Дикинсон Дэвид

Ад в тихой обители

Дэвид Дикинсон

Ад в тихой обители

В память о Мэри Мюриэл и о Сью, так любившей церковные вечерни

Часть первая

Крещение

Январь 1901

1

Лишь один человек в четыре часа ночи стоял на палубе. И несомненно, лишь безумец мог рискнуть выбраться сюда сейчас, когда на черном как смоль небе не видно было ни луны, ни звезд, насквозь пронизывал ревущий ветер, ливший в угрюмой мгле дождь свирепо хлестал по палубе «Неустрашимого», новейшего эсминца во флоте Ее Величества, и тучи брызг, вздымавшихся над корабельным носом, рушились, вихрясь и разливаясь потоками струй, утекая сквозь перила обратно в бурную морскую бездну. Следивший на мостике за показаниями приборов капитан прикидывал, не сбавить ли скорость, поскольку этого крайне странного пассажира вот-вот, пожалуй, смоет за борт.

Курс и скорость капитан Уильям Ронслей держал твердо. Чуткое моряцкое ухо постоянно прислушивалось к ритму мерно стучавших внизу мощных двигателей — сработанных на Клайде[1] шедевров современной инженерии. Уверенный, что, пока сердце корабля бьется без перебоев, судно полностью ему покорно, капитан перед самым отплытием из Кейптауна пообещал безрассудному пассажиру высадить его на сушу в Портсмуте в пятницу, двадцать пятого января 1901 года от Рождества Господня, в восемь часов утра. Не раньше и не позже. Капитан Ронслей понимал, как этот сумасшедший рвется к жене и детям, извещенным о времени его прибытия. Ведь самого его, сказал капитан пассажиру, тоже ждут дома родившиеся три месяца назад двойняшки, которых он еще не видел.

Крепко сжимая поручни, безумец стоял на своем наблюдательном посту в каких-нибудь двадцати ярдах от носа, яростно разрезавшего громады волн шотландской корабельной сталью. Порой он вскидывал глаза к небесной тьме, словно пытаясь своей волей заставить звезды или краешек луны показаться и осветить дорогу к порту. Порой взгляд его застывал, притянутый беспрестанно крушащимся перед глазами морским валом и шлейфом белой пены вдоль бортов. Порой он вглядывался в даль, будто надеялся разведать, угадать контур береговой полосы Англии.

И каждая секунда была полна мыслью о тех, кто ждет его в конце пути. О нежно любимой спутнице жизни леди Люси, о сыне Томасе и дочери, малютке Оливии. Больше года он их не видел, четыреста пять дней минуло с той грустной минуты, когда он на прощание в последний раз махнул им из вагона. Безумец — а это был лорд Фрэнсис Пауэрскорт — спешил домой. Плотней закутавшись в матросский клеенчатый плащ, он снова устремил свой взгляд туда, где по его расчетам находился английский берег. Тьма была над бездной, припомнилось ему, и Дух Божий носился над водами[2].

Тринадцать месяцев назад премьер-министр лично направил Пауэрскорта с его маленьким секретным отрядом в Южную Африку, дабы повысить уровень британской армейской разведки на войне с бурами[3]. Пауэрскорт и сейчас мог слово в слово повторить наказ главы правительства: «Вся наша южноафриканская разведка ни к черту. В военном министерстве сумбур. У чертовых никчемных генералов неразбериха. По их сведениям, буры тут — а на самом деле их нет. Тогда штаб решает, что буры где-то там, солдат тащат туда, войска приходят — и опять чертовых буров ни следа. А мне шлют рапорты насчет сложных топографических условий. Вздор! Очень скверная разведка, а может, вовсе никакой…» Целый год Пауэрскорт с помощью товарища по оружию Джонни Фицджеральда решал поставленную перед ним задачу, зато в итоге он оставил на южноафриканском фронте созданную заново — мобильную и точную — систему сбора данных, поступавших от завербованных им следопытов и сотен чернокожих шпионов.

За тридцать миль к северо-востоку от эсминца «Неустрашимый» другой человек тоже пристально и взволнованно вглядывался во мглу, застлавшую морскую даль. Стоя у окна в номере портсмутского отеля, леди Люси подумала, что здешней прислуге не мешало бы лучше заботиться о чистоте стекол. Гостям так важен вид на портовую гавань. Правда, сейчас глаза могли различить только мерцание береговых огней в кромешном мраке.

Восемь лет назад, женившись на леди Люси, лорд Фрэнсис Пауэрскорт оставил карьеру в военной разведке и сделался одним из самых даровитых британских следователей, посвятив себя разгадке преступлений, случавшихся изредка в недрах самого королевского двора. Супруги и представить не могли, что лорда Фрэнсиса призовут под боевые знамена и пошлют на другой конец света для оказания помощи в тяжелой грязной войне. Тоска по мужу мучила леди Люси безмерно, беспрестанно. От тягостной депрессии спасали только дети. У Томаса обнаружилась привычка откидывать волосы со лба жестом, столь точно повторявшим отцовскую манеру, что иногда, к изумлению сына, мать вдруг хватала мальчика в объятья, душа поцелуями.

Полностью одетая к выходу, леди Люси оторвалась от окна и, повернувшись, взглянула на спящих детей. Улыбка осветила ее лицо. Отъезд отца каждый их них переживал по-своему. Томас, повесив на стене своей спальни большую карту Южной Африки, отмечал все отцовские передвижения звездочками и датами, теперь почти скрывшими саму карту. Чего наивный мальчуган не знал, так это то, что отец никогда не назовет пункт истинного пребывания в письмах, которые могут попасть к врагу. Приехав в Наталь, он сообщал сыну, что находится в Трансваале или наоборот. Впрочем, карта была точна в том смысле, что, хоть и в совершенно другие дни, Пауэрскорт действительно бывал везде, где Томас ставил звездочки.

Оливия в картах и датах не разбиралась. Вместо этого она забрала себе фотографию папы из гостиной и дюжинами рисовала его портреты, едва ли понятные для кого-то кроме нее, зато прекрасно выражавшие ее любовь и преданность. Дочурка также попросила маму записывать все, о чем непременно надо рассказать папочке: про новые туфельки, про пони в деревенской конюшне у бабушки, про новую подругу Изабеллу, живущую против их дома в Челси, на Маркем-сквер.

Леди Люси в сотый раз посмотрела на часы. Половина пятого. Нет, еще рановато будить детей. Она молилась, чтобы судно прибыло вовремя. Возможно, с пристани видимость будет чуть лучше. Томаса и Оливию, решила она, надо поднять и начать одевать в шесть. Как обрадуются дети! Она вновь улыбнулась. После четырехсот пяти дней час-другой — просто ерунда, просто ничто.

Дождь хлынул стеной. Но капитан Ронслей и его офицеры, стоя на мостике, все же заметили во мгле еще одного сумасброда, спешившего к тому, кто ни на миг не покидал палубу. Даже сквозь рев бушующей стихии было слышно, как второй сумасшедший кричал первому:

— Фрэнсис! Какого дьявола они нагромоздили здесь свои чертовы пушки? Не могли, что ли, оттащить куда-нибудь? — Пересекая палубу, торопившийся к другу Джонни Фицджеральд ушиб колено об одно из самых современных и смертоносных морских орудий. — Плевать им на людей, никакой человечности.

— Доброе утро, Джонни. Пробирайся осторожней. Я думаю, тебе не хочется угодить за борт.

— Один из чертовых офицеров, — Джонни махнул куда-то выше, где, по его предположению, находился мостик, — только что заключил с сеньором капитаном пари, что кто-нибудь из нас обязательно свалится.

В этот момент «Неустрашимый» накренился особенно круто, и вал поднявшейся воды захлестнул Пауэрскорта и Фицджеральда.

— Вот оно, главное свинство, — мрачно произнес уцепившийся за перила, не слишком склонный к мореходству Джонни. — Наше проклятое суденышко с первой минуты качает вверх-вниз… — он вжал голову в плечи, пережидая очередной обрушившийся на них мощный каскад, — …или болтает из стороны в сторону. Вдрызг пьяный у нас кораблик, Фрэнсис. И почему эти чертовы железяки не способны спокойно плыть? А стоит каждая целое состояние. Разве нельзя заставить их идти, как поезд, — ровно, устойчиво? На днях я высказался капитану насчет этого.

Наступило временное затишье. Сунув руку за пазуху, Фицджеральд извлек объемистую фляжку.

— Взгляни-ка, Фрэнсис, — нужнейшая вещь в такую ночку. Флотский ром. Один приятель из отдела армейских поставок снабдил меня. Сказал, штукенцию эту дают матросам перед боем. Мол, раззадоривает. Ну, надираться не следует, однако чтобы выжить на нашей посудине, надо, я полагаю, глотать флотское питье по двадцать часов в сутки.

Пауэрскорт усмехнулся. Вспомнилась давняя прогулка на яхте, когда легкого бриза хватило, чтобы внезапно позеленевший Джонни Фицджеральд начал травить за борт.

— Мне очень интересно, Джонни, — прокричал он, одолевая ураганный вой, — что же ответил капитан.

— А? Капитан? Когда?

— Когда ты жаловался, что корабль идет совсем не так, как поезд, — почти в ухо пояснил другу Пауэрскорт.

Фицджеральд расхохотался.

— Капитан мне сказал: «Вы — безнадежный случай. Приобщить вас к морским делам не легче, чем готтентотов к христианству. Ладно, примите-ка еще стаканчик».

В пятидесяти милях к западу от отеля, где остановились леди Люси с детьми, Эндрю Саул Маккена решил встать, хотя было всего лишь пять утра. Маккену — дворецкого в усадьбе Ферфилд-парк близ деревушки Хокс-Бротон в графстве Графтон на западе Англии — мучило дурное предчувствие. Ночью слышались странные звуки. Даже, или это показалось, глухой крик. Теперь все стихло, однако томил неодолимый ужас: худо что-то во вверенных ему владениях. Дворецкий зажег свечу и торопливо натянул одежду, аккуратно сложенную на ночь.

Первой мыслью была тревога о хозяине, у которого он служил уже пятнадцать лет. Спальня мистера Юстаса находилась этажом ниже. Маккена до сих пор прекрасно помнил, как, нанимая его, будущий хозяин вышел из-за письменного стола, учтиво повел рукой, с улыбкой проговорил: «Надеюсь, вы надолго останетесь у нас…»

Канцлер Комптонского кафедрального собора, мистер Юстас заведовал архивом и знаменитой соборной библиотекой.

Маккена на цыпочках спустился по темной задней лестнице, под ложечкой сосало от страха и волнения. Едва он ступил в коридор, скрипнула половица. За окном в сумраке колыхались тени деревьев. Рядом смутно белела статуя погруженной в молчание мраморной римской богини. Несмотря на свое массивное телосложение, двигался дворецкий почти неслышно.

Перед дверью в спальню хозяина он замер. Дверь эта всегда жутко скрипела, и теперь Эндрю Маккена клял себя за несмазанные петли. Крепко схватив ручку, он повернул и рванул ее как можно резче. Дверь беззвучно распахнулась.

Ничто, ничто не могло подготовить дворецкого к тому, что вдруг предстало его глазам! Пока он медленно приближался к огромной кровати с балдахином, нежданно вернулись давно забытые привычки детства: ладони сами собой сложились на груди, он дважды прочел «Отче наш», потом зажмурился от ужаса. «Слава тебе, Мария благодатная, — шептали его губы, а пальцы перебирали бусинки невидимых четок, — благословенна ты меж женами, благословен Иисус, плод чрева твоего…»[4] Дрожа и трепеща, Маккена уже понял, что невольно слетавшие с его губ слова молитвы напрямую соответствуют лежащему поперек постели хозяину. Молись за нас ныне и в час кончины нашей… Чарльз Джон Уитни Юстас, владелец Ферфилд-парка, каноник и канцлер[5] Комптонского кафедрального собора, скончался самым кошмарным образом. Пресвятая Мария, молись за нас ныне и в час кончины нашей, аминь!

Дождь на палубе эсминца «Неустрашимый» прекратился, хотя по-прежнему хлестали волны и вздымались тучи брызг. Тьма оставалась непроглядной. Пауэрскорт размышлял о счастливом возвращении, которое порой бывает началом конца. В армии ему не раз доводилось слышать истории о терзавшей, невыносимо долгой разлуке, когда после желанной бурной встречи вспышка радости угасала и оказывалось просто нечего сказать друг другу. Через пару недель после возвращения домой, рассказывал один военный, выяснилось, что жена стала посторонней, совершенно чужой незнакомкой. «Неужели и мне может грозить подобное?» — спрашивал себя Пауэрскорт. Нащупав под складками плаща футляр, он вытащил полевой бинокль — последнее изумительное достижение немецких оптиков. Германский кайзер снабжал буров всем, чем только мог навредить коварному Альбиону: оружием, чтобы стрелять в британцев, боеприпасами, чтобы губить их непрерывно, биноклями, чтоб их выслеживать. Вглядываясь в черноту, Пауэрскорт угрюмо молчал.

— Да не надейся, Фрэнсис, разглядеть хоть что-нибудь, — сказал смотревший на волны Джонни Фицджеральд. — Как думаешь, глубока эта чертова водица? — опасливо продолжил он, как будто уже видел себя упавшим за борт, на морское дно, где никаких бутылок с флотским живительным напитком.

— Глубоковата, полагаю, — ответил Пауэрскорт.

Полсотни сажен в глубину,

На дне шотландский лорд,

На дне герой сэр Патрик Спенс,

А с ним его эскорт[6].

Леди Люси опять взглянула на часы. Стрелки этим утром, казалось, еле ползли. Двадцать минут шестого. Все еще полтора часа до рассвета, о времени которого ей очень кстати подсказали вчера в отеле. «Фрэнсис уже близко», — повторяла она личное заклинание, которым спасалась когда-то, похищенная бандой негодяев и запертая под самой крышей отеля в Брайтоне. Фрэнсис нашел ее тогда. Убедившись, что дети спокойно спят, леди Люси вернулась к своей бессменной вахте у окна. И улыбнулась: «Фрэнсис уже близко!»

У растерянно стоявшего подле мертвого хозяина Эндрю Маккены слегка шумело в голове. Отчасти из-за шока. Отчасти от гнева, что некто из рода человеческого посмел так зверски обойтись с его добрым и благородным господином. Отчасти он просто не знал, что делать. Внезапно пронзило ощущение, что ему одному доверено представлять на земле интересы покойного Чарльза Джона Уитни Юстаса. Хозяин его и при жизни не отличался крупной статью, а сейчас, на этой окровавленной постели, весь залитый темневшей даже на полу кровью, он выглядел совсем маленьким.

Маккена представлял, какой скандал поднимется, когда найдут тело. В их мирную глушь налетят газетчики, дабы пощекотать нервы читателей нагло раздутой сенсацией о зловещем предрассветном убийстве. Остальные слуги явятся отдать последний долг: женщины при виде крови начнут истерично визжать, мужчины — яриться на неизвестных убийц. Надо бы для начала позвать доктора, живущего в нескольких сотнях ярдов от усадьбы. Но уйти и оставить хозяина тут, вот так? Кто-нибудь вдруг войдет, все обнаружит. Единственный выход — убрать тело отсюда. Срочно унести. При мысли о переноске трупа, вообще о трупе как таковом, Маккену передернуло. Да и куда? К доктору? Но случайный, спозаранку встающий пахарь обязательно приметит на деревенской улице дворецкого со странной ношей в пятнах крови. И тогда ему вспомнилась свободная, недавно отремонтированная комнатка над хлевом, в дальней стороне усадьбы.

Маккена тяжело вздохнул. Машинально перекрестился. Вытащив все простыни, обмотал ими хозяина, превратив в подобие запакованной колбасы или мумии, готовой к отправке в погребальную камеру очередной египетской пирамиды. Затем он попытался тащить сверток, взвалив на плечо по примеру пожарных, выносящих людей из огня, но безуспешно: тело соскальзывало. Перед выходом из спальни нашелся более удачный способ транспортировки — нести хозяина до хлева на руках, будто огромного младенца (опять припомнилось библейское, памятное по праздникам Рождества — в пеленах свивальных…). Вот-вот, хлев и младенец, столько лет в церкви разыгрывалась эта мистерия рождения Спасителя.

Путь до кухни обошелся без происшествий, за исключением того, что Эндрю Маккена плакал и, держа тело обеими руками, не мог утереть слезы. На улице ветер едва не сшиб с ног. Маккену шатало, как пьяного. Однако истинное бедствие случилось при подъеме в комнатку над хлевом. Поскользнувшись на лестнице, пытаясь удержаться, дворецкий одной, инстинктивно разжатой рукой уперся в стену — тело выпало и покатилось, застряв внизу. Маккена из последних сил вновь поднял хозяина и поспешно втащил наверх. Свалив там Джона Юстаса на кровать, он через две ступеньки помчался вниз. Во дворе, задыхаясь, жадно глотая свежий воздух, чуть постоял. Слезы еще катились по щекам. Капелька крови, просочившись через простыни, оставила след на ладони. Затем Маккена пошел будить доктора. Руки, на которых он две сотни ярдов нес в темноте труп, от страшного перенапряжения тряслись, не слушались, ноги дрожали. «Молись за нас, — шептал он, в изнеможении шагая вдоль деревни, — молись за нас ныне и в час кончины нашей, аминь!»

Стрелки наконец показали шесть. Лишь два часа до встречи. Леди Люси решила — пора. Ведь дети никогда ей не простят, если пропустят момент появления судна. Можно позавтракать внизу, в большой столовой, окнами на гавань. Прошло всего четыреста пять дней, радостно повторяла она себе, будя Оливию и Томаса в то утро, когда возвращался с войны их отец.

Пауэрскорт и Фицджеральд дружно несли ночную палубную вахту.

— Доброе утро, джентльмены! — бодро приветствовал их только что покинувший свой навигаторский командный пост капитан Ронслей. — Час с небольшим до рассвета, — объявил он таким тоном, будто рассветы и закаты назначались приказами по флоту Ее Величества. — Корабль войдет в гавань с первой зарей. В доке мы будем примерно четверть восьмого. Высадку пассажиров начнем ровно в восемь. И тогда, — широко улыбнулся капитан, глядя на Джонни, — придется вам выложить пятьдесят фунтов.

Через день после отплытия из Кейптауна Джонни заключил пари на полсотни, отвергая возможность абсолютно точно рассчитать заранее маршрут столь неустойчивой и ненадежной штуки, как корабль.

— Сжальтесь, капитан, — рассмеялся Джонни, — сегодня я не при деньгах. Рискованно перевозить деньжата на этом вот, — он мотнул головой на стальную громаду «Неустрашимого».

— Так жду вас, джентльмены. В семь у нас прощальный завтрак. Надеюсь, окажете честь. Бокал шампанского, быть может, освежит память об уговоре и пятидесяти фунтах, мистер Фицджеральд?

Оставшись вдвоем с Пауэрскортом, Джонни стал убеждать его, что пари он затеял исключительно с целью получить гарантии прибытия эсминца в Портсмут точно в назначенное время:

— Таких парней, как капитан, без пари на полсотни не заставишь доставить нас домой именно в тот час, о котором ты, Фрэнсис, писал леди Люси. Это же ясно, уверяю тебя!

Пауэрскорт ему не поверил.

— Боже милостивый, ну почему? Зачем кому-либо понадобилось убивать Джона Юстаса? — говорил, сидя на краю кровати и шнуруя ботинки, доктор Блэкстаф почтительно ожидавшему Эндрю Маккене.

Уильяму Блэкстафу, как и Джону Юстасу, было немного за сорок. Дружба их длилась десять лет. Каждую среду они непременно завтракали вместе в Нортгейте (маленьком комптонском Сити), в верхней зале гостиницы «Белый олень». Уикэнды посвящались совместным прогулкам по холмам. Походы эти, увы, не мешали доктору толстеть. Солидное брюшко все заметней выступало под твидовыми пиджаками, которых у мистера Блэкстафа имелось столько и в таком разнообразии, что местная детвора, прозвав его «доктор Твид», взрослея, с большим изумлением узнавала, что на самом деле у него совсем другое имя.

— Необходим план действий, — сказал доктор, поправляя узел уже завязанного галстука. Пять лет армейской службы навек оставили в нем воспоминание о надлежащем четком руководстве.

— Да, сэр, — кивнул Маккена, глядевший в ночную тьму за докторскими окнами. — Через час уж начнет светать.

Блэкстаф растерянно вскинул глаза на дворецкого.

— Дайте мне хорошенько все обдумать, Маккена. И прошу вас, сразу высказывайте замечания по всем пунктам плана.

Доктор вздохнул, помедлил, сознавая, что внезапный горестный удар вряд ли позволит ему мыслить очень четко.

— Первым делом мы заберем его из хлева, — проговорил он. — Только куда? Можно, конечно, сюда, ко мне, однако это же не решит проблему, правда?

— Мне кажется, сэр, самая большая сложность в том, что родственники захотят увидеть тело покойного. А это невозможно.

— Лучшее, что я пока могу сделать, — сказал доктор, тяжело ступая к передней двери, — приехать в моем крытом экипаже к усадьбе. Во избежание лишнего шума остановлюсь в ста ярдах от дома. Вы принесете тело и погрузите, затем я отвезу его в Комптон, отдам гробовщикам из похоронного бюро Уоллеса. Старик Уоллес умеет держать рот на замке. Положив тело в гроб, он сможет запечатать его так, что потом никому не открыть.

Блэкстаф с Маккеной влезли в экипаж и, нащупав во тьме поводья, покатили.

— Теперь о том, как замести следы. Вы приведете кровать в такой вид, будто на ней никто не спал. И разумеется, позаботитесь, чтоб в спальне не осталось ни пятнышка крови. Я же всем буду говорить, что ваш хозяин пришел ко мне вчера вечером с жалобами на боль в груди, а также общее недомогание, и, опасаясь за его здоровье, я не позволил ему в таком состоянии шагать пешком обратно до усадьбы, оставил у себя и наблюдал за ним всю ночь. Но около десяти утра, будем мы утверждать, он умер. Сегодня же я съезжу в Комптон и привезу Уоллеса, якобы забрать тело. Как только Уоллес с воображаемым трупом уедет, я извещу семейство о несчастии.

Доктор Блэкстаф перевел дыхание, потом добавил шепотом:

— Мы нарушаем закон? Нам грозит тюрьма?

— Какое же тут нарушение, сэр. Ведь мистер Юстас уже мертв.

— И последнее, — сказал доктор, остановив экипаж возле ворот хлева, — всякому, кто спросит, я буду говорить, что наш покойный ужасно не хотел, чтобы родные увидели его мертвым. Буду рассказывать, как он, больной и бледный, еще вчера сидел перед моим камином и, печально глядя в огонь, настаивал на выполнении этого своего желания. Так, Маккена?

— Да, сэр, — кивнул дворецкий и помчался по дорожке, дабы немедленно сопроводить хозяина в последний скорбный путь к мастерам похоронных дел и кладбищу.

Пауэрскорт напряженно застыл на палубе, следя за тем, как чернота вокруг бледнеет и светлеет и зона видимости все растет: от полусотни ярдов до двухсот, до полумили… Тоненькой полоской впереди очертился берег. Через бинокль уже маячил высокий шпиль где-то в центральной части Портсмута. Обозначились контуры портовых зданий военно-морского ведомства и силуэты грандиозной верфи со множеством строительных, судоремонтных цехов, учебных баз — зримая сердцевина мощнейшего на свете Британского королевского флота. Сердце Пауэрскорта забилось. Все дни разлуки в его памяти звучали слова леди Люси, сказанные вечером накануне прощания в их доме на Маркем-сквер и наутро повторенные у поезда, увозившего его в дальнюю даль: «Скорее возвращайся, Фрэнсис! Прошу тебя, скорее возвращайся!» Желанный миг был совсем близко.

Первым, по его утверждению, увидел отца Томас. С чисто мужской сосредоточенностью глядя в материнский бинокль, сын упорно старался различить знакомую фигуру на палубе спешившего к причалу «Неустрашимого».

— Вон он! — раздался его крик. — Это папа! С биноклем, на передней палубе! — И, что есть мочи замахав руками, Томас звонким высоким голосом закричал: — Папа! Папа!

Другие встречающие заулыбались, тронутые столь бурным проявлением мальчишеских чувств. Все семейство Пауэрскорта махало навстречу кораблю, Оливия даже привстала на цыпочки, чтобы папочке лучше было ее видно.

Пауэрскорт увидел их. Опустив бинокль, он поднял руку, приветствуя своих дорогих. Тем временем Джонни Фицджеральд, притащив откуда-то военно-морской флаг, размахивал им высоко над головой, словно победным знаменем. Ком стоял в горле Пауэрскорта. Эти трое, махавшие ему в неистовом восторге, — они, а не могучие крейсера и эсминцы, не расстилавшийся вокруг Портсмута мирный сельский английский ландшафт, — вот эти трое были его домом, его пристанью.

По трапу он сошел под звон церковных колоколов, бивших восемь. Он обнял радостно вскрикнувшую леди Люси, схватил на руки и расцеловал Томаса, поднял и, распахнув плащ, крепко-крепко прижал к груди хрупкую маленькую Оливию.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт вернулся.

2

У соборного канцлера Джона Юстаса было два брата и сестра. Старший брат Эдвард, служивший со своим полком в Индии, умер. Брат-близнец Джеймс жил в Нью-Йорке и страстно, хотя и безуспешно, играл на бирже. Таким образом, старшая сестра Джона, Августа Фредерика Кокборн, первой получила известие о смерти брата и первой выехала оплакать у гроба его кончину.

Судьба не слишком благосклонно отнеслась к Августе Кокборн, урожденной Юстас. На свет она явилась с дарами, о которых девушка может лишь мечтать. Богатая, очень богатая, она при этом была весьма энергична. Внешне же ее отличали высокий рост, стройная худощавость, тонкий длинный нос, крупные, торчащие уши и пара ясных карих глаз. Правда, глаза, одно из лучших ее украшений, с годами стали подозрительными, даже злыми. Замужество в девятнадцать лет (поступок, как она ныне сообщала друзьям, в значительной степени обусловленный желанием сбежать от матери) поначалу казалось великолепным. Красавец Джордж Кокборн излучал очарование, делавшее его желанным гостем за любым столом и душой общества на любой вечеринке. И когда он повел Августу к алтарю Сент-Джеймской церкви на Пикадилли, все полагали, что деньги у него немалые. Деньги его действительно исчислялись изрядной суммой, вот только, как заметил однажды его шурин, «в несколько отрицательном значении». Связавшись с ловкачами на задворках Сити и неизменно терпя неудачу в своих махинациях, он по уши увяз в долгах. Кроме того, он начал гоняться за женщинами, а также крупно проигрывать в карты. Через десять лет брака бедная Августа уже имела четверых детей, до боли походивших на отца. Спустя пятнадцать лет после замужества у нее остались лишь дети да сам Джордж Кокборн, редко являвшийся домой, причем, как правило, пьяным, обычно забегавший украсть какую-нибудь вещь, годную для заклада или ставки в азартной игре. Необычайно щедрое приданое, отписанное Августе отцом ко дню венчания, практически испарилось.

Как правило, с годами семейства растут, растет и их благосостояние, и соответственно меняется жилье. Августе выпало пройти подобный путь в обратном направлении: из аристократичного Мэйфера переехать в достаточно престижный Челси, из Челси в скромно благопристойный Ноттинг-Хилл, оттуда на окраину, которую она предпочитала благородно именовать Западным Кенсингтоном, но всем, и прежде всего почтальонам, известную просто как пригородный Хаммерсмит.

Августа не смогла смиренно принять печальные перемены. Характер у нее вконец испортился. Только привязанность к племянникам и племянницам побуждала Джона Юстаса материально поддерживать ее семейство. Так что, узнав о смерти брата, Августа решила немедленно, не беря с собой детей, нанести траурный визит в дом Ферфилд-парка. Истинная причина такой срочности заключалась в желании разведать насчет оставленного братом наследства и по возможности прибрать деньги к рукам. Капитал этот мог восстановить ее порушенное мужем положение.

Надо сказать, визиты Августы Кокборн сильного восторга у ее брата не вызывали. Постоянный скулеж, вечные жалобы на бедность и просроченную плату за школьные семестры бывали весьма утомительны, особенно с утра, когда человек хочет спокойно почитать газету. Вдобавок Августа вела себя крайне высокомерно и несдержанно со слугами, втайне завидуя их обилию, недоступному для ее дома в Западном Кенсингтоне (то бишь Хаммерсмите). Слуги, в свою очередь, проявляли тонкую изобретательность по части мести. Утренний чай Августе подавали не совсем остывшим, но и не вполне горячим — теплым, вернее, тепловатым. Младший лакей, гений в области труб и кранов, посредством сложнейших манипуляций добивался того же эффекта в ее ванной — вода там была не холодной, но и не горячей. Зимой и поздней осенью спальня ее столь усердно проветривалась, что комнатная температура падала почти до нуля, а когда топился камин, становилось нестерпимо душно. Сейчас, однако, ввиду трагических обстоятельств, слуги договорились вести себя с прибывающей скорбящей сестрой хозяина достойным образом. Если только, гордо уведомил младший лакей, он же знаток водопроводного искусства, сама она будет блюсти приличия.

Прошло три дня после ухода Джона Юстаса из жизни. Стоя в парадной зале и нервно переминаясь, Эндрю Маккена ждал Августу Кокборн, внушавшую ему большие опасения. Когда дворецкий объявлял домашним слугам о смерти хозяина, он говорил как можно авторитетнее, а сраженные страшной вестью люди не обратили внимания на его прерывистую речь и дрожь в коленях. Тогда это могли счесть просто следствием потрясения. Теперь все было иначе. Теперь, чувствовал он с глубоким беспокойством, предстоит испытание гораздо более суровое — отчет под грозным оком миссис Кокборн. Плохи дела, наверняка что-нибудь они с доктором сделали не так, заныл внутренний голос, едва послышался шум подъезжавшего по холму экипажа.

И кошмар начался. Оставив слуг возиться с кучкой багажа, Августа Кокборн вызвала Маккену из парадной залы в дальний маленький холл, за окнами которого виднелись сад и декоративный водоем.

— Макдугал, кажется? — спросила она властно, усаживаясь на любимый стул брата.

— Маккена, мадам, Маккена, — пробормотал несчастный дворецкий, стараясь не заикаться.

— Нет нужды дважды повторять, — оборвала она его. — Я еще из ума не выжила. Помню, что-то шотландское.

Она поёрзала, чтобы занять наилучшую для допроса позицию. Маккена застыл у двери, на наиболее безопасном расстоянии.

— Ближе, Маккена, ближе! Вас не разглядеть. Что вы там жметесь, как преступник?

«Преступник»! Ужаснее слова быть не могло. За истекшие трое суток Маккену неоднократно посещало сознание некой своей преступности. Краснея, он робко придвинулся и оказался прямо перед глазами миссис Кокборн.

— Расскажите, Маккена, как умер мой брат, — сказала она обвинительным тоном. — Мне нужны все детали. Я не успокоюсь, пока не буду знать абсолютно все.

— Да-да, мадам, — покорно выдохнул Маккена, стараясь одолеть слабость в ногах. — Это была ночь с понедельника на вторник, мадам. Мистер Юстас, видимо, плохо себя чувствовал. Доктор боялся отпустить больного, оставил у себя, чтобы всю ночь следить за состоянием его здоровья и оказывать необходимую помощь. Но к сожалению, спасти мистера Юстаса не удалось, мадам. Наутро, около десяти часов он умер. Внезапная остановка сердца. Доктор Блэкстаф приехал сообщить нам только после одиннадцати.

Миссис Августа Кокборн слушала, и рапорт чем-то ей не нравился. Человек этот говорил, как будто вызубрил текст наизусть или же перевел с чужого языка. Что именно тут было не так, она не уловила. Но собиралась выяснить.

— Не тараторьте, Маккена, или как вас там, Макдугал…

— Маккена, мадам.

— Прошу не перебивать! Вы начали с конца, а надо с самого начала. Что же случилось в понедельник? Мой брат почувствовал недомогание? Какое? Он жаловался на боли в груди или что-то подобное? Людям несвойственно вдруг падать замертво ни с того ни с сего.

— Увы, мадам. Нет, с утра в понедельник брат ваш, как обычно, отправился в собор. Вернувшись около пяти, он выпил чая в своем кабинете. Чай ему относил лакей Джеймс. К восьми в столовой мы накрыли стол для ужина. Мистер Юстас отужинал примерно в четверть девятого. После чего вновь удалился в свой кабинет, мадам.

Маккена замолчал. До сих пор все, что он сказал, являлось правдой или полуправдой, но сейчас предстояло сообщить чистую выдумку. И никакой надежды на милость дознавателя.

— Ну, поживей, Маккена! Ведь не ход Трафальгарской битвы излагаете, а рассказываете о том, что случилось всего три дня назад.

— В половине десятого я зашел в кабинет мистера Юстаса спросить, не надо ли чего. Он отпустил меня, сказав, что будет работать допоздна. И это был последний раз, когда кто-либо в этом доме видел его, мадам. (До той минуты, когда я ночью нашел его мертвым на окровавленной постели, — добавил про себя дворецкий.)

Августа Кокборн потянула носом, как ищейка. Смутные подозрения переросли почти в уверенность. Бездарному лгуну не повезло — он столкнулся с блестящим детективом. Насколько свидетель был слаб во лжи, настолько силен и опытен был следователь. Гордо восседая на стуле, миссис Кокборн ощущала себя старинным королевским Главным профессором по кафедре Разоблачения небылиц. За долгие годы замужества она наслушалась от своего супруга столько вранья! Сколько их было, этих лживых историй, этих лживых объяснений! Наверное, столько же, сколько песчинок на пляже или звезд на небе!

«Ужин так затянулся, дорогая, невозможно было уйти раньше» — «срочно потребовались деньги купить акций железной дороги» — «ушиб лодыжку в клубе, не мог даже по лестнице спуститься» — «какая-то дуреха разбила флакон, плеснув духами прямо мне на рубашку» — «приятель ночью затащил к себе выпить стаканчик» — «чертовы поезда все время отменяют, до дома не доберешься». Ах, это были лишь цветочки!

Августа Кокборн пронзила взглядом стоящего перед ней Маккену словно уголовника:

— Где же тело?

— Тело, мадам?

— Да, тело моего брата, Макдугал. Где же оно? И где мы, близкие, можем проститься с усопшим, отдать последнюю дань уважения?

— Я полагаю, мадам, тело у гробовщиков в Комптоне.

— Когда же его привезут?

— Боюсь, мне трудно ответить, мадам. Организацию всего взял на себя доктор.

— А вы что, не дворецкий здесь? Не вас ли наняли в дом следить за порядком? Разве не вам за это платят?

Эндрю Маккена вспыхнул от оскорбления его профессиональной чести:

— Я служу тут дворецким уже пятнадцать лет, мадам. И мистер Юстас никогда не высказывал недовольства тем, как я исполнят свои обязанности.

Августа Кокборн фыркнула. Все в доме явно вкривь и вкось без твердой хозяйской руки.

— Ответы ваши совершенно неудовлетворительны, — заключила она, выпрямив спину и сверкнув глазами. — Ступайте, пока. Я напишу этому доктору… как там его, Блэксмиту, Блэкстафу? Надеюсь, срочную доставку письма вы все-таки организуете.

— Фамилия доктора Блэкстаф, мадам, — сказал дворецкий, ретируясь с наивысшей, возможной при соблюдении приличий, скоростью. И прежде чем Августа Кокборн успела снова открыть рот, Маккена выскочил. И, плотно (может, даже слишком плотно) закрыв за собой дверь, скрылся в нижнем помещении для слуг.

— Вот почитай, Энн, все-таки я молодец! — хохотнул быстроглазый и темноволосый худенький молодой человек, сидя за кухонным столом в угловом домике на территории Комптонского собора.

Звали юношу Патрик Батлер, и обращался он к двадцативосьмилетней Энн Герберт, вдове его преподобия Фрэнка Герберта, бывшего викария городской церкви Святого Питера под Арками. После трагической смерти викария — несчастный случай на железной дороге — декан собора позволил вдове остаться в домике.

Державший в руках свежий выпуск местной газеты «Графтон Меркюри» Батлер являлся редактором этого еженедельника — отнюдь не самого мощного органа печати, но рупора, достаточного, чтобы журналист мог проявиться, сделать себе имя. Для Батлера, который трудился в Комптоне лишь девять месяцев, это было уже ступенькой выше прежней его вечерней газеты в Бристоле.

Смахнув на стул рисунки двух своих сынишек, Энн развернула газетный лист. Патрик возбужденно заглядывал через ее плечо. Она читала о кончине Джона Юстаса. Прощально пылкие хвалы «смиренно посвятившему себя церкви и служению людям нашего города» (от епископа), «всеми любимому, оставившему нас с сознанием невосполнимой утраты» (от декана), «безвременно почившему в самом расцвете столь благодетельных для нас талантов» (от архидиакона)…

Следом абзац, которым Патрик Батлер безмерно гордился. Абзац, который, по его расчетам, непременно должен был стать сенсацией, в преддверии чего уже были налажены контакты с парой солидных общенациональных газет. Автору светило стать знаменитостью.

«Редакции “Графтон Меркюри”, — читала Энн, не видя Патрика, но ощущая его совсем близко, — удалось узнать, что покойный соборный канцлер Джон Юстас был при жизни одним из богатейших людей Англии, возможно, самым большим богачом. Его отец, весьма преуспевавший британский инженер, немало приумножил свое состояние в Америке. Мать получила американское наследство. По завещанию родителей после их смерти канцлеру достался колоссальный пакет акций, ценность которых постоянно возрастала. Известно также, что он унаследовал солидный капитал старшего брата Эдварда. Умер мистер Джон Юстас одиноким холостяком».

Энн Герберт глянула на друга.

— Ну и ну! — сказала она. — А откуда ты это знаешь?

Патрик Батлер смотрел с хитрой загадочной улыбкой.

— Источники вообще-то надо хранить в тайне, — ответил он. — Не полагается раскрывать, где мы, журналисты, добываем информацию. Тут, знаешь ли, у кое-кого могут быть неприятности.

— Если вы думаете, мистер Патрик Батлер, — строго заговорила Энн, — что можете ходить сюда и пить чай, а иногда и ужинать, но ничего не говорить, когда вас спрашивают, вам лучше бы пойти да поискать другое место.

Стараясь казаться суровой, Энн сознавала свою слабость. Патрик продолжал улыбаться:

— Дам тебе три попытки угадать, откуда сведения.

— Хорошо, дай подумать. Мистер Юстас сам тебе рассказал, да? Угадала?

— Мимо, — ответил Батлер. — Я только пару раз его встречал. Давай дальше.

Энн опять поглядела на статью, будто надеясь вычитать под текстом имя секретного источника.

— Наверно, доктор Блэкстаф. Он ведь очень дружил с канцлером.

— Снова промах, — весело возвестил Патрик. — Последний выстрел. Если не попадешь, других шансов не будет.

На сей раз Энн по-настоящему задумалась. Должно быть, размышляла она, кто-нибудь из собора. В таких замкнутых мирках все знают все друг про друга.

— Декан, — уверенно произнесла она, — декан тебе сказал.

Патрик был поражен и восхищен:

— Как же ты догадалась? Вообще-то не декан, но очень-очень близко.

— И конечно, не архидиакон. К нему и близко не подступишься. Ох, знаю — епископ. Это епископ!

Патрик Батлер хлопнул в ладоши и ласково заглянул в глаза Энн:

— Точно! Полгодика назад мне обо всем поведал лично Джарвис Бентли Мортон, лорд-епископ.

— Но он теперь, наверно, рассердится, Патрик? Ты не боишься?

Патрик схватил газету, помахал ею:

— А где в статье хоть тень упоминания о нем? Я написал, что потрясающую новость редакция узнала от епископа? Ни слова, ни намека. И он же тогда не предупредил, что по секрету, строго конфиденциально и прочее. Информация все равно бы просочилась. Но только мы первыми ее дали — эксклюзив! Мировая сенсация со страниц «Графтон Меркюри», Энн! Грандиозно!

Энтузиазм друга растрогал улыбнувшуюся Энн:

— И как это епископ вдруг разговорился? Под хмельком, не иначе?

Патрик вернул газету на стол, аккуратно расправил смятый уголок.

— Вышло действительно весьма забавно. Было это в конце лета на матче по крикету. Комптонская церковная команда против парней из Эксетерского собора.

Епископ болел за своих, глядя не с трона в каком-нибудь шатре, а сидя прямо на траве, как простой смертный. Комптон отбивал, отличался у них четвертый номер, канцлер Юстас — бэтсмен[7] что надо, Энн, уж можешь мне поверить. Никаких деревенских выкрутасов с битой. Аккуратно и благородно примет мяч: тук, щелк — и пушечный удар словно бы без усилий. Тут он как раз послал такой мяч в аут, что трое кинулись догонять. Епископ от восторга хлоп меня по плечу: «А?! Не подумаешь, глядя на поле, что Джон Юстас — один из богатейших людей в Англии!» Ну и тогда же рассказал мне про семью канцлера, про все. И одна странная штука случилась под конец, как бы даже какой-то знак.

— О чем ты?

— Понимаешь, мистер Юстас все время отбивал. Казалось, он до самого финала так и будет — блестящий бэтсмен. Но едва епископ успел договорить, канцлер стал на подачу и забросил мяч, будто чистейший боумер.

Миссис Кокборн гневно взирала на свой завтрак в столовой Ферфилд-парка. Ярость ее была холодна, как яичница, лежавшая на столе перед ней. Тост подали сырым и мягким. Чай — еле теплым. Словом, война между слугами покойного Джона Юстаса и его сестрой возобновилась. Накануне вечером голоса в холле для прислуги (Эндрю Маккена выступал спикером этого парламента) прозвучали единодушно. Менее чем за сутки Августа Кокборн успела оскорбить каждого из членов сообщества разнообразных служителей усадьбы. Теперь расплачивались с ней. «Всех вон! — постановила мысленно она. — Всех до единого за дверь, и без рекомендаций, без всякой помощи в этом жестоком мире».

— Доктор Блэкстаф, мадам. — Младший лакей готов был высоко и твердо нести знамя попранной чести. — Он ожидает вас в гостиной.

Предстоял следующий допрос. Августе Кокборн раньше уже приходилось встречать здесь доктора. Держалась она с ним всегда подчеркнуто индифферентно, чувствуя, видимо, что его близость брату значительно превосходила ее собственную. Доктор, в свою очередь, мало интересовался сестрой друга, имея при этом крайне раздражавшую привычку всякий раз выяснять, где она ныне проживает. «Все еще в Челси?» — осведомлялся он с улыбкой. И когда она (весьма неохотно сообщая об отступлении на менее звучный рубеж) называла другой район столицы, он повторял новый ее адрес так, словно речь шла если не о чумном квартале, то уж явно о недостаточно престижном. «В Западном Кенсингтоне?» — переспрашивал он при их последнем столкновении, «в Западном Кенсингтоне?», будто ему с трудом верилось даже в существование такого места.

Однако этим утром доктор Блэкстаф, очевидно, приложил все силы, дабы вести себя учтиво и почтительно. Явившись в темно-сером костюме безупречного покроя, он начал с выражения искренних соболезнований по поводу постигшей ее тяжкой утраты. Затем стал объяснять, что организацию похорон взял на себя декан. В сложившейся ситуации, полагал доктор, это правильно: именно старшему священнику собора и надлежит проследить за обрядом прощания с одним из членов его причта. Тем более что у декана вообще склонность к организации любых мероприятий (потому, надо думать, и декан). Траурный ритуал запланирован — при условии одобрения миссис Кокборн, разумеется, — на полдень в среду через неделю. Задержка вызвана тем, что декану удалось найти в Нью-Йорке брата-близнеца покойного Джона Юстаса, Джеймса, и он на самом быстроходном трансатлантическом лайнере успеет прибыть вовремя. Власти собора, продолжал доктор, намерены провести церемонию прощания с неким церковным аналогом полных воинских почестей. Ведется также разговор насчет мемориальной доски в северном трансепте, под самым древним и прекрасным соборным витражом. Собственно же погребение — по желанию самого Джона — состоится здесь, в усадьбе, позади примыкающей к этому дому маленькой церкви.

Впервые со времени приезда в Ферфилд-парк Августа Кокборн была приятно удивлена. Здешних слуг, безусловно, придется разогнать, но местному соборному декану можно, пожалуй, задержаться.

— Превосходный порядок действий, — кивнула она. — Организовано, по-видимому, будет со знанием дела.

Последовала ее милостивая, слегка скептичная улыбка.

— Однако, доктор, теперь я попросила бы вас рассказать о предсмертных часах моего брата. Это ведь так естественно для кровной, ближайшей родни — желание узнать все детали, все мелочи. А вы последний, кто видел брата живым.

К подобной просьбе доктор Блэкстаф хорошо подготовился, возможно, даже слишком хорошо. Принявший к сведению отчет Маккены («глядит, будто ни одному слову не верит… глазами прямо-таки мозг тебе просвечивает»), доктор замыслил ослепить и подавить грозную инквизиторшу величием медицинской науки. Пролистав гору фолиантов, он набрал множество терминов, касавшихся болезни сердца и понятных лишь специалистам. Потребуется, думал он, разъяснять каждое название. Доктор продумывал варианты диалогов, многократно повторял их, репетировал, пока не счел себя готовым ко всему.

— Позвольте говорить с вами от лица и врача и друга, — начал он, не сводя глаз с висевшей над камином голландской жанровой картины. — За годы нашего общения мы с вашим братом очень сблизились. Полагаю, не ошибусь, сказав, что он стал мне ближайшим другом, как и я ему. Конечно, у него здесь было много друзей среди коллег-священников, но всегда чувствовалось, что ему приятно отдохнуть в беседе с кем-то из светских, менее взыскательных слоев.

«Куда это он смотрит?» — нахмурилась Августа, украдкой тоже бросив взгляд на холст с изображением интерьера старинного амстердамского дома и слуг, убирающих залу под надзором суровой особы — по всей вероятности, хозяйки. Заметив явственный слой пыли на нарисованном буфете, Августа про себя вздохнула: да уж, лень и распущенность родились не сегодня! Всю нерадивую прислугу вон!

— В последний год состояние его сердца заметно ухудшалось, — продолжал доктор, переведя пристальный взор на каминное пламя. — Он быстро утомлялся, не мог позволить себе прежние дальние прогулки. Иногда долгие службы в соборе или чтение проповеди по особому случаю его изнуряли. В общем, обычное явление у лиц на последнем этапе среднего возраста. Осмотры ничего конкретного не обнаруживали. И уж поверьте, миссис Кокборн, — доктор вдруг вскинул глаза прямо на нее, — обследовал я его много раз.

— Брата что-то тревожило, доктор Блэкстаф? Говорят, любые проблемы со здоровьем от нервов.

— Нет-нет, ничего не тревожило. Я первым бы узнал об этом. Он совершенно, совершенно не волновался! — протестующе воскликнул доктор, как никто другой знавший, сколько волнений терзало Джона Юстаса в последние месяцы.

Искорка подозрений вспыхнула у Августы Кокборн: не слишком ли горячи возражения? Неужели опять на нее обрушили потоки лжи?

— Позвольте перейти к событиям печальной ночи, — доктор помедлил, мысленно напоследок пробегая свой сюжет. — Джон пришел повидаться со мной приблизительно за десять часов до смерти. Чувствовал он себя неважно. При осмотре у него обнаружился симптом, известный как cardiac disfibrillation — некое скачущее сокращение сердечной мышцы. Возможно, это свидетельствовало об общем расстройстве организма, но в настоящее время наука не имеет средств выяснить данное предположение. Я дал предотвращающее спазм лекарство, а также микстуру с легким снотворным и не рекомендовал в подобном состоянии ехать домой. Полагая это обычной предосторожностью, я и вообразить не мог, что Джону уже не суждено снова увидеть свой дом…

Оторвав взгляд от горящих поленьев, доктор посмотрел на Августу и грустно покачал головой.

— Утро не принесло особых изменений. Я снова осмотрел его, несколько увеличил лекарственную дозу. Увы, безрезультатно. Дефекты сердечной системы или сбои в иных жизненно важных органах, но чуть позднее десяти Господь призвал его к себе. Не думаю, что Джона мучила сильная боль. Просто сердце остановилось, и он скончался.

— А почему не позволяют увидеть его до похорон? Почему тело его так запечатано, будто он умер от чумы?

Доктор ждал этого вопроса.

— Видите ли, в последние годы он мне нередко говорил, что не хотел бы никаких зрителей у своего покинутого душой тела…

К внезапно грянувшему залпу доктор не приготовился.

— Когда он это говорил? А вы что? Где был разговор? Здесь, у него? У вас?

— Не могу в точности припомнить где, — замялся доктор, — когда, я также не припомню. Но пожелание, определенно, было выражено.

— Не помните, где и когда услышали от брата столь странную вещь? Позабыли? — Голос Августы насмешливо зазвенел.

— Миссис Кокборн, — доктор постарался придать тону внушительность, — ввиду профессиональных обязанностей мне часто приходится вести с пациентами беседы сугубо доверительного свойства. Я должен держать в голове всевозможные просьбы, пожелания на случай их кончины. Однако нет необходимости точно запоминать, где именно и когда шел тот или иной разговор.

— Но можно ведь и перепутать, так ведь, доктор? Кто-то еще мог выразить желание быть замурованным в гробу, словно несчастный узник. И если вы не помните, где находились, есть ли гарантия, что вы не ошибаетесь и относительно личности пациента?

— Нет, тут я абсолютно уверен, — сказал доктор, отрицательно мотнув головой.

Удар, обрушившийся следом, предусмотреть было просто немыслимо.

— Скажите, доктор Блэкстаф, вы упомянуты в завещании? Большую сумму вам оставил мой брат?

Доктор побагровел. Августе Кокборн увиделся признак вины. На самом деле то был гнев — гнев человека, грубо и прямо оскорбленного.

— Насколько мне известно, нет, мадам. Теперь же, с вашего разрешения, я удалюсь, меня ждут пациенты. У живущих не меньше прав, чем у покойных. Всего вам доброго, мадам!

Августа Кокборн посмотрела ему вслед и еще долго созерцала закрывшуюся дверь. Она не родилась злодейкой, эта дама, Августа Кокборн. Ей были дороги и брат, и вся семья (кроме лживого мужа, разумеется). Лишь жизненные обстоятельства развили худшие стороны ее характера.

Августа взяла со стола последний выпуск «Графтон Меркюри», интересуясь, пишут ли о брате. Дойдя до восхищавшего Патрика Батлера абзаца, леди слегка вскрикнула. «Чарльз Джон Уитни Юстас… один из богатейших людей Англии… американское наследство… колоссальный пакет акций». Она вновь перечла. Ей, разумеется, было известно, что брат богат, но не настолько же! Однако здесь со всей ясностью утверждалось — «один из богатейших». Но как они разнюхали, эти людишки, в их болоте за сотни миль от человеческой цивилизации? Откуда мерзкой газетенке, заполненной вестями о ценах на свиней и заседаниях местной управы, это стало известно? Все в Комптоне знают? Имеют виды, спаси Господи, на завещание?

Подойдя к окну, Августа Кокборн смотрела на сад покойного брата. Пара малиновок бойко прыгала по лужайке. Моросил мелкий дождь. Дворецкому верить нельзя. Доктору тоже. Блэкстаф, конечно, более умелый враль, нежели этот жалкий Маккена (а может, Маккендрик? или как его там?) — врачам положено лгать постоянно, по профессии, — но вся докторская история выглядела уж как-то слишком сомнительно.

В голове продолжало эхом отзываться — «один из богатейших людей Англии». Можно было бы переехать, вновь поселиться по приличному адресу. «Из богатейших людей Англии»! Должным образом обеспечить четверых детей, заплатить все долги, что накопил злосчастный муж. «Из богатейших людей Англии»! Выдать супругу такую сумму, чтоб никогда уже не появлялся на глаза. Жить наконец в достатке, не нервничая из-за очередных счетов. «Из богатейших людей Англии»!

Перейдя холл, Августа Кокборн вошла в кабинет брата. Выглянув и убедившись, что поблизости никого, заперла дверь. Поочередно выдвигая ящики массивного письменного стола, проверила все содержимое. Просмотрела все верхние отсеки с конвертами и почтовой бумагой. Проверила, нет ли секретных ящичков для важных документов. Искомое не обнаружилось. Она отперла дверь и позвонила.

— Маккендрик, или как вас там, мне надо успеть к поезду. Я должна съездить в Лондон. Вернусь на днях. Подайте экипаж.

— Немедленно, мадам, — возликовал Маккена при вести об отъезде этой ведьмы. Ему и сотоварищам удастся хотя бы на несколько дней сбежать с каторги.

Миссис Августа Кокборн ехала в Лондон, чтобы найти частного детектива для расследования смерти брата. У нее появились сильнейшие подозрения, что брат убит.

3

Энн Герберт дожидалась Патрика Батлера в кофейне на Казначейской улице, за пару кварталов от собора. Патрик запаздывал. Вечно он так, вздохнула Энн с нежной улыбкой. Сейчас прибежит, улыбаясь во весь рот, — «извини, срочный разговор с одним парнем».

