пришел конец. Лицо у меня горело, левый глаз закрылся, а левым ухом я почти ничего не слышал. Пальцы так распухли, что весло казалось вдвое толще. Если бы я мог выскочить из собственной шкуры, я бы это сделал. Я сложил вещи в каноэ, оттолкнулся от берега и покачал головой.

Картина изменилась, но рамка осталась прежней. Деревья, поросшие испанским мхом, стали выше и тоньше, но поворот по-прежнему уходил вправо изящной дугой, которая через четыреста метров скрывалась из виду, а горизонт представлял собой сплошную чащу. Сломанная скамейка осталась справа. Я не смотрел на нее. Еще два гребка, и я сделал глубокий вдох, задержав дыхание. Я посмотрел вперед, закрыл глаза и сосредоточился на том единственном, без чего не мог жить.

Эбби удержала меня здесь надолго. На целых три минуты. Когда я выдохнул, то уже ничего не чувствовал.

Глава 19

Солнце показалось над Форт-Самтером, а мы все разговаривали, мечтали и пытались решить, что сказать ее родителям. К большой чарлстонской свадьбе я был равнодушен — меня бы устроило все, что нравилось Эбби. Но даже дураку было ясно: Эбби и ее мачехе потребуется посредник, чтобы обговорить все детали свадьбы. Особенно той, на которую родители не дали согласия. Дело наверняка дойдет со ссоры. И да хранят нас небеса, если вмешается сенатор.

Позади нас остановился автобус, заскрежетали тормоза; в салон поднялись молодая женщина и девочка с косичками, в розовых туфельках и с розовым рюкзачком. Автобус с шипением тронулся, и Эбби коснулась ладонью моего лица.

— Давай уедем прямо сейчас.

— Сегодня?

— Сию же секунду.

— Ты не хочешь ничего планировать?

— Досс, я хотела за тебя замуж с той минуты, как мы познакомились. Поэтому давай поженимся немедленно.

— Милая, ни один священник в здравом уме не обвенчает нас немедленно.

— Досс, мне не обязательно венчаться в церкви. Мои чувства ведомы Господу. — Эбби улыбнулась. — Наверное, Бог уже устал меня слушать, ведь я столько лет просила даровать мне тебя.

Я был поражен.

— Правда?

— Я полюбила тебя задолго до того, как встретила.

Вот оно. Такова моя жена.

— Куда же нам пойти? К кому?

— Не знаю, но лучше подхлестни-ка свое воображение. — Эбби постучала себя по запястью. — Время идет.

— Но, милая, у меня даже нет колец.

— Да уж, нужно было позаботиться об этом заранее. — Она прикусила губу. — Зато у меня их много. Давай воспользуемся одним из моих.

— Я не собираюсь надевать тебе на палец твое же собственное кольцо.

— Есть другие предложения?

— Ну… это Чарлстон. И сегодня праздник. Самый подходящий день для покупок.

— Если мы отправимся за покупками, поползут слухи. Мы не успеем выйти из магазина, как нас перехватят мои родители.

— По-моему, есть такое место, где мы можем купить кольца, не будучи замеченными.

— О чем ты?

— Рабский рынок.

— Отлично.

Мы отправились на старый рынок, где корзинщицы уже взялись за работу. Это место занимает несколько кварталов — что-то вроде торгового центра под открытым небом. Торговцы распаковывают ящики и раскладывают товары на столах. Комбинация блошиного рынка, антикварного магазина и сувенирника. И меньше всего на свете здесь подобало отовариваться такой девушке, как Эбби.

Кирпичные стены, огораживающие рынок, были усеяны брешами, сквозь которые пробивался морской ветерок. Мы шли, держась за руки.

— Знаешь, — сказала Эбби, — на самом деле здесь никогда не продавали рабов.

— Тогда почему он называется рабским рынком?

— Потому что привезенных рабов собирали тут, прежде чем вести на аукцион. Потом им разрешили продавать здесь свои изделия. — Эбби ненадолго задумалась. — Хотя, наверное, с точки зрения раба, это всего лишь вопрос семантики. Перенос смысла.

— Откуда ты все это знаешь?

Она обернулась вокруг своей оси и негромко пропела:

— Я в Чарлстоне рождена и в Чарлстоне умру…

— Помню, помню.

Она потянула меня за руку и повела туда, где сидела женщина, продающая столовое серебро. В том числе у нее была коробочка, где лежали десятка полтора простых старых серебряных колец. Эбби надела солнцезащитные очки и стала выбирать.

— Могу я вам помочь? — спросила женщина.

— Это серебро? — спросила Эбби. Та покачала головой.

— Платина.

— Можно посмотреть?

Женщина кивнула и протянула ей коробку. Эбби померила несколько колец, прежде чем нашла подходящее. «$280» — увидел я на ярлычке.

Эбби спросила:

— А мужские размеры у вас есть?

Женщина улыбнулась и протянула другую коробочку, а потом взглянула на меня:

— Какой размер вы носите?

Я пожал плечами. Она посмотрела на мой палец.

— Наверное, одиннадцатый. Померяйте вот это. Женщина сама надела мне кольцо. Оно с трудом проскочило через фалангу, зато снять его я уже не мог.

Я повернулся к Эбби.

— Сойдет, пока не куплю тебе настоящее. Прошу прощения, мэм, — добавил я, обернувшись к женщине.

Она засмеялась.

— Ничего.

Эбби повертела старое кольцо у себя на пальце.

— Досс, мне не нужны бриллианты.

— Каждая девушка заслуживает бриллиант.

— В таком случае до тех пор я буду носить это кольцо. А потом — оба сразу.

— Сколько с меня за два кольца? — спросил я.

— С вас четыреста долларов. Но сегодня у нас скидка — двадцать пять процентов.

— Договорились.

— Завернуть их вам?

Конечно, она не собиралась упаковывать кольца — просто ей было любопытно, и мы это прекрасно понимали.

— Нет, спасибо. Мы не будем хранить их в обертке.

Я протянул женщине чек, подписал свое имя, сунул оба кольца в карман и повел Эбби к зданию суда.

Была пятница после Дня благодарения. Национальный праздник. Это значило, что суды закрыты, а судьи отправились рыбачить или играть в гольф. Окруженный в Чарлстоне сплошной историей, я вспомнил некогда слышанное в школе. Согласно Великой хартии вольностей, всякий арестованный имеет право увидеться с судьей в течение суток после своего ареста. Чарлстон трудно назвать колыбелью преступности, но, разумеется, хотя бы один человек обязан совершить глупость в День благодарения.

Мы заглянули через окно в зал, где его честь Арчибальд Голкомб Флетчер Третий правил суд.

Эбби хитро улыбнулась.

— Иди за мной. У меня все схвачено.

Мы ждали, пока судья Флетчер общался с тремя мальчишками, которые зачем-то выкрасили лошадь синей краской, а потом — с двумя любителями покататься в нетрезвом виде. Когда зал суда опустел, он взглянул поверх очков на Эбби.

— Эбигейл, что привело тебя сюда с этим молодым человеком?

Мне показалось, что ответ он знает.

— Мы собираемся пожениться.

Судья засмеялся.

— Только не здесь. Твой отец шкуру с меня снимет. И весь Чарлстон его поддержит.

— Ваша честь, я упрощу вам задачу. Вы можете поженить нас… — она подмигнула, — или нет.

Он помолчал, еще не зная, какую карту Эбби собирается разыграть. Судя по голосу, она знала о нем что-то, не известное остальным, но судья не собирался уточнять и тем самым показывать, будто ему есть что скрывать.

— У вас есть разрешение?

Эбби покачала головой:

— Нет.

— Тогда придется подождать до понедельника, пока откроется контора. В половине девятого. Вы подаете прошение и получаете сутки на… раздумья. — Он помахал рукой в воздухе. — Это делается затем, чтобы нетерпеливые молодые люди не натворили глупостей. — Судья уставился на меня. — Тем временем я позвоню твоему отцу и удостоверюсь, что он согласен.

— Судья Флетчер, разве мой отец не был к вам добр? Разве не способствовал пару раз вашему переизбранию?

Судья кивнул.

— Именно поэтому я не собираюсь сочетать вас браком в этих стенах.

— Мне плевать на эти стены. Сочетайте нас браком вон под тем деревцем.

Судья встал.

— Эбби, девочка… Это же черт знает что! Тебе нужна настоящая свадьба. Церковь, белое платье, волынки, священник…

Эбби разглядывала ногти. Потом посмотрела на судью:

— Во-первых, где бы я ни выходила замуж, Бог будет меня видеть, поэтому я не боюсь остаться без его благословения. Во-вторых, ваша честь, за эти годы я завела много знакомств среди журналистов. В том числе местных. Я знаю, они не желают с вами ссориться и, возможно, посмотрят сквозь пальцы на ваш полуночный покер по четвергам. Хотя, полагаю, Южная Каролина охотно бы об этом послушала. А еще интереснее всем будет узнать про ваши долгие поездки домой. Сколько времени нужно на то, чтобы проехать милю? Прислуга в доме у миссис Кэзер утверждает, что четыре, а то и пять часов. Даже дольше, если мистера Кэзера нет в городе. — Эбби широко улыбнулась. — Только представьте, что он вернется в ту самую минуту, когда вы будете шнырять вокруг его дома. Я, конечно, не репортер, но не сомневаюсь: это будет сенсацией во всем штате.

Я шепнул:

— Напомни мне, чтобы я никогда не играл с тобой в карты.

Судья взглянул на меня:

— Как тебя зовут, сынок?

— Досс Майклз, ваша честь.

— Ты понимаешь, что ее отец сдерет с тебя шкуру, четвертует, повесит, а потом отрубит голову и выставит ее над городскими воротами?

Великолепный финал.

— Да, сэр.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать один год.

— А Эбби?

— Тоже, сэр.

Судья отложил свой молоток.

— Идите за мной.

Его каблуки цокали по кафельному полу. Мы достигли двери, на которой значилось «Зал бракосочетаний», и судья сказал:

— Подождите у окна.

Я протянул ему наши водительские права и свидетельства о рождении. Судья сказал:

— С вас семьдесят долларов. Кредитки и чеки не принимаем.

Я заплатил семьдесят долларов наличными, и судья сам заполнил заявления. Через пять минут мы уже стояли под деревцем, усеянным искусственными шелковыми цветами, в углу небольшой комнаты. Обстановку составляли две скамейки и рама, увитая лентами и старыми рождественскими гирляндами. Огоньки тихонько мерцали. Эбби посмотрела по сторонам и засмеялась. Судья Флетчер взял распечатку с текстом клятвы и посмотрел на Эбби поверх очков:

— Ты понимаешь, что будет с твоей матерью?

Эбби взяла меня под руку.

— Судья Флетчер, при всем к вам уважении… но ведь не она сейчас выходит замуж.

— Мне бы не следовало это делать, сама знаешь.

Судья имел в виду, что делает это не из чувства вины, хотя, конечно, так оно и было. Фраза получилась двусмысленной. Эбби вытащила из кармана мобильник и улыбнулась. Судья обернулся ко мне:

— Она вся в отца.

— Да, сэр.

— Ты, кажется, толковый парень. Ну так подумай хорошенько. Отвези ее домой, оставь у двери, а сам удирай в противоположную сторону.

Эбби уперлась руками в бока.

— Кто бы говорил — вы, образец благоразумия!.. Ваша честь, это единственный парень, который не трясется за свою шкуру. Вы бы могли у него поучиться.

Я снова шепнул:

— Ну, на самом деле мне немного страшно.

Эбби шепнула в ответ:

— Немного — это нормально.

Судья кашлянул.

— Мы собрались сегодня, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака, который, как заявил святой Павел, у всех да будет честен. Посему никто, — он посмотрел на нас поверх очков и нахмурился, — не должен приступать к этому необдуманно или легкомысленно, но с почтением, рассудительно, здраво и благоразумно, в каковом состоянии и пребывают сейчас эти двое, стоящие перед нами. Досс Майклз и Эбигейл Колмэн, таково ли ваше намерение — делить друг с другом скорби и радости, согласно данному обещанию, и любить друг друга, как подобает мужу и жене?

Я слышал, как он говорит «скорби и радости», но понятия не имел, о чем речь.

— Досс…

— Да, сэр.

— Берешь ли ты Эбигейл Грейс Колмэн в законные жены?

— Да, сэр.

— Подожди, сынок. Не спеши.

Я кивнул.

— Берешь ли ты Эбигейл Грейс Колмэн в законные жены? Обещаешь ли ты уважать и любить ее, и беречь ее в болезни и здравии, и оставить всех остальных, и хранить себя только для нее одной, пока вы оба живы?

— Да.

— Эбби, берешь ли ты Досса в законные мужья? Обещаешь ли ты любить, уважать и беречь его в болезни и здравии, и оставить всех остальных, и хранить себя только для него одного, пока вы оба живы?

Эбби ответила:

— Да.

В голове у меня по-прежнему звучали слова «пока вы оба живы».

— Эбби, повторяй за мной.

Глаза у нее увлажнились, и мне вдруг захотелось увести ее в церковь и устроить настоящую свадьбу. Эбби следовало выходить замуж в белом платье, а не в рубашке и джинсах. Платье со шлейфом, пятнадцать заплаканных подружек, готовых исполнить любую прихоть невесты, церковь, орган, певец, волынщик, священник в длинном одеянии, девочка с цветами, мальчик с кольцами… Но какой бы сценарий ни возникал в моем воображении, там неизбежно присутствовали ее родители — и счастливая улыбка Эбби исчезала. Она пережила бы пышную церемонию из чувства долга, но, вспоминая о ней, мы не испытывали бы радости. Улыбка на ее лице, обрамленном искусственными цветами и освещенном старыми лампочками, была бы невозможна, если бы в происходящем участвовали сенатор и Кэтрин.

Иногда, оглядываясь назад, думаю, что, возможно, мне следовало сделать первый шаг и предложить мир, но тогда я был недостаточно силен, чтобы встретиться с ее родными лицом к лицу. Я не знал, как это сделать, и, честно говоря, плевать хотел на их спокойствие. Главное — мир в душе Эбби.

Эбби закончила повторять клятву, и снова прозвучали эти слова — «пока вы оба живы».

Судья Флетчер обернулся ко мне:

— Я, Досс, беру тебя, Эбби, в жены. Я обещаю оставаться с тобой в скорби и в радости, в болезни и во здравии, жить с тобой и любить тебя, пока смерть не разлучит нас.

Мои губы двигались и производили звуки, а в сердце звучал вопрос. Откуда Эбби знать, что я искренен, что я сдержу клятву? Откуда ей знать?

Эбби взяла меня за руки.

— Я, Эбби, беру тебя, Досс…

Над верхней губой у нее выступил пот, на виске пульсировала жилка, по щеке текла слеза, руки дрожали. Я понял, что ее внезапно настигла мигрень, и это о многом говорило. Эбби вкладывала душу в происходящее. Отдавалась целиком.

Судья Флетчер кашлянул.

— С давних времен кольцо было символом любви. Это идеальный круг, и он символизирует бесконечную любовь, в которой вы поклялись друг другу. Сынок, у тебя есть кольца?

Я протянул их ему.

— Хорошо. Надень кольцо ей на палец до половины и повторяй за мной.

Я сделал, как было велено, и увидел, что Эбби сияет. И тогда до меня дошло. Она не нуждалась в белом платье. Эбби заслужила роскошную свадьбу, но вовсе в ней не нуждалась.

— Я даю тебе это кольцо как знак и залог моей вечной верности и любви. — Я надел кольцо до конца. Оно подошло Эбби так, будто изначально было сделано для нее.

Она надела мне кольцо и начала повторять за судьей. Глаза у нее загорелись. Хотя она привыкла бывать на публике и с ранних лет покоряла мир, чувства Эбби всегда оставались под контролем. Но сейчас, под этим деревом, она вышла из укрытия, которое возвела для себя.

Судья сложил листок и вздохнул. В носу у него росли длинные волосы, отчего, вздыхая, он присвистнул. Судья посмотрел на нас, покачал головой и нахмурился.

— Теперь данной мне властью, выслушав ваши… клятвы, я объявляю вас мужем и женой. Поздравляю. Досс, поцелуй невесту.

Хоть мы и старались сохранить тайну, слух разошелся быстро. Мы едва успели выйти из здания суда, как у Эбби зазвонил мобильник. Она не ответила, и тут же зазвонил мой телефон.

Она прижалась ко мне.

— Можешь увезти меня туда, где никто нас не найдет?

— Я знаю лишь одно такое место, и оно не слишком шикарное.

— Хватит с меня шика.

И я отвез ее в то единственное место, которое было мне знакомо. К реке.

Это было четырнадцать лет назад. Мое кольцо, купленное на рабском рынке, потускнело и стерлось. Не знаю, кто придумал брачные клятвы, но этот человек точно прожил в браке много лет, потому что мы в полной мере делили скорби и радости, знали болезни и здравие.

И каждый раз, вспоминая тот день, я мечтаю все изменить.

Глава 20

3 июня, вечер

Стокбридж — довольно симпатичный узкий мост, который возвышается над сгнившими деревянными остатками старой конструкции (та давным-давно сломалась пополам и теперь торчит из воды). По обеим сторонам тянутся пологие снежно-белые берега, поросшие папоротником, дубами, кизилом и соснами. Мы свернули, впереди показался мост, и мы почуяли запах дыма и услышали смех. На пляже горело с полдесятка костров, там позвякивали пивные банки и бутылки, мелькали алые огоньки сигарет. Вдоль берега стояли два десятка внедорожников, с колесами в половину человеческого роста, и на сиденьях у них красовались набитые пивом переносные холодильники. Видимо, все радиоприемники здесь были настроены на одну волну. Мы проплывали под мостом, когда песня Кении Чесни сменилась старым мотивом Хэнка Уильямса-Младшего. С полсотни полуголых парней и их весьма приблизительно одетых подружек сидели вокруг костров. Несколько человек купались, а чуть поодаль парочка каталась с самодельной горки. Трое длинноволосых типов, похожих на хиппи, стояли на перилах моста. Они завыли на луну и на счет «три» сбросили в реку рекламный щит. На противоположном берегу парень с девушкой качались на веревочных качелях, а под мостом горестный одиночка осушал бутыль виски объемом в полгаллона. Мы гребли, стараясь держаться в тени, подальше от берега. Коренастый тип в бейсболке стоял возле гриля и жарил гамбургеры и сосиски. Рядом с ним на багажнике машины, болтая ногами, сидела небелая девица в бикини и, как ребенка, держала в объятиях бутылку.

Я помахал, стараясь не встречаться с ними взглядом. Парень у гриля крикнул:

— Эй, проголодались?

Я покачал головой, снова помахал и прижался к дальнему берегу. Он отошел от гриля и коснулся козырька бейсболки.

— Давно плывете?

Я кивнул и опять погрузил весло в воду. Еще двести метров, и мы скроемся в темноте.

— Порядочно.

Он улыбнулся и протянул бутылку пива.

— Ну так причаливайте и отдохните. Куда спешить?

Я решительно покачал головой.

— Спасибо. Мы всего лишь проплывали мимо. — Высоко в небе стояла полная лука. — Решили, надо плыть, пока светло.

Над рекой витал дым от гриля. Он щекотал мои ноздри, и мозг начал посылать сигналы желудку. В эту минуту на мосту остановилась машина, освещенная ярче, чем космический корабль, и водитель включил на неимоверную громкость «Милую Алабаму». Это походило на рок-концерт.

Все мужчины без исключения, на берегу или в воде, встали, сняли головные уборы, приложили руку к сердцу и принялись что есть сил подпевать, а девушки достали зажигалки и начали молча покачивать огоньками над головой. В этих краях Сент-Мэрис называют «наша Ривьера», и эта песня — гимн аборигенов. И сейчас они выказывали должное уважение.

Среди них есть продавцы, автомеханики, лесники, жестянщики, кузнецы, почтальоны, фермеры, риелторы и лесорубы. Они говорят неторопливо, растягивая слоги, вворачивают в разговор словечки на первый взгляд бессмысленные, непрерывно пьют пиво и абсолютно не стараются понять жителей Нью-Йорка. Высшее образование здесь скорее исключение, чем правило, обладателей докторской степени можно пересчитать по пальцам. Но если чужак, проезжая мимо, видит лишь кучку пьяных провинциалов, пусть вспомнит о том, что культурная разница не есть невежество или глупость. Эти люди, пусть и неотесанные на вид, высоко ценят здравый смысл, умеют обходиться малым, охотно смеются и отдадут последнюю рубашку, когда надо. Они — соль земли. Если тебе некуда спешить, присоединяйся к ним, будешь сыт и весел.

Эбби подняла голову.

— Лучше останови каноэ.

— Милая…

— Не надо меня уговаривать. Ты остановишь лодку, или я пойду танцевать с тем парнем, который жарит мясо.

Я причалил в стороне от костров и помог Эбби встать. Она покачнулась от головокружения и обхватила меня руками за шею. Тем временем на пляже и в воде танцевала почти сотня человек. Эбби улыбнулась.

— Я буду танцевать руками, а ты шевели ногами.

— Договорились.

Мы танцевали вместе со всеми под звуки «Вольной птички», «Доброй женщины», «Господи, это хороший день» и «Ты мне всю ночь не позволял уснуть». Эбби смеялась, подпевала и повисала на мне. Я поднял жену и закончил танец с ней на руках. Я целый день не ел, поэтому, когда машина наконец съехала с моста, уложил Эбби на песок и свернулся клубочком рядом с ней. Парень в бейсболке возник у меня за спиной и протянул руку:

— Меня зовут Майкл, но чаще всего Линк.

Он вручил мне тарелку с двумя самыми огромными, сочными и ароматными чизбургерами.

— Ешьте. И чувствуйте себя как дома. — Линк указал в сторону своей машины. — Есть содовая, пиво, вода, что угодно. Берите и не стесняйтесь. — Он шагнул в сторону и тут же обернулся. — Что у тебя с лицом?

Эбби засмеялась.

— Москиты.

— Ого. Больно?

Я слышал, как Эбби, хохочет.

— Немного.

— Нужны лекарства?

— Хорошо бы.

Он вытащил из багажника ящик с инструментами и извлек из него аптечку.

— Здесь должно быть что-нибудь.

Я покопался в аптечке и нашел, что нужно.

— Спасибо.

Эбби рассматривала коробку, изогнув бровь.

— А у вас, случайно, не найдется там лекарства от рака?

— Было, да все вышло. Пополним запас в ближайшем супермаркете.

Эбби легла.

— Прекрасно.

В течение следующего получаса я съел четыре гамбургера и попытался влить в Эбби как можно больше жидкости. Мы держались в тени, наблюдая за публикой на пляже. Наконец я спросил Линка:

— Вы собираетесь здесь каждую пятницу?

Он рассмеялся, легко смял в руке пустую банку из-под пива и немедленно открыл следующую.

— Ты что, прогноз погоды не видел?

Я покачал головой. Линк указал банкой на небо.

— «Энни». Сейчас висит над Персидским заливом, но, похоже, вот-вот двинется на северо-восток и будет здесь через пару дней. Вот мы тут и решили устроить вечеринку в честь ее прибытия. — Он ненадолго замолчал, а потом, жуя сосиску, добавил: — Мы о вас слышали.

Ничего хорошего.

— Да?

Линк кивнул и снова откусил — в углах его рта запузырились горчица и свиной жир.

— Да. Ребята выше по реке видели, как вы проплывали мимо. Им показалось странным, что кто-то забрался так далеко в верховья. Большинство начинают от Сент-Джорджа. Если только они не знают реку. — Он уставился на меня. — Судя по тебе… — Линк хихикнул, — и по твоей шляпе, ты здесь уже бывал.

Я кивнул:

— Ну да, пару раз.

— А я бы сказал, побольше, учитывая время, за которое вы сюда добрались.

Вариантов было два. Местные жители ревниво защищают свою частную жизнь. Они живут с врожденным недоверием ко всякому человеку, который смахивает на политика, коммивояжера или журналиста. Открывать свои дела чужаку они не собираются, потому что не готовы делиться секретами. Помните, что говорила моя мама? Люди приходят к реке по многим причинам. Те, кто прячется, хотят и дальше оставаться незамеченными. Привлекать внимание к себе не стоит. Мы представляли собой странное зрелище и, в их глазах, вторгались на чужую территорию. Но я надеялся, если мы тихонько проплывем мимо, то слухи о нас останутся слухами и не перерастут в громкую сплетню.

Я промолчал. Линк продолжил:

— И далеко направляетесь?

У меня был выбор. Солгать или ответить честно. Я решил, что ложь в отличие от правды не поможет нам в пути.

— До самого конца.

Он застыл с куском во рту.

— По всей Сент-Мэрис?

— Если нам ничто не помешает.

Линк доел сосиску и вытер руки о футболку.

— Если начнутся дожди, река изменится за одну ночь.

Я кивнул.

Он указал на север, в сторону Фолкстона.

— Я вырос в тех краях. И никогда не проходил Сент-Мэрис целиком. Хотя всегда мечтал. Хотелось бы увидеть Ридс-Блаф.

— Оно того стоит.

Линк смотрел на реку.

— Может, однажды и увижу. — Он прищурился. — Говорят, если туда дойти, увидишь, где кончается река. Это правда?

— Да.

— И что, там красиво?

Я кивнул и быстро взглянул на Эбби.

— Там… прекрасно.

Лицо у Эбби раскраснелось, на левом виске красноречиво пульсировала голубая жилка. Я склонился над женой, и она застонала. Я открыл аптечку, незаметно достал шприц с дексаметазоном, выдавил воздух и сделал ей инъекцию.

Прошла минута. Линк громко сглотнул и широко раскрытыми глазами посмотрел на свою машину.

— Э-э… вам ничего не нужно? — Он машинально потер бедро.

Я взглянул на реку.

— Только время. И может быть, течение побыстрее.

Он изогнул бровь и понизил голос.

— Я раньше ее не видел?

— Возможно.

— Она что, модель или актриса?

— Да, была когда-то.

— С ней все в порядке?

Как я мог ответить на этот вопрос?

— Она долго болела. Ей была нужна перемена климата, поэтому мы поехали туда, где можно подышать свежим воздухом.

Линк прикусил губу.

— Надеюсь, вы справитесь. Оба.

Я расстелил покрывало под нависшими ветвями дуба. Они были длинные и тонкие и спускались до самой земли, а над водой снова поднимались. Не считая Линка, мы не привлекли к себе внимания.

У него были челюсти как у бульдога и пальцы втрое толще моих, но играть на гитаре это ему не мешало. Накормив компанию, Линк вытащил из багажника гитару и подсел к костру. Я никогда еще не видел, чтобы кто-нибудь так быстро перебирал струны. Я обернулся к Эбби:

— Что это за тип? Ему самое место на радио.

Сидящий неподалеку парень кивнул.

— А он там часто бывает. Выступает на «Вудбайн». — Он указал бутылкой на Линка. — Играет на слух. Никогда этому не учился. — Парень отхлебнул, и по его подбородку потекла пена. — Неплохо, а?

— Да.

Линк сыграл не меньше двадцати песен, искусно импровизируя и не останавливаясь. Музыка разливалась в воздухе, оставляя после себя отзвуки. Линк молчал, потому что говорили его руки; он играл все, о чем просили, не заглядывая в ноты. Этот парень, которого скорее можно представить на тракторе или выгребающим навоз из коровника, оказался талантливым музыкантом. Он играл блюз, кантри, рок и классику. Если у его репертуара и были какие-то пределы, то нам они остались неведомы.

Часов в десять несколько человек залезли в воду, девушки уселись парням на плечи и затеяли борцовскую схватку, что-то вроде «царя горы». Было очень весело, а потом одна из девиц сорвала с противницы бикини, и начался сущий ад. Они царапались и обменивались оплеухами. Точь-в-точь кошачья драка.

В полночь вся компания разделилась на три группы. Одни, отключившись, лежали врастяжку на песке, другие вернулись на свои места и уютно устроились у огня (кое-где даже жарили суфле), а третьи бродили по берегу, болтали, пили или просто сидели в воде, позволяя волнам перекатываться через себя. И никто не сводил глаз с Линка. Он молчал три часа. Наконец перестал перебирать струны и принялся постукивать по деке, глядя в никуда. Зрители придвинулись ближе. Мой сосед шепнул:

— Последняя песня. Обычно из «Зеппелин».

Толпа на пляже стеснилась вокруг костра и вокруг Линка. Над белым пеплом вырастали золотые язычки огня и лизали воздух, освещая его лицо, покрытое потом.

Линк выбил на деке гулкую дробь, а потом посмотрел через костер на нас с Эбби. Его взгляд снова устремился вдаль.

Через несколько секунд он заговорил.

— В 1991 году сын Эрика Клэптона, Конор, выпал из окна небоскреба, пролетел сорок девять этажей и приземлился на крышу здания внизу. Через год Клэптон написал песню в память о нем — «Слезы в небесах». Людям очень хотелось кого-нибудь обвинить, но, в конце концов, это был просто несчастный случай. — Он пожал плечами. — Жизнь — нелегкая штука. Порой она причиняет боль. Бог весть по какой причине.

Парень, сидящий рядом с огнем, указал бутылкой на небо:

— Говорят, так должно быть.

Линк продолжал:

— Эта песня получила все призы. — Он тихонько дернул струну. — Очень трудно выбрать лучшую песню — дань памяти. У них свое, отдельное место, вдалеке от концертных залов и парадных обедов. Их нелегко классифицировать. Критики разбирают их со всех сторон, но я сомневаюсь, что это действительно важно. После одиннадцатого сентября многие люди написали песни, но ни одна из них не передает мои чувства с такой силой, как «Где ты был» Алана Джексона.

Парочки возле огня прижались друг к другу.

— В 1977 году сын Роберта Планта, Карак, умер от желудочной инфекции. Плант был на гастролях. Потом он написал песню, которая, как говорят, во многом вдохновила Клэптона. — Линк рассматривал гриф гитары, и его пальцы осторожно касались струн. — Это моя любимая песня у «Зеппелин». Она называется «Вся моя любовь». Он начал играть вступление.

— Обычно я никому не посвящаю песен. Просто не люблю. Песня говорит сама за себя, но эту… я посвящаю всем, кто видел… где кончается река.

Я поднял Эбби на руки и начал тихонько покачивать ее. Она крепко держала меня за плечи, прижимаясь головой к моей щеке, пока мы кружились по пляжу.

Когда Линк закончил, даже лес вокруг замер. Эбби прижалась ко мне и шепнула:

— Может быть, еще?..

Отзвуки последних нот еще плавали в воздухе над рекой, когда я окликнул:

— Линк…

Все взглянули на меня — незнакомца, который приплыл по призрачной реке. Я кашлянул.

— Можешь сыграть еще разок? Пожалуйста…

Толпа расступилась, кто-то поставил на песок перевернутое ведерко. Линк уперся в него ногой, закрыл глаза и погрузился в музыку.

Когда песня закончилась, Эбби прижалась ко мне лбом. Я совсем измучился. С моего лица стекал пот, рубашка прилипла к спине. Мы стояли неподвижно целую минуту. Потом я подошел к реке и опустился на колени в воде. Эбби улыбнулась и шепнула:

— Наконец-то ты научился танцевать…

Я уложил ее в лодку, поблагодарил Линка, и мы отчалили в ночи. Если о нас действительно поползли слухи, я предпочел бы проплыть под покровом мрака как можно больше. Отоспаться можно и днем.

Я погрузил весло в воду, когда Эбби прошептала:

— Я помню свой первый танец с мистером Джейком, в театре. После спектакля, когда опустили занавес, я была так взволнована, что он взял меня за руку, и мы принялись танцевать за сценой. Мне… мне просто не хотелось останавливаться.

Вскоре после того как мама объяснила мне, что такое «доступная женщина», я решил отомстить толстухе, которая пустила слух. На крыльце у нее висел огромный термометр, который было видно с другого конца поляны. Термометр был размером почти с меня и находился с солнечной стороны трейлера, а значит, показывал пятью градусами больше, чем было на самом деле, поэтому толстуха считала его особенным, Ей нравилось опережать по части погоды всю Южную Джорджию. Так или иначе, однажды вечером она куда-то укатила, оставив трейлер без присмотра. Я не стал мешкать — взял камень, подошел к термометру и разнес его вдребезги. Стекло взорвалось. Я услышал громкий хлопок, а потом посмотрел наземь и увидел полдесятка больших серебристых капель, похожих на хромированные подшипники. Я потрогал их палкой, и они задрожали. Во мне пробудилось любопытство, поэтому я согнал их вместе, и они слились в одну большую, размером с яйцо, каплю, в которой я увидел свое далекое искаженное отражение.

Вода стекала с весла и равномерно капала в реку. Позади нас высоко в небе висела яркая луна. Капли воды напоминали ртуть, они сливались в одну длинную сияющую струйку.

Эбби закрыла глаза.

— Кажется, мы можем вычеркнуть номер восемь.

Глава 21

Ее родители были сердиты. Точнее сказать, в ярости. Они сделали все, что могли, чтобы воздвигнуть барьер между мной и Эбби. Они твердили ей о моих привычках, неудачах, неподобающем происхождении, ну и так далее. В грязи мы недостатка не испытывали. Из нас двоих я, наверное, чувствовал это острее, нежели Эбби.

Пока длился этот хаос, я кое-что понял об их семье. До сих пор я считал, что у людей наподобие Колмэнов все в порядке. Они выглядят счастливыми, следовательно, они счастливы. По правде говоря, Колмэны страдали. Кэтрин — хорошенькая женщина, за которой все ухаживают. Сенатор — восходящая звезда политики. Внешне — брак, заключенный на небесах. Но при этом никому не приходило в голову спросить, действительно ли они любят друг друга. Мысль о любви посетила их потом. Но Колмэны научились носить счастливую маску и демонстрировать миру, что у них идеальный брак. Кэтрин Колмэн стала снежной королевой, а сенатор не сходил с экранов телевизоров. Потом появилась Эбби, и они принялись воспитывать ее следующим образом: «Нам лучше знать, что тебе нужно, поэтому пошевеливайся и устреми всю свою энергию на то, чтобы стать такой, какой мы тебя видим». Они ни разу не догадались спросить у Эбби, к чему она стремится и могут ли они каким-то образом исполнить ее мечту.

В результате маленькая Эбби лежала без сна, прислушиваясь к родительским ссорам (хотя они клялись, что никогда не ссорятся), и обещала себе, что выйдет замуж по любви. Любой ценой.

Поэтому я был даже рад, что Колмэны ссорились. В противном случае Эбби вышла бы замуж за какого-нибудь адвоката в крапчатом костюме и при галстуке. Но она стала моей женой. У меня никогда не было крапчатого костюма, и я не сумел бы повязать галстук, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Ее родители провели черту — я не имел права появляться в их доме, на их земле и вообще в пределах видимости. Эбби же, напротив, надлежало присутствовать на всех семейных торжествах и политических мероприятиях.

Я объяснил жене:

— Ступай, милая. Это твоя семья. Ты не можешь от нее отказаться. А я буду тебя ждать.

Она покачала головой и взялась за телефон.

— Ты — моя семья. Поэтому даже не пытайся меня уговорить.

Эбби еще два года проработала моделью в Нью-Йорке, а затем отказалась от продления контракта и вернулась домой. Ее так ни разу и не выбрали лицом «Эсти Лаудер», хотя весь Чарлстон считал, что она этого достойна. Эбби относилась к модельному бизнесу как альпинисты к горам. Как только она достигла вершины, то огляделась и увидела другие высоты. Когда мою жену спрашивали, почему она бросила подиум, Эбби пожимала плечами и говорила: «Я уже там побывала». Она имела в виду, что отстояла свою точку зрения и порвала связь с отцом. Это не значит, что Эбби его не любила. Это значит, что он не мог держать дочь на коротком поводке, когда она гостила дома.

Модельный бизнес и путешествия по всему свету открыли ей глаза на ее истинное призвание — дизайн. Поэтому Эбби вернулась в Чарлстон, за два года окончила четырехгодичный курс обучения в колледже по специальности «дизайнер интерьера» и поступила на работу в местную фирму. У нее был настоящий дар. Вскоре у Эбби появились собственные клиенты. Она умела мыслить четырьмя измерениями. Цвета и формы Эбби воспринимала как все, но ее особенность заключалась в том, что она замечала варианты и возможности там, где остальные видели только гнилое дерево, старую мебель и обвалившуюся штукатурку.

Я узнал об этом спустя полгода после того, как мы поженились. Благодаря карьере модели и отцовским выплатам у Эбби были собственные сбережения. Кругленькая сумма.

Однажды она остановила «мерседес» возле заколоченного дома, словно сошедшего со страниц романа Стивена Кинга. Облупленная краска, разбитые стекла, дыры на крыше, обвалившаяся с одной стороны веранда — этот дом годился только на слом. Четыре года назад, в сентябре 1989 года, ураган «Хьюго» чуть не стер Чарлстон с лица земли. Ему была присвоена пятая категория, причиненный ущерб оценили в тринадцать миллиардов долларов, и пострадали в основном обе Каролины. В итоге множество домов, разрушенных ураганом, так и остались гнить в развалинах. В частности, этот. Четыре года спустя городские власти устали ругаться с бывшими владельцами и собирались обречь его на снос. Эббичто-то где-то прослышала — и купила дом.