Тоненькую и стройную Энн Герберт помимо темных волос и прямого носика отличали чудесные зеленые глаза. Шел второй год с тех пор, как она молодой вдовой осталась с детьми в угловом домике церковного двора. «Так мила, так прелестна, — говорил декан Джону Юстасу после решения вопроса о проживании Энн Герберт. — Не сомневаюсь, двух лет не пройдет, и снова выйдет замуж». На первом году вдовства новый брак казался Энн немыслимым (как можно было думать о замене любимому супругу?). Кое-кто из младших викариев претендовал, но безуспешно. Однако полгода назад на очередном чаепитии у декана ей встретился Патрик. Он просто подошел к ней, с чашкой в одной руке и большим куском знаменитого деканского шоколадного торта в другой, и сказал: «Меня зовут Патрик Батлер, а вас?» После чего их встречи стали случаться все чаще. Декан опять пророчил, на сей раз в беседе с экономкой, что бракосочетание произойдет в течение года. Он сам планировал вести обряд венчания и даже, по его словам, уже нашел в Священном Писании подходящий, достойно аттестующий профессию Патрика, текст.

Вбежал Патрик, сел рядом, заказал две чашки кофе.

— Прости, опоздал, — улыбнулся он. — Важный разговор с одним человеком из собора. Как детишки?

— Дети прекрасно, — улыбнулась в ответ Энн. — Доволен откликами на статью о мистере Юстасе? В Комптоне все только об этом и говорят.

— Отлично! — сказал Патрик. — У меня, кстати, новости на этом фронте. Но прежде я хочу кое о чем тебя спросить. — Он наклонился ближе, опасаясь чужих ушей. — Ты ведь всю жизнь тут живешь? Наверно, и родилась тут, а?

— Да, здесь, — кивнула Энн, чей отец был начальником местной железнодорожной станции.

Молодой журналист вытащил из кармана свой блокнот.

— Десять месяцев назад, перед самым моим приездом сюда, вдруг бесследно исчез парень из церковного хора. Было такое? — Он заглянул в блокнот. — Как сообщил мой человек в соборе, исчез некий Уильям Гордон, одинокий холостяк.

— Да, верно. Ну и что? Все уж про это позабыли.

— Но он не первый, так вдруг исчезнувший, не так ли? До этого, года полтора назад, пропал еще один. Правда, не разыскать никого, кто бы помнил его имя. Даже соборный мой приятель не может вспомнить.

Энн смотрела на взбудораженного Патрика. Вспомнился посвященный в младший сан певчий Питер Конвей, захаживавший к ним с мужем на ланч. У юноши были большие планы, он говорил супругам Герберт о надеждах со временем возглавить хор в каком-нибудь прославленном соборе. А потом внезапно исчез. Хотя никто особенно не удивился. За певчими почему-то закрепилась репутация субъектов ветреных и безответственных.

— Его звали Питер Конвей, — очень спокойно сказала Энн.

Две зрелого возраста дамы неподалеку от их столика громко обсуждали предстоящую поездку за покупками в Эксетер, голоса их звенели алчным предвкушением.

— И что же, Патрик? — Некоторые черты в натуре ее друга слегка коробили Энн Герберт. Чересчур возбудимые, он и его коллеги слишком увлекались темными сторонами человеческой души.

— Господи Боже! — рассмеялся Патрик, как всегда при попытках Энн охладить его пыл. — Ты хочешь, чтобы все шло вроде поездов твоего батюшки, точнехонько по расписанию, по загодя составленному графику? В газетном мире, понимаешь ли, жизнь требует приправы — остроты, неожиданности! — Он взглянул на разгоряченных дам за соседним столиком. — Думаю, статья так же всполошит уважаемых читателей.

— Какая статья, Патрик? Про богатство мистера Юстаса?

— Извини, — Патрик откинулся, чтобы лучше видеть ясную зелень ее глаз, ту самую чарующую зелень, о которой он часто грезил перед сном. — Извини, я забегаю вперед. Двое пропавших певчих, больше не поющих хвалы за ниспосланный ужин, бесследно сгинувших, возможно, мертвых. А также усопший, досрочно призванный в райские кущи канцлер Юстас. Целых трое. Хочу дать материал под шапкой «Проклятье Комптонского собора». Вот шуму будет!

Энн опешила. Вся ее жизнь прошла в городке подле кафедрального храма, среди духовенства, Патрик же вознамерился беспечно низвергать домашних идолов, с ухваткой бойкого газетчика мутить чистый мир дорогих возвышенных традиций. Кощунственное нападение на святыни.

— Нет, Патрик, такую статью писать нельзя. Никто не заявил, что те двое хористов мертвы. Никому подобное даже на ум не пришло. И у тебя нет никаких оснований подозревать что-либо насчет смерти мистера Юстаса. Это просто нелепо.

Патрик понял необходимость тактического отступления. Любовь, как ни крути, обязывает к некоторым жертвам. Впрочем, легко сдаваться он тоже не собирался.

— Энн, да я не собираюсь сразу хвататься за статью, думал, когда-нибудь потом. Надо, конечно, дождаться окончания похорон. А если это тебя так расстраивает, могу вообще притормозить.

Леди Люси Пауэрскорт обдумывала план кампании уже полгода. Подготовка шла по примеру генеральных штабов: неоднократно проводилась разведка местности, тщательно отрабатывались детали. И, как в любом стратегическом замысле, решающее значение имел выбор момента для атаки. Осечка тут грозила полным поражением. Леди Люси взглянула на супруга, мирно читавшего газеты в любимом кресле у камина. С того дня, как Пауэрскорт сошел по трапу в Портсмуте, прошло две недели. Жизнь постепенно возвращалась в нормальное (вернее, привычное для данной семейной пары) русло. Лорд Фрэнсис много времени проводил с детьми, слушая бесконечные рассказы обо всем, что случилось в его отсутствие, и крошечные эти подробности сейчас казались ему не менее важными, чем тайные силки и капканы, расставленные против буров за тысячи миль от Маркем-сквер. А вчера вечером он возил Люси на концерт, где молодой немецкий пианист приятно удивил их своей интерпретацией бетховенского «Концерта в честь императора». После чего был романтичный ужин при свечах, и Пауэрскорт снова повторил любимой клятву древних латинян — semper fidelis, навеки верен.

— Фрэнсис… — обратилась леди Люси к сидевшему в кресле мужу. — Фрэнсис, — голос ее едва заметно дрогнул. Как все великие военачальники, приступив к операции, она немного нервничала.

— Что-то подсказывает мне, Люси, — Пауэрскорт отложил газету и ласково прищурился, — у тебя новый грандиозный замысел.

Леди Люси на миг растерялась (непостижимо! одно мое слово, и он уже все разгадал?), но сумела взять себя в руки:

— Хотелось только кое-что обсудить с тобой.

Пауэрскорт встал, облокотился о выступ камина.

— Позволено ли мне предположить, о чем пойдет речь? — спросил он, лукаво усмехнувшись. — Быть может, настала пора полностью обновить кухню? Хотя, пожалуй, не то. Переделать спальни? Сменить ковры в холле? Нет-нет, опять не то. А не касается ли это помещения, где мы в данный момент пребываем?

Леди Люси порозовела, смущенная столь быстрым разоблачением.

— Ну да, ты прав, Фрэнсис, это действительно насчет гостиной.

— И что же ты затеяла, Люси?

Прежде чем она успела ответить, раздалось деликатное покашливание. Таким манером оповещал о своем появлении дворецкий Райс. Пауэрскорту всегда было любопытно, предварялись ли этим деликатным кашлем предложение будущей супруге Райса и обет верности у алтаря.

— Прошу прощения, лорд, прошу прощения, леди. Лорда ожидают внизу, желают побеседовать.

Кольнуло грустное предчувствие: вдруг желанный и долгожданный покой сейчас закончится? Пауэрскорт вздохнул:

— У ожидающей персоны имеется имя, Райс?

— О да, простите, лорд. Там внизу миссис Кокборн. Миссис Августа Кокборн.

— Что ж, пригласите ее подняться.

В дверях леди Люси тревожно оглянулась. Впервые после возвращения из Африки вид у мужа был невеселый. И как некстати это посещение! В момент близкого, почти триумфального осуществления заветных планов!

Для этого визита миссис Кокборн решила облачиться в траур — траур всегда производит хорошее впечатление. Скромно присев на краешке широкого дивана, она вела свой рассказ. Пауэрскорт предпочел не прерывать. Излагались некие подозрения относительно кончины ее брата. Перечислялись поводы для возникших сомнений. Дворецкий, словам которого она не верит. Доктор, словам которого она не верит. Странный, почти необъяснимый факт того, что, препятствуя родне проститься с покойным, тело его наглухо запечатали в гробу. Собственное глубокое ощущение, что от нее нечто скрывают — нечто, надо полагать, ужасное. А также уместно упомянуть и то обстоятельство, что брат являлся одним из богатейших людей Англии.

— Мне бы хотелось, чтобы вы, лорд Пауэрскорт, расследовали это дело, — заключила гостья. — Идет молва, что вы — один из лучших британских сыщиков.

Пауэрскорт размышлял об истинных мотивах обращения к нему. Действительно ли настойчивой даме нужно лишь знать истинные причины смерти ее брата? Не похоже. И что там с наследством? Но больше всего он мечтал пожить без визитеров и хлопотливых розысков. Хотя бы не так скоро, не сейчас.

— Вынужден огорчить вас, миссис Кокборн. Вряд ли я сумею заняться вашим делом. Я только что вернулся после года службы в Южной Африке и едва имел время заново познакомиться с семьей.

— Уверена, лорд Пауэрскорт, мой случай надолго вас не отвлечет. При ваших редкостных способностях…

— Пожалуй, я все-таки задам пару вопросов, миссис Кокборн. Известны вам детали завещания вашего брата?

— О, боюсь, не совсем, — туманно ответила гостья. — Не совсем точно. Брат, весьма вероятно, оставил его в нашем доме или, быть может, у нашего поверенного. Мой муж, наверно, помогал с оформлением бумаг и в курсе всего, но Джордж — ах, то есть мистер Кокборн, сейчас в отъезде.

Августа Кокборн достигла во лжи значительно большего совершенства, нежели Эндрю Маккена или доктор Блэкстаф. Годы, долгие годы, прожитые рядом с обманщиком-супругом, научат многому.

— Ваш брат когда-либо высказывался относительно конкретных пунктов своей последней воли?

— О, не особенно определенно, не прямо. Но он всегда говорил, что мое семейство будет прекрасно обеспечено. Простите, я должна была упомянуть раньше — мой брат был холост, детей не имел.

— И как вы думаете, что на самом деле с ним случилось? — спросил Пауэрскорт, уступая влечению истинного детектива к магии тайн и загадок.

— Именно это я надеюсь выяснить благодаря вам, лорд Пауэрскорт.

— Вы полагаете, он был убит?

Повисла пауза. В гостиной воцарилась тишина. Пауэрскорт ждал ответа.

— Его вполне могли убить, лорд Пауэрскорт. Я полагаю, это не исключено.

— Он не страдал какой-нибудь особенной болезнью, изувечившей его лицо?

— По моим сведениям, ничего в этом роде. И доктор, несомненно, отметил бы столь важный факт.

— Прекрасно, миссис Кокборн. Суть событий вы изложили очень четко. — (Хоть и не очень искренно, — добавил про себя Пауэрскорт. Но где тут вымысел, где правда, он еще не знал.) — Карточка ваша у меня, адрес здесь есть. Если позволите, после полудня я извещу вас о своем решении. Мне надо переговорить с женой.

Через минуту после ухода Августы Кокборн в гостиную опять вошла леди Люси. Мужа она увидела шагающим из угла в угол. Ей показалось, что при каждом шаге он чертыхался.

— Мы с Джонни привыкли на корабле часами шагать туда-сюда по палубе, очень помогало скоротать путь домой.

Пришлось, набравшись терпения, подождать, пока он успокоится. Наконец Пауэрскорт уселся и смог рассказать о странной кончине священника из Комптона.

— Бедняжка, его сестра, — сочувственно вздохнула леди Люси.

— Ты не вздыхала бы об этой бедняжке, проведя с ней долее трех секунд. Въедлива, изворотлива, жестокосердна — не дама, а какой-то стальной штопор.

Леди Люси вздрогнула.

— Что ты решил, Фрэнсис? Ты берешься?

Пауэрскорт вновь поднялся, начал расхаживать по комнате.

— Не знаю, сам не знаю. Я только вернулся.

— Вернулся, да. Однако же не в Африку.

— Считаешь, я должен заняться этим делом, Люси? — сказал Пауэрскорт, остановившись возле кресла жены.

— Ты знаешь, Фрэнсис, мое мнение о таких вещах, — твердо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Предположим, несчастного священника убили. За этим преступлением может последовать другое. Могут быть новые убийства, новые жертвы. И ты ведь помнишь, сколько обреченных благодаря тебе сегодня живы, скольких людей ты сумел вовремя спасти.

Пауэрскорт вдруг улыбнулся:

— Люси, о чем это ты собиралась мне сказать перед самым приходом посетительницы?

Лицо леди Люси зарделось. Убранство интерьера сейчас не казалось необычайно важным.

— Я собиралась предложить, всего лишь предложить… — переведя дыхание, она храбро договорила: — Всего лишь чуть-чуть освежить нашу гостиную. Новая мебель, новые обои и, может, кое-что еще.

Пауэрскорт заключил жену в объятия.

— Смело вперед, любовь моя. Только учти, пожалуйста, мою слабость к старому креслу.

Пять дней спустя лорд Фрэнсис Пауэрскорт сидел на скамье в центральном нефе Комптонского собора, ожидая начала траурной службы. Пришел он рано. Колокола на древней башне тягуче и заунывно звонили по вернейшему из сынов храма. В усадьбу Ферфилд-парк Пауэрскорт явился под видом старинного друга семьи, прибывшего из Лондона поддержать Августу Кокборн в тяжкие дни похорон и объявления последней воли ее брата. Вопросов Пауэрскорт пока никому не задавал. Просто болтал со слугами. Подолгу тщательно осматривал спальню и кабинет покойного. Неоднократно курсировал между Ферфилд-парком и домом доктора Блэкстафа. Старался прежде каких-либо серьезных бесед сделаться в усадьбе своим, особенно заботясь обаять каждого слугу при каждой встрече. Августу Кокборн изумило резкое улучшение всех бытовых условий. Ванны стали действительно горячими. Пища обрела надлежащую температуру. «Ради мужчины-то они стараются!» — с горечью усмехалась она.

До начала службы оставалось еще немного времени. Позади и чуть сбоку от Пауэрскорта сидели строго одетая в черное Энн Герберт и Патрик Батлер, чьи воротничок и галстук не обнаруживали должного согласия. Патрик обдумывал специальный выпуск, посвященный случившейся несколько недель назад в лондонском королевском дворце кончине старушки Виктории. Выпуск предполагалось составить из поминальных дифирамбов от лица всех более-менее заметных поселений и учреждений графства. Соборного архивариуса удалось сговорить на заметку о благотворном религиозно-нравственном подъеме за годы викторианского правления. Директор здешней средней школы, чудаковатый краевед, согласился написать о совершенно преобразившей город викторианской архитектуре. Глава местной судебной власти, лет тридцать назад пару месяцев прослуживший при дворе, обещал поделиться кое-чем из личных воспоминаний о державной владычице. Нужные материалы (даже от директора школы и архивариуса, прежде жутко волынивших со статьями) уже поступили, и Патрик потирал руки. Своих главных рекламодателей он призвал не упустить шанс, заказав на страницах «Графтон Меркюри» более обширный текст. «Газеты ведь обычно через день выкидывают, — с обезоруживающей честностью объяснял он сегодня поутру владельцу самой крупной местной гостиницы, — но этот специальный выпуск останется как вечная память о смерти королевы. Люди будут хранить этот особый номер со страницами в траурной рамке, передавать его из поколения в поколение. Мыслимо ли не использовать случай и не увековечить заодно и ваш бизнес?»

Унылый колокольный звон продолжал разноситься в холодном, сыром воздухе. Денек был ветреный. Не приобщенные формально, но явственно приверженные англиканской церкви, вороны тучами носились над собором, вплетая в общий мотив скорби свое хриплое карканье. Рассматривая вывешенные в северном трансепте знамена местного полка, Пауэрскорт думал о почившей великой королеве, в чьей армии он служил, чье долголетнее правление[8] столь многое определило в жизни страны. Глядя, как запоздавшие члены общины заполняют последние скамьи, он размышлял, сколько же человек в толпе явившихся проститься с покойным канцлером помнят монарха — предшественника Виктории? Сам он, естественно, не помнил. Наверно, лишь полдюжины из паствы, плотно забившей все ряды, успели — еще детьми — пожить в царствование Уильяма IV. Унаследовав островное королевство, королева Виктория своей мощной властью раздвинула его пределы до невиданно огромной империи, простертой от Ледовитого до Индийского океана. И Пауэрскорт был одним из многих, кто сейчас задавал себе вопрос, не станет ли полыхающая в Южной Африке война с бурами началом заката эпохи. На престол ныне вступил Эдуард VII. Пауэрскорт отчаянно пытался вспомнить хоть что-нибудь насчет Эдуарда VI: боец или повеса, грешник или же кладезь добродетели? В памяти сохранилось только, что это был страстный поборник церковной реформы, который правил между официально учредившим англиканский протестантизм Генрихом VIII и весьма люто восстановившей — на несколько лет — власть католичества Марией Кровавой. Возможно, и Комптонский собор имеет своих мучеников бурной эпохи Реформации. Относительно первых пяти Эдуардов смутно брезжила череда Истязателей и Сокрушителей шотландцев.

Колокола смолкли. Паства дружно повернула головы, глядя, как вносят тело бывшего соборного канцлера Джона Юстаса. Шестеро траурных носильщиков — трое слуг Ферфилд-парка во главе с Эндрю Маккеной и трое церковных служителей — медленно ступали за хором и шествовавшими впереди главными членами капитула. Молодой викарий нес перед епископом и деканом массивный серебряный крест.

Пауэрскорту вспомнилась очень давняя, случившаяся в его детские годы, поездка из католической Ирландии в протестантскую Англию. Они с отцом тогда осматривали красивый собор то ли в Уэльсе, то ли в Глостере, и отец объяснял ему полномочия высших англиканских чинов. Епископ — глава кафедрального храма, духовный попечитель всех священников и прихожан епархии. Декан — управитель, руководящий делами в соборе. Канцлер — секретарь капитула, ведающий также архивом и библиотекой. Архидиакон — помощник епископа по связи между кафедральным храмом и работой в приходах. Регент — организатор музыкальной части церемоний, обычно и органист и хормейстер в одном лице. Вспомнилось, как в саду возле резиденции епископа отец с особенным ехидным удовольствием смотрел на нечестивую игру в крикет, где состязались команды в крахмальных белых ошейниках. «У них не Божья, у них Бойцовая церковь», — хмыкнул он, провожая глазами красный мяч, высоко взлетевший над лужайкой и упавший в клумбу с розами.

Небольшая траурная процессия двигалась мимо Пауэрскорта, носильщики ступали напряженно, опасаясь споткнуться или поскользнуться и опрокинуть мертвеца. Наконец гроб водрузили на стол посреди крытой резной террасы хоров. «Знаю, что жив в веках Спаситель мой, — возгласил декан сильным, звучным тенором, — и что настанет снова день пришествия Его!» Певчие подхватили псалом № 60: «Из рода в род, Ты, Господи, наше прибежище…» Пауэрскорт разглядывал собравшихся. Большинство далеко не богачи, хотя оделись многие на церемонию весьма солидно. Средний класс Комптона: знавшие Джона Юстаса магазинщики, учителя, юристы. Патрик Батлер, вертясь, тоже оценивал ряды: выискивал новых рекламодателей, способных клюнуть на приманку спецвыпуска памяти Ее Величества. Сидевшую рядом с ним Энн Герберт ужасно мучило это неприличное ерзанье.

Паства стоя исполнила «Пребудь со мной» и «Веди меня, Свет добра» на стихи Джона Генри Ньюмена[9]. Епископ прочел отрывок из Библии, архидиакон — еще один. После чего декан, ведомый ассистентом с серебряным крестом, прошествовал к кафедре. Вновь шумно опустившись на скамьи, паства приготовилась внимать.

Местные знатоки проповедей давно приметили, что епископ, вполне, конечно, сведущий в Евангельском Писании, предпочитал, однако, брать за основу исключительно тексты Ветхого Завета. Чаще всего — сюжеты испытаний сынов Израилевых в борьбе против филистимлян и египтян, хананеев и амореев, ферезеев и гергесеев, моавитян и амаликитян. Весьма кровожадные битвы, которые после преодоления многих трудностей заканчивались, разумеется, триумфом израильского воинства. «Вот так, — обычно резюмировал епископ, — Всевышний извечно дарует победу над врагом избранному народу». Проповеди декана, как несколько уныло отмечали знатоки, напротив, тяготели к новейшим теологическим изысканиям. Однако полеты модной богословской мысли не особенно вдохновляли прихожан. Пастве гораздо больше по сердцу была старинная установка на то, что земля станет раем, если все будут свято верить каждому слову Библии о сотворении мира. Что касается покойного канцлера Юстаса, он проповедовал редко и с милосердной краткостью. Говорил о могучей силе Господней любви, ниспосланной его чадам в бесконечных формах: любви родителей к детям, детей к родителям, мужа к жене и жены к мужу, любви человека к природе, созданной во славу Божию.

— Для сегодняшнего обращения, — начал декан, устремив на прихожан взгляд поверх очков, — я выбрал цитату из пятой главы Евангелия от Матфея: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»…

Эту проповедь комптонцам еще слышать не приходилось, так что, по-видимому, им предстояло познакомиться с новым, не просто подновленным, а заново, специально составленным текстом. Пауэрскорт пристально смотрел на декана, его статную фигуру, его перебиравшие листки крупные мускулистые руки.

— Двенадцать лет прошло с того дня, когда Джон Юстас прибыл в собор в качестве канцлера, — продолжал декан, — но мне живо, словно произошло это вчера, видится первая встреча с ним на собрании капитула. Слегка застенчивый и неизменно деликатный, он отличался скромностью. Та кротость, что, по словам апостола, наследует землю, постоянно проявлялась в его общении с коллегами, и все эти годы он украшал собор своим присутствием…

Патрик Батлер раздумывал, помещать ли речь декана в следующем номере. Смотря по тому, как долго он будет изливаться, решил Патрик: декан страшно обижался, когда его проповеди, его нетленные тексты, сокращали. Пауэрскорту пришло на память латинское изречение de mortuis nil nisi bonum, «о мертвых лишь доброе слово», и тут же вспомнился кощунственный вариант, слетевший с уст его наставника в Кембридже после похорон одного крайне непопулярного профессора, — de mortuis nil nisi bunkum, «о мертвых лишь пустая болтовня».

— Одним из определений «кротости», — наставлял декан, — согласно Оксфордскому словарю является «добросердечие». Быть кротким означает быть добросердечным. Кротость есть милосердие. Быть кротким означает быть милосердным. Жителям нашего небольшого города хорошо было известно великодушие Джона Юстаса, человека, благословленного большим капиталом. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Канцлеру Юстасу довелось унаследовать значительную часть земных сокровищ. Подобные люди не всегда берут на себя бремя заботы о голодных и неимущих, страдающих и обездоленных. Но не Джон Юстас — самый щедрый даритель, которого когда-либо знал Комптон. Приюты, построенные нашим покойным канцлером для бедняков, увечных и престарелых, останутся вечным памятником его жизни и сотворенному им благу…

Кое-кто из прихожан начал потихоньку позевывать. Шестеро носильщиков позади гроба терпеливо дожидались окончания проповеди, чтобы вновь приступить к своим обязанностям. Ассистент с крестом стойко застыл у ступеней кафедры.

— Сегодня для нас день великой скорби, — произнес декан, отложив очки и оглядев аудиторию. — Лучший из нас безвременно ушел навеки. Сколько лет он еще мог бы служить нашей церкви, нашему собору, нашему городу. Но это и день ликования…

На последнем слове уверенный тон слегка сбился. Самый ядовитый из знатоков проповеди (второй тенор церковного хора, разочаровавшийся в религии, но до того два года посещавший богословский колледж) позднее объяснял заминку тем, что оратор очень сомневается в нерушимой вере своих слушателей как в ад, так и в вечное блаженство. Однако декан повторил с нажимом:

— День ликования! Ибо если кому и уготовано место на небесах, то это именно Джону Юстасу.

И мы сегодня радуемся, потому что, уйдя от нас, он пребывает с Отцом своим в обители блаженных. Вспомним слова пророка Иова: «Пусть черви изгложут плоть мою, но сам увижу Господа, своими глазами узрю Его». Джон Юстас — человек добра и кротости. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны кроткие, ибо они наследуют и царствие небесное!

Декан сложил стопку листков. Ассистент сопроводил его на прежнюю позицию. Хор запел гимн Пёрселла[10], шестеро носильщиков вновь подняли на плечи гроб, осторожно спустились по ступенькам с хоров и обратным путем медленно пронесли усопшего по центральному нефу. У ворот собора уже стояла вереница экипажей, готовых отвезти тело и провожающих к маленькому кладбищу в глубине Ферфилд-парка. Торжественные похороны Джона Юстаса завершились. Через сорок восемь часов в местной нотариальной конторе «Дрейк и Компания» для живых должно было состояться оглашение последней воли покойного.

4

На следующий день лорд Фрэнсис Пауэрскорт решил пешком пройти пять миль от усадьбы до Комптона. Необходимо было остудить кипевший гнев. Он шагал, не видя окрестных красот, не любуясь на залитые бледным февральским солнцем холмы и поля. Возмутительный инцидент случился сразу после завтрака. Миссис Августа Кокборн с утра находилась явно не в духе. Щеки ее, казалось, еще больше ввалились, нос торчал еще резче, слуг она шпыняла с особой злостью. Однако бешеной атаки на самого себя сыщик никак не ожидал.

— Когда ж вы соизволите начать работать, лорд Пауэрскорт? — громыхнул выстрел в упор.

— Простите? — не сразу понял Пауэрскорт, просматривавший «Графтон Меркюри».

— Я говорю, намерены ли вы, в конце концов, взяться за дело? По моему приглашению и на мои средства вы поселились здесь, дабы расследовать все обстоятельства кончины моего брата. — Слегка понизив голос, миссис Кокборн зорко огляделась, удостоверившись, что любопытной прислуги вблизи нет. — Насколько я могла заметить, пока вы не предприняли ничего, кроме бесцельных прогулок по дому, и положение почетного гостя использовалось вами лишь для участия в различных светских церемониях, будь то торжественные похороны брата или устроенный семьей небольшой званый вечер после погребения. Не имей вы приличной репутации, лорд Пауэрскорт, вас можно было бы, пожалуй, заподозрить в склонности отдыхать и развлекаться за чужой счет. Речь сейчас не о гонораре, но за подобные труды я не намерена платить ни пенни!

Нагоняй вроде этого Пауэрскорт последний раз получал, когда ему не исполнилось и двенадцати. Тогда, обидевшись на весь свет, он забился под самую крышу конюшни. Теперь же он решил защищаться.

— Дорогая миссис Кокборн, — сказал он, задействовав все свое обаяние, — будьте же снисходительны к тому, что видится вам непростительной медлительностью. Как я уже вам говорил, мне важно прежде детальных расспросов завоевать доверие слуг, победить настороженность к чужаку. Вскоре, разумеется, я должен буду развернуть свой штандарт. Но пока рановато. Нужно время. И тут, боюсь, вам остается только положиться на мое чутье. Всем, прибегавшим к моей помощи в расследовании шантажа, убийств или иных злодеяний, приходилось предоставлять мне полную свободу действий. Я был бы счастлив, если пожелаете, предложить вам рекомендации от многих лиц. Начиная, скажем, с премьер-министра.

Миссис Кокборн брюзгливо фыркнула.

— Не думаю, что есть необходимость, — проговорила она. — Но мне нужны результаты. Результаты!

И с этими словами она вышла из комнаты.

«Чертова баба, — сквозь зубы бормотал шагавший Пауэрскорт, — чертова баба!» Впереди, как сторожевой маяк среди долины, блеснул торчащий шпиль собора. В центре города приспущенные над ратушей и резиденцией епископа флаги отдавали дань траура почившей королеве, точнее бы сказать — императрице.

Направляясь на общий сбор к поверенному, Пауэрскорт предчувствовал тягостные осложнения с завещанием. Возможно даже, обнаружится не единственный документ.

Контора Оливера Дрейка располагалась вплотную к церковной территории, в изящном, восемнадцатого века особняке, высокие окна которого смотрели на западный фасад собора. Пауэрскорта проводили наверх, в зал, видимо служивший парадной гостиной: на стенах многочисленные живописные виды собора, посередине длинный массивный стол, по меньшей мере на дюжину гостей, за каминной решеткой — ярко пылающий огонь.

Самого поверенного, мистера Дрейка, отличали высокий рост, сутуловатость и чрезвычайная, почти болезненная худоба. Дети его порой шутили, что у отца не вид, а видимость. Однако это не мешало ему быть крупнейшим правоведом Комптона, знатоком бесчисленных старинных указов, и вести составлявшие основу его практики сложнейшие соборные дела и тяжбы. Справа от него весьма уверенно сидел декан, на сей раз в строгом черном костюме, с мерцающим под горлом миниатюрным крестиком. Как всегда, у декана имелись наготове записная книжка и пара карандашиков. Оснасткой для земных проблем, подумалось Пауэрскорту, слуга Божий явственно превосходит мирскую паству. По левую руку юриста сел брат-близнец покойного канцлера, Джеймс Юстас. О нем пока было известно немного: живет в Америке, спустил весь личный капитал и почти спился — вот все, что пожелала сообщить его сестрица, считая, видно, неуместным распространяться насчет слабостей родни. Сама Августа восседала (и очень, на взгляд сыщика, напоминала голодную курицу) рядом с Джеймсом. Пауэрскорт устроился в стороне, подальше от миссис Кокборн.

— Прежде всего, позвольте мне, — исторгнутым из тощей груди неожиданно густым баритоном заговорил Оливер Дрейк, — от лица всех сотрудников фирмы сказать, как опечалила нас весть о смерти Джона Юстаса. Мы выражаем искреннее соболезнование его семье и… — (печальный кивок декану) — его собору. На протяжении ряда лет Джон Юстас являлся моим клиентом, как многие… — (еще один, с тонкой улыбкой, кивок декану) — как большинство его коллег. Вынужден тем не менее сообщить всем собравшимся, что в деле о наследовании согласно волеизъявлению скончавшегося мистера Юстаса возникли значительные сложности. К сожалению, разрешить означенные затруднения в настоящее время не представляется возможным. Необходимы дополнительные консультации, ради чего мне, вероятно, потребуется даже ехать в Лондон.

Пауэрскорт обратил внимание, что «Лондон» прозвучало примерно так же, как «Самарканд» или «Тимбукту». Августа Кокборн рванулась вперед призовой лошадью на зимнем дерби.

— Сложности? — вскинулась она. — Какие еще сложности?

Привычный к подобным реакциям в подобных случаях, Оливер Дрейк и глазом не повел. Пауэрскорт с большим интересом ждал, как юрист справится с мадам, готовой выплеснуть полный набор грубостей, колкостей и оскорблений.

— Прошу прощения, миссис Кокборн, — ледяным тоном произнес Дрейк, — ситуация, несомненно, станет более очевидной, если вы соблаговолите не прерывать меня и разрешите продолжить пояснения.

«А ведь он усмирит ее!» — подумал Пауэрскорт. И не ошибся.

— Не будете ли вы любезны, — кротко залепетала Августа, — изложить нам суть упомянутых вами затруднений?

Дрейк вздохнул. Тем временем небо заволокло, по стеклам роскошных георгианских окон забарабанил сильный дождь.

— Суть довольно проста, леди и джентльмены. В нашем распоряжении несколько разных по содержанию завещаний мистера Юстаса.

Вдоль стола прокатилось изумленное «ах!». Декан, приоткрыв рот, уставился на адвоката. Августа Кокборн растерянно шептала: «Не может быть, не может быть…» Физиономия брата-близнеца, отмеченная явным пристрастием к заокеанскому виски, молила о порции спиртного, причем немедленно.

— Полагаю в данной ситуации полезным, — продолжал Дрейк, перебирая стопку лежащих перед ним листков, — последовательно ознакомиться с вариантами последней воли покойного.

Вскинув глаза, юрист помедлил, словно собираясь с духом. Взор Пауэрскорта не мог оторваться от дивной акварели, изображавшей собор, залитый мягким золотистым сиянием закатных лучей.

— Завещание номер один датировано сентябрем тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Я превосходно его знаю, ибо мы вместе составляли его в моем офисе. Помимо списка наград преданным слугам завещателя, — (Августа Кокборн нервно вздрогнула), — основное наследство распределяется следующим образом: по двадцать тысяч фунтов сестре и брату, пятьдесят тысяч доктору Блэкстафу, — (при упоминании этого имени миссис Кокборн метнула Пауэрскорту многозначительный взгляд), — все прочее кафедральному собору в Комптоне, на поддержание и упрочение его вечной славы.

Пауэрскорт различил скользнувшую по лицу декана довольную улыбку.

— Простите мое недопонимание, мистер Дрейк, — снова вмешалась Августа Кокборн, — но у простой хозяйки дома и матери семейства простой вопрос. О какой общей сумме идет речь? Сколько оставил брат?

В голосе прозвучала столь откровенная алчность, что Пауэрскорт невольно усмехнулся.

Юрист понимающе качнул головой:

— Что касается этого момента, миссис Кокборн, ваш вопрос, разумеется, очень естественен. Хотя ответить затруднительно, ибо точный размер состояния Джона Юстаса может быть установлен лишь после того, как завещательный документ будет утвержден и заверен.

— Но ведь вы догадываетесь, так ведь, мистер Дрейк? — настаивала она с жадностью ребенка, которому не терпится схватить кулек конфет.

— Не дело скромного провинциального поверенного строить догадки, миссис Кокборн, но чувствую, что все-таки придется назвать вам приблизительную цифру. — Дрейк сделал паузу. В камине трещали поленья. На стройном деревце против окна уселась и нахохлилась ворона, видимо предвкушавшая эффектный разворот событий. — Как я предполагаю, стоимость наследства, включая Ферфилд-парк, значительно превысит миллион фунтов.

— На сколько же? — не унималась упорная Августа.

— Возможно, сумма в итоге составит миллион с четвертью, возможно — полтора миллиона фунтов. Но мы обязаны вернуться к основной теме…

— Минутку, прошу вас, минутку, мистер Дрейк! — глядя перед собой, Августа Кокборн погрузилась в арифметику. — Согласно этому самому завещанию, всего лишь, как вы нам сказали, одному из нескольких и лично для меня абсолютно не достоверному, мне и брату назначено по двадцать тысяч, а собору… — она запнулась от жуткого результата подсчетов, и конец фразы ядовито зашипел смесью насмешки и презрения, — …собору, стало быть, миллион с лишним?

— Совершенно верно, — холодно подтвердил Дрейк. — Завещание номер два помечено мартом тысяча девятисотого года, — продолжил он официальную процедуру оглашения, но Пауэрскорт уловил в голосе юриста нотку недоверия к подлинности документа. — Эту бумагу, по словам миссис Кокборн, Джон Юстас составил в лондонском доме сестры и отдал на хранение мистеру Кокборну, который, в свою очередь, передал ее адвокатской фирме «Мэтлок-Робинсон» (Чансери-лейн, Лондон), откуда текст поступил ко мне.

Оливер Дрейк взял со стола листок с машинописным текстом, занимавшим менее страницы. Декан напряженно ждал. Пауэрскорту ясно вспомнился момент, когда миссис Августа Кокборн, чистосердечно излагая свое дело при первой встрече, мельком обмолвилась о вероятности завещания, написанного год назад гостившим у нее братом.

— В этой бумаге, — слегка щурясь, продолжил Дрейк (от Пауэрскорта не ускользнуло настойчивое именование документа «бумагой»), — ни слова относительно наград слугам; здесь назначается пятьдесят тысяч брату-близнецу завещателя и пятьдесят тысяч собору. Остальной капитал, а также усадьбу и все имущество наследует сестра, Уинифред Августа Кокборн, проживающая в Лондоне, район Хаммерсмит.

— Так слугам ничего? — переспросил декан. — Вообще ничего? Очень, очень, по-моему, нехарактерно!

Впервые Пауэрскорт увидел радостное лицо Августы Кокборн, которой все-таки, пусть на мгновение, но удалось разбогатеть.

— Последнее, наиболее свежее завещание было сделано совсем недавно, в январе сего года. Документ этот имеет весьма существенное отличие. — И, как бы отвечая на тут же мелькнувший у Пауэрскорта вопрос «отличие — от чего? от первого или второго? от обоих?», юрист пояснил: — К составлению документа не привлекались ни я, ни кто-либо другой из нашей фирмы. Завещание написано у поверенного в Хоумертоне, за сотню миль отсюда. Начальные пункты полностью соответствуют документу номер один: те же дары слугам, пятьдесят тысяч доктору, по двадцать тысяч брату и сестре. Однако Комптонский собор не упомянут. За вычетом названных сумм все состояние Джона Юстаса должно быть передано Армии спасения.

— Армии спасения?! — хором воскликнули декан и миссис Кокборн.

— Но почему, зачем? — обращаясь к Августе, веско и рассудительно заговорил декан. — С какой же стати человек, отдавший лучшие годы собору, неоднократно при мне выражавший намерение щедро одарить наш храм, резко меняет решение в пользу людей, которые, напялив маскарадные мундиры, опекают жалких пьяниц и побирушек? Просто отказываюсь верить, что Джон Юстас вдруг пустил состояние на бесплатный суп!

— Вы меня извините, — подал голос доселе глухо безмолвствовавший брат-близнец. В его еще достаточно твердом английском уже звучала американская гнусавость. — Про завещания я не знаю, но у меня вот есть письмо, где сказано кое-что насчет его последней воли. Написано этим летом, в июле, после того, как Джон навестил меня в Нью-Йорке. Может, вы сами вслух прочтете, мистер Дрейк?

Силы мага и чародея юридических хитросплетений и завещаний, как понял Пауэрскорт, иссякли. Тройное соло в одно утро изрядно утомило поверенного.

— «Дорогой Джеймс! — начал читать Дрейк. Декан рядом вытянул шею, стараясь разглядеть почерк. — Приятно было снова с тобой повидаться, даже в те дни, когда дела у тебя слегка пошатнулись. Надеюсь, денег, что я собираюсь тебе оставить, хватит на все, и ты сумеешь опять стать на ноги. Помни, что, сколько бы тебе не потребовалось, я всегда буду счастлив помочь брату. Любящий тебя Джон».

Декан хмыкнул. Оливер Дрейк откашлялся. Пауэрскорт подумал о возможном сходстве почерка у братьев-близнецов. Ворона за окном, шумно перепорхнув, устроилась еще удобней.

Видимо, камин растопили слишком жарко, ибо юрист достал большой белый платок и отер лоб.

— Таково положение вещей, леди и джентльмены. Я сам до некоторой степени смущен в своем нынешнем положении душеприказчика по двум из трех спорных версий завещания. Думаю, и у вас возникнет необходимость прибегнуть к независимой правовой экспертизе. Подготовленные моими клерками копии всех вариантов к вашим услугам. Я предлагаю вновь собраться здесь через десять дней. Такого срока, надо полагать, будет достаточно для всевозможных консультаций. Желает кто-нибудь высказать свои замечания в финале нашей сегодняшней встречи? Миссис Кокборн?

Сестра усопшего не потеряла боевой формы.

— Мне кажется, мистер Дрейк, — на удивление сладко пропела она, — что уместнее всего было бы подтвердить подлинность завещания, заверенного столичной юридической фирмой «Мэтлок-Робинсон», и действовать соответственно. — Затем голос взвился в ее обычном стиле: — Поверить не могу, что брат хотел оставить пятьдесят тысяч этому деревенскому лекарю, этому мямле! И мыслимо ли, что брат собирался завещать миллион фунтов груде старых камней, оставшихся лишь памятником мертвой и давно никому не нужной религии? И уж совсем абсурдно, просто дико, что у брата якобы возникло желание выкинуть миллион на затопившую наши большие города мерзкую человеческую накипь!

— Благодарю вас, миссис Кокборн, — устало кивнул Дрейк, подумав про себя, что, если все лондонские дамы таковы, столица еще ужаснее, чем ему представлялось. — Ваше слово, декан?

— Только презрительным молчанием можно достойно ответить на прозвучавшую сейчас хулу в адрес нашего храма, нашей церкви и, осмелюсь вымолвить, нашего Господа. Что же касается существа проблемы, необходимо уточнить ряд моментов. Полагаю, по всем статьям закона будет утвержден документ в пользу собора.

Внешне спокойного декана терзало, однако, сильнейшее волнение, и отнюдь не ввиду оскорбительных выпадов миссис Кокборн, даже не по причине возникших формальных сложностей. Требовалось срочное совещание с епископом. Произошло нечто действительно невероятное.

— Мистер Юстас? — повернулся юрист к брату покойного. — Не хотите ли и вы что-то сказать?

— Да нет, — ответствовал Джеймс Юстас. — Черт знает сколько просидели. Пора на воздух. Надо бы принять стаканчик.

И Джеймс поспешно удалился; впрочем, недалеко — в бар гостиницы «Белый олень», находившейся буквально по соседству с конторой Дрейка.

Минут через пять после общего прощания Пауэрскорт вновь стоял в кабинете поверенного.

— Нельзя ли еще ненадолго отвлечь вас, мистер Дрейк? Могли бы мы поговорить наедине?

Оливер Дрейк указал на мягкое гостевое кресло возле письменного стола, на котором не было ни юридических томов, ни документов, ни листка бумаги — лишь гладь зеленого сафьяна. По-видимому, мистер Дрейк был одержимым аккуратистом.

Пауэрскорт открыл истинные причины своего приезда в Комптон. Рекомендуясь старинным другом Августы Кокборн, он таковым не является; он детектив, и нанят этой дамой расследовать смерть ее брата. Однако же ряд случаев (юристу были поведаны некие яркие штрихи) поставил его в странное положение. Теперь он, откровенно говоря, чувствует себя не очень уютно, испытывая к персоне, на которую взялся работать, и недоверие и неприязнь.

— Вас, Пауэрскорт, трудновато вообразить давним и добрым другом миссис Кокборн, ибо подобное предположение требует допустить наличие каких-либо друзей у названной особы. Между нами, ад для нее слишком прохладное местечко. Но поясните мне, зачем ей это расследование? Разве действительно есть нечто, внушающее подозрение?

— Пока я не готов ответить, мистер Дрейк. В основе сомнений моей клиентки три пункта. Лгущий, по ее убеждению, дворецкий. Лгущий, по ее убеждению, доктор. И главное — столь спешно запечатанный гроб. Добавьте все, услышанное здесь сегодня, и на секунду представьте себя сыщиком. Как популярнейший мотив убийства, с деньгами сопоставима только зависть. А суммы вроде наследства, оставленного Джоном Юстасом, усиливают мотив многократно. Смотрите сами, мистер Дрейк. Доктор мог желать смерти канцлера ради пятидесяти тысяч. Миссис Кокборн явно мечтала прибрать к рукам почти все, и даже двадцать тысяч в ее положении способны толкнуть на убийство. Собору — я подразумеваю не обитель истины Господней, а вполне человеческое учреждение — эта смерть сулила немало. Грех? Ну, чего не сделаешь за миллион. Такой же прямой интерес был и у Армии спасения. И даже молчаливый брат-близнец, грезивший тут о стойке бара, мог проявить активность ради денег. Итак, уже пять вероятных злонамеренных охотников.

— Боже правый, вы, кажется, ничуть не сомневаетесь в том, что Джон Юстас был убит? — проговорил Дрейк, встав и устремив пристальный взгляд за окна.

— Нет-нет, помилуйте. Это, на мой взгляд, крайне неправдоподобно. Но не исключено. Кстати, в своих попытках установить истину я, мистер Дрейк, очень нуждаюсь в вашем содействии. Например, для общения с фирмой «Мэтлок-Робинсон» на лондонской Чансери-лейн. Явись я перед ними по поручению душеприказчика, со мной будут значительно любезней. Неплохо бы добыть их рукописный оригинал завещания, чтобы сравнить с тем документом, который был составлен у вас.

— Лорд Пауэрскорт, — сказал Оливер Дрейк, — я убежден, что могу абсолютно на вас положиться. И если вам для ваших розысков удобно аттестовать себя сотрудником бюро «Дрейк и Компания», используйте эту возможность сколь угодно. Только одно условие.

— Какое же?

— Вы постараетесь, вы приложите все усилия, дабы держать эту даму вдали от моего офиса.

— Надо ли так понимать, что речь о нынешней моей клиентке? — улыбнулся Пауэрскорт.

— Так, и никак иначе! — улыбнулся в ответ Дрейк.

Поверенный и детектив крепко пожали друг другу руки.

Патрик Батлер привычно сидел в гостиной углового домика на территории собора. Удивительно, как часто ему случалось оказываться именно в этой части города между четырьмя и пятью пополудни. Энн Герберт готовила на кухне чай. Дети отправились к ее родителям: для мальчиков не было большего удовольствия, чем наблюдать прибытие и отправление дедушкиных поездов.

— Энн! — заглянул в кухню Патрик, которого распирало от новостей. — У меня потрясающее открытие!

Энн снисходительно усмехнулась (всякий из окружавших Патрика слышал о его потрясающих открытиях по два-три раза в день).

— Ну что на этот раз? — спросила она.

— Не буду я ничего рассказывать — ты со мной, как с ребенком, — буркнул Патрик и понес чайный поднос в гостиную.

— Прости, Патрик. Ну, прости и, пожалуйста, расскажи мне про свое открытие.

Журналист испытующе сощурился, но не смог себя пересилить — уж очень ему хотелось поведать Энн эту сногсшибательную новость.

— Ты помнишь человека, который сейчас живет в усадьбе канцлера, возле деревни Хокс-Бротон? Помнишь, мы его видели на похоронах?

— Такой высокий, стройный, с темными вьющимися волосами, в красивом дорогом пальто?

— Он самый, — кивнул Патрик, подкрепляясь домашним бисквитом. — Его зовут Пауэрскорт, лорд Фрэнсис Пауэрскорт. Я о нем нашел сведения в «Светском альманахе», благо соборная библиотека имеет экземпляр. И вовсе он не друг семейства, не потому он здесь.

— Но как ты узнал его имя? — спросила Энн, наливая чай. Ее иной раз посещало подозрение, что Патрик и его собратья готовы на что угодно в своей жажде добыть информацию.

— Слуга из Ферфилд-парка мне сказал. — Несколько капель из чашки Патрика как бы случайно плеснулись на скатерть, отвлекая внимание собеседницы. Не стоило упоминать о скромных, но регулярных суммах, вручавшихся дворецкому в обмен на доверительные сообщения. — Да это не важно, Энн. На той неделе у меня был любопытный разговор с одним лондонским репортером.

Пять лучших перьев английской столичной прессы были срочно командированы в деревенскую дыру, чтобы порадовать читателей сплетнями насчет смерти и похорон соборного канцлера из Комптона. В редакциях предполагали дать этот материал более крупным шрифтом, нежели репортажи из аристократических дворцов и замков. От статьи к статье наследство умершего разрасталось, достигнув столь фантастичных размеров, словно Джон Юстас был богаче Вандербильда, Карнеги и Рокфеллера, вместе взятых. Не менее живописно, поистине в эпических тонах, описывалась скорбь городка: стоящие вдоль дороги к кладбищу, опершись на свои грубые посохи, седовласые старцы в диковинных крестьянских шляпах, с почтительно вынутыми изо рта и погасшими глиняными трубками; горько рыдающие вслед траурному кортежу матери с младенцами на руках; опустевшие в знак печали пабы и трактиры… Последняя деталь особенно трогала души читателей — такая глубина людского горя превосходила всякое воображение.

— И что сказал твой лондонский репортер? — Прочтя один из хроникерских опусов в центральной прессе, Энн Герберт до сих пор содрогалась. Оставалось надеяться, что Патрик не подпадет под влияние чужаков, которые могут без опаски сочинять гадкие небылицы о комптонцах, так как ближайшим поездом укатят к себе в Лондон.

— Сказал он, Энн… — взгляд Патрика на миг утонул в сиянии милых зеленых глаз, — сказал он, что этот лорд Пауэрскорт известный детектив и знаменит раскрытием любых, самых загадочных убийств. Ну? Каково?

— Ладно, пусть детектив. Но почему детектив не может быть другом семьи, как о нем говорят? У тебя вмиг готовы выводы. Нельзя же так.

— Возможно, ты права, — миролюбиво согласился редактор «Графтон Меркюри». — А если нет? Тогда зачем здесь сыщик? «Черная тень смерти над собором»? «Проклятье комптонского храма»?

Энн давно поняла, что заголовки журналисту гораздо дороже текстов.

— Все это очень интересно, Патрик, — сказала она, глядя на него примерно так же, как на старшего сынишку, когда тот болтал чепуху. — Съешь-ка ты лучше еще кусочек бисквита.

Персонаж, столь взволновавший Патрика Батлера, в этот момент спокойно вышел за садовую калитку Ферфилд-парка. Снова лил дождь, и растекавшиеся лужи грозили затопить дорожку. На горизонте, пригнувшись к седлу, рысью спешил куда-то одинокий мирный всадник. Лорд Фрэнсис Пауэрскорт направлялся засвидетельствовать почтение и задать несколько вопросов доктору Уильяму Блэкстафу, другу покойного Джона Юстаса, последнему, кто видел канцлера живым.

Шлепая по грязи, Пауэрскорт размышлял о лжи и лжецах. У некоторых людей совершенно отсутствуют способности к притворству. Похоже, дворецкий Маккена как раз из таких: мнется, смущается при каждом упоминании о смерти его хозяина. Другие просто убеждают себя в правдивости собственных выдумок и сами начинают верить, что так и было. Занятый этими мыслями, Пауэрскорт дошел до аллеи перед домом доктора. По его наблюдениям, свидетельствовали о лжи обычно не слова — скорее, губы, брови, ускользающий взгляд, беспокойное стремление переменить позу или пригладить волосы. Вспомнился один встреченный в Индии, великолепно державшийся мошенник, которого выдало лишь постукивание пальцев по колену: чем глубже тот увязал в собственном вранье, тем быстрей барабанили его пальцы.

Слуга провел Пауэрскорта в гостиную на задней стороне дома. Тишь и покой. Окна, должно быть выходящие в сад, занавешены. Кроме трех уютных диванов пара старомодных кресел у горящего камина.

— Рад снова видеть вас, лорд Пауэрскорт! — Облаченный в темно-зеленый твидовый пиджак доктор буквально лучился радушием, встречая гостя, с которым свел знакомство на вечере после похорон. — Чем могу служить?

Пауэрскорт сообразил, что доктор мнит причиной его визита кашель, насморк или инфлюэнцу вследствие зимних комптонских дождей.

— Я должен извиниться перед вами, доктор Блэкстаф, — сказал Пауэрскорт, опускаясь в кресло напротив хозяина. — Боюсь, пришлось ввести вас в заблуждение, когда меня представили и я имел честь беседовать с вами как друг семьи Юстасов.

У озадаченного доктора замелькали гипотезы насчет прибывшего: какой-то дальний родственник с претензией на свою долю наследства? законник, вызванный в связи с проблемами по завещанию?.. Однако прозвучало:

— Я, доктор, частный детектив. Миссис Августа Кокборн пригласила меня для выяснения обстоятельств неожиданной скоропостижной смерти ее брата.

Примерно четверть минуты доктор немо взирал на Пауэрскорта. Затем раздался его смех:

— Вот это женщина! Да она всех тут сведет в могилу! Не удивлюсь, если миссис Кокборн следит за нами днем и ночью. — Доктор вдруг замолчал, вглядываясь в гостя. — Уж не меня ли вам поручено выслеживать сутками напролет, лорд Пауэрскорт?

— Ни в коем случае! — смеясь, ответил сыщик, который после собрания у Дрейка лучше всех знал, что нет на свете ничего такого, до чего миссис Кокборн не опустится ради добычи в миллион фунтов стерлингов. — Было бы замечательно, доктор, — мягко продолжил он, — если бы вы, собравшись с силами, смогли еще раз рассказать, как все случилось. Понимаю, вы были очень близки с Джоном Юстасом и говорить об этом вам нелегко, но я буду вам крайне признателен.

И доктор, глядя главным образом в пылающий огонь, вновь повторил свою историю: поздний вечерний приход друга — его жалобы на недомогание — обследование пациента и тревожное нежелание отпускать того ночью домой — подтверждение прежних догадок, что у Джона больное сердце, — утро и трагический конец.

Пауэрскорт тем временем поглядывал на развешанные в комнате старинные картины и гравюры. На одной из гравюр четверо мужчин властно распоряжались пятым. Стоящий в центре джентльмен в долгополом кафтане склонился к сидящему пленнику, держа в руках кошмарные щипцы. Несчастная жертва сидела с покорно разинутым ртом. Всего лишь будничная в восемнадцатом столетии работа зубного врача, хотя вооруженные зловещим инструментом помощники дантиста как-то уж слишком смахивали на разбойников.

— Благодарю вас, доктор Блэкстаф, — кивнул Пауэрскорт по окончании рассказа. — Уверен, даже вам, медику, было больно вновь пережить печальные подробности.

Отметив про себя, что рассказ уже многократно отработан в изложении официальным лицам, сестре канцлера, да и декану, который обмолвился насчет своей долгой беседы с врачом о кончине Джона Юстаса, сыщик спросил, не утомят ли доктора еще несколько уточнений.

— Нисколько, — заверил Блэкстаф.

Пауэрскорт почувствовал, что нужен какой-то необычный пас. Не раз звучавшие, заранее известные вопросы будут легко отбиты. Нужен финт, заставляющий крученый мяч лететь в неожиданном направлении. Или же пушечный удар через все поле, прямо с подачи точно вбивающий мяч в ворота бэтсмена.