Она ввела меня внутрь, в обход мусора, по спиральной лестнице, ведущей в спальню на втором этаже. Оттуда мы поднялись по узкой деревянной лесенке на третий этаж. Наконец Эбби открыла люк и сказала:

— Закрой глаза.

Я подчинился, и она вывела меня на смотровую площадку. Платформа закачалась под моим весом. Я открыл глаза, и Эбби указала на воду.

— Я кое-что тебе купила.

Я рассматривал кромку воды в поисках рыбачьей лодки. Я мечтал о «Ки-Весте» или «Следопыте», но согласился бы и на «Скифа». Но ничего подобного видно не было.

— Что?

Эбби топнула ногой и улыбнулась. Железная платформа загромыхала в тех местах, где недоставало болтов.

Я медленно посмотрел вниз. Фрагменты головоломки сложились воедино. К этому дому не притрагивались со времен урагана. Перед нами были не просто недостающие дранки, гнилые доски и облетевшая краска. Ничего подобного. Отсутствовали целые куски кровли. Окна исчезли без следа, входная дверь висела на одной петле. В подвале стояло на фут воды. Ходили слухи, что старые чарлстонские туннели, ведущие к гавани, пролегают в том числе и под этим домом. Если так, то одному Богу известно, сколько в доме набралось воды после урагана и в каком состоянии фундамент. Я облокотился на перила: сквозь дыру в крыше виднелись два этажа и кухня.

— Нет.

Глаза у Эбби вспыхнули, на лице заиграла широкая улыбка. Я немедленно вообразил себе месяцы непрекращающихся трудов, тысячи поездок за стройматериалами и долгие вечера, занятые работой.

— Пожалуйста, не говори мне…

Она обняла меня за талию. Позади виднелся Чарлстон — город, охраняемый теми, кто его любит. Ни одно здание не поднималось выше церковных шпилей. Вдалеке виднелся Форт-Самтер, а на северо-востоке — остров Салливана. Эбби упрямо топнула ногой. Железное ограждение загремело, в пустом доме отозвалось эхо.

— Честное слово, — сказала она, — это не так уж плохо. Достаточно было одного порыва ветра, чтобы дом обрушился.

Я покачал головой:

— Невозможно…

Эбби похлопала меня по плечу.

— Ты делаешь, я придумываю.

Это значило: ты строгаешь, красишь, забиваешь гвозди и пилишь, а я украшаю.

«Ты делаешь, а я придумываю» — хорошее описание нашей четы. По правде говоря, если бы Эбби попросила, я построил бы ковчег в пустыне. Примерно это, в общем, мы и собирались сделать. И потом, вид с крыши действительно был отличный.

Как ни странно, я терпеть не могу красить. Безо всяких на то причин. Просто я презираю все, что напоминает побелку забора в духе Тома Сойера. Поэтому, когда мы только качали ремонтировать дом, я сказал Эбби:

— Милая, я найму человека, и пусть он выкрасит все, что тебе угодно, в какой пожелаешь цвет. Я приглашу хоть Леонардо да Винчи, но сам красить не стану. Никогда. Ни за что. Договорились?

Она кивнула, поскольку знала, что у меня и так полно дел. И потом, Эбби полагала, что любит красить.

— Не беспокойся, я покрашу сама. Я очень люблю красить.

Я-то знал лучше. Несколько ночей я слушал, как Эбби бормочет во сне, и понимал, что придется кого-то нанять ей в помощь. Потом она сама пришла ко мне. Я циклевал полы. В комнате стояло облако пыли. Я выключил машину, снял маску и подождал, пока вентилятор разгонит пыль. Эбби была сплошь в белой краске. Волосы, лицо, руки, ноги, одежда. Как будто ее вываляли в поддоне. Она прислонилась к стене, стерла краску с рук, бросила кисть и сказала:

— Если ты поможешь мне красить, мы займемся с тобой любовью. Прямо здесь.

— Обожаю красить. Выкрашу весь дом. Сейчас же.

И мы красили вместе. Стены, друг друга — у нас получалось не бог весть как, но мы учились, а главное, смеялись. Смех наполнял наш дом целыми днями.

Чтобы стать членом Национальной ассоциации, дизайнер должен проработать два года в чьей-нибудь фирме, а потом подготовиться и сдать квалификационный экзамен. Эбби отработала два года, сдала экзамен и открыла собственную студию. Сенатор был одновременно горд и раздосадован. По правде говоря, Эбби и ее студия создали мне имя. Без помощи жены я бы самое большее преподавал рисование в местной школе.

Следующие десять лет, в основном благодаря фотографиям «до» и «после», дом Эбби фигурировал в «Южной жизни», «Вестнике архитектора» и прочих региональных журналах. Ее подруги завидовали. Когда появлялась очередная статья, недоброжелатели заговаривали о том, что сенатор использует свое влияние. Разумеется, те же самые люди называли нас сумасшедшими, когда мы купили дом, а отец Эбби не желал иметь к нему отношения. Он сам сказал, что мы психи. Но они не знали Эбби. Она видела то, чего не видел больше никто.

В течение двух лет со дня нашей свадьбы сенатор и его жена не разговаривали со мной. Но со временем благодаря Эбби смягчились. То есть они не проявляли чудеса доброты и всепрощения, но по крайней мере не злобствовали с пеной у рта. Это произошло по двум причинам. Во-первых, успешная карьера Эбби в качестве модели и дизайнера превзошла отцовскую. Сенатор не мог отрицать, что его дочь более знаменита, а в некоторых случаях и гораздо влиятельнее, нежели он. Телеведущие в Южной Каролине стали называть его исключительно «отец Эбби Элиот» и в то же время перестали говорить о ней только как о дочери сенатора Колмэна. Во-вторых, я держал рот на замке и занимался своим делом все успешнее и успешнее.

Доброта и изящество Эбби притягивали людей как магнит. Конечно, она была красива, но при помощи одной лишь красоты нельзя достичь подобных высот. Жена открывала мне такие двери, о которых я и помыслить не смел. Я не питал иллюзий: я ничего не достиг бы сам, и причиной моего преуспевания была Эбби. Я плыл за ней на буксире, и слава Богу, что моего таланта хватило, чтобы удержаться на плаву. Моя растущая популярность, особенно в Чарлстоне, делала меня центром внимания каждый раз, когда Колмэны навещали друзей. Они просто не могли этого избежать. Я писал по картине в месяц, и заказы были распределены на год вперед. Мы даже поговаривали о том, чтобы завести ребенка.

А потом Эбби уговорила меня сделать перерыв.

Глава 22

4 июня, утро

Земная поверхность в месте, известном под названием «штат Флорида», преимущественно состоит из песка и известняка, через который река прокладывает себе путь. Берега Сент-Мэрис постоянно движутся, и это значит, что река все время меняет русло — потому ее и прозвали «кривой рекой». Могут уйти годы на то, чтобы разница стала ощутимой, но в тех местах, где течение быстрое, или после паводка, Сент-Мэрис вгрызается в берег на два сантиметра в сутки. Я отсутствовал пятнадцать лет, так что, на мой взгляд, река сильно изменилась.

Между Стокбриджем и Сент-Джорджем река мало населена, потому что большая часть земель здесь принадлежит владельцам плантаций и бумажным фабрикам. Одна из таких плантаций, расположенная со стороны Джорджии, занимает пятьсот гектаров. Она называется «Дубы» и тянется почти пять километров вдоль реки. Там попадаются олени, индейки, огромные бобры, краснохвостые ястребы и десятки пеших туристов из Теннесси, но главная ее достопримечательность — куропатки. В «Дубах» их тысячи. Меня же плантация интересовала в первую очередь благодаря закрытым пляжам. После затянувшегося привала на «Ривьере» мы плыли почти сутки без остановки, и у меня болели мышцы.

Над верхушками деревьев показалось солнце, пар над рекой рассеялся, а мы скользили вниз по течению. Впервые с тех пор, как мы миновали мост, мне не нужно было грести. Здесь река стала глубже, и течение несло нас со скоростью около двух километров в час. Над водой поодиночке летели лесные утки. Я посмотрел сквозь туман и увидел оленя, стоящего по колено в воде. С его морды срывались капли, а уши были повернуты в мою сторону. Он был крупный, с отвислым животом и золотистыми рогами. Они разветвлялись примерно в трех дюймах выше ушей. Против света было трудно рассмотреть, но я насчитал по шесть отростков на каждом роге, а еще два, прямо надо лбом, сантиметров тридцать в длину. Я не слышал, как олень появился и скрылся. Я моргнул — и он исчез. Как призрак. Осталась только рябь на воде. Не думал, что здесь водятся такие олени. Сомневаюсь, что он дожил бы до зрелых лет, будучи глупым.

Мы плыли сквозь туман и слушали, как река вокруг просыпается. Лаяли собаки, хлопали дверцы машин, мычали коровы, пели птицы. Мы провели утро под березой на берегу. Не считая ветра, который шелестел берестой, похожей на свернутую в трубку бумагу, было тихо. То и дело до нас доносилось жужжание бензопилы или рев мотоцикла. Дважды я заметил в небе небольшой самолет. Пролетая над рекой второй раз, он почти касался верхушек деревьев, и я разглядел его получше. Синий фюзеляже, желтые крылья.

Эти парни на реке, слухи про нас, самолет… Мне стало неуютно.

Моего носа достиг странный запах. Я посмотрел на Эбби и обнаружил, что она красит лаком ногти на ногах. Я хихикнул.

— Над чем ты смеешься?

— Где ты это взяла?

— Ты ведь не думаешь, что я уехала из дома без лака?

— Нет. Но все, что у нас было, полетело в костер тридцатью километрами выше по реке.

Она улыбнулась.

— Не все. Женщина не может разъезжать с неухоженными ногтями.

Я поскреб подбородок и снова засмеялся. Эбби укоризненно указала, на меня кисточкой.

Лицо у меня теперь выглядело гораздо лучше, опухоль на глазу спала, хотя губы по-прежнему оставались припухшими. Я сдвинул шляпу на затылок и лег.

— Когда Гус меня только нанял, я повез к Сент-Джорджу каких-то парней из Стокбриджа. Хорошие были ребята — вырвались на выходные, оставив жен дома, но до тех пор они не бывали в лесу. У нас был долгий день, а потом нелегкая ночевка… один из них подошел и спросил: «Как быть с туалетом?» Я не знал, что ответить, а потому просто вручил ему лопатку и кивнул в сторону зарослей: «Выкопай ямку и сделай в нее свои дела». Он посмотрел на меня и ухмыльнулся: «А когда нам попадется общественная уборная?» Я пожал плечами: «Возможно, к вечеру». Через пару минут я увидел, как он сидит на берегу без штанов, уткнувшись задницей в свежевыкопанную ямку, и читает журнал. Остальные вскоре последовали его примеру. Наверное, надо было их предупредить. Вечером один из парней спросил у меня: «Слушай, тебя не кусают жуки?» Он говорил и чесался. «Нет, — сказал я. — А тебя?» Он кивнул. «Где?» — «Везде. Я как будто весь искусан. И так чешется, что я вот-вот прокляну день своего рождения». Я спросил: «Такие красные шишки?» Он кивнул. Тогда я полез в сумку и протянул ему пузырек с лаком для ногтей. «Это не жуки, а клещи. Их не видно. Они ищут местечки потеплее, вгрызаются в кожу и живут там, пока их не удушишь. Намажь каждый укус и дай высохнуть». Он посмотрел на меня как на ненормального: «Ты издеваешься, да? Это одна из тех шуток, которые речные гиды разыгрывают с горожанами?» Я покачал головой: «Нет. Насчет клещей я бы шутить не стал. Если не примешь меры, то к полуночи начнешь чесаться так, что… короче, тебе будет плохо». Он взял пузырек и спросил: «Смазать каждый укус?» — «Да». Я вымыл посуду, сложил палатку и нагрузил каноэ. Когда вернулся, они впятером стояли вокруг костра, без штанов, и сушили на своих задницах лак. Эту картину я никогда не забуду. Один из них, тощий, сказал: «Это останется между нами, договорились?»

Эбби закончила красить ногти, закрыла пузырек и подула на пальцы.

— Отчего ты вдруг об этом вспомнил?

— Из-за запаха.

— В таком случае, если тебе понадобится лак, — она помахала пузырьком, — обзаведись собственным. — Эбби погрозила пальцем. — Даже не надейся, что я позволю тебе мазаться моим лаком, а потом стану красить им ногти. У нас, женщин, свои границы. У вас — свои.

— И я не в силах тебя винить.

Глава 23

В своих поездках Эбби находила время полюбоваться величайшими произведениями искусства. Она стояла перед ними. Смотрела, смеялась, плакала. Она понимала их лучше и оценивала на более глубоком уровне, нежели я. В то время как я постигал жизнь художников, Эбби постигала их творения. По сравнению с женой я не знал ни черта. Я листал альбом, переворачивал страницы, а она говорила: «Я это видела», или «Это нужно увидеть самому», или «Милый, ты бы видел, как там падает свет!..» Я всегда ей завидовал.

Мы прожили в браке год, когда однажды она заглянула ко мне в студию. Я сидел и смешивал краски.

Эбби устроилась у меня на коленях и обняла за шею.

— Я хочу отправиться в путешествие.

— Отлично.

— И сама его спланировать.

— Хорошо.

— Ты поедешь со мной?

— Конечно.

Она принесла толстую папку, опустилась на пол, жестом велела мне сесть рядом и развернула передо мной карту мира.

Одним из плюсов, унаследованных ею от отца, была способность раздвигать рамки. А поскольку Эбби имела достаточно денег, она могла позволить себе идею типа «куда-нибудь выбраться».

Мы отсутствовали почти год. Начали с раннего Ренессанса и постепенно двигались вперед. Точками отсчета нам служили художники и их работы. Мы совершали не хронологические, а географические скачки, от города к городу — и так до конца.

Первой остановкой по пути в Нью-Йорк стала Национальная галерея в Вашингтоне. Помню, как я завернул за угол и увидел рубенсовского «Даниила во рву со львами». Я сидел на скамейке напротив картины почти три часа.

В Институте искусства в Чикаго мы видели «В Мулен-Руж» Тулуз-Лотрека. Этот хромой пария болтался по борделям, знался с проститутками и уютно чувствовал себя в ночном Париже. Если Тулуз-Лотрек чему-нибудь меня научил, так это тому, что лишь отверженный может изобразить нищету.

В Лондоне Эбби повела меня в Национальную галерею, где я увидел Джованни Беллини и его «Портрет дожа Леонардо Передана». Лицо, складка рта, морщинка на щеке, еще одна — на шее и, самое главное, глаза. Я к этому не был готов.

Мы полетели во Флоренцию, и я увидел Джотто. Художник унаследовал плоскостную манеру письма своих предшественников, а потом, используя свет и тени, добавил третье измерение. Он привнес прочность и основательность туда, где ранее их не существовало.

Эбби в роли моего наставника спросила:

— Почему он так важен для нас?

Теперь я это понимал.

— Потому что он раздвигает рамки.

Затем она отвела меня к скульптуре Донателло Мария Магдалина. Это пожилая женщина, на лице которой отражена сильнейшая мука. Ее страдания поразили меня. Волосы, закрывающие лицо, рваная одежда, измученная душа, рвущаяся наружу.

В Галерее Уффици я открыл для себя Пьеро делла Франческа и его портрет Федерико да Монтефельтро. Федерико был обезображен, в бою он лишился глаза, поэтому Франческа нарисовал его в профиль, слева, чтобы скрыть увечье. В то время как его современники идеализировали своих заказчиков, Франческа выписал и родинки, и нос крючком. Еще я увидел «Венеру Урбинскую» кисти Тициана. Ее тело соблазнительно, оно так притягивает зрителя, что он снова и снова рассматривает ее лицо, изгиб шеи, манящую округлость плеч, игривый взгляд, небрежно скрещенные ноги. Вот идеал обнаженной натуры.

Потом Эбби показала мне «Портрет молодого человека» (он же — «Портрет молодого англичанина»). Если «Дож» Беллини чопорен и неподвижен, то тициановский англичанин — живой, его лицо так и сияет юной искренностью. Одежда выцвела, она с трудом различима, но взгляд донельзя красноречив. Он привлекает зрителя и внушает ему, что, возможно, этот портрет — лучший из всех возможных.

Однажды вечером Эбби завязала мне глаза и повела за руку по коридору, а потом усадила на скамью. Я знал, где мы, — это был знаменитый прием. Она сняла повязку. Передо мной стоял Давид работы Микеланджело. Я опустился на колени. Если в искусстве возможно совершенство, оно предстало передо мной. Я плакал. Плакал, как ребенок. Эбби склонилась ко мне. Моя наставница.

— Почему он так важен для нас?

— Потому что он сам установил для себя правила.

Примерно в середине поездки я понял, что Эбби оживляет старых мастеров, вызывает из царства теней и заставляет вести оживленный разговор. Она знакомила меня с ними и вводила в их тесный круг. Это был подарок, не сравнимый ни с чем. Она брала то, что я знал о великих художниках, и переносила из головы в сердце, где знанию предстояло укорениться.

В Риме мы видели «Проклятую душу» Бернини. Это лицо человека на пороге вечного проклятия. Чтобы добиться нужного выражения, Бернини прижег себе руку раскаленным железом. Это сработало. Все: вытаращенные глаза, открытый рот, скулы, нос, даже вставшие дыбом волосы — выражает муку. Я покачал головой. И как ему такое удалось?

В Потсдаме, в Новом дворце, я восхищался Караваджо и его «Неверием святого Фомы». Мне так долго хотелось подойти поближе и увидеть, как палец Фомы до второго сустава погружается в грудную клетку Христа. В Риме мы видели «Юдифь», и меня поразила служанка с ее серьезным морщинистым лицом.

В парижском Лувре я видел портрет Бальтазара Кастильоне кисти Рафаэля. Этого ясноглазого мыслителя я впервые обнаружил на странице альбома, когда пришел в библиотеку с мамой. Теперь я впервые понял, что проницательность философа отражается в глазах. А еще — каким образом можно создать торжественное настроение при помощи «спокойных» тонов.

Мы видели бесчисленное множество картин, но Эбби приберегла мою любимую под конец.

Рембрандт.

В ту эпоху, когда люди, позировавшие для портретов, были просто манекенами, наряженными куклами, участниками костюмированной драмы, которые считали, что одежда отразит их суть, появился Рембрандт. Он не задумываясь выписывал морщинки на лицах, чудовищные носы, отвислые детские мошонки, огромную руку Авраама на лице Исаака — мы видели это в Эрмитаже, в Санкт-Петербурге.

Рембрандт искал то, что выразило бы человека, выделило его из толпы, и не скрывал ничего. Он пытался показать личность того, кто сидел перед ним, — он срывал маску, надетую обществом или избранную по собственному желанию. Его прекрасно развитые моторные навыки позволяли передавать текстуру ткани — например, складки на шелке или полупрозрачные слои шифона. На одной и той же картине Рембрандт пользовался как изящными штрихами, так и грубым процарапыванием, сдирая краску обратным концом кисти. В «Портрете восьмидесятитрехлетней женщины» он изобразил нависшие старушечьи веки и складки кожи над глазами при помощи резких мазков. Лицо старухи, похожее на черепашью морду, влажные глаза, взгляд в никуда. При помощи тени и света мастер передал задумчивое выражение, а розовые веки намекали на ночи, проведенные без сна.

Никто не рисовал глаза лучше Рембрандта.

В его картинах не было гротеска. Натурализм Рембрандта — во многом безжалостный — буквально рвался с холста. Художник интуитивно угадывал людей и заглядывал по ту сторону маски, чтобы увидеть личность. Изгиб бровей, угол подбородка, линия скул, некогда сломанный нос, складка под челюстью. Рембрандт прислушивался к своему внутреннему голосу, находил главную, примечательную черту, писал портрет и заставлял смотреть на него снова и снова. Я не мог оторвать глаз. Стоя рядом с картиной, я видел слои краски, незаметные в альбоме. Художник сделал это при помощи своего мастерства — от изящных росчерков до резких мазков, его рука и кисть были идеально согласованы с рассудком и воображением. Рембрандт призывал зрителя к сопереживанию. Даже в таких простых вещах как «Убитый бык».

Я держался до самого конца поездки, но из-за Рембрандта у меня чуть не случится кризис веры. Я мог бы расстроиться и из-за Давида, но это ведь… Микеланджело. Эбби все понимала, поэтому приберегла Рембрандта на сладкое. Я уходил от картины с глубинным желанием изображать человеческую натуру как она есть, в ее несовершенстве и нечистоте.

Эбби похлопала меня по плечу.

— Почему он так для нас важен?

— Люди, которых он рисовал… не позировали. Они сидели неподвижно, да, и тем не менее двигались. Они жили.

Мне захотелось уйти. Сдаться. Сжечь все свои картины. Эбби кивнула.

— Таково человеческое величие. Которое было, есть и будет.

Я видел то, что сделал Рембрандт, и понимал, что мне такое не под силу. Эбби обняла меня:

— Перестань. Он всего лишь человек. Ты тоже способен на это.

— Ты с ума сошла.

— Ты это уже делаешь.

— Но… он Рембрандт.

— А ты Досс.

— Ты ненормальная.

— Нет. — Эбби покачала головой. — Просто я верю.

Наша поездка имела для меня огромное значение. Эбби как будто знала все мои недочеты. Пробелы. Чтобы заполнить их, она выбрала правильный маршрут и показала именно те шедевры, которые мне нужно было видеть. Она инстинктивно чувствовала, что я должен усвоить, дабы стать настоящим художником. Художником, каким я мог сделаться, по ее мнению.

Помню, как я уходил из зала, где стоял Давид. Мы миновали созданные Микеланджело фризы. Всего лишь огромные гранитные глыбы с телами полулюдей, вырастающих из камня. Они как будто рвались на свободу. Когда я мысленно вернулся по этому коридору, то понял, что Эбби сделала все это ради меня.

Она привела меня к своей реке, и я пил большими глотками.

Мы вернулись домой, и я снова убедился, что Эбби сделала мне подарок, еще не оцененный мной в полной мере. Я стоял перед мольбертом и понимал, что вижу красоту в некрасивом, даже в безобразном. То, чему Эбби научилась у Розалии, теперь оформилось и созрело. Я смотрел на краски. Если раньше я видел десяток цветов, теперь их были тысячи.

Глава 24

4 июня, полдень

Та же дорога, что ведет через Мониак, тянется вдоль южной границы Джорджии. У Сент-Джорджа реку пересекает Белл-Бридж — излюбленное место художников, вооруженных баллончиками с краской. Под мостом сотнями гнездятся ласточки, когда возвращаются на север после зимы, проведенной в Бразилии. Они редко останавливаются на отдых и кормятся на лету. Они шныряют над и под мостом, точно истребители, в поисках дневного пропитания, которое состоит из стрекоз, слепней и жуков. Ласточки падают к самой поверхности реки и рассекают воду клювиками.

По сравнению с Мониаком Сент-Джордж — настоящий мегаполис. Больше сотни человек живут там. Начальная школа, ресторан, бензоколонка, магазин, автомастерская, перекресток со светофором и закусочная под названием «Сарай».

Я направил каноэ к берегу. Мы миновали остов старой деревянной лодки, от которой остались только несколько шпангоутов и киль. Я помог Эбби выйти и повел ее в обход старых покрышек и осколков бутылочного стекла. На севере люди обычно раскрашивают товарные вагоны и рекламные щиты. Здесь, в низовьях, мы разрисовываем водокачки и мосты. Эбби подошла к бетонной опоре и прочитала вслух:

— «Здесь был Пай». «Донна любит Роберта».

Она нагнулась, подняла с земли баллончик, потрясла его и нажала на клапан. Баллончик зашипел, забрызгала зеленая краска. Эбби подняла руку и начала выводить «ЭББИ ЛЮБИТ ДОССА».

— Если ты не можешь выразить свои чувства при помощи баллончика — значит, ты вообще не можешь их выразить. — Она встала рядом со мной, взяла под руку и шепнула: — Помнишь Гвадалквивир?

Река Гвадалквивир в Испании известна по многим причинам. По ней плавали Колумб и Кортес, а в 1992 году на ее берегах проходила Всемирная выставка. Огромные здания, некогда привлекавшие туристов со всех концов света, теперь стоят пустые, гниют и покрываются разноцветной плесенью. Памятник человеческой глупости. Несколько лет назад реку перевели в другое русло, пустив ее вокруг Севильи, но оставшийся отрезок по-прежнему широко используется. Поскольку он длинный, прямой и на нем нет течения, здесь круглый год тренируются любители парусного спорта. Вдоль берега идет велосипедная тропа длиной около пяти километров и достаточно широкая для автомобиля. Она неизменно привлекает бегунов, велосипедистов, скейтбордистов, альпинистов, рыбаков и юных наркоманов. Эбби привезла меня сюда, и это была еще одна ступенька в моем образовании. Мы съели тапас, выпили бутылку вина, которое только что прибыло из Торре-дель-Оро, и решили прогуляться. Темнело, и место отнюдь не выглядело безопасным. Я взял Эбби за руку.

— Что мы здесь делаем?

Последние несколько недель мы провели в музеях, и я слегка пресытился. Большую часть реки огораживали бетонные стенки, освещенные уличными фонарями, которые отбрасывали странные тени. В некоторых местах стена достигала высоты двухэтажного дома и почти сплошь была покрыта граффити. Огромные рисунки занимали целые куски стены.

Эбби спустилась под мост и сказала:

— Не все искусство выставлено в музеях.

Содержание этой вдохновленной наркотиками живописи по большей части сводилось к сексу и инъекциям. Художников переполняли гнев и боль, и я вспомнил одну вещь, о которой уже начал забывать: побег от реальности — еще одно чудо искусства.

Эбби интуитивно знала, что и когда мне нужно. Мы дважды прошли вдоль реки.

Я помог жене удержать равновесие и усадил ее наземь рядом с опорой моста. В воздухе еще висел запах свежей краски. Я перечитал зеленую надпись.

— Да, я запомню.

Больше всего мне хотелось чего-нибудь горячего из «Сарая», но осторожность заставляла нас прятаться под мостом.

Мы плыли мимо длинных белоснежных пляжей, поросших мимозой (аромат ее цветов наполнял воздух), сочным зеленым кизилом и карликовыми дубами, которые цеплялись за любую поверхность.

Мы миновали еще одну эстакаду, под которой пахло креозотом и дизельным топливом, и также никому не известные местечки вроде Сомовьего Пруда и Большой Вилки. Пляжи здесь стали длиннее, кругом оленьи следы и плавни.

На востоке виднелась ферма «Акры Коннерса», которая торгует с городскими бездельниками, ищущими «простонародных ощущений». Там выращивают тыквы, дыни и кукурузу. На реке торчит знак: «Натуральные удобрения».

Остались позади Гаррис-Крик, кладбище Джонсона и Даннс-Крик, а потом Толедо, которое лежит на полпути между Сент-Джорджем и Булонью.

Мы миновали пристань Томпсона, где на берегу валялись мешки с мусором и лежал, как тюлень, какой-то тип в плавках. Судя по количеству пустых пивных бутылок и багровому цвету кожи, он провел там уже достаточно времени.

Река здесь расширяется метров до тридцати. На поверхности с солнечной стороны медленно покачивались листья кувшинки. На причале парни, одетые как рэперы, сосали дешевые сигары, облокотившись на капот потрепанного красного пикапа. Татуировки, пирсинг, массивные золотые цепи, очки в хромированной оправе, спущенные ниже ягодиц штаны — видимо, такова местная униформа. Они не обратили на меня внимания и ничего не сказали, поэтому я надвинул шляпу почти на глаза и тихонько проплыл мимо.

Наверное, это следующее поколение обитателей реки. На нас они мало похожи.

С дерева справа от меня сорвался краснохвостый ястреб, полетел вдоль берега и выхватил из песчаной норки ни о чем не подозревающую белку. Зверек завизжал, но ястреб взвился выше, борясь с упитанным грызуном, а потом опустился на дерево и вонзил клюв белке в грудь. Визг прекратился.

Трейдерс-Хилл некогда был процветающим речным портом. Английские и португальские моряки заходили сюда, чтобы пополнить запасы свежей воды и насладиться прохладой. Позже здесь устроили перевалочный пункт для строевого леса. В Трейдерс-Хилле даже подписали договор Сан-Лоренцо, или договор Пинкни, между США и Испанией, согласно которому граница Джорджии и Флориды протянулась до истоков Сент-Мэрис, в недрах болота Окифеноки. Сегодня в Трейдерс-Хилле есть популярная лодочная пристань — это первое место на реке, где можно спустить на воду катер или иное плавательное средство. Здесь есть общественный туалет, телефон, кемпинг и несколько больших мусорных контейнеров, где кишат личинки, мухи, сцинки и жирные ящерицы. Река становится глубже, в ней появляется крупная рыба и… аллигаторы. Некоторые достигают четырех метров. Говорят, бывают и осетры. Их мало кто видел, но в прошлом году двух мальчишек на скутерах вышиб из седла гигантский осетр, которому захотелось поиграть. Оба парня выжили — теперь по крайней мере у них есть отличная рыбацкая байка. Также Трейдерс-Хилл — первое место, где ощущается влияние приливов и отливов. То есть, если правильно рассчитать время, можно сесть на хвост отливу и сберечь силы. Но если я ошибусь, это дорого нам обойдется, поскольку я буду вынужден бороться с подступающим приливом. И главное, в этих местах река становится местом отдыха.

Если в промежутке между «Дубами» и Сент-Джорджем мне было не по себе, то сейчас у меня буквально волосы дыбом встали. Я не мог избавиться от ощущения, что у деревьев есть глаза.

«США-1» пересекает Сент-Мэрис вблизи маленького пограничного городка под названием Булонь. Бензоколонка и рыболовный магазин. Самые популярные товары — лотерейные билеты и пиво. Мы достигли моста с наступлением темноты и увидели сотни ласточек, ведущих воздушные бои. Мост покоился на огромных бетонных опорах размером с дом. С одной из них свешивалась деревянная лесенка. Я привязал каноэ, и мы вскарабкались на платформу в трех метрах над водой. Каждые несколько минут над головой у нас проезжала машина, и от воды отскакивало эхо. На площадке было сухо и безопасно, поэтому я принес спальник Эбби и полотенце, служившее ей подушкой, уложил жену и потянул носом. Вчерашний отдых на пляже помог Эбби сберечь немного сил. Она не спала и прислушивалась. Я рассматривал густые облака на горизонте.

— По-моему, собирается дождь.

Эбби приоткрыла один глаз.

— Дождь?

Я кивнул. Она подложила обе руки под щеку и согнула колени.

— Напомни, где ты родился?

Я указал вверх по реке:

— Примерно в восьмидесяти километрах отсюда.

— Да уж, можно увезти провинциала в большой город, но своих привычек он не изменит.

Под мостом какой-то местный художник вывел краской: «ПОКАЙТЕСЬ — ИИСУС БЛИЗКО!» и «ПОЗВОНИТЕ РОНДЕ» с указанием номера телефона. По внутренней поверхности моста карабкался стебель глицинии толщиной в ногу и на полпути переплетался с жасмином, который тянулся с противоположного берега. Оба растения были в цвету и окутывали нас ароматом. Десятки пчел и несколько отважных колибри сновали от цветка к цветку.

Для нас «США-1» было вехой. Я улегся рядом с Эбби и взял ее за руку.

— Знаешь что?

— Что?

— Мы на полпути.

Глава 25

Прошло шесть лет. Эбби бралась лишь за те заказы, с которыми желала связывать свое имя. Я поддерживал ее, помогал утрясать временами безумное расписание и продолжал рисовать. Еще я купил плоскодонку и научил жену рыбачить. Эбби пыталась позабыть о модельном бизнесе, но он ее не отпускал. В отличие от многих моделей, которые блистают в ранней юности, Эбби расцвела с годами, поэтому из Нью-Йорка продолжали звонить. Обычно Эбби соглашалась, если это давало нам шанс улизнуть. Учитывая ее популярность, мы не могли бывать на публике, по крайней мере в Чарлстоне, не чувствуя себя выставленными на всеобщее обозрение. Лодка под названием «Чистый холст» стала нашим спасением. Мы отправлялись на Дьюис-Айленд и исчезали. Обычно мы ночевали под звездами. Я сам подобрал для Эбби рыболовную экипировку — широкополую шляпу и жилет. Она пристрастилась к ловле на искусственную мушку, точь-в-точь как Брэд Питт в фильме «Там, где течет река». Она могла провести так весь вечер. Я стоял на корме, подводил лодку ближе и указывал нужное место, а Эбби забрасывала наживку. Она разматывала леску, а потом медленно крутила колесико. Иногда рыба срывалась и уходила на глубину, и тогда Эбби вопила что есть мочи.

Не успел я и глазом моргнуть, как мы отпраздновали десятую годовщину свадьбы. Эбби окончательно утвердилась в качестве лучшего дизайнера в Чарлстоне, а значит, во всей Южной Каролине. Я бросил ходить речным гидом и все время посвящал живописи. Эбби украшала свою студию моими картинами, и раз в месяц, когда организм подсказывал ей, что сейчас самое время, мы куда-нибудь удирали и пытались зачать ребенка.

Это был сущий рай.

Однажды мы полетели в Нью-Йорк на обычные, как нам казалось, съемки. Какой-то косметической компании потребовались лицо и плечи Эбби. День мы провели в магазинах и в парке. Стояла весна, Центральный парк поражал буйством красок и был засильем пыльцы. Повсюду утки, велосипедисты, детские коляски, бегуны и влюбленные. Мы урвали несколько часов в промежутке между съемками и отправились за покупками на Пятую авеню — в один из тех магазинов, которыми грезила Эбби и откуда я не чаял вырваться. Эбби облокотилась о прилавок, побрызгала духами на бумажку, помахала ею в воздухе и сунула мне под нос. Обоняние у меня не очень острое, поэтому Эбби радовалась, когда находила духи, которые я мог бы не только учуять, но и оценить. Я расплатился с продавцом, мы отправились в парк, купили мороженое и провели остаток вечера, наблюдая за белыми медведями. То и дело кто-нибудь просил у Эбби автограф. В конце концов вокруг собралась небольшая толпа, так что мы ускользнули и побрели мимо памятника Болто и фонтана, где самолет Стюарта Литла врезался в ястреба.

Вечером случилось страшное.

У Эбби закончились съемки, и мы встретились в «Ритце». Мы сняли номер с видом на парк. Я только что вернулся с пробежки и переодевался. Нас ожидал ужин в «Спайс маркет», а в восемь часов — кино «Отверженные». Я снял кеды и обнаружил Эбби в ванной. Она обернулась, приподняла волосы с плеч и протянула мыло:

— Вымой мне спину.

После десяти лет брака я не нуждался в переводчике. Это значило: «Вымой мне спину, потри плечи, возьми пемзу и поскреби пятки, потом оставь меня одну, но прежде смени воду в ванне. Если ничего не натворишь, разрешу побрить мне ноги».

Эбби не отличалась себялюбием, за исключением мытья. В ванне она наслаждалась. С тем же успехом жена могла повесить на дверь табличку «Не беспокоить». Не важно, насколько соблазнительной была эта картина — мокрое тело, пузыри, поднятые наверх волосы. Я сел на край ванны и потер ей спину. В этом Эбби походила на собаку. Если она не хочет, чтоб ты останавливался, то подставит другой бок.

Чуть погодя мы сидели в ванне, безнадежно опоздав на ужин и уже опаздывая в кино. Я сменил воду, и Эбби легла, привалившись ко мне. Я обнял жену за талию. Эбби поместила мой палец у виска и беззвучно произнесла: «Обведи меня». Я повиновался.

И увидел бугорок.

Прямо под левым соском.

Я сделал вид, что ничего не замечаю, но тем же вечером, после кино, увидел это снова. И тогда лицо меня выдало. Эбби сжала мою руку и побледнела. Ей было страшно. И почему-то я до сих пор помню запах ее духов, когда вспоминаю эту минуту.

Ha следующий день мы полетели домой, и Эбби сделали маммограмму. Врачи взяли снимки и отправили Эбби обратно в приемную. Жена сидела рядом со мной скрестив ноги и молчала.

Через двадцать минут вошли трое врачей. Учитывая высокий статус Эбби, клиника отрядила нам целую бригаду. Старший врач, доктор Радди Хэмптон, будто сошел с картинки — седые волосы и жизнеутверждающие манеры. Двое других, Рой Смит и Кэтрин Мейер, были в курсе последних медицинских новинок.

Они повесили снимки Эбби на стену, а рядом для сравнения изображение здоровой груди. Все стало понятно. Первым заговорил доктор Хэмптон.

— Эбби… — Он указал на снимок. — Обследование подтвердило наличие злокачественной карциномы. — Сгустки, которые обводил врач, напоминали миниатюрный Млечный Путь. Он прочертил на снимке воображаемые линии и добавил: — Это мы называем сопутствующими поражениями. Проще говоря, это значит, что рак поразил молочные железы.

Пока он говорил, я мысленно отгонял слово «рак». Мы поняли, что шишка, которую я обнаружил, была лишь одной из многих, а главное, что болезнь распространилась на обе груди. Если кто-то еще сомневается, что рак — зло, пусть ответит на вопрос: почему этот недуг прежде всего поражает грудь? Эбби рассматривала снимки, наклоняя голову.

— Как будто кто-то стрелял в меня мячиками с краской…

Доктор Смит продолжал:

— Есть три способа борьбы с раком: хирургия, химиотерапия и облучение.