— Скажите, доктор, вас в последнее время не беспокоят финансовые затруднения?

— Финансовые? — повторил слегка порозовевший доктор. — Нет. У меня нет денежных проблем. Но почему это вас интересует?

— Виноват, однако позвольте мне быть откровенным: это касается вашей возможности получить пятьдесят тысяч, дарованных по завещанию. Увы, моя профессия, доктор, обязывает видеть луну и с обратной стороны. А мой сегодняшний клиент, как понимаете, хотел бы докопаться до дна души самого дьявола. Что делать, деньги — весьма популярный мотив убийства.

— Я знать не знал ни о каких дарах. Правда, поверьте, лорд Пауэрскорт.

«В чем же, однако, меня упорно пытались убедить последние полчаса?» — спросил себя сыщик и взял другой курс:

— Что с его одеждой?

— Чьей одеждой? — растерянно посмотрел доктор.

— Одеждой канцлера Юстаса. Тем платьем, в котором он к вам пришел, в котором умер.

Пауза. Доктор смутился.

— Извините, — наконец выговорил он, — экономка… да-да, я вспомнил, экономка отправила вещи обратно в Ферфилд-парк.

«Когда одежду, если требовалось, уже вычистили, — мысленно продолжил Пауэрскорт. — Или чтобы затем ее легко мог подменить кто угодно, тот же дворецкий».

— Не припомните ли, доктор, в чем тогда был ваш друг?

Вновь небольшая пауза.

— Он был в коричневом костюме и голубой рубашке, — отважился сказать доктор (в конце концов, у Джона имелось больше десятка таких костюмов и дюжина таких рубашек).

— А когда он заночевал здесь, вы, разумеется, дали ему какую-то пижаму, ночную сорочку?

Блэкстаф утвердительно кивнул, но дознаватель продолжал наседать:

— И утром он снова оделся? Или, простите за жестокую дотошность, так и скончался в пижаме?

— Да, кажется, ему пришлось в пижаме уйти на тот свет, — сказал доктор и резко поднялся. — Тяжело, право, вспоминать все это, лорд Пауэрскорт. Могу я предложить вам виски? Стакан портвейна?

— Немного виски, с большим удовольствием, — поспешил улыбнуться Пауэрскорт, понимая, что сейчас лучше сделать перерыв на обсуждение напитков и осушение дружеских бокалов. Взгляд его привлекла картина, висевшая посреди дальней стены. Живописец весьма реалистично отобразил труды хирурга в разгар кипящего морского боя эпохи войн с Наполеоном. На длинном столе ряд лежащих окровавленных матросов с тяжкими повреждениями конечностей. В небе лишь крохотный просвет голубизны сквозь клубы бурого порохового дыма; буквально слышится гром пушек, разносящих в клочья врагов Британии. На переднем плане густо забрызганный кровью хирург с огромным тесаком для ампутаций. Ручьи крови стекают по накренившейся палубе. Ассистент хирурга пытается влить что-то (не иначе как «флотский ром») в глотки раненых. Очередной моряк сейчас лишится руки или ноги.

— Благодарю вас, превосходное виски, — взяв стакан, Пауэрскорт дожидался, пока доктор устроится напротив. Вопросы об одежде вызвали явное замешательство. Стало быть, направление верное. Теперь надо прямо и строго.

— Последний вопрос относительно случившейся у вас в доме кончины мистера Юстаса: на нем были ботинки или туфли?

Опять легкое колебание. На долю секунды доктора охватило искушение довериться. Сказать правду и положить конец допросу, еще более гнетущему из-за изысканной светской любезности мучителя.

— Ботинки, как мне помнится. Было довольно сыро. Впрочем, обычная для наших краев непогода в такой сезон.

Реплику насчет климата детектив истолковал стремлением увести разговор в сторону.

— Черные или коричневые?

Блэкстаф охотно припомнил бы лиловые в желтую крапинку, если бы пытка этим завершилась.

— Черные, — почти вызывающе ответил он.

— И в завершение, доктор, все-таки еще один вопрос, после которого я перестану наконец испытывать пределы ваших сил и вашего гостеприимства, — сказал Пауэрскорт. Блэкстаф приободрился. — Не кажется ли вам весьма странной настойчивая просьба Джона Юстаса о том, чтобы никто не видел его в гробу? Вряд ли другие пациенты обращались к вам с чем-то подобным?

— Действительно, странно. Однако случай отнюдь не уникальный. Встречались пациенты с еще более необычными пожеланиями. Большинство, думаю, по той причине, что старинных суеверий у них имелось больше, нежели веры в Господа. Среди окрестных жителей немало закоренелых язычников.

Пометив для себя при первой же возможности разведать очаги местного язычества, Пауэрскорт взглянул на часы: без пяти восемь.

— Очень вам благодарен, доктор, — сказал он, допив стакан и встав с кресла. — Надеюсь, нам представится возможность поговорить о более приятных материях. Например, о вашем собрании произведений с медицинскими сюжетами. Эти картины и гравюры, на мой взгляд, просто восхитительны.

— Развесил было их в своей приемной, но пришлось снять, — вздохнул врач, провожая гостя к выходу.

— Отчего же? — вопросительно улыбнулся Пауэрскорт.

— Больные остро реагировали на них. Мальчишек, возбуждавшихся от вида ран и крови, начинали мучить мнимые недуги. А один фермер, которому молотилкой серьезно повредило руку, едва взглянув на сцену военно-морской хирургии, рухнул в обморок.

Возвращался в усадьбу Ферфилд-парк Пауэрскорт с убеждением, что кое о чем (а может, и обо всем) доктор лгал. Очевидная неуверенность в ответах про одежду. Кроме того, его слова в самом начале: «Вот это женщина! Она всех тут сведет в могилу! Не удивлюсь, если она следит за нами днем и ночью». За нами… Кого он имел в виду? Снова и снова детектив обдумывал это, шагая по раскисшей топкой дорожке. За ним и еще за кем-то — кем-то одним или их было несколько? Сообщник? Сообщники? Пожалуй, пора поговорить с Эндрю Маккеной, последним из слуг, видевшим канцлера накануне смерти. И побеседовать незамедлительно, пока дворецкий не успел договориться с доктором. Пауэрскорт ощутил, как им овладевает азарт ищейки. Так что же там насчет костюма и рубашки, ботинок или туфель?

5

Эндрю Маккена очень кстати для Пауэрскорта оказался в гостиной. Снаружи по стеклам хлестал ветер, ступени каменной лестницы заливало потоками дождя. Детектив бросил внимательный взгляд на здешнего дворецкого: лет сорока, чисто выбрит, волосы на макушке уже начали редеть. А светло-карие глаза испуганны.

— Прежде всего, мне следует признаться вам, Маккена, и всем остальным в доме, что я не друг семейства Юстасов и Кокборнов. Я частный детектив, которого миссис Августа Кокборн наняла вникнуть в обстоятельства кончины ее брата.

— Да, сэр, — затрепетав от ужаса, едва слышно выдавил Маккена. Вот этого или чего-то в этом роде он и страшился всякую минуту после той жуткой ночи. Хорошо хоть этот лорд Пауэрскорт не в полицейском мундире.

— Мы, безусловно, все очень спокойно выясним. Вы не волнуйтесь, — улыбнулся Пауэрскорт, ощутив порыв жалости к дворецкому. — Вы помните, как был одет Джон Юстас, когда вы видели его в последний раз?

— Одет? — растерянно переспросил Маккена.

Похоже, как и доктора, вопрос об одежде застал его врасплох.

— Ну, какой на нем был пиджак или другое верхнее платье? Какая, например, рубашка?

— Да, ясно. Извините, лорд, — кивнул Маккена, приходя в себя. Но мгновенно он опять впал в ужас: ведь Пауэрскорт сейчас от доктора, которому, наверно, задавал тот же вопрос, и, если ответы не совпадут, недолго ждать полиции с наручниками. Почему доктор не предупредил? Почему не предвидел, что могут спросить об этом?

— Он был в коричневом костюме, лорд, — сказал дворецкий дрожащим голосом.

— А рубашка?

После некоторого молчания прошелестело:

— Кажется, серая рубашка, лорд.

— Серая, вы говорите? — задумчиво повторил сыщик (по словам доктора, канцлер был в голубой).

— А вы не помните, на нем были тогда ботинки или туфли?

В наступившей тишине стало слышным тиканье украшавших камин старинных часов. Красневшее на протяжении разговора лицо дворецкого стало багровым.

— По-моему, ботинки, лорд.

Глядя на Маккену и вспомнив гравюру в гостиной доктора, Пауэрскорт увидел на месте несчастной, прикрученной к сиденью жертвы дворецкого, а самого себя — дантистом, нависшим над ним с кошмарными щипцами.

— Ботинки какого цвета, Маккена?

— Коричневые, лорд. Мистеру Юстасу черные почему-то не нравились. Туфли черные допускались, но вот ботинки никогда.

— Я понимаю, — сочувственно одобрил Пауэрскорт. — Теперь, пожалуйста, подробно расскажите про тот последний вечер, который мистер Юстас провел дома. Перед тем как уйти к доктору.

Эндрю Маккена начал повествование, уже звучавшее в отчете перед миссис Кокборн. Эта часть мифа у него была подготовлена отлично. В ожидании новых допросов он репетировал рассказ каждую ночь и даже записал его на трех листах, припрятав текст под половицей.

Пауэрскорт практически не слушал. Он знал. Знал еще недостаточно для выступления в суде, но кое-что уже было известно точно. Двое свидетелей по-разному назвали цвет рубашки и башмаков. И оба отвечавших держались очень неуверенно.

— Вскоре после ужина мистер Юстас удалился в свой кабинет… — старательно бубнил Маккена, будто школьник, лишь вчера зазубривший стихотворение и боящийся не вспомнить очередную строчку. Пауэрскорт тем временем ставил себе все новые вопросы. — Немного позже я зашел узнать, не будет ли каких-то распоряжений, но он сказал, что больше ничего не надо и…

Что же действительно случилось с Джоном Юстасом? Неужели его убил кто-то из них двоих? Убит из-за докторской доли наследства? Пятьдесят тысяч это, конечно, солидный куш, достаточно солидный даже после дележа с сообщником. Маккена — никудышный лгун, но на убийцу не похож. Впрочем, как говорит опыт, убийцы редко выглядят убийцами.

— О смерти мистера Юстаса я узнал лишь наутро, когда приехал доктор со страшным сообщением… — почти впустую лился рассказ Маккены.

Может, Джон Юстас сам себя убил? Выстрел в висок, уродующий так, что надо позаботиться о том, чтобы никто не видел покойника с наполовину снесенным черепом? Желание скрыть постыдное самоубийство могло бы объяснить столь спешно заколоченный гроб. Не прервать ли дворецкого, не спросить ли напрямую: «Ваш покойный хозяин застрелился? И вы, найдя его с разбитым вдребезги лицом, кинулись к доктору, который помог вам состряпать подходящую легенду?» Нет, не стоит.

— Я собрал слуг, подождал, пока все придут, даже садовники, и объявил им о случившейся беде.

Маккена закончил. Очнувшись от своих мыслей, сыщик зорко взглянул на руки дворецкого. Они были так крепко сцеплены, будто пытались унять дрожь.

— Хорошо. Спасибо, Маккена, — с обычной мягкостью сказал Пауэрскорт. — Можно задать вам еще один вопрос? Не замечали вы в последнее время, что мистер Юстас чем-то встревожен, удручен, как-то особенно мрачен?

Дворецкий сосредоточенно наморщил лоб:

— Нет, сэр, чтобы мрачный, я такого не заметил. Он был истинный джентльмен, всегда приветливый с нами, со слугами. Вот можно бы сказать — задумчивый. Так ведь он часто бывал в задумчивости. Когда готовил важную проповедь и вообще.

— Ну, еще раз спасибо, Маккена, вы очень мне помогли. А сейчас, будьте добры, принесите виски. Я буду в кабинете мистера Юстаса.

План действий не вырисовывался, и Пауэрскорт принялся безостановочно расхаживать по гостиной. Леди Люси наверняка бы улыбнулась, увидев мужа в далекой сельской усадьбе, за сотни миль от дома совершенно таким же, каким он нередко представал ей на Маркем-сквер: шагающим из угла в угол, ничего не видя, не слыша. Пауэрскорт размышлял. Положим, не самоубийство. Положим, канцлер был убит. Но кем? Дворецким? Доктором? Кем-то из слуг, таивших злобу на хозяина? Кем-то явившимся со стороны? Но как мог посторонний проникнуть в дом? Как сумел выйти? Маккена с самого начала утверждает, что ни один засов на окнах и дверях не был открыт. И вряд ли вся домашняя прислуга в тайном сговоре. Что сообщать свирепой миссис Кокборн? В конце концов, он взялся на нее работать. Вправе ли он не посвящать ее в свои наблюдения, выводы? Страшно подумать, как разъярится эта фурия, если с полной уверенностью сообщить ей, что ее брат был убит или ушел из жизни по собственной воле.

Маккена с принесенным виски уже стоял в кабинете. Пауэрскорт сказал ему, что больше ничего не надо и можно идти отдыхать. Вдруг посмотревшего на часы сыщика пронзило: в тот же час, на том же самом месте им брошена та же фраза, те же слова, ставшие для дворецкого прощальными словами Джона Юстаса. «Кто знает, — пронеслось в сознании Пауэрскорта, — может, и для меня это последний вечер на земле. Может, и мне нынешней ночью суждена загадочная смерть, и мое тело, столь же спешно скрытое в гробу, будет лежать в ожидании Джонни Фицджеральда, который прибудет расследовать тайну моей кончины. Хватит!» — осадил он свое воображение и глотнул щедрую порцию виски. Потом присел за письменный стол. На стене напротив него висела копия полотна Рафаэля. Вспомнилось читанное об этом шедевре — портрете папы Льва X в окружении двух кардиналов, по случайному совпадению являвшихся также его племянниками. Дородная фигура папы в белой сутане и алой шапке, его мясистые щеки и двойной подбородок свидетельствовали о том, что первосвященник, в отличие от Франциска Ассизского, отнюдь не тяготел к святой аскезе. Сидя за столом, покрытым роскошной багровой скатертью, Лев X изучал через лупу иллюстрированный фолиант. Племянник справа молитвенно воздел очи. Племянник слева (довольно хваткого вида прелат) смотрел прямо на зрителя. С пробежавшим по спине холодком Пауэрскорт вспомнил, что Рафаэль написал это полотно вскоре после убийства заговорщиков, обнаруженных в коллегии кардиналов. Таков был тот своеобразный стиль папских посланий миру и своей свите, благодаря которому римский владыка держался на престоле. Весь холст, с его багрово-алым полыханием на почти черном фоне, угрожающе славил могущество власти.

Внезапно Пауэрскорта осенило. Он встал и отошел к двери, чтобы взглянуть на полотно издали. Кто сказал, что это копия? А если нет? Если здесь именно оригинал? Бесценный рафаэлевский шедевр на стене дома в захолустной деревушке Хокс-Бротон. Сыщик снова вгляделся в картину и пробежал глазами по соседним стенам, ища висящие, быть может, рядом произведения Леонардо и Микеланджело. Не видно, кажется. В памяти замелькали труднейшие дела по розыску в сфере искусства: кражи, подделки, убийства музейных экспертов. Цены на Рафаэля сейчас просто бешеные, но Джон Юстас мог, разумеется, позволить себе иметь целую галерею шедевров. И его состояние возросло бы не на одну сотню тысяч фунтов, попади, к примеру, папа Лев X с племянниками в руки торговцев, аукционистов на лондонской Олд-Бонд-стрит.

Пауэрскорт вернулся за массивный письменный стол. Не глядя более на полотно, он принялся систематически обследовать каждое отделение. В верхних ящиках левой тумбы деловая корреспонденция: счета из местных лавок и мастерских, банковские извещения. В нижних ящиках — личная переписка. Больше всего писем от сельского священника из Норфолка и архидиакона из Оксфорда. Их адреса следует взять на заметку, пригодятся.

Содержимое левой тумбы посвящалось, так сказать, кесарю, а правой — Богу. В двух верхних ящиках справа — бумаги касательно соборных дел. Третий набит пачками рукописей, сочинений проповедника. Пауэрскорт просмотрел размышления канцлера о значении Великого поста, о смысле Рождества, о том, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу попасть в Царство Небесное (о, с этим у канцлера Джона Юстаса после кончины могли возникнуть некие трудности). Самое интересное оказалось в самом нижнем ящике. Тоже проповеди на разные библейские темы, но, вытащив всю стопку, детектив обнаружил кипу беспорядочно сложенных отрывков. «Возлюби ближнего, как самого себя» и «Воскрешение Лазаря», «Пять хлебов, пять тысяч людей насытившие» и «Томление Христа в пустыне», «Бесплодная смоковница» и «Обращение воды в вино» — все вперемешку. Этот хаос показался Пауэрскорту каким-то осквернением памяти хозяина кабинета, и детектив начал бережно, осторожно раскладывать на полу лист к листу. Полчаса спустя проповеди были собраны как полагается и убраны обратно в стол. Кроме одной, написанной на стих Первого послания апостола Павла Коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я лишь медь звенящая или кимвал бряцающий». Здесь не хватало двух страниц. Римские цифры перед заглавными цитатами, как понял детектив, указывали дату сочинения проповеди. Таким образом, последней по времени была как раз эта — «Если я говорю…» (написана, правда, уже больше года назад, но, может быть, канцлер для своих наставлений с церковной кафедры использовал прежние тексты). И две ее страницы, седьмая и восьмая, исчезли.

Откинувшись в кресле, Пауэрскорт устремил невидящий взор на живописную грузную плоть ренессансного первосвященника. Скорей всего, пропавшие страницы изъяты после смерти Юстаса. Но с какой целью? Мелькнуло смутное подозрение. Сыщик опустил глаза на лежащую рукопись, затем вытащил и вновь просмотрел написанную три года назад проповедь о бедном Лазаре и еще более раннюю, помеченную 1896 годом, с притчей о смоковнице. Почерк, знал детектив, со временем слегка меняется. Необходимо съездить в Комптон, сравнить фрагменты проповедей с вариантами хранящихся у поверенного завещаний. Пауэрскорт был почти уверен в результате.

— Так что же ты намерена делать с ним дальше? — поставила вопрос ребром решительная Хильда Дэвис, в девичестве Хильда Макманус, лучшая школьная подруга Энн Герберт.

— Что значит «делать с ним дальше»? — невинно пожала плечиками Энн.

Молодые дамы сидели в угловом домике подле собора за чашкой утреннего чая. Колеблясь в своих чувствах к редактору «Графтон Меркюри», Энн пригласила верную подругу — посоветоваться.

— Ох, будто не понимаешь! Нечего, Энн, ходить вокруг да около. Как у тебя с Патриком Батлером?

Когда-то в школьной характеристике Хильду определили «сильной личностью, лидером класса». Прошедшие годы, включившие приобретение состоятельного мужа, троих детей и нового большого дома, превратили ее почти в диктатора. Слуги дали ей прозвище «вояка».

— Что ж, он мне, в общем, нравится.

Месяц назад подруги в сопровождении Патрика ходили на концерт, после которого мистер Батлер угощал дам ужином в лучшем здешнем ресторане.

— Как жаль, что ты потеряла своего чудесного мужа, я до сих пор переживаю, — вздохнула Хильда, будто обвиняя Энн в смерти супруга. — С таким престижным положением, священник в нашем соборе, с такими перспективами. Уверена, Фрэнк в будущем мог получить место декана.

— Журналист, значит, по-твоему, не престижно? — начала обижаться Энн.

— Ну, внешне этот Патрик симпатичный, — милостиво согласилась Хильда, — только не мог бы он заняться чем-нибудь более солидным?

— А что плохого — делать газету?

Хильда Дэвис решила высказаться без обиняков:

— Во-первых, да, газетчики — народ неосновательный, доверять им нельзя. В хороших домах, — себя Хильда причисляла к сливкам комптонского бомонда, — такую публику и не подумают пригласить на обед. Чтобы потом не пришлось столовое серебро пересчитывать.

— Если ты думаешь, что Патрик имеет привычку таскать в гостях серебряные ложки, так ты жестоко ошибаешься!

Всегда очень спокойная, Энн Герберт готова была взорваться. В школьные годы у них с Хильдой регулярно случались перепалки.

— Все зависит от общества, в котором вращаешься, — сказала Хильда, надменно покосившись на обстановку скромной маленькой гостиной. — Задумай ты провести жизнь рядом с младшим священником, каким-нибудь бедным викарием, может, вполне удачно бы и получилось. — Подруга набрала в грудь воздуха для главного удара: — Был бы хоть человек порядочный, не из газетчиков, с их жуткими пороками.

— Какими такими пороками?

— Знаешь, Горацию ведь доводилось общаться с журналистами, особенно бывая по делам в Лондоне.

Гораций, многострадальный супруг Хильды, был совладельцем местного нотариального бюро. Энн знала, что всего однажды, год назад, Гораций Дэвис отважился на поездку в столицу. Хотя, быть может, втайне мечтал чаще получать передышки от семейного блаженства.

— Они пьют! — Хильда содрогнулась от отвращения к репортерским нравам. — Журналисты — страшные пьяницы. В начале карьеры еще не очень, но под конец уж обязательно. Гораций мне рассказывал: у большинства газетчиков и нищета, и семьи брошены ради бутылки.

— Патрик почти не пьет, — оборонялась Энн.

— Сейчас не пьет, потом начнется. Все они такие. Ненадежные. Никогда вовремя домой не явятся, как мой Гораций. Сама посуди: ну какие из них отцы?

— Патрик всегда необычайно ласков с моими мальчиками, добрее не бывает.

— Да-да, пока тебя не заполучил, моя милая. А потом? Представить невозможно: ты — и замужем за таким типом.

Но Энн, тут же представив себя замужем за Патриком Батлером, ничего неприятного не ощутила. Совсем наоборот.

— И что у него за семья? Люди-то хоть приличные? — скептически усмехнулась Хильда.

— Семья у Патрика очень достойная, просто прекрасная! Его отец — школьный учитель в Бристоле.

— По-моему, все ясно, дорогая, — подвела итог Хильда Дэвис. — С этим человеком немедленно надо порвать. Вариант совершенно неподходящий. Следует подождать другого случая. Церковный штат постоянно обновляется молодым холостым духовенством. Кто-нибудь да подвернется.

— Ждать? Ах, еще ждать? — возмутилась Энн. — Мне двадцать восемь, у меня двое детишек. И между прочим, ты-то вот не слишком дожидалась — бросилась к первому же богатому жениху. Уж не тебе меня учить, что надо сидеть и ждать.

— Я все сказала относительно достойных и недостойных молодых людей. Этот твой, как его? Патрик? Он — абсолютно неподходящая кандидатура. Ну, мне пора. Мое мнение тебе известно. Подумай на досуге, и, я уверена, сама поймешь, что я права.

На этом миссис Хильда Дэвис отбыла освежиться — прогуляться по городу. Энн сердито захлопнула за ней дверь. Одолевавшие ее сомнения насчет Патрика исчезли. Будет очень и очень грустно, если вдруг сегодня он не зайдет на чай.

Кучер Ферфилд-парка уверенно правил лошадьми, бежавшими привычной дорогой в Комптон. День назад разбиравший личные бумаги канцлера, лорд Фрэнсис Пауэрскорт сидел в экипаже и мечтательно улыбался. На коленях его лежало свежее послание от леди Люси. В начале письма выражалась надежда на успешный ход его миссии и достаточно быстрое завершение дела, затем шли сообщения о членах обширного родового клана жены, в том числе грустная весть о двух скончавшихся тетушках, которым было под девяносто. Впрочем, Пауэрскорт давно подсчитал, что из бесчисленной родни Люси каждый год в мир иной уходили в среднем полдюжины престарелых персон.

Зато вторая страница весьма подняла настроение. «Вчера у нас был день бурных событий, — писала Люси. — Дети пришли ко мне в гостиную с просьбой поговорить. Вошли они, держась за руки: Томас — насупленный, Оливия — с глазками, еще мокрыми от слез.

— Мама, мы догадались про папу, — решительно заявляет мне Томас.

— Про папочку, — едва не плача, вторит Оливия.

Я в изумлении:

— О чем догадались?

Томас отвечает:

— Он снова там, он снова уехал на войну.

— Мы думаем, — берет слово Оливия, словно на следственной комиссии кабинета министров, — он опять в этой Южной Америке.

— Южной Африке! — поправляет сестру Томас. — Мы думаем, папу опять командировали в Южную Африку, опять на целый год.

— Год или еще больше, — лепечет Оливия, не совсем пока понимающая даже, что такое неделя.

Я постаралась их утешить, Фрэнсис, уверяя, что ты на родине. Я показала твои письма, нашла на карте Комптон, объяснила, почему город обозначен маленьким силуэтом собора. Порой я едва сдерживала смех, но дети оставались очень серьезными. Так что, когда приедешь — молю Бога, чтобы скорее! — подтверди им, пожалуйста, что возвратился ты не с войны, а просто из английской провинции».

Экипаж подкатил к юридическому бюро «Дрейк и Компания», к дому с чудесным видом на собор.

— Все три варианта завещания? — уточняя, повторил Оливер Дрейк после теплого рукопожатия. — Вам хотелось бы взглянуть на них? Полагаю, вас устроит возможность сделать это здесь. При всем моем к вам уважении выносить документы за пределы бюро нельзя.

— О, разумеется! — ответил Пауэрскорт, вынимая привезенные им страницы разных проповедей («Лазарь», «Если я говорю…», «Смоковница»). Поверенный положил на стол три завещания. Удобнее было начать с документа, поступившего через лондонских юристов фирмы «Мэтлок-Робинсон». От руки там имелись лишь фамилии расписавшихся под печатным текстом. Сыщик внимательно вгляделся в подпись Джона Юстаса. Почерк, кажется, идентичен рукописи «Если я говорю…». Графика росписи канцлера под двумя другими завещаниями тоже на вид не отличалась от почерка в проповедях. Пауэрскорту был хорошо известен ряд людей — главным образом на континенте, — бравшихся определить по почерку характер личности, установить подлинность либо подделку подписи. Однако столь же хорошо ему было известно, что подобные экспертные заключения для английских судов не доказательство. Вряд ли стоило развивать это направление розысков.

— Благодарю вас, мистер Дрейк. — Детектив вернул документы. — Вынужден признаться, графологических озарений не случилось. Всего вам доброго, теперь я на вокзал.

Пауэрскорт уже занял свое купе в поезде на Лондон, когда мимо мелькнула знакомая фигура в черной сутане — декан собственной персоной. Как обычно, вид у нагруженного большим пухлым портфелем декана такой, словно весь мир держится лишь его организаторским рвением и талантом.

— Доброе утро, Пауэрскорт. Простите, тороплюсь, мое купе дальше. Работы — не вздохнуть.

— Доброе утро, декан. Спешите в Лондон с деловыми поручениями епископа?

Декан хмыкнул.

— Ну, деловитость не самое первое из качеств нашего епископа. Знаете, кстати, как он попал в Комптон? История довольно давняя, но всем у нас памятна. — Декан посмотрел на часы. — Пара минут до отправления. Как раз успею рассказать.

Он быстро вошел и присел напротив Пауэрскорта.

— Лет десять тому назад скончался прежний комптонский епископ. Премьер-министром тогда уже был Солсбери, понимавший важность правильного выбора церковных кадров на местах. Не то что старый плут Палмерстон, который мог ризу с распятием перепутать. Итак, кого же поставить епископом в Комптон? Солсбери долго ломал голову, и вдруг, очевидно, некто от покойной ныне королевы ему шепнул: очень бы, мол, подошел Мортон. Кто? Мортон? Ну да, разумеется! Солсбери тут же радостно поручает личному секретарю распорядиться относительно назначения. Маленькая деталь: верхушку англиканского духовенства в те годы украшали два Мортона. Джарвис Бентли Мортон — профессор оксфордского Ориел-колледжа, специалист по ранним евангельским источникам и все такое. А также Уильям Энтвистл Мортон — директор аристократической закрытой школы, то ли «Мальборо», то ли «Рэгби», уж не помню. Секретарь премьер-министра Шонберг Макдоннел листает церковный справочник, находит оксфордского Мортона, пишет ему и поздравляет с повышением. (Макдоннел — мастер вмиг решать дела. Вот бы кому в деканы!) Оксфордский Мортон телеграфирует, что благодарно принимает новый пост. Объявляет о своем назначении коллегам, сообщает друзьям. А заодно и репортерам «Таймс». Одно только — не тот это был Мортон. Хотели-то поставить епископом в Комптон директора школы. Но поздно, прошляпили!

Явив столь яркий пример христианской любви и милосердия, декан опять посмотрел на часы. Поезд дрогнул.

— Все, убегаю, Пауэрскорт. Работы непочатый край. — Взгляд, озабоченно скользнувший по портфелю, казалось, видел внутри гору набитых бумаг. — До Рединга[11] должен все просмотреть. Потом, может, хоть чуть-чуть отдышусь. Если надумаете посетить мое купе, так, пожалуйста, после стоянки в Рединге.

— А интересно, кто же я такой? — Пауэрскорт, сгорбившись, выглянул из угла гостиной на Маркем-сквер.

— Ты — папа, папа! — хором закричали вошедшие Оливия и Томас.

— И неужели я у себя дома?

— Да, папа! Да! — расхохотались дети.

— Не в Южной Африке? — тоже не выдержал и засмеялся Пауэрскорт.

— Нет, папа!

— Ты уверен, Томас? И ты, Оливия?

Пауэрскорт подхватил обоих на руки.

— Так я в Лондоне? — смеясь, продолжал допытываться он.

— Да! Да! — счастливый детский крик долетал, наверно, до вокзала Виктории.

— Не где-нибудь еще?

— Нет, папа!

— Вот и хорошо, — сказал отец, опуская детей, готовых, пожалуй, кричать и веселиться до самого утра. — Теперь идите к себе, я попозже еще вас навещу.

Надеюсь, я кое-как сумел их убедить, — сказал Пауэрскорт, поправляя жилет и улыбаясь леди Люси. Сидевший на диване Джонни Фицджеральд сосредоточенно рассматривал этикетку на бутылке вина. Сразу по возвращении Пауэрскорт подробно рассказал жене и другу обо всем, что насторожило его в Комптоне, и сейчас он нуждался в их совете.

— Как быть с Августой Кокборн? — начал он. — Обязан ли я подтвердить, что в смерти ее брата действительно немало странного?

— Нет, тут явное противоречие, — качнул головой продолжавший изучать бутылочную этикетку Джонни Фицджеральд. — Вино с названием «Якобинский монастырь». Разумеется, мой французский далек от совершенства, однако при слове «монастырь» мне сразу видится сонм бледных, молящихся перед распятием монахинь, а «якобинский» — революция, толпа буйных парней, чьи мозги помутились от избытка дешевого бордо и чеснока, чертовы смертные приговоры на их заседаниях, а потом они сами под ножом чертовой гильотины. Ну что такое написано на этой этикетке, Фрэнсис? Если монастырь, какие там якобинцы? А если туда пришли якобинцы, разве не разнесли бы они всю обитель? Ничего не понимаю![12].

Леди Люси с улыбкой протянула ему штопор.

— Отвлекись, Джонни, на минуту от этой загадки. Что же касается миссис Августы Кокборн, то, на мой взгляд, Фрэнсис, ты морально обязан быть откровенным с ней. Так будет правильней, честнее.

— Не знакома ты с этой женщиной, Люси. И спаси Господь тебя от такой милости. Августа Кокборн — чудовище.

Джонни Фицджеральд наконец поднял взгляд:

— Я так думаю, эти якобинцы мирно взяли верх над монахинями. Вариант довольно пикантный, зато верная тактика победы без стрельбы и баррикад. А насчет твоих отношений с миссис Кокборн, Фрэнсис, не спеши все решить. Подожди. Многое еще может произойти в ближайшие недели. Тебя ведь наняли не на один день. И тебе, — глаза Джонни весело заблестели, — необходимо крепить силы. Бери пример с меня! — Он залпом осушил бокал своего «Якобинского монастыря».

— Подумайте-ка еще вот о чем, — продолжал делиться грызущими его сомнениями Пауэрскорт. — Что, если канцлер покончил с собой? Я этого по-прежнему не исключаю. Да, значительно вероятней, что его убили. Но я, сколько не бьюсь, представить не могу, как, каким образом. И был ли там убийца-одиночка или действовала группа? А если все-таки произошло самоубийство, хотелось бы вам, будь вы на месте сестры покойного, узнать об этом?

— Фрэнсис, — попробовала успокоить мужа леди Люси, — тебе сейчас известно не более, чем миссис Кокборн. У нее свои подозрения, у тебя — свои. И в настоящий момент ничего другого, правда? Никаких точных сведений. Почему бы тебе, говоря с ней, пока не ограничиться заверением, что ты продолжаешь вести расследование?

Пауэрскорт невесело молчал.

— Ну, Фрэнсис, я уже готов на все, — объявил Джонни Фицджеральд, разглядывая на свет сверкавшее в хрустале вино. — Еще пару бокалов этой волшебной жидкости, и можно одним махом взять Бастилию. Я удивляюсь равнодушию кое-кого к хмельной влаге героев революции. Не соблазнишься ли отведать, а? Глоточек, Фрэнсис?

— Глоточка мало, — усмехнулся Пауэрскорт. — Но ты посмотри, Джонни. Вся эта история с тремя завещаниями. Зачитывая их, Оливер Дрейк достаточно прозрачно намекнул на сомнительность бумаги в пользу сестры Юстаса. Юрист явно не верит в этот документ.

— Какая на нем дата? — спросил Джонни Фицджеральд. — Когда и где он был составлен?

— Примерно за полгода до смерти канцлера, когда он останавливался в Лондоне в доме сестры. Но предположим, ничего этого вообще не было, ни дня не гостил Юстас у сестрицы. Теперь же миссис Кокборн, как говорил мне один из слуг Ферфилд-парка, целыми днями бродит по усадьбе и вне себя от счастья оценивает почти перешедшую к ней собственность. Предположим, она решилась подделать документ в жажде роскошного наследства. Даже при наличии другого, подлинного завещания фальшивка дает основание вступить в судебный спор, приложив определенные усилия, чтобы выиграть процесс и положить конец всем своим тяготам с деньгами.

— Не хочешь ли ты, Фрэнсис, нам внушить, — возразила слегка шокированная леди Люси, — что сама миссис Кокборн убила или организовала убийство брата?

— В конце концов, все может быть, — после некоторой паузы ответил Пауэрскорт.

— Однако, — продолжала возражать леди Люси, — в твоей аргументации очевидный изъян. Будь миссис Августа Кокборн убийцей, зачем ей приглашать сыщика?

— Вполне возможно, для прикрытия. Имеется ли лучший способ продемонстрировать личную невиновность, чем приглашение сыщика, которому поручается расследовать свое же преступление? Поистине мастерский ход, дабы себя обезопасить, убедить всех в собственной непричастности.

— Ты так невзлюбил данную особу, — вмешался Джонни Фицджеральд, — что, кажется, просто мечтаешь увидеть ее на виселице.

— Позвольте последнее слово, — улыбаясь, сказал Пауэрскорт. — Обоим вам, к счастью, не довелось иметь дело с этим дьяволом во плоти. Вам не пришлось терпеть брошенные прямо в лицо издевательства и оскорбления. О, виселица, смею вас заверить, чересчур мягкий приговор для этой дамы.

6

В блаженном неведении того, что аттестован он как совершенно неподходящий, несолидный кавалер, Патрик Батлер, находясь на рабочем месте, изучал графики успеха своей газеты. Назвать помещение редакции офисом было бы откровенной лестью. Командный пункт «Графтон Меркюри» располагался под самой крышей старого дома на боковой улочке вдали от собора. Шаткая лестница, по которой сюда взбирались избранные (доходные) посетители, при каждом визите лишалась той или иной детали. Сама редакция едва вмещала троих сотрудников и не более одного гостя, второму распрямиться во весь рост возможности уже не представлялось. Скудно освещенную через маленький, мутноватый от грязи потолочный люк комнатушку украшали карта графства на стене и громоздившиеся по углам связки старых выпусков. Патрику живо представлялись редакции крупных газет с колоссальными тиражами: просторные, залитые светом кабинеты, красивые картины в изящных рамах. Однако молодой редактор сознавал, что такой гордости, как в этой чердачной каморке, ему уже не ощутить нигде и никогда. Он впервые руководил.

Издание газеты — дело трудное, требующее от ее создателей незаурядной энергии и дисциплины. Патрик с коллегами еженедельно предъявляли читателям полновесный плод слияния обеих добродетелей. Правда, на поддержание порядка в редакции тратилось гораздо меньше усилий. Выглядела она, словно после погрома. Всюду обрывки бумаги, окурки, пустые бутылки, раскрытые, давно взятые «на минутку» в местной библиотеке книги, под ногами россыпь старых рекламных листков. Письменные столы, вернее, грубо сколоченные доски, на которых писались очерки и корреспонденции, сплошь завалены кипами листов, незаконченных статей, черновых рекламных текстов, пожелтевших номеров центральной прессы. Время от времени коллектив «Графтон Меркюри» побуждал себя к решительным действиям: полы подметались, столы расчищались, хлам выкидывался. При этом назавтра всегда горестно обнаруживалась пропажа какой-нибудь ценнейшей информации вроде списка лиц, почтивших своим присутствием ланч в комптонском отделении филантропического Ротари-клуба. Зная, как тешит людское тщеславие вид набранной свинцовым шрифтом собственной фамилии, Патрик свято верил в необходимость перечисления всех участников и гостей очередного скромного, но достойного торжества и неустанно внедрял эту мудрость в умы сотрудников. Ради счастья лицезреть свое имя на газетной полосе, всякий упомянутый в «Графтон Меркюри» непременно купит себе экземпляр (а то и два — в достаточно эффектном выпуске).

Лежащий перед Патриком график показывал увеличение продаж: со времени прихода нового главного редактора тираж возрос почти на двадцать процентов. Неплохо, но мало, слишком мало для Патрика Батлера. В графстве по-прежнему сотни и тысячи жителей, не читающих его газету. При каждом массовом стечении народа — по случаю базарного дня, футбольного матча и т. п. — редактору хотелось воззвать к людям, доселе пребывающим в обидном заблуждении. Ведают ли они, чего себя лишают, не приобретая «Графтон Меркюри»? Понимают ли, сколь убога их жизнь без регулярного чтения «Графтон Меркюри»? Впрочем, один недавний выпуск расхватали, как горячие пирожки, — спецвыпуск памяти королевы Виктории — ее кончина весьма взволновала провинциальную публику. Чего-нибудь бы новенького в этом роде. Что бы такое обработать и представить с тем же коммерческим успехом?

Патрик встал, осторожно пригнувшись под оконным люком, из которого, изловчившись, можно было разглядеть соборный шпиль. В мозгах Патрика сверкнула мысль — собор! Что-то о нем… Ага, тысячелетие! На Пасху ожидается тысячелетний юбилей собора в Комптоне. Не мешкая, дать анонс с яркими штрихами планируемых праздничных церемоний. Шикарный случай для спецвыпуска! Он уже видел бегущие из-под типографского вала свежие оттиски с крупными броскими заголовками. «Труды и дни средневекового монаха», «Аббат — его авторитет, его ответственность»… Про это с энтузиазмом возьмется написать декан. «Мерный ход десяти столетий»… Найти кого-нибудь, кто настрочит о башенных курантах; дескать, старейшие в Британии. «Господня звонница»… Тут без проблем: беседа репортера с одним из братства звонарей, что вечерами попивают пивко в таверне «Колокол». И непременно насчет гибели монастыря в эпоху Реформации (наверняка ведь разгромили-то?) — «Черный столб ужаса над пеплом сожженной обители». Отлично, отлично! Потом, конечно, нравственный упадок в начале прошлого века: какой-нибудь декан, пристроивший возле себя на теплые местечки больше десятка родственников, — «Коррупция в древнем соборе Комптона». Пусть жестковато, зато моралистам нонконформистских сект прочесть будет приятно. У «Графтон Меркюри» позиция широкой веротерпимости, страницы «Графтон Меркюри» предложат нечто интересное и близкое для каждого. Гордо откинув голову, Патрик забыл про специфику чердачного интерьера и больно треснулся затылком о косую балку. Дважды чертыхнувшись, редактор взглянул на часы: почти полпятого. Может, сходить в собор к декану, попросить его поразмыслить насчет темы направляющей и организующей роли аббатства в царствование Эдуарда Исповедника? Дорога идет как раз мимо дверей скромного углового домика Энн Герберт. И кстати, приближается время для чашечки чая.

Офис столичного юриста Арчибальда Мэтлока-Робинсона по всем параметрам значительно превосходил кабинет редактора «Графтон Меркюри». Бюро мистера Мэтлока занимало третий этаж прекрасного старинного дома на Чансери-лейн, близ Королевского верховного суда. Стены здесь радовали глаз экспозицией гравюр, представлявших адвокатуру различных эпох. Тут были адвокаты с необычайно длинными писчими перьями и адвокаты с необыкновенно пухлыми щеками, адвокаты с феноменально крупными носами и адвокаты с поразительно толстыми животами. В верхнем ряду портретной галереи этих бандитов удалось даже разглядеть одного, на чью шею надели исключительно крепкую веревку за его преступления против человечества. Сюжет доставил удовольствие Пауэрскорту.

— Я к вам по поводу завещания, — обратился он к хозяину кабинета, — завещания священника Чарльза Джона Уитни Юстаса.

Арчибальд Мэтлок внешне совсем не походил на героев висевших вокруг гравюр: неприметного роста, в неприметном темно-сером костюме, с неприметным темно-синим галстуком. Наиболее выразительно смотрелись волосы, точнее, их отсутствие — мистер Арчибальд Мэтлок был абсолютно лыс. Манера то и дело потирать голову выглядела как желание проверить, не отросла ли вдруг утраченная шевелюра.

— У нас, лорд Пауэрскорт, не принято обсуждать завещания клиентов с кем бы то ни было, невзирая на степень общественного положения интересующихся. Хотя в особых случаях некие отступления от правил допустимы, — бросил юрист со снисходительной улыбкой.

— Прошу прощения, — улыбнулся в ответ Пауэрскорт, — я не пояснил, что при мне официальное письмо от мистера Оливера Дрейка, поверенного в Комптоне, душеприказчика скончавшегося мистера Юстаса.

Отодвинув пару изящных стаканчиков, Мэтлок развернул письменный запрос.

— Так-так. Вы же известный детектив, лорд Пауэрскорт. Не скажете ли мне, что вызвало беспокойство относительно этого завещания?

Детектив едва удержался от реплики, что не привык обсуждать дела клиентов с кем бы то ни было, невзирая на степень их облысения.

— Беспокойство действительно присутствует, — ответил он. — Дело в том, что обнаружилось три варианта завещания.

— Три? — недоверчиво протянул Мэтлок. — О случаях с двумя мне слышать доводилось, но три! А правда ли, что мистер Юстас являлся одним из богатейших людей Англии? Что-то на эту тему в прессе обсуждалось, но я не доверяю газетной болтовне.

— Думаю, правда, — сказал сыщик, внезапно ощутив на себе взгляд центрального персонажа с той гравюры, где адвокат перед алчно притихшей компанией зачитывал длиннейший список, озаглавленный ясно различимым словом «Завещание». — Вы оказали бы мне большую любезность, мистер Мэтлок, если бы вспомнили всю процедуру оформления документа для Джона Юстаса. Я имею в виду не машинописную копию, а оригинал.

Арчибальд Мэтлок неторопливо прошелся к массивному буфету у задней стены.

— Мы обязательно снимаем копии со всех проходящих через наши руки завещаний, после чего оригиналы запираются в подвальном сейфе. Я позабочусь, чтобы нужные бумаги доставили сюда.

Великолепный старинный эстамп над головой Мэтлока запечатлел пирушку двух адвокатов в длинных волнистых париках: под столом обглоданные кости, на столе две бутылки уже пусты и наготове еще целая батарея; старший, оплывший от жира законник разрезает громадный кусок дымящегося мяса.

— Мне хорошо помнится упомянутое вами дело, — сказал Мэтлок, вернувшись к письменному столу. — Все началось, когда миссис Августа Кокборн… кстати, вы с ней знакомы, лорд Пауэрскорт? — По лицу юриста пробежала легкая тень или, скорее, боязливый трепет. Сыщик кивнул (похоже, эта фурия проявила себя на Чансери-лейн не менее энергично, чем в Комптоне). — Так вот, началось все, когда миссис Август Кокборн перешагнула порог своего сорокалетия. Известно, как сей момент травмирует людей, в особенности дам. — Относительно большого числа дам, которым милосердный Мэтлок помог перейти опаснейший рубеж, сомневаться не приходилось. — Достигнув таких лет, миссис Кокборн решила, что ей пора подумать о завещании. Встревожившись, она и мужу предложила составить соответствующий документ; хотя неясно, чем он, собственно, мог одарить наследников. Кроме того, миссис Августа Кокборн сочла, что завещание следует составить и ее брату, гостившему у нее в Лондоне как раз в момент тех волнений.

Детективу подумалось о полнолунии, наверняка совпавшем с периодом буйной активности миссис Кокборн.

— Завещания мистера и миссис Кокборн, — продолжал юрист, — были сделаны в моем офисе. Супруги написали свои распоряжения, наша машинистка перепечатала, затем завещатели расписались под этими копиями.

Помолчав, Арчибальд Мэтлок спросил:

— А мистера Юстаса вы знали, лорд Пауэрскорт? Вы с ним встречались?

— Нет, я знаком лишь с его братом-близнецом. Признаться, личность довольно беспутная. Почему вас интересует, знал ли я Джона Юстаса?

— Почему… — Мэтлок потер голову, удостоверившись в неизменной глади. — Потому что подпись под своим завещанием мистер Юстас поставил не здесь. Миссис Кокборн привезла письменное волеизъявление брата, которое мы надлежащим образом оформили, но попросила подписать бумаги в ее доме. Мистер Юстас, по ее словам, плохо себя чувствовал.

— Отчего ж было не дождаться его выздоровления?

— Рассказываю. Миссис Кокборн объяснила, что брат торопится обратно в Комптон, но непременно хочет закончить все дела с завещанием до отъезда. Она уверяла, что он чрезвычайно волнуется по этому поводу, а всякое волнение очень вредит его здоровью.

— И вас, мистер Мэтлок, не удивила эксцентричность просьбы?

— О, четверть века в моем кресле научат ничему не удивляться, лорд Пауэрскорт. Встречались клиенты и не с такими причудами. Вы позволите несколько слов сугубо конфиденциально?

Пауэрскорт молча выразил согласие, хотя заранее знал, что последует.

— Признаюсь, миссис Кокборн не из самой приятной части моей клиентуры. С ней подчас трудновато. А в тот момент, как я уже подчеркивал, она была крайне возбуждена, почти в истерике, особенно из-за всех юридических формальностей с документом ее брата. Имея многолетний опыт ведения семейных дел, фирма «Мэтлок-Робинсон» обязана хранить достоинство. Не в наших правилах выезжать на дом к завещателям за их подписью. Принято, чтобы клиент сам приходил сюда, в наш офис. («И адвокат получал гонорар, не тратя сил и времени на путешествия в лондонской толчее», — добавил про себя Пауэрскорт.)

Кокборны, — продолжал рассказ Арчибальд Мэтлок, — жили тогда где-то в Западном Кенсингтоне, вернее, гораздо дальше на запад — в пригородном Хаммерсмите. Я приехал. Миссис Августа Кокборн провела меня в комнату, служившую или же просто называвшуюся «кабинетом мужа». Мистер Юстас сидел там, закутанный в длинное пальто и замотанный шарфом, — у него сильный озноб, как пояснила его сестра. Поскольку и у нее самой тогда разболелись глаза, свет горел еле-еле. В качестве свидетелей присутствовала пара соседей. Мистер Юстас поставил свою подпись, я — свою, все заняло не больше трех минут. Потом я, разумеется, отвез документ к себе в контору, а позже, соблюдая установленные сроки и предписания, переслал завещание коллеге Дрейку в Комптон.

— Мистер Юстас говорил с вами?

— Кажется, тихо поздоровался. По-моему, кроме этого он ничего не сказал.

— Вы рассмотрели его лицо?

— Несколько смутно, в полумраке.

— Если бы он назавтра появился в вашем кабинете, вы бы его узнали?

— Сомневаюсь, сомневаюсь. Ведь в основном я видел кокон из одежды.

Не верилось, что рассказавший все это адвокат не сделал очевидных выводов.

— Какое же у вас сложилось впечатление, мистер Мэтлок?

— Даже не знаю, лорд Пауэрскорт. Меня заботило другое. Был как раз день рождения моей жены, и я поклялся ей вернуться домой пораньше. К тому же мысли мои занимал один сложнейший юридический казус. А что думаете вы, лорд Пауэрскорт?

Детектив пристально посмотрел на Мэтлока и решил не таиться.

— Я нахожу вполне возможным, что подписавший завещание не являлся Джоном Юстасом.

— Господи помилуй! У вас есть основания для подобного вывода?

— Только предположения, мистер Мэтлок. Никаких твердо установленных фактов, достаточных для признания вашим судейским сословием. Мне очень бы хотелось разобраться с поставленной на отпечатанной копии подписью. Хотя, сравнив ее с той, что стоит под завещанием, написанным рукой Джона Юстаса, я никаких отличий не нашел, да и другим, думаю, не найти. Допустим, однако, что все же есть умелец, способный в совершенстве подделать любой почерк. Почерк — да. Но голос? Не потому ли человек, ввиду болезни замотавший горло, молчал, что, прозвучи вдруг, например, иностранный акцент или же лондонское просторечие, ему не удалось бы выдать себя перед вами за каноника Юстаса? Вы не поверили бы, нет. Итак, скрытая ворохом одежды фигура, полутьма и лишь подпись видится подлинной. Завещание — фальшивка. Что, впрочем, почти невозможно доказать.

— Господи помилуй! — вновь охнул Мэтлок, в очередной раз проверив свое безволосое темя. — Как вы теперь намерены действовать?

— Право, еще не решил, — сказал сыщик и стал прощаться. — Очень вам благодарен, мистер Мэтлок. Расследование призывает меня незамедлительно вернуться в Комптон.

План действий уже созрел, но Пауэрскорт считал, что сказано вполне достаточно. Перед выходом из офиса в глаза ему бросилась еще одна гравюра. Сидящие вокруг стола с горой монет три адвоката пересчитывали деньги, складывая добычу в тугие мешочки. Все трое хищно улыбались.

Часть вторая

Сретенье

Февраль 1901

7

Уголок сельской Англии превратился в сказочное королевство — белое, тихое, таинственное. Падающий снег плотно окутал холмы и долины графства Графтон, занеся дороги и тропинки, укрыв все пологом ровной пушистой белизны. Лошади осторожно ступали по глубокой пороше. Фермерские постройки издали казались Пауэрскорту цепочкой домиков на детском наивном рисунке. Скоро, должно быть, феи возвратятся с бала, а может, уже примчались, прилетели в свои замки сквозь волшебную пелену парящих снежных хлопьев.

Было чуть позже пяти утра. Незадолго до того к спавшему Пауэрскорту явился посланец от декана, едва ли не семифутовая гора мускулов. Разбудив Пауэрскорта, он проговорил: «Декан сказал, чтоб вам идти прямо сейчас». Попытки выяснить причину столь срочного вызова успеха не имели. Великан лишь молча сопел. Пауэрскорт эти дни чувствовал себя неважно: простудился вскоре по возвращении из Лондона. Тем не менее он успел совершить несколько рейсов между Ферфилд-парком и домом доктора Блэкстафа, а также посетить главного констебля, шефа местной полиции, предупредив, что вскоре, видимо, понадобится помощь официальных стражей закона. Сам же он еще не раз побывал в Комптоне, замеченный при этих визитах Патриком Батлером, чьи мысли очень занимало долгое пребывание детектива в их местах.

Возможность каких-либо богослужений около пяти утра Пауэрскорт исключал. Может, давным-давно бенедиктинские монахи и поднимались на свои мессы до зари, но не англиканское духовенство первого года двадцатого века. Что же заставило вызвать его в такую рань? Новый труп? Новое убийство? Оставалось уже недалеко, уже показались стены соборной ограды. В окне особняка декана, построенного еще в позапрошлом столетии, горел свет.

— Здравствуйте, Пауэрскорт. Рад, что вы здесь. Сюда, прошу вас.

Пауэрскорт с интересом увидел на декане широченную голубую мантию, из-под которой выглядывали края сине-белой полосатой пижамы и ноги в стоптанных шлепанцах. Декан провел гостя в большую гостиную, где, несмотря на шипящие, разгоравшиеся за каминной решеткой поленья, стоял лютый холод.

— Я полагаю, сэр, главного констебля вам представлять не надо?

Детектив вежливо поклонился шефу полиции Уильяму Бенсону, заметив, что тот успел надеть строгий официальный костюм, хотя в темноте и спешке натянул разные носки.

— Главный констебль просветил меня насчет ваших занятий, Пауэрскорт, — сказал декан, держась поближе к тлеющему теплому огоньку, — и посоветовал срочно послать за вами.

— Что случилось? — спросил Пауэрскорт, взбодренный освежающей прогулкой под снегопадом. — Какая-нибудь неприятность?