Эбби перебила:

— Иными словами, отрезать, отравить и выжечь?

Он кивнул:

— Да. И вот что вам обоим нужно знать. — Врач посмотрел на Эбби. — В вашем случае мы можем применить только хирургию и химиотерапию.

Тогда до меня дошло, что они собираются отрезать грудь моей жене.

Я почесал в затылке.

— Как это?

Вмешалась доктор Мейер:

— Эбби нуждается в двойной мастэктомии, чтобы у нее было больше шансов.

— Шансов на что?

— На выздоровление.

Я вдруг понял, что врачи проводят черту между жизнью и смертью.

Доктор Хэмптон молчал, но когда тишина стала неловкой, он снова заговорил:

— Это быстро прогрессирующая форма рака. В воздухе повисло слово «прогрессирующая».

Доктор Смит продолжал:

— Перед операцией мы проведем интенсивный курс химиотерапии, чтобы сократить опухоль. И еще курс — после операции, чтобы обезопаситься.

— Это поможет избавиться от рака?

Все закивали.

— Выживают процентов девяносто семь.

Я посмотрел на врачей:

— А остальные три процента?

— Мы захватили болезнь вовремя, — заверили меня. — Мы обследуем лимфатические узлы и удостоверимся, что края чистые. Во всяком случае, не стоит из-за этого лишаться отдыха и сна.

Лишаться сна? Мне плевать, что я могу лишиться сна. Я боялся лишиться жены.

Обсудив варианты протезирования, врачи оставили нас наедине.

— Милая, мне очень жаль. Может, проконсультируемся где-нибудь еще? То есть врачи не могут знать всего.

Она кивнула, но без уверенности. Я сравнил два комплекта снимков. Думать тут было не над чем.

Эбби прижалась ко мне лбом.

— Я рада, что ты со мной.

— А я хотел бы иметь волшебную палочку.

— Я тоже.

Глава 26

5 июня, утро

Сразу после рассвета, в миле к югу от Булони, мы миновали пристань Скоттса. Это лодочная пристань на флоридском берегу, которой пользуются преимущественно рыбаки. Здесь есть кемпинг, веревочные качели и рыболовный магазинчик, где продают сверчков, червей, искусственную наживку — и никакого пива. На причале есть табличка:

ОСТОРОЖНО! НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ КУПАТЬСЯ ПОСЛЕ

ДОЖДЯ, ДАЖЕ ЕСЛИ РЕКА КАЖЕТСЯ СПОКОЙНОЙ.

ВНЕЗАПНЫЕ И ОПАСНЫЕ ПОДВОДНЫЕ ТЕЧЕНИЯ!

В ПАМЯТЬ О СЭМЕ КОВИНГТОНЕ, 12/1/89-30/4/04.

Подводные течения возникают, когда в русле слишком много воды. Возросший объем меняет реку. Если она переполняется и заливает берега, течение уходит под поверхность и катится вдоль дна, чтобы через несколько футов снова вырваться наверх.

На местной парковке всегда полно народу — рыбаки сравнивают наживки и обмениваются байками, но нам нужны были пища и вода, поэтому я привязал каноэ и велел Эбби ждать.

Где-то жарили яичницу с сосисками. Я вошел в магазин, и со мной тут же поздоровались четверо парней у прилавка. Я помахал им и постарался исчезнуть в бакалейном отделе. Стена над прилавком была увешана фотографиями местных достопримечательностей: самая крупная рыба, первый олень, выпускной бал… Своего рода Аллея славы. Я взял соленое печенье, банку арахисового масла и несколько бутылок минералки, когда продавец ткнул в сторону телевизора.

— А ну-ка все заткнитесь. — Он включил звук. — Вот оно.

Репортер в желтом дождевике стоял под ливнем и вещал:

— Пять дней назад «Энни» набрала силу и стала четвертым по уровню давления ураганом, когда-либо зафиксированным в Атлантике, сравнявшись с ураганом «Камилла» 1969 года. 26 мая «Энни» перемещалась со скоростью 155 узлов, или 288 километров в час, в результате чего ей присвоена пятая категория. 27 мая «Энни» двинулась на запад, а затем на северо-запад, вынудив губернатора объявить об эвакуации Флорида-Кис, Майами и почти всего региона к югу от Диснейленда. — Репортер улыбнулся и пожал плечами. — Учитывая картинки со спутника и фотографии, которые мы транслируем, людям не понадобилось дополнительных доводов. Три главных шоссе, ведущих к границе штата, превратились в сплошные парковки. Губернатор перекрыл движение на юг, и по дорогам теперь можно ехать только в северном направлении.

Женщина в студии о чем-то спросила; журналист кивнул и ответил:

— «Энни» наращивает энергию и массу. Из-за морских испарений ураган на данной стадии вбирает более двух миллиардов тонн воды в сутки и с каждой секундой вовлекает во вращение два миллиона кубических тонн воздуха. В процессе высвобождается количество энергии, которое сравнимо с действием четырехсот водородных бомб. Если бы ученые смогли пустить эту энергию по проводам, ее хватило бы на полгода для всех Соединенных Штатов.

Удовлетворенный своей маленькой лекцией, репортер сделал паузу, чтобы ответить на очередной вопрос.

— Большая часть Южной Флориды обезлюдела, и пройдет немало времени, прежде чем люди попытаются вернуться в свои дома. Проблема в том, что ураган не закончился. С полудня 27 мая до раннего утра 29-го «Энни» носилась над Флоридой, полностью парализовав дорожное движение. Повсюду сильные паводки. И это еще не все…

Продавец переключил на другой канал и снова шикнул на приятелей.

— Тихо! Вот оно. Говорят, этот сукин сын прикончил ее, закопал тело и теперь сидит где-нибудь на бразильском пляже и пересчитывает денежки.

Я взглянул на экран, но что-то подсказывало, что увиденное мне не понравится.

Реклама закончилась, и к камере обернулась белокурая ведущая.

— К региональным новостям. Бывшая супермодель и чарлстонский дизайнер Эбби Элиот пропала.

На экране возникла фотография Эбби, следом несколько снимков, отражающих разные грани ее карьеры.

— Ее муж, местный художник Досс Майклз, разыскивается по подозрению в убийстве.

Фотография Эбби сдвинулась влево, чтобы дать место моему снимку. Не знаю, где они его взяли, но выглядел он как тюремная фотография.

— Пережив четыре года назад двойную мастэктомию, Эбби Элиот, некогда входившая в число десяти первых красавиц планеты, стала неофициальным духовным лидером женщин, страдающих от рака груди, когда обратилась к ним за моральной поддержкой во время курса химиотерапии. Но два года назад случился рецидив — болезнь поразила мозг. Мы переключаемся на пресс-конференцию, которую сейчас дает ее отец, бывший губернатор Южной Каролины, а ныне — четырехкратно переизбранный сенатор.

На экране появился дом Колмэнов. Сенатор в джинсах и белой рубашке вышел на крыльцо и заговорил, обращаясь к репортерам:

— Доброе утро. Спасибо, что пришли. — Он обвел взглядом толпу журналистов. — Два года назад рак вновь поразил Эбигейл Грейс. — Сенатор так и не привык к манере Эбби публично обсуждать свою грудь. Точнее, ее отсутствие. Он указал себе на затылок. — Теперь болезнь пустила корни здесь. У моей дочери поражена центральная нервная система. Поскольку мозг — очень чувствительное место, хирургическое вмешательство исключено. Эбигейл Грейс — настоящий боец, и она приняла это достойно. — Сенатор вытер лицо платком. — Как известно многим из вас, я стал донором, когда ей вторично потребовалась пересадка костного мозга. Но… ничего не получилось. Я думаю об этом каждый день. Две недели назад мы исчерпали все варианты, привезли Эбигейл Грейс домой, созвали семейный совет и позвонили в хоспис.

Он глубоко вздохнул. Сочувствующий отец, который одновременно подсчитывает голоса избирателей. Сенатор жестом подозвал жену — Кэтрин приблизилась и обняла его.

— Мы знаем, что Эбигейл Грейс хотела бы быть дома, с семьей. — Отработанный тон и идеально поставленный голос. — Ей нужно находиться под постоянным наблюдением врачей. Намерения Досса нам неизвестны… — Моя фотография снова возникла в правом верхнем углу экрана. — Он наш зять вот уже четырнадцать лет, но, разумеется, трудно предположить, что сейчас он действует в интересах Эбигейл Грейс, поскольку оторвал ее от семьи и врачей в последние дни жизни.

Сенатор посмотрел прямо в камеру и поманил кого-то, кто стоял вне поля зрения. В кадре показался коротышка в белом халате с серьезным выражением лица. Сенатор обнял его за плечи.

— Это доктор Уэйн Мэсси.

Я не сразу его узнал. Телевидение странным образом меняет людей. Сенатор прав. Уэйн Мэсси — хороший врач. Стены его кабинета сплошь увешаны похвальными грамотами. Он специализировался по изучению гематоэнцефалического барьера и связался с нами, надеясь, что Эбби сможет принять участие в исследованиях.

Сенатор подался вперед.

— Доктор Мэсси — один из ведущих специалистов по изучению тех проблем, с которыми столкнулась Эбигейл Грейс.

Я заметил, как осторожно он подбирает слова.

Примерно месяц назад мы позвонили Мэсси — мы тогда хватались за соломинку. Врач выслушал нас, задал несколько вопросов, но предложенный им курс лечения не изменил бы итог, а только отсрочил бы неизбежное на несколько недель. Даже тогда Мэсси ничего не мог гарантировать. Это его слова, не мои. Эбби сама решила не начинать этот курс. Наш телефонный разговор завершился так: «Медицинское сообщество, которое я представляю, ничем не может ей помочь. Мне очень жаль».

Когда именно человек перестает бороться? Когда желание покоя берет верх над возможностью прожить еще несколько мучительных — даже более мучительных — недель? Ответа на этот вопрос я пока не нашел.

Сенатор знал, что мы обращались к доктору Мэсси. И мы знали, что он в курсе, поскольку именно сенатор устроил нам эту встречу. Также он знал, что Мэсси ничего не смог нам предложить. Стоя перед камерами, врач всего лишь играл роль реквизита. Подсадной утки. Ведь публика оставалась в неведении. Это была единственная причина, по которой он здесь присутствовал.

Сенатор продолжал, и лицо у него стало еще более скорбным.

— Доктор Мэсси хотел снова обследовать Эбигейл и предложить новый курс лечения. Возможно… — Он развел руками, изображая чаши весов. — Во всяком случае, мы понятия не имеем, что может случиться в ближайшие несколько дней. — Он похлопал доктора Мэсси по плечу. — Мы еще поборемся.

Великолепно. Всего за несколько секунд сенатор задал публике риторический вопрос: не похоже ли на то, что я — завистливый неудачник, много лет на буксире у всемирно знаменитой модели — намеренно лишаю Эбби лечения и шансов на исцеление? Не мотивирован ли мои поступок жаждой убийства? Конечно, сенатор бесстыдно лгал, но какая разница? Он знал, что наилучший способ вызвать сочувствие публики — это поставить вопрос и создать правильное настроение. Перед судом общественного мнения оно равняется реальности. С тем же успехом мне могли бы накинуть петлю на шею.

Сенатор собрался с духом.

— Досс… пожалуйста, верни мне… — он обнял Кэтрин, — верни нам кашу дочь… пока не поздно.

Перед камерами снова появилась ведущая, которая постукивала карандашом по столу. Она повернулась к своему коллеге, который хранил молчание во время репортажа.

— Когда я боролась с раком груди, Эбби Элиот служила для меня примером. Она даже… — глаза журналистки увлажнились, — даже прислала мне ободряющее письмо, когда у меня выпали волосы…

Продавец выключил звук, и бросил пульт на прилавок.

— Надеюсь, они поймают этого сукина…

Заработал холодильник и заглушил его слова, но я услышал достаточно. Суд общественного мнения долго не продлится. Я тихонько сложил покупки на полку, выскользнул через боковую дверь, добрался до пристани, отвязал каноэ и оттолкнулся с необычайной силой.

Эбби села.

— Все в порядке?

Я окунул шляпу в воду, смочил поля, снова надел ее и кивнул.

— Что? — настаивала Эбби.

— Твой отец.

— Что он сделал на этот раз?

— То, что у него хорошо получается.

— Пресс-конференция?

Я кивнул. Эбби прикусила губу.

— Все так плохо?

— Белая рубашка. Интервью на веранде. И Кэтрин рядом с ним.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Ну… он действительно тебя не любит.

— Я в курсе.

Честно говоря, я сделал бы то же самое, если бы парень, который мне не нравится, увез мою дочь бог весть куда в то время, когда ей надлежит быть дома, со мной. Разница в том, что я знал, как лучше для Эбби. А сенатор — нет. То есть он знал — в глубине души, — но никогда бы в этом не признался.

Если сенатор нас выследит, то подчинит своей воле. Он уложит Эбби в стерильную палату, окружит посторонними людьми, поместит в среду, которая ей не нравится. В течение тридцати двух лет (солидная политическая карьера), подсчитывая голоса избирателей, сенатор поверил: если он знает, что лучше для электората, то кому, как не ему, знать, как будет лучше для всех. Включая семью. И никакая сила на свете не могла его переубедить.

Я не сомневался в чистоте его намерений. Сенатор никому не хотел причинять зла. Он был надменен, но искренне любил свою дочь. Но любить ее и знать, как будет лучше для нее и чего она хочет, — это совершенно, разные вещи.

— Милая, мне кажется, он пытается тебя защитить.

— От чего?

— От меня.

После длинного прямого отрезка река снова меняется. Незаметно. Закрой глаза — и пропустишь. Длинные прохладные пляжи становятся все реже и короче, сменяясь глинистыми берегами, где живут крабы. На берегах растут пальметто и тополя; кусты отгораживают берег, затрудняют доступ и заставляют человека прокладывать себе дорогу. Реку пересекает линия электропередачи. Провода гудят, и напряжение вокруг такое, что останавливаются часы и волосы встают дыбом, когда проплываешь рядом.

В полумиле к югу от пристани Скоттса начинается мемориальный заповедник Ральфа Симмонза — он тянется одиннадцать километров вдоль реки. Это почти тридцать тысяч гектаров, на которых растут сассафрас, водяной орех, тополя и исчезающие виды магнолий. Среди сосен и дубов полно черники, ежевики, папоротников и орхидей, а вдоль берега — мухоловок. Фауна здесь тоже очень разнообразна. Все, что угодно, начиная с выдр и заканчивая черепахами, оленями, рысями, индейками, не говоря уж о щитомордниках и гремучих змеях. Местные утверждают, что видели медведя и редкую флоридскую пантеру. Подальше от воды, на песчаной почве, растут гардении и шиповник.

Для нас заповедник Симмонза означал отдых, потому что его берега безлюдны.

Пинкни — это лодочные стапеля на краю света. Обычные посетители — мальчишки на квадроциклах, которые приезжают сюда покататься и покурить травку. Прилив здесь сильнее. Идя вниз по течению, мы с легкостью покрывали четыре мили, то есть больше шести километров в час. И даже восемь километров — если мне удавалось сосредоточиться. Против прилива — нам повезет, если удастся выжать километра два. Три — просто чудо. А при лобовом ветре нас вообще будет отбрасывать назад.

Эбби спала, а я погрузил весло в воду и направил лодку ближе к берегу, где течение быстрее. Чем хуже следишь за течением, тем дольше потом будешь толкаться. Мы миновали пристань Куни, Локоть и остров Подковы, а потом направились к Смотровой пристани.

Я сдвинул шляпу на затылок и принялся наблюдать за тем, как бежит Сент-Мэрис.

Если провести на реке достаточно времени, то научишься видеть разницу между течением, которое толкает, и приливом, который тащит. Обычно, если ты делаешь поворот и корма начинает описывать кругообразные движения, как рыбий хвост, — это течение. Если поворачиваешь и киль рассекает воду, словно каноэ катится по рельсам, — это прилив.

Разница очень важна: с течением можно бороться, а приливу — только повиноваться.

Река — чудесное и даже магическое место. Сколько бы я здесь ни пробыл, не могу ее постичь. Не важно, насколько ты торопишься и с какой силой налетаешь на весло, — темп задает река. Она растягивает каждую минуту и отыгрывается на каждой потерянной секунде. Реки делают это весьма естественным образом. Им плевать на пункт твоего назначения. Главное — путешествие. Поэтому реки петляют. Покажите мне хоть одну прямую реку. Люди очень гордятся тем, что их часы сами переходят на атомное время вблизи какой-то башни в Колорадо, но будь мы умнее, перешли бы на речное время. Тогда мы бы старились не так быстро.

Эбби это знала. Чему-то и я ее научил. Она посмотрела в свой список и выбрала реку не потому, что Сент-Мэрис ее любимое место, а потому, что это единственное место на свете, где время замедляется. Где весома каждая секунда. На реке солнце может остановиться, чтобы ты успел перевести дух.

Около полудня я вытащил весло из воды, лег рядом с Эбби и начал считать облака.

Я пытался остановить солнце.

Глава 27

Через два дня мы приехали в онкологический центр — это был последний день летних каникул. Миновав раздвижные автоматические двери, мы оказались в приемной отделения химиотерапии. В первую же секунду мы забыли о жалости к себе, которой предавались двое суток. В комнате сидели люди всех возрастов. Старые, молодые, худые, полные, здоровые, больные — буквально вся Америка. Просторное круглое помещение, уютные кресла-качалки, разноцветные подушки, яркие стены… Но особенно бросался в глаза явный контраст: между бодрыми медсестрами и бледными пациентами. Здоровые и обреченные. Странный параллельный мир. Больные воистину стоят одной ногой в другом измерении.

Химиотерапия — это систематический курс, цель которого — атаковать быстро растущие раковые клетки во всем организме. Следовательно, поражая рак, химиотерапия заодно убивает клетки, которые отвечают за рост волос, заживление ран, цвет кожи и так далее. Поэтому большинство пациентов выглядят как зомби.

Мы записались и сели рядом с женщиной — ровесницей Эбби. Они разговорились, и их истории оказались похожи. Вот еще одна вещь, которую мы быстро постигли. Типы рака могут быть различны, но истории у всех одинаковы. Диагноз ошеломляет человека и наполняет его ужасом. Страх — основная реакция, потому что меньше всего на свете мы хотим услышать коротенькое слово «рак». Если раньше у меня оставались какие-то сомнения, то быстрый взгляд по сторонам развеял их все. Рак убивает в первую очередь личность. Это гарпия — ей безразлично, сколько тебе лет, откуда ты родом, кто твой отец и кем ты себя считаешь. Рак вездесущ.

Примерно половина женщин носили шляпу, платок или парик (якобы неотличимый от настоящих волос). Те, кто еще не успел облысеть, смотрели по сторонам с таким видом, будто боялись оказаться следующими. Скорее всего именно это их ждало. На некоторых женщинах бросались в глаза мешковатые блузки — похоже, они сидели на их фигурах иначе, когда были только куплены. Одни оделись ярко, другие — нейтрально. И все мечтали оказаться где-нибудь в другом месте.

Мы посещали центр уже несколько недель, когда до меня вдруг дошло. Да, иногда я крайне недогадлив. Я подумал: а где их мужья и возлюбленные?

Наконец я спросил у Эбби. Она покачала головой:

— Они их бросили.

Некоторые, далеко не все. Я видел парней, которые носили дурацкие шляпы и приклеивали на заднее стекло машины фотографию жены в футбольной форме, но я так и не смог привыкнуть к зрелищу бледной, исхудалой женщины в мешковатой одежде и платке, которая смотрит на пустой стул рядом с собой. Сильная женщина — и ничтожный мужчина, который ее оставил.

Я так и сказал Эбби. Она медленно обвела взглядом комнату.

— Ну… если ты женился ради пары грудей, красивого личика и пышных форм… а их больше нет…

Она пожала плечами.

За ее словами крылся другой вопрос. Вопрос, который Эбби боялась задать. У меня было ощущение, что на поиски ответа уйдут месяцы, даже годы. И уж точно его не выразить словами.

Глава 28

5 июня, вечер

Отличительная черта Смотровой пристани — не элегантные бетонные стапеля для лодок, не коттеджи у причала, не коровы на спускающихся к воде пастбищах, не аккуратные ряды величественных сосен, чьи иголки собирают и продают на удобрения, а задняя часть желтого «шевроле» 1957 года выпуска, которая торчит из воды, как буек. Говорят, одна местная жительница вернулась домой и обнаружила мужа в объятиях соседки. В отместку она выкатила из гаража «шевроле» — его гордость и счастье, — нажала на акселератор и попыталась броситься в реку, как Салли Филд в фильме «Полицейский и бандит». С той разницей, что на реке не было моста, с которого она могла бы отправиться в мир иной, единственный спуск к воде представлял собой глинистый склон рядом со стапелями. Дама разогнала машину, передняя часть автомобиля задралась вверх, наехав на бугор, и резко ухнула вниз. Машина мелькнула в воздухе, врезалась в воду и застряла в грязи у противоположного берега, точно шальной снаряд. С тех пор она там и торчит. Местные прозвали ее «задницей», что не помешало им нажиться на чужом несчастье и разобрать «шевроле» по частям. Теперь это всего лишь ржавый остов — ни стекол, ни фар, ни покрышек, ни мотора. Кто-то даже утащил руль. С течением времени стальной корпус все глубже уходит в тину.

Для меня эта штука служила вехой. Офицеры речного патруля обычно пользуются Смотровой пристанью, чтобы спускать на воду катера, потому что пристань довольно безлюдна, не маячит на самом виду и дает быстрый доступ вверх и вниз по реке.

Мы замедлили ход, и я прижался к берегу, ведя каноэ по листьям кувшинок — размером с тарелку, — чтобы еще больше затормозить. Сначала показалась ржавая выхлопная труба «шевроле», а потом — стапеля. У забора стояли трейлер и патрульная машина. Никого не было видно, но трейлер пустовал — значит, патрульные курсировали по реке. Я ничего не сказал Эбби, но задумался о том, где бы переночевать.

Мы миновали пристань Уокера, Макензи, Колрейн, Оранж-Блаф, пристань Моллетса и Блошиный Холм. Проблема крылась не в нашей скорости — по меркам реки мы просто летели, а в количестве встреченных людей. Буквально на каждом шагу попадались дома на сваях. В этих краях все ждут, что ты помашешь в знак приветствия. Это как разъехаться со встречной машиной на проселке. С лодками на реке то же самое. Помаши — и останешься незамеченным. В противном случае привлечешь к себе внимание. Я махал, не привлекая к себе внимания, но рано или поздно кто-нибудь вспомнит услышанное по телевизору. Если нам удастся сесть на хвост отливу и у меня хватит сил, мы достигнем Сент-Мэриса через тридцать шесть или сорок восемь часов. Если упустим отлив — то одному Богу ведомо.

* * *

Как и Трейдерс-Хилл, Кингс-Ферри — излюбленное место лодочников, туристов и просто любителей свежего воздуха. В самом широком месте река здесь достигает ста тридцати метров. Здесь есть огромная плавучая пристань — поскольку разница между высоким и низким приливом может достигать полутора метров, — магазин и несколько домов. Мне не хотелось проплывать мимо при дневном свете. Мы дождались темноты и проскользнули у дальнего берега, когда над верхушками деревьев показалась луна. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что нас никто не видел. Плохо — потому что мы не смогли пополнить запас пищи и воды.

Усложняло ситуацию и то, что я быстро выдыхался. Я ел нерегулярно и в то же время сжигал, наверное, до восьми тысяч калорий в сутки. Мой организм уже давно начал питаться собственными жировыми отложениями. Я не только ослабел, но и набил огромные волдыри на ладонях. В трещины на коже попадали пот и вода. Причем вода соленая. Каждый раз, когда я погружал весло, а затем переносил его на другой борт, она скатывалась по рукоятке мне в ладони.

Но соленая вода — это не так плохо. В ней водятся крабы. В здешних местах на крабов ставят ловушки. Красть из чужой ловушки — смертный грех, за такое могут убить. Я заметил несколько белых поплавков ближе к середине реки, вытащил ловушки на поверхность и вытряс добычу. Пять ловушек — двадцать восемь крабов.

Эбби приоткрыла один глаз и поинтересовалась:

— Это противозаконно?

— Да.

— Если эта тварь схватит меня за ногу, я выскочу из лодки.

Я снял рубашку, сложил в нее крабов и сунул узел под сиденье. Там им предстояло лежать до пристани в «Белых дубах».

Луна синеватым сиянием освещала воду, деревья отбрасывали на нее длинные тени. Свет привлекал водяных жучков, а те, в свою очередь, рыбу. Мы плыли сквозь лихорадочно жующие косяки. Это был один из тех моментов, которые в другой ситуации показались бы прекрасными. Эбби села, облокотилась о борт каноэ и опустила пальцы в воду. На берегу кричали древесные лягушки, им вторил одинокий аллигатор. Где-то в отдалении слышался собачий лай.

Много лет назад мистер Гилман, владелец бумажной фабрики, подарил государству несколько тысяч акров, которые теперь составляют плантацию «Белые дубы». Это чертовски шикарное место. Здесь есть поле для гольфа, но тебе не позволят даже ступить на него, если ты не президент и не какая-нибудь знаменитость. Если подъехать к воротам, охрана доступно объяснит, куда ты должен идти. Приглашения ценятся на вес золота, их ни за какие деньги не добудешь.

Говорят, что в 1980-х годах мистер Гилман познакомился с Михаилом Барышниковым. Они подружились, и Гилман основал танцевальную студию в «Белых дубах». Его труппа состоит из лучших танцоров, и, возможно, она — самая элитная из всех, что когда-либо выступали на сцене. Меня всегда поражало, что вершин балетного мастерства достигают где-то в глуши Северной Флориды.

Но «Белые дубы» были мне важны не в связи с балетом, а исключительно из-за пристани. Она появляется из-за деревьев и спускается к самой воде, а за ней начинается аккуратная лужайка, украшенная табличкой «Частное владение». Одинокие сосны, тонкие как иглы, легонько покачиваются на ветру. Пахнет болотом. Здесь река снова меняется. Песчаные пляжи, дубы и тополя уступают место осоке, глинистым берегам и устричным залежам. Еще это первое место на реке, где видно, куда доходит прилив. Он захватывает полметра-метр берега, но ближе к шоссе № 17 эта отметка достигнет двух метров. Я ощутил запах болота, справа показались высокие деревья, а следом — причал.

Я подвел каноэ к пристани и помог Эбби выйти. Когда я работал у Гуса, неподалеку жил старик — ему, наверное, было лет восемьдесят — по имени Расс, который каждое утро приходил на пристань с трубкой, газетой и кофе. После смерти жены и собаки он был одинок и потому охотно болтал с нами, пока мы укладывались. Кожа у него была тонкая, а оба предплечья покрыты морскими татуировками. Он сделал их после высадки в Нормандии и охотно об этом рассказывал. Кожа обвисала складками, и соблазнительная красотка на руке у Расса теперь не стояла прямо, а горбилась. Каждый раз, когда мы отчаливали, он поднимался с кресла-качалки, махал нам и стоял так, опираясь на стену, на подгибающихся ногах. А потом брел домой, с нетерпением ожидая следующего утра.

У Эбби дрожали колени, она повисла на мне, и я вспомнил Расса.

Перед нами раскинулась поросшая травой лужайка, слева громоздился лодочный сарай с верандой и душевой. Электричество было отключено, но я нашел свечку, обыскал веранду и нашел большую кастрюлю и пропановую горелку. Я вскипятил воду, бросил крабов в кипяток и застелил стол старой газетой, а Эбби обнаружила в кладовке две бутылки лимонада. Я сварил крабов, высыпал их на газету, и мы набросились на еду. Я рассматривал быстро растущую груду панцирей на столе, а Эбби дочиста обсасывала крабью ножку.

Потом я начал прибираться, а Эбби пошла в душ. Душевая была новой и относительно чистой, рассчитанной на несколько человек — шесть душей и сточное отверстие посередине. Я включил воду, и она, к моему удивлению, оказалась теплой. Эбби села, взяла мыло и похлопала по полу рядом с собой.

Я понюхал рубашку.

— Все так плохо?

— Ты себе даже не представляешь.

Мы не вылезали из душа, пока вода не остыла, а мыло не закончилось.

Большую часть лодочного сарая занимало просторное помещение с высоким потолком, очагом в центре и лосиной головой на стене. Я принес с веранды несколько подушек и устроил нам ложе на полу, пока Эбби вытиралась. Я помог ей переодеться в сухую футболку, надел носки, а потом уложил жену в спальник. Она быстро заснула, так что я выстирал нашу одежду и развесил ее на перилах для просушки. Я остался в чем мать родила. Усталость давила камнем, но спать не хотелось. Я сварил кофе и прихлебывал его в тишине, а Эбби тяжело дышала во сне рядом со мной. На бетонном полу было сыро и прохладно, поэтому я развел небольшой костер и задремал, глядя на мерцание углей.

Вскоре после полуночи по комнате потянуло сквозняком — угли вспыхнули, в воздух взметнулся язычок пламени. Я уставился в темноту. Позади меня тихонько открылась и закрылась дверь. Я услышал шага и приглушенный шепот, схватил пистолет, прижался к стене и прислушался.

Человек торопливо вошел в комнату. Он остановился рядом с Эбби и посмотрел на нее. Если она знала о его присутствии, то не подала и виду. Отблески огня отражались в его очках. Потом появился второй, он был выше и прихрамывал. Третий, широкоплечий и коренастый, смахивал на тролля. Те самые парни с реки.

Я покрепче сжал рукоятку револьвера, поддерживая оружие левой рукой.

Когда очкастый наклонился и потянул брезент, прикрывающий ноги Эбби, я вытянул руку с пистолетом и нажал на курок. Я его почти спустил, когда получил чем-то твердым в лоб над левым глазом. От удара я отлетел к стене, пуля вонзилась в потолок. Я грохнулся на спину, попытался встать, но не смог. Левым глазом я ничего не видел, правым почти не видел, и по лицу текло что-то теплое. Я пополз, но руки подгибались под тяжестью тела. Очкастый включил налобный фонарик и стал похож на шахтера. Он отбросил брезент, а хромой принялся расстегивать спальник. Потом он выпрямился и пронзительно расхохотался. В свете двух фонариков и очага я увидел четвертого — он стоял надо мной и только что врезал мне рукояткой моего собственного пистолета. Тут же я получил увесистый пинок под ребра. «Шахтер» сказал:

— Глядите, что у нас тут.

Эбби лежала с открытыми глазами, но не двигалась и не сопротивлялась. Я попытался вздохнуть, но не смог. «Шахтер» пристроился на коленях у нее между ног, а «тролль» сорвал с ее головы платок. Он держал его, точно снятый скальп, и недоверчиво смотрел на Эбби.

— Бафорт, она лысая как коленка. Ни волосинки.

«Шахтер» возился с пряжкой пояса. Он засмеялся.

— Волосы ей не понадобятся.

Хромой схватил Эбби за ворот и разорвал футболку до пояса. Все трое шарахнулись и уставились на ее бледную, плоскую грудь. Фонарик «шахтера» освещал Эбби, точно на сцене.

— Черт возьми…

Хромой ткнул приятеля в плечо.

— И сисек у нее тоже нет. Она такая же плоская, как ты, Баф.

Их смех эхом отразился от потолка. «Тролль» наклонял голову то влево, то вправо, как собака.

— Ну и дрянь же…

Вместо троих я видел шестерых. По комнате снова пронесся ветерок и раздул огонь, так что почти вся комната осветилась. Я бросился на того, кто стоял надо мной, схватился за пистолет и услышал щелчок предохранителя. Я потянул, заставив его инстинктивно спустить курок. Из ствола вырвался полуметровый язык пламени, заряд картечи срикошетил от бетонного пола. Я повернулся к Эбби, снова получил в глаз рукояткой, рухнул плашмя и услышал, как он перезаряжает. В глазах у меня потемнело, потом возникла расплывчатая картинка, и снова воцарился мрак. Четвертый оседлал меня, направив пистолет в лицо. Огонь отражался в его белках.

«Шахтер» тем временем ощупывал Эбби. Хромой наклонился к ней, прищурился и положил руку на плечо «тролля».

— Верл… она нездорова.

— Чего?

— Посмотри. Она как мертвая.

«Шахтер» поправил фонарик и спустил шорты.

— Ничего, мне хватит.

Краем глаза я заметил, как мелькнуло что-то красно-синее, и услышал нечто вроде шагов человека, обутого в шлепанцы. Еще секунда, и голова парня с пистолетом откинулась назад. Он охнул и упал поперек меня, вдавив мое лицо в пол.

Надо мной стоял некто в красно-синих гавайских шортах и шлепанцах с зазубренным куском доски в руках. Хромой вскочил и тут же получил прямой удар в лицо концом дубины. Обломки зубов разлетелись по всей комнате. Откуда-то появилась маленькая, мохнатая, рычащая тварь. Она взметнулась в прыжке, скрежетнув когтями по бетону, вцепилась «шахтеру» в задницу и повисла. Он как раз спустил шорты. Нижнего белья этот тип не носил. «Тролль» ухватил человека в гавайских шортах за шею, но от сильного толчка отлетел через всю комнату туда, где лежал я. Он врезался в стену, и я ударил его по голове рукояткой револьвера. Он застонал, и я ударил его снова, и в третий раз, когда «тролль» приподнялся. Он лежал на земле и стонал, но не двигался. Я пополз к Эбби. Фонарик «шахтера» отчасти слепил противника, зато не мешал мохнатой твари, которая висела у него на заднице. По-прежнему в спущенных шортах, он запрыгал, пытаясь стряхнуть демона, атаковавшего его с тыла, поскользнулся и с размаху сел. Собака мгновенно разжала зубы, но, как только «шахтер» поднялся, прыгнула снова и крепко вцепилась ему в пах. «Шахтер» оглушительно завизжал.

Каким-то чудом ему удалось добраться до двери. Он спрыгнул с веранды, споткнулся и покатился по лужайке к реке. Человек в гавайских шортах взглянул на меня, улыбнулся и зашагал туда, где виднелся свет фонаря и слышалось рычание. Левым глазом я ничего не видел, мир кружился слишком быстро, и его уже начал окутывать мрак. Я подполз к Эбби, борясь с тошнотой, лег поперек нее и почувствовал, как поднимается и опускается ее живот. Я заставил себя открыть глаза, но знал, что долго это не продлится. Я ползком вернулся за пистолетом, перезарядил и снова направился к Эбби. Я прислонил ее к стене, а сам опустился на колено — так, чтобы оказаться между ней и лежащими в комнате телами. «Тролль» стонал, но его нос был буквально размазан по лицу, поэтому вряд ли он хотел продолжения. Хромой слабо подергивался.

Через минуту мы услышали громкий хруст и всплеск. Свет фонаря начал приближаться. Человек насвистывал и что-то нес в руках. Я поднял пистолет и прицелился в сторону двери. Руки у меня дрожали, но я крепко обвил курок пальцем. Человек с фонариком вышел на середину комнаты и опустил собаку на пол. Она затрусила к нам и лизнула мою ступню. Человек посмотрел на меня, но я с трудом его различал. Наконец он вытащил сигареты, закурил, щелкнув серебристой зажигалкой, и глубоко затянулся.

— Похоже, у вас неприятности.

Я поставил пистолет на предохранитель, порылся в аптечке, достал два шприца, протер бедро Эбби и вколол ей допамин, а следом, быстро, дексаметазон. Потом прислонился к стене и понял, как страшно отяжелели веки. Последнее, что я помню, прежде чем мои глаза закрылись, — это алый огонек сигареты. Потом желудок подступил к горлу, плечи коснулись твердого сиденья, и Эбби крепко обняла меня. Я попытался очнуться, но туман был слишком густой. Эбби обвила меня руками и ногами и прижалась ко мне. Она дрожала. Где-то рядом взревел мотор и заработал винт.

Глава 29

Химиотерапия — это ежедневная рутина: три недели в месяц, четыре дня в неделю, шесть часов в день. Все равно что очень долго страдать от простуды. Были и другие побочные эффекты. У Эбби шла кровь носом и из десен, она мучилась от непрекращающейся диареи и тошноты, потеряла аппетит, лишилась волос, у нее немели пальцы на руках и ногах, и в течение трех недель ее непрерывно рвало.

Курс лечения закончился так, как и ожидали врачи. Опухоль сократилась, но операция была неизбежна. Мы приехали в клинику в шесть часов утра в пятницу, операция была назначена на десять. Незадолго до того, как ее покатили по коридору, Эбби взглянула на меня затуманенным от наркоза взглядом и спросила:

— Ты будешь рядом, когда я проснусь?

— Да.

— Обещаешь?

Я кивнул.

Она закрыла глаза, ее увезли, а я отправился в приемную, где сидели сенатор Колмэн и Кэтрин. После почти десяти лет брака мы заключили перемирие. Они не разговаривали со мной, а я открывал рот, только если ко мне обращались.

Я всегда надеялся, что сумею расположить их к себе, но до сих пор не достиг заметных результатов. Точнее, никаких не достиг. Кэтрин читала «Вестник архитектора», а сенатор разговаривал по телефону одновременно с Чарлстоном и Вашингтоном.

Пока длилась пятичасовая операция, медсестра исправно снабжала нас бюллетенями. «Мы закончили с правой стороной, края чистые, лимфатические узлы в порядке…» Я заметил, что она ни словом не обмолвилась об имплантации.

В четыре часа вышел хирург доктор Дисмак. Он снял маску и жестом пригласил нас в кабинет.

— Мы закончили. Эбби спит, и скоро я вас к ней отведу.

Он помолчал, и я догадался, что мне предстоит услышать нечто неприятное.

— Судя по лимфатическим узлам, рак пошел дальше. Пришлось обойтись без имплантации.

— Ничего.

Я просто не знал, что сказать. Казалось немного бестактным расспрашивать о причинах, пока в организме Эбби по-прежнему гнездился рак.

— Рак… распространяется. Мы сделали все, что можно, при помощи хирургии. В дальнейшем придется бороться с болезнью, чередуя химиотерапию и облучение.

Слова «дальнейшее», «химиотерапия» и «облучение» гремели в моей голове. Врач продолжал:

— Имплантация помешала бы нам следить за ростом опухоли и предотвратить рецидив. И потом, восстановление пациента после подобной операции не позволит ускорить необходимое лечение.

Эбби перевезли в послеоперационную палату, и мне сказали, что я могу ее навестить. Незадолго до операции моя жена, как водится, стала центром всеобщего внимания.

Одна из пациенток тихонько отозвала ее в сторону и спросила:

— Скажи, пожалуйста, кто твой пластический хирург?

Я вошел в палату, взглянул на ее перевязанную марлей грудь и понял, что Эбби больше никогда не зададут подобного вопроса.

Тогда до меня дошло: грудь — не просто часть тела. Это часть целого, «визитная карточка» представительниц прекрасной половины человечества, демонстрирующая: «Я женщина, и я красива». Можно отрезать палец, руку, даже ногу, но лишите женщину груди, и она утратит нечто большее, нежели просто часть тела.

К этому нужно было привыкнуть.

Я держал ее за руку и ждал. Эбби очнулась ночью, н ей было очень больно. Я ни о чем не говорил жене до утра, когда наркоз прошел и сквозь жалюзи пробилось солнце.

— Милая, рак пошел дальше… чем думали врачи. Они сделали все, что могли. Теперь они будут чередовать химиотерапию и облучение.

Эбби посмотрела на свою плоскую грудь. Я покачал головой.

— Пока нет. Они не хотят, чтобы это помешало…

Голос у меня оборвался. Эбби страдала от боли и каждые пятнадцать минут нажимала кнопку подачи морфия.

В изножье кровати полукругом стояли Хэмптон, Смит и Мейер, а также хирург доктор Дисмак.

Доктор Хэмптон начал:

— Эбби, по извлеченным из тебя лимфатическим узлам мы поняли, что рак распространился за пределы органа первичного поражения. То есть груди. Теперь он может быть где угодно. Нам известно, что еще один очаг находится в легких.

Мы слушали, но не понимали.

— Мы хотим отправить тебя к доктору Андерсону в Хаустон. И возможно, в Слоун-Кеттеринг. Там изучают именно этот тип рака.

Я сглотнул.

— Какой тип?

— Это быстро растущая, агрессивная, чрезвычайно прожорливая разновидность, — ответил доктор Смит. — С одной стороны, поскольку опухоль быстро растет, ее проще уничтожить. Но есть и плохие новости. Она быстро растет.

И тогда мне стало все равно, восстановят ли когда-нибудь моей жене грудь. Обойдемся и без этого.

Врачи оставили нас наедине. Потом в палату вернулся доктор Хэмптон и сел рядом с постелью.

— Вы любите танцевать? — спросил он.

— Что?

Он улыбнулся.

— Вы любите танцевать?

Я покачал головой.

— Я вас не понимаю…

— Это… — он обвел рукой палату и взглянул на Эбби, — похоже на танец среди мечей. Мы должны победить рак, не убив Эбби… и опередить болезнь.

Через два дня нас отослали домой.

Глава 30

6 июня, утро

Солнце едва пробилось сквозь ветви, когда я попытался открыть глаза. Я поднял голову и увидел, что Эбби спит рядом со мной и на ней чужая одежда. В ее объятиях свернулся клубочком маленький терьер.

Запах сигарет заставил меня обернуться. Человек в гавайских шортах сидел на складном стуле у дальней стены, а у его ног громоздилась гора окурков и пепла. Комната была своего рода верандой, выстроенной на сваях — верхушки деревьев касались окна. Хозяин дома, высокий, красивый, широкоплечий, голубоглазый, чисто выбритый, мускулистый мужчина лет под пятьдесят, с черными волосами до плеч, с одной руке держал сигарету, а в другой мороженое.

— Я дал ей одежду, и она сама переоделась, а потом заснула, — сказал он.

— Как мы сюда попали?

Он затянулся и лизнул мороженое.

— Ты перенес ее в самолет и отрубился.

— В самолет? Мы летели на самолете?

Он кивнул.

— Я ничего не помню.

— Зато я вряд ли скоро забуду эту картину — ты ведь был в чем мать родила.

— Прошу прощения. Я постирал нашу одежду, и…

Он отмахнулся.

— Тебе крепко врезали. Когда голова у тебя распухла, она забеспокоилась и что-то тебе вколола. — На столе рядом с кроватью лежала открытая аптечка. — Сказала, что это снимет опухоль.

Я увидел пустой дексаметазоновый шприц. Осталось два. Сердце у меня замерло.

На потолке ритмично пощелкивал вентилятор. Пронизывающая боль в голове была ни с чем не сравнима. Я поднял руку, чтобы пощупать глаз, но Эбби меня остановила:

— Не надо.

— Милая, ты…

— Они ничего не взяли. — Она погладила меня по голове. — Осторожней, ты сотрешь клей.

— Клей?

Эбби положила мне на лицо холодный компресс.

— Суперклей. Мы старались как могли, но все равно выглядит страшно.

— Мы?

Она понизила голос до шепота. Если хозяин и слышал нас, то не подал виду.

— Если бы он хотел нам навредить, то сделал бы это уже давно. Когда мы сюда добрались, он отправился искать наше каноэ.

— И?..

— Оно пропало.

Значит, у нас остались одежда, два пистолета и аптечка.

— Зачем ты вколола мне дексаметазон? — шепнул я. Эбби помолчала.

— Меня напугала эта опухоль у тебя на голове.

— Не нужно было тратить его на меня.

Она коснулась пальцем моих губ.

— Спи. Поговорим потом. И не беспокойся.

Она легла рядом со мной, опустив голову мне на грудь. Я пощупал пластырь у нее на руке.

— Как ты себя чувствуешь?

— Все в порядке. Мной займемся позже.

Когда я очнулся снова, то ощутил запах крови и прикосновение теплой и влажной ткани к лицу.

В третий раз, когда я открыл глаза, было темно, и в моей голове как будто шел грохочущий товарный поезд. Мы с Эбби лежали бок о бок на раскладушках. Я застонал, надо мной склонилась тень, и огромная рука вложила в мою ладонь четыре таблетки.

— Ибупрофен.

Я посмотрел на них, увидел десять вместо четырех, проглотил все разом и с трудом подавил желание выплюнуть. Человек наклонился, зажав в зубах маленький фонарик, и несколько раз посветил мне в глаз.

— Она не позволила отправить тебя в больницу или вызвать полицию, но тебе нужна помощь. Точнее, вам обоим. — Он помолчал. — Но похоже, вы в курсе.

Рука Эбби нащупала меня под одеялом. Ее ладонь легла мне на живот, потом поднялась выше и замерла на сердце.

Глава 31

Чарлстонские медики отправили нас в Джексонвилл, в клинику Мэйо. Там был аппарат для облучения, не имеющий аналогов. Он направлял луч с точностью до одной тысячной дюйма и делал поправку на дыхание. То есть если человек глубоко вздыхал и его грудная клетка смещалась на треть дюйма, луч делал то же самое. Это позволяло активнее атаковать опухоль. Подобные аппараты стояли в Слоун-Кеттеринг и у доктора Андерсона, но клиника Мэйо была ближе к дому.

Лечение продолжалось уже полгода. Эбби лишилась волос, похудела на десять килограммов и круглые сутки страдала от тошноты. Она сказала, что это похоже на бесконечные «американские горки». Терапия занимала четыре часа в день. С понедельника по четверг. К вечеру четверга Эбби обычно делалось так плохо, что большую часть ночи она проводила в обнимку с унитазом.

Это случилось в пять утра в пятницу. Месяца я не помню. На нас обрушилось все сразу. Эбби рвало так долго, что под конец начало выворачивать уже всухую. Ноги ее не держали. Она была слабее, чем когда бы то ни было, и мышцы пресса почти не работали. Я стоял рядом с ней, держа в руке мокрое полотенце, а она мучилась рвотными позывами. Я помог Эбби забраться в душ, включил воду и дал расслабиться, а потом вымыл жену и уложил в постель. В течение двух дней я только менял простыни.

В воскресенье я позвонил врачу и сказал, что мы остаемся в Чарлстоне — Эбби не в состоянии приехать в понедельник, ей нужно немного отдохнуть. Врач согласился. Вечером я помог Эбби сесть, положил на столик немного соленого печенья, поставил бутылку воды и приподнял изголовье, чтобы жена могла смотреть на гавань.

Несмотря на лекарства от тошноты — пятьсот долларов за семь таблеток, — Эбби не могла ни есть, ни пить. Я старался не допускать обезвоживания, следя за цветом мочи и частотой мочеиспусканий. Прозрачная — значит, в организме достаточно жидкости. Желтая — значит, скоро могут начаться проблемы. Потом врач ввел ей в грудь питательную трубку: лекарство струилось прямо в сердце, а оттуда попадало в кровь. Заодно это помогало поддерживать необходимый уровень жидкости. Я научился менять мешки быстрее, чем большинствосиделок. Просто не знаю, как бы мы обходились без того.

Я заменил мешок и повесил его на стальную штуковину на колесиках, которую Эбби в порыве нежности окрестила Джорджи. Это был ее шестифутовый, стройный, молчаливый любовник, который всегда находился рядом. Пока Эбби «пила», я наспех занялся своими делами. Учитывая выполняемые мной обязанности горничной, мне срочно нужно было помыться и проспать спокойно минимум двенадцать часов.

Я включил воду, разделся и встал на весы. Семьдесят шесть килограммов. Не только Эбби худела. Я потерял шесть килограммов. Я залез в душ и направил струю горячей воды себе на затылок. У нас были пропановый нагреватель и цистерна емкостью пятьсот литров. То есть я мог торчать в душе сколько вздумается.

Через полчаса я выключил воду и вылез. Эбби сидела на полу, рядом с Джорджи. Я замер.

Последние полгода были сплошным безумием. Эбби либо лежала плашмя, страдая от головокружения, либо обнимала унитаз. То есть у нас оставалось не так уж много времени на какую-то близость. Точнее, вообще никакого времени. Однажды мы попытались заняться любовью, но Эбби стало больно, и пришлось прекратить. Поэтому, когда я вышел из душа, было очевидно, что я уже какое-то время не соединялся с женой. Я вовсе не привлекаю к этому особое внимание — здесь нет ничего необычного. Мы так жили.

Наверное, впервые за несколько недель Эбби увидела меня без одежды. Она подняла глаза, отняла ото рта платок и прищурилась.

— Может быть… может быть, тебе завести любовницу?

— Что?

Она кивнула:

— Все в порядке. Ты не можешь жить вот так…

— О чем ты?

— Ты можешь… ну, найти себе женщину Я знаю, тебе нужно…

Я сел на пол, обнял жену и притянул к себе, стараясь не причинить ей боли.

— У меня уже есть женщина.

Эбби начала плакать и качать головой. Она сбросила с плеч халат и села передо мной, скрестив ноги. Она лишилась волос — всех до единого. Кожа у нее пожелтела, шрамы на груди затянулись и начали уходить вглубь, отчего грудная клетка сделалась еще более впалой. Эбби прислонилась к стене, похлопала себя по груди и спросила:

— Разве можно это любить?

— Милая, я женился на тебе не ради груди. Пойми меня правильно, я по ней скучаю. Как только ты выздоровеешь, мы сумеем что-нибудь придумать, но… я тебе уже говорил. Я женился не на девушке с обложки.

— Почему ты это делаешь? — спрашивала Эбби в промежутках между рыданиями. — Почему? Это ведь не жизнь…

Я взял ее за руку и покрутил обручальное кольцо на исхудавшем пальце жены.

Я не знаток женщин и их чувств, но мне кажется, у них есть два основных инстинкта, о которых они вспоминают, едва успев открыть глаза поутру. Они хотят быть желанными и знать, что красивы. За Эбби всегда ухаживало множество мужчин, и все твердили ей, что она красавица. Эбби действительно была красавицей. Потом случился рак. Операция, облучение, химиотерапия. Отрезать, выжечь и отравить. Эбби в собственных глазах сделалась жалким подобием прежней себя. Я так не считал. Но разве можно ее переубедить? Как объяснить ей, что она — нечто большее, нежели отражение в зеркале? Начиная с Розалии, Эбби научила меня смотреть глубже.

Следующие несколько дней я провел, роясь в альбомах. Эбби никогда не стремилась сохранить каждую свою фотографию, но все-таки снимков было достаточно. Я отобрал восемнадцать, некоторые увеличил до размера плаката, другие распечатал в масштабе восемь на десять. Их я приклеил на все зеркала в доме. Эбби смотрелась в зеркало и видела прежнюю себя. Плакаты я наклеил в конце каждого коридора: когда Эбби поворачивала за угол, то вспоминала о том, как некогда выглядело ее тело.

Я провел жену по дому. Эбби не пришла в восторг. Ей было неприятно видеть свои фото. Она и прежде не слишком любила их рассматривать.

— Сними. Я не хочу.

— Эбби, мне все равно, хочешь ты или нет. Они останутся.

— Но… почему?

— Потому что зеркала лгут.

Глава 32

7 июня, утро

Я почуял запах яичницы и услышал шипение жарящегося бекона, но разбудило меня не это. До меня донесся смех. Смех Эбби. Я моргнул. Из-под одеяла рядом со мной выполз меховой клубок, вспрыгнул мне на грудь и принялся лизать лицо. У него были длинные усы, холодный нос и жесткие лапы, давящие мне между ребер. Я сел, спустил ноги на пол и подождал, пока мир прекратит вращаться.

Комната представляла собой отгороженное ширмой помещение с металлической крышей, вентилятором на потолке и удочками в углу. С балок свисала паутина и две пропановые лампы, которые тихонько покачивались на ветру. Тонкие ветви дубов с обеих сторон словно погружали комнату в тень. Своего рода летняя беседка. Сквозь трещины между досками виднелась земля — в девяти метрах внизу. К реке вела лестница, а к главному дому, откуда доносились смех и аромат, — тропинка. Я пощупал левый глаз. Он заплыл и опух, но я сумел его открыть. Картинка была нечеткая, но я хоть что-то видел. В изножье кровати стояла аптечка. Там же лежал револьвер. Я ссадил собаку, открыл патронник и обнаружил, что пистолет заряжен. Я сунул его за пояс, снова услышал смех Эбби и положил оружие обратно на постель.

Собака спрыгнула на пол, трижды повернулась, пытаясь ухватить собственный хвост, потом бросилась по дорожке к дому. Еще два оборота по часовой стрелке, и она скрылась внутри. Я не знаток собачьего языка, но скорее всего это означало: «Эй, еда здесь. Давай за мной».

Эбби сидела за маленьким столиком и пила что-то горячее. Голова у нее была повязана синей банданой, открывающей уши, а с плеч свисал клетчатый халат, который принадлежал, наверное, хозяину дома. Тот стоял у плиты, разговаривая с попугаем, сидящим у него на плече. Я вошел, и все трое уставились на меня. Попугай — яркий, красно-синий — сорвался с хозяйского плеча, приземлился на стол и начал карабкаться по рукаву Эбби, помогая себе клювом.

На столе стоял маленький телевизор с выключенным звуком. Передавали последние известия. Человек в гавайских шортах повернулся ко мне, перебросил полотенце через плечо и протянул руку.

— Боб Портер. — Он указал на попугая и собаку. — Это Пит и Ракета.

— Я вам жизнью обязан.

Он разложил яичницу по двум тарелкам и жестом велел мне сесть. На плите жарились лук и кукуруза. Я повернулся к Эбби:

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Я по-настоящему выспалась.

Желтоватый оттенок ее лица сменился румянцем, который я не видел уже давно. Она встала и положила руку мне на плечо.

— Вы поболтайте, а я пойду в ванную.

Боб указал вниз по коридору.

— Полотенца в шкафу. И осторожней там, вода горячая.

Она закрыла дверь, включила воду и тут же окликнула меня:

— Досс!..

Похоже, ей не требовалась помощь — просто она что-то хотела мне показать. Я достаточно долго прожил в браке с дизайнером и научился понимать такие вещи. Я открыл дверь и увидел, что Эбби сидит, погрузившись до подбородка, в огромной чугунной ванне с массивными ножками в виде львиных лап. Края у ванны были закруглены, а вся конструкция снабжена чем-то вроде изголовья, на которое можно откинуться.

Эбби улыбнулась, не открывая глаз.

— Когда мы вернемся домой… я хочу такую же.

Я проверил температуру воды и сказал:

— Решено.

Вернувшись на кухню, я увидел, что Боб кормит яичницей Ракету.

— Спасибо за то, что вы сделали. Если бы вы не вмешались, у нас были бы проблемы.

Он кивнул, предоставив собаке облизывать ему ладонь.

— Ракета любит с солью. А Пит даже не притронется к еде, если не дать ему кусочек сыра.

— Как получилось, что вы появились так вовремя?

— Это все Гус. — Боб пожал плечами. — Я его давно знаю. Он был добр ко мне в отличие от остальных.

— Да, Гус такой.

Он продолжал:

— Гус в курсе, что я хорошо знаю реку. Вдобавок благодаря своей работе я способен прочесать ее из конца в конец быстрее всех.

— Работе?

— Ну да… я летчик.

Я пригляделся и наконец сложил все фрагменты воедино.

— Это вас я тогда видел на бензоколонке, под дождем?

Боб засмеялся.

— Да. Спасибо, что толкнул. Гус позвонил мне на следующий день. Попросил присматривать за вами время от времени. Было не так уж трудно заметить оранжевое каноэ.

— Теперь понятно, отчего вы пролетали над нами каждый день.

Боб кивнул.

— Стоило понять, с какой скоростью вы движетесь, — и я мог вычислять ваше местонахождение с точностью до мили. Ты отлично гребешь.

— Много практиковался.

— Знаю.

Значит, о нас пошли слухи.

— Этого-то я и боялся.

Он изогнул бровь.

— Знаешь «Старого рыбака»?

Магазинчик «Старый рыбак» находится вблизи общественной пристани на флоридском берегу. Там продают пиво, содовую, шоколадки, червей для наживки, спасательные жилеты и все остальное, что может понадобиться на реке. Приятное местечко. Еще там есть общественный туалет — не самый чистый на свете, но когда ты везешь туристов, особенно женщин, которые не желают справлять нужду в лесу, он может пригодиться. Обычная остановка по пути в низовья.

— Я вырос на реке, поэтому мне доводилось там бывать.

— Я заглянул туда, чтобы доставить счет хозяину. Короче говоря, возле магазина ошивались четверо этих типов и говорили не то чтобы шепотом. Судя по интонации и по тому, что сказал Гус, они затевали что-то нехорошее. Поэтому вчера вечером я начал осматривать реку к югу от Пинкни.

— И все это из-за их интонации?

— У меня большой опыт. Когда я заметил твое каноэ, они уже висели у вас на хвосте. А в «Белых дубах» есть посадочная площадка, которой я пользовался пару раз. Я сел, дошел до реки и обнаружил вас.

— Вы знаете, что это за люди?

Боб покачал головой.

— Четверо идиотов, которые ищут себе неприятностей.

— Почему они выбрали нас?

— Гиены всегда выбирают легкую добычу.

— Откуда вы знаете, что сейчас они не крутятся возле дома?

— Возможно, но… — Он улыбнулся, — Сомневаюсь.

— К слову о доме… Где мы?

— Хорошо помнишь реку?

Я пожал плечами:

— Ее трудно забыть.

— В нескольких километрах к югу от Трейдерс.

Сердце у меня замерло.

— К югу от линии электропередачи?

— Ты действительно знаешь реку. В трех километрах от линии.

Я подсчитал в уме. Мы потеряли двадцать пять километров. Точнее, вернулись назад. Теперь мы находились примерно в семидесяти километрах от Седар-Пойнта, и нам предстояло вторично покрыть уже пройденное расстояние. Это был тяжелый удар.

Боб продолжал:

— Наверное, сейчас эти парни думают, что бы им соврать врачу. — Он склонился ко мне, послушал, как Эбби плещется в ванне, и шепнул: — Это, конечно, не мое дело, но мне хотелось бы услышать вашу версию событий. Что ты делаешь на реке с этой женщиной?

— Она моя жена.

— Я понял. Но ей следует лежать в больнице.

Я принялся ковырять яичницу вилкой.

— Наверное, лучше говорить напрямик…

Он кивнул.

— Это долгая история.

Боб посмотрел на часы.

— Ты следишь за новостями?

Я покачал головой:

— В последнее время у меня не было такой возможности.

Он включил телевизор, откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. На экране вспыхнула надпись «Последние известия об Эбби Элиот».

Попугай кружил по столу и притопывал лапкой.

— Новости!.. Новости!..

И тогда я понял, что наше путешествие окончено.

Глава 33

Вынужденная проводить много времени в клинике, Эбби познакомилась с некоторыми пациентками. Все больные раком держатся вместе, но женщин с раком груди объединяют невероятно крепкие узы. Одну из них звали Дебора Фаннинг. Дебора, или Дебби, как мы ее называли, переживала нечто подобное: сначала двойная мастэктомия, потом рак дал метастазы, и теперь врачи охотились за ним по всему организму. Муж Деборы, Рик, сначала приезжал вместе с ней. У них как будто было все — отличная работа, большой дом в Майами, загородный коттедж, яхта. Затем Рик начал появляться все реже. Наконец мы вообще перестали его встречать.

Дебора пожимала плечами:

— Вы же знаете, что такое коммивояжер. Постоянные разъезды. Нам нужно на что-то жить.

Она плохо умела врать. По настоянию Эбби я попросил врачей перевести Дебору в соседнюю палату. В итоге мы стали много времени проводить втроем. Смотрели телевизор, ели, болтали, обсуждали нашу жизнь после рака. Я катал обеих женщин в креслах по парковке, вешал на Джорджи два мешка и придвигал два стула. Дебора была красивая и на четыре года моложе Эбби. Она тоже облысела и жила в постоянном страхе, хотя никогда не жаловалась. Мы с Эбби быстро заметили, что телефон у нее молчит. Рик никуда не уезжал.

Однажды вечером я вошел в палату и увидел, что Эбби плачет. Она была в ярости. Взбешена.

— Ты со мной разведешься? — Она смотрела мне прямо в глаза.

— Что?

— Скажи правду.

— Нет. Эбби, ради Бога…

Она швырнула мне стопку бумаг.

— А Рик развелся. — Эбби указала на соседнюю дверь. — Он сейчас там, объясняет, что это ради их общего блага. И что она сама во всем виновата.

Я прислонился к двери и прислушался. Эбби была права. Тогда я вошел в палату Деборы, приблизился к Рику и ударил его так, что ободрал себе все костяшки. Он валялся на полу, выплевывая кровь и зубы.

— Ты ее не достоин, — сказал я, забрал Дебору и перенес к нам.

Через три месяца Дебби не стало. Ее смерть на совести Рика. Надеюсь, он никогда об этом не забудет.

Вот во что превратилась наша жизнь. Лечение, поездки, инфекции, обследования, снова обследования и опять обследования, результаты один хуже другого. Мы жили в настоящем тумаке. Борьба стала для нас китайской пыткой, и наши надежды слабели.

Шли месяцы. Поскольку рак — постоянно меняющаяся сущность, его преследовали при помощи химиотерапии. Болезнь это понимает, маскируется и в итоге находит способ прорваться. Совсем как бактерия, которая борется с действием антибиотика и в конце концов становится устойчивой. Мы лишь надеялись, что успеем победить рак прежде, чем он найдет обходной путь. Мы пытались держаться, не давать опухоли шансов, но всегда оказывались на шаг позади.

Мы проводили в клинике целые недели. Эбби боролась с очередной инфекцией. Я спал, постелив одеяло на полу. Однажды, в семь утра, когда мы наконец заснули, сменились сиделки. Над головой Эбби началась какая-то сумятица, и сквозь сон я услышал, как одна из них сказала в коридоре: «Сменить мешок 1054-му». Прошло несколько минут, я услышал это снова и задумался: что значит 1054? Кто это такой? И наконец, кто лежит в палате номер 1054?

Я вышел в коридор и отправился в кабинет, где медсестры ждали распоряжений. Их было человек пятнадцать — сестер и стажеров. Я громко свистнул. Представляю, как я выглядел в их глазах, потому что воцарилась мертвая тишина, и все уставились на меня. Я жестом позвал их за собой.

— Идите сюда.

Я понимал, что наживаю себе врагов, но делать нечего.

Удивительно, но они послушались. Возможно, быть зятем сенатора — это что-то значит. Я проводил их в палату, и все мы собрались вокруг постели. Эбби медленно просыпалась. Я встал в изголовье и сказал:

— Позвольте представить вам мою жену. Это Эбби Майклз. Можно звать ее просто Эбби.

Они удивленно смотрели на меня. Я взял Эбби за руку.

— Эбби — жена, дочь, друг, она умеет разговаривать жестами, любит носить джинсы и замечает красоту там, где другие ничего не видят. — Я помолчал. — Но она — не «номер 1054».

Врач покачал головой и шагнул к двери, а старшая медсестра начала:

— Мистер Майклз, постановление Национальной ассоциации здравоохранения гласит…

Я опередил врача и захлопнул дверь. Он фыркнул, но теперь по крайней мере все внимание было привлечено ко мне. Я стряхнул с себя последние остатки сна.

— Знаю, вы делаете все, что можно. Даже больше, нежели от вас ждут. Я благодарен за то, что вы делаете и как вы это делаете, но здесь лежит моя жена. Я прошу вас посмотреть на эту женщину и впредь не думать о ней как о номере 1054. Эбби — не статистическая единица. Нас поддерживает лишь надежда. И честно говоря, в последнее время она изрядно истощилась. Это все равно что… удерживать воду. Пожалуйста, не отнимайте то немногое, что у нас осталось.

Когда они уходили, я каждому пожал руку и назвал по имени:

— Билл, Энн, Элейн, Саймон, Дин, Эмми…

Они поняли.

Несколько дней спустя, когда я, отправившись за кофе, прошел мимо стола дежурной, то услышал, как одна из медсестер кивком указала в сторону нашей палаты и пробормотала:

— Их величеству нужно чистое белье.

Я пожал плечами. Это все-таки лучше, чем «номер 1054». Потом я понял, что речь обо мне. Я облокотился о стол и обратился к четырем медсестрам:

— Вы правы. И я прошу у вас прощения. Но я охотно позволил бы вам поменяться местами с моей женой.

После этого они со мной почти не разговаривали. И мне стыдно. Это было грубо; так не завоевывают друзей и не приобретают уважение. Я всего лишь показываю вам, каким я стал. Падение — неприятная штука.

Дело было в том, что мне предстояло проделать еще несколько кругов, прежде чем достичь самого дна.

Глава 34

7 июня, утро

Пит бродил по столу, Боб поправлял телевизионную антенну, а я барабанил пальцами по подбородку. Журналистка на экране прищурилась, понизила голос и сказала драматическим тоном:

— Я нахожусь у дверей кабинета доктора Гэри Фенси, чарлстонского специалиста по оказанию неотложной помощи. Доктор Фенси, давний друг Эбби Элиот, следил за течением болезни с самого начала. Чарлстонская полиция только что заявила, что получены кадры с камеры видеонаблюдения, на которых видно, как Досс Майклз похищает из запертого шкафа в кабинете огромное количество наркотических веществ.

Ведущая в студии перебила ее:

— Виржиния, нам известно, как он проник в кабинет?

— Полиция полагает, у мистера Майклза был доступ к ключам и комбинации замка.

— Известно, сколько наркотиков предположительно забрал мистер Майклз?

— Менеджер сказал… я цитирую — «достаточно, чтобы убить слона».

Боб выключил телевизор и спросил:

— Это правда?

Глубокий вдох.

— Да.

— Что именно?

— Можно сказать, все.

Он посмотрел на подоконник, оборудованный электронной панелью, которая показывала температуру, влажность, направление ветра, давление, высоту прилива и вероятность дождя в процентах. Боб нахмурился, взглянул на часы и встал.

— Лично я считаю, что вы ненормальные, но, наверное, у вас была на то веская причина, иначе бы вы сюда не забрались. Вы как будто знаете, что делаете, но в любом случае вы психи. — Он снова посмотрел на приборы. Скорость ветра понизилась до двух миль в час. — Мне нужно работать. Вернусь вечером.

Боб натянул рубашку и шагнул к двери. Я крикнул вдогонку:

— Эй, если ты собираешься вызвать полицию или позвонить ее отцу, я, конечно, не смогу тебя остановить. Но хотелось бы знать до того, как за нами придут.

Он остановился, надел солнцезащитные очки и покачал головой:

— Если полиция здесь и появится, то не по моей вине. Хотя на твоем месте я бы сам ее вызвал. Сдаться добровольно — это лучше, чем быть загнанным в угол. — Боб улыбнулся.

— Понял на собственном опыте?

— Да.

Он развернулся, и я снова крикнул вслед:

— А чем ты занимаешься?

Боб самодовольно улыбнулся.

— Сельскохозяйственная авиация.

Это многое объясняло.

— Чувствуйте себя как дома. Одежда в шкафу. Mi casa es su casa.

— И что это значит?

— Мой дом — ваш дом.

Боб свистнул, Ракета побежала за ним, и оба спустились по утоптанной дорожке, которая вела прочь от реки. Я стоял на крыльце, размышлял и слушал, как Эбби радостно плещется в ванне. Через пять минут послышался рев мотора. Самолет коснулся верхушек деревьев, взмыл вверх, сделал «мертвую петлю», перевернулся и некоторое время летел брюхом кверху. Боб приветствовал меня.

Пока Эбби мылась, я сунул пистолет за пояс и прогулялся по дому. Если те парни с реки собирались вернуться, я хотел знать, как и когда это может произойти. Насчет револьвера я не был уверен, но решил, что лучше прихватить его с собой, чем оставить на постели. Боб жил в старом доме у реки, выстроенном на верхушке утеса. Я спустился по тропинке, которая вела к взлетной полосе и самодельному ангару. Полоса была короткая, и я решил, что Боб, должно быть, отличный пилот. У стены ангара стояли два старых мотоцикла — один чуть менее пыльный, нежели второй, и оба нуждались в ремонте. Дорога, ведущая к дому, примерно через полкилометра соединялась с другой. На песке виднелись свежие следы шин. Я подумал, что слишком далеко отошел от Эбби, и вернулся.

Неподалеку, ниже по берегу, на вершине небольшого утеса стоял маленький домик. Он тоже был скрыт деревьями. Если специально его не искать, ни за что не найдешь. Я обошел вокруг, заглянул в окно и подергал дверь, но та была надежно заперта.

Похоже, нас окружал лес, и в пределах видимости и слышимости не было человеческого жилья. Даже если смотреть с воздуха, мы были надежно спрятаны. Я мог бы предположить, что Боб тоже прячется. Реку в этом месте я знал, поскольку проходил здесь неоднократно, но берега оставались для меня белым пятном, поскольку в своих круизах я редко удалялся от воды.

Я вернулся в дом и обнаружил, что Эбби вышла из ванной. Она обняла меня, я помог ей надеть купальник и шорты, уложил жену на кушетку и отправился на поиски рубашки, потому что футболка, украденная в нудистской колонии, была разорвана до пояса. Я зашел в комнату Боба, открыл шкаф и принялся перебирать вещи. Их было немного — Боб явно не любил наряжаться. Я нашел клетчатую рубашку и решил, что Эбби будет проще всего ее надевать и снимать. Я уже закрывал шкаф, когда увидел висящее внутри письмо в рамочке, наполовину скрытое белым халатом. Я сдвинул халат и прочел письмо. Оно пришло из Флоридской епархии, было датировано 1988 годом:

«Преподобный Роберт Портер, решением епархии вы более не являетесь священником и ректором Сент-Питерс. Письмо будет доставлено лично, его получение означает ваше согласие с изложенным. В соответствии с канонами католической церкви и в связи с тем, что вы признались в совершении уголовных преступлений против штата Флорида и аморальных проступков против ваших прихожан, с вас снимаются налагаемые на священника обязательства, а также вы лишаетесь права содействовать распространению слова Божьего и Священного Писания. Пожалуйста, освободите занимаемое вами помещение в Сент-Питерс немедленно и уведомите епископа о дате своего отъезда.

Во имя Бога, его преосвященство преподобный Филипп Тергрид, доктор философских наук, профессор юриспруденции».

Я снова посмотрел на белый халат и понял, что это не халат. Рядом с облачением висели рубашка с воротничком, три белых шнурка и несколько разноцветных кусков ткани — такие штуки, которые священник надевает в торжественных случаях.

Я сварил Эбби суп на ужин. В последние дни мне так часто приходилось воровать, что меня начала мучить совесть: я не мог красть у священника, пусть и лишенного сана. Эбби выпила бульон и съела немного лапши с печеньем. Потом я снова перенес ее на кушетку, накрыл одеялом и вышел на крыльцо.

Тишину нарушало только позвякивание металлических колец гамака. На балке у меня над головой сидел Пит. Попугай казался абсолютно довольным, но я сообразил, что стоять под ним не стоит — вдруг Пит решит справить нужду. Я смотрел на верхушки деревьев и на Сент-Мэрис, которая текла без нас.

Весь вечер я слушал новости. Не знаю, кто были эти парни с реки, но если они видели нас по телевизору или слышали слова сенатора, то могли отправиться в полицию и слегка изменить свою историю в надежде поживиться за наш счет. Я не знал, куда идти и что делать. Если вернуться домой — Колмэн непременно вмешается. Будет скандал, и я подозревал, что больше мне не дадут проводить время наедине с Эбби. Если мы покажемся на публике, то рискуем попасться — значит, нужно быть осторожнее. И потом, я понимал, что люди, напавшие на нас в лодочном сарае, не отступят быстро. Нам повезло. В следующий раз удача будет не на нашей стороне.

Боб вернулся, когда стемнело. Он поднялся по лестнице и вошел в дом, а потом появился на веранде с бутылкой текилы в одной руке и сигарой — в другой.

— Поскольку ты мой гость, почему бы нам немного не поговорить по душам?

Я выглянул из гамака.

— У тебя есть на то право?

Он увидел Эбби в своей рубашке и кивнул:

— Когда-то было.

Я знал, что должен объясниться.

— Мы уже несколько лет так живем. Постоянная борьба сузила наш кругозор. Я думаю исключительно о нас и наших нуждах. И я не прошу за это прощения, хоть и знаю, что это нехорошо.

Боб покачал головой:

— Похоже, вы и впрямь заслужили капельку участия.

— Как ты стал священником?

— После колледжа отправился в Рим и четыре года пробыл в Ватикане. Решил, что это мое призвание. Потом меня назначили в маленький приход на Миссисипи, затем во Флориде и, наконец, в Джорджии.

Я кивком указал в сторону шкафа.

— И что случилось?

— Ах это… — Он ухмыльнулся и отхлебнул из бутылки. — Хочешь знать правду?

Я пожал плечами.

— Я разворовал общественные деньги и переспал с половиной прихожанок.

— Достаточно честно.

— После двенадцати лет в тюрьме перестаешь держаться за дорогую тебе ложь.

Боб снова отхлебнул и закурил. По веранде пронесся ветерок, он подхватил струйку дыма и развеял ее среди деревьев. Боб глубоко затянулся, отчего кончик сигары зарделся, и спросил:

— Ты подумал, какие у тебя варианты?

— Сомневаюсь, что они вообще есть.

Он указал сигарой вниз:

— Ниже по реке у меня домик. Сейчас он пустует. — Боб засмеялся. — Уже давно. В последний раз там прятался один псих, который решил разбогатеть на акциях. Кажется, его звали Тед. Когда-то он был рок-звездой. В общем, он наделал ошибок и прогорел. Я в этом не разбираюсь. Короче говоря, он разорился, и его клиенты тоже. Когда они принялись охотиться за его головой, он вспомнил, что всегда хотел стать художником. К сожалению, картины никто не покупал. Судя по всему, проблемы у парня начинались, за что бы он ни брался. Я уже давно его не видел. Можете жить там сколько хотите. — Боб сбил пепел с сигары и прикусил губу. — Иногда… — Он сплюнул. — Иногда нужно переждать грозу, прежде чем двигаться дальше.

Луна отбрасывала тени на пляж, когда я нес Эбби в хижину. Я отпер дверь, вошел и обнаружил, что внутри чисто и пахнет кедром. Я нащупал выключатель. Единственная комната была разделена пополам; в одной половине находились кровать с пологом, комод, унитаз, зеркало и раковина. Очень функционально. В другой половине, с окном от пола до потолка, располагалась мастерская художника. Три мольберта, несколько свертков холста, десятки красок, кистей и прочих вещей, необходимых живописцу. Судя по всему, Тед был изрядным чистоплюем, потому что все было разложено по порядку. Даже краски расставлены по алфавиту. Я перестелил постель и уложил Эбби.