— Неприятность? — фыркнул декан. — Пожалуй, стоило бы выразиться посильнее, — зябко поведя могучими плечами, он закутался в мантию. — С вашего разрешения, излагаю факты. Вы видели, конечно, на нашей территории позади храма цепочку связанных переходами строений — их называют Певческими палатами. Там размещаются все постоянно живущие у нас хористы. Там же имеется большое здание Певческой столовой, где есть огромная кухня и очаг с вертелом, на котором можно зажарить быка. Сегодня, в четыре тридцать пять утра, грузчик нашел на этом вертеле человека, чье тело жарили всю ночь. Тело обуглилось, но грузчик все-таки смог опознать Артура Рада, старшего среди наших молодых и совсем юных певчих.

Декан быстро перекрестился. Шеф полиции скорбно опустил голову. Пауэрскорт смотрел в каминный огонь. Адское пламя пожирало провинциальный английский городок. Вспомнилось ветхозаветное о «карающем с небес огне Господнем», огне, навеки пресекшем дыхание несчастного Артура Рада. Казни, подобные видениям апокалипсиса в картинах Иеронима Босха, обрушились на Комптонский собор. Какие новые смертные пытки уготованы для здешних жертв?

— Случай ужасный, — сказал Пауэрскорт. — Врач уже осмотрел тело?

Декан кивнул. По части деловой сноровки он не имел равных среди коллег, решая массу практических вопросов не менее уверенно, чем любую из духовных проблем добра и зла, греха и покаяния.

— Сейчас около трупа доктор Вильямс, — сказал декан, — после обследования он проследит за перевозом тела в похоронное бюро, а затем присоединится к нам. Я также жду, — добавил декан с холодком в голосе, — прибытия сюда к шести и нашего епископа.

— Хочу спросить вас, Пауэрскорт, — взглянул на сыщика главный констебль, — вам приходилось сталкиваться с чем-то подобным?

— С подобным кошмаром — никогда, — ответил Пауэрскорт и задал вопрос декану: — У погибшего остались жена, дети?

— У него не было семьи, — бросил декан. — Но, джентльмены, я буквально голову теряю: как быть, что предпринять?

Реплика удивила детектива, которому представлялось, что никакая ситуация — ни нашествие викингов, ни полчища готских вандалов — не поколеблет властную уверенность декана.

— Ну, относительно «что предпринять», по-моему, довольно ясно, — заговорил главный констебль. — Дело будет расследовано в обычном порядке. Неприятно только, что полицейское дознание затронет членов церковной администрации.

— Учтите, пожалуйста, этот момент, главный констебль, учтите, я вас умоляю! — воскликнул декан, простирая руки к шефу полиции, словно кающийся грешник. — Итак уже после кончины канцлера Юстаса нас осаждают толпы репортеров. Вообразите, какой гвалт поднимут господа газетчики, расписывая смерть зажаренного певчего. А близится юбилей, тысячелетие от основания в Комптоне аббатства и монастырского храма Пречистой Девы. В конце концов, шумиха может бросить тень на англиканскую церковь вообще! Паства наша, увы, как вам известно, не растет и не крепнет. Еще один громкий скандал — авторитет англиканства падет до такой степени, что к нашим службам будут собираться лишь богомольные старушки да немощные старики.

Пауэрскорт, пожелай он обнаружить свои дерзкие мысли, сказал бы, что ни к чему пугать паству загробным пламенем преисподней, когда адский костер уже пылает внутри собора. Раздался стук в дверь. Вошли доктор Вильямс — красавец не старше тридцати, с большим медицинским саквояжем, и сам епископ Комптона. Обменявшись приветствиями, все чинно расселись (естественно! какая бы жуть ни случилась, прежде всего приличия и благородные манеры).

— Доктор сообщил мне страшную весть, и мы немедленно направились сюда. Поистине ужасно! — молвил епископ, покачав головой.

Вспомнился рассказ декана в поезде. Вряд ли текстуальный анализ евангельских источников мог сейчас чем-либо помочь. Полезней, вероятно, был бы другой Мортон — школьный директор, привыкший улаживать скандалы с пьянками и дебошами своих знатных воспитанников. Глаза сыщика изучали сидевшего напротив главу собора. «Episcopus. Beatus Vir» — так, кажется, гласит латинская надпись над его кафедральным троном в самом центре пышно украшенных церковных хоров, — «Епископ, муж благословенный». Высокий, ростом с декана, хотя и не столь атлетичный. Копна седых волос; взгляд, витающий то ли в полях древней Галилеи, то ли в долинах вечного блаженства; ладони нервно сомкнуты.

— Доктор Вильямс, — обратился к врачу Пауэрскорт, — вам удалось предварительно осмотреть тело погибшего Артура Рада?

— Вполне.

— Тогда, если позволите, вопрос: его сожгли заживо либо умертвили, прежде чем насадить на вертел?

Лицо декана передернулось от столь шокирующих слов. Врач быстро взглянул на него, словно испрашивал разрешения. Плотнее закутавшись в мантию, декан слегка опустил подбородок.

— Пока нет абсолютной ясности, — ответил медик, — нужен вторичный осмотр, когда, простите, труп перестанет дымиться. Однако я почти уверен, что этот человек был убит раньше, до помещения в очаг.

— Чем обоснован такой вывод?

Пауэрскорт пока не знал, имеет ли интересующий его момент принципиальное значение, но это, по крайней мере, могло сказать кое-что о преступнике: маньяк или же просто убийца с пристрастием к жутким эффектам.

— Вы извините, лорд Пауэрскорт, но если б человека проткнули насквозь еще живым, он бы страшно кричал, разбудив спящих неподалеку певчих. Поскольку шума не было, я полагаю, он уже был мертв.

— Благодарю, благодарю вас, доктор.

И разумеется, декан тотчас вернул разговор в нужное ему русло.

— Перед самым вашим приходом, лорд-епископ, — начал он, сверля взглядом Мортона-филолога, — мы подняли вопрос о допустимых ракурсах освещения этого дикого происшествия.

Взгляд епископа не совсем убеждал в надлежащем внимании к сказанному.

— И мной было подчеркнуто, — продолжал втолковывать декан, — что эхо громкого скандала отзовется значительным ущербом как для нашего собора, так и для англиканской церкви в целом. Детали случившегося нынче в предрассветной мгле не следует выставлять на всеобщее обозрение при свете дня. Необходимо подумать о том, какой шум поднимут газеты, а также о предстоящем торжестве по случаю тысячелетия Комптонского собора.

Понятно: предлагается замять дело. В памяти Пауэрскорта всплыли обстоятельства сходной истории, когда несколько лет назад принц Уэльский пожелал сохранить в тайне случившееся во дворце Сандрингхем-Хаус убийство его старшего сына. Тоже была зима, тоже шел снег, таким же толстым белым одеялом окутавший сады и крыши дворца. Врачей тогда привлекли к сочинению медицинских бюллетеней для любопытной публики и журналистов. А как там, между прочим, доктор Блэкстаф? Наверняка еще спит. Очень, очень похоже, что и он, в компании с дворецким, измыслил целую повесть, чтобы скрыть правду насчет смерти канцлера Юстаса…

Епископ внимательно слушал декана. На голубой деканской мантии взгляд сыщика заметил оторванный карман. Видимо, экономка не досмотрела.

— И я подумал, лорд-епископ, — гнул свою линию декан, — почему бы не объявить, что бедняга Артур Рад умер во сне? Зачем людям все эти кошмарные подробности? В пользу этого варианта, — заспешил он с аргументами, почувствовав неодобрение главы собора, — возможность тем самым причинить меньше боли семье покойного, меньше горьких переживаний всем членам нашей соборной общины, меньше бед нашей англиканской церкви.

Декан замолчал. Доктор Вильямс устремил на епископа испытующий взгляд, словно оценивая крепость его организма. С той же выжидательностью смотрел на епископа шеф полиции. В Комптоне бытовало мнение, что именно декан правит собором и если не железной, то достаточно твердой рукой. Пауэрскорта поразило выражение глаз декана: они блестели азартной тревогой игрока, карта которого вдруг может оказаться битой.

— Мой дорогой декан, — негромко проговорил епископ, — мне понятны все выигрышные стороны этого предложения. Однако оно совершенно неприемлемо. Быть может, факел нашей церкви сегодня горит не столь ярко, как прежде: быть может, свечи наших храмов даже угасают, но это не дает нам права отклониться от пути истины. Чего же еще, как не глубокой веры в Господа, в святой завет блюсти истину, нам держаться? Меня не беспокоит, какой скандал поднимется вокруг собора и нашего города. Меня не беспокоит, что напечатают газеты и сколь зловещие истории они изложат. Меня не беспокоит, если тысячелетний юбилей святилища христиан потускнеет от косых взглядов и дурной славы. Церковь должна говорить правду. Нашу правду — правду смирения, искупления, правду невидимой и зачастую неощущаемой любви Господней, правду, которую порой бывает трудно принять. И постигшее бедного Артура Рада, скрывать нельзя. И эту правду мы должны вынести, признать. Признать, что преступление произошло у нас — у нас, пастырей, по святому чину и обету зовущих любить ближнего, как самого себя. В страшной кончине Артура Рада тот же промысел Божий, что когда-то явился в смерти на кресте. Нам должно хранить верность истине, декан. Иного нам не дано.

Воцарилось молчание. Нет, все-таки недаром епископ-профессор годами корпел над версиями заветных евангельских текстов, сличая каждую буковку в словах древних, давно канувших языков. Настал час — ранний час английского холодного зимнего утра с обильным снегопадом, — когда, сохранив сквозь все испытания веру в промысел Божий, этот епископ дал ответ. С искупительной прямотой ответил на предложение солгать и увильнуть. Над местом декана в соборе тоже есть надпись, вспомнил Пауэрскорт. Слово, не означающее ничего ни в светской, ни в духовной сфере, всего лишь указание начальственной должности — «Deaconus», декан. А над епископским креслом определение особой личности: «Episcopus. Beatus Vir». Сэр Питер по-новому, с глубоким уважением взглянул на Джарвиса Бентли Мортона — «Епископ, муж благословенный».

Декан, однако, не замедлил парировать удар. На удивление легко для его крупного телосложения он вскочил на ноги, с жаром заговорил.

— Мой дорогой епископ! — эхом возвратил он теплое дружеское обращение своему руководителю. — Как замечательно вы говорили! Как мудро вы напомнили о нашем христианском долге, нашей ответственности перед паствой. Никогда мне не достичь такого красноречия!

Пауэрскорт заметил иронично дрогнувшие губы главного констебля, который, видимо, был постоянным зрителем этого ристалища и превосходно изучил характер взаимоотношений декана и епископа.

— Теперь же пора действовать согласно нашему плану, — мгновенным крутым виражом вернулся на свою позицию декан. Обученный тактике военного маневрирования, Пауэрскорт был впечатлен виртуозностью исполнения этого «полного поворота кругом». — Главный констебль, — начал декан расстановку боевых сил, — можем ли мы — я, как ответственное лицо собора, и вы, как представитель закона, — совместно приступить к расследованию этой ужасной смерти? Сочтете ли вы правомерной мою просьбу о соблюдении всяческой благоразумной осторожности до погребения тела?

Шеф полиции утвердительно кивнул.

— Позволено ли будет и мне сказать здесь свое слово? — Расцепив сомкнутые ладони, епископ положил их на колени и распрямился в кресле. — Могу ли я, как представитель церковной власти, добавить к только что состоявшемуся соглашению мою личную просьбу о привлечении к этому расследованию лорда Пауэрскорта? Его опыт для нас неоценим. Если, конечно, вы дадите согласие, лорд Пауэрскорт.

Детектив коротко, с достоинством поклонился. Всю жизнь он верно служил интересам дела. По поручению премьер-министра выполнял государственной важности миссию в Южной Африке. Расследовал загадочные преступления и для принца Уэльского, и для магнатов лондонского Сити. Но, так или иначе, то была служба Мамоне[13]. Пришло время послужить Господу. Леди Люси сейчас гордилась бы своим мужем.

Декан занялся обсуждением похорон с доктором Вильямсом. Шеф полиции глядел в окно на падающий снег. Епископ прикрыл глаза (молясь за душу усопшего, а может, от усталости). Пауэрскорт рассеянно слушал, как декан скороговоркой перечисляет препятствия, не позволяющие провести траурный обряд в соборе. Казалось, в голове его сидело расписание всех служб, от причастий до школьных молебнов, на десять дней вперед.

— Уважаемый епископ, декан, главный констебль, разрешите несколько слов, — начал Пауэрскорт работу на Всевышнего. (Позднее это расследование более всех христианских сюжетов напоминало детективу крестный путь Спасителя.) — Учитывая достигнутое сейчас соглашение между администрацией собора и полицией, я понимаю, что при всем различии подходов есть озабоченность общим стремлением не предавать широкой огласке жуткую смерть Артура Рада, и вижу основной угрозой настойчивое любопытство журналистов. Вы разрешите предложить несколько соображений?

— Предлагайте, — любезно разрешил декан.

— Первое. Желательно, чтобы настрой на нежелательность огласки был воспринят местной газетой, — «Графтон Меркюри», если не ошибаюсь. При этом надо принять во внимание, что у редактора наверняка есть контакты с центральной прессой, и продажа туда соответствующих материалов могла бы сделать ему имя, а также дать большие деньги.

Далекий от подобной практики епископ удивленно поднял брови.

— Второе. Относительно возглавляющего местную газету джентльмена имеется два противоположных подхода. Первый: не сообщать вообще ничего. Метод порой вполне пригодный, хотя не ослабляющий рвения репортеров, которые возмещают отсутствие информации полетом собственной фантазии. Либо, напротив, проявить абсолютное доверие и рассказать как можно больше, убедить, что не скрыто ни одной мелочи. Впрочем, во всем необходима мера: уместно, на мой взгляд, было бы что-то рассказать, однако же как можно меньше. Поверив в свою полную информированность, редактор «Графтон Меркюри» не пошлет сотрудников рыскать вокруг, изобретая репортажи для заполнения газетных колонок. Следовало бы внушить редактору, что его полагают надежным союзником, что он, образно говоря, играет за команду Комптонского собора.

— Он, между прочим, и действительно знает толк в крикете, отлично разбирается во всех приемах владения битой, — заметил епископ. — Мы с ним беседовали летом во время матча. Грандиозный был матч.

— О, грандиозный, грандиозный, — отмахнулся декан, несклонный отвлекаться на обсуждение спортивных побед Комптона. — Кстати, Пауэрскорт, зовут редактора газеты Патрик Батлер.

— Какого он возраста? — спросил детектив, зная, что с пожилым газетчиком договориться легче, чем с энергичным юнцом, жаждущим славы и успеха.

— Молодой, очень молодой, — сказал декан. — Совсем недавно здесь, и, как мне видится, с большими амбициями. Так ведь, главный констебль?

— Так, — отозвался шеф полиции. — Но любит точность. Следит, чтобы факты излагались строго в соответствии.

— Хорошо бы, — продолжал Пауэрскорт, — быстрее установить с ним доверительный контакт. И еще одно замечание, если я еще не утомил вас, джентльмены.

— Говорите, мы слушаем, — дал санкцию декан, успевший перебраться от постоянного места возле огня к столику у окна и разложить свой блокнот.

— Позволю себе поделиться некоторым опытом военной службы в Южной Африке. Я только что оттуда, а пробыл там около года. Мне довелось увидеть множество боев. Но, читая затем статьи военных корреспондентов, я сделал удивительное открытие. В очерках авторов, не бывавших вблизи полей сражения, особенно много крови и жестокости. А вот у авторов, которым лично приходилось наблюдать ход баталии, тональность хроник гораздо, гораздо сдержанней. Сознанию, надо полагать, невыносима страшная фронтовая реальность: груды тел, месиво изуродованных взрывом лиц, висящие на лоскутах кожи конечности…

— Необычайно выразительно, — прервал декан, поглядев на часы. — Но не пора ли перейти от описания южноафриканской войны с бурами к смерти найденного на вертеле комптонского певчего?

— Простите, именно к этому я веду, — дипломатично улыбнулся Пауэрскорт декану, открывшему чистую страничку в своем блокноте. — Спросив сегодня у врача о теле, снятом с вертела, я ожидал сугубо медицинского, безжалостного перечня повреждений. Без излишней детализации, доктор Вильямс, отчет ваш все же должен был прозвучать тягостно и устрашающе. Людям от вашего рассказа должно буквально становиться плохо, вы понимаете? Имея целью всячески затушевать подробности кончины Артура Рада, не стоит уповать на сухость, краткость, которые лишь разожгут воображение газетчика. Дав ему самому дорисовать картину, вы позволите разгуляться его фантазии. Зато естественное отвращение к жуткой физиологической прозе наверняка затормозит бойкое перо журналиста.

Декан озабоченно взглянул на каминные часы:

— Джентльмены, прошу простить. Хотел бы высказать лорду Пауэрскорту ряд более серьезных рекомендаций, но через четверть часа мне вести обряд святого причастия. Кончины, войны, бедствия, угрозы эпидемий не прервут, не нарушат порядка богослужений в нашем почти тысячелетнем храме. Тем более не станет тут помехой некий единичный смертный случай.

Декан удалился надеть подобающее облачение. Пауэрскорт поглядел ему вслед, не уверенный в своей готовности немедленно исполнять его директивы. Шеф полиции распрощался, торопясь к подчиненным. Доктор вновь поспешил на обследование тела, Пауэрскорт последовал за ним. В гостиной остался один епископ. Глаза его смотрели на огонь, губы медленно шевелились. Он еще долго так сидел. Снег за окном падал и падал.

Побелевшие улицы Комптона сплошь завалило рыхлыми сугробами. Энн Герберт, выйдя за покупками, пробиралась от мясника к бакалейщику, чтобы пополнить свои чайные запасы (Патрику особенно нравился сорт «Утренняя смесь-новинка»), когда с другой стороны улицы сквозь завесу летящих хлопьев послышался громкий возглас.

— Энн! Энн! — кричал кто-то оттуда. По-видимому, звали не ее, в публичном месте для всех она только «миссис Герберт». — Энн! — повторил голос уже совсем рядом. — Здравствуй, ну как ты в этой снежной каше? Давай помогу тебе нести чего-нибудь.

Снегопад, без сомнения, благотворно повлиял на манеры Патрика Батлера. Раньше желания ей помочь Энн Герберт за ним не замечала.

— Спасибо, Патрик, я прекрасно справлюсь сама, — сказала она, улыбнувшись молодому человеку. Он разрумянился и выглядел совсем юным, стоя здесь перед ней в новом костюме. Том самом костюме, который Энн на прошлой неделе выбрала в единственно приличном комптонском магазине готового платья. Патрик пожаловался, что насчет одежды он полный тупица.

— Энн, ты сейчас должна пойти со мной. Пойдем, это ужасно важно!

Приглашение к немедленному тайному бегству, вероятно, означало какие-то чрезвычайные обстоятельства.

— Куда пойдем, Патрик? Мне сейчас не до прогулок по этому снегу.

— Ко мне в офис. Я бы повел тебя в кафе, но там слишком много ушей. Мне надо тебе срочно такое — такое! — рассказать.

Однажды Энн посетила редакцию «Графтон Меркюри». Несмотря на приложенные накануне героические усилия Патрика Батлера, беспорядок там царил устрашающий. Вот в маленьком станционном кабинете ее отца все вещи были более-менее на своих местах и пыль вытиралась почти вовремя. Так что мужчин вообще-то можно приучить к аккуратности. Просто некоторые из них беззаботны как дети.

— Это ведь ненадолго, Патрик? — спросила Энн, пока они продвигались вдоль Северных ворот к штаб-квартире местного органа печати.

— Не очень, — уверил Патрик, взбудораженный необычайно даже для своего темперамента. — Так скользко, Энн. Может, ты возьмешь меня под руку?

— Не стоит, здесь не скользко.

Наблюдавшие прогулку молодой пары граждане Комптона с умилением взирали на горячо о чем-то говорившего Патрика Батлера и порой что-то коротко ему отвечавшую Энн Герберт. Наиболее романтичным наблюдателям слышались свадебные колокола вместе с пасхальным перезвоном.

— Думаю, у нас никого, — сказал Патрик, когда они с Энн одолевали последний марш крутой скрипучей лестницы. — Питер сейчас на холмах: пошел взглянуть, не подмочил ли снегопад овечью шерсть, а Джордж в суде.

Энн оглядела безнадежный хаос. И только собиралась спросить, почему бы не нанять человека для уборки, как Патрик, плотно затворив дверь, приглушенным голосом сообщил:

— В соборе ночью случилось что-то ужасное! Ты ничего не слышала?

— О чем, Патрик? Из моего окна все хорошо видно. Утром ходил довольно многочисленный полицейский патруль, но что тут необычного?

— Полиция кишит на всей церковной территории. В Певческие палаты вообще не пускают. Все втихомолку, заградительных постов нет, но только попытайся куда-то пройти, мигом невесть откуда выскочит констебль и от ворот поворот. А почему, из-за чего, не говорят. Сколько ни спрашивай, говорят одно — «имеется приказ».

— Боже мой! Может, трещина в стене и опасаются, что рухнет ветхое здание?

— За эти домики, Энн, беспокоиться не надо. Столетиями прочно стоят. Я где-то читал — эта обитель старейшая в Европе. Нет, я думаю, тут другое. Какой-нибудь невиданный кошмар. Помнишь этого Пауэрскорта, детектива? Ходит там всюду, вид очень сосредоточенный, опрашивает разных чудаков. И еще вот: с утра вдруг приглашение прийти в четыре, побеседовать с деканом. Что бы это значило?

— Ты ведь просил у декана статью, что-нибудь про средневековое аббатство? Наверно, разговор пойдет об этом.

— Да ни черта не про аббатство! Здесь иное. Я чувствую. Знаешь, вернусь-ка я к собору и погляжу хоть издали. Можно мне проводить тебя до дома через эти горы снега?

Энн благодарно кивнула. До бакалейной лавки она так и не добралась, не купила фунт любимого чая Патрика. Однако внутренний голос ей подсказывал, что чаепитие сегодня отменяется.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт почти весь день провел, обходя сам собор и множество прилегавших к нему построек. В другое время его бы очаровало великолепие старинного ансамбля, но не теперь. Паруса мощных контрфорсов и колоннады капелл, цветные витражи и скульптурные ангелы на хорах, крутые своды и резные арки — ничто не трогало, не вызывало интереса. Весь день он думал, есть ли связь между убийством Артура Рада и смертью Джона Юстаса. Конечно, оставалась вероятность самоубийства канцлера, с выстрелом из какого-нибудь допотопного оружия, разносящего голову и заставляющего срочно заколотить гроб. А если Юстаса убили, то несомненно из-за денег. Огромных денег. Пауэрскорт еще раз перебрал осаждавшие его смутные подозрения относительно миссис Августы Кокборн. Допустим, она подделала завещание — тот самый, в три минуты оформленный Мэтлоком документ, под которым подписался некто невероятно молчаливый. Допустим, она выждала полгода, чтобы юрист успел забыть странную процедуру. Допустим, она убила брата и заявила права на наследство, не ведая о наличии двух других завещаний. Однако зачем ей, наняв сыщика, самой добиваться подтверждения, что брат ее умер не своей смертью? Подделка документа при этом теряет всякий смысл.

Но если обе смерти в Комптоне как-то связаны, и связаны тем, что последовали вблизи прекрасного собора, безгрешного как укрывший его белый снег, чем объясняются эти убийства?

Пауэрскорт вошел в Зал капитула, отдельно стоящее здание, куда столетия назад сходились на свои собрания члены монашеского ордена. Он опустился на каменную скамью, и ему представилось, как некий бенедиктинец в грубой рясе вслух читает положенную по календарю главу из Библии: что-нибудь мрачное, ветхозаветное, эпизод тяжких страданий сынов Израиля по Книге Неемии или пророка Осии. Зачем кому-то убивать певчего, распевавшего псалмы за теплый угол?

Детектив встал и отправился в храм, где шла репетиция хора. От коллег покойного Артура Рада он узнал много любопытного. Например, о том, что певчие пятнадцатого века, отъявленные выпивохи, буяны и распутники, иной раз были объединены в столь могучие гильдии, что их боялись уволить или лишить пенсии. И о том, что деятели Реформации за полвека искоренили порочную практику прошлого. Зато относительно мотива убийства Артура Рада Пауэрскорт не узнал ничего. Выяснилось только, что в кухню Певческой столовой ведут четыре коридора, ни один их которых ночью не был заперт.

Что символизирует такая казнь на вертеле? Какой-то библейский образ? А может, это жуткая шутка, проделанная с уже мертвым телом? Задумчиво бродя по хорам, Пауэрскорт читал укрепленные на спинках скамей памятные почетные таблички со старинными именами. Тут значились не только особо отмеченные за их рвение монастырские служители храма, но и миряне, жители епархии, когда-то много сделавшие для возведения и процветания собора в Комптоне. Кто знает, вдруг разгадка где-то здесь. Имена эти завораживали: Грантхем Южный, Йетминстер Первый, барон Уинтерборн, Тейнтон Правящий, Хэрстборн, Бэрбедж, Фордингтон, Райслингтон…

Если бедняга певчий Рад был уже мертв, к чему все эти хлопоты с огнем? Кто-то один и задушил, и насадил на вертел, и очень долго, терпеливо поворачивал тело над горящим пламенем? Или убийца и терзавший труп — два разных человека?

Йетминстер Второй, Алтарный Брат Меньшой, Чардсток, Нетсербери Духовный… Имена, прозвища такие, будто призраки средневековья вышли из тьмы веков и заняли свои места на хорах. Гримстоун, Грантхем Северный, Куум, Хэрнхем, Чизнбери, Чут…

Был ли соборный канцлер Джон Юстас дружен с хористом Артуром Радом? А может, там давняя вражда, кровная месть?

Вилсдорф, Вудфорд, Раском, Лайм, Хэлсток, Бэдминстер, Радклиф… Никакой подсказки. Вдруг вспомнилось, что завтра возвращается в усадьбу Августа Кокборн. И только двое суток до повторного собрания, нового обсуждения завещаний у Оливера Дрейка. Имена с памятных табличек продолжали преследовать Пауэрскорта на всем обратном пути по церковному нефу и через обширную территорию собора. Перечень этих старинных имен казался неким кодом, который не удавалось разгадать. Шиптон, Нетсерэйвон, Гранит Апостольский, Гиленгхем Младший, Биминстер Второй…

8

Без четверти пять Энн Герберт уселась в маленькой гостиной своего углового домика под сенью храма. Дети ушли к соседям лепить с ребятами во дворе снеговика. Снегопад прекратился, но ветер продолжал мести вьюжную пыль. Энн размышляла, не позволить ли себе новый диван. У мальчиков сейчас, кажется, полное, даже с избытком обмундирование, чтобы вволю носиться сломя голову. Или просто сменить обивку на старом? Новый диван! Решимость тут нужна, как для штурма боевой крепости.

Поглядывая то и дело на входную дверь, Энн ждала появления отнюдь не сынишек. Патрика звали на беседу к декану к четырем, время она запомнила точно. Дом декана практически рядом. И декан — ей ли было не знать! — отличался изумительной оперативностью. Дело о передаче вдове преподобного Фрэнка Герберта права занимать этот дом (по правде говоря, домишко) было им решено минут за пять, не больше.

Пожалуй, надо снова вскипятить воду. Придет, а я ему сразу горячий, свежий любимый чай. Днем Энн все же успела купить фунт «Утренней смеси-новинки». На кухонных часах без пяти пять. Патрика нет и нет.

Трижды готовилась и трижды выливалась свежая заварка, пока не раздался стук в дверь. Двадцать минут шестого на пороге наконец появился бледный, измученный редактор «Графтон Меркюри». Что с ним? Не мог же он все это время беседовать с деканом.

— Патрик! — кинулась к нему Энн. — Ты в порядке? На тебе лица нет, ты, верно, нездоров. Может быть, лучше пойти домой и лечь?

Объяснять, что две арендуемые им на окраине обшарпанные комнатушки еще неуютнее, чем его офис, Патрику не хотелось.

— Секунду, Энн. Через секунду я приду в себя. Сейчас только присяду, передохну.

Конечно, он заболел. Серьезно заболел! Наверно, срочно нужен врач, наверно, даже надо отвезти его в больницу. За все месяцы их знакомства Энн ни разу не слышала от него о желании «передохнуть». Покой и Патрик — сочетание невероятное. Ей еще не встречалось человека с такой неугомонной натурой, с таким кипучим темпераментом.

— Отдохни, отдохни, Патрик. Потом расскажешь, что случилось.

Бессильно откинувшись на спинку дивана, он устало улыбнулся:

— Извини, Энн, сейчас все будет в норме.

— Хочешь ломтик бисквита? Может, капельку бренди? — и тут же вспомнились слова подруги, предупреждавшей о пороках пьяниц-журналистов.

Хороший глоток коньяка дал ему силы заговорить:

— Начну с самого начала. Кошмарная история, Энн.

Сев прямее, Патрик довольно живо расправился с куском бисквита.

— Ровно в четыре, как назначено, прихожу я к декану. Он мрачный и сам на себя не похож. Знаешь ведь, каким взглядом он встречает: давай, мол, поскорее говори и выметайся — других дел по горло. А тут ну ничего подобного.

Видимо, это снегопад так меняет людей, подумала Энн. Сначала Патрик, теперь вот декан. Того гляди, епископ начнет куплеты в трактирах распевать.

— Рассказ, Энн, будет довольно тяжелый. Дальше пойдут совсем страшные вещи. Ты мне скажи, если не сможешь слушать.

Энн согласно кивнула, хоть про себя была твердо уверена, что женщины выносливей мужчин. У женщин лишь одна слабость — тревога за детей. Но об этом они поспорят как-нибудь в другой раз.

— Сегодня под утро, около половины пятого, — Патрик сверился с записью в блокноте, — один из грузчиков нашел на кухне Певческой столовой мертвое тело. Оно принадлежало Артуру Раду, старшему среди хористов, певшему в соборе уже четвертый год. Этому покойному певчему не исполнилось и тридцати пяти…

Патрику показалось, что он читает собственное экстренное сообщение на страницах «Графтон Меркюри».

— Извини телеграфную сухость, Энн. У меня в голове уже газетный текст.

— Какое горе, — погрустнев, сказала Энн. — У бедняги остались жена и дети?

— Нет, он был одинок, — вновь сверившись с блокнотом, ответил Патрик. — Но это еще не все. Кто-то зачем-то насадил Рада на вертел и полночи обжаривал в кухонном очаге.

— Господи! — воскликнула Энн. Спрятав лицо в ладонях, она зашептала молитву. Хотелось тут же забыть, никогда не вспоминать услышанное.

— Ну и достаточно про этот ужас, — хлопнул себя по колену Патрик. — Декан сказал, что хочет полностью держать в курсе меня, моих читателей, но чтобы информация осталась только для «Графтон Меркюри». С ним там был симпатичный малый, доктор Вильямс. Парень общительный и разговорчивый. Показал мне свой рапорт медицинского осмотра, свидетельство о смерти, все такое. Ходили с ним в больничный морг, куда отвезли тело. Труп все еще в саже и копоти.

Патрик умолк. Подробности не вдохновляли.

— Знаешь, Энн, странная штука. Я мертвых никогда раньше не видел. Когда начинаешь репортером, частенько попадаются материалы об убийствах, пожарах, несчастных случаев. Но пишешь-то по рассказам очевидцев. Из суда или с футбольного матча мы, газетчики, сообщаем все, что сами высмотрели, разглядели. Одного нам воочию видеть не приходится — погибших. Тем более, — слегка запнулся он, — погибших оттого, что их проткнули вертелом и часами палили над огнем.

— Не надо, перестань, Патрик! Я больше не могу, мне сейчас плохо станет.

Патрик и сам вновь побледнел. Вспомнилась сцена в мертвецкой. Подробности того, что стало с глазами, кожей, волосами Артура Рада, во что превратились его голова, его лопнувший над огнем живот с обугленными внутренностями. Сотрется ли это когда-нибудь из памяти? Патрик поспешно глотнул еще бренди.

— Виноват, Энн. Прости, пожалуйста. И что мне давать завтра, в завтрашнем выпуске? Текст должен быть готов сегодня, крайний срок — к утру.

— А как ты собираешься писать? — спросила Энн, понимавшая, что Патрик обязан вернуться к работе, и новости, каковы бы они ни были, его хлеб.

— Проблема, понимаешь ли, — детали. Ну что за репортаж без четких, ярких подробностей? Мы, журналисты, призваны говорить всю правду, только правду и ничего, кроме правды.

— Ерунда! — отрезала Энн. — Не нужны никому детали такой смерти. Напиши, что он был задушен, и конец. Этого ужаса вполне достаточно, спаси нас Господи.

— Но мое дело — все говорить людям начистоту.

— Людям в наших краях, Патрик, не хочется читать про изжаренных певчих, откусывая первый тост за завтраком. Да и за ужином не хочется. И ни к чему им отвечать на вопросы детей, случайно прочитавших, что в кухне Певческой столовой всю ночь крутили над огнем человеческое тело. Люди тогда, может, и вовсе перестанут покупать твою газету. И что ты тогда будешь делать?

Решительность тирады поразила саму Энн, отнюдь не склонную к такого рода выступлениям. Должно быть, тоже эффект снегопада. Вот уж не думалось, что она станет указывать Патрику, чего желают, чего не желают его читатели. Кажется, редактору пора ей предложить штатное место — ну, не Главного цензора, но некого Верховного эксперта по части вкуса.

— Ты думаешь, Энн? Думаешь, детали так отпугнут читателей, что они даже газету не будут больше покупать?

— Я уверена.

— Хм!

Божество прессы, именуемое Объемом продаж, гневить не стоило. Патрик задумчиво сжевал еще ломтик бисквита.

— Ладно, — сказал он, — пойду высплюсь, а рано утром напишу.

— Откладывать не надо, Патрик, ты сам знаешь. Лучше бы написать сегодня вечером.

Молодой человек улыбнулся:

— Хорошо. Энн. Схожу в редакцию и сразу напишу. И не волнуйся, сообщу лишь то, что беднягу хориста нашли задушенным.

Вскарабкавшись чуть позже к себе в офис, Патрик Батлер нашел послание от своего очередного информатора, который служил в самой роскошной местной гостинице. Записка извещала о трех новых постояльцах — трех адвокатах, только что прибывших из Лондона.

— Так вы нашли его? — Миссис Августа Кокборн угрожающе занесла нож над завтраком, накрытым в столовой Ферфилд-парка.

— Кого? — спросил Пауэрскорт, с необычайной тщательностью намазывая маслом тост.

— Того, кто убил брата, — вонзила вилку в кусок рыбы сестра покойного канцлера.

— Должен признаться, миссис Кокборн, что я пока все-таки не уверен в убийстве мистера Юстаса. Возможно, он скончался в силу вполне естественных причин. Мое мнение окончательно еще не сложилось, — проговорил детектив, которому раздражение диктовало подчеркнуто церемонный тон.

— Это же доктор, явно это он! — воскликнула Августа, слегка подавившись при возгласе рыбьей косточкой. — Ему же гора денег по двум из завещаний. Вы опросили его, лорд Пауэрскорт?

— Мы говорили с ним, мадам, и в его версии событий я отметил ряд неких несоответствий. Однако у меня нет оснований подозревать его в чем-то преступном.

Пауэрскорт лукавил. Подозрения у него имелись. Пятьдесят тысяч — изрядный куш. Даже отдав тысяч пять помогавшему, послушно лгавшему дворецкому, доктор мог превосходно обеспечить себя до конца дней.

— Надо было мне обратиться в местную полицию, — брюзгливо заметила мадам. — Их допрос, вероятно, был бы гораздо эффективнее.

Пауэрскорт промолчал. Костлявая рыба, требуя от всех смертных особого внимания, принудила утихнуть даже миссис Кокборн. Впрочем, ненадолго. Успешно расправившись с рыбой, как с большинством своих врагов, она воинственно подняла голову.

— Та-ак! — сказала она, и на щеках ее загорелись красные пятна. — Пора, кажется, строго поговорить с поваром. Непонятно, почему в кухне даже не удосужились вынуть из рыбы кости. Хотя это сумел бы сделать любой дурак, любой кретин!

Ворча, она отпила пару глотков чая. Инцидент не улучшил ей настроения.

— И сколько еще, лорд Пауэрскорт, вы намерены оставаться в нашем доме, потребляя нашу провизию, пользуясь комфортом наших спален, греясь у наших роскошных каминов?

Пауэрскорта распекали, как вороватого лакея, но он уже был готов к этому.

— Миссис Кокборн, сожалею, что должен огорчить вас неким сообщением. В Комптоне снова умер человек. Один из соборных хористов был задушен на кухне Певческой столовой. Епископ попросил меня заняться этим делом.

— Опять убийство? — взвилась миссис Кокборн. — Новое убийство? Что-то вы, лорд Пауэрскорт, чересчур резво схватились за свеженькое дело, абсолютно ничего не выяснив по предыдущему. Не справились, не по способностям?

Пауэрскорт чувствовал, что роковая встреча с миссис Кокборн затмит в его воспоминаниях случай с поджариванием человека на вертеле, однако заставил себя сдержаться.

— Если позволите закончить, — продолжил он, — я собираюсь одновременно вести оба расследования. И я просил мистера Дрейка, как душеприказчика покойного владельца Ферфилд-парка, сохранить мне возможность пребывания в этом доме для дальнейших необходимых розысков. Я обещал мистеру Дрейку довести дело до полной ясности. И, полагаю, он сегодня же на совещании в его бюро обсудит ситуацию с вами, мадам.

Перспектива наследства явно ободрила Августу Кокборн.

— С Дрейком я все что надо выясню, — сказала она. — Но будьте уверены, Пауэрскорт, все ценные предметы в этом доме будут мной очень, очень аккуратно пересчитаны!

Декан читал свежий утренний выпуск «Графтон Меркюри». Репортаж в новостях он с удовольствием перечел даже трижды. Напечатали, разумеется, на видном месте, но сам текст отличался краткостью и простотой. Сообщалось, что старший из соборных хористов был обнаружен задушенным на кухне Певческой столовой. Далее следовали слова доброй памяти о покойном, в том числе фразы, лично продиктованные деканом Патрику Батлеру. Затем шло небольшое отступление об истории церковного хора и его роли в различных обрядах. В завершение говорилось, что по поручению шефа полиции расследование будет вести старший инспектор Йейтс. Никаких упоминаний о вертеле, о жарившемся на огне человеческом мясе. Декан от всей души поздравил себя с победой: удивительно пристойно, и лишь благодаря его вмешательству.

Епископ бился над проблемой оригинальности и достоверности эллинистического текста Евангелия от Иоанна. Кое-какие, с позволения сказать, ученые из Тюбингена (или Гейдельберга? никогда этих германских буквоедов не запомнишь) давали просто смехотворный анализ. Текстологические изыскания временно прервались, когда доставили газету с последними местными новостями. Епископу тут не с чем было себя поздравлять. Конечно, хорошо, что обошлось без деталей ужасной смерти певчего. Однако как же его призыв к честности, к полной правде — первейшему долгу подлинно христианской церкви? Епископ расстроился, разволновался. М-да, декан вновь пробил сильнее и точнее.

Энн Герберт терпеливо дожидалась газеты до полудня, в надежде, что Патрик забежит и занесет ей экземпляр. Не дождалась и, выйдя за покупками, сама купила свежий номер. Сначала реакция у нее была та же, что у декана, — она обрадовалась: новость звучала согласно ее желанию. Но затем она огорчилась, хотя и по иным причинам, нежели епископ. Энн представила, как обидно и как больно было Патрику лишить себя возможности честно, подробно описать этот кошмар. Ведь Патрик так гордился, что его газета способна все узнать и рассказать всю правду жителям Комптона. Энн даже довелось однажды слышать его пламенную речь о важности свободной прессы для общества и демократии. И вот он вынужден кое-что скрыть. Как он, наверно, мучается, бедный!

Таких огромных кожаных портфелей Пауэрскорт еще не видывал. Все три стояли на длинном столе в парадном зале «Дрейк и Компании», дожидаясь, когда их содержимое будет представлено собравшимся. В процессе официального знакомства с новыми гостями выяснилось, что черный портфель принадлежит адвокату Себастьяну Чайлдсу (бюро «Чайлдс, Гудман и Портер», Линкольнз-Инн-Филдс, Лондон), защищающему интересы миссис Августы Кокборн и соответственно имеющему счастье сидеть рядом с ней. Пурпурный портфель хранит бумаги адвоката Стэмфорда Джойса (бюро «Джойс, Хикс, Джойс и Джозефс», Ладгейт-Хилл, Лондон), сидящего справа от декана-заступника Комптонского собора и Комитета по делам церкви. Синим портфелем владеет адвокат Бенджамин Уолл (бюро «Уолл и сыновья», Бэдфорд-сквер, Лондон), ратующий за права Армии спасения. Пауэрскорту сразу увиделся отряд марширующих по улицам благотворителей-душеспасителей в армейской форме.

— Джентльмены, — обратился к приехавшим из столицы юристам Оливер Дрейк, — на состоявшемся ранее оглашении завещания, точнее, завещаний я предложил собравшимся проконсультироваться относительно документов или иных бумаг касательно наследования согласно воле покойного мистера Джона Уитни Юстаса, Ферфилд-парк, графство Графтон. Лично я, побывав в Лондоне, получил рекомендации совета при Суде лорда-канцлера, и мои выводы будут представлены вашему вниманию. Копии завещаний перед вами. Надеюсь, вы изучили все три варианта.

Ответом были энергичный кивок мистера Чайлдса, признательный поклон мистера Джойса и едва дернувшийся подбородок мистера Уолла. Законник Армии спасения показался Пауэрскорту не слишком учтивым.

— Во избежание возможной путаницы, — продолжал Дрейк, сопровождая речь легкими поворотами своей узкой, почти бестелесной фигуры, — я предлагаю обозначить составлявшиеся в разное время варианты завещательных текстов в порядке латинского алфавита. Самый ранний, назначающий меня душеприказчиком и передающий основную часть наследства Комптонскому собору, как завещание «А». Второй, более поздний вариант, практически целиком в пользу сестры мистера Юстаса, как завещание «В». Третий, хронологически последний, с основной долей капитала в пользу Армии спасения, как завещание «С».

Перья трех дорогих авторучек застрочили в приготовленных больших блокнотах. Столичные юристы бдительно следили за каждым словом комптонского поверенного. А Пауэрскорт неприязненно смотрел на них и опасался за симпатичного ему Дрейка: чуть ошибись — мигом проглотят.

— Суть моего заключения по данному делу, — перешел к главному Оливер Дрейк, — состоит в том, что наибольшее соответствие воле скончавшегося завещателя представляет завещание «А». В связи с чем предлагается утвердить названный документ в Центральной нотариальной регистратуре. Сторонники завещаний «В» и «С» имеют право оспорить эту юридическую акцию, подав свой протест в Центральную регистратуру, после чего тяжба будет рассматриваться Комиссией по спорам о наследовании, а затем разбираться в Административном департаменте Верховного суда.

— Превосходное решение, — откликнулся заступник Комптонского собора Стэмфорд Джойс, чье круглое лицо сияло такой гладью, будто никогда не знало ни единой щетинки. Низенький толстяк лет под сорок, он был одет в темный костюм с галстуком выпускника оксфордского Магдален-колледжа. — Мои клиенты охотно представят суду доказательства абсолютной недействительности завещаний «В» и «С».

— Отлично! — бросил Себастьян Чайлдс, рыцарь миссис Кокборн, пожилой юрист с копной седых волос и жирным двойным подбородком. — Мы настоятельно рекомендуем нашей клиентке подать протест и доказать незаконность завещаний «А» и «С».

— Что касается нас, — вступил защитник Армии спасения, молодой, с телосложением гребца или регбиста, адвокат Уолл, — то всем известно: преимущество последнего по времени завещательного документа над всеми более ранними является прочнейшим прецедентом английского права. Замечу, что в сегодняшних дебатах сей момент был совершенно проигнорирован, хотя именно он, без сомнения, станет опорным для решения суда. Мои клиенты, разумеется, добьются признания неправомочности и завещания «А», и завещания «В».

Пауэрскорт смотрел в окно. Снова шел снег, густо запорошивший дома и улицы, надевший на деревья пышные белые шапки. У церковных ворот, как часовые, стояли два снеговика. Гулявшая по соседней крыше птичья пара украсила белизну снежного ковра двойной узорной цепочкой своих следов. Детектив пытался вспомнить юридическую ситуацию одного давнего дела, где путаница с завещанием усугублялась глупостью семейства некого корифея охоты на лис из Сомерсета. Похоже, разбирательство протестов и жалоб по поводу завещаний Юстаса закончится нескоро, и еще долго никто не получит хотя бы пенс из его миллиона. Пока идет длинный, неспешный судебный процесс, счет в банке будет заморожен.

— Мои клиенты, — произнес Стэмфорд Джойс (команда «Комптонский собор»), — обладают возможностью неопровержимо доказать, что в составлении двух более поздних завещаний имело место принуждение или болезненное состояние психики мистера Джона Юстаса. Самые уважаемые персоны собора и всей епархии подтвердят, что канцлер неоднократно во всеуслышание заявлял, кому — а именно: столь дорогому для него собору в Комптоне — предназначается его наследство. Кроме того, конкретные пункты последней воли канцлера Юстаса зафиксированы в его обширной переписке с различными, весьма авторитетными духовными лицами.

Перед глазами Пауэрскорта возникла картина: декан, епископ, регент, архидиакон на свидетельской скамье в зале, где судья присуждает им победу. В каком же одеянии предстанут они в миг триумфа? Строгие черные костюмы? Сутаны? Пурпур? Может, даже жезл и митра?

— О, разумеется! — воинственно вступил молодой Уолл (команда «Армия спасения»). — Не подлежит сомнению, что почтенное духовенство охотно, с радостью даст какие угодно показания в погоне за миллионом фунтов. Но никакие заверения, устные или изложенные в письмах, не опровергнут того реального обстоятельства, что накануне смерти Джон Юстас изменил свою волю. Этот факт очевиден.

— Прошу прощения, господа, — взял слово Себастьян Чайлдс (команда «Августа Кокборн»). — Моя клиентка способна и готова доказать, что, будучи родной сестрой усопшего, значительно лучше его коллег, случайных спутников по месту службы, знала о планах и желаниях брата. Подобные прецеденты, с подтверждением преимущественных прав членов семьи, отлично известны в практике Канцлерского суда высшей инстанции. Достаточно вспомнить дело тысяча восемьсот девяносто четвертого года «Эплдор против Бейли» или же дело тысяча восемьсот девяносто девятого года «Смит против Крукса».

Пауэрскорт понял, что теперь орудия временно зачехлят. Не поторопился ли многоопытный Чайлдс обнаружить свои убийственные прецеденты? Хваткие парни из конторы «Уолл и сыновья» и крючкотворы из конторы «Джойс, Хикс, Джойс и Джозефс» успеют хорошенько разобраться в этих пудовых судебных делах.

— Прошу вас, джентльмены, — вмешался Оливер Дрейк. — Изложение подобных аргументов может занять у нас весь день, а то и всю неделю. — Он постоял, медленно оглядев участников схватки. — У меня предложение. Вы вправе, разумеется, его отвергнуть. Тем более что я не знаю, — повернулся он с легкой улыбкой к Себастьяну Чайлдсу, — найдутся ли тут прецеденты?

Прервав записи в блокнотах, адвокаты воззрились на оратора.

— Предложение, джентльмены, вот какое. Сумма ожидаемого наследства огромна. У завещания «А», на мой взгляд, гораздо лучшие перспективы для регистрации, однако не обойдется без решительных возражений других сторон. И раз уж дело столь сложное, я предлагаю некое неформальное соглашение: договориться о разделе наследуемой суммы на три равные части: треть — собору, треть — Армии спасения, треть — миссис Кокборн. По моим довольно тщательным расчетам, каждая доля, с небольшой цифровой погрешностью, составит восемьсот тысяч фунтов.

Поверенный сел. Красиво! — мысленно оценил Пауэрскорт. Изящно, точно. Просто соломоново решение. Вот вам и Оливер Дрейк, юрист из провинциального городка. Не побеждает никто, а выигрывают все. Но, послушав начавшиеся за столом переговоры адвокатов с их клиентами, детектив понял изъян этой великолепной идеи. Выигрывают все, все кроме адвокатов. План Дрейка означает, что уже не понадобится ни кляуз, ни хождений по комитетам и комиссиям, ни выступлений на судах разных инстанций, — словом, более никаких гонораров.

Кашлянув, первым начал решительный и дерзкий Уолл («Армия спасения»):

— Вариант интересный, очень интересный. Но вряд ли чувство нравственной ответственности позволит моим клиентам принять восемьсот тысяч фунтов, отказавшись от суммы, дающей возможность сделать намного больше для наших бездомных и обездоленных.

Насчет склонности мистера Уолла привечать бездомных и обездоленных Пауэрскорт сильно усомнился.

— Боюсь, мои клиенты, — слегка поклонился декану Стэмфорд Джойс, — также сочтут этот проект, сам по себе весьма и весьма привлекательный, не вполне отвечающим интересам как англиканской церкви и одного из важнейших ее звеньев, Комптонского собора, так и государства, озабоченного сохранением архитектурного наследия Британии.

Пауэрскорту уже не верилось, что Дрейк действительно рассчитывал на реальность своего плана. Скорее, он дал волю причудливому чувству юмора.

— Со своей стороны, — сказал Себастьян Чайлдс («Августа Кокборн»), — я постараюсь убедить мою клиентку не вступать в соглашение, которое лишит ее и все ее семейство законного полноценного наследства.

Теперь Оливер Дрейк, по крайней мере, имел право завершить деловую встречу. Сообщив, что займется официальным утверждением завещания «А», Дрейк предложил остальным, если угодно, готовить протесты. Три портфеля в сопровождении владельцев и их клиентов важно удалились.

— Ну и дельце, скажу я вам, — вздохнул Дрейк, собирая бумаги, и посмотрел на улицу. Двое вышедших адвокатов остановились и заспорили. Казалось, дело вот-вот дойдет до рукопашной. — Да, форум был не из приятных, — усмехнулся Дрейк. — Хотя одна деталь меня вознаградила сполна. Заметили, Пауэрскорт?

Детектив недоуменно покачал головой.

— Чертова баба эта Августа Кокборн — ни слова не промолвила! Ну кто бы мог поверить?

9

«Устав ордена святого Августина», «Устав ордена святого Бенедикта», «Подражание Христу» Фомы Кемпийского, «Размышления о Французской революции» Эдмонда Бэрка… Лорд Фрэнсис Пауэрскорт рылся на полках домашней библиотеки. Сестра покойного владельца Ферфилд-парка и ее адвокат укатили в Лондон плести дальнейшие интриги в борьбе за наследство. По версии миссис Кокборн, срочный отъезд объяснялся ее волнением о семействе, которое она не может оставить на весь период судебной тяжбы. Прощальное напутствие свидетельствовало, что запас ядовитых стрел у нее не иссяк:

— Меня чрезвычайно удивит, Пауэрскорт, если к моему возвращению вам повезет и вы все-таки узнаете, что же случилось с моим братом. Но в случае такой удачи уж непременно известите.

Оставшись на время хозяином усадьбы, детектив вызвал погостить здесь леди Люси с детьми. Приглашен был и Джонни Фицджеральд.

Пауэрскорт вытащил фолиант под заглавием «История Ферфилда». Из этого сочинения он узнал, что основание усадьбы относится ко временам Тюдоров, а большинство построек возведено в конце XVII века при неком Кросвэйте, военном министре и армейском казначее Уильяма III. Указывалось также на очарование французского стиля в архитектуре дома, с его парадным двором, крыльями низких флигелей и характерным для той эпохи потайным коридором… Что? Тайный ход? Откуда и куда? Где вход в него? Несмотря на поздний час, детектив ощутил прилив бодрости.

В книге упоминалось о ведущей в коридор небольшой двери рядом с камином в гостиной, однако рисунок интерьера не пояснял, где именно располагалось это помещение. Назначение комнат, следуя вкусам наследников Кросвэйта, за два столетия не раз менялось. Пауэрскорт нашел старинный план, без обозначения тайного коридора, но с четкой схемой цокольного этажа. Искомая гостиная находилась, решил детектив, как раз на месте нынешней библиотеки. А дверка, видимо, та самая, что в десяти шагах от него, слева, вплотную к камину.

Пауэрскорт с силой дернул дверь. Она не поддавалась. Заперта? Он попытался еще раз. Раздался жуткий скрип, и дверь медленно отворилась. Должно быть, давно не открывали. В нише оказалась вторая, железная дверца с почти незаметной маленькой круглой ручкой. Повернув ее, Пауэрскорт заглянул внутрь. Не видно ничего, кроме ведущих вниз ступенек.

Благоразумие призывало дождаться утра и спуститься с фонарем, но осторожностью Пауэрскорт не отличался никогда. С помощью пары громадных томов, на красных кожаных переплетах которых значилось «История графства Дорсет», он заклинил дверь, чтобы ненароком не захлопнулась. Проверил надежность крепежа и стал спускаться.

Поначалу все шло хорошо. Для первой дюжины ступенек проникавшего сверху света вполне хватало. Затем лестница резко свернула влево, приведя в узкий каменный коридор, — видимо, тайный ход наружу, в сад. Сплошь покрытые плесенью стены сочились сыростью. Где-то впереди, звонко ударяясь о камень, капала вода. Интересно, как тут насчет мышей и крыс? Эти животные Пауэрскорта не особенно тревожили; только бы не летучие мыши, чьи омерзительные стаи были памятны по годам, проведенным в Индии. Стало почти темно. Пробираться приходилось ощупью, правой рукой ведя по стене и пробуя дорогу носком ботинка. Возникло неприятное ощущение. А если проход тянется на сотни и сотни ярдов? Если в конце пути дверь или люк на прочном наружном запоре? Серая полумгла скоро сменится непроглядным мраком.