Несколько часов я провел, разбирая рисунки и карандашные наброски в пластмассовом ведерке в углу. На них изображались птицы, деревья, листья, рыбы — все, что можно увидеть в окно хижины. Роясь в столе и рабочих принадлежностях Теда, я вспоминал, когда рисовал в последний раз… хоть что-нибудь. Более трех лет назад.

Я посмотрел в окно и попытался припомнить, как выглядит этот участок берега с воды. Я проходил здесь много раз, но сохранил лишь смутные воспоминания об этом месте. Я помнил S-образный изгиб выше по реке, а потом — прямой отрезок длиной в полмили, за которым следует крутой поворот влево. Еще я помнил, что со стороны Джорджии течение сильнее. Но дом Боба и хижину, скрытую за деревьями, я никогда не видел. Вот и славно. Мы ведь хотели спрятаться.

Неподалеку от хижины в реку вливался ручей. Эбби лежала, сморщившись, на виске у нее пульсировала синяя жилка. Я укрыл ее одеялом до подбородка, взял фонарик и шагнул с крыльца. Я посмотрел на луну, а потом попытался заглянуть в собственную душу. То, что я там увидел, мне не понравилось, поэтому я зашагал вдоль ручья.

Если пару часов назад луна светила ярко, то сейчас она просто сияла. Видимо, ручей тек здесь с весны, судя по его глубине и обнажившимся корням деревьев. Речные гиды всегда ищут свежую воду — клиенты любят все, что с ней связано, начиная от купания и заканчивая поисками пиратских сокровищ. Я шагнул в ручей, погрузившись до пояса, и вода приняла меня, а течение начало легонько толкать. Ручей змеился, пробиваясь сквозь известняк; он начинался на поляне, которая смахивала на давно пересохший пруд. Теперь на его бывшем дне росли плакучие ивы и березы. Их отслоившаяся кора, похожая на листы бумаги, лежала на земле. Посреди деревьев стояло какое-то строение.

Я нырнул под иву — ее длинные зеленые ветви стекли по моей спине — и зашагал по бревенчатой дорожке к зданию. Разрубленные пополам бревнышки лежали точно шпалы, на расстоянии коротенького шажка. Я осветил фонариком старый дом. Дерево потемнело с годами; судя по количеству плесени и грибка, дом построили давным-давно. Подобный рисунок на бревнах получается, когда грибок — нечто вроде червя — проникает в дерево и проделывает себе ходы. Красивый психоделический узор. Я обошел вокруг, гадая, зачем кому-то понадобилось строить здесь жилище. Крыша была покрыта кедровой дранкой и густо поросла мхом. Судя по отметкам от воды, дом заливало в половодье. Наверное, поэтому он пустовал уже долгое время. Он стоял на сваях, вбитых в песок, диаметром полметра. Строению было лет сто или сто пятьдесят. Высокие окна закрыты ставнями, которые крепились сверху. Я обогнул дом, осветил крышу и получил ответ на свой вопрос.

«Даже пиратам нужен Бог».

Входная дверь висела на огромной проржавевшей петле, которую, должно быть, принесли с корабля. Кусок дерева, продетый сквозь железное кольцо, играл роль импровизированной щеколды. Я снял засов и приоткрыл дверь. Внутри ровными рядами стояли десятка полтора скамеек без спинки. Комната могла вместить человек пятьдесят, сидя и стоя, если они были не прочь потесниться. Все сгнило, покрылось пылью и паутиной. Здесь никто не бывал уже много лет. В полу, на равном расстоянии друг от друга, были просверлены дыры. Я стоял и гадал, зачем потребовалось портить буром отличный пол. С меня лилась вода — она текла по трещинам в досках, а потом исчезала. Я сообразил, что это сточные отверстия. Достаточно большие, чтобы могла пролезть ящерица, но не змея. На задней стене над окном на деревянной балке, поддерживающей крышу, кто-то вырезал замысловатыми буквами надпись. Она почти стерлась, но я провел пальцами по выемкам, до которых сумел достать. «Будешь ли переходить через воды…» Строка продолжалась, но дотянуться дальше я не смог.

Глава 35

Врачи сказали, что нужно «действовать с опережением», поэтому Эбби назначили усиленный курс лечения, который должен был начаться в понедельник с утра. В выходные мы были предоставлены самим себе. В пятницу Эбби завязала мне глаза, отвела в машину, а после четырехчасовой поездки, в течение которой без умолку болтала обо всем и ни о чем, усадила в каноэ и целый час гребла, пока я бездельничал и грозил перевернуть лодку. Звуки, запахи и вкус воды подсказывали мне, где мы находимся, но наверняка я не знал — до заката, когда Эбби причалила, посадила меня на песок и шепнула:

— Пообещай мне кое-что…

Мне даже не нужно было открывать глаза. Я вытянул ноги и почувствовал, как пальцы коснулись воды. Здесь мы провели последнюю ночь нашего медового месяца — разбили лагерь под кедрами, и дым костра струился сквозь ветви. Седар-Пойнт — крайняя юго-восточная оконечность штата Джорджия, небольшая полоска суши, которая поднимается из болота, словно мыс. Окруженный топями и поросший кедрами, дубами и осокой, этот маленький остров остается нетронутым и неизвестным даже большинству местных. В нескольких сотнях метров выше по реке лежит старинный городок Сент-Мэрис. Примерно в полутора километрах отсюда начинается штат Флорида. На юго-востоке, в восьми километрах, — пляж Фернандина. К северу — остров Камберленд. Между этими двумя пунктами — Атлантический океан. Седар-Пойнт — остров неограниченных возможностей.

Эбби пыталась быть сильной. Она открыла бутылку и разлила по двум пластмассовым стаканчикам мое любимое вино.

— Пообещай.

— Что?

— Скажи: «Обещаю».

— Но я не знаю, чего ты хочешь.

Она отхлебнула вина.

— Просто скажи.

— Обещаю.

— Это было неискренне.

— Если бы ты объяснила, что именно я должен пообещать, я бы постарался вложить немного чувства.

— Но ты обещаешь?..

— Обещаю.

Эбби помедлила, глядя на воду. Вдалеке мелькнул и исчез дельфиний плавник. Через несколько секунд показались еще несколько.

— Если однажды… со мной что-нибудь случится… возможно, я перестану быть собой, или даже хуже…

Я попытался остановить ее, но Эбби бывала чертовски упряма. Она отмахнулась.

— Я хочу, чтобы ты привез меня сюда. Прямо сюда. Любой ценой.

Она сжала мою руку. Игры закончились. Я прищурился, глядя на солнце.

— Обещаю.

Эбби легла, закинув ногу на ногу, точь-в-точь персонаж из «Тома Сойера», и принялась разглядывать свои ногти с облупившимся лаком.

— И еще кое-что…

Я приподнял бровь.

— По-моему, мы только что это проделали…

Эбби смотрела на прокопченные ветви у нас над головой.

— Однажды ты вернешься сюда и купишь эту землю.

Она все еще верила.

— Сомневаюсь, что это место существует на карте.

— Значит, оно обойдется тебе недорого. Обещай.

— Обещаю.

Дельфины в погоне за кефалью показались в нескольких футах от берега. Один из них взвился в воздух, перевернулся, сверкнул, потом с плеском плюхнулся обратно и забил по воде хвостом. Эбби взвизгнула от восторга, набралась смелости, вошла в воду, и дельфины окружили ее, касаясь своими телами.

Глава 36

8 июня, утро

Когда я проснулся, было темно и пасмурно. Собирался дождь — то и дело в реку с неба падали капли. В углу стояла бамбуковая удочка. Я лежал в предрассветном полумраке. Мы с Эбби переплелись ногами, и у меня онемела ступня. Нога у нее была гладкая и теплая. Через час после рассвета заработал мотор, и самолет пронесся над крышей.

Шум разбудил Эбби. Она прижалась ко мне. Видимо, у нее что-то было на уме, потому что жена, не тратя времени даром, ткнула в угол:

— Она не сломана?

— Нет. Но довольно старая.

— Есть мушки?

— Да, немного.

— Грузило? Поплавок?

Эбби брала быка за рога, когда ей чего-то хотелось.

— Возможно, удочка сгнила.

Она вылезла из постели, натянула шорты и верх от купальника.

— Завяжи.

Я затянул завязки и в очередной раз убедился, как много остается свободного места.

Эбби пощупала чашечки бикини.

— Да, я к этому еще не привыкла.

Я натянуто улыбнулся.

— Я тоже.

Она взяла с полки соломенную шляпу, лизнула леску и наживила искусственную мушку. Через пять минут Эбби уже шлепала по воде.

— Холодно!..

— Так всегда бывает перед дождем.

Зайдя по пояс, она размотала леску, размахнулась, будто бросала лассо, и пустила мушку вдоль поверхности воды, а потом начала медленно подтягивать. На рыбалке Эбби всегда прикусывала губу. Если мы рыбачили долго, губа оказывалась искусана в кровь. В воде замелькали красные и бронзовые полоски, послышался сосущий звук, и наживка исчезла. Я закрыл глаза и подождал. Эбби завопила, распугав рыбу, подняла удочку и зашла поглубже. Она осторожно вытянула свою добычу и положила ее на берег. Красногрудый окунь трепыхался на песке, жабры у него раздувались, точно мехи аккордеона.

Я вытащил мушку, сунул рыбу в воду и подержал, позволяя воде течь сквозь жабры. Оживленный прохладой и кислородом, окунь вырвался и устремился на глубину. Эбби медленно побрела дальше, вверх по течению, а потом забросила наживку к противоположному берегу.

Она рыбачила несколько часов.

К трем часам я выпустил в реку сорок семь окуней и восемь лещей. Наконец Эбби положила удочку и села, погрузив пальцы в песок. Она раскраснелась, так что я принес ей воды и леденец. Из верховьев прилетел орлан и устроился на дереве, метрах в пятнадцати от нас. Его белая голова и золотой клюв сверкали на солнце. Птица оглядела реку, сорвалась с ветки и сомкнула когти под водой. Огромные крылья хлопали по воде и рассекали воздух. Потом орлан снова набрал высоту, описал круг, вернулся на ветку и принялся пожирать рыбу. Эбби закрыла глаза и улыбнулась.

— Можно вычеркнуть номер шесть.

— Да.

— Еще пять осталось.

Она легла. Набухшая жилка на шее говорила о том, как учащенно у нее бьется сердце.

— Что дальше?

Над деревьями пролетел самолет и сделал круг над взлетной полосой, прежде чем приземлиться. Эбби прижалась ко мне — она тяжело дышала и никак не могла отдышаться. Я помог ей добраться до хижины, уложил в постель и вышел на крыльцо. Капли дождя в рваном ритме забарабанили по листьям пальметто.

Боб приземлился в поле. Вскоре он вместе с Питом и Ракетой появился на берегу, поднялся по лестнице и обнаружил, что я сижу в студии и смотрю на пустой холст. Он был пыльный, и я кое-как натянул его на подрамник.

Боб нес на плече парусиновую сумку. Он поставил ее на пол, вытащил две бутылки красного вина, откупорил одну и наполнил два пластмассовых стаканчика. Я не стал отказываться. Боб ничего не сказал — он смотрел на реку, время от времени поглядывая через плечо на Эбби, которая спала в двух шагах от него.

Он одним глотком осушил стакан наполовину.

— Как она?..

— Полдня рыбачила, а теперь спит без задних ног. Такая активность даром не проходит.

— Поймала хоть что-нибудь?

— Да, пятьдесят пять штук.

Боб одобрительно кивнул.

— СМИ начинают поговаривать о том, что Эбби «помогли покончить с собой» или «убили из жалости». У сенатора спрашивают, не собирается ли он прибегнуть к помощи национальной гвардии.

— Даже не сомневаюсь.

— Ваша история — по всем каналам. Точнее, — Боб сел, скрестив ноги, — история Эбби. Тебя просто приплетают, чтобы зрителям было кого ненавидеть. Красивая женщина, измученная раком и страдающая от боли, оторвана от семьи и друзей в то время, когда она нуждается в них больше всего…

— Я понимаю, как это выглядит.

Он изогнул бровь.

— Уверен?

Я кивнул, не глядя на Боба.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Если б ты понимал, то отвез бы ее домой.

— Ощущение и реальность — разные вещи.

— Прекрасно тебя понимаю. Но ты плывешь против течения.

— Знаю.

Боб указал на мой стакан:

— Еще?

— Давай.

Мы сидели в полумраке. Свет исходил только от огонька сигары. Боб глубоко затягивался, так что щеки у него вваливались, а кончик сигары начинал ярко алеть.

Река сверхъестественным образом поглощает посторонние шумы. Любой звук на берегу в пределах шестидесяти метров заглушается деревьями. Исключение — только ясные ночи, когда звуки как будто доносятся с неба и отскакивают от поверхности воды. Я прислушался.

— Что это?

— Местная ярмарка.

— Что? То есть колесо обозрения, силомер и бородатая женщина?

Боб хихикнул.

— Просто кучка цыган, которые прячутся от властей.

— Полагаю, мы впишемся в их компанию. — Я помолчал. — Не знаешь, у них есть карусель?

— Есть. Правда, понятия не умею, можно ли ей доверять. Она старая.

— У них есть вожак?

— Да.

— Ты с ним знаком?

— Не то чтобы близко.

— Ты бы не мог отвезти нас туда… после закрытия?

— Что ты задумал?

Глава 37

Прошло два года. Состояние Эбби уподобилось приливам и отливам. Перетягивание каната с моей женой посередине. Иногда она даже могла встать, примерно раз в неделю я катал ее в кресле по парку, но по большей части Эбби оставалась прикованной к постели. Она таяла.

До меня дошла суть происходящего. Нормальные клетки имеют своего рода кнопку самоуничтожения, на которую они нажимают, выполнив свою задачу. Они живут, делают то, что должны, а потом кончают самоубийством. Рак — всего лишь группа клеток, которые отказываются умирать. А самое страшное, эти клетки не чужеродны. Наш организм сам производит то, что нас убивает.

Мне нелегко было постичь эту логику.

Я знал, что у моей жены рак, поскольку нам об этом сказали врачи, но никогда его не видел. Не мог потрогать. Не имел к нему отношения, за исключением того, что он убивал мою жену.

Рак — это невероятное мучение. Череда диагнозов, прогнозов и обследований. Мы жили не от воскресенья до воскресенья, а от рентгена до рентгена. Каждый раз, сидя в кабинете и слушая объяснения врача, мы думали: «Опухоль растет, а мы ничего не можем с ней поделать».

Наверное, это самое неприятное ощущение на свете.

Всякое позитивное переживание сглаживалось, поскольку мы всегда помнили, что в организме Эбби остался рак. Мы чувствовали себя так, будто во время следующего визита нам предстояло услышать слово «метастазы», за которым так часто следует «я буду по тебе скучать».

Наше воображение, измученное страхом, скорбью и стрессом, будто сорвалось с цепи: совсем как в годы детства, когда под кроватью жили чудовища. Мы прислушивались, точно капитан Крюк, которого преследовало тиканье часов. Минуты радости сделались исключением, а не нормой. От борьбы с раком и сосуществования мы перешли… просто к существованию. Я стал более вспыльчив и научился возводить стены, чтобы оградить нас обоих от плохих вестей. Потому что нам и так хватало проблем. Мы постоянно думали о жизни и смерти. Мне так отчаянно хотелось строить планы на будущее, обсуждать фильмы, которые выйдут летом, купить два билета на грядущий Суперкубок, посадить сад, записать Эбби к дантисту, спланировать отпуск… а потом я ловил себя на том, что стою в магазине и размышляю, покупать ли бананы.

Если в этом и был свой плюс, то вот какой: для больных раком жизнь становится реальнее. Они больше чувствуют. Это все равно что обладать осязанием слепого, но при этом не утратить зрения. Или купить плазменный экран вместо черно-белого телевизора.

Глава 38

8 июня, вечер

В десять часов я разбудил Эбби и накормил ее яичницей и шоколадом.

— Не хочешь прогуляться?

— С тобо-о-ой?.. Да-а-а.

Это бормотание меня ужаснуло. Я ощутил холод в позвоночнике. Глаза у Эбби были остекленевшие, взгляд блуждал по комнате. Она тоже услышала собственную речь и прижалась ко мне лбом.

— Прости-и-и…

Эбби приложила палец к губам, как будто пытаясь помешать себе.

— Идем. — Я помог ей встать и удержать равновесие. — У меня для тебя сюрприз.

Мы спустились по тропинке к ангару. Боб выкатил мотоцикл, и я на него взобрался. Это была старая «хонда». Боб поинтересовался:

— Умеешь ездить на этой штуке?

— Я не всю жизнь был художником.

— Отлично. Третья скорость заедает, так что жми сильней.

Я завел мотор, он взревел, и из выхлопной трубы вылетела струя белого дыма. Рев сменился урчанием. Боб проверил дроссель.

— Погоди минуту, она разогреется.

Эбби вскарабкалась на сиденье, прижалась грудью к моей спине, обхватила за талию и шепнула:

— Я стобо-о-ой…

Обратный отчет начался.

Я погладил жену по бедру, выжал сцепление и поехал вслед за Бобом в ночь. Мы катили сначала по песку, потом пересекли грунтовку и выехали на проселок, вдоль которого с обеих сторон тянулись канавы. Над деревьями, вдалеке, виднелись огни колеса обозрения, которое вращалось по часовой стрелке. Миновали старую сосновую рощу и свернули направо, на поросшую травой парковку. Над парковкой возвышались огромные внедорожники с серебристыми решетками на бамперах и четырехфутовыми колесами. Вокруг машин стояли подростки с сигаретой в одной руке и банкой пива в другой.

Ярмарка закончилась, но либо никто не удосужился сказать об этом парням, либо им было плевать. Мы обогнули внедорожники, въехали в ворота и покатили мимо длинного ряда пустых палаток. Повсюду был разбросан втоптанный в землю мусор. Я вспомнил Темплтон из «Паутины Шарлотты».

Мы свернули за угол, Боб остановился и прислонил мотоцикл к трейлеру. Из сумрака рядом с каруселью вышел коренастый коротышка с маленькими блестящими глазками. Шляпа закрывала ему пол-лица. Я остановил мотоцикл, а Боб помог Эбби слезть. Этот тип мог быть груб, мог даже отталкивать своей внешней неотесанностью, но в его душе жила подлинная нежность. Эбби это почувствовала. Она прислонилась к нему, чтобы не потерять равновесие.

Боб заговорил с коротышкой на испанском. Когда он закончил, тот сдвинул шляпу на затылок и жестом подозвал нас.

— Хотите кататься на карусели?

Он говорил с ощутимым испанским акцентом.

— Да.

Коротышка протянул руку.

— Mi llamo es Gomez.

— Досс. Это моя жена Эбби.

За спиной Гомеса стояла старая карусель.

— «Денцель», 1927 год. Моя гордость — сорок лошадок.

Гомес щелкнул выключателем и осветил, наверное, полштата. Он шагнул в сторону и указал на карусель:

— Выбирайте.

Эбби взяла меня под руку, и мы заковыляли к лошадкам, точно престарелая чета. Эбби шла мелкими шажками, неуверенно, волоча ноги по земле. Я помог ей подняться по лесенке, и она побрела между лошадок. У каждой из них на седле было написано имя. Каприз, Мечтатель, Перчик, Огонек, Недотрога, Ангел, Бродяга. Эбби гладила деревянные гривы, откинутые ветром хвосты, щупала шест, который соединял голову лошадки с потолком, а копыта — с полом. Наконец она выбрала Ветерка.

Стремян не было, поэтому я подсадил Эбби. К счастью, Ветерок завершил предыдущий круг ближе к полу, а не к потолку. Эбби перекинула ногу через седло, и я помог ей взобраться. Она сидела, положив одну руку на гриву, а второй держась за меня. Я встал поближе и кивнул Гомесу. Он потушил сигарету, нажал на кнопку, и заиграла музыка. Карусель начала медленно вращаться.

Ветерок опускался и поднимался, то вознося Эбби к потолку, то приближая ко мне. Гомес наблюдал за нами и постепенно увеличивал скорость в такт музыке. Эбби закрыла глаза и прислонилась к шесту. Десять, одиннадцать, двенадцать кругов. Потом Эбби охнула, отвернулась, и полупереваренная яичница плюхнулась на дорожку рядом с каруселью. Я подхватил жену, когда она свесилась набок, чтобы не запачкать карусель. Гомес остановил нас, выключил музыку, вспрыгнул на платформу и встал рядом со мной.

— Сеньор, мне очень жаль…

Я покачал головой. Я обнимал Эбби за талию и чувствовал, что приближается второй приступ. Она отпустила шест и соскользнула с седла. Я поймал Эбби и держал, пока ее рвало через край карусели.

Глаза у нее были закрыты, лоб блестел от пота. Эбби вытерла рот и сказала:

— Я за-а-абы-ы-ыла, что у меня-а-а кру-у-у-ужится го-лов-в-в-ва…

Я повернулся к Гомесу:

— Если дадите мне тряпку или шланг, я все тут вымою.

Он отмахнулся:

— Нет-нет. Я сам. Я и так мою каждый вечер. Никаких проблем.

Эбби выпрямилась, на ее щеках вновь появился румянец. Гомес указал на колесо обозрения.

— Пожалуйста. Хотите кататься? Медленно. Голова не кружится.

— Сэр, я сомневаюсь, что…

— Я в порядке, — перебила Эбби.

Гомес открыл маленькую железную калитку, и мы уселись. Он шепнул мне:

— Очень медленно.

Эбби прижималась ко мне, пока колесо возносило нас ввысь. Оно было большое. Куда больше, чем казалось издалека. Проделав четверть круга, мы поднялись выше деревьев. Когда мы достигли высшей точки, Гомес остановил колесо. Я посмотрел вниз, и он показал мне оттопыренный палец.

Эбби приоткрыла глаза и обняла меня.

— Прости-и-и…

Ночь была ясная. Над нами сияли миллиарды звезд и ослепительный месяц. Продолговатая тень колеса лежала на земле, словно гигантский циферблат, и мы сидели точно на цифре двенадцать. Вдалеке среди деревьев змеилась река, похожая на струйку расплавленного серебра.

Эбби положила руку мне на грудь.

— Далеко-о-о?

— Если напрямик, до Седар-Пойнта почти пятьдесят километров. По реке — семьдесят.

Она принялась загибать пальцы.

— Мы вычеркнули… номер шесть.

Потом Эбби указала на растущую массу облаков, которые заволокли весь горизонт, на сияющие вдали огни городка Сент-Мэрис и на реку.

— Я хочу зако-о-ончить…

Я кивнул. Как еще можно было ответить? Слова причиняли слишком много боли.

— А я хочу поменяться с тобой местами.

Глава 39

В самом начале этой эпопеи у Эбби оказался положительный результат на некий уродливый маленький ген под названием VBRCA-1. Присутствие этого гена означало, что у Эбби есть все шансы получить еще и рак яичников. Проблема, точнее, одна из проблем, заключается в том, что рак яичников невозможно отследить, пока не станет слишком поздно. Когда появятся характерные симптомы, рак уже достигнет четвертой стадии, то есть даст метастазы. Лучшее средство борьбы с ним — профилактическое удаление яичников. Это был тяжелый удар. Нашим единственным вариантом оставалось искусственное оплодотворение, поэтому врачи вызвали у Эбби овуляцию и заставили ее организм произвести несколько яйцеклеток, которые они собрали и заморозили. А потом легко и непринужденно, будто всего-навсего попивали кофе, они удалили моей жене яичники.

Поскольку в организм Эбби предстояло ввести достаточное количество яда, чтобы убить аномальные клетки, врачи рисковали поставить под удар ее костный мозг. Он производит белые кровяные тельца, которые борются с инфекцией (она проникает в ослабленный организм — например, после химиотерапии). Борьба с раком напоминает погоню собаки за собственным хвостом. Чтобы повысить шансы Эбби, врачи сделали запас ее собственного костного мозга и приготовили из него так называемый аутогенный трансплантат. Он должен был помочь врачам — иными словами, давал им позволение неограниченно накачивать Эбби лекарствами.

Поскольку выбор стоял между возможностью выжить и медленной мучительной смертью, мы предпочли лекарства. Вечером после третьей операции — по извлечению костного мозга — мы смотрели в больнице фильм «Стильная штучка» с Риз Уизерспун.

Врачи намеревались опередить рак и планомерно повели атаку. Химиотерапия измучила Эбби, сведя количество белых кровяных телец к минимуму. Врачи немедленно порекомендовали имплантацию костного мозга. После четвертой операции — пересадки костного мозга — Эбби пролежала месяц. Мы жили в клинике Мэйо, в Джексонвилле, Эбби — в послеоперационной палате, а я — в маленькой комнате в так называемом семейном корпусе. Это был флигель, построенный для родственников пациентов. Мы представляли собой довольно темное сообщество и называли друг друга просто по именам. Мы вместе обедали, общались, сравнивали диагнозы и назначенный курс лечения. Эбби была истощена и обычно засыпала в шесть вечера, так что по большей части я ужинал в одиночестве. Я сидел с женой, пока у нее не закрывались глаза, а потом спускался в столовую или ехал куда-нибудь перекусить.

Мне было одиноко.

Я уже успел перепробовать все, что было в местной столовой, поэтому вышел на парковку и собрался сесть в машину.

Еще одной семейной парой в Мэйо были Хизер и Джон Манчини. Он — темпераментный итальянец, она — рыжеволосая красавица. Мы с Хизер познакомились в столовой однажды в субботу за ленчем три месяца назад. Я читал роман Клайва Касслера, когда она подсела за мой стол.

— Ты любишь Касслера?

— Да.

Хизер полезла в сумочку и вытащила книгу.

— А я обожаю Паттерсона.

Я пожал плечами.

— Он меня пугает. Читать его можно, только заперев предварительно все двери и окна и убедившись, что под рукой лежит заряженный пистолет.

Хизер засмеялась, мы разговорились, и я так и застрял на первой странице.

Она работала стюардессой в крупной авиакомпании и подобно мне томилась в одиночестве. Когда Джон заболел и был вынужден переселиться в Мэйо, Хизер попросила перевести ее на одну из местных линий, чтобы свободное от работы время проводить с мужем. Джон плохо поддавался лечению, поэтому я делал все возможное, чтобы подбодрить Хизер. В подобных условиях не много нужно, чтобы поднять человеку настроение. Иногда достаточно просто выслушать, как все плохо, и кивнуть в знак понимания. Все мы знаем, что волшебной палочки не существует. Иначе бы мы передавали ее по кругу, как школьники передают друг другу краденую банку пива.

Итак, я садился в джип, когда услышал, как меня окликают. Я понял, кто это, даже не успев обернуться. Хизер помахала мне и сказала:

— Хватит с меня синих стен и металлических ограждений.

— Да, — отозвался я. — С меня тоже.

Сегодня Хизер надела красную юбку в тон волосам, зачесанным назад в стиле «я уже взрослая, но в душе ребенок». Она кивнула в сторону клиники.

— Джон спит. Можно, я угощу тебя ужином?

— Ради Бога.

Итак, пока моя жена боролась за жизнь, я сидел в машине с посторонней женщиной, у которой блузка была расстегнута на три пуговицы. Мы поездили в поисках места, где можно перекусить, и остановили свой выбор на закусочной «У Пита». Радуясь, что выбрались из клиники, мы посмотрели бейсбольный матч и один хоккейный период. Во время ужина на блузке у Хизер расстегнулась еще одна пуговица, а юбка задралась до середины бедра — и с каждым глотком восхождение продолжалось. Только на третьей пинте пива до меня дошло, что в таком виде не навещают больных родственников. Сами видите, иногда я медленно соображаю.

Мы ели горячие крылышки, пока не взмокли, и выпили столько пива, что уже не чувствовали остроты соуса. Чтобы протрезветь, мы гуляли по набережной вдоль пляжа и рассказывали, как познакомились со своими половинами. Лишь когда мы направились обратно, я осознал, что Хизер несет туфли в одной руке, а второй держится за меня. Я сказал себе, что виноват песок. Он слишком зыбкий. Ведь так?

Мы дошли до кондитерской и выпили кофе. Когда мы вернулись в клинику, была ночь.

Мы вошли в лифт, дверь закрылась, и Хизер без предупреждения зажала меня в углу. Я уже долгое время не целовался ни с кем, кроме жены. Бесенок на моем правом плече вопил, как спортивный комментатор: «Давай, парень, давай!» А парнишка на левом молчал как памятник. В руках он держал фотографию Эбби, которая хранилась у меня в бумажнике.

Я постарался высвободиться и вздохнуть, но в планы Хизер это не входило. Когда лифт остановился на пятом этаже и двери открылись, она вышла и принялась неосознанно покручивать прядку волос на шее. А потом обернулась, и на ее лице возникла призывная улыбка.

Я смотрел, как она накручивает на палец короткую прядь над ухом, натягивает ее и отпускает. Хизер не следовало этого делать.

Виноват был не поцелуй, не нога, которой она обвила меня в лифте, не прикосновение ее груди, мускулистого живота и узких бедер. Нет-нет. Это был палец, покручивающий прядку волос на шее. И чары немедленно развеялись. Как будто хрусталь уронили на мраморный пол. Эбби, которая научила меня любить, обычно покручивала волосы, когда мыла посуду, стояла в душе или рассматривала мои картины. Этот жест означал, что она задумалась.

По правде говоря, я плохо разбираюсь в женщинах, но я понял, что выходить из лифта не стоит. Я решил так отчасти из здравомыслия, отчасти от обыкновенной трусости. Я положил руку на кнопку, которая не позволяла дверям закрыться, и принялся наблюдать за тем, как Хизер идет к своей двери. Она уже успела расстегнуть блузку и теперь позвякивала ключами.

Рак лишил меня и Эбби какой бы то ни было настоящей физической близости. Трудно сказать, что Эбби стала нелюбезной. Нет. Она делала все, что могла, но настало время, когда мои физические потребности вынуждены были отступить на второй план перед потребностью Эбби — остаться одной и отдохнуть от боли. Я стоял в лифте и смотрел, как Хизер раздевается у меня на глазах. К тому моменту, когда она сунула ключ в замок, юбка упала на пол. В течение последних месяцев Эбби носила просторные трусы, под которыми скрывался подгузник — она перестала контролировать мочеиспускание. У Хизер такой проблемы не было. Доказательством тому были белые кружевные стринги.

Чертенок на моем правом плече сменил тактику. Он уже не вопил, а шептал: «Вперед. Никто не узнает». Тихоня на левом плече гнул свое. Он стоял и держал выцветшую, помятую фотографию.

Любовь может пройти, но память о ней и надежда на возвращение — никогда. Это как улица в Голливуде, на которой знаменитости оставляют отпечаток ладони. Эбби давным-давно оставила свой след в моем сердце. Сейчас Хизер пыталась втиснуть свою руку в застывшую форму, которая явно не подходила.

Я покачал головой:

— Хизер, я…

Что я мог сказать? Эбби давно научила меня тому, что внутренние проблемы людей отражаются в их поведении. И Хизер не была исключением — красивая, добрая женщина. Даже нежная. Как еще выжить, будучи стюардессой? Только подумайте. Она разносила печенье и диетическую колу, подавала подушки и одеяла и сообщала необходимую информацию придирчивым туристам — и так день за днем. Плюс постоянно ухудшающееся состояние Джона. Хизер жила в унылом настоящем, и ее ожидало еще более безрадостное будущее. Я не оправдываю ее и не виню. Что касается меня, то я ничего не понимал, пока не стало слишком поздно.

Я глубоко вздохнул, нажал кнопку седьмого этажа и напоследок увидел, как Хизер стягивает трусики. Я поднялся к себе, мечтая избавиться от леденящего ощущения в позвоночнике и обратить оружие врага против него же, но мне недоставало сил. Я надел кеды, когда зазвонил телефон.

Пробежки стали моим наркотиком. Бывали времена, когда я предпочитал более спокойное времяпрепровождение — например, за виски или вином, — но пристрастия к выпивке я так и не приобрел. Пробежки меня спасали.

Обычно я пробегал от трех до семи миль. Меньше — я не чувствовал себя должным образом. Больше — начинали болеть колени. Я спустился в тренажерный зал, встал на беговую дорожку, установил нужную скорость и попытался ни о чем не думать.

Поскольку я рано лишился матери и по большей части меня воспитывали обитатели соседних трейлеров, у меня не было мужской модели поведения. Только Эбби сумела объяснить мне, как обращаться с женщинами. Конечно, у меня были инстинкты, но жена развила их. То, как мужчина разговаривает с женщиной, которая случайно оставила ключи в машине; то, как он придерживает дверь для пожилой дамы, у которой руки заняты покупками; то, как он обращается с вопросом к женщине-полицейскому; как останавливается, чтобы поднять билет в кино, оброненный студенткой; как заказывает ужин; как провожает девушку домой за пятнадцать минут до условленного срока (потому что ее отец, разумеется, смотрит на часы); как просит у него разрешения свозить ее в субботу на озеро покататься на водных лыжах… Все это очень тонкие вещи. Похоже на передачу палочки в эстафете. Эбби передала ее мне. Мой опыт общения с женщинами был труден и изобиловал ошибками, но до сегодняшнего дня мне еще ни в чем не доводилось раскаиваться.

Проведя час на беговой дорожке и не достигнув желаемых результатов, я вышел из спортзала, сел в машину и поехал в город. Сделав серьезный крюк, я обошел ворота и пробрался на поле для гольфа, принадлежащее частному клубу. «Пабло-Крик» — один из самых шикарных и малоизвестных гольф-клубов в округе. Количество членов — двести пятьдесят, не больше, и простой смертный не сможет позволить себе вступительный взнос. Прочие гольф-клубы и в подметки не годятся «Пабло». Я прошел восемнадцать лунок при свете луны, а в три часа ночи вернулся в клинику и зашагал в палату к Эбби.

После операции она страдала от боли, поэтому на ночь ей обычно давали успокоительное. Как правило, Эбби погружалась в кому на двенадцать — четырнадцать часов. И слава Богу. По крайней мере она страдала только полдня.

Я зашел в палату, взглянул на жену и ощутил укол совести за сегодняшний ужин. Жена крепко спала, ее веки дрожали. Весь взмокший, я сел рядом с кроватью, взял Эбби за руку и начал с самого начала. Рассказал ей о встрече на парковке, о том, как выглядела Хизер, об ужине, о пуговицах и юбке, о прогулке по пляжу и, наконец, о лифте. Я попросил у Эбби прощения и сказал, что люблю ее.

Приятного было мало.

Я вернулся в семейный корпус, пешком поднялся на седьмой этаж и целый час простоял в душе. Сквозь жалюзи уже пробивался утренний свет, когда я вышел из ванной, обернувшись полотенцем. Я раздвинул жалюзи, взглянул на Береговой канал, и вдруг на моей постели что-то задвигалось. Я включил свет и увидел Хизер.

Она была голая.

Сердце у меня подступило к горлу. Хизер сонно улыбнулась, отвела волосы с лица и уставилась на меня. Слова были излишни. Достаточно того, что она лежала в моей постели.

— Ты оставил дверь открытой, — сказала она. Я кивнул.

— Послушай…

Я уже собирался что-то сказать, когда раздался громкий стук. Я знал, кто это. Догадался по стуку. И я помнил, что сенатор никогда не ждет ответа. Он просто толкнул дверь и вошел. Сделал три шага и увидел меня в полотенце. А потом заметил Хизер. Полностью обнаженную.

Мне следовало что-нибудь сказать, но я сомневался, что от моих слов будет толк. Сенатор долго смотрел на меня, и на шее у него пульсировала жилка. Потом он покачал головой и вышел.

— Кто это был? — спросила Хизер. Я смотрел в зеркало на двери.

— Мой тесть.

Она прикусила ноготь.

— Сенатор Колмэн?

— Да.

Хизер натянула на себя одеяло.

— Прости…

Я оделся, пошел в палату к Эбби и обнаружил сенатора там.

— Сэр, могу я с вами поговорить?

— Моя единственная дочь лежит здесь и борется за жизнь. А ты… — Он с размаху ударил меня по лицу. Я ощутил едкий вкус крови. — Не смей больше со мной разговаривать.

— Сэр, это не то, что вы думаете.

Тут же я получил второй удар, разбивший мне губу. Сенатор устремил на меня дрожащий палец. В углах его рта заклубилась пена.

— Убирайся с глаз моих.

— Я не уйду.

Он посмотрел на Эбби и погладил ей ступню, потом взглянул на часы и шагнул к двери. На пороге сенатор обернулся.

— Сейчас она слишком слаба. Это… ее убьет. Она утратит волю к жизни. Но… когда она выздоровеет, а она выздоровеет, я расскажу ей правду. Что ты будешь делать до тех пор — твоя проблема.

— Сэр…

Он вышел, даже не посмотрев на меня. Когда Эбби очнулась, ее скрутило от боли. От лихорадки взгляд у нее остекленел. Но она улыбнулась мне.

— Привет…

Через два месяца сенатор стал донором, когда Эбби понадобилась вторичная пересадка костного мозга — операция, которая, по слухам, столь же мучительна для донора, как и для реципиента.

Это не помогло.

Глава 40

9 июня, утро

Я вошел на кухню и обнаружил, что Боб, Пит и Ракета смотрят прогноз погоды. Репортер в желтом плаще стоял под дождем, и ветер раздувал его волосы, точно птичьи перья.

— Ураган «Энни» задержался над Персидским заливом примерно на неделю, активно всасывая теплую воду. Шестого июня «Энни» медленно двинулась через Северную Флориду и Южную Джорджию, где выпало огромное количество осадков…

На экране появилась кружащаяся красно-зеленая масса. Я сообразил, что «глаз» урагана минует нас, обойдя с юго-востока, но заденет Окифеноки. У нас будет мало дождя, зато достаточно торнадо.

Репортер продолжал:

— Двинувшись на северо-запад, «Энни» затем свернула в сторону и направилась на северо-восток. — Он изобразил, каким именно образом «Энни» свернула. — Покинув залив, ураган замедлил скорость и превратился в тропический шторм. Поскольку он только что встретился с холодным атмосферным фронтом, который движется с севера, может пройти некоторое время, прежде чем дожди прекратятся. Учитывая внушительные размеры «Энни», ее неторопливое трехдневное перемещение по территории Штатов напоминает то, как морж ползет по льдине. — Он шагнул к камере и понизил голос: — Нечто шумное, неприятное, грозное и очень медленное. Люди начинают подумывать о том, чтобы сменить автомобили на лодки: мы прогнозируем рекордный уровень подъема воды в Северной Флориде и Южной Джорджии.

Репортер явно гордился собой. Он стоял, широко улыбаясь, и его лицо было мокрым от дождя.

Боб посмотрел на безоблачное синее небо за окном и что-то буркнул. Он надел кепку и шагнул к двери.

— Лучше я проверю сам.

— Разве это не опасно?

— Смотря как близко подберешься.

Эбби появилась на кухне со шприцем в руках. Она облокотилась о стол, и Ракета лизнула ей ногу. Жена заговорила, держа за щекой леденец:

— Мы иде-е-о-ом?

Попугай кружил по столу.

— Черт возьми! Черт возьми!

Боб покачал головой.

— Я пытался научить его каким-нибудь новым словам, но… — Он пожал плечами. — Пит чертовски религиозен. Только и говорит, что о Боге и черте. Да, Пит?

Птица захлопала крыльями.

— Дева Мария! Дева Мария!

Я шепнул Эбби:

— Милая, у нас осталось только два.

Жена сняла колпачок и протянула мне шприц.

— Будем наде-е-е-яться, чтохва-а-атит надо-о-олго… — Она снова посмотрела на Боба и наморщила лоб. — Мо-о-ожно?

Тот попытался пошутить:

— Ты что, выпила?

— Хоте-е-елось бы мне…

— А ты чертовски упряма.

— Вся в отца, — вмешался я.

— Будет трясти. Если даже на карусели у тебя кружится голова…

Эбби кивнула, и я сделал ей инъекцию дексаметазона.

— Ты уверена? — спросил Боб. Она снова кивнула:

— Да-а-а… при одном усло-о-овии…

— Каком?

— Я хочу сделать… «м-м-мертвую пе-е-етлю»…

Он улыбнулся.

— Думаю, что смогу это устроить. Мы подошли к самолету. Боб спросил:

— Ты что-нибудь знаешь об этих штуках?

— Знаю, что они бывают сине-желтые. У них есть пропеллер, четыре крыла и два колеса.

Он ласково погладил фюзеляж.

— Это «Стирмэн кадет». Во время Второй мировой войны ими укомплектовали военно-морские и военно-воздушные силы. Они сражались на разных фронтах. Их выпускали до 1945 года. Всего около десяти тысяч штук.

— Что-о-о? — переспросила Эбби. Меня слегка смутила дата «1945».

— Хм… значит, эта крошка уже довольно старая?

— Я ее всю перебрал собственными руками.

— Наверное, потратил уйму времени?

Боб улыбнулся.

— Вот уж чего мне хватало. Священник, лишенный сана, — подозрительное существо. Здесь, в верховьях, я — летчик. На все остальное людям плевать, лишь бы у них не погиб урожай. Итак, это двухместный биплан. Дерево, сталь и ткань. Приземляется при помощи невыдвижного хвостового колеса. После войны правительство списало тысячи таких самолетов. Одни принимали участие в соревнованиях по пилотажу, другие перешли на службу в иностранные ВВС, а большинство переоборудовали в поливальщики.

Боб подошел к задней части самолета и коснулся странной трубки, из которой торчали какие-то насадки.

— Если оборудовать машину всякими поливочными приспособлениями, стандартного мотора в двадцать две лошадиных силы оказывается недостаточно. Большинство самолетов, в том числе мой, — он погладил «Стирмэн» так, как гладят дорогой автомобиль, — снабдили новеньким мотором R-985. Примерно сорок пять лошадиных сил — то есть вдвое больше первоначального. Мы летаем низко над землей, и такой мотор позволяет сохранять контроль над машиной.

Мне все это казалось нереальным. Но я промолчал. Боб продолжал, обращаясь скорее к самолету, нежели к нам.

— Без пассажиров и груза эта крошка весит почти тонну. Размах крыла — девять с половиной метров, длина корпуса — семь метров. Раньше развивала максимум сто девяносто восемь километров в час, а с новым мотором летает на высоте трех тысяч метров со скоростью восемьсот километров.

Эбби улыбнулась.

— О же-е-енщинах и то говоря-я-ят с меньшим вооду-шевле-е-ением…

— Ты когда-нибудь разбивался? — спросил я.

— Только не на этой машине.

Боб явно недоговорил, а я не стал настаивать.

Эбби посмотрела на меня. В ней бурлил адреналин.

— Сомневаюсь, что я хочу-у-у-у знать бо-о-ольше.

— Почему? — спросил Боб. Он надел шлем поверх шапочки священника. — Ты боишься смерти?

Она покачала головой:

— Я уже давно с этим смирилась.

Дексаметазон делал свое дело.

— Все мы умрем. Некоторые — раньше, чем хотелось бы. — Эбби взглянула на меня. — Мне страшно оставлять мужа одного.

Мы залезли в кабину, и Эбби похлопала Боба по плечу:

— Слушай, я не всегда могу с собой справиться, поэтому, если не хочешь, чтобы я заблевала тебе весь самолет, просто поднимись, сделай «мертвую петлю» и верни меня на землю. Ясно?

Боб кивнул:

— Не совсем, но…

Я похлопал его по другому плечу и указал на противоположную сторону лужайки, которой Боб пользовался в качестве взлетной полосы.

— Что там за холмики?

Он крикнул, перекрывая рев мотора:

— Могилки животных.

Наверное, их было не меньше сотни, поросших темно-зеленой травой.

— Там, наверное, уйма костей. Почему так много?

Он пожал плечами.

— В основном погибают на дорогах.

— И человеческие кости там тоже есть?

Боб включил мотор, надел очки и ответил:

— Пока нет.

Он потянул рычаг, мы проехали примерно сотню футов, а потом взмыли в небо. Самолет поднялся над верхушками деревьев, и Боб снова дернул рычаг, отчего нос машины задрался вверх. Мы поднимались, поднимались, поднимались; когда я решил, что больше не выдержу, самолет перевернулся и устремился к земле. Чтобы усугубить ситуацию, Боб заставил свою крошку вращаться в воздухе. Я не сомневался, что мы разобьемся. Эбби визжала от восторга, а я изо всех сил старался не наложить в штаны. Мы летели к земле, а затем вдруг самолет выровнялся и несколько раз перевернулся вокруг собственной оси. Эбби крепко держалась, пронзительно хохотала и что-то выкрикивала. Судя по всему, это была только разминка: никакие «американские горки» не сравнятся с тем, что было потом. Мы скользнули над верхушками деревьев — кажется, справа я увидел реку — и снова взмыли ввысь, на сей раз не переставая вращаться. Потом внизу показалась земля, и мы опять начали падать. Эбби догадалась, что это — наивысшая точка «мертвой петли». Она закричала:

— Да! Да! Еще!

Я сбился со счета после шестого повтора. Боб начал петь во всю глотку. Он фальшивил, но эффект все равно был потрясающий. Одной рукой управляя самолетом, а другой бешено жестикулируя, он пел.

Когда колеса коснулись земли, Эбби прижалась ко мне. Я пощупал ей пульс — сердце готово было выскочить из груди. Боб выключил мотор и подкатил к ангару. Я вынес Эбби и уложил наземь. Согнув колени, одной рукой держась за столб, а второй за землю, она улыбалась и стонала, и шорты у нее были мокрые.

— Пожалуйста… пусть земля не кружится.

Я сел рядом с женой и подолом рубашки вытер кровь, которая капала у нее из носа.

Глава 41

Мы побывали у доктора Андерсона в Хьюстоне, в нью-йоркской клинике Слоун-Кеттеринг и в Рочестере, а потом снова вернулись в Джексонвилл. Все врачи, пусть и разными словами, говорили одно и тоже. Рак дал метастазы, и мы его преследуем. Хотя Эбби никогда не курила, рак перекинулся в легкие. Потом в печень. Лекарства действовали эффективно, и болезнь, кажется, поддавалась лечению, но мы всегда оказывались на шаг позади. Тем временем Эбби слабела. Вскоре я понял, что ей не под силу бороться даже с насморком. Она изнемогла.

Я не рисовал более трех лет. Леонардо да Винчи однажды сказал: «Нет искусства там, где дух не объединен с рассудком». Он был прав. Поскольку никто больше не хотел нанимать Эбби, а последние контракты пришлось прервать из-за невозможности их выполнить, мы жили на сбережения. Я продал лодку и начал брать кредиты.

Мы участвовали в нескольких исследованиях и слегка воспрянули духом, но в то время как рентген показывал сокращение опухоли, рак по-прежнему оставался в организме Эбби. Я разузнал кое-что насчет экспериментальных и, как говорили, радикальных способов лечения в одной из мексиканских клиник, но это было хватание за соломинку.

Прошло полгода, окончился очередной курс лечения, и нам велели ждать месяц. Потом врачи собирались осмотреть Эбби и определить, помогает ли ей лекарство. На исходе месяца и без них все было ясно.

Началось на кухне. Эбби попыталась сказать «яблоко», но получилось нечто десятисложное. Она кое-как выговорила «спагетти» и окончательно сдалась на слове «холодильник». Это был дурной знак.

Обследование выявило неоперабельные метастазы в мозгу. По крайней мере хуже уже некуда. Мы достигли дна. Доктор Хэмптон объяснил:

— Местоположение опухоли исключает возможность хирургического вмешательства. Оно эффективно… но лишь до тех пор, пока рак не достиг мозга. Мы не можем воткнуть Эбби в голову зонд и ожидать, что после этого она придет в себя.

— А как насчет химиотерапии?

Врач покачал головой:

— Химиотерапия обычно бесполезна против опухоли в мозгу, потому что мозговая ткань крайне устойчива к любого рода токсинам. Это называется «гематоэнцефалический барьер». Пока мы не знаем способов его обойти.

Я слушал, но не слышал. Доктор Хэмптон описал состояние Эбби и наш последний вариант. Эбби не моргнула и глазом.

Она сказала:

— Дайте мне максимальную дозу.

Мы вернулись в клинику Мэйо. Я сидел и ждал, пока врачи устраивали в организме моей жены маленький Чернобыль.

В течение трех месяцев Эбби испытывала сокрушительный эффект радиации. Она почти все время спала — в некотором смысле это было хорошо. У нее оставалось меньше времени на то, чтобы ощущать воздействие рака и радиации. Я ее не винил. Я безумно скучал, но сон сделался единственным прибежищем Эбби. Единственным, какое осталось. Все остальное у нас отняли.

Когда она просыпалась, любой шум, движение или проблеск света вызывали у нее тошноту. В итоге мы сидели в темноте и молчали. К счастью, врачи давали Эбби любые болеутоляющие, доказав тем самым, что бессознательное состояние может стать роскошью.

Потом ее снова обследовали. Учитывая состояние Эбби и тот факт, что она заслужила право быть первой в очереди, врачи быстро обработали результаты, и к вечеру мы уже ждали ответ. Мне нужно было прогуляться — в последнее время я часто это делал. Покидая Эбби, я чувствовал себя предателем, но она все равно спала, а я хотел проветриться до того, как придет Радди с новостями. Я шепнул: «Милая, я только куплю себе булочку» и вышел в коридор. Когда я вернулся, одна из сиделок клала в пластмассовый ящик на двери папку с результатами. Я смотрел на нее и думал о жене, которая лежала в палате в ожидании скверных вестей.

Наблюдать за тем, как Эбби умирает, было невыносимо. Я устал от собственной беспомощности. Я участвовал в битве между жизнью и смертью, но победить не мог. Хуже может быть только зрелище детских страданий. Когда я сказал, что пойду за булочкой, то солгал: я хотел посмотреть на какого-нибудь родителя. Но стоило мне увидеть его лицо, и я понял, что этот человек страдает не меньше, если не больше, чем я. Когда я нашел, что искал, и слегка утешился при мысли о том, что кто-то еще на этой планете страдает, то вернулся к Эбби.

Я знаю, что был не прав. Знаю, что это ненормально. И мне очень стыдно.

Я открыл папку и обнаружил среди прочих документов письмо. Оно было написано онкологом, который расшифровывал снимки.

«Уважаемый д-р Радди Хэмптон, я просмотрел последние снимки Эбби Элиот Майклз. Мне известно, что она завершила второй паллиативный курс лечения. Я лично проанализировал снимки вместе с главным онкологом, д-ром Стивом Серретом. Он полагает, что метастазы в мозгу не уменьшились. Напротив, они растут. Я вынужден согласиться. Мое профессиональное мнение таково: единственный вариант — это хоспис. Благодарю за то, что Вы позволили мне принять участие в судьбе этой женщины. С уважением, д-р Пол Макинтайр».

Я дважды перечитал письмо про себя, а потом — шепотом — еще раз, в надежде на то, что на слух оно окажется иным, нежели на взгляд. Но каждый раз, мысленно повторяя эти слова, я слышал звук бьющегося стекла.

«Единственный вариант…»

Я закрыл папку и прислонился к двери. В тридцать пять лет Эбби измучилась физически и эмоционально, она утратила надежду. Мы достигла дна, и битва закончилась.

Я вошел в палату и обнаружил, что там пусто — не считая кровати, грязного белья и пустого мешка, висящего над головой Эбби. Трубка свисала с металлического плеча Джорджи. Я задумался, сколько раз выпускники Гарварда в белых халатах накачивали Эбби ядом и втыкали в нее иглы, похожие на пиявки.

Я уставился на рождественские открытки, приклеенные к стене, и понял, что мы теперь значимся в списке буквально каждого онколога в Мэйо. Я знал о раке столько же, если не больше, сколько медики-стажеры, которые с каменными лицами стояли в изножье кровати, кивали, делали пометки и благодарили Бога за то, что они здоровы.

По коридору зацокали каблуки. Я догадался, что это Радди. В мозгу у меня звучал его вопрос: «Вы любите танцевать?»

Радди вошел, положил папку на кровать и сел напротив, в ногах Эбби. Он ласково погладил ее ступню и положил руку мне на плечо.

— Анализы… — Он покачал головой. — Рак пошел дальше…

Эбби открыла глаза.

— Сколько времени осталось?

Радди искренне страдал.

— Не знаю. Неделя, или месяц, или… — Он помолчал. — Трудно сказать. Ты — самая упорная из всех, кого я видел. Поэтому… проживешь дольше, чем предполагается в медицинских пособиях.

— А что в них говорится?

— Что ты уже должна быть на том свете. Я порекомендовал вас доктору Андерсону. — Он пожал плечами. — Вы не вполне подходите по параметрам, но я… все-таки спросил. И потом, мы еще не получили результаты двух других обследований, но придется подождать несколько дней. Советую вам ехать домой. Мы дадим все, что нужно, чтобы Эбби чувствовала себя комфортно. Давайте подождем, что скажет Андерсон и каковы будут результаты последних анализов.

— А когда мы будем знать хоть что-нибудь? — спросил я.

Радди встал.

— Через пару дней.

Я покачал головой. После всего, что мы пережили, снова приходилось ждать телефонного звонка. Я обернулся к Радди:

— А если нам ничего не смогут предложить?

Радди провел ладонью по лицу.

— Мы сделаем все, чтобы вам было комфортно.

Я уставился в потолок, затем посмотрел на Эбби. На руке жены виднелась тонкая синяя жилка. Я вспомнил сцену из «Английского пациента», когда медсестра наконец дает Ральфу Файнсу смертельную дозу морфия.

Эбби встала и поцеловала Радди в лоб. Она отодрала пластырь, извлекла иглу из-под полупрозрачной кожи, аккуратно обмотала трубку вокруг металлической опоры Джорджи и шепнула:

— Джорджи, познакомься, это Лилит. Мне было очень хорошо с тобой. — Ее голос зазвучал хрипло и ломко. Она приложила к Джорджи ухо. — Нет-нет, и слышать не хочу. Я думаю, нам нужно устраивать свою личную жизнь отдельно друг от друга. Я знаю… Я все понимаю, но судьба вынуждает нас разъехаться. Тебе нужен человек, который будет рядом с тобой. Который поддержит тебя в работе и сможет уделять тебе не только пару часов в неделю. Честное слово…

Она обхватила Джорджи за «талию» и оттолкнула к стене.

Радди обнял меня, поцеловал Эбби и вышел. Он сделал все, что мог. Как и все они.

Судя по всему, Эбби снова затошнило. Она опустила голову на руки и закрыла глаза, а потом потерла ноги, разгоняя кровь. Она села в кресло, и я покатил ее по комнате. Эбби шепнула через плечо, обращаясь к Джорджи:

— Ты заслуживаешь лучшего. Того, кто сможет оценить твою преданность делу.

Лучи вечернего солнца, пробивающиеся сквозь окно, были прямыми и яркими. Прищурившись, я подкатил Эбби к шкафу; она встала и заглянула внутрь. Больничный халат, не завязанный на спине, трепыхался от сквозняка. Я хотел завязать его, но Эбби отмахнулась:

— Плевать. Во всяком случае, тут не на что смотреть.

Она сбросила халат на пол и осталась стоять в костюме Евы — надо сказать, он стал ей на два размера велик. По ее указке я вытащил из шкафа джинсы и футболку. Эбби оперлась на меня, пока я помогал ей надеть трусы. Они свободно болтались на бедрах. Эбби посмотрела через плечо и обнаружила, что в коридоре стоят двое санитаров и пялятся на нее.

Она шепнула:

— Бесплатное развлечение.

Я помог ей просунуть ногу в штанину.

— Я так старалась поскорее убраться из этого места. А теперь не могу с ним расстаться.

Я застегнул ей джинсы и натянул футболку. Эбби не нуждалась в лифчике. Она надела кепку и сунула ноги в шлепанцы. Я в последний раз подкатил ее к окну, откуда можно было полюбоваться сверкающим вдали океаном. На горизонте виднелись рыбачьи лодки и авианосец — он шел на север, в Мэйпорт, где жены моряков ждали своих мужей, держа на руках одетых в синее младенцев.

Одеваясь, Эбби снова утратила равновесие. У нее задрожали колени, к горлу подступила тошнота, и ее вырвало. Я нагнул Эбби над раковиной и вытер ей рот. В коридоре послышались шаги. За дверью стоял подросток. Я несколько раз его видел — прыщавый мальчишка, внук пациента из соседней палаты, на четыре дюйма ниже меня. Эбби открыла глаза и спросила:

— Что?

Парень отвел взгляд, попытался что-то сказать, но не смог — просто указал в сторону соседней двери и ушел не оборачиваясь. Два года назад ни один мужчина не был на такое способен. Но мы уже привыкли.

Мы спустились на лифте, и между шестым и четвертым этажами Эбби вырвало еще раз. Мы вышли на парковку, я уложил жену на переднее сиденье и завел мотор. Через четыре часа мы были дома.

Полный круг.

Глава 42

9 июня, вечер

После полета мы вернулись в хижину. Пока Эбби спала, я побежал под дождем к Бобу, чтобы попросить кофе. Когда я вошел, он указал на экран телевизора.

— Ваших приятелей сцапали.

Он прибавил громкость. На экране журналистка стояла в больничной палате и подносила микрофон какому-то типу с подбитыми глазами, синюшным лицом и сломанным носом. Он гнусавил так, будто страдал от сильнейшей простуды. Это был Верл — широкоплечий, коротконогий «тролль», которого я треснул револьвером по голове. Рядом с ним стоял «шахтер», он же Бафф — тот, кто первым подошел к Эбби. Очки у него висели криво, они были сломаны и склеены скотчем. В последний раз, когда я его видел, он выбегал из сарая с Ракетой, вцепившейся ему в промежность. Сейчас «шахтер» говорил… шепотом.

— Ну да, он возник прямо из ниоткуда. Как тигр. Ничего подобного раньше не видел. Он размахивал какой-то хре… то есть штукой. Как бешеный.

Журналистка перебила его:

— А что вы делали на реке, когда повстречали мистера и миссис Майклз?

— Лягушек били, — брякнул Верл.

Журналистка поднесла микрофон третьему. Это был хромой — самый высокий из всей четверки, обладатель пронзительного дьявольского смеха. Тот самый, кому Боб заехал по физиономии доской.

Журналистка спросила:

— И часто вы этим занимаетесь?

Хромой кивнул. Выглядел он жутко. Один из резцов был сломан, а многих зубов вообще недоставало. Он изрядно шепелявил.

— Да, мэм. Часто. Мы с Баффом, это, выросли на реке.

Камера показала всех троих. Недоставало парня, который ударил меня моим же собственным пистолетом.

Журналистка продолжала:

— И много лягушек вы поймали к тому времени, когда мистер Майклз напал на вас?

Хромой почесал в затылке.

— Чего?

Верл, взявший на себя роль оратора, буркнул:

— Заткнись, дубина. Это, приближалась буря, и лягушки почуяли перемену погоды. Мы поймали штук пятнадцать — двадцать. А потом обогнули излучину и услышали крик. — Он щелкнул пальцами. — Как будто женщина попала в беду.

Бафф похлопал его по плечу.

— Точно. В беду.

Верл продолжал:

— Короче, мы плыли мимо «Дубов» и увидели на пристани этого типа и его жену. Она была голая и выглядела очень плохо, и он тоже был голый. Мы подумали, может, они из тех нудистов, которые живут выше по реке. Мы проплыли мимо… а потом… э-э… взяли телефон и позвонили девять один один, потому что она действительно плохо выглядела. А когда мы приблизились к берегу и хотели вылезти, он на нас набросился, как… ниндзя.

Бафф вытаращил глаза и рубанул воздух ребром ладони.

— Точно. Как ниндзя.

Верл указал на свое лицо.

— Треснул меня по зубам, сломал Баффу нос. И вообще было черт знает что.

— Значит, он напал на вас троих?

Бафф кивнул, а потом потряс головой.

— Да… то есть нет. Он напал на нас… и на Пита. Нас было четверо.

Журналистка уставилась на них.

— А что случилось с Питом?

— Он вырубился, когда мистер Майклз стукнул его по голове… железной трубой.

— Пит сейчас в больнице?

Бафф покачал головой:

— Не-а, сидит дома и пьет пиво.

Она кивнула:

— Понятно.

Боб засмеялся.

— Это похлеще реалити-шоу.

Журналистка поднесла микрофон Верлу.

— А как же лягушки?

— Э-э… ну, они попрыгали в воду, когда этот тип перевернул лодку.

Она вскинула брови.

— Вы, кажется, сказали, что лягушки были мертвые. Верл ненадолго задумался.

— Ну… Мы их слегка колем острогой, чтоб они вырубились. Мы, типа, снайперы. Э-э… когда лодка опрокинулась, они все оклемались и удрали.

— А что вы вообще с ними делаете?

— Едим. Они на вкус как курица.

Бафф влез в объектив.

— И будьте осторожны, потому что он вооружен и очень опасен.

Верл ткнул пальцем в камеру.

— Точно. Вооружен и опасен.

— Спасибо, джентльмены. — Журналистка посмотрела на оператора: — Возвращаемся в студию. Сэм?

— Барбара, есть версии того, где сейчас Эбби Элиот и Досс Майклз? — спросил Сэм.

Та покачала головой.

— Если эти люди действительно видели Эбби Элиот и Досса Майклза, видимо, они спускаются по реке. — Барбара пожала плечами. — Но, учитывая ураган, трудно сказать, где именно они находятся.

Сэм прищурился и обернулся к другой камере.

— Мы переключаемся на дом сенатора Колмэна в Чарлстоне. Сенатор, известно ли что-нибудь о местонахождении вашей дочери? Не выходила ли она на связь?

Сенатор стоял в передней, и ему в лицо было направлено восемь микрофонов. Как ни странно, на стене по-прежнему висел портрет Розалии. Она смотрела на сенатора. Тот кашлянул.

— Мы их отслеживаем. Но Досс вырос в тех краях, и он постоянно нас опережает. Погода также нам не благоприятствует. Никаких контактов с Эбигейл Грейс не было. Никто, насколько нам известно, не общался с Эбигейл Грейс и Доссом Майклзом на протяжении вот уже полутора недель.

Видимо, он еще не получил письма Эбби. Боб выключил телевизор.

— Что еще за двойное имя?

— Чарлстонская традиция.

— Сомневаюсь, что кто-нибудь в здравом уме поверит тем троим идиотам. Но они назвали точное место. И их показали по национальному телевидению. Прислушайся. Где-то поблизости вертолеты.

— Ты и половины не знаешь.

Глава 43

Сотни обследований, каждое из которых подтверждало: дело плохо. Но все-таки мы надеялись на еще одно обследование, еще одно лекарство, еще хоть что-нибудь, лишь бы это помогло нам удержаться на плаву. Мы питались не едой, а надеждой.

Пока Эбби спала, я бродил по дому и думал о том, как все изменилось. Как будто у нас закончилась еда. Мы постепенно исчерпали все разнообразие меню, одно блюдо за другим, и остались пустые тарелки. Умереть — это одно. Знать, что ты умираешь, и ждать смерти — другое. А наблюдать за тем, как умирает кто-то рядом, — третье.

Прошло несколько дней. Я бродил по дому в ожидании телефонных звонков, а Эбби спала, избавляясь от токсинов. Поздно вечером я взобрался на смотровую площадку и уставился в пустоту. Луна отбрасывала тени на воду, вдалеке сверкали огни Форт-Самтера. У меня зазвонил мобильник. Я взглянул на экран и понял, что звонят из Техаса.

— Алло.

— Досс Майклз?

— Слушаю.

— Это Анита Беккер, ассистент доктора Пола Вирта.

— Да?

Глава 44

10 июня

Когда я вернулся в хижину, Эбби там не было. Осталось только пятно на кровати. Удочка стояла в углу, одежда лежала в ногах. Я задумался и через несколько секунд услышал, как скрипнула ступенька. Эбби поднялась на крыльцо, завернувшись в простыню, будто в сари. Она села рядом со мной, и я сказал:

— Боб говорит, ураган сегодня вечером нас заденет.

— Да. — Она держала в руке окровавленный платочек. На виске пульсировала набухшая жилка. Эбби взяла меня под руку. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделал.

— Что угодно.

Она повела меня к реке. Эбби ступала осторожно, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться и не увеличивать боль. Она успела все приготовить — а значит, проснулась уже давно. Эбби усадила меня перед мольбертом. Заточенные карандаши и белый холст. Она указала на реку. В нескольких шагах, на берегу, лежал упавший кедр — выбеленный солнцем, гладкий. Точь-в-точь как скамейка. Одинокая ветка поднималась на полметра в воздух, так что можно было удобно прислониться и смотреть на Сент-Мэрис. Нетронутую и несломленную.

— Милая, мне не хочется…

Она приложила палец к моим губам.

— Ш-ш-ш…

Эбби поцеловала меня, села на поваленный ствол, скрестив ноги, и сбросила простыню. Ткань соскользнула с ее плеч, открыв шрамы на груди, и упала поперек ствола, точно скатерть. Эбби развязала платок и повесила его на ветку. Он заплескался на ветру, как флаг. Потом она вытерла нос и посмотрела на кровавые пятна.

— Я кое-чему научилась, — сказала она. Из ее носа на бедро упала капля крови. — Вовсе не нужно быть красивой… чтобы быть красивой.

Эбби вскинула голову, глубоко вздохнула, так что ее впалая грудь приподнялась, и шепнула:

— Дыши.

Я долго смотрел. С открытыми и закрытыми глазами. Я сделал глубокий вдох, опять зажмурился, долго сидел так, потом вспомнил то, на что мне хотелось взглянуть еще раз, и начал.

Постепенно картина обретала форму. Набросок углем на холсте. Как тяжелый туман, который поднимается над, океаном после шторма. Пальцы, погрузившиеся в песок, правая ступня, развернутая наружу чуть сильнее левой, стройные ноги, длинные икры, костлявые колени, впалые бедра, рука, сжимающая окровавленный платок, желтая кожа, пульсирующая жилка на шее — толщиной с виноградную лозу, потрескавшиеся розовые ноздри, лиловый висок, безволосая голова, запавшие глаза, усталость. Силуэт на фоне грозовых облаков и реки.

Прошло несколько часов.

Я достаточно долго занимался живописью, чтобы понять: каждая картина, если она написана хорошо, начинает жить собственной жизнью. Портрет делал то, чего я от него не ожидал. Он подчеркивал слабость Эбби, ее бледное больное тело, выпирающие ключицы и ребра, симметричные впадины на груди и в то же время показывал ее силу и величие. Ее невероятную любовь к жизни. Я сидел и смотрел на набросок — остов той самой картины, которую, по мнению Эбби, я всегда был способен написать. И тогда со слезами на глазах я понял. Она шептала об этом с холста.

Я нашел слово, обозначающее мою жену.

Непокорная.

В сумерках я снял Эбби с дерева. Она взглянула на холст.

— Долго же ты возился…

— Прости. Моя натурщица не желала сидеть смирно.

Она снова повязала голову платком.

— Ничего себе. А я думала, тебе нравится видеть меня обнаженной.

— Да.

Эбби дышала сипло, с трудом. Я усадил ее на свое место. Она смотрела на себя, касаясь пальцем каждого мазка, каждой тени. Потом Эбби кивнула.

— Даже Рембрандт…

Глаза у нее закатились. Она с трудом улыбнулась, борясь с болью.

— От одного до десяти? — спросил я.

Эбби опустила веки и привалилась ко мне. По реке защелкал дождь.

Глава 45

10 июня, в сумерках

Эбби лежала навзничь, ее живот резко поднимался и опускался. Она измучилась. Лицо у нее было белым как мел, глазные яблоки двигались под веками. Боб сидел со стаканом в одной руке и бутылкой текилы в другой. Я смотрел на реку.

Боб вздохнул:

— Ты, конечно, ничего мне не должен и имеешь полное право молчать… но как вы здесь оказались?

Я начал с самого начала и рассказал ему все. О драке в парке. О Розалии. О том, как я попросил у сенатора позволения на брак. Как мы поженились тайком. Как купили дом в Чарлстоне. Как путешествовали целый год. Как я впервые обнаружил опухоль, как мы жили последние четыре года. Подробно. Операции, лечение, надежды и открытия. Наконец я рассказал ему про Хизер.

Пока я говорил, за окном бушевала «Энни». Ослабев, она превратилась в тропический шторм, но каждые несколько минут мы слышали порыв ветра, а потом приглушенный треск — ломалась очередная сосна. Река вздулась, и по ней плыл всякий мусор.

Глядя в окно, я негромко говорил:

— Мы выросли на реке и вешали веревочные качели на каждой излучине. Качаться и лазить было частью нашего детства. В километре от трейлеров, в лесу, стояла бумажная фабрика, которая сливала свои отходы в пруд. После сильных дождей пруд переполнялся, и сточные воды текли в бетонные цистерны, а оттуда — в реку. Цистерны предотвращали эрозию берега. Чтобы дети вроде меня в них не залезали, люки закрыли металлическими решетками. Но искушение было слишком сильным. Я был астматиком и потому довольно маленьким для своего возраста, поэтому я привязал веревку к решетке, пролез в дыру и начал раскачиваться, как Тарзан. Было очень весело, а потом я сорвался и упал. Вода доходила мне до груди. Я нащупал дно и потянулся за веревкой. Глубина цистерны была примерно два с половиной метра, и мне не хватало полметра, чтобы дотянуться. К счастью, вода в ней не застаивалась, поэтому я не чувствовал себя Индианой Джонсом в яме со змеями. Но я ничего не мог поделать — только стоять и дрожать. Вдобавок у меня не было с собой ингалятора. От страха легкие сжались и закружилась голова. Если бы я потерял сознание, то упал бы в воду и утонул. Я стоял там несколько часов, думая только об одном. О следующем вздохе. Потом на фабрике раздался свисток — это был конец смены. Сточные воды хлынули в пруд, а оттуда — в цистерну. За пару минут вода поднялась достаточно высоко, чтобы я мог всплыть. Я схватился за веревку, подтянулся и вылез. Но даже мое тогдашнее ощущение беспомощности не сравнится с теми чувствами, какие я испытывал, когда сидел в больнице и наблюдал за тем, как мою бледную, исхудавшую, облысевшую, больную жену накачивают ядом.

Я помолчал.

— Не понимаю, почему Бог, который… — Я указал на реку. — Почему он так поступает? Почему позволил, чтобы с моей женой случилось такое? Почему?

Боб запрокинул бутылку и допил последний глоток. Глаза у него покраснели, текила капала с подбородка. Он подошел к лежащей Эбби, опустился на колени рядом с ней, положил ладонь ей на лоб и шепотом спросил:

— Спрашиваю ли я, отчего Бог молчит? — Он кивнул. — Могу ли я объяснить существование страданий и зла? — Он покачал головой. — Отчаиваюсь ли я иногда? — Боб помолчал. — Черт возьми, ты прав. — Он снова приложился к бутылке, высосал последнюю капельку, покатал ее во рту и проглотил. — И все-таки я верую.

Я смотрел на реку. Ночь была ясная, луна светила вовсю. Осталось семьдесят километров. Сорок восемь часов, если выложусь полностью. Мне хотелось закончить. Хотелось вернуть потерянное время.

Я положил руку Эбби на живот.

— Можешь оказать мне услугу?

Боб кивнул.

— Тогда надевай свой воротничок.

Я легонько потряс Эбби, и жена подняла отяжелевшие веки. Она не сразу пришла в себя, а потом шепнула:

— Эй…

— Хочешь вычеркнуть кое-что, чего нет в списке?

— Конечно.

— Ты… выйдешь за меня замуж? Еще раз. — Я указал на Боба. — Как положено.

Она подняла голову.

— Охотно.

Мы брели против течения. Вдоль потока, который некогда был ручейком, к старому пруду, где стояла деревянная церковь. Я толкнул дверь и внес Эбби внутрь. Если раньше половицы скрипели под моим весом, теперь стояла тишина. Вода залила сиденья скамей и продолжала подниматься. Я зашлепал по проходу, а Боб усадил Ракету на алтарь и открыл окна, чтобы впустить свет и воздух. Старое здание покачивалось на своем фундаменте; достаточно было сильного порыва ветра, чтобы оно рухнуло, как карточный домик. Следующей остановкой будет океан. Ракета задумчиво бродила по алтарю, а Пит сидел на плече у Боба, рассматривая залитый водой пол. Наконец попугай сказал:

— Черт возьми. Черт возьми.

Вся задняя часть церкви была снесена бурей. Поперек балки, на которой я заметил надпись, упало дерево; вода снесла в реку то и другое, прихватив заодно часть крыши. Каждые несколько секунд ветер срывал дранки и нес их по воздуху.

Боб встал перед нами. В своем белом одеянии, подпоясанном белым шнуром, в пурпурной накидке, похожей на пончо. На груди у него висел массивный крест. Боб вспотел, над воротничком выпирала складка кожи. Он оттянул воротничок пальцем, посмотрел по сторонам и усмехнулся.

— В самый раз.

Вокруг блестела вода. За то время, что мы провели здесь, она поднялась еще на пару дюймов.

Эбби склонила голову мне на плечо, обхватив руками за шею. Она шепнула:

— Я могу встать.

— Уверена?

Она кивнула, и я поставил ее на ноги, а потом развернул простыню, которую прихватил из дома, сложил пополам и обернул ею Эбби, точно полотенцем. Эбби заново перевязала голову синей банданой и взяла меня под руку. Импровизированный шлейф из простыни плавал за ее спиной. Наверное, мы представляли собой потрясающее зрелище.

Боб взял маленькую книгу в кожаном переплете, перевернул несколько страниц, посмотрел на нас, закрыл книгу и положил ее на алтарь. Ракета подошла понюхать, а потом послушно вернулась на место.

— Она тебе не нужна? — поинтересовался я, кивком указывая на книгу.

Он покачал головой.

— Я и так помню.

Боб откашлялся.

— Мы собрались здесь, чтобы призвать благословение Божье и Святой церкви, — он оглядел тусклую комнату, — на ваш брак. И я прошу, чтобы вы пообещали выполнять с Божьей помощью те обязательства, которые накладывает на вас таинство брака. — Боб обернулся ко мне: — Досс, ты взял Эбби в законные жены… сколько лет назад? — шепотом добавил он.

— Четырнадцать.

Боб снова прочистил горло.