Пауэрскорт остановился. С потолка капала вода. Очень холодная вода и прямо ему на голову. Ну, не вернуться ли? Что-то мягко метнулось вдоль стены. Крысы, решил Пауэрскорт, крысы, напуганные человеческим вторжением. Стены совсем мокрые. Да и в ботинках уже хлюпает. Опять частая дробь капели. Ого! Здесь целый водопад. Пауэрскорт ускорил шаг, заставляя себя дышать ровно и глубоко. Паника — последнее дело. Неплохо бы сюда верного друга Джонни Фицджеральда. Все, уже ничего не видно. Какие-то шорохи, издалека какой-то странный стонущий звук. Не бродят ли по коридору призраки Ферфилда, слоняясь в мрачном подземелье и хищно поджидая случайного гостя из мира живых? Ощупывающая стену рука почувствовала нечто новое: грубая каменная кладка сменилась тесаной гладью. Это обнадежило.

Зато лестница чуть не доконала. При всем старании идти осторожно, ступеньку начавшегося марша он не заметил. Рухнул, успев только выкинуть вперед руки, чтобы не разбиться. Лодыжку, правда, уберечь не удалось. Привалившись к ступеням, полулежа в кромешной тьме, он выждал, когда боль слегка утихнет. Затем медленно-медленно поднялся. По осклизлым крутым ступенькам удобнее оказалось не идти, а ползти, хотя и так он дважды едва не сорвался. Внезапно на его голову обрушился страшный удар. Оглушенный Пауэрскорт замер. В ушах стоял звон. Несколько минут сыщик приходил в себя, лодыжку отчаянно ломило, голова гудела. Наконец до него дошло, что он ударился теменем о люк над головой. Подняв руки, Пауэрскорт изо всех сил толкнул крышку. Потянуло сквозняком. Карабкаясь наружу, детектив увидел барьеры каких-то низких деревянных стен. Лишь выбравшись, он понял, что очутился среди церковных скамей со спинками. Да он в домовой церкви Ферфилд-парка! Той самой, подле которой недавно хоронили Джона Юстаса. Сквозь окна сеялся слабый лунный свет, у стен смутно белели плиты мраморных надгробий, вырисовывались контуры кафедры священника. Пауэрскорт закрыл люк и — благо дверь церкви почему-то была открыта — вышел в сад. На вид ночного маленького погоста воображение уже не откликнулось, хотя здешние призраки наверняка оказались бы милее подземельных.

Всей грудью вдохнув свежий воздух, Пауэрскорт, прихрамывая, побрел к дому. Голова все еще кружилась. Возможно, Августа Кокборн была права, обличая его бездарность, и он действительно тянул, не хотел верить ее подозрениям лишь потому, что совершенно не понимал, как преступник проник в комнаты. По уверению дворецкого, наутро после смерти канцлера осмотревшего все дверные засовы и оконные щеколды, никто к ним не прикасался. Но теперь ясно, как убийца мог и войти и выйти, не оставив следов. Через церковь в подземный ход до библиотеки, а оттуда по лестнице прямо в спальню Юстаса. Только вот почему тело затем перенесли к доктору Блэкстафу? Почему не оставили здесь? Убийца связан с доктором? Дуэт доктора и дворецкого? Но какая же надобность убивать вдвоем? Каждый из них мог преспокойно, никем не замеченный, проделать это в одиночку.

Уже возле самого дома детектив заметил нечто неприятно удивившее. Окно библиотеки было темным. Когда он уходил, всего минут двадцать назад, свет там горел. Он и спуститься в подземный коридор смог только благодаря этому падавшему на лестницу свету из библиотечной комнаты. Не то окно? Вчера днем, стоя в саду, сыщик специально взял себе на заметку, куда выходят окна нижних помещений. Окно библиотеки — крайнее слева. Но даже если он ошибся (а это вряд ли), ни огонька во всем левом крыле.

Кто-нибудь видел, как он уходил? И погасил свет, чтобы напугать его, подать знак: уезжай-ка подобру-поздорову! Считают, стало быть, что он пройдется тайным коридором до церкви и тем же путем явится обратно. Церковка ведь обычно заперта. А дверь возле библиотечного камина, двойная дверь, ведущая в подземный ход? По-прежнему открыта? Или успели захлопнуть ловушку? Может, вернувшись в дом, снова подняться и взглянуть? Открыто или заперто — вопрос сверлил его мозг все время, пока он ковылял к подъезду. Хотя думать о том, что означала бы закрытая дверь в подземелье, было довольно муторно.

Внизу дворецкий проверял щеколды на окнах.

— Добрый вечер, Маккена, — подошел сбоку Пауэрскорт.

— Ой, боже! Вы так неожиданно тут, лорд. Я думал, вы уже ушли спать. А я вот хожу, гашу везде свет на ночь.

— Вы знаете о потайном проходе из библиотеки? — в упор спросил Пауэрскорт, сомневаясь, однако, что дворецкий способен хоть единый раз ответить честно. — Кто еще здесь об этом знает? Мне довелось сейчас случайно обнаружить подземный коридор.

— Лорд, я минуту назад погасил в библиотеке свет, ведь там никого не было. Не стоило бы вам спускаться в эту темень. И вы спросили, кто тут знает. Так все про это знают в наших краях. Когда в дом приходили или приезжали гостить дети, мистер Юстас всегда водил их вниз. Я б на их месте там с ума сошел от страха. Да уж им, видно, нравилось.

— Ну хорошо, Маккена. Поднимусь, возьму книгу, которую оставил в библиотеке.

Пауэрскорт пытался вспомнить, как долго в подземелье его сопровождал свет, сочившийся из библиотеки. Представилось: уставленная книжными стеллажами комната, распахнутая дверь в потайной коридор и где-то поблизости мрачный, замученный его допросами дворецкий. Вот карауливший Маккена заходит и тушит свет… да, железная дверка наверняка заперта. Сейчас будет возможность убедиться. Детектив быстро вошел в библиотеку и глянул влево от камина. Подпертая двумя громадными томами, дверь была в том же положении, в каком он ее оставил. Выход из подземелья никто не закрывал. Вспомнилась фраза: «Так все про это знают в наших краях».

— Угадай, кто меня пригласил на ланч в четверг? — спросил Патрик Батлер, едва переступив порог, вешая пальто и шляпу в прихожей у Энн Герберт.

— Декан? Епископ? Хотя наш епископ подобного шалопая на ланч не позовет, — улыбнулась Энн, заваривая чай.

— Не угадала, — улыбнулся в ответ Патрик. — Бери выше, кое-кто поважней.

— Да кто ж у нас важнее декана и епископа? — пожала плечами Энн, нарезая кекс.

— Пауэрскорт! — гордо объявил Патрик Батлер. — Лорд Фрэнсис Пауэрскорт имеет честь пригласить меня на ланч в «Королевскую голову», в четверг, в час дня.

— Зачем это ему, а, Патрик? Уж не подозревает ли он, что ты как-то замешан в убийстве? — озабоченно нахмурилась Энн.

— Я бы предположил, — сказал Патрик великосветским тоном, — что лорду Пауэрскорту понадобился мой интеллект. Знание местной обстановки, психологии и прочее.

— Ты ведь не сыщик, Патрик, ты, по-моему, редактор газеты. Будь ты на месте детектива, ну зачем тебе вдруг ланч с редактором?

— Не знаю, не знаю, — задумчиво протянул Патрик. — Мало ли зачем. Скажем, навести справки или поговорить о влиянии какой-либо публикации. Множество тем для обсуждения.

— Есть новости о бедном хористе, убитом в Певческой столовой? — спросила Энн, глядя на молодого человека и думая, как бы подвигнуть его на покупку новых рубашек. Воротнички износились до неприличия. Сейчас не стоит, ему не до того, но надо найти подходящую минуту и обязательно поговорить на эту тему.

— Насколько мне известно, новостей нет, — ответил Патрик, не подозревая о жестоком приговоре его рубашкам и воротничкам. — С утра перекинулся словом с одним полисменом, инспектором Йейтсом. Забавно он сказал, жаль — просил не печатать. «Вы посмотрите, говорит, на этих самых певчих, когда они поют. Каждый день в храме так голосят, что силой не заткнешь. А подойди, когда они на отдыхе? Рты на замок, и ни черта! Ни звука».

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт вновь совершил короткую прогулку по уже привычной трассе между Ферфилд-парком и владениями доктора Блэкстафа. Только на этот раз он дошагал до самого крыльца своего сельского соседа и вошел в дом, чтобы увидеться с радушным доктором в его гостиной, среди впечатляющей коллекции образов медицины.

— Скажите, доктор, вам известно насчет потайного прохода из библиотеки в церковь Ферфилд-парка?

Хотелось проверить утверждение дворецкого «все знают в наших краях».

— О да, — сказал доктор, — у нас об этом практически всем известно. А как узнали вы?

— Случайно обнаружил прошлым вечером. — Пауэрскорт с благодарной улыбкой взял стаканчик виски. — И очень заинтересовался, так как отсюда следует, что любой посторонний мог ночью незаметно пробраться в дом. Из сада через церковный люк подземным коридором прямо в библиотеку. Вы согласны?

— Вполне возможно, допускаю. Ваш интерес обусловлен чем-то конкретным?

— Подозрением нанявшей меня миссис Кокборн. Ей кажется, что смерть брата была насильственной. До сих пор я воспринимал ее тревогу весьма скептически, ибо в убийцу из числа домашних слуг не верил и знал о прочно запертых дверях и окнах. Теперь иначе. От библиотеки до спальни мистера Юстаса, как вы хорошо помните, лишь несколько ступенек по задней лестнице.

Пауэрскорт сделал паузу и пристально посмотрел в глаза сидевшему напротив Блэкстафу.

— Вы меня понимаете, доктор?

— Прекрасно понимаю. Только не вижу, какое отношение это имеет к смерти Джона Юстаса. Он, я вам говорил, скончался здесь, у меня.

— Но убить канцлера могли в собственном доме, а затем кто-нибудь из слуг, тот же дворецкий, мог принести его мертвое тело сюда. Разве такой вариант невозможен?

Доктор Блэкстаф улыбнулся.

— Профессия медика, мой друг, — сказал он, — приучает рассматривать всевозможные интерпретации того или иного случая. Я полагаю, вы с большой долей вероятности могли бы предположить, что покойную королеву Викторию убили агенты вражеских держав. Но относительно кончины Джона Юстаса я по-прежнему заявляю: он умер здесь, вот в этом самом доме.

Пауэрскорт изменил тактику.

— Вы слышали, доктор, о гибели хориста Артура Рада, которого задушили на кухне Певческой столовой?

Блэкстаф кивнул.

— И обсудили это, разумеется, с вашим коллегой, осматривавшим труп доктором Вильямсом?

Можно было не сомневаться, что уважаемые эскулапы перебрали все подробности жуткой кончины певчего. Медики осторожны и деликатны, беседуя с пациентами и прочими непосвященными, а друг с другом они болтливы так же, как адвокаты в своей компании.

Реплика Блэкстафа разочаровала:

— Мы с Грегори Вильямсом на этой неделе еще не встречались, я увижу его только в субботу, на вечере у епископа.

Любопытно, невольно задумался Пауэрскорт, чем развлекают на епископских вечеринках? Экзаменуют на знание имен пророков в Ветхом Завете? Или спрашивают, какая казнь египетская состоялась раньше: «смерть всех первенцев» либо «нашествие саранчи»? Детектив отогнал посторонние мысли.

— Хочу открыть вам, доктор, тщательно охраняемый секрет. В газете была не вся правда. — Пауэрскорт помолчал. — Беднягу нашли обугленным в кухонном очаге. Сначала его убили. Затем тело насадили на длинный железный вертел. Потом разожгли большой огонь и усердно, неустанно поворачивая над пламенем, жарили часов пять-шесть. Жарили, как быка или оленя. Не вам объяснять, что стало с его плотью.

— Ужас, нечто уму непостижимое, — произнес доктор. Даже он, медик, побледнел. — Но почему вы сочли нужным поставить меня в известность?

Пауэрскорт нахмурился.

— Что ж, буду с вами абсолютно откровенен. Видите ли, доктор, между вашим описанием событий той ночи, когда умер Джон Юстас, и тем, что излагает дворецкий Маккена, есть некоторые несоответствия.

О сути расхождений Пауэрскорт умолчал, дабы ловкие рассказчики не поспешили подправить свои сюжеты. Блэкстаф порывался что-то сказать, но детектив протестующе поднял руку:

— Послушайте меня, доктор. И, прошу вас, примите во внимание специфику моего ремесла, требующего учитывать худшие стороны человеческой натуры. Ну, предположим на секунду, попытайтесь это представить, что подозрения моей нанимательницы справедливы, что брат ее и в самом деле был убит. Теперь у нас еще одна смерть. Причем во втором случае очевидно убийство, даже скорее казнь, давшая волю самым мрачным, если не безумным, страстям палача. А если обе смерти как-то связаны, если в основе убийства канцлера Юстаса и певчего Артура Рада некий общий мотив? Тогда впереди новые жертвы — тела, которые вдруг обнаружат распятыми на кресте посреди церковного двора или повешенными на цепи под куполом собора. Я говорю это вам, доктор Блэкстаф, потому что всякий владеющий какой-то полезной для следствия информацией обязан немедленно ее представить. Я говорю это вам, доктор Блэкстаф, потому что всякий владеющий подобной информацией, но хранящий молчание, способствует очередному страшному убийству или даже серии новых убийств. Добавлю, что человек, передавший сведения лично мне, может быть совершенно уверен в конфиденциальности своего сообщения.

Закончив пылкую речь, Пауэрскорт тихо спросил:

— Вам ничего не хочется мне рассказать, доктор Блэкстаф?

Доктор приоткрыл рот, губы его дрогнули… Пауэрскорт потом почти не сомневался в тогдашнем намерении Блэкстафа все выложить. Однако, поколебавшись, доктор крепко сжал губы. Он встал, подошел к буфету и вернулся с графином виски.

— Позвольте вновь наполнить ваш стакан, Пауэрскорт. Уверяю вас, относительно кончины Джона Юстаса я сообщил все и добавить мне больше нечего. Что же касается неких несоответствий моего рассказа изложению дворецкого, то странным было бы скорее их отсутствие. Большинству людей очень сложно в точности припомнить все детали. Среди моих пациентов многие — и, поверьте, отнюдь не только персоны преклонных лет — забывают половину медицинских рекомендаций, еще не выйдя за порог моего врачебного кабинета. Хотел бы я быть для них более полезным.

Чего только люди не придумали для катанья с горы! Сани, салазки, тобогганы — с рулевыми тросами и без них, одноместные, двухместные, даже такие, куда легко поместятся и четверо. Снег, шедший всю ночь и превративший большой холм напротив Ферфилд-парка в огромную белую гору, заставил детишек Пауэрскорта почувствовать себя как в раю. Кучер Джеймс Белл с утра достал Оливии и Томасу предварительно приведенные в порядок санки, а еще он придумал привязать к росшему наверху могучему дубу длинный канат, который помогал бы скатившимся с горы ребятам взбираться обратно. Кроме того, Белл организовал строительство снежной стены вокруг красовавшейся на полпути к вершине статуи Нептуна, чтобы предохранить санки от удара о каменный пьедестал, а ездоков от повреждений.

Пауэрскорт и леди Люси стояли на холме. Дома скрылись внизу. Лишь изгиб вьющейся дороги указывал путь к жилью, которое едва угадывалось по смутным очертаниям крыш.

— Никогда не понимал, почему люди не селились здесь, — сказал Пауэрскорт, растирая и отогревая ладони жены. — Какой пейзаж, какой простор!

В этот солнечный день с вершины заснеженного холма открывался вид на много миль вокруг.

— Возможно, потому, что здесь ужасный ветер, — заметила леди Люси, беря мужа под руку. — Знаешь, давай спустимся и посмотрим, как дети. Не дай Бог, перевернутся, ушибутся.

— Хэй-хо! Ату его! — раздался снизу крик. Ловко миновав статую Нептуна, гонщик Джонни Фицджеральд молнией несся к огромному снеговику ярдах в ста от главного усадебного дома.

— А ты не хочешь прокатиться? — поежившись, спросила леди Люси.

— Не знаю, — мрачно вздохнул ее супруг. — Томас сегодня спрашивал меня, не слишком ли тяжко промчаться на санях в мои немолодые годы. Сто лет не съезжал с гор.

Пауэрскорт увидел детей и залюбовался ими. Они были такие разные. Томас, старший, правил своими санками очень серьезно, лавируя и гася скорость на опасных поворотах. Лишь разок мальчик не удержался, свалился в сугроб. Зато Оливия не осторожничала: отряхнувшись, снова карабкалась наверх, плюхалась в санки и неслась по снежной круче, громко пища от восторга. Отцу так и слышалось, как маленькая гонщица шепчет себе: «Быстрей! Быстрей!»

На холм после очередного рейса взобрался Джонни Фицджеральд.

— Вот это гонки, Фрэнсис! Думал, что врежусь в чертова снеговика!

— Джонни, ты мог бы кое-что для меня сделать? Речь идет об одном покойнике.

— Могильный склеп? Вскрыть для тебя гробницу на комптонском кладбище?

Пауэрскорт улыбнулся другу:

— Нет, грабить могилы я не предлагаю, хотя это наверняка весьма выгодное и перспективное занятие.

Как бы заглянуть в накрепко заколоченный гроб канцлера Юстаса — вот о чем думал сэр Фрэнсис. Но поскольку здешний коронер[14] приходился родным братом доктору Блэкстафу, ждать помощи от этого официального лица не приходилось. Тем более что хорошо известный Пауэрскорту, принятый в 1857 году «Указ о погребении» требовал личного разрешения министра внутренних дел на эксгумацию.

— Нужно, чтобы ты, Джонни, свел знакомство с парнями из здешней похоронной фирмы. С теми, кто забирает трупы, переносит их, ну и так далее.

— И почему мне вечно поручают этакую славную работенку? — вздохнул Джонни. — Нельзя ли чего-нибудь повеселее, чем брудершафт с ребятами из морга? Подраться, например, с командой местной скотобойни?

— Ты справишься, я на тебя надеюсь, Джонни, — сказал Пауэрскорт, краем глаза заметив, что осмотрительный Томас, расхрабрившись, единым духом пронесся по всей трассе и победно вскинул кулачок. — На днях к ним поступил труп Артура Рада, изжаренного певчего; думаю, ты услышишь о нем немало интересного. Быть может, тебе заодно расскажут и о теле столь спешно запечатанного Джона Юстаса — эти сведения, собственно, наша главная цель.

— Ладно, Фрэнсис, задание принято. Только скачусь с горы еще разок-другой. Как я догадываюсь, ты уже разведал, где мастера гробовых дел утоляют жажду, запаковав своих клиентов?

— Полагаю, вечером ты непременно найдешь их неподалеку от места службы, возле стойки «Герба каменщиков», — рассмеялся Пауэрскорт. — Кстати, там превосходное местное пиво.

Джонни укатил. К Пауэрскорту поднялась целая депутация: тащившие свои салазки дети и леди Люси, которая, пряча улыбку, тянула более вместительный санный экипаж.

— Папа! — серьезно обратился Томас.

— Слушаю тебя, — отозвался отец.

— Надо бы и тебе съехать, а то ты только стоишь, разговариваешь с Джонни. Мама привезла тебе отличные сани.

— Будет так весело, — поддержала брата Оливия. — Папочка всех обгонит!

— Ну, я не уверен, — сказал Пауэрскорт, глядя на два разрумянившиеся личика. — Наверно, я даже не решусь. У нас в Ирландии во времена моего детства снег выпадал очень редко.

Томас подозрительно поглядел на отца:

— Неправда, папа. В Ирландии много снега.

— Там много-много снега, — поддакнула Оливия, по правде говоря, не имевшая никакого понятия об Ирландии.

— К тому же, — отступил Пауэрскорт на второй оборонительный рубеж, — я слишком старый. Разве вы не заметили на конюшне табличку с надписью о том, что людям старше тридцати садиться в сани запрещается?

— Нет, ты выдумываешь! — задиристо насупился Томас.

— Папочка, ты совсем еще не старый, — утешила отца Оливия, — тебе же только шестьдесят пять лет. — Малышка еще путалась в двузначных цифрах.

— Хорошо, уговорили. Сдаюсь, Люси. — Пауэрскорт подождал, пока все семейство займет наблюдательную позицию, и взял в руки санный рулевой трос. — Мой долг вас обеспечить. Завещание в левом нижнем ящике моего стола на Маркем-сквер.

Тем же днем, после обеда рабочие, трудившиеся под полами храма в старинной крипте, наткнулись на мертвеца. Поскольку руководившие реставрацией архивариус и архитектор решили, что этой подземной монастырской часовне полагалось быть несколько шире, бригада стала разбирать восточную стену, и под одной из сдвинутых плит обнаружилась могильная камера. Оттуда извлекли подгнивший гроб, за которым скрывался небольшой ящик. Все было в пыли и плесени.

— Опять чертов гроб, — с досадой бросил бригадир рабочих Уильям Беннет. — Уже шестой за последние десять лет. Вот теперь пускай архивариус думает, что с этим делать. И ящик ему отнесу. Может, там спрятаны сокровища.

10

— Суп, — улыбнулся Пауэрскорт официантке, — пожалуйста, суп, затем жаркое из ягненка. И немного вина? Как вы на это смотрите, мистер Батлер?

Детектив и журналист сидели за угловым столиком в обеденном зале «Королевской головы». Снег на лужайке за окном начал подтаивать; у кустов шустро копошилась стайка воробьев.

— Вполне положительно, — ответил Патрик Батлер, вырастая в собственных глазах. Редакторам больших газет, авторам журналистских бестселлеров, частенько доводится посидеть в непринужденной обстановке с разными знаменитостями. Пауэрскорт уже успел дружески поведать Патрику кое-какие интересные детали своих прежних дел, а также не скрыл того, что приглашен епископом расследовать убийство Артура Рада.

Сейчас детектив просматривал карту вин, внутренне слегка содрогаясь от предложений «Королевской головы». Джонни Фицджеральд ничего бы тут не одобрил. Достаточно безопасный напиток обнаружился в самом низу страницы.

— «Нюи Сен-Жорж», пожалуй, — вновь улыбнулся Пауэрскорт официантке, — согреет нас в такой денек.

Мистер Батлер, — обратился он к своему визави, — я чрезвычайно нуждаюсь в вашей помощи. — (Польстить никогда не вредно.) — Здесь, в Комптоне, я посторонний, а человек вашей профессии и с вашим положением, несомненно, в курсе всего.

— Признаюсь, лорд Пауэрскорт, — трепетно откликнулся редактор, — я сам здесь не очень давно, всего месяцев девять. Но буду счастлив оказать любую помощь, какую сумею.

На столе появились две огромные тарелки деревенского овощного супа — фирменного блюда «Королевской головы». Посередине, в распоряжение обоих собеседников, была поставлена бутылка красного вина.

— Хотелось бы расспросить вас о соборе. Какие-нибудь страшные секреты высшего духовенства? Роковые тайны? Что-нибудь вроде дотянувшейся до наших дней многовековой распри по поводу литургического облачения?

Патрик Батлер живо расправился с супом.

— Насчет собора всех занимает лишь одна неразрешимая загадка, лорд Пауэрскорт.

— О! Что же это? — спросил детектив, потянувшись наполнить бокал молодого человека.

— Куда по четвергам ездит наш архидиакон, — рассмеялся Патрик. — Простите, что сплетничаю, но комптонцы давно судачат об этом, сие — главная тема местных остряков. Каждый четверг архидиакон, мистер Бомонт, садится на самый ранний поезд и едет, по его словам, в дальние уголки епархии. Только никто его там не встречал. К вечерне он непременно возвращается.

— И каково же, — поинтересовался Пауэрскорт, с наслаждением съев кусочек ягненка под мятным соусом, — мнение комптонцев на сей счет?

— Вы знаете, лорд Пауэрскорт, как любят потолковать и позлословить в крохотных городках. Наименее популярна версия, что архидиакону, видно, денег не хватает, так он по совместительству разок в неделю ездит преподавать древнееврейский или греческий каким-то школярам. Чаще болтают, что у него завелась замужняя подружка, которую он навещает по четвергам. Самый непристойный — и, разумеется, ни на чем не основанный — слух, что архидиакон регулярно ездит в Эксетер к проституткам.

Патрик отпил еще глоток «Нюи Сен-Жорж». За окном одна из официанток разбрасывала по земле крошки хлеба, над ней вилась целая туча воробьев.

— Извините, лорд Пауэрскорт, за абсолютно бесполезные сведения. Больше нет ничего, что бы открыто не обсуждалось на страницах «Графтон Меркюри». — Патрик прервался, разрезая громадную жареную картофелину. — Вы спрашиваете насчет распрей, кровавых богословских диспутов. Других соборов я не знаю, не могу судить, насколько здешняя ситуация типична. Существуют явные трения между деканом и епископом, но это ведь естественно, когда один прирожденный начальник, администратор, а другой занят исключительно наукой.

Пауэрскорт оценил справедливость вывода. Патрик Батлер начинал ему нравиться.

— Вряд ли, — продолжал журналист, — в соборном поселении идет какая-то свирепая вендетта. Хотя народ там любопытный. У меня, лорд Пауэрскорт, имеются в соборе кое-какие приятели, люди они своеобразные, живут лишь интересами своего особого мирка. Может, действительно им, приближенным Господа, и подобает держаться исключительно своей компанией.

— Напоминает армейский уклад, — заметил Пауэрскорт, — все внутри полка, только среди своих. Правда, военные более озабочены истреблением людей на этом свете, нежели спасением их душ на том. Но неужели, помимо таинственных еженедельных отлучек архидиакона, священнослужителей не тревожит, например, причина убийства их коллеги Артура Рада? Лично я подозреваю, что мотивом было ревнивое мщение.

— Вам, лорд Пауэрскорт, обстоятельства этой смерти известны целиком? Во всех деталях? — сделал акцент на последней фразе Патрик Батлер.

О состоявшемся по приглашению доктора личном визите журналиста в морг Пауэрскорт (собственно говоря, инициатор этого похода) был, разумеется, прекрасно осведомлен.

— Да, как это ужасно, — печально кивнул он. — Меня, признаться, удивило отсутствие подробностей в вашей газете.

— Хотел, хотел все сообщить, — вздохнул Патрик, — но вдруг представил, как это угнетающе подействует на публику, особенно ее женскую часть. Тем более что среди постоянных читателей «Графтон Меркюри» женщин не меньше, чем мужчин. От таких тошнотворных ужасов, того гляди, вообще перестанут газету покупать. Пощадил, так сказать, в собственных интересах.

Явилось главное блюдо. На огромной тележке подкатили разнообразный десерт: гигантские яблочные торты, маскирующиеся под нежный сливочно-земляничный бисквит чудовищные сооружения из теста, фруктов и жирного крема, а также груды лимонных меренг. Патрик выбрал себе торт для Голиафа, Пауэрскорт предпочел обойтись маленьким лимонным безе для Давида[15].

— Вернемся к загадкам, волнующим служителей храма, мистер Батлер. Что ж, деканы и архидиаконы столь же, прошу прощения, подвержены увлечению чужими женами, как мирской люд.

— Наверное. Я как-то не задумывался, — пожал плечами редактор. — Я привык вначале увидеть, потом поразмыслить. У меня из головы не идет смерть бедняги певчего. Его убийство никого из коллег покойника совершенно не тревожит, а может, просто мне не говорят. Хотя это ведь странно, лорд Пауэрскорт. И, мне кажется, женщины и любовные страсти, главная причина всех бед, здесь не замешаны. В соборе насчет женщин, как в монастыре. Жен нет ни у кого: ни у епископа, ни у декана, ни у регента, ни у покойного канцлера Юстаса. По-моему, и никто из духовных хористов не был женат, с их средствами семейством не обзаведешься. Ну, экономки — это-то конечно, но женушки — исключено.

— Полагаю, высокое англиканство[16] женитьбу не приветствует.

— Высокое, широкое, узкое, мелкое, глубокое, — беспечно махнул рукой Батлер, — комптонцам мало дела до таких религиозных тонкостей. Упомяните тут насчет «высоких англиканцев», местные жители решат, что вы им говорите про высокорослых клириков. А знаете, лорд Пауэрскорт, — вино заметно развязало язык журналиста, — в этом самом соборе лет триста назад случилась потрясающая любовная история.

— Достойная украсить страницы «Графтон Меркюри»? — слегка поддразнивая, спросил детектив.

— Как только будет подходящий момент, найду повод и напечатаю на первой полосе! — решительно заявил редактор. — Вот вы послушайте. Служил здесь в тысяча пятьсот девяносто втором году один хормейстер-органист, который завел бурный роман с женой декана. Приходит он как-то к вечерне, проводит свою вступительную часть обряда, а через несколько минут шмыг через западную дверь и прямиком в дом декана. У него был под рясой нож, он хотел декана прикончить. Только декан, парень проворный, удрал, заперся в спальне наверху. Потерпев неудачу, хормейстер возвращается к органу и, как положено, звучит финальный псалом. Затем преступник скрылся; нашли его позднее в Вустере, он там тоже пристроился хором руководить.

— Надеюсь, — улыбнулся Пауэрскорт, — драма произошла не в четверг, любимый день архидиакона?

Патрик Батлер отрицательно мотнул головой. В зале «Королевской головы» уже никого, кроме них, не осталось. Солнце за окном клонилось к горизонту.

— Могу я, мистер Батлер, попросить вас об одном одолжении?

— Конечно! — кивнул редактор. — И пожалуйста, обращайтесь ко мне просто Патрик. Меня все в городе так называют.

— Благодарю вас, — сказал Пауэрскорт. — Хотелось бы полистать выпуски вашей газеты за последний год. Почувствовать местную атмосферу.

— Конечно! — вновь кивнул редактор и тут же ужаснулся, представив слой мусора на полу, дикие горы бумаг на столах. — Только у нас, лорд Пауэрскорт, понимаете ли, как-то не совсем…

Детектив решил было, что не хватает каких-то номеров, но затем вспомнил свой визит в редакцию одной из лондонских вечерних газет: на полках и столах там творилось нечто неописуемое.

— Если вас, Патрик, смущает не совсем образцовый порядок в вашем офисе, пожалуйста, не беспокойтесь. Мне недавно довелось полгода квартировать в Южной Африке с милейшим, на редкость интеллигентным младшим лейтенантом, истинным гением беспорядка. У него все вещи, включая амуницию, обычно валялись на полу. Сослуживцы именовали его жилища «храмами хаоса».

Патрик Батлер засмеялся.

— Так далеко я не зашел, лорд Пауэрскорт. А можно задать вам вопрос?

— О, разумеется, — улыбнулся детектив, внутренне насторожившись.

— Сейчас, я знаю, вы расследуете смерть хориста. Но вы же приехали раньше, вы ведь присутствовали на похоронах канцлера Юстаса?

«Внимание, осторожно!» — скомандовал себе Пауэрскорт. Патрику Батлеру незачем знать про подозрения относительно кончины Джона Юстаса.

— Да, я был на траурной церемонии. Сестра покойного, миссис Августа Кокборн, попросила приехать, дать ей кое-какие советы насчет завещания. Каверзная штука, эти бумаги о правах наследников.

— Так в самой смерти канцлера ничего подозрительного?

— Ничего, слава Богу, — беззаботно бросил сыщик. — Так когда было бы удобно навестить вас и просмотреть газеты?

— Завтра днем, если вас устроит, лорд Пауэрскорт. А можно упомянуть в новостях, что вы расследуете убийство Артура Рада?

— Вам — можно, — доверительно улыбнувшись, сказал Пауэрскорт. — Хотя я не предполагаю обнаружить в этом деле какую-либо связь с таинственными четвергами архидиакона. Тут все значительно серьезней.

Патрик Батлер покидал ресторан, ликуя и торжествуя. Приезд едва ли не лучшего британского детектива в Комптон — какой материал! «Лондонская ищейка берет след комптонского киллера»… Пожалуй, такая удача перекроет досадную немоту о деталях смерти хориста. Патрик взглянул на часы: без нескольких минут четыре. Если заставить себя шагать медленно (ох, тяжкая задача для его натуры!), то на чай к Энн Герберт заявишься как раз с боем колокольных курантов.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт ланчем остался очень доволен. Удалось добиться своего: в новостях «Графтон Меркюри» мелькнет, что он занимается убийством певчего. Надо надеяться, убийца это прочтет. Пауэрскорт почувствовал себя этаким матадором-пикадором на корриде в Испании. Сейчас мы раззадорим быка. Вот сэр Фраэнсис выезжает на жаркую арену Мадрида или Барселоны всадником в коротком алом плаще. Под ногами чистый песок — скоро его зальет кровь испустившего последний вздох животного, а может — самого тореадора. С трибун несется хриплый рев. Пикадор Пауэрскорт дразнит могучего быка, ловко уклоняясь от огромных рогов, пронзающих знойный воздух. Бык атакует. В решающий момент появляется матадор… Детектив, правда, не герой корриды, но у него та же задача: расшевелить, вывести на себя противника. Пусть только комптонский убийца начнет действовать, а там, быть может, это чудовище ошибется.

Леди Люси ждала мужа у главного входа в собор. Высокий фронтон по праву слыл одним из величайших средневековых скульптурных ансамблей. Когда-то фигурами, изваянными из местного известняка, были заполнены сотни и сотни ниш. Теперь — после эпохи Реформации и долгой гражданской войны, когда во имя пуританских принципов идолы католиков нещадно крушились солдатами армии Оливера Кромвеля, — статуй осталось меньше половины. Фронтон развернулся зримым монументальным словарем христианского вероучения. Над входом двенадцать апостолов с особо выделенной группой четырех евангелистов. Направо от входной арки сцены Ветхого Завета, налево — Нового. Выше, по чину соответственно заслугам перед верой, ряды святых и епископов. Еще выше композиция «Воскресения», чтобы взирающие снизу паломники могли наглядно ощутить путь сквозь пространство и время, от земного к вечному. И небеса над венчающей фронтон фигурой возносящегося Христа, как райское блаженство за пределами каменной тверди.

Скользящий по скульптурному фронтону взгляд Пауэрскорта вдруг замер. Что, если опустевшие ниши нынче «украшают» останки двух без вести пропавших комптонских певчих? Обмазали тела в сутанах мелом или алебастром, после чего установили вместо поверженных святых? Впрочем, от этой смелой догадки все-таки пришлось отказаться ввиду технической сложности подобной операции и невозможности провести ее незаметно.

— Люси, — сказал Пауэрскорт, взяв жену за руку, — у меня был прекрасный ланч, но, согрешив чревоугодием, необходимо омыть душу умилением святой вечерни.

Войдя, они пошли по правому боковому нефу. Со стен смотрели изображения старинных епископов. Под плитами покоились местные феодалы. Пауэрскорт остановился в капелле щедрого дарителя Роберта, лорда Уолбека, лежащего на каменном саркофаге с огромным каменным мечом. Этот лорд, как рассказывал декан, выстроил здесь в свое время специальный приют для монахов, коим завещалось вечно служить мессы за упокой его души. Здание приюта стоит до сих пор. Детективу представилось, как бы все было, не случись переворота Реформации. Наверное, и в 1901 году монахи ежедневно дружной вереницей тянулись бы через церковный двор в эту соборную капеллу помолиться за лорда-благодетеля. Или уже закончились бы денежки? Сколько надо было оставить, дабы заупокойные мессы продолжались по сей день? Держал ли лорд в уме точную дату Второго пришествия, рассчитав сумму, достаточную до рокового срока, но не более?

Леди Люси потянула мужа присесть на скамью в глубине хоров. Внизу из паствы находились лишь две согбенные престарелые дамы, которым трудновато было подняться наверх.

«Смири сердце свое, обнажи душу и откройся Господу, владыке милостивому и милосердному…»Со словами зазвучавшего псалма у Пауэрскорта мелькнуло видение огня, сжигавшего тело Артура Рада. Службу вел еще незнакомый Пауэрскорту молодой каноник, говоривший с легким валлийским акцентом. Декан начальственно наблюдал. Кресло епископа пустовало. Хор продолжал петь. Детектив заметил, что его место отмечено старинной памятной табличкой, запечатлевшей прозаическое имя «Билтон». Люси, как подобает, досталось нечто более романтичное: на спинке ее сиденья значилось «Алтарный Брат Меньшой». Пауэрскорт огляделся, ища, где же «Алтарный Брат Старшой», но это имя вслед за половиной статуй на фасаде исчезло.

Грянул хор. «Cantata Domino» — «Хвала Господу»:

«Славлю Бога моего на струнах арфы, восхваляю трубным громогласием, песнею своею зову: явись предвестием вечного блаженства, о Господь царства Твоего!»

Детектив разглядывал убранство хоров. Небольшой крытый балкон был полон старинных, искусно вырезанных из дерева ангелов — ангелов поющих, играющих на арфах, дующих в трубы, даже бьющих в барабан. Прямо напротив места декана поместился один деревянный ангел без инструмента, с положением явно выше прочих (должно быть, дирижер).

Пауэрскорт почувствовал, как Люси затрепетала при первых звуках хорала Генри Пёрселла. С тревогой и мольбой она взглянула на мужа — что ее так взволновало, он не знал. Наступило время сокровенной, святой молитвы.

— Господи всеблагой, всемогущий, — с особенной проникновенностью воззвал валлийский голос, — ниспошли благодать епископу нашему, декану, всем пастырям собора, неустанно пекущимся о спасении вверенных им душ. Вышней милостью помоги верно служить Тебе, осени навек Твоим благословением.

Пауэрскорт поймал себя на некоторой неприязни к молодому канонику, просившему Господа благословить здешних духовных лиц в то время, когда одного (а может, и нескольких) из них убили, причем в последнем случае преступление совершено прямо на территории собора. Что же делать Господу всеблагому, если убийцей окажется кто-то из пастырей? Вряд ли все-таки милость Всевышнего беспредельна.

По нежному, но твердому настоянию леди Люси супруги Пауэрскорт терпеливо ждали, пока не уйдут певчие, пока не удалятся еле-еле одолевшие ступеньки и потихоньку проследовавшие через хоры к выходу две престарелые дамы с молитвенниками. При столь мизерной пастве, подумалось Пауэрскорту, перспективы у христианства в Комптоне невеселые. Впрочем, известно, как шли службы в основанной здесь когда-то обители бенедиктинцев. На их моления, особенно полуночные, вообще никто из мирян не являлся.

— И как тебе это? — сдвинув брови, придержала мужа за рукав леди Люси, едва они вышли из собора.

— Что именно, Люси? По-моему, все было как обычно.

— Мальчики певчие, Фрэнсис. Как тебе показались эти бедные дети?

— Ну, я полагаю, им в среднем около двенадцати. Старшему лет четырнадцать, а младшему не больше восьми. Рост, соответственно возрасту, разный. Белокурому малышу даже приходится петь, стоя на скамье, иначе его не увидят. Одеяние согласно ритуалу красно-белое. Все ребята создают (явно ложное) впечатление набожности, скромности и примерного поведения. Я что-то упустил, Люси?

— Иногда, Фрэнсис, ты бываешь просто невозможным. Мысли твои где-то витали, ты не заметил самого главного буквально у себя под носом.

— А что мне следовало заметить, Люси? — сказал Пауэрскорт, в знак покаяния крепче прижимая ее руку, продетую под свой локоть.

— Вид у мальчиков совершенно измученный, запуганный. Малыш, на которого ты обратил внимание, от страха сам не свой.

Пауэрскорт попытался припомнить лица певчих, младший из которых был лишь на пару лет старше их Томаса. Возможно, это и подействовало на Люси.

— Вид у них, должен сказать, весьма важный. Хормейстер, безусловно, научил их достойно держаться в храме. К твоему огорчению, им никак нельзя кувыркаться на хорах и весело носиться по всему собору.

— Мне не до шуток, — продолжала хмуриться леди Люси. — Пойдем, хочется поскорей уйти отсюда. Думать невозможно про этих несчастных детей.

Энн Герберт показалось, что Патрик Батлер как-то уж чересчур энергично бросился в ее лучшее кресло. Видно, повеяло весной: угомонить его не легче, чем маленьких сынишек.

— Патрик, — строго сказала Энн, — ты что же, все это время провел за ланчем с лордом Пауэрскортом?

— Мы с лордом Пауэрскортом теперь настоящие друзья. Он уже называет меня по имени.

— И ты весь день с ним выпивал? — В ее уличающем тоне Патрику послышались нотки памятных материнских внушений.

— Мы выпили одну бутылку великолепного вина, Энн. Марку я не запомнил, но что-то заграничное, французское. Не вижу тут ничего дурного.

Энн поставила перед ним чашку крепкого чая.

— Выпей-ка лучше вот это, поможет рассеять алкогольные пары. Ну что тебе рассказал детектив?

В общем, как сейчас понял Патрик, детектив рассказал не слишком много; скорее, он много услышал. Зато в газете будет потрясающая сенсация!

— Он сообщил, что приехал в Комптон расследовать убийство певчего Артура Рада.

— По-моему, ты и раньше об этом знал, — заметила Энн. — Одной бутылки вина было достаточно или потребовалось две, чтобы выведать такой секрет?

И замечание, и саркастичный вопрос Патрик игнорировал.

— А еще, — триумфально объявил он, — лорд Пауэрскорт разрешил напечатать заметку о том, кого он ищет, в моей газете!

— Хотела бы я знать, зачем это ему понадобилось, — бросила Энн. — Послушай, Патрик, у меня есть маленькая новость по поводу убийства певчего.

— Что? Говори скорей!

— Ты знаешь миссис Бутс, которая приходит ко мне убираться дважды в неделю? Оказывается, она убирала и комнатку Артура Рада в Певческих палатах. К нему, правда, она ходила лишь раз в неделю. Ну вот, последний раз она убирала его комнату как раз за день до убийства, а утром, уже после его смерти, снова пошла туда прибрать, на случай, если вдруг приедут его родители, другие родственники. Так она, эта самая миссис Бутс, говорит, что на столике мистера Рада всегда лежала стопка тетрадей — его дневников, которые он вел, видимо, много лет. Но тем утром их не было. Дневники вдруг исчезли.

— Может, полиция изъяла, Энн?

— Миссис Бутс говорит, полиция явилась только на следующий день.

— А она рассказала им? Старший инспектор Йейтс в курсе?

Энн Герберт отрицательно покачала головой.

— Нет, следователю миссис Бутс не скажет ни за что. Муж ее уже два года в тюрьме, и полицейских она ненавидит. Слова им не промолвит.

«Пропавший ключ к тайне убийства», «Загадка исчезнувших откровений», «Новый след комптонского киллера», — фонтаном заработало творческое воображение редактора.

— Как ты узнала об этом, Энн? Миссис Бутс сама тебе рассказала?

— Да, поделилась сегодня утром. Наверно, мне не стоило говорить об этом даже тебе.

Патрик похлопал по карманам, ища карандаш. Репортерский блокнот остался в пальто на вешалке.

— Секунду, Энн. Будь добра, продиктуй мне ее адрес, и я бегу. Тут нельзя терять ни минуты, могут опередить.

Довольно неохотно Энн все же сообщила адрес. Миссис Бутс проживала на улочке возле самой станции, из-за постоянного шума и паровозной копоти жилье здесь стоило совсем недорого.

Поспешность, с которой Патрик унесся в вечернюю мглу ловить очередную сенсацию, заставила взгрустнуть. Он даже не допил свой чай. И даже не попробовал специально приготовленный ему кекс. Что ж, размышляла Энн, это его работа. Выходя замуж за журналиста, вряд ли следует надеяться на спокойную, размеренную жизнь.

11

Пауэрскорт и Джонни Фицджеральд завтракали в столовой Ферфилд-парка. Дети уехали со своей няней обратно в Лондон. Обожаемая Оливией больше всех на свете бабушка, мать леди Люси, взялась присмотреть за внуками, пока дочь не вернется.

Пауэрскорт изучал последний номер «Графтон Меркюри». Редактор газеты сообщил ему о пропавших дневниках сразу после встречи с миссис Бутс. В беседе с детективом Патрик просто перечислил ряд фактов. Газетный же текст был более впечатляющим. «“Графтон Меркюри” имеет основание полагать, — усмехаясь, читал Пауэрскорт, — что собрание толстых тетрадей содержало искомый ключ к разгадке смерти Артура Рада. Мы призываем власти напрячь все силы и активизировать розыск этих необычайно важных документов. Нельзя терять ни дня, ни часа. Преступник в приступе ярости способен уничтожить дневники. Необходимо немедленно найти их, или будет слишком поздно». Казалось, строки статьи вышли из-под пера человека пожилого, бывалого, все повидавшего на своем веку. Трудно было поверить, что текст этот сочинен молодым, жизнерадостным Патриком Батлером в замусоренной чердачной комнатушке, за столом, заваленным бумагами и всяким хламом.

После завтрака Пауэрскорт уже привычно отправился обследовать собор. Как ни странно, самым толковым гидом оказался не кто-нибудь из церковнослужителей, а полисмен — старший инспектор Йейтс. В детстве он собирался стать архитектором, однако так и не смог научиться рисовать даже простейший домик, а потому пошел служить в полицию. Правда, что общего между карьерой архитектора и следователя, Пауэрскорт так и не уяснил.

— Главный алтарь был заново возведен в конце семнадцатого века, — рассказывал инспектор Йейтс. — Алтарное святилище христианских церквей всегда указывает на восток. К востоку Иерусалим, небесный град Сион — духовный центр христианства. На востоке и Иерусалимский храм, построенный по слову Господа как дом и оплот Божий.

Высокий, темноглазый, с тонкими усиками, Йейтс не отрывал глаз от цветного витража за алтарем и, говоря, мял в руках шляпу.

— Поэтому и главный алтарь в восточном конце церкви, и боковые алтари в капеллах обязательно располагаются у восточной стены, так что молится паства всегда лицом к востоку. Солнце, которое восходит на востоке, — это как бы рассвет пасхального дня, когда Иисус Христос воскрес из гроба. И даже те, кто похоронен здесь, лежат ногами на восток, чтобы в день Страшного суда подняться лицом к Создателю…

День леди Люси теперь начинался с заутрени. Она посещала все соборные службы. Две престарелые, еле ковылявшие со своими палочками дамы, которых они с Фрэнсисом увидели на вечерне, уже любезно кивали ей при встрече. Постоянно являлся к заутрене и долговязый иссохший старик в одежде не по размеру. Леди Люси догадывалась, что старик пытается примириться с Богом, перед которым ему скоро придется предстать. Отмаливает какие-то грехи, скорее всего пьянство или бродяжничество. С утра пораньше спешит в это громадное сооружение, торопясь выпросить местечко в обители вечного блаженства.

Хор запел «Те Deum» [17]:

«Славят Тебя, Отец наш, все души земные, Тобою сотворенные. Славу Тебе поют все ангелы и все силы небесные. Восхваляют Тебя херувимы и серафимы. Слава, слава, слава Господу, святому Создателю!»

Крошечный белокурый хорист вдруг перестал петь. Леди Люси показалось, что малыш сейчас прямо здесь, на хорах, заплачет, зальется горючими слезами. Декан уверенно вторил словам утреннего псалма, не заглядывая в молитвенник.

«Господи всемогущий, твердыня наша и убежище, помоги нам силой великою Твоей, милостью Твоей защити нас на пути праведном, охрани нас от всякой скверны».

Опустившись на колени, леди Люси молилась за юных певчих. Молилась, чтобы с ними не случилось ничего дурного, чтобы настигшее их зло ушло и никогда бы впредь не повторилось, чтобы они навек избавились от терзающих страхов. Но, идя вслед за ними к выходу из западного трансепта, надеясь найти случай заговорить с кем-то из них, она печально подозревала, что ее молитвы (пока, во всяком случае) могут остаться безответными.

Пауэрскорт со старшим инспектором Йейтсом медленно обходили круговую внешнюю аркаду храма. Инспектор любовался великолепной каменной резьбой.

— Аркада, сэр. Закончена около тысяча четыреста десятого года. Своды веерные, стрельчатые. Последний период английской готики. Вдоль аркады полагалось течь ручью, но его лет сорок назад отвели и упрятали под землю. Из опасения, что влага вредит камню старинного памятника. Оставили только шлюзовые люки, которые открываются в соборе, — можно пустить воду, если вдруг возникнет пожар.

— Не пройтись ли нам по этой замечательной аркаде еще раз, старший инспектор? Кстати, что слышно относительно пропавших дневников Артура Рада? Вы думаете, там было нечто существенное?

— Не знаю, стоит ли о них вообще думать, — хмуро сказал инспектор. — Пришлось этой уборщице пообещать сколько угодно свиданий с мужем в тюрьме, чтобы она согласилась раскрыть рот. Да ведь она могла и ошибиться, перепутать. Мне, честно говоря, эти тетрадки не видятся такими важными, как редактору Батлеру. Читали, что он пишет? — Инспектор достал из кармана номер «Графтон Меркюри». — Вот: «…призываем власти — то есть меня, который ведет дело, — напрячь все силы и активизировать розыск этих, необычайно важных документов. Нельзя терять ни дня, ни часа…» Я вам скажу, сэр, где уж только мы не искали чертовы дневники. Мои ребята даже городскую свалку перерыли. Молодой человек из «Меркюри» и не представляет, что такое двое суток по долгу службы копаться в мусорных кучах.

Пауэрскорт улыбнулся.

— Все, разумеется, зависит от конкретного содержания дневников, — уклончиво заметил он, когда они остановились перед главным порталом. — Почему кто-то их унес? Может, автор называл имя убийцы? Вряд ли, ибо мало кто предполагает быть убитым и даже знает имя своего погубителя. Или там содержалась некая подсказка следствию, нечто, таившее для неизвестного преступника опасность? Тогда убийца узнал содержание этих записей. Но как? Проскользнул в комнату, когда хозяин выходил, и прочел разоблачающие строчки? Тоже не кажется правдоподобным. Или убийца расправился с Артуром Радом по совсем иной причине, а дневники украл потом, чтобы запутать следствие?

Колокола пробили одиннадцать. Громкие мерные удары отозвались в воображении Пауэрскорта картиной стародавних монастырских трудов и дней, отмерявшихся полнозвучным боем «Большого Тома», «Исаии», «Иезекииля», «Воскресения» [18].

— Вам никогда не хотелось стать журналистом, лорд Пауэрскорт? — в свою очередь, улыбнулся старший инспектор. — У вас столько версий, можно было бы заполнить целую газету, не выходя из офиса. По мне, лорд, ближе всего к правде ваше последнее предположение. Дневник, видимо, помогал установить личность убийцы. — Инспектор вдруг замолчал, глядя на таявший в аркаде снег. — Мне только что пришло на ум, сэр. Может, дело было так? Убийца насадил беднягу певчего на вертел (то есть уже труп, как мы знаем). Потом из столовой хористов шмыгнул в соседний жилой корпус Певческих палат, быстро обыскал комнату жертвы, полистал дневники, там его что-то насторожило. Но зачем тащить тетрадки с собой? Он тут же назад в кухню и швырнул их в огонь. Так что осталась от них лишь горстка пепла, и никому их не найти.

Пауэрскорт с одобрительным удивлением взглянул на полицейского.

— Верная мысль, старший инспектор. Жаль, не моя. Вы правы, это же совершенно очевидно.

Они свернули в боковую аркаду, по пути встретив певчих, спешивших к святому причастию, которое начиналось в одиннадцать пятнадцать утра.

— Эти аркады сохраняются похуже, чем глостерский сыр, — вздохнул инспектор. — Ручей-то, видно, сыростью действительно вредил камню. Мне года два назад пришлось тут походить в связи с одним убийством, так было время наглядеться. Эх, хороша резьба на сводах, — Йейтс указал на богатый тонкий узор, взбегавший по каменной конструкции арок. — Только для красоты делали, больше ни для чего. Просто хотелось мастерам, как говорится, себя показать. Ну а сейчас, сэр, я должен идти. Моему шефу не понравится, если он узнает о нашей с вами экскурсии по собору. Я позже снова загляну сюда. Может, еще увидимся сегодня.

Восхищенно глянув напоследок на веерные своды, инспектор Йейтс ушел. Пауэрскорт продолжал смотреть на каменное кружево: пусть лишь для красоты, но с каким изяществом это сделано! Словно каменщики не тяжелые плиты вытесывали, а распылили в воздухе и заморозили изысканный узор, и вот он держится уже полтысячи лет.

Прихожан на причастие собралось чуть больше, нежели к заутрене. Обряд совершался не у главного алтаря, а в капелле Пресвятой Девы, величина (точнее, малость) которой отвечала размерам паствы. Вновь присутствовали две престарелые дамы; они, мелькнуло у леди Люси, наверно, и ночевали в каком-нибудь пыльном уголке собора, вместе с церковными мышами и духами святых. Иссохшего старого пьяницу заменили двое весьма пожилых, но крепкого вида джентльменов, подававших ритуальные реплики степенно и довольно громко. Прибыл также аскетичный, с широкополой шляпой у груди, юноша, погруженный в глубины религиозных — надо полагать, мистических — переживаний. Похоже, ему грезились власяница и плети флагеллантов[19]. Снова стояли певчие, и вид у них, на взгляд леди Люси, был еще более подавленный.

«Дается тебе плоть Господа нашего Иисуса Христа, причащающая тело и душу к жизни вечной. Прими и съешь в память об Иисусе, смерть за тебя принявшем. Напитай сердце свое верой смиренной и благодарной»…

Лицо взявшего хлебец юного мистика озарил экстатический восторг. Леди Люси вспомнила рассказ Фрэнсиса о полемике, несколько лет назад сотрясавшей англиканскую церковь. Спор разгорелся относительно доктрины «реального претворения». Наиболее близкие Риму и соответственно чрезвычайно почитавшие ритуал высокие англиканцы утверждали, что в обряде причастия хлеб и вино реально претворяются в тело и кровь Христа, тогда как широкая оппозиция, особенно евангелического толка, настаивала на абсолютной несовместимости подобного тезиса с протестантской по своей сути догмой англиканства, объявляла сторонников «реального претворения» еретиками и требовала их отлучения от церкви. Дело дошло до судов, несколько духовных лиц было арестовано. Кульминацией фарса стал эпизод, когда в разгар диспута архиепископ Кентерберийский самолично дегустировал хлебную облатку. Причем облатку зачерствевшую, пролежавшую чуть не полгода.

Немногочисленная паства гуськом покинула капеллу, экзальтированный юноша пал на колени перед распятием. Леди Люси вглядывалась в лица уходивших по северному трансепту юных певчих. Ей было очень грустно и тревожно.

Предполагая после вечерни встретиться с руководителем церковного хора Воэном Уиндхемом, остаток дня Пауэрскорт провел в редакции «Графтон Меркюри». Патрик Батлер водрузил на стол громадный ворох старых газет.

— Ничего, лорд Пауэрскорт, если порядок слегка нарушен? Каждый день собираюсь разобрать, сложить выпуск за выпуском, да все времени не хватает. Сейчас опять надо бежать, поговорить с наборщиком.

Патрик, схватив шляпу, умчался вниз по лестнице. В течение дня он еще не раз забегал, безуспешно пытаясь разыскать на столе и под ним какие-то тексты для типографии.

Чтение беспорядочно сваленных газетных листов поначалу веселило Пауэрскорта. Репортаж о небывалом урожае продолжался очерком о редкостно дождливом месяце, погубившем все всходы; победный рапорт о матче по крикету плавно перетекал в угрюмый отчет о поражении местной футбольной команды уже в первом отборочном туре на Кубок Англии. Но вскоре эта забава ему наскучила. Рассортировав газеты на полу, Пауэрскорт привел кипу номеров в должный порядок. Операция, как выяснилось, заняла ровно полчаса. Что ж, стоило это сделать, по крайней мере, в знак благодарности любезному редактору. Затем детектив вновь принялся изучать годовой продукт местной прессы. Информация, свойственная провинциальным газетам всего мира. О том, что происходит за рубежом, в столице и даже соседних краях — ни словечка. Корреспондентов, аккредитованных в Париже, Вене, Санкт-Петербурге или хотя бы Вестминстере и Уайтхолле[20], редакция «Графтон Меркюри» в своем штате не числила. У нее имелось много другой работы. Читателям предлагались подробности самого интересного — того, что рядом: недельный реестр местных рождений, свадеб и похорон, итоги заседания Совета графства, вести из окружного Уголовного суда, репортажи с праздников урожая, прогноз погоды по округу, хроника благих свершений комптонских добровольных обществ. Пауэрскорт заметил, как оживилась и осмелела газета после прихода нового главного редактора. На смену ворчливой старости пришла бодрая юность. Изменились и тон, и сама тематика. Вместо заурядных очерков об убийствах или кончинах при невыясненных обстоятельствах теперь читателя много недель подряд развлекали загадочной историей: несколько месяцев назад на полу позади соборного алтаря появились начертанные кем-то языческие знаки. Под общим названием «Зловещее возвращение друидов» (что, по мнению Пауэрскорта, грешило несколько избыточной патетикой; по-видимому, текст принадлежал перу романтичного мистера Батлера) автор бесконечного повествования рисовал множество волнующих подробностей древнейшего языческого культа. Впрочем, о каких-либо других подобных инцидентах не сообщалось. Столь энергичный искатель, как Патрик Батлер, несомненно, не пропустил бы для украшения своей газеты ни малейшей новой искорки язычества, однако вновь и вновь обсуждался, комментировался все тот же единственный случай. Из номера в номер печаталась еще одна — документальная — история с продолжением. Ее Пауэрскорт читал с тяжелым чувством. Сначала о парне, призванном на армейскую службу в здешнем полку. Затем описание проводов полка под трубы военного оркестра на фронт в Южной Африке. Затем известие о гибели всего отряда. Через пару недель вновь сообщение о гибели солдата из этих мест. И предложение по окончании войны воздвигнуть подле собора грандиозный мемориал павшим героям.

Пауэрскорт вернулся к собору слегка разочарованный. Надежды выудить с газетных страниц нечто полезное для розысков не оправдались. Вечерня подходила к концу, слышались последние звуки проникновенного гимна на музыку Томаса Таллиса[21]. Леди Люси не было видно; вероятно, она отправилась домой. Это порадовало Пауэрскорта. Завладевшая женой тревога о мальчиках-певчих начинала его не на шутку беспокоить. Конечно, тревожилась она по доброте душевной, однако тревога эта стала нелепой навязчивой идеей. Никогда прежде с Люси такого не случалось.

Войдя в собор, детектив увидел, что строители наконец закончили возведение деревянных лесов на перекрестии центрального нефа и поперечного трансепта. Верхняя площадка лесов приходилась прямо над входом в башню, вздымавшую церковный шпиль, как теперь было известно просвещенному относительно соборной архитектуры Пауэрскорту, на двести футов от земли. Уже были подняты каменные плиты, приготовленные для замены разрушенных фрагментов кладки. Вокруг лесов пол покрывал толстый слой пыли и строительного мусора.

Позавчера декан жаловался на медлительность строителей и непомерную цену, запрошенную ими за высотные работы. «Господь наша опора, — говорил он, продолжая негодовать, — но в душах наших постоянно живет страх, что Он забудет про нас. У Него есть дела значительно важнее. И что будет тогда с этими ветхими Божьими стенами?»

Хор под водительством серебряного креста прошествовал к боковому выходу. Две престарелые дамы, шаркая, шепотом обсуждая прошедшую службу и вежливо поклонившись на прощание Пауэрскорту, тоже покинули собор. Детектив, не без удовольствия, остался совершенно один. В тишине, воцарившейся под сводами храма Пречистой Девы, он пошел еще раз взглянуть на вышку строительных лесов.

Возможно, спасла именно тишина. Ухо уловило слабый звук, похожий на скрип канатного блока. Пауэрскорт поднял глаза. На какое-то время он застыл. В памяти вдруг зазвучал гениальный бетховенский концерт, который они недавно слушали с Люси в лондонском зале. Тот самый пассаж, когда оркестр смолкает и фортепьянные аккорды, раскатившись мощным каскадом, затихает, постепенно замирая, истаивая в мировом безмолвии. Мелодия, однако, звучала в нем совсем недолго, ибо разум подсказал, что наверху непорядок с приготовленными для реставрации плитами и каменные блоки через секунду рухнут вниз. Отпрянув, Пауэрскорт рванулся на хоры. Скользя по гладкому полу, он в несколько шагов достиг низкой крытой террасы и, сильно ударившись головой о край ее резного карниза, укрылся возле углового столба.

Глухой грохот — громада тесаных камней обрушилась с высоты на толстый слой строительного мусора. Осколки плит разлетелись по нефу и трансепту. Взметнувшиеся тучи вековой пыли запорошили все вокруг. Вот он, библейский «столп облачный»[22], пронеслось в гудевшей голове Пауэрскорта. Каменные осколки рикошетом повредили деревянные сидения на террасе для хора и духовенства. Мерцавшие светильники погасли. Шатаясь, Пауэрскорт поднялся на ноги, из разбитого виска струилась кровь. Машинально он отметил, что стоит возле мест, отмеченных памятными табличками с именами «Чинзбери» и «Чут», следующий в ряду «Грантхем Южный». Ноги дрожали. Нетвердо ступая, детектив добрался до главного святилища, к подножию словно звавшего его большого золоченого распятия. И тут раздался скрежет задвинутого на дверях засова. Пауэрскорта заперли. Было примерно семнадцать тридцать пополудни; служители собора вновь отворят двери, дабы восславить новый день, часов через четырнадцать. Лорд Фрэнсис Пауэрскорт сел против алтаря и попытался собраться с мыслями.

12

Сидя у алтаря, Пауэрскорт старался вспомнить все свои действия перед обвалом. Может, он что-то случайно задел, нечаянно нажал на какой-то рычаг, вызвавший камнепад? Нет, исключается. Тогда только одно — некто намеревался его убить. Открытие не слишком его взволновало: на него покушались не раз. Ну что теперь? Убийца, быть может, уже складывает дровишки в очаге на кухне Певческой столовой? Нынешней ночью, леди и джентльмены, для вас новое угощение: после деликатеса из певчего новое изумительное блюдо — «жареный Пауэрскорт». Его передернуло, и он нервно помассировал поврежденную лодыжку.

Затем, кое-как ковыляя, Пауэрскорт добрался до северной внутренней галереи. Руки нащупали угол надгробия аббата Паркера, последнего настоятеля комптонской обители, умершего, на свое счастье, до разгона монастыря. Каменное тело аббата было холодным, на длинном, изрезанном морщинами лице почувствовалась влага. Подозревая, что капли крови из его раны остались везде, где он прошел, детектив оглянулся на белевшее, покрывавшее весь алтарь полотно. Нет, это святое. Это не для него, подумал Пауэрскорт. Сняв пальто и пиджак, он стянул рубашку и обмотал ею голову. Весь в грязи, подумал он, с окровавленной рубашкой вокруг лба, я выгляжу, наверно, матерым бродягой, одним из этих закоренелых грешников, что шляются по почти безлюдным церковным службам в хищном поиске подачки или крова на ночь. Оставив аббата Паркера покоится вечным сном, Пауэрскорт переместился к противоположной стене. Пальцы коснулись воздвигнутого в 1614 году, уже англиканского, надгробия семьи соборного епископа Уолтона. Это небольшое, но запомнившееся детективу, весьма оригинальное сооружение имело две полукруглые ниши. В левой — маленькая фигурка главы семейства, на коленях, с молитвенно сложенными ладонями, в положенной по церковному чину красной мантии поверх черной сутаны. В правой — лицом к мужу и тоже на коленях его столь же набожная супруга. А ниже, в ряд по возрасту и росту одиннадцать коленопреклоненно молящихся детишек; мальчики ближе к отцу, девочки — к матери. Младшее чадо высотой не более двух дюймов. Какое же несчастье разом унесло из жизни всех Уолтонов? Чума, быть может? Старший инспектор Йейтс наверняка знает.

Пауэрскорт постоял, передохнул возле капеллы щедрого завещателя лорда Роберта, умершего, кажется, в XIV веке владетеля Комптона. Через окно едва проникал вечерний свет. Цветные стекла витража не позволяли разглядеть практически ничего. Под рукой здесь везде мягкий слой налетевшей с обвалом пыли. Должно быть, половину памятников теперь придется отчищать. А вдруг убийца вернулся, желая убедиться, что столичный детектив мертв? Однако вряд ли преступник увидит хоть что-то сквозь густые клубы пыли. А может, заперши двери, он удалился в полной уверенности, что дело сделано и утром обнаружат мертвеца — жертву несчастного случая. Или все-таки собирается вернуться и прикончить? Чтобы наверняка?

Пауэрскорт огляделся, соображая, как защитить себя. Да, обладай он волшебной властью оживлять изображения, собрал бы тут огромнейшую армию. Поднять с гробниц всех этих, обращенных на восток, к Создателю, каменных рыцарей с их каменными мечами и грозными каменными десницами. Кликнуть заполнивших почти все большое витражное окно средневековых воинов, идущих за Эдуардом III драться с французами при Креси[23]. Полутьма не дает рассмотреть детали, но состав вроде бы отличный: и конница, и лучники, и пехота — силы, способные сокрушить любого врага. Кроме того, напротив галереи, где он сейчас стоит, Воинская капелла, гордо увешанная боевыми знаменами двух последних веков. Красующийся там на барельефе свирепый старшина с огромными усами мог бы повести в атаку. И там тоже витраж сплошь из образов бесчисленных бравых британцев, солдат многих и многих кровавых войн.

Намотанная вокруг головы рубашка роль бинта исполняла плохо, просочившаяся кровь стекала по щеке. Осторожно размотав свой тюрбан и приложив к ране сухую часть рубашки, Пауэрскорт заново обвязал голову. Нога сильно болела. Но что же послужило причиной нынешнего покушения? Если это касалось странной скоропостижной смерти Джона Юстаса, то спровоцировать убийцу мог только замеченный им интерес Джонни к телу канцлера в гробу. Да ведь он, по сути, пока ничего не выяснил. Скорее, хотели убить за что-то, чего детектив не знал, но вот-вот должен был узнать. Где? Когда? В предстоящем разговоре с хормейстером и органистом Уиндхемом? Некто опасался этой беседы? Возможно, наставнику певчих действительно многое известно. Значит, в соборе имеется какой-то страшный секрет, охраняя который задушили Артура Рада, изжарили его тело, похитили и сожгли его дневники. Стало быть, певчий проник в тайну. И канцлер Юстас тоже?

Пауэрскорт вспомнил Патрика Батлера, представив, как информация о покушении прозвучала бы в его газете: «Камни-убийцы древнего собора», «Детектив на волосок от страшной гибели»… С неясными резонами, но сильно ощущалось нежелание подобной публикации. Леди Люси уже наверняка в усадьбе; думает, что он задержался, чтобы обсудить с Джонни информацию от гробовщиков, и вернется поздно. Старший инспектор Йейтс тоже дома, в кругу семьи, рассматривает, вероятно, очередной иллюстрированный том по истории архитектуры. Кто же был на лесах? Пауэрскорт пытался поочередно вообразить епископа, декана, архидиакона, деканского гиганта посыльного за подготовкой камнепада, который ненароком придавит любопытного зеваку. Оливия и Томас перед сном воркуют с наконец-то всласть балующей внуков бабушкой, даже не подозревая о приключениях своего отца. Похоже, этот Комптонский собор — местечко поопаснее, чем южноафриканский фронт, где за год с лишним он не получил ни единой царапины.

Внезапно сердце подскочило от грома над головой. Гулко гремя в пустынном храме, колокола прозвонили семь вечера. Опять поднявшаяся пыль заставила поискать новое место где-нибудь в глубине. Только бы не уснуть — противник может застать врасплох. Пауэрскорт взглянул на террасу хоров, погруженную в угрюмый мрак. Но присесть все-таки необходимо. И тут его осенило: пусть даже он погибнет в этом чертовом соборе, но, когда его найдут, выглядеть он будет великолепно. Прихрамывая, детектив добрел до хоров, поднялся по ступенькам, уселся в большое кресло и ощупью удостоверился, что надпись на высокой спинке та самая: «Episcopus. Beatus Vir». Вот так — благословенный муж Пауэрскорт.

Настоящий епископ тем временем проводил важное совещание в кабинете своего дворца. Фасад его резиденции был обращен к церковному двору, но окно кабинета выходило в сад, самый большой и красивый во всем графстве. На столе, колоссальными размерами способном устрашить всякого местного пребендария[24], стоял извлеченный из соборного склепа ящик. Два джентльмена у придвинутого перпендикулярно стола для посетителей изучали наполнявшие ящик листы рукописи. Справа от епископа Мортона сидел старший хранитель архивов Британского музея, филолог с европейской известностью, Октавиус Парслоу. Слева — оксфордский профессор истории, крупнейший знаток Британии XVI века, Теодор Кроуфорд. Руки обоих специалистов, ради бережного обращения с хрупкими драгоценными древними документами, были в тонких перчатках. Историк Кроуфорд, худенький, чуть старше сорока, с козлиной бородкой, время от времени довольно громко хмыкал и делал быструю пометку в своей бордовой книжечке. Филолог Парслоу серьезнейшим образом исследовал строчки с помощью массивной лупы. Перед епископом лежал огромный том в выцветшем кожаном переплете — старинная церковная книга регистраций.

Тихонько кашлянув, епископ улыбнулся своим гостям:

— Джентльмены, после полутора часов знакомства с этим документом у вас, вероятно, сложилось некое предварительное впечатление?

Ученые покосились друг на друга. Похоже, никто не рвался высказаться первым.

— Прошу прощения за встречный вопрос, епископ, но каково ваше собственное мнение на этот счет? — искусно уклонился Октавиус Парслоу.

— О, я, как вам известно, всего лишь провинциальный епископ и занимаюсь исключительно ранними евангельскими текстами. Однако я справлялся у местных краеведов, и удивительно, как много исторических данных можно обнаружить в сельских уголках, если знаешь, что и где искать.

Две пары глаз недоуменно вскинулись на епископа: уж не считает ли он Комптон соперником научных центров Берлина или Болоньи?

Заметивший высокомерные взгляды гостей епископ напомнил себе об обете христианского смирения.

— По моему предположению — при этом я готов выслушать мнения прибывших к нам прославленных ученых, чьи познания несравненно выше моих, — сказал он, — найденная рукопись представляет собой своеобразный дневник одного из монахов находившегося здесь прежде монастыря и датируется приблизительно тридцатыми — сороковыми годами шестнадцатого века. Если так, эта находка станет замечательным подарком к тысячелетию аббатства и сменившего его нашего собора.

Тысячелетний юбилей впечатлил даже Кроуфорда и Парслоу.

— Профессор Кроуфорд, — почтительно обратился к известному историку епископ, — не могли бы вы высказать вашу точку зрения?

Профессор снова хмыкнул и положил на стол свои очки.

— Предположение ваше, дорогой епископ, довольно интересное, — снисходительно улыбнулся он Джарвису Бентли Мортону, — однако, полагаю, до сколько-нибудь основательных выводов еще очень и очень далеко. На мой взгляд, имеется множество проблем. Язык данных рукописей относительно нормативной латыни той эпохи весьма беден. Не берусь оспаривать подлинность документа, но, судя по лексике и грамматическому строю, существует возможность — я бы сказал, достаточно серьезная возможность — того, что записи монаха подделывались или пародировались неким сельским мужланом.

Не разделявший презрения светочей науки к сельским мужланам епископ повернулся к знаменитому архивисту Британского музея:

— Позвольте теперь узнать вашу оценку, мистер Парслоу?

— Прежде всего, епископ, — постукивая пальцами по столу начал Октавиус Парслоу, — я хотел бы коснуться затронутого моим коллегой вопроса о латыни. — Филолог удостоил историка несколько иронической улыбкой. — Да, грубовато, да, порой противоречит лексическому римскому канону, однако не вижу оснований приписывать авторство записей сельскому мужлану. Хроники северных монастырей, например в Болтоне или, скажем, Фонтене, демонстрируют грамматику и фразеологию с очевидным отличием от классической латыни Оксфордского аббатства. У меня больше смущения вызывает зафиксированный в записях порядок законодательных указов. «Акт об отмене ежегодных отчислений римской курии», безусловно, предшествовал «Акту о передаче прав на бенефиций англиканскому епископату». Тем не менее автор документа описывает их в обратном порядке. Быть может, отмеченное в Комптоне историческое движение вспять имеет вполне невинное объяснение, но перед нами свидетельство именно этого.

— Я совершенно не уверен, — воинственно возразил профессор Кроуфорд, — что точный порядок различных указов имеет в этом описании хоть какое-то значение. Реакция коллеги на исследуемый материал объясняется его недостаточным знакомством с фундаментальными трудами исторической науки, опровергающей подобный, несомненно, ложный путь.

Теперь уже не выдержал Октавиус Парслоу.

— Ваше заявление, коллега, — багровея, произнес он, — обнаруживает абсолютное незнание текстуальных источников!

— Джентльмены, джентльмены, — попытался восстановить мир епископ Мортон. — Прошу вас, вернемся к обсуждаемому нами конкретному документу. Что бы вы могли сказать о нем?

— Моя научная и профессиональная репутация не позволяет в настоящий момент сделать заключение, — объявил профессор Кроуфорд.

— Данная стадия изучения документа препятствует преждевременным выводам, — резюмировал Октавиус Парслоу.

Епископа клонило в сон. День выдался суетливый, с продолжавшимся целых три часа совещанием по текущим делам епархии. Джарвис Мортон склонил голову, словно размышляя, но глаза его закрывались. Сквозь дрему с другой стороны стола долетали яростно разящие фразы. Справа — «проблему следует решать в надлежащем контексте», «нельзя не учитывать архивы Бодлеанской библиотеки»[25], «вопрос не о закрытии монастыря, но об эволюции всей религиозной политики Тюдоров». А слева — «необходимо широкое обсуждение, историко-лингвистическая экспертиза академических специалистов Кембриджа», «скрупулезный текстуальный анализ без исторических параллелей вообще губителен»…

Колокола «Исаия» и «Иезекииль» разбудили епископа ровно в восемь.

— Джентльмены, — объявил он, — благодарю вас за глубокие разъяснения. Предлагаю продолжить дискуссию после ужина.

Сопровождая ученых гостей к столовой, епископ думал о замечании насчет времени, повернувшем в Комптоне вспять. Не забывая лучезарно улыбаться знаменитым специалистам, он думал, что в своих дебатах эти знатоки способны уйти далеко, до упразднения монастыря в тысяча пятьсот тридцать девятом, а еще более глубокая научная аргументация доведет, пожалуй, и до эпохи перед основанием аббатства в девятьсот первом году.

В кресле епископа было весьма приятно и комфортно, хотя Пауэрскорт не совсем точно представлял, чем, собственно, занят, восседая здесь, его преосвященство. Возможно, епископу положено всего лишь одобрять своим присутствием веками славящие Господа «Те Deum» и «Cantata Domino». Однако эти глубокие размышления были прерваны: за неимением иного перевязочного материала Пауэрскорт уже остался без рубашки и серьезно рисковал остаться без жилета и брюк. Превозмогая боль в ноге, он снова обошел собор; надеясь обнаружить какой-то выход, заглянул даже в ризницу, где хранились старинные кресты, потиры, чаши для причастия. Особой гордостью собора являлся ларчик-реликварий с частицей мощей Томаса Беккета[26]. Именно эта драгоценность, ради которой в старые времена сюда стекались толпы паломников, и обогатила монастырский Комптонский собор. Денег хватало; во всяком случае, их было вполне достаточно, чтобы восстановить обрушившуюся в XIV веке башню. Над головой сильно хромавшего Пауэрскорта в композициях резных капителей продолжали заниматься своим делом персонажи средневековых басен: латающий башмак сапожник, вынимающий из пятки занозу странник, крадущая гуся лисица, глотающая лягушонка цапля. Круговой обход, в обычное время занявший бы минут десять, длился почти час. Нога ужасно ныла. И сколько крови натекло везде в продолжение этого похода, неизвестно.

В одиннадцать Пауэрскорт вернулся к святилищу и опять сел напротив алтаря. Сумеет ли он бодрствовать всю ночь? Похоже, уже одолевает сонный бред. Трубы огромного органа пляшут перед глазами. Вновь и вновь слышится тяжелый грохот падающих плит; вновь и вновь видятся впереди спасительные хоры. Теперь какие-то невнятные шумы, словно вдали за стенами стучат копыта, бормочут люди, шаркая через пустынный, спящий, как и весь город Комптон, храмовый двор. Из угла хоров скребущие шорохи: церковные мыши выбрались помолиться, пропищать хвалы самим себе.

В двадцать минут двенадцатого от главного входа смутно донесся лязгающий звук. Пауэрскорт привстал и напрягся. Еще раз лязгнуло. Вспомнился массивный наружный двойной засов. Двери медленно растворились. Значит, убийца все-таки явился. Пришел добить. Не найдя тело под рухнувшими блоками, будет обыскивать собор. То ли во сне, то ли наяву увиделся постепенно приближающийся издали свет фонаря. Полуослепший за несколько часов в сумраке, Пауэрскорт не мог разглядеть, кто идет. В отчаянии он оглянулся на возвышавшийся алтарь. Назойливого детектива сейчас так легко прикончить — просто сорви повязку с его раны, и все. Но два серебряных подсвечника помогут выжить. Господь не обидится. Тут Пауэрскорта осенила мысль: он-то фонарь видит, а человеку с фонарем на таком расстоянии (сотни полторы футов) его не различить. Шаги убийцы отдавались гулким эхом. Надо скрыться в засаде. Если только добраться до капеллы сэра Алджернона Карью, сил хватит самому свалить убийцу резким ударом подсвечника. Осторожно, на цыпочках Пауэрскорт стал пробираться через святилище.

И вдруг раздался голос. В первую секунду показалось — галлюцинация, ибо то был самый прекрасный в мире голос.

— Фрэнсис? — взволнованно и нежно искали, звали его. — Фрэнсис?

Пауэрскорт рванулся навстречу, но бежать у него сейчас не получалось.

— Люси! Любимая моя, я здесь, я иду, я спешу к тебе!

Они встретились как раз на перекрестии проходов, там, где Пауэрскорта едва не убили шесть часов назад. Он крепко обнял жену:

— Люси! Ох, прости: кажется, измазал кровью твое пальто.

— Пальто? Какая ерунда, Фрэнсис. Ты ранен, скорее домой!

Оказалось, что человек с фонарем был тем самым гигантом, посланцем декана, который приходил будить Пауэрскорта в ночь убийства Артура Рада. Его огромный силуэт и в эту ночь смотрелся весьма грозно. Кивнув на валявшиеся всюду каменные обломки, Пауэрскорт пояснил:

— Плиты с лесов обрушились, и чуть не на меня. Хорошо, вовремя нырнул под деревянный шатер хоров. Только вот голову о карниз поцарапало.

Поддерживаемый с обеих сторон Люси и великаном, Пауэрскорт вышел из собора.

— Но как же ты нашла меня, Люси? — спросил он, с наслаждением вдыхая пьянящий свежий воздух.

— Джонни приехал час назад и тут же поскакал обратно в город тебя разыскивать. К полуночи должен вернуться с донесением. А я срочно взяла экипаж, решила поискать тебя в соборе. Подумала — вдруг ты остался там, случайно запертый? Пришлось перебудить всех у декана, чтобы добыть ключи.

Леди Люси умолчала о том, что никогда не видела Джонни, скакавшего так бешено и отважно, и никогда не слышала из его уст столь крепких выражений. Пауэрскорт с женой подождали, пока служивший декану великан неспешно удалялся в свою пещеру на другой стороне церковного двора. Над головой, среди ночного неба уцелевшие статуи фронтона в прежней неподвижности и с прежней безмятежностью вели рассказ о христианской вере.

Экипаж тронулся. Покоившаяся на мягкой спинке сиденья голова детектива была обвязана лучшей шалью леди Люси.

— Не хотел говорить при этом деканском слуге, — сказал Пауэрскорт, крепко сжимая ладонь жены. — Но камни упали не случайно.

— О чем ты, Фрэнсис? — Леди Люси показалось, что переживший шок раненый все еще бредит.

— Кто-то хотел меня убить, Люси. Вот я о чем. И увенчайся замысел сей успехом, кто знает, что бы сделали с моим телом. Оно могло бы, например, якобы погребенное обвалом, очутиться в склепе, в компании прочих веками тлеющих покойников.

Припомнив страшную участь Артура Рада, леди Люси вздрогнула. Мысль о том, что и ее Фрэнсиса могли изжарить на вертеле, была невыносима. Она сжала его руку. Просить его вернуться в Лондон, разумеется, бесполезно. Фрэнсис и Джонни могли вынести любые трудности, опасности, не умея лишь одного — отступать.

— Но почему, Фрэнсис? Зачем тебя хотели убить? И кто он, кто этот убийца?

— Кто? Если бы я знал. У меня нет даже конкретного подозреваемого, — мрачно отозвался Пауэрскорт. — Однако нынче ночью я получил грозное предупреждение. Либо меня жаждали именно прикончить, и, вероятно, добили бы, явившись в самый глухой полночный час. Либо парочкой тонн свалившихся камней мне выразительно дали понять, что я должен немедленно убраться из Комптона, а не то будет совсем худо.

— И что же ты намерен теперь делать, Фрэнсис? — кинула быстрый взгляд на мужа леди Люси. Даже в сумраке было заметно, как он измучен тяжкими часами в этой колоссальной соборной темнице, среди лежащих под полами мертвецов и их диковинных надгробий, с опасной раной на виске и, что весьма вероятно, сломанной ногой.

— Я, Люси, абсолютно точно тебе скажу, что я намерен делать. Я собираюсь поймать этого проклятого убийцу. И желательно поскорее, пока он не убил меня.

13

Окажись комптонский епископ у райских врат, паролем охраняющему вход святому Петру он назвал бы свою главную добродетель — терпение. Терпение, без которого немыслимо учение. Большую часть жизни Джарвис Мортон провел, кочуя по всевозможным библиотекам в поиске материала для вдохновляющих исследований ранних евангельских текстов. Четверть века его хлебом насущным были книги: книги на полках или гигантские фолианты, ввиду их габаритов сложенные на полу, всевозможные словари или старинные, веками никем не открывавшиеся тома. В юности ему честолюбиво мечталось о великом открытии, о некой «эврике», что осенит его в читальне, как Архимеда в ванне. Но время шло, а гениальных озарений не случилось. И постепенно, в ходе каждодневной и неустанной работы ученого, ему стало ясно: науке дороже терпеливый кропотливый труд, дающий основательность авторским выводам. Ну что ж, терпением он действительно был щедро одарен. Во всяком случае, так ему представлялось до вчерашнего вечера.

Епископ расхаживал вдоль расположенной перед его роскошным особняком лужайки для крикета, откуда по поводу скверных подач и не забитых мячей неслись возгласы, вынуждавшие несколько усомниться в братской любви пастырей друг к другу. Было около десяти утра. Накануне главу собора почтили приездом старший хранитель архивов Британского музея Октавиус Парслоу и оксфордский профессор истории Теодор Кроуфорд. Ознакомившись с найденной в склепе старинной рукописью, именитые ученые отказались дать какое-либо заключение относительно документа, являвшегося, по мнению епископа, дневниковыми записями монаха, свидетеля последних дней Комптонского аббатства перед его ликвидацией. Поданных за ужином двух бутылок великолепного кларета не хватило, чтобы развязать языки специалистам и получить их компетентный отзыв. Не хватило для этого и бутылки драгоценного портвейна со складов виноторговца — поставщика двора Его Величества. Терпение епископа окончательно истощилось, когда вскоре после полуночи филолог Парслоу осведомился, нет ли еще бутылочки этого портвейна.

— Хм, неплохое зелье для деревенской глухомани! — небрежно постучал он по опустевшему стакану.

Тогда епископ Мортон совершил то, чего не позволял себе ни разу за все пятьдесят четыре года жизни. Извинившись, он встал и покинул столовую, оставив гостей наслаждаться обществом друг друга. И, даже опустившись на колени возле своего ложа с балдахином, епископ молился, выбрав из столь известных ему текстов слова, не слишком смиряющие личную гордыню: «Прости им, Боже, ибо не ведают, что творят».

В общем, наутро епископ Комптона решил взять дело в свои руки. На одиннадцать у него была назначена встреча с одним из местных жителей. «А эти два академических светила, — сердито думал он, — а эти двое (прости, Господи, грехи мои) пусть катятся ко всем чертям!»

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт опять сидел в соборе, в последнем ряду партерных скамей для прихожан. Голова его была умело перевязана вызванным ночью в Ферфилд-парк доктором Блэкстафом. Рука сжимала массивную трость, утром врученную охромевшему другу Джонни Фицджеральдом. Вручение сопровождалось разъяснением секретов чудодейственного посоха.

— Смотри, Фрэнсис, — восторженно говорил Джонни, поглаживая набалдашник, — рукоять отвинчивается, а внутри миленькая скляночка! — Демонстрируя удивительное изобретение, он вытянул заткнутый пробкой узкий цилиндрический сосуд. — Так что, как только человеку не по себе, у него всегда есть возможность сразу утешиться и подлечиться капелькой бренди или виски — тут уж по выбору. Одного не пойму: ну почему пробирка такая короткая? Мне и на четверть пути не хватает. Сделали бы во всю длину, вмещалась бы целая бутылка.

Две престарелые леди, вежливо поклонившись Пауэрскорту, проковыляли в капеллу Пресвятой Девы на причастие. Глядя им вслед, стоило призадуматься, не награждает ли постоянное потребление освященного хлеба и вина секретом вечной жизни? Рабочие, успев убрать все крупные обломки рухнувших ночью плит, уже готовились поднять на леса груду новых каменных блоков.

Детектив в сотый раз задавал себе один и тот же вопрос: приходил убийца в собор до рассвета, чтобы взглянуть на жертву и, не найдя ее, свирепо рыскать по всем галереям и закоулкам, или же ждал снаружи, караулил, когда откроют собор и горестно обнаружат его желанную добычу? Да, видимо, сегодня первая утренняя служба проходила в нервной обстановке. Наверно, тому из каноников, кто вел обряд в семь тридцать, было не слишком уютно среди засыпавшей все мусорной пыли и каменных осколков под ногами. Хотя, быть может, это и не вызвало особенных волнений. Действительно, какие мелочи после тех стародавних истинных бед, когда члены комиссии королевского канцлера Томаса Кромвеля[27], аккуратно переписав все мало-мальски ценное имущество аббатства перед его разгоном, дочиста выгребли монастырские кладовые или когда в следующем веке пуританские солдаты другого Кромвеля, Оливера, лорда-протектора Англии, беспощадно крушили «идольские» статуи католических святых.

Пауэрскорт ждал Патрика Батлера, который должен был прийти сразу же после своего визита к епископу.

Непривычная неуверенность охватила редактора «Меркюри», следовавшего за ливрейным лакеем к приемной епископа Комптона. Со стен коридора надменно взирали портреты облаченных в пурпур прошлых первосвященников собора. Как полагается приветствовать епископа? Склониться в нижайшем поклоне? Опуститься перед ним на колени? Руку поцеловать его преосвященству?

Епископ сам разрешил эту проблему, радушно поднявшись из-за громадного письменного стола и протянув Патрику ладонь для дружеского рукопожатия.

— Очень любезно, мистер Батлер, что вы откликнулись на мою невразумительно краткую записку. Чрезвычайно вам признателен.

Пригласив журналиста сесть в одно из кресел у камина, епископ уселся напротив. Зачем его позвали, Патрик не знал. Может, по поводу ночной аварии в соборе. Хотя тогда была бы встреча не с епископом. Всеми конкретными церковными делами ведал исключительно декан.

— Верно ли я понимаю, мистер Батлер, что вы в весьма дружеских отношениях с миссис Герберт, миссис Энн Герберт, живущей у нас в угловом коттедже?

Патрик Батлер слегка порозовел. Он, что же, вызван на беседу об Энн? Сейчас епископ строго спросит о намерениях молодого человека?

— Вы совершенно правы, лорд, — ответил он.

— Я ведь прекрасно знал ее покойного супруга, — мягко и дружелюбно улыбнулся комптонский епископ. — Я даже стал крестным отцом их первенца, вот только никак не запомню дату его рождения.

— Ну, это легко выяснить, лорд, — сказал Патрик. Энн никогда ему не говорила, что епископ крестный отец ее старшего сына. Видно, тоже успела позабыть.

— Хочу уверить, мистер Батлер, — сияя, продолжал епископ, — что, если нечто ожидаемое произойдет, мы будем рады провести соответственный обряд у алтаря в нашем соборном храме.

Вообще-то Патрик не предполагал прямо сегодня или завтра делать предложение Энн Герберт. Кажется, здешние прелаты своим высшим духовным авторитетом настойчиво требуют брака. Патрик густо покраснел.

— Простите меня, дорогой мой мистер Батлер, я пригласил вас не из любопытства к вашим личным делам, тем более не для вмешательства в них. Простите, если у меня вырвалось что-то лишнее. Мы здесь, вы знаете, очень привязаны к Энн Герберт и от души желаем ей счастья. Но довольно об этом. Позвольте изложить причины, побудившие меня к вам обратиться.

Епископ поднялся и достал красную папку, где бережно хранилась найденная в склепе рукопись.

— Возможно, это будет интересно для ваших читателей. Тут, мистер Батлер, рукописные бумаги, они были обнаружены при реставрации соборной крипты.

— Старинные, лорд? Очень ценные? — хищно блеснули глаза редактора, в чьей голове тотчас замелькали варианты: «Тайна церковного подземелья», «Бесценный манускрипт под плитами собора»…

Епископ улыбнулся:

— Старинные безусловно, мистер Батлер, но сочтут ли записи очень ценными, я сомневаюсь. Должен оговориться: мое мнение о документе абсолютно субъективно. Точных экспертных выводов пока нет. Лично я полагаю это неким дневником одного из монахов, хроникой событий накануне исторического упразднения монастырей.

— События тысяча пятьсот тридцать восьмого года? — спросил Патрик, еще на школьных уроках истории буквально завороженный эпохой Реформации. В его воображении легко возникали картинки с продырявленными аббатами и грохочущими мортирами.

— Браво, молодой человек. У вас прекрасные познания. Если мое мнение о найденных записях справедливо, мы получили уникальное свидетельство последних дней существовавшей здесь когда-то монастырской обители.

— Рукопись на английском, лорд?

— Нет, на латыни, мистер Батлер, и, боюсь, не слишком грамотной латыни. В учении наш монах, по-видимому, не блистал.

— А можно мне взглянуть на этот манускрипт? Читателям наверняка захочется узнать, как же он выглядит.

Открыв красную папку, епископ показал Патрику первый лист.

— «Взглянуть», мистер Батлер, пожалуйста, однако лишь взглянуть. Столь ветхих, хрупких документов, извините, нельзя касаться руками без перчаток.

(«Навеки неприкосновенные»… — пронеслось в голове редактора.)

— С вашего разрешения, лорд-епископ, хорошо бы дать этот материал волнующим и драматичным сериалом.

— Как? «Сериалом»? Прошу прощения, что имеется в виду?

— Еженедельно публиковать частями с продолжением.

Ответ, однако, не рассеял сомнений епископа.

— Но не возникнет ли у вас проблем при работе с таким текстом?

— Да почему же? Публикация будет иметь огромный, потрясающий успех!

— Не сочтите мои слова каким-либо неуважением к вашей аудитории, мистер Батлер, но будет ли это в достаточной мере воспринято?

Патрик озадачился.

— Признаться, лорд, я не улавливаю, что именно вас смущает. Конечно, если вы считаете серийность публикации неприемлемой, редакция от такой формы подачи материала откажется. Хотя, по правде говоря, обидно.

Епископ пожевал губами.

— О, разумеется, даже в столь отдаленных уголках страны, как Комптон, образовательный уровень неуклонно повышается, и все-таки я не совсем уверен, что большинству читателей будет легко понять латынь средневекового монаха.

Журналист наконец уразумел, о чем ему толкуют.

— Простите мою недогадливость, лорд, я сразу не понял суть ваших опасений. Естественно, предполагается печатать записи монаха на английском. Быть может, даже вы лично и согласитесь перевести текст или поручите это достойному, с вашей точки зрения, специалисту. Но несомненно, для наших читателей был бы особенно дорог и интересен перевод, сделанный самим епископом родного Комптона. Газета тогда пошла бы нарасхват.

(В рамке посреди текста крупным жирным шрифтом: «Перевод его преосвященства Джарвиса Бентли Мортона, доктора богословия, епископа Комптонского кафедрального собора». Не каждый день сотрудником твоей газеты выступает сам епископ. Вряд ли подобным сотрудничеством часто может похвастаться даже «Таймс»!)

— Прекрасная идея, мистер Батлер, — оценил епископ возможность обращения к широкой аудитории графства. — Я немедленно и с огромным удовольствием возьмусь за перевод, который предоставлю вам в ближайшее же время. Во избежание каких-либо недоразумений вы можете также упомянуть, что я намерен использовать этот исторический документ в своей проповеди на праздновании тысячелетнего юбилея христианских богослужений в наших краях. Думаю, это будет очень уместно.

От епископа Патрик Батлер вылетел как на крыльях. Полдень еще не наступил, а у него уже две громкие и свежайшие сенсации! Рано утром знакомый каноник рассказал о ночной катастрофе: с лесов под башней собора обрушились приготовленные для реставрации каменные плиты; счастье, что в храме никого не было. Не намекнуть ли дорогим читателям на возвращение комптонского призрака — бледного монаха в черной рясе, десятки лет назад пронзенного мечом фанатика пуританина? Надо бы заглянуть в городскую библиотеку: помнится, где-то попадалось весьма красочное описание витавшей над хорами светящейся фигуры католического священника, стенающего о бегстве Якова II[28]. И еще предсмертные записи монаха, найденные через три с половиной столетия после его гибели! И в переводе самого епископа! Спешившего в собор на встречу с Пауэрскортом редактора переполнял восторг.

— Здравствуйте, лорд Пауэрскорт. Боже, что с вами? Вы не пострадали?

Бледный, с белой повязкой на черных кудрях, друг Патрика Батлера сидел, опираясь на посох-фляжку и созерцая оконный витраж.

— Доброе утро, Патрик. Спасибо, что пришли. Я расскажу вам, что со мной случилось, только прошу не сообщать ни слова об этом в вашей газете.

Осторожно поднявшись, Пауэрскорт, прихрамывая, пошел к выходу. Стук его трости гулко отдавался под сводами исполинского храма.

— Как-то не хочется говорить здесь, — пояснил он редактору. — Пойдемте в Зал капитула. Этот старинный штаб бенедиктинцев стоит на отшибе и как раз предназначен для секретных совещаний.

При встрече журналист заметил на коленях детектива большой — гораздо больше репортерского — блокнот, которого прежде не наблюдалось.

— Присядем тут, — сказал Пауэрскорт, опускаясь на массивную каменную скамью напротив входа в Зал капитула. Стройная колонна посреди двойной входной арки изящным зонтом раскинула полукружия под круглым тимпаном с изображением «Христа во славе» и четырех евангелистов: Матфея, Марка, Луки, Иоанна. Резные композиции на стенах представляли эпизоды библейской Книги Бытия: Каин, убивающий брата Авеля; праотец Ной, уснувший во хмелю; обвал высокомерно возведенной Вавилонской башни; Авраам, приносящий в жертву первенца Исаака. Нога у Пауэрскорта так болела, что захотелось отхлебнуть из посоха; лишь грозившая слева «Кара превращения в соляной столп» заставила отринуть греховный помысел.

— Я полагаю, — тихо сказал Батлеру сэр Фрэнсис, — вы уже осведомлены о деталях ночного происшествия в соборе?

— Обо всем, кроме времени аварии, — подтвердил Патрик конспиративным шепотом.

— Что ж, время я могу вам уточнить, — усмехнулся Пауэрскорт. — Плиты рухнули после вечерни, перед самым закрытием собора, то есть примерно без двадцати шесть.

— Но откуда у вас такие точные сведения, лорд Пауэрскорт? Никто ж не знает, когда именно… — Редактор взглянул на перевязанную голову детектива, на его трость. — Не хотите ли вы сказать…

— Вы, Патрик, сегодня на удивление проницательны. Да, я был там во время катастрофы и едва успел спастись на хорах, слегка разбив голову о карниз. Заодно получил растяжение связок. Кто-то пытался меня убить.

— Кошмар! — ужаснулся Патрик. — Как же вам удалось выбраться, дверь ведь наверняка заперли?

— Заперли, — кивнул Пауэрскорт и помолчал, глядя на Адама с Евой в райском саду. — Впрочем, неясно, сделал ли это убийца или церковный служитель, невинно закрывший собор в положенный час. А выручила меня моя жена, Люси, которая после одиннадцати кинулась меня искать. Но это уже не столь важно.

— Не важно, что вас пытались убить, лорд Пауэрскорт? — Патрик переждал, пока фигура какого-то направлявшегося к собору священника не исчезла вдали под аркой главного портала. — Нет, это чрезвычайно важно! И меня гложет вина, так как не напечатай я, что вы расследуете смерть Артура Рада, на вас не покушались бы. Достигни убийца своей цели, я никогда бы себе не простил!

— Ну полно, Патрик, вы известили читателей с моего разрешения. Я сам, отступив от обычных своих правил, сказал «печатайте». Припоминаете?

— Хоть что-нибудь дало вам это страшное происшествие, лорд Пауэрскорт? Что-то полезное для ваших дальнейших розысков?

По крыше забарабанил дождь. Пауэрскорт задумчиво смотрел на скамьи, которые некогда занимали члены монашеского ордена. Может, старинные монахи помогут бедному сыщику?

— И да, и нет, Патрик. У меня было время поразмыслить, блуждая среди гробниц щедрых набожных дарителей. Я уверен — в соборе что-то тщательно скрывают, строго охраняют какую-то страшную тайну. Видимо, убийца боится, что я раскрою секрет, причем обнаружится нечто касательно не столько прошлого, сколько будущего. Поэтому он старался меня убрать. А теперь, Патрик, посмотрите, пожалуйста. Мне понадобится ваша помощь.

Пауэрскорт открыл свой блокнот, на развороте которого был схематично вычерчен план территории собора. В центре неровного квадрата окруженный дорожками храм, позади него, с восточной стороны двойная цепь общественных и жилых соборных построек. Каждое здание помечено цифрой, от дома декана под номером «1» до Павильона благотворительных собраний под номером «21».

— После случившегося здесь убийства Артура Рада, — Пауэрскорт указал на схеме Певческие палаты, — стало достаточно очевидно, что убийца проживает на территории собора, весьма близок к его служителям и превосходно знает все местные порядки. События прошлой ночи это подтвердили. Убийце было известно, как незамеченным пробраться под крышу в центре храма. К тому же он либо имел ключи, либо знал точный час закрытия собора и легко успел спуститься и улизнуть после устроенного над моей головой камнепада.

— Если только его не заперли вместе с вами, — заметил Патрик.

— О, ситуация могла стать весьма любопытной, — улыбнулся детектив, представив заголовки в газете Батлера («Поединок перед святилищем», «Дуэль у алтаря», «Смертельный ринг на хорах», «Реквием в ночном храме»). — Возьмем на себя смелость предположить, что большинство близких собору людей живет в непосредственной близости от него, — Пауэрскорт широким кругом обвел весь нарисованный план, — а наш убийца приютился на самой церковной территории. — Палец сыщика очертил группу жилых построек внутри своей схемы. — Возникает необходимость разузнать о каждом из здешних жильцов: слуг, поваров, кучеров, буфетчиков, священников, уборщиков — буквально обо всех до последней собаки или кошки. Коты, между прочим, хищные животные. У некоторых, изображенных на соборных капителях, вид довольно зловещий.

— Насчет кошек я не уверен, — сказал Патрик Батлер, вновь переждав, пока вышедший из собора священник не удалился к домам здешнего клира, — и сам я всех церковных жителей не знаю, но у меня есть добрая знакомая, которая наверняка сможет помочь. Вот ее коттедж, лорд, — редактор указал на схеме угловое строение под номером «19». — Она живет в Комптоне с рождения. Если хотите, можно пойти и поговорить с ней прямо сейчас. Ей будет лестно с вами познакомиться.

По дороге через церковный двор Пауэрскорт получил более подробную информацию о молодой особе, к которой они направлялись. Узнал, что Патрик знаком с ней — а имелась в виду, конечно же, Энн Герберт — давно, уже почти девять месяцев, что она необыкновенно хороша и улыбка ее озаряет все вокруг, что журналист часто, практически ежедневно, забегает к ней и старается непременно освободиться к четырем дня, чтобы не пропустить чашечку чая в ее доме.

— Епископ намекнул, что соборный алтарь к нашим услугам, — сообщил Патрик, — хоть самого слова «свадьба» не прозвучало, это откровенно подразумевалось.

— Вы собираетесь сделать предложение милой леди? — участливо спросил Пауэрскорт.

— Есть одна сложность, лорд. Любому нормальному человеку покажется странным, но я не представляю, как его делать, это предложение.

— Да, хитрая штука, — согласился Пауэрскорт, приостановившись, чтобы снова взглянуть на статуи фронтона. — Я знавал джентльмена, заключившего пари на двести фунтов, что он предложит руку и сердце своей избраннице в поезде лондонской подземки.

— На каком маршруте? — заинтересовался профессиональный репортер.

— На главной линии. Но дело в том, что начал он объясняться в чувствах между станциями «Глостер-роуд» и «Южный Кенсингтон», под весьма респектабельным столичным районом, а само предложение сподобился сделать только близ «Уоппинга», под пролетарскими кварталами Ист-Энда.

— И как?

— Увы, не особенно успешно. Поначалу вагон был пуст, но затем набилось столько народу, столько нескромных свидетелей объяснения, что на ближайшей станции леди поспешно выбежала, бросив в ответ лишь короткое «нет». Отвергнутый жених более никогда ее не видел.

— И своих пары сотен фунтов тоже, — констатировал Патрик. — Дороговато ему обошлась поездка на метро. За эти деньги можно было нанять шикарный экипаж и тогда, вероятно, услышать желанное «да».

— Ну, кто знает. Вспомните сцены кинофильмов, Патрик. Влюбленному, чтобы открыться в чувствах, нужны уединение, лирическая атмосфера. Конечно, вагон метро даже на перегоне между «Глостер-роуд» и «Южным Кенсингтоном» место недостаточно романтичное. Страстным признаньям все же больше отвечают свечи и шампанское.

Объект предполагаемых признаний открыл им дверь и пригласил войти.

— Очень приятно с вами познакомиться, лорд Пауэрскорт, — сказала Энн. — Патрик столько о вас рассказывал.

— Энн, — вступил молодой человек, — я взял на себя смелость пообещать лорду Пауэрскорту, что ты ему поможешь.

Описав ночную атаку на детектива, Патрик Батлер разъяснил необходимость сбора информации о населении домов подле главного комптонского храма.

— Какое злодейство, и еще прямо в нашем прекрасном соборе! — воскликнула Энн Герберт. — О, разумеется, лорд Пауэрскорт, я буду рада быть хоть чем-нибудь полезной и помогу всем, чем сумею.

Детектив положил на стол блокнот со своей схемой.

— Мне бы хотелось иметь перечень жильцов церковной территории, — показал он начерченный им план, — а также тех служителей собора, кто проживает вне магического круга.

Энн Герберт подняла на него зеленые глаза. Пауэрскорт вынужден был согласиться, что хозяйка мила, просто прелестна. Легко было понять неодолимое очарование ее вечерних чаепитий.

— Вы думаете, лорд Пауэрскорт, убийца живет здесь?

— Уверенности нет, но весьма и весьма вероятно, миссис Герберт.

— Можно кое-что предложить? — Участие в разгадке преступления воодушевило Энн, и Патрик ощутил гордость за свою избранницу. — Если бы вы оставили мне ваш блокнот на день-другой, я бы дополнила план списком жильцов каждого пронумерованного у вас дома. О тех, кого я лично и не знаю, мне не составит труда расспросить своих знакомых.

— Опасно, миссис Герберт, — нахмурился Пауэрскорт. — Должен предостеречь вас от подобных разговоров. Стоит убийце сообразить, кому вы помогаете, и ваша жизнь окажется под угрозой.

— Не тревожьтесь, лорд Пауэрскорт. Я буду очень благоразумна. Скажу, например, что мне поручили составить список для очередных благотворительных мероприятий нашей общины.

— Что ж, пожалуй, — кивнул Пауэрскорт. — Только прошу вас, будьте предельно осторожны. Я еще собираюсь просмотреть официальный реестр местных избирателей. Хотя, боюсь, он устарел; такие списки редко обновляют.

— Да уж, — вступил Патрик, — мы в «Меркюри» совершенно перестали на них полагаться. Чиновникам давно пора бы навести тут должный порядок, но в нашей мэрии не любят спешки.

— Позвольте, миссис Герберт, один общий вопрос. Я полагаю, здешние слуги и прочий домашний штат в основном из жителей Комптона или ближайших мест?

— Казалось бы, должно быть так, но у нас почему-то несколько иначе, лорд Пауэрскорт. О, духовенство, разумеется, британского происхождения. Но среди слуг довольно много иностранцев. Например, повар у декана — француз, семейный (впрочем, все остальные слуги у декана тоже женаты). В доме регента двое испанцев: и повар, и дворецкий. К архидиакону каждый месяц приезжает погостить на неделю друг-итальянец, всегда изысканный и элегантный, только держится очень надменно. — Энн Герберт прищурилась, глядя в окно, припоминая всех живущих по соседству. — Да, еще у помощника декана чета французов: муж — повар, жена — экономка. И конечно, всюду ирландцы. Не только среди слуг; несколько певчих тоже из Ирландии.

Пауэрскорт невольно отметил, что перечисленные иноземцы, как на подбор, из католических краев. Видимо, погруженного в науку епископа Комптона мало трогает нашествие иноверцев, уроженцев Турина, Толедо и Типперэри. Отогнав посторонние мысли, детектив продолжал внимательно слушать любезную миссис Герберт.

— Вам обязательно, лорд Пауэрскорт, надо поговорить со Старым Питером. Я, правда, даже не знаю его фамилии. Ты с ним знаком, Патрик?

— Лично не познакомился, но слышу о нем постоянно.

— Не родственник ли он тезке, апостолу Петру? — спросил Пауэрскорт.

— Нет, — рассмеялась Энн. — Зато наш Старый Питер вот уже тридцать лет бессменно, с жезлом в руке возглавляет парадные церковные процессии. До этого он, по-моему, служил кучером у прежнего епископа. Старый Питер коренной комптонец, и ему уже под девяносто.

— Девяносто один, — поправил Патрик. — Мы в прошлом году делали очерк о жителях Комптона, достигших девяностолетия. Нашли троих таких, причем двое — сестрички, что живут за станцией.