— Четырнадцать лет назад. Теперь ты выразил желание произнести клятву вторично. Обещаешь ли ты перед лицом Бога… — он взглянул через плечо на Ракету и Пита, — и этих свидетелей любить и утешать Эбби, почитать ее и заботиться о ней? — Я видел, как движутся его губы, но слова звучали где-то глубоко внутри меня. Краем глаза я смотрел на Эбби. Она выпрямилась. Подбородок поднят, на лице играют отблески света. Боб помолчал, потом продолжил: — …в болезни и в здравии, и отказаться от других женщин ради нее, и быть ей верным, пока смерть не разлучит вас?

Я вспоминал последние четыре года. Вновь и вновь прокручивал их в голове. Это было нелегко. Мы пережили хорошее, плохое и немыслимое.

Я крепко взял Эбби за руки.

— До конца дней моих.

Эбби выдохнула, подалась ко мне и обняла. Боб кивнул.

— Принято.

Пит захлопал крыльями и завертел головой.

— Черт возьми! Черт возьми!

Боб посмотрел на Эбби:

— Эбби, ты взяла Досса в мужья. Обещаешь ли ты любить и утешать его, почитать его и заботиться о нем в болезни и в здравии, отказаться от других мужчин ради него и быть ему верной, пока смерть не разлучит вас?

— Да.

Боб перекрестил нас и поднял руки вверх.

— Господи, благослови… — Он замолк и покачал головой. Попытался продолжить, но не смог. Наконец Боб закрыл глаза и вытер слезы. — Аминь, — шепотом сказал он. — Досс, поцелуй жену.

Пит захлопал крыльями и взлетел Бобу на плечо.

— Поцелуй! Поцелуй!

Эбби посмотрела на меня. Мне многое хотелось сказать и сделать. Но я не мог издать ни звука. Она кивнула и сказала:

— Я знаю.

Я коснулся ладонями ее впалых щек и поцеловал в дрожащие губы.

Стоя в воде, Эбби обернулась лицом к скамьям и заговорила:

— Я бы хотела поблагодарить вас всех за то, что вы пришли. Мы ведь даже не успели разослать приглашения…

Ящерица на подоконнике прислушивалась к ее словам. Потом Эбби повернулась ко мне и легонько ткнула в грудь.

— Четырнадцать лет спустя я наконец обвенчалась в церкви. — Она посмотрела на дыру в крыше и засмеялась. — По крайней мере в том, что от нее осталось. — Эбби взяла меня под руку. Она почти не могла стоять. — Идем. У нас будет медовый месяц.

Мы зашлепали к двери и почти вплавь вернулись в хижину, где и провели остаток вечера, завернувшись в одеяло и наблюдая через окно за тем, как поднимается вода.

«Энни» направилась на север, выбросив по пути огромное количество дождя. Пока она ползла со скоростью пять узлов в час, все районы от Талахасси до Саванны оказались затоплены. По телевизору сообщили, что даже в предгорьях Теннесси и Джорджии зафиксировано рекордное количество осадков. Достигнув восточного побережья, «Энни» прогулялась вдоль береговой линии и снова двинула на север. К полуночи десятого июня ураган вернулся в Атлантику и наконец-то рассеялся.

Главной проблемой после «Энни» был не ветер, не упавшие деревья, не разрушенные дома, не свирепствующие торнадо и не величина ущерба, а несколько миллионов кубометров дождевой воды, которые обрушились на землю, пока ураган гулял по стране.

И всей этой воде нужно было куда-то деваться.

Ночь принесла прохладу, небо очистилось, показалась невероятно яркая луна. Пятиметровое каноэ Боба было сделано из алюминия и некогда выкрашено в темно-зеленый цвет. Не самое удобное средство передвижения, зато быстрое, а быстрота нам важнее уюта. Я скатал в трубку холст с «Непокорной» и сунул в водонепроницаемый чехол. Боб вручил мне пестрый зонтик, чтобы заслонить Эбби от солнца. Я убрал чехол и зонтик под сиденье и уложил Эбби на дно каноэ.

Эбби в купальнике и шортах выглядела точно так же, как в начале нашего путешествия. Боб по-прежнему был в своем облачении. Он снял пурпурную накидку и укрыл ею Эбби, точно одеялом. Я пожал ему руку.

— Спасибо.

Он кивнул.

— Наверное, они расставили посты на всех мостах.

— Да.

— Сможете проскользнуть?

— Не знаю.

— Сомневаюсь, что вы уплывете далеко.

— Я сомневался, что мы вообще доберемся досюда.

— Держи со мной связь, — попросил Боб. — Я сумею посадить свою малышку, даже если места будет с ладонь.

Он оттолкнул каноэ от берега, я погрузил весло в воду и начал грести. Нам предстояли семьдесят километров — и целая жизнь.

Глава 46

11 июня, час ночи. День последний

Река затопила берег с флоридской стороны. Там, где некогда ширина достигала тридцати метров, теперь было все восемьсот. Я вспомнил фотографии Эверглейдс [3]. Учитывая мой опыт на реке и некоторые познания о том, куда в принципе девается дождевая вода, я понимал, что большая ее часть скатилась в реку. И это будет продолжаться еще сутки. К утру река станет неузнаваема. Даже для меня. Чем дальше мы плывем, тем быстрее будет течение. То есть я не смогу судить о проделанном расстоянии по знакомым вехам. Придется положиться на волю течения.

Мы вполне могли проходить до восьми миль в час. В условиях реки это все равно что преодолеть звуковой барьер. Я понимал, что из-за паводка наверняка перекрыли мост на шоссе № 17, и это хорошая новость. Оставалась только эстакада на 1-95. Если мы сумеем проскользнуть, то победим. Я знал, что повсюду расставлены люди, которые высматривают нас, но решил пока не думать об этом. Мы можем плыть под покровом ночи — вероятно, у нас есть шанс, учитывая количество мусора на воде.

Конечно, мусор нам мешал. Поскольку каждую минуту вода прибывала, она подхватывала ветки и всякий хлам и тянула на быстрину. Если мусор попадал в водоворот, он скапливался и превращался в сплошной лабиринт размером с футбольное поле. Он мог нас замаскировать, но заодно и скрывал поверхность воды. Если каноэ перевернется и уйдет под воду, сомневаюсь, что нам удастся всплыть.

Мы плыли уже два часа, когда я услышал звук мотора.

На берегу со стороны Джорджии росли восемь пальм. Деревья были старые, их ветви касались воды. Я завел лодку под них и сломал две ветки так, что они сомкнулись у нас за спиной. Два катера промчались вверх по реке, освещая берега и воду. Огни прошли над нами, но деревья скрыли нас. Катера исчезли, поднятая ими волна качнула каноэ, и я вывел лодку из укрытия. Ситуация усложнялась.

За час до рассвета мы миновали Куперс-Нек-Роуд, но из-за темноты и паводка сказать наверняка было трудно. Мы увидели крышу баптистской церкви Маунт-Хореб. Она тоже ушла под воду, за исключением купели. Сложенная из бетонных блоков, выкрашенная в белый цвет и окруженная металлическим ограждением, купель стояла на высоком холме. Вокруг плавали утки.

Последние несколько часов я греб почти не переставая. Река изменилась за ночь, я ее не узнавал. Я изо всех сил старался направлять каноэ носом вниз по течению, но через какое-то время сила реки меня переборола. Я выдохся.

На рассвете мы миновали пристань в «Белых дубах» и проскользнули у противоположного берега, наверстав потерянные километры. Половодье свело на нет влияние прилива. Я даже не мог понять, прилив это или отлив, потому что река переполнилась. Обычно на болотной траве остается черное пятно, которое указывает уровень прилива, но сейчас вода стояла выше любой отметки.

Я не сомневался, что мы благополучно минуем все десять километров заповедника, но нас подстерегали еще две преграды. Мосты на шоссе № 17 и на 1-95. Сенатор неглуп.

Он наверняка поставил полицейских на обоих мостах. Возможно, и репортеров тоже. Если нам повезет и мы проскочим под первым мостом, то через восемь километров достигнем второго, более крупного. Мост на 1-95 высокий, так что наблюдатели заметят нас задолго до того, как мы приблизимся. И потом, река там шире, а берег — сплошная грязь, болото и устричные залежи. Негде спрятаться и отдохнуть. Нам придется держаться посередине — а значит, выставить себя на всеобщее обозрение.

Но в тридцати двух километрах оттуда — Седар-Пойнт. Я был уверен, что сенатор уже получил письмо Эбби и теперь ждал в городке Сент-Мэрис нашего появления. Может, даже в Седар-Пойнт, если сумел его найти. Я так устал, что мне было все равно.

Сидя в каноэ и глядя на воду, с веслом в руках, я понял, что это даже не усталость. Я адски измучился. Отчего-то все случившееся выбрало именно эту минуту, чтобы навалиться на меня. Я впервые вспомнил о револьвере за поясом с иной целью, нежели самозащита.

Я столько раз хотел рассказать Эбби. Объяснить, каким образом Хизер попала в мою комнату и что было дальше. Но я убеждал себя, что лучше жене не знать. Если, конечно, отец уже ее не просветил. В таком случае Эбби сомневается во мне, и мы играем в кошки-мышки, кусая друг друга за больное. Но если сенатор промолчал, а я теперь признаюсь, для Эбби это будет полной неожиданностью — я нанесу ей новую рану. Выбор непростой.

— Эбби…

Она приоткрыла глаза и улыбнулась.

— Эй…

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Она покачала головой:

— Не нужно.

— Но… ты должна знать, что…

Эбби открыла глаза. Они были налиты кровью. Она снова покачала головой и приподняла руку.

— Ты имеешь в виду Хизер?

— Ты знаешь?

Эбби кивнула.

— Хизер была у меня. Она все рассказала. И попросила прощения. Потом мы выплакались. Она сказала, что для нее ты… — Эбби опустила голову на руки и подтянула колени к груди, — олицетворение идеального мужа. — Она сглотнула, взяла меня за руку и положила ее себе на грудь.

— Милая…

— Досс, ты никогда не делал мне больно, — с трудом шепнула Эбби. — Никогда.

На берегу с флоридской стороны задом к реке стоял большой «форд». Стриженный ежиком парень, болтая ногами в воде, ловил рыбу. На песке дымился костер, над которым коптилась добыча. Вокруг бушевал потоп, а парню, кажется, было наплевать — точь-в-точь как мне двадцать лет назад.

Он пил колу, жевал печенье и слушал старую песню Кейта Уитли — «Когда ты молчишь». Одна из наших любимых песен.

Эбби тоже ее услышала. Она зашевелилась и принялась постукивать пальцем по борту каноэ. Я помахал парню и подвел лодку ближе к берегу.

— Поймал что-нибудь?

Он кивнул и указал на огонь, а потом сдвинул шляпу на затылок и смерил меня взглядом.

Я причалил и вынес Эбби на берег, У нее снова пошла кровь, поэтому она сняла с головы платок и вытерла нос. Лицо у парня тут же переменилось. Он полез в багажник и протянул мне содовую. Я поднес бутылку к губам Эбби, она отхлебнула и улыбнулась.

— М-м-м… хорошо.

Парень поковырял в зубах соломинкой и шепотом спросил:

— Ты тот парень, которого показывали по телику?

Опухоль на левом глазу у меня еще не сошла.

— Да.

— А ты не такой уж опасный.

— Мне тоже так кажется.

— Видел катера?

— Да.

— Наверное, искали тебя. — Он взглянул в сторону шоссе № 17. — Говорят, на мосту полиция. Я слышал вертолеты, но далеко отсюда.

Я кивнул и задумался.

— У тебя есть план?

— В общем, нет.

— Знаешь Миллерс-Крик?

Миллерс-Крик течет к югу от шоссе, через болото, и ныряет под мост с флоридской стороны. Но когда мост достроили, то строители сбросили в реку остатки арматуры и бетона, укрепив тем самым подножие, но перегородив Миллерс-Крик. Я кивнул.

— Я там плавал, пока не поставили плотину.

Парень покачал головой.

— На Миллерс-Крик побывали «зеленые». Сказали, что это вредит экологии, или как там ее. — Он отхлебнул из бутылки. — Так что путь расчищен. — Он посмотрел на каноэ. — Можете попытаться. Проскочите с другой стороны, и никто не заметит.

Я не знал, верить ему или нет, но вариантов не было. Судя по всему, парнишка знал эту часть реки лучше, чем я.

— Спасибо.

Глава 47

11 июня, утро

Эбби тихонько посапывала рядом. Я хотел разбудить ее, но потом решил, что сон — это хорошо. Во сне она не чувствовала боли. Река вокруг нас кишела живностью — вода стремительно неслась над устричными залежами, и выводки рыб пожирали крабов, которых вымыло из норок. На берегу из воды торчали несколько рядов кукурузы. Завязавшиеся початки плавали на поверхности. В небе над нами скользила огромная цапля. Она взмахнула крыльями и приземлилась где-то на болоте. Вдалеке слышалось жужжание бензопилы.

Болота здесь тянутся на полмили от берега, прежде чем начинается суша. Это место всегда заливает в половодье. Ничего кроме осоки и грязи. Все деревья низкорослые. Сильно пахнет тиной, а еще хвоей и солью.

Эбби зашевелилась под одеялом, потом высунула облупленный нос и с трудом улыбнулась.

— Устал?

Она перестала растягивать слова, зато кровотечение началось снова.

У меня болела каждая мышца. Я покачал головой.

— Я довезу тебя до Китая, только поговори со мной.

Она закрыла глаза.

— Прекрасно.

На берегу цикады выводили свои психоделические трели. Эбби указала на источник шума:

— Можешь их угомонить? У меня уже в голове звенит.

В шести метрах от нас на осоке сидел самец кардинала. Солнце сверкало так, что болели глаза. До полудня мы миновали эстакаду на шоссе № 17. К счастью, река здесь вышла из берегов и затопила дорогу. Вода покрывала бетонные опоры моста и переливалась через огромные шестеренки, управляющие эстакадой. Наверху мигал оранжевый фонарь. Под мостом, насколько я помнил, стояла старая рыбацкая хижина на сваях, между которыми были припаркованы две машины. Домик, выстроенный из кедровых бревен и сплошь увешанный сетями, имел восьмиугольную форму и был весь изрешечен дробью. Если машины все еще стояли внизу, я их не увидел, потому что вода подступила к порогу. Каждые несколько секунд на хижину набегала волна, прокатывалась через дом и вытекала сквозь пулевые отверстия. Между сваями застрял труп оленя, к которому уже пристроился аллигатор, отрывая огромные куски мяса.

Над нами, среди шестеренок моста, висел утонувший кабан — без ног, с обломанными клыками и вздутым животом. Вокруг кружились мириады мух. Под мостом пахло пометом — там тысячами гнездились голуби и ласточки.

Я медленно греб, вглядываясь в воду. Рядом с нами зависла стрекоза. Тут же из-под воды высунулась рыба и ухватила добычу.

Мы миновали Скрабби-Блаф, где река затопила болото и разлилась на несколько километров. Старые дома на берегу, выстроенные до того, как закон потребовал возводить исключительно свайные постройки, оказались затоплены, вода выливалась из окон и дверей.

Река впереди сворачивала на юг, затем круто — на север. Я почти шесть километров греб, прижимаясь к флоридскому берегу, и свернул в Миллерс-Крик, как только он показался справа. Ручей понес нас прочь от реки. Вдоль него росли сосны, и вода была усыпана хвоей, заглушающей звуки. Мы проскользнули мимо скал, соединенных мостом. Наверху горели огни; там торчали люди с камерами и полицейские, которые направляли транспорт на юг. Одна полоса была перекрыта, и в результате получилась огромная пробка. Я завел каноэ под деревья и задумался. У меня над головой возвышался мост. Предстояло проплыть метров сто, после чего нас ожидал последний поворот перед мостом. Если на берегу караулят, то стоят со стороны Джорджии, потому что флоридский берег слишком узкий. Там просто негде встать.

Берег под мостом на 1-95 используют для разных целей, большинство из которых противозаконны. Песчаный пляж, поросший пальметто и дубами, усеян мусором. Пятно от костра обложено камнями. Над шоссе возвышался рекламный щит бензоколонки, сулящий дешевое топливо. Он виднелся за шесть километров от моста. Если плыть не спеша, можно целый день двигаться и видеть этот щит.

Я привязал каноэ и задремал. Не знаю, надолго ли. Меня разбудили скрежет металла и звон бьющегося стекла. Я посмотрел вверх и увидел клуб черного дыма. Люди на мосту отошли от перил. Я не стал медлить — выгреб из-под ветвей, оттолкнулся веслом и дал ходу. Пятьдесят метров, семьдесят… Наконец справа показалась Сент-Мэрис. Я свернул, и течение понесло нас под мост. Мы миновали эстакаду и снова выплыли на свет, сделавшись хорошо заметными на фоне реки. Я обернулся. На берегу стоял малыш лет четырех в ковбойской шляпе, футболке, с игрушечным мечом за поясом и в сапожках до колен. Он писал в реку, высоко пуская струйку мочи. Отец склонялся над ним, придерживая штанишки. Надеясь, что мальчик промолчит, я помахал рукой. И ошибся. Мальчик воскликнул:

— Смотри, па!

Отец покачал головой, не поднимая глаз.

— Не сейчас, сынок. Делай что делаешь.

Мы проплыли пятьдесят пять километров. Моя кожа, обожженная солнцем, стала горячей на ощупь, руки были ободраны, из-под ногтей от постоянного давления шла кровь. Держать весло было мучительно, не говоря уж о том, чтобы грести. Я наблюдал за тем, как уменьшается фигурка мальчика.

Мы свернули, раздвигая траву, выбрались из тени моста и направились к Крэндоллу — пристани в лесу. Если не привлекать к себе внимания и грести тише, мы могли бы остаться незамеченными, потому что в этом месте ширина реки достигает мили. Вдалеке, на юго-востоке, из труб бумажной фабрики в Фернандине поднимался белый дым, собирался в тучи и рассеивался. Ночью в дыму виднелись искры. Когда я работал у Гуса, мы называли это «свет в конце туннеля».

Крэндолл — открытая пристань, но мало кто о ней знает. Это широкие стапеля, сделанные из осколков устричных раковин. На поросшем травой утесе возвышаются рослые дубы; много лет назад кто-то выстроил там каменный стол для пикника и выкопал глубокий колодец. Мне была нужна вода. Еще полмили, и я втащил каноэ на стапеля. Выравнивая лодку, я уперся ногой и чуть не закричал от острой боли. Меня замутило, перед глазами замелькали черные круги. Я схватился за нос каноэ, вылез и потянул его за собой. Лодка тихо заскользила по ракушкам. Причал был завален рыбьими скелетами — некоторые достигали метра в длину и были полностью обглоданы.

Я привязал каноэ, вынес Эбби и уложил ее на стол. Нога у меня болела, на траве оставались кровавые следы. Я приподнял голову Эбби, подсунув под нее автомобильную камеру, а сам пошел к колодцу. Вокруг рос бамбук толщиной в руку, он соперничал за солнце с дубами. Среди деревьев цвели камелии, азалии и мимозы. На Эбби падала тень сирени. Ее ветви отяжелели от сотен бутонов, которым вскоре предстояло превратиться в розовые цветы. Насос закашлял, забулькал и выбросил струю на два метра в сторону — получился неплохой душ. Сначала вода шла ржавая, а затем сделалась чистой и холодной. От нее пахло тухлыми яйцами. Я смочил голову, наполнил бутылку и вернулся к Эбби, чтобы напоить ее и умыть. Потом сел и осмотрел ногу. В нее вонзилась большая рыбья кость, проткнув подошву сандалии. Я разулся и вытащил ее. Из раны пошла кровь, залив сандалию и ступню. Я напился и намочил шляпу, чтобы освежить обожженные солнцем плечи и шею.

Солнце садилось, и я знал, что времени у нас не много. Я снова уложил Эбби в лодку и отчалил. Течение подхватило нас, и мы понеслись прочь от берега. На ногу я старался не смотреть. Кровотечение прекратилось, но вся ступня была липкая.

На северо-востоке показалась кирпичная труба заброшенной фабрики — северная оконечность городка Су-Сент-Мари. Между ней и мной, покачиваясь над болотом и блестя на солнце, поднимались сотни мачт. Если люди сенатора действительно были повсюду, они сейчас стояли на причале и высматривали нас в бинокль.

После Крэндолла река делает несколько поворотов и бежит к Ридс-Блаф, где течение уходит под воду и становится опасным. Потом начинается отрезок длиной километра полтора, и в Сент-Мэрис вливается Баррелс-Крик. Два потока, смешиваясь, создают стремнину под названием Чертов Локоть. Потом река бежит мимо гавани, рыбацких хижин, ресторанов, минует Седар-Пойнт и впадает в океан.

Я оглянулся. Мы шли к этому четырнадцать лет. Осталось всего одиннадцать километров. Одиннадцать невозможных километров.

Солнце висело низко на западе, собираясь скрыться за деревьями. Как бы я ни старался, я не мог его остановить.

Глава 48

11 июня, вечер

Через час мы достигли поворота возле Ридс-Блаф. Течение здесь оказалось быстрее, чем я думал. И самое худшее из всех возможных. Не на поверхности, а под водой. Глубина достигала двенадцати метров, и избыток воды вытеснялся наверх. Я направил каноэ на быстрину, лодку подхватило и начало заносить кормой вперед. Я опустил весло в воду и оттолкнулся, но толку не было. Подводное течение занесло корму, потом нос, потом снова корму. Вода кружилась, поднимаясь со дна, и нас бросило в самую гущу. Мусор, бревна, ветки собрались в кучу, и все это вертелось, точно в миксере. Каноэ врезалось в самую середину и взмыло на верх кучи. Я схватил Эбби за руку, и тут вода хлынула через борт. Река, яростная и свирепая, затопила сиденье, и мы вылетели из лодки. Я ушел под воду и начал рваться на поверхность, но течение потянуло нас вниз и прочь друг от друга. Нас швыряло, бросало, а потом наши тела переплелись. Я боролся за глоток воздуха, но между мной и свободой был толстый слой мусора. Когда я потянулся за Эбби, ее не оказалось рядом. Я брыкался и боролся, но не мог пробиться наверх. Мне отчаянно недоставало воздуха. В двенадцати метрах от меня дно. Поверхность — на расстоянии вытянутой руки. Но вынырнуть я не мог. Легкие сжались, я снова увидел точки и круги.

Вот и все?

Подводное течение потянуло меня за ногу. Я всплыл как поплавок. Мое лицо оказалось над поверхностью воды, и я заметил, как мелькнул знакомый купальник. Я в три гребка настиг Эбби, ухватил ее за лодыжку и вытащил. Она вдохнула и закашлялась. Берег был всего в десяти метрах от нас. Над водой лежало поваленное дерево, от ствола отходил длинный голый сук. Я схватился за него, и он сломался. Мы кружились и бултыхались в воде, но я не выпускал из рук обломок сука и Эбби. Наконец плечом я врезался в берег и вонзил палку в песок. Расщепленный конец воткнулся глубоко и удержал нас, точно якорь. Я обхватил Эбби поперек груди, подтянулся и вылез. Песок был мягкий, вода тащила нас обратно. Я упирался ногами, и сантиметр за сантиметром полз вперед, медленно волоча за собой Эбби. Она выплевывала воду с кровью. Дыхание у нее было слабое и сиплое, борьба с течением ее утомила. Эбби походила на тряпичную куклу. Я обыскал берег, но все исчезло — каноэ, одеяло и пистолет.

Остались только мы.

В двадцати метрах над моей головой возвышался Ридс-Блаф. Это песчаная дюна, которая вырастает прямо из воды и тянется на запад и на восток. Наверху ее ширина около двух метров, и с двух сторон она почти отвесная. Растущая на ней осока своими корнями удерживает песок. Склон крутой, но с вершины открывается обзор на мили вокруг. А главное, виден городок Су-Сент-Мари. Нужно показать его Эбби. Нужно показать ей, что мы близки к цели.

Я поднял жену, забросив ее руки себе на плечи.

— Держись.

Эбби не ответила.

Я уперся ногами в песок, схватился за осоку и пополз вверх. Каждые несколько футов я проваливался в песок, и это заставляло меня держаться крепче. Подъем занял несколько минут. Наконец я уложил Эбби на узкое плато, отдышался, усадил ее и прислонил к себе.

— Смотри, милая.

Я взял жену за руку и указал вперед:

— Вон там Сент-Мэрис. Еще восемь километров. И все.

Она не могла сделать ни единого вздоха, не закашлявшись.

— Эй… — Я сжал ей руку. — Когда мы доберемся туда, я позвоню доктору Андерсону. Мы можем поужинать в Сент-Мэрис и вылететь завтра утром.

Эбби приоткрыла глаза, потянулась ко мне и погладила по груди.

— Досс… — Шепот был слабым, в ее горле клокотала мокрота. — Я умираю. Ты тоже это понимаешь, да? — Она сплюнула через силу.

— Ну… да.

Эбби улыбнулась с трудом.

— Ты не умеешь врать. — Она обняла меня, поцеловала в щеку и шепнула: — Ты никогда не делал мне больно.

Я смотрел в пустоту. Ветер дул сразу в двух направлениях. На северо-запад, пригибая болотную траву, и на юго-восток, качая деревья. Ветви, осока и испанский мох лежали на поверхности воды, точно пряди волос. А мы сидели меж двух ветров и смотрели на мир, который отдавал Эбби последние почести.

— Эбби… посмотри. Всё здесь…

Мир отвешивал ей поклон, но она этого не видела. Глаза у нее закатились, язык побелел. Я пощупал пульс — он был слабым. Едва чувствовался. Я сполз с утеса и обыскал берег в поисках аптечки, но ее нигде не было. Я бегал вверх и вниз по берегу. Неужели так трудно заметить ярко-желтую коробку? Я пробежал метров четыреста до упавшего дерева. Течением с него сорвало кору, но ветки уцелели — они бороздили воду, точно пальцы, и среди них застряла аптечка.

Я нырнул, схватил аптечку и поплыл обратно, борясь с течением. Я погрузил одну руку в песок, подтянулся, уцепился другой рукой. Три рывка — и я выбрался из реки, которая хотела унести меня в море. Я вскарабкался на утес, опустился рядом с Эбби, достал последний шприц с допамином и сделал ей инъекцию, а вдогонку вколол дексаметазон.

— Эбби, пожалуйста, очнись. Не уходи. Еще рано.

Я порылся среди использованных шприцев, нашел последний леденец с «Актиком», сорвал обертку и сунул ей за щеку. Три лекарства подействовали незамедлительно.

Она зашевелилась.

— Ты когда-нибудь нарушал свое обещание?

Я посмотрел на реку. Эбби коснулась моего лица и глубоко вздохнула.

— Тогда не начинай сейчас.

Я снова устроил жену у себя на коленях, и мы вместе съехали на берег. Там я положил ее на песок и начал рыться среди мусора, ища хоть что-нибудь плавучее. Кусок пластмассы, старая канистра, немного пенопласта. Если Эбби будет держаться на воде, я могу плыть рядом. Мы все еще способны закончить путь.

Я подумывал о том, чтобы связать плот, но плоту не преодолеть поворот у Чертова Локтя. Я пробежал вверх и вниз по берегу, порылся в каждой груде мусора, перевернул каждое бревно. А потом нашел то, что надо.

В песке неподалеку от утеса лежала балка. Старая, изъеденная с одного конца червями, грубо обтесанная — скорее всего вручную, метров десять в длину. А главное, она могла держаться на плаву.

Балка была тяжелая, поэтому я вернулся к Эбби и понес все, что у меня осталось дорогого, вниз по берегу. Мы добрались до бревна, я уложил на него жену так, чтобы ее руки свешивались с обеих сторон, и оттолкнулся. Я цеплялся за переднюю часть балки и направлял ее на быстрину. Течение подхватило нас и понесло.

Со своего места я мог выравнивать бревно, поддерживать жену и даже рулить. А главное, я мог смотреть на Эбби. Мы пробыли в воде несколько минут, и она шевельнулась. С ее лица текла кровь, капала на бревно и смешивалась с водой.

Река была переполнена, такого количества воды я даже представить себе не мог. Как и скорости. Даже без весла и со мной на буксире мы проделывали восемь-девять километров в час. При обычной высоте воды меня протащило бы по острым как бритва устричным залежам, располосовав спину и ноги. Но паводок все изменил. Единственной проблемой оставался Чертов Локоть.

Течение и вес бревна позволяли нам держаться посередине реки. Точнее, у нас не оставалось выбора. Чем дальше мы плыли, тем чаще попадались настоящие волны, с белыми барашками. Вскоре они начали перекатываться через Эбби. С одной стороны, они не могли утопить бревно. С другой стороны, они чуть не утопили меня. Я висел, цепляясь за балку, и толкался ногами, но толку было мало.

Мы проплыли километр, второй, свернули на юг у Роз-Блаф и наконец вышли на финишную прямую перед Чертовым Локтем. Вокруг все кишело рыбой. Вода залила глинистые берега и вымыла крабов из норок. Некоторые повисли, уцепившись за осоку огромной клешней, а другие беспомощно плавали в воде.

Я услышал Локоть задолго до того, как увидел его.

Чертов Локоть — последний поворот перед городком Сент-Мэрис. Там, где сливаются два потока, река издает приглушенный рев, как на порогах. Волны достигают высоты, достаточной, чтобы утопить любое каноэ. Когда я работал речным гидом, мы огибали Локоть, закладывая широкий крюк на юг. Но сейчас я висел на бревне и не мог им управлять. Мы упустили возможность свернуть.

Шум разбудил Эбби. Она схватила меня за руку и уцепилась ногами за бревно. Вода перекатилась через нас и начала дергать во все стороны. Я обнял балку, стараясь направлять ее прямо, но, боюсь, толку было не много. Цепляясь за бревно, я нащупал углубления на дальней стороне, обхватил одной рукой Эбби, запустил пальцы в пазы и повис. Мы миновали Локоть, свернули на северо-восток и впервые увидели вдалеке городок Су-Сент-Мари. Все дома там были белые, в воздухе покачивались сотни мачт. Я перехватил бревно с другой стороны, и тогда до меня дошло. Выемки на самом деле были буквами, вырезанными по дереву. Я посмотрел еще раз и наконец узнал эту балку. «Даже пиратам нужен Бог». Я дочитал надпись и закончил фразу.

«Будешь ли переходить через воды, Я с тобою».

Я начал толкаться ногами, направляя бревно ближе к флоридскому берегу, чтобы обогнуть городок. Издалека было видно, что вдоль причала стоят машины репортеров со спутниковыми антеннами. Журналисты и операторы торчали на пристани, разглядывая воду. Замаскированные среди мусора, мы благополучно проплыли полмили. Эбби крепко держалась за меня. Солнце давно село.

Эбби опустила голову на бревно и взглянула на дальний берег.

— Посмотри на всех этих людей…

— И что?

Она закашлялась.

— По-моему, мы доставили им уйму неприятностей.

— Ничего страшного.

Вот и городок Су-Сент-Мари. Проплывая мимо него, я успел заметить, как по причалам бродят чайки, на крышах домов сидят пеликаны в ожидании той минуты, когда вернутся рыбаки и начнут разгружать лодки. Слева показался Седар-Пойнт, поэтому я принялся бороться с течением, развернул бревно поперек реки и причалил посреди болотной травы, распугав выводок кефали. Рыба тоже искала убежища. Вода толкала нас вперед, припирая наш самодельный плот к берегу.

Мы это сделали. Прошли весь путь от Мониака.

Я поднял Эбби, вынес ее на пляж, уложил на песок и опустился на колени. Над нами возвышались подсолнухи в полном цвету. Они следовали за солнцем, и теперь их соцветия были направлены на нас.

Эбби вытянула ноги, погрузив ступни в воду. Она глубоко вздохнула и расслабилась.

— Милая… Эбби…

Вдалеке послышался рокот вертолета.

— Милая…

У нее дрогнули веки.

— Мы добрались.

Я слышал, как к нам бегут по болоту. Издалека донесся голос ее отца.

Эбби повернулась ко мне и обняла. Я вытер ей лицо платком, и он насквозь промок от крови. Говорить было трудно.

— Эбби…

Она прижалась щекой к моей ладони, приложила мой указательный палец к своему виску и закрыла глаза.

Через несколько минут ее не стало.

Глава 49

День первый

Солнце пробилось сквозь решетку камеры и осветило мое лицо. То же самое солнце, что разбудило нас вчера утром. Яркое и одинокое, а теперь еще и лживое. Парнишка рядом со мной принялся грызть ногти и дрыгать ногой.

В камере, куда меня отправили до суда, сидели десятка полтора мужчин. А поскольку было воскресенье, я сомневался, что судья нам обрадуется.

Парнишка наклонился ко мне:

— Ты тут за что?

Я не спал почти четверо суток, поэтому мне не сразу удалось ответить. Парнишка был костлявый, и его взгляд постоянно перебегал с места на место.

С чего начать?

— Э-э… за убийство.

У него загорелись глаза.

— Ты грохнул копа?

Стены камеры были сплошь исписаны граффити. Не знаю, откуда заключенные берут карандаши — учитывая придирчивый обыск, который учинили мне, прежде чем посадить сюда. Я покачал головой.

Парнишка выплюнул огрызок ногтя.

— А кого?

Мой сосед встал, подошел к стене и стал мочиться, промахиваясь мимо писсуара. Моча стекала по стене в дырку на полу.

— Жену.

Парень перестал грызть ноготь, и глаза у него округлились.

— А, ты тот мужик, о котором говорили по ящику. Который грохнул дочку сенатора. Эту, фотомодель. — Он щелкнул пальцами. — Как там ее…

Почти все обернулись ко мне.

— Эбби, — прошептал я.

— Ну да. Ты тот мужик, который грохнул Эбби. — Парень закричал на всю камеру: — Эй, это тот тип, который пришиб фотомодель!

— Я ее не убивал.

Он пожал плечами и снова задергал ногой.

— Ну так она ж умерла.

Я покачал головой! Рослый и невероятно вонючий тип в углу приподнял голову:

— Слушай, Псих, лучше заткнись.

Парнишка кивнул и притих ненадолго, а потом шепнул:

— Он зовет меня Псих, потому что у меня ноги дергаются.

Прошла минута.

— И если он велит заткнуться, то лучше заткнись.

Еще минута.

— Ты ее застрелил?

Я покачал головой.

— А они говорят, что нашли пушку.

Я кивнул.

— А чё ты хотел-то?

Я посмотрел на него и нахмурился.

— По ящику говорят, тебе деньги были нужны.

Я промолчал.

Великан поднялся, с трудом держась на ногах, сделал три шага, сгреб моего соседа за шиворот и оторвал от пола. Он дважды стукнул парнишку о решетку, затем подтащил к стене, сунул головой в писсуар и нажал на слив. Бедняга отплевывался и скулил. Шум привлек внимание охранника в коридоре.

Он постучал дубинкой по решетке и крикнул:

— А ну заткнулись!..

Великан вернулся на свое место в углу, а парнишка снова сел рядом со мной. На сей раз он придвинулся ближе. С него текло.

— Так тебе деньги были нужны?

Я взглянул на великана, а потом на Психа, гадая, не лишился ли мой сосед рассудка. Парнишка прищурился.

— Слушай, мужик, тебя две недели показывали по «ящику». Это ты псих, а не я.

Он был прав.

— Ну?..

Я покачал головой.

— Значит, ты не ради денег?.. А знаешь, где они их держали?

— Да.

— Ну ты… — Он не договорил. — Ну ты и тупой. Надо было брать денежки и рвать когти. — Он помахал рукой в воздухе, будто с кем-то здоровался.

Хотя мой сосед немилосердно коверкал слова, он добился своего. Почти все взгляды в камере были направлены на меня. Мои веки отяжелели от бессонницы, на рубашке и на руках запеклась кровь, ссадина над глазом воспалилась и чесалась. Парнишка указал на нее.

— Это она тебя, да?

Вокруг были холодные бетонные стены — мир, ограниченный колючей проволокой, где всегда есть возможность получить разрывную пулю. Чтобы страдать и подвергаться наказанию, нужно быть живым. А я был жив лишь наполовину. Поэтому голова у меня болела вдвое слабее, чем могла бы. Боль в сердце — другой вопрос.

Я посмотрел на свои руки. Ладони были ярко-красные, сплошь в волдырях, костяшки ободраны в кровь.

— Ого… больно? — спросил парнишка.

— Не знаю.

— Наверное, больно.

Да уж.

— Это она сделала? — повторил он.

Великан на полу не двигался, но я молча покачал головой.

— А кто?

Лицо у него было сплошь в болячках, зубы черные. Судя по гнилостному запаху изо рта, процесс продолжался. Я не специалист по наркотикам, но парнишка был воплощением человека, который употребляет «кристалл».

— Парни, которых мы встретили… на реке.

— Ты их тоже грохнул?

— Нет. И жену я не убивал.

— Так все говорят.

Несколько человек засмеялись, кто-то шлепнул себя по коленке и сказал:

— Вот и я о том же.

В трех шагах от меня, прислонившись к стене, сидел седой мужчина с двухдневной щетиной, в грязной синей рубашке, с заплывшим глазом. От него несло перегаром и блевотиной, рубашка была расстегнута, штаны спереди мокрые, одного ботинка недоставало, зато на шее болтался галстук.

Охранник отпер дверь и начал по одному выводить нас к столу, где нам надевали кандалы на запястья и лодыжки. Потом мы промаршировали по лестнице к залу суда.