— Как бы то ни было, лорд Пауэрскорт, я уверена, Старый Питер может вам рассказать немало интересного. Больше, чем он, никто не вспомнит. Он живет в отдельном домишке, в конце епископского сада. Хотите, я вас сейчас туда провожу?

Надевая пальто и беря свою трость, Пауэрскорт сделал быстрые подсчеты.

— По возрасту ваш Старый Питер годится в деды епископу Мортону, — весело объявил он. — В год битвы при Ватерлоо ему исполнилось пять, а во время Крымской войны уже перевалило за сорок. Ну что ж, послушаем, что нам поведает сей комптонский Мафусаил.

14

Наиболее примечательна в облике Старого Питера была шевелюра. Казалось, за десятилетия службы в соборе он не потерял ни единого волоска. Обрамлявшая лицо белая как снег густая грива делала этого ветерана англиканского собора похожим на жреца-друида. Из-под косматых седых бровей смотрели янтарные глаза, из угла рта торчала его прокуренная, на вид еще более старая, чем он, трубка.

Представив Пауэрскорта, Энн Герберт вернулась к себе. Указав детективу на продавленный диван против камина, сам хозяин вновь опустился в стоявшее рядом истрепанное кожаное кресло. Как большинство престарелых персон, он первым делом представил гостю отчет о своем здоровье.

— Видеть я вижу, — доложил он, махнув трубкой в опасной близости от глаз, — и запах чую. Только вот глуховат стал, прям беда, так что уж говорите мне погромче, лорд. А ноги пока ничего, хожу, хотя в коленке левой слабость; доктор сказал, мол, от подагры.

— Мне хотелось бы расспросить вас о людях, живущих на территории собора, — слегка повысив голос, обратился к старцу Пауэрскорт. — Говорят, вы наверняка знаете, если в ком-то здесь что-нибудь необычное.

— Необычное, лорд? — хрипло хохотнул старик. — А вам, что ж, видится обычно, когда люди по полсотни лет каждый Божий день в церковь ходят, да еще не по разу, да диковинно нарядившись?

— Вы не верите в Бога, Питер?

— Не то чтоб верю, не то чтоб не верю, — последовал уклончивый ответ, — а только у нас и без этого страшного убийства всегда все на чудной манер.

Замолчав, старик набил трубку новой порцией крепчайшего черного табака.

— По мне, сэр, весь здешний порядок больше годится семейной торговой лавочке, чем Господнему храму. Слыхали вы небось про наш «цвет духовенства»? Всякий раз, как появляется новый кандидат в каноники, на теплое местечко, так один наш цветок, который епископ, будет за кандидата, а второй чертов цветик, наш декан, уж точно против. У епископа во дворце что ни вечер, есть ли гости иль нет, лакеи парадный стол накрывают. «Цветкам»-то, ясно, жизнь красивая, это пускай простой викарий потеет за свои гроши. И не отделаешься от начальства, лорд. Жди, пока до костей тебя не обгрызут.

— Хотелось бы узнать про ваш здешний особенный народ, — сказал Пауэрскорт, не желая пускаться в общий историко-критический обзор церковной системы Комптона. — В домах возле собора, кажется, довольно много приезжих?

Старик метнул подозрительный взгляд.

— Полно тут чужестранцев, лорд. Так что? Мне они не мешают. Чего ж им и не быть, коли они сюда приставлены? Явись к нам сам Иисус Христос, он бы ведь тоже чужестранец был, так и его, что ли, не жаловать? Если мое слово, — Старый Питер сделал паузу, зажигая свою трубку, — из них чужак чужаком один этот итальянец, что приезжает к архидиакону гостить. — Густой клуб трубочного дыма на секунду почти совсем скрыл рассказчика. — Каждый месяц к нам на неделю, как часы. Для него даже своя комната имеется. Важный такой, ни с кем ни слова. И вот насчет него впрямь есть особенность. По вторникам я ужинать хожу на ихней кухне, так мне Билл, кучер архидиаконский, сказал. — Старый Питер выдохнул в камин целое облако дыма. — На службах-то в соборе его никогда и не видали, итальянца этого. Ни разу за все уж лет восемь, что к нам ездит. Ну, это как вам, не особенность?

— А здешние французы? — настойчиво продвигал беседу в нужном направлении Пауэрскорт. — Те, которые служат у декана, и те, что в дальнем доме, у помощника декана?

Порывшись по карманам, Старый Питер достал спички. Раскуренная трубка вновь грозила погаснуть.

— Где это слыхано, лорд, чтоб еду варил мужчина? Ишь выдумали — повар! С пещерной еще жизни у людей назначена стряпухой женщина. И этот Антуан, что у помощника декана в поварах, он прямо не разлей вода с этой вот миссис Даглас, которая в деканском доме. Миссис Даглас, она, значит, тоже француженка. Так местных лавок для них мало, лорд. Каждую пару месяцев едут в Лондон, корзинками понавезут оттуда и масла разного пахучего, и невесть каких трав, и все в кушанья свои намешают. Даже особую французскую горчицу декану в кролика тушеного кладут. Говорят, он, декан наш, обожает кролика по-французскому. Может, французы-то ему и лягушачьи лапы со своим мерзким чесноком дают.

— А испанцы из дома регента? О них что скажете, Питер?

Старик поскреб колено. Видимо, подагра донимала.

— Скажу вам — чудесная парочка, лорд. Он, Франциско, крепкий как бык, вроде бы раньше борцом был. А она, Изабелла, таких ласковых, прям, не встретишь. Слух был, будто ребеночка первого вскорости ожидают, но сами-то они про то пока молчок.

— И все эти иностранцы исповедуют англиканство?

— Нет, зачем, лорд. Есть у нас католическая церковка назади станции, туда и ходят. Франциско, думаю, уж не особо часто. — Старый Питер откинул с лица седую прядь. — Вы, верно, хотите знать, лорд, мое мнение насчет того, не из них ли убийца?

— Я? — несколько опешил Пауэрскорт, но вспомнил, что «Графтон Меркюри» раструбила о сыщике, ищущем убийцу певчего. Последний выпуск газеты лежал на полу подле кресла хозяина.

— Просто умора, лорд Пауэрскорт. Вон там-то, — старик через плечо кивнул в сторону собора, — каждый день празднуют на католический манер смертоубийство своего Господа, да еще хорошенько так: как бы пьют кровушку распятого Иисуса, глотая их заграничную кислятину. Эдак привыкнешь день за днем и не заметишь, как своего-то ненароком порешишь.

— У вас на подозрении есть некто конкретный? — спросил Пауэрскорт, дивясь причудливому богословию собеседника.

— Да все они! — посасывая свою трубку, ответил Старый Питер.

В три часа дня Пауэрскорт постучался к соборному хормейстеру. Вид у худого, черноволосого, с сединой на висках Воэна Уиндхема был неприветливый.

— Простите, что не смог встретиться с вами вчера, — сказал Пауэрскорт, присев возле окна, выходившего на церковный двор. — Надеюсь, мой визит не слишком вас обеспокоит. Буду краток: что вы могли бы рассказать о погибшем певчем Артуре Раде?

— Вокальные данные отличные. Его голос украсил бы любой церковный хор. — Отрывистые фразы явно выражали желание хормейстера скорей закончить разговор. — Полагаю, вы пришли выяснить, знаю ли я возможные мотивы его убийства? — довольно резко спросил Уиндхем.

Пауэрскорт кивнул.

— Жены у него не было, в каких-либо интригах он, насколько мне известно, не участвовал. Когда жизнь проходит в таком тесном общении, как у комптонских певчих, все, знаете ли, на виду. Склонностей к излишествам Артур Рад не обнаруживал. Пил он умеренно, о чем свидетельствовал сохранившийся прекрасный голос. Только одно в нем постоянно раздражало коллег.

Уиндхем смолк, видимо упрекая себя за болтливость.

— Пожалуйста, поясните, — тихо, но твердо попросил Пауэрскорт. — Вы, разумеется, в курсе того, что я по указанию епископа веду расследование его смерти. И конечно, мне нет нужды напоминать вам о безусловной конфиденциальности всякого сообщения.

Хормейстер пристально глядел через окно на мощные опоры восточной храмовой стены.

— Долги, — проговорил он наконец. — Артур Рад вечно был в долгах.

— В долгах кому? — насторожился детектив. — Друзьям-хористам, священникам или иным служителям собора?

— Здесь уже больше никому, — сардонически усмехнулся Воэн Уиндхем, и Пауэрскорт подумал о возможно оставшимся за покойным большим долгом самому хормейстеру. — В соборе ему уже давно никто ни пенса не одалживал, поскольку многие на этом погорели. Извините, прозвучало каким-то обидным упреком в адрес усопшего.

— Ну что вы, что вы, — успокоил Пауэрскорт, чей мозг лихорадочно заработал (неужели Артур Рад так часто не платил долги, что его за это убили? зажарили в очаге Певческой столовой?). — Но если Артур Рад не мог брать взаймы здесь, тогда где? У кого-нибудь из местных? И что же побуждало его просить в долг? Наверняка была какая-то причина.

— Наверное, была, — бросил Уиндхем, собирая ноты к вечерне. — Только он никогда о ней не говорил. И не думаю, что ему удалось бы занять денег в Комптоне. Для этого ему пришлось бы съездить куда-нибудь подальше, в Эксетер или даже в Бристоль. Однако мне пора. Если не возражаете, закончим нашу беседу по пути в собор.

Пауэрскорт смотрел, как Воэн Уиндхем, подхватив полы красной сутаны, поднимается на хоры. Значит, долги. Но разве убивают за какой-то неуплаченный мелкий долг? Тем более что в своем нынешнем положении Артур Рад уже никому на этом свете ничего никогда не отдаст. Впрочем, можно представить, что имелся некий крайне жестокосердный кредитор, а сумма долга была довольно велика. Убить несостоятельного должника, так сказать, pour encourager les autres[29]. Превентивно устрашающая других акция: плати, не то кончишь, как Артур Рад, — на вертеле над пылающим огнем.

— «Утешайте, утешайте народ Мой, говорит Бог ваш», — глядя в ноты, леди Люси в гостиной Ферфилд-парка разучивала «Мессию» Генделя. — «Говорите к сердцу Иерусалима и возвещайте ему, что исполнилось время борьбы его…» — не услышав шагов вошедшего на цыпочках мужа, она продолжала: — «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему…»

Леди Люси готовилась принять участие в хоровых выступлениях накануне комптонского юбилея. Целью, разумеется, была возможность оказаться рядом с малышами соборного хора на репетициях шедевра Генделя. Концертные выступления в городской церкви Святого Николаса должны были состояться в среду и четверг перед Пасхой, то есть менее чем через три недели.

— «Всякий дол да наполнится…» — высоко взлетело чистое сопрано леди Люси. — У меня нет следующей части, Фрэнсис, — будничной прозой сказала она, — так что ты избавлен от продолжения. Ох, я еще так плохо знаю партитуру! Да, чуть не забыла: Маккензи прибыл, сейчас должен появиться.

Служивший вместе с Пауэрскортом и Джонни Фицджеральдом в Индии, Уильям Маккензи славился талантом абсолютно незаметно выслеживать и зверя, и человека. Наутро после обвала в соборе Пауэрскорт отправил ему письмо с просьбой незамедлительно приехать в Комптон. Ожидая этого замечательного следопыта, детектив сел и раскрыл свой весьма пополнившийся блокнот. Сегодня Пауэрскорт забрал его у готовившей чай миссис Герберт, отклонив приглашение остаться на чаепитие из боязни помешать решительному объяснению Патрика Батлера с его любимой. Милая миссис Герберт справилась с задачей превосходно. Страница за страницей были заполнены перечнем обитателей соборных владений, причем рядом со многими именами были проставлены даты прибытия того или иного лица в Комптон, и детектив заметил, что большинство членов клира здесь не более десяти лет. Факт показался не совсем обычным. Следовало непременно расспросить об этом кого-нибудь сведущего в подобных вопросах.

Негромкий кашель оповестил о появлении Уильяма Маккензи. Как всегда, создалось впечатление, что он не пришел, а неким образом материализовался в дверях.

— Уильям! — воскликнул Пауэрскорт, крепко пожимая руку суровому шотландцу. — Как я рад! Я так ждал вас, и, признаюсь, не без причины.

Детектив рассказал бывшему сослуживцу обо всем: странной смерти канцлера Юстаса, жутком убийстве певчего Артура Рада, рухнувших и едва не прикончивших его самого каменных плитах.

— Есть версии, сэр? — Маккензи по опыту знал, что у Пауэрскорта всегда наготове несколько версий.

— О, тут проблема, Уильям, — рассмеялся Пауэрскорт. — То я подозреваю всех, то никого. Трудновато представлять в роли коварного убийцы англиканского каноника. Теперь о том, что я хотел бы вам поручить.

Маккензи приготовился делать заметки в своей крохотной книжечке.

— Сегодня, — сказал Пауэрскорт, — среда, стало быть, завтра четверг. А по четвергам комптонский архидиакон — зовут его Бомонт, Николас Бомонт — куда-то уезжает самым ранним поездом, чтобы вечером обязательно вернуться. Узнать архидиакона легко: ростом он выше шести футов и тощ, как хорошо откормленный скелет; при нем обычно большой черный саквояж. Куда он ездит, никому не ведомо. И думаю, настало время это выяснить.

— Какие слухи среди местных, сэр? У местных всегда свои домыслы.

— Наиболее популярна версия насчет женщин. Относительно пристойный вариант: у архидиакона замужняя подруга. Менее пристойный — визиты к проституткам в Эксетер.

Проговорив это, Пауэрскорт с опаской взглянул на склонившегося над своей книжечкой Маккензи. По воспитанию тот был членом строжайшей пресвитерианской секты в родной Шотландии.

— Фрэнсис! Фрэнсис! Да в какой ад ты провалился? У меня новости! — на пороге гостиной появился Джонни Фицджеральд, в одной руке бутылка лучшего арманьяка из погребов Ферфилд-парка, в другой — вместительный бокал. — Уильям! — весело приветствовал Джонни старого сослуживца. — Тщетно упрашивать вас пригубить стаканчик этого нектара, но все равно ужасно рад вас видеть.

Усевшись рядом с абсолютным трезвенником Маккензи, Джонни доверху наполнил свой бокал.

— Какие у тебя новости? Выкладывай, Джонни, — с улыбкой сказал Пауэрскорт. Казалось, он снова там, в Индии, на северо-западной границе, с двумя верными боевыми товарищами.

— Среда у всех комптонских служащих короткий день, — начал Джонни, — а потому парочка джентльменов, сотрудников «Похоронного бюро Уоллеса», обосновалась перед стойкой «Герба каменщиков» раньше обычного. И так случилось, что владелец «Герба» именно этим днем получил партию свежайшего пива из недр графства. Не только свежего, но страшно крепкого, просто сражающего наповал.

— Каким же образом ты, Джонни, разузнал о поступлении сногсшибательного эля?

— Смешной вопрос, Фрэнсис. Дело есть дело. Я, понимаешь ли, сам рекомендовал владетелю «Герба» этот зверский напиток. Обещал даже лично компенсировать убытки, если товар не пойдет.

— А он пошел?

— Попридержи лошадок, Фрэнсис. У меня имелись веские основания продвинуть на здешнем пивном рынке «Экстра-крепкое от Фокса». Вилли Доде и Джордж Чандлер, ассистенты гробовщика Уоллеса, обычно потребляют за одно посещение пинт пять-шесть. На финальной стадии они готовы поведать буквально все, только уже не в силах шевельнуть языком и молча уползают в норы по месту жительства. Из внимательных наблюдений я вывел, что стандартным питьем «Герба» их можно накачивать до последнего трубного гласа и не услышать ничего. Тут лучше пустить в дело магическое «Экстра-крепкое от Фокса».

— Вправе ли я предположить, Джонни, что дивный бальзам возымел действие?

— Волшебное, Фрэнсис, поистине волшебное. После трех пинт градус в парнях достиг уровня их привычной полудюжины пинтовых кружек. Но перед пятой я подсек рыбку, ибо близка была опасность того, что ребят постигнет полная бессловесность.

Любуясь струйкой живительного арманьяка, Фицджеральд вновь наполнил свой бокал.

— Теперь послушай, Фрэнсис. Избавлю тебя от точного воспроизведения все более бессвязных речей моих новых закадычных приятелей. Короче, так: обычно парни и забирают, и переносят, и укладывают клиентов фирмы, но с Джоном Юстасом управились без них. Ребята думают, хозяину их кто-то помогал (видимо, доктор Блэкстаф), поскольку старикан Уоллес давно не в силах поднять даже воскресную «Таймс». Мои друзья имели дело только с трупом, уже наглухо запечатанным в гробу. Но, несмотря на это, парням довелось испытать дикий, поистине потусторонний ужас. При водружении ноши на носилки их зашатало, будто после пятой кружки, они едва не уронили гроб, поскольку там внутри что-то стукнуло и явственно перекатилось.

Повисшую паузу нарушил вопрос Пауэрскорта о том, имеются ли у носильщиков догадки на этот счет.

— Догадки у них есть, — сказал Джонни, — но эту жуть их не заставишь высказать и после бочки «Экстра-крепкого».

— А сам ты как думаешь, Джонни?

— Ну, упокоившийся канцлер ведь являлся персоной церковной, почти святой. Наверно, перед смертью он попросил положить ему в гроб одну из этих огромных толстенных Библий. Почитать, скоротать время до Второго пришествия.

Пауэрскорт в сомнении прищурился.

— Вряд ли там находилась Библия, Джонни, — сказал он, слегка вздрогнув, словно почувствовал озноб, хотя камин в гостиной пылал жарко.

— Но что, Фрэнсис?

— Прости, Боже, если я ошибаюсь, — мрачно проговорил Пауэрскорт. — Думаю, это была отрубленная голова.

Следующим утром полиция разбудила Пауэрскорта в шесть утра. Юный констебль передал просьбу инспектора Йейтса как можно скорее прибыть на полицейский пост. Седлая лошадь, Джонни Фицджеральд ворчал себе под нос о нецивилизованной провинции, где надо бы законодательно запретить полицейским вытаскивать из дома людей, даже не успевших позавтракать. Пауэрскорт, скача по тихой пустынной дороге, перебирал в памяти имена занесенных в его блокнот соборных обитателей. Припомнилось пятьдесят три фамилии, хотя возникло подозрение, что он упустил целый блок списка с начальной литерой «М» на обороте четвертой страницы.

За час до рассвета небо чуть посветлело. Дул холодный западный ветер.

— Как тебе кажется, Фрэнсис, — на скаку спросил друга Джонни, — что нас ждет в этом полицейском участке? Кроме инспектора Йейтса, разумеется?

— Мне кажется, что хорошо бы тебе еще поспать, Джонни. Вернись-ка ты домой.

Обещавший леди Люси после покушения на ее мужа пластырем приклеится к Пауэрскорту и чувствуя, что тот это понимает, Джонни промолчал.

— Ладно, — сказал Пауэрскорт, — не хмурься. Может, нас ждет приятный сюрприз. Может, держа под постоянным наблюдением церковную территорию, полиция нашла и схватила убийцу Артура Рада.

— Ты сколько-нибудь веришь в это, Фрэнсис? Случись такой успех, мальчонка вестовой сразу бы доложил нам радостную весть.

Старший инспектор Йейтс ожидал их в задней комнатке полицейского поста. На большом столе перед ним лежал какой-то, прикрытый шерстяным одеялом, продолговатый предмет. Юного констебля инспектор сразу отослал с заданием принести гостям горячий чай.

— Не хочется, чтобы парнишка видел это, — пояснил он. — Мы с его отцом в крикет играем.

Он поднял одеяло, открыв на столе залитую у бедра спекшейся кровью человеческую ногу, обернутую чем-то, что угадывалось темно-серой штаниной, с обычным черным ботинком на ступне. Пауэрскорт осторожно обследовал лежавшую ногу, раздумывая, каким инструментом она была отсечена от тела.

— Нашли буквально час назад, — сказал инспектор, снова закрывая окровавленную конечность. — Железнодорожный рабочий обнаружил у станции по пути на утреннюю смену и вызвал сержанта с этого привокзального поста.

— Ужасная находка, — проговорил Пауэрскорт. — Само тело, как я догадываюсь, не обнаружено?

— Я дал приказ срочно явиться сюда всем моим офицерам. В данный момент здесь только я и юный дежурный констебль. Сержант дежурит в приемной на случай, если будут найдены прочие останки.

— Однако же, старший инспектор, вполне вероятно, что тело вовсе не в Комптоне, а где-то в окрестных деревнях, — поддавшись чистой интуиции, обронил Пауэрскорт.

— Пойду похожу, погляжу вокруг, — сказал Джонни, уверенный, что под крышей полиции другу ничего не грозит. — Найдется еще одно шерстяное одеяло?

— Одеяло, лорд Фицджеральд? — недоуменно и неодобрительно глянул инспектор. — По-моему, сегодня не слишком холодно. Но мы, конечно, найдем вам добротный полицейский плащ.

— Нет-нет, — с улыбкой возразил Джонни. — Отнюдь не для меня. Для упаковки возможных других страшных находок. Чтобы какие-нибудь милейшие старушенции враз не лишились разума, увидев доставляемые на глазах у горожан кровавые обрубки.

Вошедший в комнату доктор Вильямс снял одеяло и внимательно осмотрел верхнюю часть ноги.

— Ну, знаете, старший инспектор, я переехал в Комптон из лондонского Ист-Энда, рассчитывая пожить спокойно, но ваши убийства во сто крат ужаснее, чем где-нибудь в трущобах Уайтчепела. Чуть позже я заберу эту ногу в морг, а пока постарайтесь держать здесь по возможности низкую температуру.

— Нет ли хоть малой вероятности, доктор Вильямс, что это не деяние человеческих рук? — безнадежно цепляясь за последний шанс, спросил Пауэрскорт. — Не бродит ли в окрестностях какой-то дикий зверь, способный нанести подобное увечье?

— Волков тут давно извели, — ответил врач, — да и вообще Комптон не Африка. Ни львов, ни тигров здесь не водится, верно, инспектор?

— Лучше бы водились, — хмуро бросил Йейтс и повернулся к детективу: — Но почему, лорд Пауэрскорт, вам кажется, что тело не здесь, что оно, как вы сказали, где-то в соседних деревнях?

— Так, — задумчиво молвил Пауэрскорт. — Смутные мысли о сложности подобной хирургической операции, о количестве крови. И подозрение, что другие части тела тоже отсечены. Надо бы обойти и тщательно обыскать все местные скотобойни. Могли убить здесь, а затем увезти труп подальше от Комптона, чтобы в глухом углу разделать без помех.

Сложив инструменты в саквояж и уже собравшись уходить, доктор Вильямс обернулся:

— Увезти труп — это понятно, но зачем привозить ногу обратно?

— Ясно лишь, что убийца это сделал. Быть может, это некое — признаться, довольно жутковатое — послание, — сказал Пауэрскорт.

В дверь громко постучали.

— Шестеро полисменов прибыли, сэр, — отрапортовал дежуривший в приемной сержант инспектору Йейтсу.

— Хорошо, сержант. Они пойдут прочесывать город. Вы остаетесь на этом посту.

— Мы с Фицджеральдом могли бы, если это облегчит вам жизнь, старший инспектор, обследовать собор и прилегающую территорию.

— Огромное спасибо, лорд Пауэрскорт, — благодарно кивнул Йейтс, торопясь возглавить поисковые работы своей команды.

Оставшийся в одиночестве Пауэрскорт снял одеяло и еще раз окинул взглядом лежащую окровавленную ногу. Ботинок, штанина… Брючный карман? В кармане не обнаружилось ничего, кроме ключей. Он осторожно извлек их. Знать бы, какие двери ими открываются, личность жертвы была бы быстро установлена. Прикрыв печальные останки, Пауэрскорт вышел; ключи убитого звякнули в кармане его пиджака.

Друга Джонни он нашел рыщущим, с одеялом на плече, вокруг деканского дома. Вместе они обошли все соборные постройки, вглядываясь под ограды и в садовые заросли, прошлись по всем аллеям и дорожкам церковного двора. В царящей тишине неясно маячили ряды статуй на фронтоне храма. Казалось, Комптон еще спит, хотя несколько окошек в домах уже засветились. Ветер усилился, порывами раскачивая ветви деревьев.

— Считаешь, основная часть тела здесь? — спросил Джонни.

— Думаю, нет, — кратко уронил Пауэрскорт.

Две престарелые дамы медленно приближались к только что открытому главному входу (утреннее причастие начиналось в семь тридцать). Фицджеральд продолжил наружный обход, а Пауэрскорт вошел в храм и, поднявшись на хоры, сел в глубине. Мозг его усиленно работал. Очередной убитый наверняка тоже связан с собором, как Джон Юстас и Артур Рад. Неужели опять хорист? Вспомнились двое певчих, внезапно исчезнувших года полтора назад. Похоже, скрываемая в Комптонском соборе тайна смертной тенью ложится именно на тех, чьи голоса сливаются дивным звучанием возносимых гимнов. Впрочем, осечка: канцлер Юстас посвятил себя архиву и библиотеке, а не хоралам.

По окончании службы детектив не спеша, не особенно рассчитывая что-то обнаружить, обошел внутреннее пространство храма. Каменные рыцари спали прежним каменным сном; светские и духовные вельможи по-прежнему ожидали в своих изукрашенных капеллах Страшного суда. Все так же теснились в стеклах витражей замершие навек солдатские полки. Все ту же древнюю музыку исполнял оркестр резных деревянных ангелов. Но мертвецов нынешней ночью здесь не прибавилось. Останков расчлененного тела в соборе не было.

Уходя, Пауэрскорт столкнулся с крайне возбужденным редактором «Меркюри». Блеснула надежда услышать этим утром хоть одну хорошую новость.

— Здравствуйте, Патрик! Ну как, сделали наконец?

— Что сделал, лорд? — удивился Батлер.

— Не притворяйтесь, юноша. Так сделали?

— Честное слово, лорд Пауэрскорт, я с утра абсолютный болван насчет загадок.

— Приношу извинения, Патрик, — улыбнулся детектив, — вам невдомек, с какой настойчивостью леди Люси требует от меня вестей о неком наиважнейшем событии. Вопрос, видимо, бесконечно притягательный для женских чувств. Так сделали вы предложение Энн Герберт?

Пришла очередь журналиста улыбнуться.

— Боюсь, еще нет, лорд. Обстановка все как-то не складывается.

— Но план у вас уже имеется? Порой необходимо хорошенько спланировать матримониальную кампанию.

— Хочу, как только выдастся свободный день, свозить Энн в Гластонбери[30]. Романтичное местечко, и от Комптона всего часа полтора езды на поезде. Может, сумею там собраться с духом.

Несколько лет назад, когда леди Люси ждала появления на свет Оливии, Пауэрскорт с женой ездили в Гластонбери. Самого детектива все эти меланхоличные руины, легенды об Иосифе Аримафейском[31] и теле Христовом не слишком впечатлили, хотя на многих подобные штучки очень действуют.

— Не скажете ли мне, лорд Пауэрскорт, что происходит? — Репортерское любопытство сейчас явно преобладало над романтическими интересами. — Полиция прочесывает город, но что или кого ищут, ни один полисмен не говорит. Бродят угрюмые, как филины. И вы посматриваете по сторонам довольно мрачно. Новое убийство?

Рано или поздно, подумал Пауэрскорт, газетчики узнают про найденный фрагмент трупа.

— Да, Патрик, к сожалению, это так. Но неизвестно, кто убит и существует ли здесь связь с гибелью людей из собора. В полицию доставили всего лишь человеческую ногу.

— Ногу? Как, одну ногу, лорд Пауэрскорт?

— Увы, единственную ногу. Сейчас все силы брошены на розыск тела.

— Мужского, видимо? — быстро спросил Патрик, который уже виделся строчащим экстренную новость.

— Мужского, — подтвердил Пауэрскорт, раздумывая, сколько фрагментов, если их, конечно, найдут, необходимо для установления личности жертвы. — Боюсь, вам вновь придется несколько ограничить газетную информацию. Пока не стоит говорить всего.

Журналист уже торопливо направился в редакцию, но, вспомнив что-то, повернулся к Пауэрскорту:

— Вчера мне бросилось в глаза кое-что любопытное, лорд. Хор шествовал к церкви Святого Николаса, шли, видно, опять репетировать «Мессию», и я заметил новичка. На место Артура Рада взяли Феррерза, Августина Феррерза, я знаю, кто это, я с его братом учился в школе в Бристоле.

— Ну что ж особенного, Патрик? Почему бы и не принять в комптонский хор новичка из Бристоля?

— Семейство Феррерз, — пояснил Батлер, пристально наблюдая появившихся на церковном дворе, шарящих взглядами по земле полицейских, — издавна известно как ревностные католики.

Часть третья

Великий пост

Март 1901

15

К утру никаких донесений о находке прочих частей трупа не поступило, но около полудня декан сообщил инспектору об исчезновении певчего Эдварда Гиллеспи. Пауэрскорт курсировал между соборным двором и полицейским участком. Изучив здания соборного ансамбля, впитавшие все изменения вкусов за последние пять-шесть столетий, он мог уже, пожалуй, написать историю британской архитектуры. В час дня пришел рапорт из Вилтона, ближайшей деревушки, где возле церкви обнаружили вторую ногу. Конечность была немедленно доставлена в комптонский морг.

Редактора «Графтон Меркюри» Пауэрскорт застал среди обычного хаоса. Дожидаясь окончания розысков, Патрик Батлер оставил в макете завтрашнего номера место для информации о новом убийстве под сенью древнего собора. На случай опоздания вестей к моменту типографского набора имелись варианты: например, репортаж о хоровых репетициях «Мессии». При вечной озабоченности редактора заполнением всех газетных колонок Пауэрскорта не удивил бы даже очерк Батлера о собственной помолвке. Пришел детектив узнать адрес Феррерзов в Бристоле. Благодаря цепкой памяти журналиста он получил и адрес (Клифтон-райз, 42) и дополнительный ориентир: невдалеке от речного висячего моста.

Без четверти три Пауэрскорта позвали в отделение полиции.

— Найдена голова, — сказал инспектор Йейтс. — У дороги возле деревни Шиптон. Один из моих подчиненных уже везет ее. Не хватает лишь рук и туловища.

— Когда доктор Вильямс осмотрит голову? — спросил Пауэрскорт.

— В шесть в морге. Прибудет и декан; возможно, нам удастся провести опознание.

Пауэрскорт снова ушел к собору. В голове его начинала вырисовываться некая схема. А предстоящий поход в морг напомнил дело, что привело его в морг итальянского города Перуджи, где непосредственно перед покойницкой висело изображение Мадонны, там, в той покойницкой, он опознавал труп лорда Эдварда Грэшема, убившего принца Эдди, старшего сына принца Уэльского. Кольнула мысль, что сегодня на столе прозектора, по-видимому, будет много крови. Впрочем, ведь представлять тело фактически будет лишь голова.

Скользя глазами по соборному фронтону, детектив пытался отыскать в рельефах из потемневшего известняка Каина, убивающего Авеля, и Авраама, заносящего жертвенный нож над Исааком. В эту минуту Пауэрскорт ненавидел себя, не способного поймать убийцу. Жизнь скольких еще матерей, отцов, жен и детей будет разбита притаившимся где-то рядом психопатом? Конечно, это сумасшедший, но не из тех, кого держат в особых клиниках (хотя для всех было бы счастьем его запереть!), это палач, снедаемый безумной злобой, причину которой ему, Пауэрскорту, необходимо разгадать. Нет, это не мученик видений и потусторонних голосов, не бедолага, возомнивший себя Наполеоном или Чингисханом, не блаженный, верящий, что сумеет пройти по воде или птицей полететь с крыши. Этот одержим яростью, толкающей на жесточайшие убийства. Безумной яростью, что позволяет без раскаяния, без капли сожаления жечь и кромсать тела людей в городке, уже тысячу лет славящем милосердие христианского Господа. О, тут действуют не обычные мотивы алчности, ревности, уязвленных амбиций — это убийца совершенно другого порядка.

Поглощенный размышлениями, Пауэрскорт не заметил, как добрел до станции, как, в полной рассеянности, приобрел зачем-то расписание поездов. Факт этот, рассказывал он позже леди Люси, обнаружился лишь поздней ночью, когда он с удивлением вынул из кармана листок с расписанием.

Около шести вечера Пауэрскорта и старшего инспектора Йейтса провели в дальнее больничное помещение без вывески. Стоявший у окна декан нервозно поглядывал на свои часы.

— Без четверти семь у нас сегодня месячный отчет епархиальной финансовой комиссии, — пояснил он новоприбывшим, продолжая созерцать дворик за окном. — Надеюсь, эта малоприятная процедура не заставит меня опоздать. С финансовой отчетностью всегда надо быть начеку. Когда предполагается собрать все тело? — повернулся он к старшему инспектору, словно упрекая того за нерадивость.

— Только что нами получены еще два фрагмента, найденные рядом с деревней Слэйп, — доложил инспектор полиции. — Их сейчас осматривает доктор Вильямс.

Слэйп, Билтон, Шиптон… Пауэрскорт пытался вспомнить, где ему совсем недавно попадались названия этих соседних деревень. В редакции, в очерках и корреспонденциях из прошлогодних номеров «Графтон Меркюри»? На гробницах собора, в перечнях владений щедрых дарителей храма? Вдруг вспомнилось. С охватившей печалью вспомнилось, где это было: Билтон, Шиптон, Слэйп… — на скамьях хоров, на табличках с хранимыми для памяти потомков именами особо набожных, почтенных, давным-давно живших на свете комптонцев. И расчлененный труп, по-видимому, останки пропавшего ночью хориста, чьи части тела разбросали по местам с названиями, которые бедный певец каждый день видел рядом, вознося хвалы Господу.

— Извините, если чуть опоздал. — Одетый в белый халат доктор Вильямс выглядел вконец измотанным. — Прошу вас, джентльмены, следуйте за мной.

Тянувшийся ярдов на пятьдесят коридор привел к распахнутой массивной двери. Стены помещения были окрашены в немаркий, гигиеничный серый цвет, под потолком тускло мерцала пара голых лампочек. В центре, посреди длинного, широкого стола лежало что-то, покрытое белой простыней. Воздух удушливо смердел кровью и карболкой. «Смертью и дезинфекцией», — подумал Пауэрскорт.

— Одну секунду, джентльмены, — сказал доктор, заняв место во главе стола.

— Приготовьтесь, пожалуйста, декан, — негромко предупредил старший инспектор. — Возможно, вы узнаете покойника.

Доктор снял простыню.

— Нам удалось собрать все части трупа, — показал он приложенные друг к другу фрагменты. — Как медик должен сообщить, что внутренности и желудок при расчленении были вырезаны. — Несмотря на бледность, говорил врач вполне спокойно. — Мы попытались по возможности отчистить голову. Слабое утешение, но результат исследования убеждает, что погибшего убили, перерезав ему горло. Таким образом, расчленяли уже мертвеца.

Декан с ужасом вгляделся в отрубленную, синюшную у шеи голову в багровых пятнах ссадин.

— Я узнаю его, — сказал он тихо. — Это Эдвард Гиллеспи, один из наших певчих.

Склонив голову, декан зашептал молитву. Доктор Вильямс снова накрыл останки простыней. Пауэрскорта настойчиво преследовали слова старого Питера, полвека наблюдавшего богослужения в соборе. Каждый день, говорил этот старик, священники в речах и ритуалах вспоминают жестокую казнь, говорят о мучительных ранах, о пробитых гвоздями ладонях и стопах, об истекающем кровью теле распятого, умирающего на кресте Спасителя. А вот сейчас на столе больничного морга плоть настоящего разрубленного тела…

По возвращении в маленький холл перед мертвецкой Пауэрскорт обратился к декану и Йейтсу:

— Мне кажется, джентльмены, важно решить, какую информацию давать в газете, и это целиком на ваше усмотрение. Я разговаривал днем с Патриком Батлером; он, в общем, знает насчет нового убийства. Но разрешать ли ему публиковать все детали? Насколько это в интересах полицейского следствия, старший инспектор? Какова точка зрения соборного руководства, декан?

Возникла пауза.

— Позвольте напомнить, — начал Йейтс, — что событие уже наделало немало шума в городе, да и во всей округе. Не только там, где мы нашли фрагменты несчастного мистера Гиллеспи, но и там, где искали их безрезультатно. Скрыть правду просто не получится, хотя, конечно, многое зависит от того, как она будет представлена. Но широкая гласность, смею сказать, нам на руку. Чем больше ужаса внушит новость в газете, тем охотней, активней люди станут нам помогать.

Убитому, горько отметил про себя Пауэрскорт, отныне навеки именоваться «несчастным мистером Гиллеспи».

— Лорд Пауэрскорт, — взглянувший на часы декан, видно, совсем извелся, опаздывая на отчет комиссии, — а что бы рекомендовали вы?

— По-моему, — ответил детектив, — старший инспектор Йейтс прав, подчеркивая важность того, в какой форме будет подана информация. В конце концов, Патрик Батлер — парень разумный и ответственный. Он не захочет вызвать отвращение читателей, в особенности дам, избытком кровавых подробностей. Сказать, что мертвое тело было разрезано на части, — самый безобидный вариант сообщения о случившемся кошмаре.

— Ну хорошо, — кивнул декан, готовясь уходить. — Я срочно вызову редактора и даже прерву совещание для разговора с ним. Финансы, если можно так выразиться, пропустят смерть вне очереди. И еще одно, джентльмены. — Декан вдруг необычно для него занервничал, пробежал пальцами по волосам, опять тревожно глянул на часы. — Относительно Эдварда Гиллеспи. — Инспектор тут же вынул и раскрыл блокнот. Декан откашлялся: — Все равно выплывет наружу. И лучше вам узнать от меня, чем из наших церковных сплетен.

Пауэрскорт с изумлением ждал. Неужели певчий Гиллеспи тоже, подобно Артуру Раду, был в долгах? Или его собирались турнуть из хора?

— Видите ли, э-э, дело в том, что… — Декан замялся, словно не решаясь продолжать. Лицо его покраснело. — В общем, Гиллеспи флиртовал с женой одного торговца из соседней деревушки, некой миловидной особой по имени Софи. Недавно он мне рассказал, что супруг его пассии узнал об этом. Гиллеспи вечно доставлял нам всяческое беспокойство.

— Обиженный муж угрожал Гиллеспи? — Инспектор Йейтс оторвал глаза от своего блокнота.

— Не знаю. Вероятно. Прошу простить, но мне надо бежать, открывать совещание, я уже опоздал.

— Лишь два вопроса, — поспешно проговорил Пауэрскорт. — Я не задержу вас, декан, просто мы со старшим инспектором проводим вас до выхода. Имя торговца и какой товар он поставляет?

Все трое быстро шагали больничным коридором, гулко отдавался стук трех пар башмаков.

— Зовут его Фрезер, Джон Фрезер, — на ходу бросил декан.

Теперь инспектор уже знал ответ и на второй вопрос, но все же уточнил:

— А ремесло?

Декан молча шагал, потом почти беззвучно бросил:

— Мясник. Лучший мясник в округе.

— Боже мой! — тихо охнул Пауэрскорт. Представились освежеванные туши на крюках, колода мясника, его ножи — массивные и совсем узкие, длинные и короткие, все острые как бритва, способные разделать и быка, и свинью, и барана, и человека. Лучший местный мясник…

— Жена моя лет пять назад гостила у Фрезеров, — сказал инспектор Йейтс, оставшись вдвоем с Пауэрскортом. — Товар у них отличный. Но надо разобраться, лорд. Может, история Гиллеспи с миссис Фрезер никак не связана с убийством. Я все расследую и дам вам знать.

Пауэрскорт рассеянно смотрел вслед уходящему инспектору. Где правда? Канцлер Юстас умер своей смертью? Его врач и его дворецкий ни в чем не лгали? Певчий Артур Рад был убит из-за долгов? А певчий Эдвард Гиллеспи изрублен обманутым мужем? Лучшим комптонским мясником?

Собираясь взять лошадь, оставленную на привязи у полицейского поста, и вернуться в Ферфилд-парк, Пауэрскорт по пути к станции, возле собора столкнулся с Патриком Батлером, только что вышедшим из углового домика Энн Герберт. Журналист уже знал о характере последнего местного убийства, но, услышав конкретные детали, сморщился от отвращения и помотал головой:

— Все это напечатать невозможно, лорд Пауэрскорт. Пожилых леди просто удар хватит. Я изложу новость гораздо суше и короче.

— Примерно к этому вас, Патрик, и призовет декан. Думаю, он попросит редактора газеты проявить сдержанность.

— Есть проявить сдержанность!

Молодой человек ответил так жизнерадостно, что Пауэрскорт подумал, не свершилось ли смелое и победное предложение руки и сердца. Однако нет.

— Скажу вам одну вещь, лорд Пауэрскорт. Сейчас за чаем у Энн я придумал грандиозный заголовок. Использовать его, конечно, не получится. Но как хорош! Практически — совершенство.

— И что ж это за идеальный заголовок, Патрик?

Рассмеявшись, журналист шепнул на ухо детективу:

— «Удушить, растянуть и разорвать на части»[32].

В усадьбе Пауэрскорта встретили звуки музыки, вернее, музыкального шума. Прозвучала звонко взятая фортепьянная нота, затем ее двойное, довольно фальшивое, вокальное повторение. По-видимому, леди Люси удалось на вечер похитить пару мальчишек их хора, и теперь она их натаскивала. Хотя странно: у певчих превосходный слух. Снова несколько нот на фортепиано.

— Аа-а… — красиво вывел голос Люси.

— Ии-и… — почти верно продолжил второй голосок.

— Уу — у… — совершенно не в тон прогудел третий.

Пауэрскорт вспомнил, что сегодня днем ненадолго должны были приехать дети. Он прислушался. Поющие у фортепиано находились в глубине гостиной.

— Прекрасно, молодцы, — произнесла Люси. — Сейчас попробуем все вместе. — Она сыграла и еще раз повторила начальные такты. — Ну, раз, два, три!

— А-лли-луй-я, — запело домашнее трио. Оливия все-таки чуточку спешила, обгоняя темп генделевской оратории. Томас по-прежнему отчаянно фальшивил. — А-лли-луй-я!

Пауэрскорт открыл дверь и радостно бросился обнять детей. Еще помнилась тоска долгих вечеров в Южной Африке, когда он отдал бы миллионы, чтобы прижать к себе Оливию и Томаса.

— Папочка, мы разучиваем хор, который называется «оратория», — гордо пропищала Оливия.

— И не «хор», а «хорал». Это отрывок из «Мессии» Генделя, — строго поправил Томас.

— На сегодня достаточно, — улыбнулась леди Люси своим маленьким хористам. — Продолжим завтра.

— Мама, а можно нам пойти посмотреть, как ты поешь в церкви? — спросил Томас. — Когда ты будешь на концерте выступать?

— Посмотрим, — ласково ответила леди Люси. — Идите отдыхать.

— А почему «Мессия», папочка? Там что-то месят? — прижалась к отцовской руке Оливия.

— Бывает, — серьезно кивнул отец. — Но вообще это музыкальное произведение немецкого композитора Георга Фридриха Генделя.

— Пора спать, — напомнила леди Люси. — Папа еще зайдет к вам, почитает на ночь сказку.

Было уже десять, когда в гостиной появился и сел подкрепиться чаем с бисквитом усталый Уильям Маккензи. Рапорт его, по обыкновению, излагался кодированным языком, непостижимым для врага.

— Первое появление объекта зафиксировано на железнодорожной станции, — начал он («объектом», как расшифровал Пауэрскорт, именовался архидиакон), — где им был взят билет первого класса на поезд, отправлявшийся в семь тридцать пять. В продолжение рейса объект изучал газеты, которые имелись в его большом саквояже. Особое замечание, лорд: саквояж у него гораздо больше тех, что берут в краткие деловые поездки. Такой саквояж, будто бы он собрался ехать далеко.

Раскрыв свою миниатюрную книжечку, Маккензи сверился с записью:

— Проезд от Комптона до Колфорпа занял один час двадцать минут. В Колфорпе объект вышел и пятнадцать минут ждал пригородного поезда маршрутом Данфорп — Пейнтон-Магна — Эдлбери. Во время ожидания объект заказал в станционном буфете чашку индийского чая и два тоста с повидлом.

Пауэрскорт, слушая, в очередной раз поражался секретам слежки Маккензи. Умение видеть сквозь стены? Становиться невидимкой?

— Не доехав до конечного пункта, в девять пятьдесят пять объект сошел на станции Пейнтон-Магна и тут же сел в стоявший возле платформы экипаж. Стало быть, сэр, кто-то уж ждал его, зная часы прибытия этих редких и не особо, скажу я вам, надежных пригородных поездов. На несколько минут я потерял объект из вида. К счастью, подъехал кеб с лихим молодым кучером, который сказал, что не раз возил приезжего в рясе и знает, куда тот ездит. В конце деревни мы их нагнали.

Переводя дух, Маккензи глотнул чая. Пауэрскорт пытался угадать место назначения. Поскольку комптонские кумушки не проведали, где прячется подруга каноника, видимо, самая сельская глушь.

— В полутора милях от станции, сэр, началась длинная аллея, обсаженная липами. Кебмен сказал, что вот сюда и ездит джентльмен в рясе. Я расплатился и быстро, осторожно пробрался к дому. Очень красивый большой дом, сэр. Старый, может, еще с елизаветинских времен, такой квадратный, будто крепость, и внутри двор, а вокруг всех четырех стен ров с водой. Ров содержат в порядке, это уж нынче редко где увидишь. Я подошел как раз тогда, когда объект входил в парадную дверь. Было десять пятнадцать. Укрывшись среди деревьев, я стал наблюдать.

Бдительное наблюдение Маккензи могло длиться часами, даже днями. Однажды в Индии, выслеживая агентуру на редкость вредоносного набоба, он не спал трое суток.

— Активность наблюдалась не особая, лорд. Несколько раз шмыгали слуги — доставляли провизию с домашней фермы, один раз проходил ветеринар к хворавшей лошади. К двенадцати все стихло, только потом от дома странно загудело что-то. Что за шум, я не понял.

— Возможно, полуденный колокольный звон, Уильям? Колокола какой-нибудь соседней церкви?

— Нет, точно не колокола, лорд.

Жуя бисквит, Маккензи перевернул страницу своей книжечки. Пауэрскорт подумал, что пора бы подбросить дров в камин, но не хотелось прерывать рассказ.

— Движение началось примерно через час. Запах пошел с кухни, и очень даже аппетитный запах. В четырнадцать тридцать пять к подъезду опять подали экипаж. В четырнадцать сорок пять объект сел в него и уехал.

— Одет он был по-прежнему, Маккензи? Не переоделся во что-нибудь из его дорожного саквояжа?

— Одет был точно так же, сэр. Зато настроение, как я по лицу его увидел, у него стало вроде бы получше. Когда экипаж покатил к станции, я со всех ног кинулся следом и, добежав до платформы, успел заметить, что он сел в поезд на Колфорп, где пересадка. Обратный билет у него был взят до Комптона, так что он должен был вернуться в город к четырем. Сам я остался там и кое-чего разузнал.

Просмотрев несколько страничек своих записей, Маккензи продолжал:

— Тут вообще, лорд, есть над чем поразмыслить. Сведения у меня из трех источников. Во-первых, молодой кебмен, очень общительный, болтливый, знает про все и в их местечке, и далеко кругом. Затем подрезавший кусты в своем саду сельский викарий, с которым я поговорил. Викарии — как правило, надежный местный источник информации, сэр, — но этот, как ни странно, был вообще не в курсе насчет визитов объекта; он даже не подозревал, что к ним из Комптона каждую неделю приезжает высокое духовное лицо. Ну а потом я снова вернулся к тому дому, сказал, что я из окружного архитектурного надзора, что мне поручено сделать реестр всех старых зданий со рвами. Тогда меня повел смотреть, показывать вокруг строения тамошний дворецкий. Вот от него-то информации больше всего.

Маккензи, как отметил детектив, явно тянул с конкретным сообщением. Очевидно, что-то его смущало.

— Называется эта усадьба Мэлбери-Клинтон, лорд. Дворецкий рассказал, что ею владеет уже двенадцатое поколение семейства Мэлбери. Старинный католический род. Прятали у себя святых отцов, иезуитов, со всего края, пока агенты сэра Фрэнсиса Уолсингема[33] не разнюхали гнездо этих врагов Реформации.

Пауэрскорт про себя подивился познаниям Маккензи относительно вельмож елизаветинской эпохи.

— Они все до сих пор католики, лорд. У них цела и та домашняя часовня, где под полом когда-то прятались иезуиты. Там и сейчас дважды в неделю служат мессы. В субботу, когда приезжает католический патер из Эксетера, и в полдень по четвергам. Вот какой гул я слышал, стоя за деревьями.

— Вы хотите сказать, Уильям, что комптонский англиканский каноник ездит туда присутствовать на мессах?

— Нет, сэр, я вам не это хочу сказать. Он не присутствует — он сам проводит их. Объект служит мессы в домашней часовне Мэлбери-Клинтон уже восьмой год.

16

— Господи помилуй! — нахмурился Пауэрскорт. — Вы уверены, Уильям?

— Сэр, я только передаю вам то, что мне рассказал дворецкий. Мне не хотелось очень наседать с расспросами, он мог бы заподозрить, что я обследую вовсе не рвы и вовсе не для окружной комиссии архитектурного надзора.

— Что он дословно сказал относительно их месс по четвергам?

Маккензи полистал свою книжечку.

— Я записал, как только вечером сел в поезд, лорд. Он сказал: «Каждый четверг приезжает служить у нас мессу почтенный иезуит».

Иезуиты! Пауэрскорт представил эту железную гвардию Контрреформации[34], веками направляемую папской Коллегией пропаганды на всевозможные поля сражений за души и сердца верных католиков. Христос всемилостивый! Что творится в тихом церковном городке?

— И насчет его огромного саквояжа, лорд. Там у него, наверно, облачение иезуита для богослужений в часовне Мэлбери-Клинтон.

— Несомненно, — сказал Пауэрскорт. — Вы поработали великолепно, Уильям. Завтра я дам вам еще одно поручение.

Ночью Пауэрскорту привиделся сон. Он в церкви, но не в Комптонском соборе, а каком-то ином храме, возможно в Кембридже или же Оксфорде. Все скамьи до отказа заполнены молодежью, толпа оставшихся без мест теснится сзади. Величаво и вдохновенно гудит орган. Священников не видно, но в воздухе над паствой вдруг возникает призрак. Пауэрскорт знает, что это дух Джона Генри Ньюмена, самого знаменитого в XIX веке перебежчика из стана англиканцев в лагерь католичества. Призрак Ньюмена манит молодых людей за собой, к выходу. Скамьи постепенно и все быстрей пустеют; уход прихожан, внявших призыву оставить саму англиканскую церковь, превращается в массовое бегство. Тут возникает другой призрак, который, простирая руки, зовет к истинной вере. И этот второй призрак — комптонский архидиакон.

Утром, устроившись за письменным столом в кабинете Джона Юстаса и положив перед собой расписание поездов, Пауэрскорт начал писать письма.

Он написал декану: выразив надежду, что это особенно не затруднит, попросил сообщить имена и адреса родителей двоих погибших певчих. Вообще, Пауэрскорт остерегался контактов с людьми из собора, опасаясь за их жизнь, если они не причастны к убийствам, и опасаясь за свою голову, если все-таки причастны. Слишком памятна была та ночь блужданий среди храмовых надгробий, когда с лесов рухнули плиты. Сомнения были даже относительно епископа, человека вроде бы не от мира сего, однако, по информации Патрика Батлера, служившего когда-то в гренадерской гвардии. Сомнения были относительно декана, столь бесстрастно ожидавшего жуткой процедуры опознания. Сомнения вызывал и архидиакон, с его регулярным паломничеством на мессы в Мэлбери-Клинтон.

Он написал своему бывшему наставнику в Кембридже: просил устроить ему консультацию у лучших британских специалистов по истории Реформации, особенно по вопросу ликвидации монастырей.

Он написал мистеру и миссис Феррерз (Бристоль, Клифтон-райз, 42), прося позволения посетить их через двое суток во второй половине дня и поясняя, что хотел бы побеседовать в связи со своим расследованием странных смертей в Комптоне. Определенной цели этот визит не имел.

Он написал старому другу Роузбери, в недавнем прошлом премьер-министру либеральных убеждений. Сообщил, что предполагает навестить его дней через пять-шесть, дабы посоветоваться. Кроме того, он просил Роузбери организовать ему встречу с министром внутренних дел.

Он написал доктору Вильямсу, прося его содействия и помощи в неком очень щекотливом деле…

— Так кто же он, этот соборный архидиакон, Фрэнсис? Протестант он или католик? — поставил вопрос ребром Джонни Фицджеральд.

Покончив с корреспонденцией, Пауэрскорт присоединился к завтракавшим. Оливия и Томас уже отправились в парк лазить по деревьям.

— Одному Богу известно, — пожал плечами Пауэрскорт. — Хотя, быть может, неизвестно и Ему.

— Разве возможно быть одновременно протестантским архидиаконом и патером католического ордена иезуитов? — вступила леди Люси. — А как же вечное противоборство внутри христианства? Ведь католики и протестанты друг для друга — еретики!

— Не знаю, но непременно выясню. — Разрезая яичницу с беконом, Пауэрскорт мысленно пометил себе поговорить на эту тему с кембриджскими богословами. — Меня вот что занимает: один ли архидиакон здесь католик? Может, в соборе есть и другие тайные приверженцы старинной веры?