Мой сосед шепнул:

— Дело дрянь. Точно дрянь. Здесь сидит судья Ферги. У него хрен вывернешься.

— И что?

— Лучше говорить все как есть и не трепыхаться.

Пристав провозгласил:

— Всем встать.

Мы поднялись, по комнате эхом отдались звон цепей и похмельное ворчание. В заднюю дверь вошел лысоватый, загорелый мужчина в черной мантии. Он быстро сел и принялся просматривать бумаги, а потом кивнул приставу.

— Суд вызывает… — он покачал головой и пристально взглянул на Психа, — Элсвуда Максвелла Лэмонта Огастеса Третьего.

Псих встал. Судья бросил бумаги на стол и скрестил руки.

— Я ведь, кажется, уже сказал, что больше не хочу тебя здесь видеть.

Парень улыбнулся.

— А я без вас скучаю, ваша честь.

Судья Фергюсон пристально посмотрел на него.

— Похоже, ты снова взялся за свое.

Псих потряс головой.

— Нет, сэр. — Он указал на великана. — Это все он.

Судья нахмурился:

— Тогда что у тебя с лицом?

Псих пожал плечами:

— Рак, наверное.

— Хочешь сказать, эта штука, похожая на проказу, — рак кожи?

Псих энергично закивал.

Судья откинулся на спинку кресла.

— Дай-ка подумать. Ты невиновен.

Псих улыбнулся.

— Да, абсолютно.

— Больше ничего не хочешь добавить?

Псих указал на великана:

— Это он виноват, а не я. Я своими делами занимался. Ящик смотрел. И все такое.

— Парень, ты когда-нибудь бывал в городском морге?

Великан прошептал в духе Джеймса Эрла Джонса:

— Нет, но еще немножко, и он туда отправится.

У Психа глаза полезли на лоб.

— Судья… э-э… ваша честь, он мне угрожает.

Судья подался вперед.

— Там полно таких же мальчишек, как ты. И терпение у меня лопнуло. — Он обернулся к приставу. — Назначьте дату и найдите ему адвоката. Сумма залога — двадцать тысяч.

Псих сел, кивнул и ухмыльнулся.

— Он в хорошем настроении.

Пристав сказал:

— Суд вызывает Стивена Досса Майклза.

Я встал.

Судья Фергюсон взглянул на меня, прикусил губу, потом сплюнул. Псих шепнул:

— Он так всегда делает, когда думает.

Я сказал:

— Здесь, сэр.

Судья качнулся на стуле.

— Похоже, тебя наконец сцапали.

— Да, сэр.

— С телевидением бороться трудно. И с вертолетами.

Я молчал. Он похлопал себя по груди:

— Я, как и большинство жителей округа, следил за развитием событий. Си-эн-эн. «Фокс-ТВ». Все крупные каналы… — Судья помолчал. — Где тебя взяли?

Хороший вопрос.

— В самом конце, сэр.

— Ты меня за дурака держишь?

Я покачал головой.

— Сэр?..

Он нахмурился.

— Ты понимаешь, какие обвинения против тебя выдвинуты?

— Прошу прощения?

— Ты понимаешь, почему стоишь здесь этим прекрасным воскресным утром?

Псих кивнул и задрыгал ногой.

— Ну вот, он разозлился.

Судья включил вентилятор. Таким образом, наверное, он боролся с исходившим от нас запахом. Мужчина с галстуком и в мокрых брюках начал икать. Он рыгнул, и все поняли, что сейчас будет. Он наклонился вперед, и его вырвало на пол. Судья покачал головой и жестом подозвал полицейского. Мужчина вытер лицо галстуком, и полицейский вывел его.

Вентилятор донес до меня аромат. Я обернулся и увидел журналистку. Ей, наверное, было за пятьдесят, и она быстро постукивала пальцами по столу. Я смотрел на нее, но мысли мои витали в Центральном парке.

И я не выдержал и спросил:

— Как называются ваши духи?

Судья Фергюсон стукнул молотком и повысил голос:

— Прошу прощения, мистер Майклз, я вам не мешаю? — Он прищурился. — Мы все вас ждем.

Псих отодвинулся от меня.

— Лучше не надо, парень.

Он разозлился.

Наручник на левой руке был мне тесен, и пальцы онемели. Край браслета натирал ссадины на запястье. Я разжал кулак и посмотрел на покрытую волдырями ладонь. Судья снова указал на меня молотком.

— Простите, сэр.

Как же называются эти духи?

Он вздохнул.

— Ты понимаешь, какие обвинения против тебя выдвинуты?

Я покачал головой.

Псих отодвинулся еще дальше:

— Нет-нет. Не надо. Нужно отвечать, когда тебя спрашивают.

Я взглянул на судью:

— Не совсем, сэр.

Судья изогнул бровь и поинтересовался:

— Здесь что, одни идиоты? — Он подался вперед. — Мистер Майклз, за вами числятся… — он просмотрел лежащие перед ним бумаги, — похищение человека, взлом и проникновение, нарушение границ частной собственности, кража в особо крупных размерах, владение запрещенными веществами, сопротивление при аресте, нападение, нанесение побоев должностному лицу, незаконное распоряжение наркотиками. И, наконец, заранее спланированное убийство. — Судья постучал указательным пальцем по столу. — В наших краях, мистер Майклз, «эвтаназия» — это лишь синоним убийства. К тому же предумышленного.

Псих кивнул и посмотрел на своих соседей.

— Правильно.

Я сглотнул. Судья продолжал:

— Вы поняли то, что я вам прочел?

— Да, сэр.

— И что вы можете сказать?

— Ну, я…

— Мистер Майклз, — лоб судьи покрылся потом; капли покатились по переносице, — выдвинутые против вас обвинения либо справедливы, либо… нет. Можем мы согласиться хотя бы на этом?

Вентилятор пощелкивал, вращаясь. Название духов буквально вертелось у меня на языке.

— Сынок, — судья помахал передо мной рукой, — ты виновен или нет?

Я обернулся к журналистке:

— Мэм… Прошу прощения.

Она перестала барабанить по столу и посмотрела на меня.

— Как называются ваши духи?

Судья встал и стукнул молотком по столу.

— Мистер Майклз! Я обвиню вас в неуважении к суду, если вы не ответите на мой вопрос! У нас еще полно дел. Итак… — Лоб у него начал блестеть. — Вы виновны или нет?

Перед моим мысленным взором пронеслись события последних двух недель. Скорбь, смех, боль — все вместе. Капли дождя на реке. Я смотрел на судью, а мои мысли блуждали в сотне миль отсюда.

— Сэр, я не убивал мою жену. По крайней мере, не делал этого преднамеренно.

— А некоторые весьма высокопоставленные люди считают иначе. — Судья сделал какую-то пометку. — Я записываю: «Не возражает».

— Сэр, можете записывать что угодно, но…

Он вскинул руку, но я продолжил:

— …но я бы сделал это еще раз.

Судья покачал головой и сел.

— Мистер Майклз, у вас есть консультант?

— Что?

— У вас есть адвокат?

Я покачал головой.

— Вы можете его нанять?

— Сомневаюсь.

Он смотрел на меня.

— Учитывая вашу нынешнюю популярность, думаю, вы найдете его без труда. Вам известно, что сегодня утром мне позвонили губернатор и сенатор Колмэн? И оба настроены к вам крайне негативно.

Судья обернулся к приставу и уже собирался что-то сказать, когда в зал суда ворвался Колмэн.

— Ваша честь, можно поговорить с вами наедине?

Он не ждал ответа — просто подошел к задней двери, и оба исчезли в кабинете. Арестанты ждали и перешептывались.

Судья вышел один, сел, стукнул молотком:

— Залог — двести пятьдесят тысяч долларов.

Псих шепнул:

— Ты ему точно не понравился.

Я опустился на скамью.

Два года назад. Три. Десять. Пятнадцать. Я возвращался назад во времени. Одни воспоминания были приятными, другие нет. И все причиняли боль. Я огляделся и понял, что витаю где-то между Центральным парком, набережной и Седар-Пойнтом.

Глава 50

День третий

Прошли два дня. Меня перевели в тюрьму округа Дюваль, где я ожидал суда. Поскольку большую часть «преступлений» я совершил на границе Флориды и Джорджии и поскольку во Флориде существует и активно применяется смертная казнь, сенатор настоял, чтобы меня судили именно там.

Охранника в блоке Е (в моем блоке) звали Джесс. Мы не причиняли ему особых беспокойств. Иногда поздно вечером он проскальзывал мимо камер видеонаблюдения и рассказывал мне о жене и детях. Ростом под два метра, он весил килограммов сто двадцать и, подозреваю, пришел работать в тюрьму, когда ему стало нечего делать в футбольной команде колледжа. Он никогда не жаловался, но думаю, Джесс просто слишком неповоротлив. Под грубой оболочкой скрывался человек, рисовавший животных на салфетках в закусочной. Наверное, он верил, что я не проболтаюсь.

Если провести какое-то время в тюрьме, начинаешь различать людей по походке — ширина шага, скорость, шарканье подошв. Джесс постучал дубинкой в дверь, потому что видел, как это делают в кино. Эту дверь нельзя было вышибить даже ручной гранатой. Он кивнул сидящему за стеклом охраннику в конце коридора, тот нажал на кнопку с цифрой 217, и дверь открылась.

Джесс поманил меня дубинкой.

— Слушай, Пикассо, к тебе пришли. У вас двадцать минут.

Первым вошел сенатор, а за ним — трое мужчин в деловых костюмах. Видимо, адвокаты. На стол положили диктофон.

Сенатор заговорил, не глядя на меня:

— Я задам тебе несколько вопросов, и будь добр ответить. Если будешь молчать, можешь идти ко всем чертям.

— Вы действительно думаете, что мне не все равно?

Он положил на стол листок бумаги.

— Это результаты токсикологической экспертизы. В крови Эбигейл Грейс обнаружили столько наркотика, что хватило бы на всех нас, вместе взятых. Уже на основании этого тебя можно отправить за решетку навечно.

— Вынужден с вами согласиться.

— Тебе больше нечего сказать?

— Вы пришли сюда, все решив заранее. Я не могу изменить вашу точку зрения. Вы опытный политик. А Эбби в отличие от вас всегда плевать было на общественное мнение.

— Я настою, чтобы тебе вчинили иск об эвтаназии.

— Лишь бы это успокоило вашу совесть, сенатор.

Он указал на диктофон.

— Ты можешь ускорить процесс, сделав заявление.

— То есть признание?

— Называй как хочешь.

— Не думаю, что вы меня поймете, но вот что я вам скажу. Четыре года я наблюдал, как Эбби худеет, снова набирает вес, теряет волосы, страдает от тошноты, головокружения, кровотечений, как она глотает таблетки, а потом ее рвет. Мою жену столько раз тыкали иголками, что и вообразить трудно. И в половине случаев это делал я сам. Я наблюдал за тем, как по жилам Эбби струится такое количество яда, которое убило бы любого другого человека. Давайте, угрожайте мне, приводите адвокатов. Можете сгноить меня в тюрьме, но это не сравнится с той болью, которую я чувствую.

Боль подступала волнами. Как прилив. Я покрутил на пальце обручальное кольцо. Долгая пауза.

— Рак может сделать многое. Может разрушить жизнь, похитить то, что было тебе дорого, разбить мечты, поколебать уверенность, исчерпать душу, оставить человека опустошенным и измученным. Он может лишить надежды, погасить свет в конце туннеля, внушить ложь, которой ты научишься верить. Он лишает голоса, здоровья, собственного «я». Взамен ты получаешь непрерывную тошноту и узнаешь разницу между усталостью и изнеможением. А когда думаешь, что больше не выдержишь, тебя охватывает отчаяние. Это самый настоящий ад. Но… — Я поймал себя на том, что стучу кулаком по столу, сел и заговорил спокойнее: — Безнадежность — болезнь, куда более опасная, нежели та, что отняла у меня Эбби. Потому что она поражает сердце. От нее нет лекарства. Никто не защищен. Есть лишь одно средство, которым можно с ней бороться.

Сенатор посмотрел на меня.

— Но благодаря ему я пройду через ад. — В камере отдавалось эхо моего голоса. — В конце концов рак забирает лишь то, что ты можешь отдать. Здесь или в любой другой тюрьме, но я умру, зная, что не отказался от Эбби. Не отказался от нашей любви. Сенатор, есть вещи хуже смерти.

Он засмеялся.

— Какие?

— Быть живым мертвецом.

— И что это значит?

Я покачал головой.

— Эбби страдала не в одиночестве. Место рядом с ней никогда не пустовало. Конечно, вы сердитесь на то, что я ее увез. Да, я поступил жестоко. Но я бы снова это сделал. — Я пристально взглянул на него.

Сенатор встал и вышел.

Через два дня он вернулся. На сей раз один. Ни диктофона, ни галстука. Расстегнутый синий пиджак и водонепроницаемый чехол под мышкой. Сенатор сел и медленно принялся сворачивать и разворачивать платок.

Наконец он заговорил:

— Я долго в тебе сомневался. То, что я видел… — он пожал плечами, — что я видел в Мэйо… Я решил, что ты предал Эбигейл Грейс.

— Сэр, ее зовут Эбби. И не важно, как это выглядело со стороны. Я никогда ее не предавал.

Он кивнул.

— Твой друг, священник и летчик, навестил меня. И все рассказал.

— А как же тайна исповеди?

— Он сказал, раз его лишили сана, он не обязан ее соблюдать.

— Забавно, но мне он об этом не упомянул.

Сенатор побарабанил пальцами по столу.

— Я думал, что смогу открыть… Эбби… глаза, но она знала тебя лучше, чем я.

Он положил на стол сверток.

— Мы нашли ваше каноэ. Это лежало под сиденьем.

Он открыл чехол и развернул холст, а потом несколько секунд смотрел на портрет.

— Я всегда знал, что она справится. — Сенатор отпустил края холста, и тот свернулся в трубку. Он покачал головой. — Всякий отец считает, что никто не достоин его дочери. — Он смотрел в потолок, и по его щеке катилась слеза. — Когда умерла ее мать, я решил, что ни один мужчина не будет подходящей парой для Эбби. А она встретила тебя. Ты был… — Сенатор засмеялся и пожал плечами. — Короче говоря, я представлял себе нечто иное.

— Сэр, можно кое о чем спросить?

Он изогнул бровь.

— Сэр, в чем я перед вами виноват? То есть… что так вас разозлило?

Он вытер глаза.

— Ты дал Эбби то, чего не мог дать я. Ты отдал ей себя.

— Да, сэр. И делал это каждый день.

Впервые я увидел в нем человека. Отца.

— Сэр… то, что второй имплантат не прижился, — это не ваша вина. Вы сделали все, что могли.

Сенатор посмотрел на меня и чуть заметно кивнул. Он достал мобильник и набрал номер, а потом откашлялся и спросил:

— Вы подписали? — Он выслушал ответ и кивнул. — Буду очень признателен, если вышлете факсом по этому номеру.

Сенатор продиктовал номер и убрал телефон. Через пару минут вошел охранник, вручил ему листок бумаги и удалился. Сенатор прочитал, положил бумагу на стол и встал:

— Обвинение в убийстве снято. С обвинениями по поводу наркотиков я мало что могу сделать, но если ты признаешь себя виновным, то наказание будет условным. Возможно, придется поработать на общественных началах. Например… поучить старых упрямых политиков живописи.

Он вытащил из кармана пиджака смятый листок бумаги и положил на стол. Кончиками пальцев сенатор легонько касался письма, как слепой, читающий шрифт Брайля.

Он сглотнул и прошептал:

— Можешь идти.

Он медленно вышел, волоча ноги. Я развернул письмо. В камере запахло нью-йоркскими духами. Аромат окутал меня точно одеяло.

«30 мая.

Дорогой папа.

Уже поздно, и морфий почти перестал действовать — это и хорошо и плохо. Люди из хосписа внизу, они снуют по дому. Досс наверху, на смотровой площадке. Я слышу, как она скрипит под его шагами.

В последние несколько лет я научилась прислушиваться к собственному телу. И сейчас оно говорит, что, когда ты получишь это письмо, меня не станет. Что бы там ни делал со мной рак, он свою миссию выполнил. Новые лекарства, специалисты, мнения, а также вся власть сената ничего не изменят. Остается лишь одно. И не плачь. Тебя одолевают воспоминания о маме и мысли обо мне — я вижу, как твои широкие плечи начинают дрожать. Папа, не удерживай слезы. Даже сенаторы плачут. А я… я уже взрослая. Конечно, это не мой выбор. Если бы я могла что-то изменить, предпочла бы прожить еще лет пятьдесят, научиться готовить, как Розалия, и гладить седые волосы Досса. Хотелось бы мне на это посмотреть. Думаю, он будет красив в старости.

Если ты думаешь, что Досс меня похитил, то ошибаешься. Не многие уважают тебя так, как он. Это путешествие — моя идея. У меня осталась последняя вещь, которую я могу отдать Доссу, но для этого мне нужна река. Пожалуйста, пойми. Он невероятно одарен, и я не хочу, чтобы мой подарок умер вместе со мной. Прошу, предоставь нас реке. Вспомни об этом, когда разозлишься, наймешь адвокатов и примешься строить планы. Просто оставь все как есть. Досс меня не убивал, это сделал рак. Его и вини. Если ты отправишь Досса в тюрьму, то не вернешь ни маму, ни меня. Я прожила хорошую жизнь. Теперь позволь мне хорошо умереть.

Когда я была маленькой, ты вместе со мной шел по Док-стрит на премьеру «Энни». Я боялась. В театре ты наклонился, отвел мне волосы с глаз и сказал: «Эбигейл Грейс, ты создана не для того, чтобы сидеть в зале. — Ты указал на освещенную сцену. — Ты рождена, чтобы стоять там, выше всех. Поэтому ступай на свое место». Папа, Досс во многом похож на меня. Не забывай об этом. Он многого достоин. Он нужен всем нам. А ему нужен ты. Поверь мне хотя бы сейчас.

Я оставляю тебе подарок. Но есть один нюанс. Для безопасности он хранится в душе моего мужа. Раскрой ее, и обнаружишь меня. Я отдала Доссу свое сердце много лет назад — там, куда я ухожу, оно мне не понадобится. Если ты ненадолго позабудешь о гордости и собственных страданиях, то поймешь, что вы с Доссом похожи сильнее, чем тебе кажется. И ты многому можешь у него научиться.

Я знаю, тебе тяжело это слышать. Пожалуйста, не думай, что я просто пытаюсь оставить последнее слово за собой. Я охотно передам это право тебе.

С любовью, Эбигейл Грейс».

Эпилог

Я вернулся домой, поднялся в студию, развернул холст и начал с самого начала. Моя жизнь с Эбби. Я раскручивал ленту, проходя каждой тропинкой до конца, а когда боль становилась слишком сильной, останавливал течение времени и нырял, рисуя то, что видел. За год я пролил больше слез, чем за всю жизнь.

Слезы на холсте.

Единственная разница в том, что я перестал рисовать мир, в котором мне хотелось бы жить. Теперь я рисую мир, в котором живу.

Сенатор начал навещать меня по выходным. Сначала он просто бродил по студии. Мы почти не разговаривали. Потом он стал расспрашивать о стиле, форме, процессе. Это были умные вопросы. Возможно, в другой жизни из него получился бы человек искусства. Наконец я поставил перед сенатором мольберт и научил рисовать углем. Получалось неплохо. Как ни странно, у сенатора нашлись свои слабости. Он терпеть не мог янки, но однажды указал на фотографию Ната Фейна и покачал головой:

— Наверное, нас всех это ждет.

Я полез в кладовку, вытащил запыленный портрет Малыша и протянул сенатору. Если фотография вызывала чувство грусти, не передаваемое словами, то картина изображала Малыша — с запавшими щеками и мешковатыми веками, — который смотрел на возведенный им дом. От него осталась одна оболочка, и все-таки он улыбался. Он еще оставался Малышом. Сенатору это понравилось. Я протянул ему и картину, и эстамп.

— Возьмите.

По его щеке скатилась слеза. Сенатор произнес:

— Однажды Эбби сказала, что совершенства в живописи не бывает, но… — он обвел рукой студию, — но ты весьма близок к идеалу.

Каждую неделю мы сидели в студии и молча рисовали. Вместе. Наверное, в Вашингтоне его порой недоставало, но сенатор всегда мог ускользнуть, когда хотел.

Прошел год.

Он провел здесь все утро. Нас не смущало общество друг друга, все внимание было поглощено красками. Молчание сделалось привычным и многое мне открыло про нас обоих. Когда наступило время ленча, сенатор направился к двери. Не знаю почему, но он вдруг решил задать вопрос, который вертелся у него на языке почти год. Сенатор указал на «Непокорную». Я закончил ее несколько месяцев назад, и теперь портрет висел в студии и смотрел на меня.

Сенатор произнес:

— Можно мне?.. Пожалуйста.

Это был знак мира с его стороны. Он простил меня. А главное, простил себя.

— Да.

Глубокий вздох.

— Точно?

— Сенатор, наше путешествие по реке не было моим подарком Эбби. Это был ее подарок мне. И я уверен, что она все придумала заранее. — Я смотрел на портрет. — Я написал эту картину не для того, чтобы удержать Эбби. Я написал ее, чтобы… освободить нас.

Смерть дочери пробила брешь в обороне сенатора Колмэна. Теперь он то и дело готов был дать волю чувствам.

— Она тебя этому научила?

Страдания напомнили мне о том, что такое красота. О том, что я знал, но забыл. О любви, которую даруют и отнимают. Чем сильнее боль, тем слаще воспоминания. Так я и жил.

Я улыбнулся.

Сенатор повесил «Непокорную» вместе с другими картинами в бывшей студии Эбби, которая теперь превратилась в мою галерею. Точнее, в нашу галерею. Мы назвали ее «галереей Эбби». Сенатор повесил эстамп Ната Фейна в ванной и рассматривал его в одиночестве, когда брился.

Интерес к моим картинам был просто ошеломляющий. К нам приезжали из Нью-Йорка. Через две недели сенатор позвонил и сказать, что за один из портретов, написанных несколько месяцев назад, предлагают шестизначную сумму. Картина изображала нас с Эбби в тот момент, когда я шел через лужайку нудистской колонии, а жена смеялась до упаду. Покупатель сказал, что лицо и смех Эбби не отпускают его. Эта картина говорила с ним.

Мне было очень приятно. Сенатор процитировал мне слова философа Людвига Витгенштейна: «О чем мы не можем говорить, о том лучше молчать». Я молчал всю жизнь. И ничего не имею против. Но теперь мои руки кричат во весь голос.

Через неделю я нахлобучил кепку, надел солнцезащитные очки и прошелся по галерее. Смешался с публикой. Никто меня не узнал. Я заговорил с дамой, которая сказала, что провела здесь четыре часа. Она приезжала сюда каждый месяц вот уже полгода. Она погладила себя по груди и сказала: «Что-то в этих картинах меня успокаивает». Я спросил, какой ее любимый портрет, и она показала. На картине были мы с мамой на скамейке у реки. Я сбросил шляпу и очки, снял картину со стены и отдал ей. Когда я уходил, она плакала. Возможно, мама была права. Возможно, некоторым людям просто нужно погрузиться и пить. Возможно, даже всем нам.

В студии пахло краской. Свет над Форт-Самтером был золотым. Я смотрел на урну на полке слева. Она стояла там и напоминала мне о моем последнем обещании.

Одиннадцатое желание. Пора.

Я положил кисть, взял телефон и набрал номер. Когда Боб ответил, я поинтересовался:

— Сможешь посадить свою крошку на грунтовку?

Было слышно, как он перебрасывает сигару в другой угол рта.

— Зависит от того, какая грунтовка.

Потом я позвонил человеку, который должен был присматривать за мной в течение испытательного срока. С меня сняли все обвинения в убийстве Эбби, но проблему с наркотиками так просто не решить. Я ведь действительно похитил большое количество препаратов и провез их через несколько границ. Я это признал. Улики невозможно скрыть. Но, поскольку в моей крови наркотиков не обнаружили, я получил год условно. Каждый раз, намереваясь выехать из города, я ставил в известность определенного человека. Кстати, ему нравились мои картины.

Я заглянул к сенатору. Тот сидел в кабинете. Вчера он заявил, что больше не станет баллотироваться в сенат. Он увидел урну у меня в руках.

— Решил сдержать обещание?

Я кивнул.

— Могу пообещать, что вы ляжете рядом с ней.

Он улыбнулся. Мы проделали долгий путь. Эбби это понравилось бы.

Сенатор кивнул и снова принялся сворачивать и разворачивать платок.

— Охотно. Буду рад.

Боб забрал меня на окраине, и мы полетели на юг, вдоль побережья. Достигнув острова Камберленд, Боб круто свернул на запад, к городку Сент-Мэрис. Мы сделали над ним круг, и Боб приземлился на грунтовку неподалеку от нужного места. Я перепрыгнул через канаву и зашлепал по болоту.

Урна лежала в рюкзаке у меня за спиной. Я вышел на Седар-Пойнт и произнес вслух:

— Уже скоро.

Я по колено в траве миновал кедровую рощу и оказался там, где некогда мы разбили лагерь.

Мимо катилась река, похожая на полосу полированного сланца. Я вошел в воду, и течение потянуло меня. Я погрузился до пояса, прижимая Эбби к груди. Я скучал по ней. Сейчас, стоя в воде, я скучал по ней еще сильнее.

Надо мной скользнула скопа, в сотне ярдов маячил пеликан. Где-то просигналила лодка. Я открыл урну, перевернул ее и увидел, как Эбби поплыла.

После одиннадцати дней на реке мы достигли Седар-Пойнта. Как ни удивительно, мы вычеркнули из списка все — кроме одного. Девять из десяти. Я вынес Эбби на берег. Вдалеке рокотал вертолет.

— Милая… Эбби…

Веки у нее дрогнули.

— Мы добрались.

К нам уже бежали по болоту. Слышался голос ее отца. Эбби сглотнула и попыталась вздохнуть. Я не знал, что сказать. Она кивнула, не открывая глаз.

— Дельфинов прибережем на потом.

Я погладил ей щеку.

— Хочешь чего-нибудь еще?

Она коснулась моего лица.

— Я уже получила все, что хотела.

— Ты… ты говорила, что сделаешь мне подарок. К годовщине свадьбы.

Эбби кивнула.

— Ты его уже получил.

— Но…

Она похлопала меня по груди.

— Он будет здесь всякий раз, когда понадобится.

Глаза у нее начали закатываться. Эбби сделала глубокий вдох. Она взяла меня за голову и приблизила к себе, так что мы соприкоснулись лбами.

— Не держи это внутри. То, что есть у тебя, нужно людям. Раскройся. Пригласи их на свой остров. — Эбби закрыла глаза. Лицо у нее горело, но руки были холодными, а дыхание — прерывистым. Она снова притянула меня к себе и шепнула: — Когда ты проснешься и почувствуешь боль, не беги. Просто погрузи весло в воду и плыви. И так каждый раз. Пусть река тебя несет. И ты меня найдешь. — Она указала на океан. — Я буду ждать.

По ее щекам потекли слезы, руки повисли, дыхание замерло.

— Эбби? Эбби?

Эбби напряглась, вздохнула и посмотрела в никуда.

— Эбби…

— Обещай.

— Но…

Она улыбнулась.

— Досс…

Я не мог смотреть. Эбби снова меня потеребила.

— Жизнь — это череда встреч и расставаний. Нам пора расстаться. Но не навсегда. Ну же, скажи.

— Обещаю, — произнес я.

Она снова втянула воздух, и из ноздрей у нее пошла кровь. Эбби указала на океан:

— Я буду там. Буду ждать. Похорони меня… где кончается река.

Она взяла мою руку, приложила указательный палец к своему виску — и ее не стало.

Пепел плыл по воде. Его было не много. Он тянулся по поверхности, от волны к волне. Течение подхватило частицы и вытянуло в длинную ленту. В сотне метров впереди мелькнул плавник. Дельфин плыл сквозь пепел. За ним — еще один. И еще… Четыре дельфина неторопливо рассекали воду, и пепел налипал на их тела. Я прошептал:

— Эбби… жди меня. Жди там, где кончается река. Она скрылась из виду, и я вышел на берег.

Я стоял и наблюдал, как по моей ступне ползет краб. Потом я пересек Седар-Пойнт, миновал болото и вышел на дорогу. Ко мне приблизился незнакомец. Длинноволосый, с козьей бородкой и блокнотом в руках. За ним по пятам шагал второй, с камерой на плече.

Первый спросил:

— Вы тот художник? Который путешествовал по реке… с Эбби?

Я кивнул. Он скрестил руки на груди и встал передо мной.

— Прошел почти год, если я не ошибаюсь?

Он явился сюда за новостями.

— Да.

— Почему вы вернулись?

— Нужно было кое-что сделать…

Журналист кивнул, будто знал.

— Продолжаете вычеркивать номера из списка?

Я уставился на него.

— Вроде того.

Он шагнул в сторону, открывая оператору обзор.

— Говорят, вы купили этот участок. Это правда?

Я посмотрел на реку и кивнул.

— И как он называется?

Я покачал головой, вспомнив слова Эбби. «Я не рассказала им всего».

— Тогда скажите вот что… Вы бы повторили свой поступок?

Я много об этом размышлял. Иногда, в минуты слабости, я сомневался. Я кивнул:

— Не задумываясь.

Он что-то нацарапал в блокноте.

— Весь год вы хранили молчание. Говорят, большую часть времени вы проводите в студии, за работой. Это так?

Я кивнул.

Он пожал плечами и загородил мне дорогу.

— А… зачем? По какой причине?

— Сделайте глубокий вдох.

Он посмотрел на оператора, пожал плечами, потом неуверенно улыбнулся.

— Что?

— Вдохните.

Он подчинился.

— И задержите дыхание.

Он проговорил сквозь зубы, как человек, который глубоко затянулся сигаретой:

— Надолго?

— Сколько сможете.

Журналист посмотрел в камеру и пожал плечами. Прошла минута. Лицо у него покраснело. Еще десять секунд, и оно обрело свекольный оттенок. Наконец он выдохнул, взглянул на меня и поднес микрофон к моему лицу.

— Вот зачем, — ответил я.

Я зашагал к самолету. Ветер вздымал пыль, и она забивалась мне в нос.

Боб стоял, прислонившись к крылу, и наблюдал за тем, как трава под ветром становится то зеленой, то бурой.

Он шепотом спросил:

— Не собираешься жениться?

Передо мной стоял не пилот, не вор и не прелюбодей, но священник. Это был искренний вопрос.

Я покачал головой и покрутил на пальце обручальное кольцо.

Вдалеке зазвонил колокол. Будто заслышав сигнал, десятки чаек и пеликанов вылетели из болота и стаей направились в гавань: видимо, там разгружалась рыбачья лодка. Колокол продолжал звонить.

Боб облокотился о крыло.

— Что теперь?

Несколько месяцев назад я начал носить в бумажнике копию листка с пожеланиями Эбби. Я вытащил листок, развернул его и перечитал список.

— Все просто. Буду рисовать, пока талант позволяет… а Эбби будет меня навещать.

— Тебе нелегко.

Я убрал листок в бумажник.

— Да — Я сделал глубокий вдох. — Очень нелегко. И слава Богу.

Когда я проснулся, вода поднялась, и подводные течения, с которыми невозможно бороться, тянули меня во все стороны. Река затопила берега, разлилась и угрожала затопить мой остров.

Но время действительно лечит. Не так, как нам кажется, не так, как это сделали бы люди. Исцеление начинается с потайного места, которого мы не видим. Вода поднимается снизу и заливает все вокруг. Я вдруг перестал плакать, огляделся и обнаружил, что боль стала стержнем, который не позволяет моей душе рассыпаться. Я стоял на берегу, смотрел на огромную пустоту в своей душе и думал: рискну ли я плыть? Я вошел в воду, покинул собственную черную дыру и понял, что река не одна, что их множество. Каждый поворот, каждая излучина ведет к чему-то прекрасному, целостному, достойному воспоминания. Почему? Как? Не знаю. Я знаю лишь, что Эбби сдержала слово. Она ждала меня. Там, на Чертовом Локте, моя душа стала единым целым.

Сменяются приливы, река течет, а боль неотделима от любви.

Боб указал на реку.

— Когда я вышел из тюрьмы, то хотел спрятаться. Там, где нет прошлого. Потом я встретил Гуса, и он стал моим другом. В отличие от остальных он не восстанавливал меня против меня же самого. Я спросил почему, и Гус сказал одну вещь, которую я никогда не забуду. Стоя у реки, он показал на воду: «Когда вода достигает океана, солнце превращает ее в облака, а когда они переполняются — дует ветер и толкает их обратно к суше, где они проливаются дождем».

— И что это значит?

— Что река никогда не кончается.

Мы сели в самолет, Боб завел мотор, и машина оторвалась от земли. Мой друг, лишенный сана речной священник, запел во всю глотку. Отчаянно фальшивя, он провел самолет сквозь облака. Я слушал эту прекрасную песню и смеялся в душе. Мы сделали круг над городом и полетели вдоль реки — мимо Пойнт-Питер, мимо острова Камберленд и развалин Данджнесса, а потом — над волнами, которые разбивались о берег. Начинался прилив.

Когда я в последний раз посмотрел вниз, Эбби по-прежнему играла с дельфинами.

ОТ АВТОРА

Эта книга — шестая по счету. И я до сих пор не знаю, какую из них назвать любимой или лучшей. Просто не могу. Это все равно что спросить меня, которого из троих сыновей я люблю больше. Каждая книга обошлась мне недешево. Потребовалось немало физических, эмоциональных, духовных сил. Когда в августе 2007 года я отправил «Там, где кончается река» в редакцию, то понял, что вложил в этот роман больше, нежели в остальные. Спросите у Кристи. Прошла почти неделя, прежде чем мы смогли поговорить как взрослые люди.

Поэтому примите все как есть.

В процессе работы мне многие помогали — чаще, чем я заслуживал. Здесь я благодарю лишь некоторых из них.

Джон Трейн, д.м.н., — спасибо еще раз зато, что направил меня в нужную сторону. Ты просто гений, док. Я очень рад, что ты не юрист.

Кэтрин Пирсон-Пейтон, д.м.н., — спасибо зато, что позволили провести с Вами целый день и показали, что у Вас за работа и с какими радостями и проблемами Вы сталкиваетесь ежедневно. У Вас настоящий дар, и всем женщинам Джексонвилла повезло, что у них есть Вы.

Элизабет Колмэн — спасибо за то, что показали мне Ваш Чарлстон, окрасив его своей добротой. Вы — сущее благословение. Я бы никогда не увидел этот город без Вас.

Ким Нейтцель — спасибо за искренние письма. Надеюсь, однажды мы встретимся лично.

Лаура Викман-Хипп — спасибо за экскурсию по Чарлстону. Я в жизни бы не узнал столько своими силами.

Джон и Кэй Миллер — спасибо за то, что рассказали мне свою историю; за то, что познакомили меня с Мисти; за тот день, что мы провели на ее могиле. Эта книга никогда не была бы написана без вашей искренности, вашего смеха и ваших слез — а их вы пролили немало.

Кэрол Фицджеральд — ты «открыла» меня шесть книг назад. Я очень тебе благодарен.

Виржиния Макналти — мы знакомы с самого детства и вместе проделали долгий путь. Спасибо за то, что познакомила меня с Джоном и Кэй.

Джон Ливингстон и Дэвид Флори — спасибо за сломанные весла, промокшие спальники и смех, который три дня не умолкал над рекой.

Дэвид Уинтер — спасибо, старик. Ты крут.

Тод Чапп — спасибо за реку, лишнее одеяло, фонарик, средство от москитов, а главное, за дружбу. См. псалом 144. Да, я и в самом деле собрал множество информации, пока писал книгу.

Крис Фирби — спасибо за дружбу, советы и… за все. И запомни на будущее: весло надо опускать в воду плоской стороной.

«Даблдэй Бродвей» — спасибо тем, кто так много для меня сделал, от маркетинга и рекламы до контроля зарубежных продаж. Вы превзошли все ожидания. Я неизмеримо вам признателен.

Майкл Пэлгон — спасибо за то, что дал мне шанс, за то, что столько носился с этой книгой, за то, чтопозволил работать со Стейси.

Стейси Кример — ты взяла мой роман и значительно его улучшила. Спасибо. Благодарю тебя за твой энтузиазм, за ободрение, за дружбу. У меня просто не хватает слов.

Бинтик, Черпак и Красавчик — не смейте возлагать свои мечты на алтарь жизненных удобств, денег, праздности или, чего доброго, страха. Однажды вы меня поймете. Возможно, именно тогда, когда вам будет это нужно.

Кристи… благодарю за пятнадцать лет жизни, за то, что ты позволяешь мне это делать, за то, что любишь меня, даже когда я малопривлекателен (а такое случается чаще, чем хотелось бы), за то, что прощаешь, если я не прав… и за то, что даешь мне свободу мечтать.

«Иисус, сын Давидов… я хочу прозреть».

[1] «Цитадель» — престижное высшее военное учебное заведение, г. Чарлстон. — Здесь и далее примеч. пер.

[2] НАСКАР — национальная гоночная ассоциация.

[3] Эверглейдс — тропический регион на полуострове Флорида (букв. «вечные болота»).

Content

Чарлз Мартин

Там, где кончается река

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

* * *

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

* * *

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Эпилог

ОТ АВТОРА