— Может, тут все англиканские пастыри — католики, — сказал Джонни Фицджеральд. Раздался общий смех.

— Но если всерьез, — продолжал Пауэрскорт, — дело чрезвычайно осложняется. Я уже не решаюсь задавать вопросы епископу и его клиру. Это становится опасным и для меня, и для всех нас, да и для тех в соборе, кто знает некие ответы.

Уильям Маккензи на своем конце стола был занят истреблением горки тостов с тонким слоем масла, но без повидла.

— Я о чем думаю-то, сэр. По сообщению дворецкого из Мэлбери-Клинтон, объект служит там мессы восьмой год. И все эти его поездки с переодеванием. Смахивает на шпиона, а, Джонни? Но на кого он работает? То ли протестантские власти Комптона выведывают секреты усадьбы Мэлбери-Клинтон, то ли тамошнее католическое семейство выведывает секреты англиканского собора? Просто голову сломаешь!

Маккензи утешился очередным тостом.

— А у меня все тот же вопрос, — не унимался Джонни. — Кто он на самом деле? — Подцепив вилкой сосиску, он поднял ее и подозрительно прищурился: — Вот архидиакон-протестант, а это… — Он поднял вилкой в левой руке вторую сосиску. — Архидиакон-иезуит. По-моему, протестант, — Джонни угрожающе помахал сосиской на правой вилке, — сильно рискует, восемь лет регулярно, раз в неделю, превращаясь в католика. Недаром так далеко забрался. Будь это католическое гнездышко поближе, кто-то оттуда мог заехать в Комптон и опознать предателя.

— Поправка! — вмешался в наглядную демонстрацию проблемы Пауэрскорт. — Предположение верно, если обитатели Мэлбери не в курсе, если они не осведомлены о роли их патера-иезуита в Комптоне. Но вполне допустимо, что, напротив, правая сосиска, то бишь архидиакон-протестант, тщательно таит свою католическую миссию от коллег по собору.

— Учтем другой фактор, — предложил Джонни, соединив в воздухе обе вилки с наколотыми сосисками, — современная склонность к двойной жизни. — Он скрестил вилки, быстро поменяв местами правую и левую сосиску. — Шпионство с агентами-двойниками — ну, разумеется, ради высшего блага британского королевства — в наши дни процветает. Изнурительная работенка. В любой момент, с любой стороны жди провала. — Скинув обе сосиски на тарелку, Джонни отрезал и проглотил кусочек «протестанта». — И зачем целых восемь лет? Он что, намерен продолжать свой маскарад до самой смерти? Или разведчик ждет сигнала, когда ему выступить в истинном обличии?

Пауэрскорт провел правой рукой по волосам; жестом, как знала кроме него одна леди Люси, выдававшим определенную растерянность. Ответа у него не было. Джонни Фицджеральд кромсал на тарелке «иезуита». Маккензи жевал свой тост. Леди Люси изящно, мелкими глоточками пила чай.

— Мы в полном неведении, — улыбнувшись жене, сказал Пауэрскорт. — Рискну предположить, что архидиакон на самом деле все-таки иезуит. Для изменяющего одной вере ради другой иезуитский орден, думается мне, гораздо более грозен, нежели англиканское начальство. Сегодня я еще пороюсь в бумагах Джона Юстаса. Может быть, даже снова навещу доктора Блэкстафа. А завтра съезжу кое-куда на пару дней. Уильям, — обратился он к расправившемуся с горой тостов Маккензи, — вам надо бы понаблюдать за итальянским господином, частенько гостящим у архидиакона. Я, правда, не уверен, что он сейчас здесь.

— Здесь, здесь, — уверил Джонни Фицджеральд. — Я вчера видел в городе эту темную личность.

— Прекрасно, — кивнул Пауэрскорт. — Следуйте за ним по пятам везде и всюду, Уильям, даже если вам придется доехать до самого Лондона. Разузнайте, откуда он.

— Не иначе как из Мэлбери-Клинтон, — хохотнул Джонни. — Еще один чертов иезуит. Присматривает тут за ненадежным архидиаконом.

— А ты, Джонни, — взглянул на друга Пауэрскорт, — попробуй сделать невозможное. Необходимо узнать, имеются ли в Комптонском соборе еще какие-нибудь тайные католики. Как это выяснить, не представляю. И никому ни одного вопроса об этом задавать нельзя.

— Попробую, — бросил Джонни, отправляя в рот последний кусочек «иезуита». — Отчего ж не попробовать.

Чуть позже леди Люси обнаружила супруга задумчиво расхаживающим по гостиной.

— Фрэнсис, — тихо произнесла она, — прошу тебя, не уезжай.

Около фортепиано Пауэрскорт повернулся и посмотрел на жену невидящим взглядом.

— Что? Извини, любовь моя, я не расслышал.

Обняв мужа за талию, леди Люси прошлась с ним по гостиной до двери в сад.

— Позволь мне, Фрэнсис, поехать с тобой. Хотя бы немного проводить. Я сказала, что не хочу тебя отпускать.

Пауэрскорт смотрел в глубину сада.

— Боже, наша девочка вскарабкалась к самой кроне, — заволновался он.

— Оливия? Не беспокойся. Малышка лазит по деревьям, словно обезьянка. Меня встревожит, только если Томас заберется на верхушку тех громадных дубов.

— Не стоит нам уезжать вдвоем, Люси. Ведь я ненадолго.

— Что ж, значит мне, бедняжке, остается посвятить себя репетициям хора. Я тебе говорила, что сумела подружиться с маленькими певчими Уильямом и Филиппом? Хочу их пригласить на чай, познакомить с детьми.

— Не слишком увлекайся своим хором, Люси. Сейчас все здесь достаточно опасно.

Обнявшись, они снова медленно пересекли гостиную.

— Фрэнсис, ответишь на один вопрос?

— Конечно, моя дорогая.

— Тебе страшно? — Глаза леди Люси были полны серьезности.

— Хм, раньше ты никогда меня не спрашивала.

— Вот теперь спрашиваю.

Откинув крышку над клавиатурой, Пауэрскорт сел за фортепиано. Пальцы его тронули несколько случайных клавиш. В залитой солнцем комнате звуки эти прозвучали довольно меланхолично.

— Трудно сказать. Люси. И да, и нет. — Руки леди Люси легли ему на плечи. — Меня действительно очень тревожит такой неуловимый, такой жестокий убийца, чьи мотивы мне пока совершенно не ясны. Малейшая ошибка может вспугнуть его, и тогда этот очень странный местный палач не преминет убить еще кого-нибудь. В этом расследовании ходишь по лезвию бритвы, так что порой испытываешь страх, подлинный страх.

Пауэрскорт задумчиво взял несколько одиноких нот. Резкие крики вившихся в саду над декоративным водоемом грачей выразительным контрапунктом сплелись со звуками минорных черных клавиш.

— Знаешь, Люси, — улыбнулся, подняв лицо, Пауэрскорт. — больше всего сыщик нуждается в гармонии рассудка и воображения. Иногда для решения загадки достаточно здравого дедуктивного анализа, но иногда лишь эмоционально ощущаемая связь отдельных фактов и деталей способна привести к успеху. Хотя воображение вещь рискованная. Может помочь, а может подвести, путая, отвлекая мысли ложными догадками насчет намерений и жутких деяний убийцы. — Пауэрскорт помолчал. — Однако же, при все при том я не боюсь его. Бывает, что одновременно в тебе и ужас и отвага. На фронте мне приходилось видеть храбрость пополам со страхом: люди боялись, но готовы были на все. Я не такой герой, и все-таки в любых, самых пугающих ситуациях непременно нужна смелость. Без нее я стану предателем: предам себя, тебя, наших детей и всех, кого коснулся либо еще коснется этот здешний кошмар.

Пауэрскорт встал и обнял жену.

— Подобные разговоры, Люси, хорошо вести, потягивая вино, поздним вечером у камелька, а сейчас даже полдень еще не наступил.

Горевшему нетерпением Пауэрскорту казалось, что утренний поезд Комптон — Бристоль еле тащится. Паровоз то и дело тормозил, останавливаясь у каждого поселка, каждой деревушки. Глядя в окно вагона первого класса, Пауэрскорт пришел к выводу, что всадник, скача рядом, довольно быстро обогнал бы продукт технического прогресса. Сосед по купе, джентльмен явно армейской складки, тут же раскрыл «Таймс» и на час уткнулся в раздел «Крестины, свадьбы, отпевания» (уж не заучивал ли всю колонку наизусть?). Вспомнился Патрик Батлер; интересно, решился ли он объясниться с Энн Герберт в романтичном Гластонбери? Скорее всего, духа не хватило. Журналист, вероятно, предпочел бы сделать брачное предложение письменно. Даже печатно, на четвертой полосе своей газеты, поместив где-нибудь между рекламами порошкового супа и велосипедов трогательное воззвание «Редактору требуется супруга», что привело бы милую Энн в замешательство. Поезд остановился у перрона очередного захолустного городка, и в купе села пожилая леди с томиком немедленно поглотившего ее внимание последнего романа Генри Джеймса. Пауэрскорт про себя усмехнулся: забавно, Люси на днях говорила о статье, которая ей помогла понять основное и столь загадочное свойство произведений Джеймса, — его фразы немыслимой длины. Узнав из статьи, что великий писатель больше не пишет от руки, а диктует свои романы и новеллы стучащим на машинках секретарям, сразу представляешь, говорила она, как мэтр прохаживается по студии, вольно витийствуя и совершенно забывая ставить точки внутри изысканных периодов.

Пауэрскорт вновь перечитал полученную утром записку от старшего инспектора Йейтса, писавшего о маловероятной, но все же не до конца исключенной причастности Джеймса Фрезера, лучшего комптонского мясника, к убийству певчего Гиллеспи. Алиби мясника продолжали выяснять. Мысли Пауэрскорта вернулись к собору и его обитателям.

Через семь часов изнурительно вялого, медленного продвижения поезд все же дополз до Темпл-Мид, центрального вокзала в Бристоле. Кеб быстро доставил Пауэрскорта на Клифтон-райз, к дому номер 42, весьма солидному особняку у подножья холма. Горничная провела детектива в маленькую гостиную. Патрик Батлер был прав: живописные мадонны и религиозные сюжеты гобеленов явно подтверждали духовную верность семейства Феррерзов Риму, а не Кентербери[35].

— Как это мило, что вы навестили нас, лорд Пауэрскорт! — красивая немолодая дама пригласила сыщика сесть. — Не хотите ли чашечку чая?

— Благодарю вас, миссис Феррерз, — слегка поклонился Пауэрскорт почтенной даме, хозяйке дома. — Вам, несомненно, приходилось ездить поездом в Комптон. Порой я думал, что пешком добрался бы быстрей. Чашечку чая, с величайшим наслаждением.

— Ах, лорд Пауэрскорт, какое ужасное дело у вас сейчас в связи с этими жуткими комптонскими убийствами! Страшно раскрыть газету!

Многовато экспрессии, отметил Пауэрскорт. Каждое второе слово «ужасно» или «страшно». Любопытно, как живется мистеру Феррерзу.

— Да, сообщения удручающие, — тактично согласился сыщик. — С особенной тревогой их, должно быть, читаете вы, чей сын оказался на месте столь неприятных событий, — добавил он, едва удержавшись от более патетичных определений.

— О, это потрясло бы любую мать, лорд Пауэрскорт! Нас с Энтони, моим мужем, все это страшно, страшно взволновало!

Любая фраза из уст миссис Феррерз звучала колокольным набатом. Хозяйка принялась разливать чай.

— Простите, миссис Феррерз, — сказал Пауэрскорт, поглядывая на висевший напротив портрет нынешнего Папы Римского, — у меня нет намерения вторгаться в мир частных, тем более религиозных убеждений вашей семьи, однако, признаюсь, мне удивительно, что ваш Августин поет в хоре протестантской церкви.

Миссис Феррерз рассмеялась:

— Нас многие об этом спрашивают. Хотя тут все необычайно просто. Августин дивный, дивный мальчик, только не особенно смышленый. Он наш седьмой ребенок, — «седьмой» она произнесла с нажимом, словно магическую цифру каббалы, — и мой муж говорит, что при таком количестве детей всем ума недостанется. Единственный дар Августина — его голос. Но в наших католических храмах нет хора, где он мог бы зарабатывать, а в Комптоне певчим платят неплохо, довольно прилично для провинции. Нашего Августина давно внесли в список кандидатов, а после смерти несчастного Артура Рада приняли на его место.

Пауэрскорт взял чашку чая и ломтик шоколадного кекса.

— Учитывая комптонские обстоятельства, вы, вероятно, очень беспокоитесь о сыне?

— О нет! — почти возликовала миссис Феррерз. — Отец Сиблейн уверил нас, что сын там в совершенной безопасности! Отец Сиблейн — священник нашей, стоящей на холме церкви Святого Франциска Ассизского.

Пауэрскорт удивился. Бристольский католический священник так убежден, что юноше из его паствы будет безопасно в Комптоне, где певчие то исчезают, то гибнут один за другим? Может, и этот патер посвящен в тайну собора?

— Чем же отец Сиблейн мотивировал свою твердую уверенность?

— Ничем, лорд Пауэрскорт. Он просто дал нам слово, что Августину в Комптоне будет спокойно, как под крышей родного дома.

— Если позволите, еще вопрос, миссис Феррерз, и мой назойливый визит будет окончен. Руководство собора не смутили религиозные устои вашего Августина?

— О, вряд ли, лорд Пауэрскорт! Отец Сиблейн все решил с тамошним архидиаконом или деканом, уже не помню, с кем именно.

Детектив ощутил под ногами зыбучие пески. Пора извиниться и вежливо распрощаться. Меньше всего сейчас хотелось бы услышать нечто, что немедленно погонит обратно в Комптон. Он пытался найти какое-то невинное объяснение. Возможно, отец Сиблейн соученик или старинный друг кого-либо из главных комптонских каноников. Возможно, именно он служит мессы в Мэлбери-Клинтон по субботам, тогда как архидиакон — по четвергам… Однако сидеть и строить догадки в гостиной миссис Феррерз довольно глупо.

— Отец Сиблейн, по-видимому, человек с большим жизненным опытом? — как бы вскользь обронил на прощание Пауэрскорт.

— Нет-нет! — возразила хозяйка. — Он молод, ему, думаю, всего лишь около тридцати. Наверное, и в сан он посвящен недавно, после окончания Английского католического колледжа в Риме. Ходят слухи, о, я не знаю, только слухи, что прежде он исповедовал англиканство. — Очи миссис Феррерз блеснули. — У нас он всего года полтора.

В глазах еще стояли изображения мадонн, в ушах еще звенели экспрессивные интонации миссис Феррерз, когда Пауэрскорт покидал дом 42 по Клифтон-райз. Господи Боже! Католический священник, рекомендующий духовному чаду поступить в протестантский хор и распевать псалмы еретиков. Католический священник, убеждающий родителей, что их сыну будет уютно и спокойно в городе, где певчим платят сожжением и расчленением их трупов. Местному патеру известны некие темные секреты кафедрального собора англиканцев? Соблазнительно подняться на холм и побеседовать с ним возле алтаря церкви Святого Франциска Ассизского, но опасно, слишком опасно. Нет, теперь в Кембридж. В Кембридже, по крайней мере, под ногами твердая почва.

17

У Энн Герберт имелось подозрение относительно того, зачем она приглашена Патриком Батлером съездить на денек в Гластонбери. За все время знакомства он ни разу не предлагал куда-нибудь поехать, хотя бы на побережье в двадцати милях от Комптона. В предчувствии, что экскурсия может коренным образом изменить ее последующую жизнь, оделась она самым модным, самым нарядным образом. В поезде Патрик без умолку разливался, подробно знакомя ее со стилем и содержанием намеченной на ближайший выпуск «Меркюри» первой серии дневников монаха, свидетеля исторической ликвидации монастырей.

— Епископ над переводом млеет от счастья, Энн. Боюсь только, не засушил бы текст этого безымянного парня, которого мы обозначим просто «монах из Комптона». Он, знаешь ли, писал с чувством, времени не жалел на жалобы насчет питания и сырого жилья.

Потом они стояли у края поля с руинами аббатства Гластонбери, и Патрик пояснял:

— Фермер не против, чтобы здесь народ бродил. Я специально спрашивал в гостинице, когда мы кофе пили. Ходить ходи, лишь бы овец не распугал.

Аббатство когда-то было крупнейшим, богатейшим в Британии. По всей стране шла молва о его драгоценных реликвиях и роскошном убранстве. Ныне практически ничего не осталось. За три с половиной столетия остатки разрушенных, позеленевших ото мха стен густо поросли травой и лишайником. В бывшем святилище теперь гнездились грачи, скворцы и ласточки. Давно исчезли цветные стекла великолепных, искусно исполненных старыми мастерами витражей. Сквозь пустые проемы каменных развалин ярко светило солнце и дул ветер. Под аркой главного портала, сквозь который в прежние времена тянулись вереницы набожных монахов, сейчас гуляли овечьи стада.

— Как же все это так разрушилось? — грустно глядя вокруг, спросила Энн.

— Да, видно, камни растащили после упразднения аббатства. Вернее, продали. Думаю, половина городка построена из монастырских плит. Пойдем, Энн. Вроде бы там дальше должен быть алтарь.

— Но неужели, Патрик, — печально проговорила Энн Герберт, — когда-нибудь и Комптонский собор превратится в руины?

— Наверно, — бодро откликнулся журналист, тут же представив серию эффектных очерков «Гибель и разрушение Комптонского храма». — Мы ведь наследники уже двух победивших религиозных революций: одной, когда на смену языческим жрецам пришли монахи-христиане; другой, когда монахов упразднили. Отчего ж не случиться третьей, когда верх возьмут агностики и атеисты? Этой публики, знаешь ли, все прибывает. Так что в один прекрасный день парламентским указом религию вообще отменят, а церкви разберут, дабы сложить дома для бедных. Тем более, опыт имеется, разве что разбирали на дома для богатых.

Взяв свою спутницу под руку, Патрик Батлер повел ее туда, где, по его предположению, сохранились остатки алтаря. У Энн мелькнула мысль, что древний алтарь необычайно подходит для предложения руки и сердца. Возможно, именно это Патрик и запланировал.

Старик привратник, помнивший Пауэрскорта еще студентом, показал ему, как пройти к бывшему наставнику.

— Наш мистер Брук, он живет все там же, лорд, хотя уж еле дышит. Главный привратник сомневается, дотянет ли до конца года. Ну а я, так не знаю. Сам-то мистер Брук говорит, что с хорошим портвейном еще продержится.

— Войдите, — произнес дряхлый старец, еле-еле поднявшись с кресла и тяжело опираясь на трость. — А, рад вас видеть, Пауэрскорт! Я справился по своим записям: последний раз вы появлялись здесь в девяносто седьмом. Распутывали, кажется, клубок каких-то гнусных германских козней.

— Как поживаете, сэр? — вновь ощутил себя старшекурсником Пауэрскорт.

— Передвигаюсь еще хуже, чем тогда, — ответил почтенный наставник. — Колледж в гораздо лучшей форме. Главы нашего, этого жуткого господина, более нет. Пал на поле брани ученого совета университета. Можно, пожалуй, было бы сказать — прибрал Господь милостивый, верь я в Господа и Его милости. Нынешний глава колледжа верует в добрую еду, а также в доброе вино. Спасибо и на том. Раньше кормили, как мальчишек в закрытой школе, сейчас у нас потчуют, словно в лондонских клубах.

Пауэрскорт улыбнулся. Вокруг кресла старого педагога по-прежнему громоздились пачки прочитанных «Таймс». Газетные волны грозили вскоре совершенно накрыть сидящего.

— Ну, Пауэрскорт, не будем отвлекаться от ваших дел. — Гэвин Брук нащупал на столике письмо. Очки, тщетно похлопав по карманам, он обнаружил там же, рядом с конвертами. — Так, относительно Реформации. Вы написали, что нуждаетесь в подробных сведениях об этом историческом этапе. Что ж, у нас есть специалист по данной теме, молодой аспирант Джарвис Брум. Он вас проконсультирует. Затем вы спрашивали о теологах. После ланча у вас, по моей просьбе, встреча с доктором богословия, весьма сведущим в духовных материях.

Поблагодарив, Пауэрскорт собрался уходить, но разговор продолжился.

— Недавно размышлял я о своих работах, Пауэрскорт, — сказал старик, окидывая взглядом полки, где на видном месте теснились труды Гэвина Брука, профессора Кембриджского университета, лауреата разных премий в области современной истории. — Когда я в молодости занимался Европой первой половины девятнадцатого века, герои моих изысканий были живы. Знаете, что последний член британской делегации на Венском конгрессе[36] здравствовал до тысяча восемьсот восемьдесят пятого года? Но теперь все, о ком я писал, умерли. Все до единого, — покачал головой старый ученый.

— Возможно, вы еще встретитесь с ними в какой-то иной жизни, мистер Брук. Возможно, еще почитаете на небесах свои мудрые лекции. Я уверен, ваши герои, у которых на земле не было такой замечательной возможности, толпой сбегутся вас послушать.

— Это по-вашему, молодой человек. По-моему, повстречай я их в раю или в аду, будет совсем другое. Они, как большинство моих коллег, всех этих чертовых историков, завопят, что акценты у меня расставлены неверно, и, скорее всего, изорвут мои сочинения в клочки.

К сцене предложения руки и сердца среди романтичных руин Патрик Батлер в самом деле основательно подготовился. Любовное объяснение имелось даже в трех вариантах, аккуратно переписанных и рассованных по карманам. Подготовка включила как различные выписки, сделанные в отделе поэзии городской библиотеки, так и собственные тексты, над которыми пришлось допоздна посидеть в опустевшей захламленной редакции. Первый вариант обнаруживал сильнейшее влияние шекспировских сонетов. Второй тяготел к творчеству Джона Донна[37], хотя даже редактор «Меркюри» (а его трудно было удивить) испытал некое смятение от откровенности признаний в стихах декана собора Святого Павла. Впрочем, журналист не рискнул заходить так далеко, как лирический герой поэта-священника. Третий же вариант представлял сочинение абсолютно самостоятельное. Циники, правда, указали бы на чересчур заметный тут слог газетных передовиц, однако этот текст писался за полночь и автор уже изнемог.

— Вот, Энн, — объявил Патрик возле едва различимого в траве прямоугольника камней. — Вот здесь был главный храмовый алтарь, а хор стоял, должно быть, слева.

— Ты уверен? — несколько усомнилась Энн, найдя место не столь уж романтичным.

— Да вроде так, — пожал плечами Патрик и увлек спутницу дальше. — А где у них капелла Пресвятой Девы? Что-то я не найду ее. Ей полагается быть позади. Строители, что ли, напутали с планом? — Капелла Пресвятой Девы, надеялся Патрик, больше подойдет для объяснения. По крайней мере, лучше этих зарослей у «алтаря».

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт пытался подсчитать, сколько же раз он пробегал этой дорогой от привратницкой до лестницы у реки. Пять-шесть раз в день, то есть по сорок раз в неделю, примерно тысячу раз в год, три тысячи рейсов за три года своей учебы в Кембридже. Он миновал столовую, где юношей поспешно бормотал перед трапезой: «Quid quid appositum est, aut apponetur, Christus benedicere dignetur in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancty»[38]. Благодарственная молитвенная латынь припомнилась сама собой. Да, в его время студенческое меню не походило на яства лондонских клубов, особенно тех, где бывает нынешний лорд Пауэрскорт. Пожалуй, оно уступало даже меню «полублагородных» закрытых школ, как выразился бывший наставник. Вот и лестница. Он сделал несколько шагов к реке, тихо струившейся знакомыми изгибами вдоль изумительно красивых кембриджских парков. Слева Кингз-колледж, с его знаменитой позднеготической капеллой, почти скрытой от глаз зданием Клер-колледжа. Справа внушительный массив Тринити-колледжа, с великолепием его библиотечных залов, построенных по проекту Рена[39].

Джарвис Брум оказался симпатичным, чисто выбритым молодым человеком, сидевшим за столом среди штабелей старинных томов. Он указал Пауэрскорту на стул у окна с видом на лужайку и серебристую ленту реки.

— Вас, лорд Пауэрскорт, как сказал мне Гэвин Брук, интересует Реформация? Что именно? Я как раз пишу книгу на эту тему, хотя Бог знает, когда завершится вся работа.

Детективу наглядно предстала разница между миропониманием ученого и журналиста. Для Патрика Батлера, ровесника этого кембриджского аспиранта, незаконченный очерк или незаполненный газетный раздел были бы равнозначны профессиональному самоубийству. Джарвису Бруму труд, завершенный наскоро, без изучения всех материалов, без всестороннего обоснования выводов, увиделся бы просто дикостью.

— Должен вам пояснить, мистер Брум, что я расследую серию преступлений в соборе — том самом Комптонском соборе, когда-то монастырском храме, который на Пасху отпразднует тысячелетие христианских богослужений.

Вдаваться в подробности совершенных преступлений детектив не стал.

— И мне хотелось бы узнать, — продолжал он, глядя на молодого ученого и думая, сколько лет у того уйдет на заполнение полок таким же количеством своих книг, как у старого Брука, — о масштабах сопротивления проводившейся государственно-религиозной реформе. Не столько об оппозиции королю, официально объявленному главой англиканской церкви, сколько о широте протестов против упразднения монастырей.

— Чрезвычайно интересный вопрос, лорд Пауэрскорт!

Вскочивший Джарвис Брум начал расхаживать по комнате, заставив детектива грустно улыбнуться — точно тем же манером он сам обдумывал научные идеи двадцать лет назад.

— Я мог бы говорить об этом целый день, лорд Пауэрскорт, но постараюсь вкратце. Прежде всего, как вы, конечно, понимаете, историю всегда пишут победители. Очевидно, что оппозиция во всем ее многообразии была значительно обширнее и глубже, чем принято считать. Часть несогласных затаилась, ушла, как говорится, на дно, о них нет сведений, их никогда уже не обнаружить.

За окном двое садовников стригли газон. Из парка на другом берегу реки неслись трели влюбленной парочки дроздов.

— Тут надо учесть три основных момента, — решительно сказал Брум. Пауэрскорту вдруг вспомнились гневные речи приятеля, тоже писавшего диплом по истории, только у другого руководителя. — Кстати, почему «три»? Чертовы галлы приучили к обязательной троичности. Какую статью ни возьмешь, первым делом требуют учесть «три основных момента». Отчего же не два, не пять, не семь? В конце концов, не один-единственный? Нет, вечно только три!

Итак, тысяча пятьсот шестьдесят третий год, — успокоившись, продолжал историк, — так называемый «Святой марш». Массовое восстание на севере Англии против политики короля, вернее, советников монарха. Оснований для бунта было много: обычное недовольство налогами, личные обиды, но главное, конечно, — оскорбление религиозных чувств. Отвергались и уже проведенные реформы, и те, что были запланированы, включая упразднение монастырей. Не желали эти мятежники воцарения протестантской догмы, стояли за католическую Англию. Характерна символика. Шли повстанцы под знаменем с эмблемой «пяти ран Христовых»: в центре полотнища — кровоточащее сердце над чашей, а вокруг, по углам — пронзенные ладони и ступни распятого на кресте Иисуса.

— И что случилось с восставшими?

— Доверились королевскому слову, — хмыкнул Брум. — Не соверши они столь роковой ошибки, вполне могли дойти до Лондона и сбросить Тюдоров с трона. Но их коварно похватали поодиночке. Вожаков казнили.

— Как? — быстро спросил Пауэрскорт.

— Большинству отрубили головы, которые в назидание были выставлены на площадях тех городов, где проходил мятежный марш. Пытавшихся возражать против казней постигла та же участь.

Патрик Батлер безмолвно взирал на руины капеллы Пресвятой Девы среди прочих руин аббатства Гластонбери. Ни одно из лежавших по карманам предложений руки и сердца не соответствовало атмосфере. В голове витала лишь одна фраза, превосходный заголовок, точно выражавший его состояние, — «Редактор потерял дар речи».

Энн Герберт пыталась найти какое-то отличие обломков капеллы Пресвятой Девы от соседних поросших травой развалин, но безуспешно. Оставалось лишь надеяться, что сыновья под присмотром бабушки ведут себя прилично.

— Говорят, в этих местах жили король Артур и его рыцари, — сумел наконец выдавить из себя Патрик. — Ходили вызволять королеву Джиневру, заточенную врагами в башне на вершине скалы.

Энн захотелось представить Патрика рыцарем Круглого стола, сэром Галахадом или же сэром Ланселотом. Не получалось. Составляющим часослов монахом или переписчиком Евангелия, оставляющим на полях собственные вольные замечания, — пожалуй, но скачущим верхом героем доблестных ратных поединков — никак.

— Хотела бы ты жить в те времена, Энн? Прекрасный рыцарь подвигами добивался бы твоей благосклонности?

— Наверно, я была бы «леди из Шалотта», доплывшей наконец до волшебного рыцарского замка вон у того прогнившего сарая[40], — вздохнула Энн, думая про себя, что рыцарь из поэмы Теннисона уже давно бы, преклонив колено и подняв забрало, попросил бы ее стать его супругой.

— А мне там вряд ли бы понравилось, — сказал сугубо штатский Патрик. — Вряд ли там весело жилось жалким писцам. Знаешь, — придумал он еще одну отсрочку, — а не сходить ли нам в гостиницу перекусить перед походом на скалу?

Джарвис Брум вновь уселся за письменный стол.

— Странно, лорд Пауэрскорт, что большинство историков до сих пор не усматривают связи между свирепостью репрессий, обрушившихся на участников «Святого марша» в тысяча пятьсот тридцать шестом, и относительно мирно прошедшей через пару-тройку лет ликвидацией монастырей. Читаешь пухлые труды, и ни намека на безусловную логическую связь этих процессов. Тебе радостно сообщают, что спокойствие населения при разгоне обителей доказывает неприязнь народа к алчным и вконец развратившимся монахам. И как-то совершенно упускается, что народ попросту притих от ужаса, что защищать аббатство значило добровольно положить на плаху собственную голову. У всех этих глядящих в глубь веков специалистов явная нехватка воображения. Вот это я и намерен восполнить в своих работах.

Сообщество историков, как понял Пауэрскорт, не отличается единством и братской любовью.

— Но были же наверняка протестовавшие в самих обителях? Что стало с ними?

— Увы, — сказал Брум, — их всех казнили. Нам теперь трудно выяснить количество сопротивлявшихся, поскольку письменных свидетельств почти нет. Кое-кто из непокоренных монахов северных аббатств пытался укрыться на юге, в тамошних монастырях. Всех истребили.

Пока Энн с Патриком сидели в гостинице «Георг и пилигримы» за скромным ланчем, погода была прекрасная, но стоило им двинуться на скалы, поднялся ветер. Окружавшие городок скалистые вершины вздымались на три с половиной сотни футов.

— Нас, младших школьников, возил сюда учитель истории, — рассказывал Патрик, взбираясь по ведущей на скалу тропинке. — Когда-то здесь вместо полей сверкала водная гладь — Авилонское озеро кельтских легенд. Мы заранее выучили наизусть отрывки из «Королевских идиллий»[41], чтобы декламировать их на вершине.

— Что-нибудь еще помнишь, Патрик? — спросила Энн, беря руку, протянутую ей на крутом участке извилистой тропы.

Патрик старательно насупился. Сильный порыв ветра взлохматил его шевелюру. Похоже, дело шло к дождю.

Я долгим шел путем,

Да и поныне еще бреду,

Хотя на сердце тень:

Дойду ль я когда-нибудь? Найду ли

Его — блаженный остров Авилон? —

это, Энн, король Артур говорит в своем последнем походе, где-то вот тут, где мы сейчас.

«Предсмертная речь британского монарха» — мысленно перевел журналист «Смерть Артура» на язык заголовков «Графтон Меркюри».

— Чудесно! Почитай еще.

Остановившись, Патрик потер наморщенный лоб.

— Что-то не вспоминается. Может, наверху вспомню. Если, конечно, у тебя, Энн, еще не пропало желание туда карабкаться. Промокнем до костей. Или нас вообще сдует этим ураганом.

— Нет уж, мы не отступим! — сказала Энн и, пригнувшись под сильным ветром, ускорила шаг в направлении маячившей на скале маленькой церкви.

Последнюю сотню футов они одолевали полчаса. Полил дождь. Ветер то стихал, то опять хлестал прямо в лицо. Перебираясь через гряду камней, Энн поскользнулась на мокрой траве, но упрямо продолжала восхождение. Шумящий вихрь раскачивал деревья, клоня ветки до самой земли. Головы было не поднять, только виделась тропка под ногами и слышались крики птиц, встревоженных вторжением в их горное царство. Небо затянули тяжелые тучи. Патрик шепотом чертыхался. Зато Энн веселило это приключение под шквалистым ливнем.

Наконец они добрались к вершине и тому, что осталось от древней маленькой часовни. Указав патетично вскинутой рукой на лежащую внизу долину, Патрик прокричал сквозь бурю:

— О Авилон, где ни дождя, ни града, ни хладных зим, ни бурь.

Простерты там, красою вечною небесной осиянны,

Покой лугов, садов благоуханных

И тишь тенистая ложбины той желанной,

Где совершится исцеленье моих ран.

И вдруг Патрика осенило — сейчас! Вот прямо сейчас сделать предложение. Забылись сонеты Шекспира и любовная лирика Джона Донна, забылись собственные нежные слова, придуманные перед сном на узкой жесткой койке, забылись хлопоты насчет подходящей обстановки. Сейчас или никогда. Он повернулся к ней. Лицо ее было мокрым от дождя, волосы слиплись и растрепались, нарядное платье забрызгала грязь. Но милые зеленые глаза сияли.

— Энн, выйдешь за меня замуж? — крикнул он, пересиливая шум ветра.

— Еще одна цитата из Теннисона? — крикнула она в ответ.

— Цитата из Патрика Батлера, любовь моя. Из сочинения, созданного в эту самую минуту, на этом самом месте и от всей души.

Энн Герберт стиснула его руку.

— Конечно, выйду, Патрик! Почему ты так долго не спрашивал?

Они обнялись, губы их соединились. Счастье хлынуло в сердце, подобно потокам заливавшего их ливня. И тут у Патрика возникло видение. Он, усмехнувшись, вздохнул. Что ж, ему, видимо, всегда будут видеться газетные заголовки.

«Помолвка комптонских влюбленных на скалах Гластонбери».

18

— Здесь у меня, лорд Пауэрскорт, заметки лишь по двум вопросам относительно упразднения монастырей, — сказал Джарвис Брум, доставая с полки две толстые тетради.

Детектив позавидовал студентам, которым достался столь живой, энергичный педагог.

— Конечно, — продолжал историк, — аббатства сложно было оставить в прежнем положении, ведь большинство обителей прямо или косвенно подчинялись Риму, то есть потенциально были некими вражескими крепостями на территории страны. Но главное, самое главное, — деньги. Генрих Восьмой на склоне лет очень нуждался в них, а доходы монастырей, с их землями, с их собственностью, значительно превышали королевские. Под предлогом искоренения католических рассадников греха король получал возможность набить свою казну и, поделившись конфискованной добычей, купить покорность многих сквайров, которым религиозная реформа, быть может, нравилась не больше чем монахам. Полагаю, тогда в Англии произошло крупнейшее после завоевания норманнов перемещение капиталов.

Пауэрскорту хотелось бы узнать детали насчет конкретных монастырей. Сохранялась надежда, что речь дойдет и до этого.

— Я непременно отвечу на любые вопросы человека, столь терпеливо внимающего моим рассуждениям о дряхлой старине, — словно читая мысли сыщика, сказал Брум. — Упомяну лишь один важный исторический эпизод. В тысяча пятьсот сороковых годах на западе Англии — возможно, кстати, с участием жителей Комптона — разгорелся новый мятеж, обозначаемый как «Бунт ревнителей молитвы». Бунт против принятия нового сборника молитвенных церковных текстов, отсюда и название. Вновь выступив под флагом «пяти ран Христовых», мятежники двинулись по дорогам и окружили Эксетер, так что властям непросто было собрать войска для подавления. Поход этот, как и более ранний «Святой марш», потерпел крах. Три тысячи восставших были изрублены. Хотя даже после этого небольшие мятежи еще долго вспыхивали по всей стране. Однако для своей первой книги я ограничился исследованием периода до восшествия на престол Марии Кровавой и потому мало знаю о сопротивлении тех лет.

Откинувшись на стуле, Джарвис Брум стал поправлять высившиеся на его столе стопки старинных томов.

— Чрезвычайно вам благодарен, мистер Брум. Пару вопросов, с вашего разрешения?

— Пожалуйста.

— Это ужасно прозвучит, но не могли бы вы подробней пояснить, каким образом казнили бунтовщиков?

— Что ж, — сказал Брум, — вступая в битву, будь готов погибнуть, как солдат на поле брани. Казнили в основном тремя способами.

Однако даже здесь пресловутые «три», невольно отметил Пауэрскорт.

— Во-первых, жгли привязанных к столбу еретиков. Казнь, давшая повод для знаменитой предсмертной реплики епископа Латимера его сотоварищу, священнику и богослову по имени Николас Ридлей, когда оба уже стояли на костре в Оксфорде: «Утешься и возрадуйся, наставник Ридлей! Мы сейчас загоримся такой свечой во славу Господа, которую в Англии уже никогда не потушить». Сэр Томас Мор[42], вы знаете, без восторга относился к сожжению еретиков. Сам он отправил на «пламенную» встречу с Творцом всего несколько грешников.

— Я всегда задавал себе вопрос, — сказал Пауэрскорт, — не виделись ли людям, стоявшим среди дымных языков костра, картины преисподней, не думалось ли им, что в этом адском пламени сгорают все надежды на небеса?

— Подозреваю, что по мере угасания земной жизни вера их пылала все ярче. Но этого нам не дано знать.

— А второй способ?

— Второй — наиболее ужасный. Между прочим, он замечательно описан в приговоре только что упомянутому Томасу Мору. — Брум достал с полки книгу и раскрыл ее на последних страницах. — «Сэр Томас Мор, вас провезут в клетке на телеге через Лондон и доставят в Тайберн[43], где вы будете повешены, но не до смерти. Затем у вас, еще живого, вырежут внутренности, которые сожгут перед вами. Сами вы подвергнетесь расчленению: вам отрубят голову, а ваше тело четвертуют. И голова и тело затем будут выставлены там, где назначит король». Зрелище было очень популярным. Публика в Тайберне и подобных местах наслаждалась не меньше римлян, наблюдавших в Колизее, как львы пожирали христиан. Третий способ являлся упрощенной версией второго: вам просто отрубали голову и потом демонстрировали ее в каком-то людном месте. Столь милостивым образом обошлись, в конце концов, и с Томасом Мором, все-таки как-никак он был любимцем короля. Его не заставили пройти все названные в приговоре этапы. Убили одним ударом топора, голова его покатилась, ее насадили на шест и затем выставили на Лондонском мосту.

— Кошмарные дела, мороз по коже, — поежился Пауэрскорт. — Благодарение Богу, мы, кажется, живем в более светлую эпоху. И мой последний вопрос: есть ли сведения о казнях в конкретных храмах и монастырях? Меня, как вы понимаете, особенно интересует Комптон.

Если Джарвиса Брума и удивил столь пристальный интерес к убийствам, совершавшимся триста пятьдесят лет назад, он этого не показал.

— Постараюсь помочь, — кивнул он, роясь в пачках тетрадей на верхней полке стеллажа. — Широко известен перечень погибших в аббатствах Колчестер, Рединг и Гластонбери. Но я изучал материал по всем большим обителям, делал выписки. Так, смотрим: Калн, Карлайл, Кембридж, Кентербери… Ага, вот Комптон.

Пауэрскорт подался вперед, напряженно глядя на тетрадь.

— Тут у меня отмечены смертные приговоры накануне и в период упразднения аббатства. Один монах был убит годом раньше окончательной ликвидации обители.

— Как его убили?

— Привязали к столбу и сожгли. Еще двоих распотрошили в начале погрома, еще одного чуть позднее. Голова последнего аббата красовалась на главных воротах монастырского двора. По-видимому, многие погибли как участники «Бунта ревнителей молитвы», но сохранившиеся документы не дают ясности относительно варианта их умерщвления.

После ланча Пауэрскорт отправился прогуляться. Одолжив у Брума почтовой бумаги, он послал краткое письмо доктору Вильямсу (сообщил, что теперь располагает надежной информацией о том, о чем уже писал медику раньше, и просил дать ответ по своему адресу в Лондоне). А потом долго бродил по ровно расчерченным аллеям кембриджского Академического сада, не замечая ни четких прямоугольников травы, ни зацветающих бутонов, ни щебечущих на деревьях птиц. Способ убийств несколько прояснял характер преступлений. Но смысл? Взволнованные крики побудили выйти на прибрежную террасу. Группа гостей решила покататься на плоскодонке, плохо представляя, как управлять этим речным суденышком. Лодка вертелась на месте, распугивая уток, спешно уплывавших к более тихим водам возле колледжей Тринити и Сент-Джонс. Пока Пауэрскорт раздумывал, не подсказать ли правильный маневр горе-гребцам, пассажиры лодки, бросив шест, ухватились за короткие кормовые весла. Да, в летний семестр этим мастерам гребли досталось бы немало презрительных насмешек.

Комнаты доктора богословия находились на верхнем этаже, в глубине столь типичного для Кембриджа квадратного дворика. Хаос в помещении напомнил редакцию «Графтон Меркюри».

— Не обессудьте, страшный беспорядок, — улыбчиво извинился богослов, — я только вчера сюда перебрался.

Кое-что, впрочем, уже было тщательно разобрано. Стеллаж заполнился рядами книг, прислоненные на полу к стенам картины стояли там, где их предполагалось развесить, на столе возвышалась большая стопка то ли проповедей, то ли ждавших проверки студенческих работ.

Сам богослов был высок и худощав, лет сорока пяти, с черными как смоль волосами под цвет сутаны. На шее блестел серебряный крестик.

— Спасибо, что согласились принять меня в разгар переезда, — сказал Пауэрскорт. — Только боюсь, мои расспросы покажутся вам несколько неортодоксальными.

— Валяйте! — весело предложил богослов.

Увидев, что нет необходимости в долгих подходах и пояснениях, Пауэрскорт напрямик спросил:

— Может ли англиканский священник одновременно быть католическим патером?

Богослов воззрился на сыщика. Сыщик молчал.

— Господи помилуй! — промолвил специалист по религиозной догматике. — Растерянные студенты, а большинство из них сегодня изучают теологию с довольно явственным недоумением, порой задают странные вопросы, но подобных я еще никогда не слышал. Дайте-ка мне обмозговать задачку. — Богослов сосредоточенно прищурился.

Пауэрскорт скользил глазами по акварельным пейзажам заброшенных и обветшавших аббатств на севере Англии. Под одним удалось разобрать название обители «Фонтен», по другим, кажется, «Риволкс». Чертовы упраздненные монастыри! Оставят ли они его когда-нибудь в покое?

— Ответить, пожалуй, можно так, — начал богослов, теребя нашейный крестик для вдохновения или утешения. — По идее, категорическое «нет». Ибо, приняв определенное вероисповедание, человек присягает ему в вечной верности. Однако если верующий, признающий некий верховный духовный абсолют, склонен полагать, что греховность, определяемая в терминах одной конфессии, более широко рассматривается в доктринальной системе другой, практически возможно и «да».

Пауэрскорт подозревал, что прозвучит что-то в этом роде. Сплошной туман.

— И, на ваш взгляд, профессор, можно жить такой двойной жизнью из года в год?

Пальцы богослова снова затеребили крестик. Интересно, как долго выдерживают его шейные цепочки?

— В общем, я вынужден повторить прежний ответ. Теоретически «нет», но, если для человека это очень важно и он проявляет должную осмотрительность, вполне возможно допустить существование подобной ситуации на протяжении достаточно длительного периода.

— Теперь совсем дикий вопрос, профессор. При таком, прошу прощения, вечном маскараде, выступая одновременно и католическим и англиканским священником, какая позиция этого лица кажется вам более искренней?

— То есть кем же он сам себя считает, католиком или протестантом?

— Именно.

Богослов опять сосредоточенно прищурился. Из соседней церкви долетали тихие органные аккорды чьих-то музыкальных упражнений. Пауэрскорту показалось, что звучит Бах.

— Вопросы такого рода, — заговорил богослов, — видимо, изначально не предполагают четкого, абсолютно ясного ответа.

Пауэрскорт понимающе вздохнул. О, разумеется, теология отнюдь не предназначена для ясных и четких ответов.

— Позвольте мне, — продолжал богослов, — воспользоваться аналогией с республиканцами и монархистами. Страна становится республикой не из любви народа к демократии, а, так сказать, из-за его отвращения к монархии. Республика, по определению, антимонархична. Подобным же образом население Британии приняло англиканство — по причине личного (или продиктованного сверху) нежелания оставаться католиками. Все протестантство, в том числе англиканское, это протест против католицизма. Приверженность англиканской церкви веками держится антикатолическими страстями; недаром «Гая Фокса»[44] ежегодно празднуют с бурным весельем и фейерверками, тогда как официально учрежденный День христианского единения проходит тихо, совершенно без энтузиазма. Заметьте, однако, что католики не определяют свою веру как борьбу против англиканского догмата. Это исповедание формировалось долго, постепенно и органично. Так что, я полагаю, трудновато, являясь истовым англиканцем, выдавать себя за католика. Более вероятно, что ваш условный пастырь-двойник — правоверный католик, изображающий англиканца.

— Или, быть может, англиканец, перешедший в католичество, но позабывший сбросить старую шкурку, — предположил Пауэрскорт.

— Весьма сомнительно, что он забыл бы сменить меховой окрас в новый сезон, — возразил богослов. — Это было бы умышленным нарушением гражданских норм. Хотя, собственно, почему нет?

— Последний вопрос, профессор. — Пауэрскорт уже торопился в Лондон. — Много ли случаев перехода из англиканской конфессии в католическую и наоборот?

— Всегда имелось определенное количество, особенно после Ньюмена и Оксфордского движения. Некоторым верующим впору было приобретать льготный «билет в оба конца», — усмехнулся богослов. — Известен один богач, который в тысяча восемьсот сороковые годы бесконечно переходил туда-обратно, пока не скончался на пол-пути.

— Разве пример Ньюмена все еще актуален? Мне казалось, об этом давно позабыли.

— Насчет Ньюмена я не особенно осведомлен, — сказал профессор богословия, кинув взгляд на ожидавшую его стопку рукописей. — Знаю, что он учился в Оксфорде, диссертацию писал под руководством викария университетской церкви, стал лидером движения англокатоликов и довольно долго бился за обновление англиканства, прежде чем перейти в чистое католичество. Ну и под конец жизни сделался, как вы знаете, римским кардиналом. У меня есть приятель, крупный специалист по теме, которая вас интересует. Зовут его Филипс, он преподает в оксфордском Тринити-колледже, где хранят память о трудившемся там Ньюмене. Филипс давно занимается исследованием жизни своего знаменитого коллеги. Хотите, дам вам рекомендательное письмо к нему?

— Было бы замечательно навестить его завтра днем, если возможно, — поблагодарил Пауэрскорт.

Детектив уже направлялся к охраняющему подъезд могучему дубу, когда с лестницы его окликнул богослов:

— Скажите, лорд Пауэрскорт, этот вот пастырь, по совместительству и католический и англиканский? Это, разумеется, лишь некая гипотеза?

— Нисколько, — ответил Пауэрскорт. — Такая духовная персона существует. Живет и здравствует и наставляет паству в Западной Англии.

— Господи помилуй! — ошеломленно произнес богослов. Пальцы его вновь нервно схватились за цепочку с нашейным крестиком.

Старинных друзей Джонни Фицджеральда его поведение повергло бы в шок. Одни бы просто не поверили, другие усомнились бы в его душевном здравии.

Первое, что наутро после отъезда Пауэрскорта сделал Джонни, — отправился к половине восьмого утра на святое причастие. Причем так сверлил взглядом служившего у алтаря каноника, что тот позже рассказывал о помешанном, заявившемся в собор. Затем, побывав в лучшей местной лавке канцтоваров, Джонни Фицджеральд купил набор карт здешних краев и черный кожаный блокнотик. Ровно в одиннадцать он снова был в соборе: присутствовал на заутрене. Затем несколько часов кряду провел в читальне городской библиотеки, внимательно листая труды по истории графства. Вообще, надо сказать, отношения с библиотеками у Джонни как-то не сложились. Вот и на этот раз он для начала обошел все помещения с книгами и заглянул во все двери, не теряя надежды все-таки обнаружить бар. Ну не могли же люди, постоянно корпевшие в этом чертовом заведении, обойтись без возможности время от времени взбодриться рюмочкой или стаканчиком?

Прервавшись на короткий ланч и вернувшись в читальню, Джонни завязал обстоятельную беседу с главным библиотекарем, интересуясь местонахождением окрестных католических храмов, а также расписанием тамошних богослужений. Сведения были аккуратно занесены в новехонький блокнотик. В половине пятого Джонни опять примкнул к пастве на соборной вечерне и вновь пристально изучал лица священнослужителей, включая старших членов хора (юных певчих он почему-то игнорировал).

Естественно, по возвращении в Ферфилд-парк потребовалось срочно восстановить силы. Не снимая плаща, Джонни схватил бутылку «Нюи Сен-Жорж», налил и залпом выпил большой стакан. После чего плащ был отдан дворецкому, а сам Джонни ощутил себя возрожденным.

— Ты замечаешь, Люси, — обратился он к сидевшей за фортепиано в пустой гостиной леди Пауэрскорт, — сколь глубокой добродетелью отмечен нынче мой облик?

— О, не уверена, что добродетель — это первое, что восхищает в тебе, мой дорогой Джонни.

— Смотри, смотри, — настаивал Фицджеральд, — перед тобой не человек — истинный ангел, трижды сегодня посетивший церковь и не один час просидевший в библиотеке. Так неужели я не излучаю сияние нравственности? Неужели не заметна вся эта осенившая меня духовность? — Он заботливо наполнил свой опустевший стакан.

— Ты трижды ходил в церковь, Джонни? С тобой все в порядке? Не вызвать ли врача?

— Мне надо было хорошенько присмотреться к соборной братии.

— Извини, все-таки не понимаю. То есть походы в собор, несомненно, спасут твою бессмертную душу, но чем это поможет делу?

— Тем, что я сразу же узнаю всякого из них, если где-нибудь встречу, — пояснил Джонни. — Фрэнсис просил выяснить, нет ли среди здешних церковников еще кого-то, втайне преданного Риму. Ну я и выясняю, Люси. Представь, что человек ищет, где выпить, что ему просто невозможно без регулярной порции спиртного. — Джонни налил себе четвертый стакан бургундского. — Примерно так же у этих подпольных католиков. Им, как святому брату архидиакону, требуется регулярно справлять их мессы. Я тут, торча в библиотеке, кое-что пометил. — Джонни достал черный блокнотик и гордо продемонстрировал леди Люси записи на первых страницах. — Список всех католических храмов в округе и дни, часы богослужений. Так что, едва кто-нибудь из соборных парней шмыгнет в означенный церковный пункт, а я уж притаился в уголке. Всех здешних бестий высмотрю. Есть в этом деле одна дьявольская пакость.

— Что такое? — улыбнулась леди Люси.

— Ты знаешь, когда службы у этих католиков? Думаешь, патеры дадут человеку выспаться, с толком позавтракать? Дудки! Общий сбор в их молельнях чаще всего лишь раз в неделю. Но начинаются их мессы в чертову рань: полвосьмого утра.

Дома, на Маркем-сквер Пауэрскорта ждали две шифровки от Уильяма Маккензи. Обе касались передвижений таинственного незнакомца, ежемесячно навещавшего архидиакона. Первое сообщение гласило:

«Докладываю, лорд, что объект снялся со стоянки в Комптоне и поездом выехал в Лондон (отправление: 7.45 утра, остановки: Ньюбери, Рединг, Слау). Объект ехал в купе первого класса один, лишь на последнем перегоне место напротив него заняла очень пожилая леди в меховом пальто. Между ними имелся небольшой разговор. Есть вероятность, что это было условленным свиданием…»

Поразившись чрезмерной подозрительности Маккензи, Пауэрскорт, однако, вынужден был признать ту же склонность и за собой. Похоже, он и его агент друг друга стоили.

«…Большую часть пути объект читал бумаги, которые вез с собой. Один раз, когда объект отлучался в туалетную комнату, мне удалось на них взглянуть: что-то насчет освящения собора. По прибытии в Лондон объект на Паддингтонском вокзале взял кеб. Поездка по улицам закончилась около десяти вечера на Фарм-стрит, возле примыкающего к Иезуитской церкви пансиона для духовных лиц. В 10.00 объект вошел в дом, открыв дверь своим ключом. Ночью объект не выходил».

Интересно, долго ли наблюдал Маккензи: час, до полуночи, до самого утра? Стоял он за деревьями или же патрулировал вокруг здания? И о чем думалось ему все это время?

Пауэрскорт с любопытством развернул второе донесение, датированное следующим вечером.

«Докладываю, лорд. Получена информация: фамилия объекта Барбери, его именуют «отец Доменик Барбери». По некоторым устным сведениям, он священник ордена иезуитов. Объект вышел из дома лишь сегодня утром. В ближайших железнодорожных кассах им был куплен билет до Рима, на рейс через три дня. Поскольку при покупке билета номер в римском отеле заказан не был, есть предположение, что объект намерен остановиться в римской резиденции своего ордена. Благодаря удачному случаю (муж экономки лондонского пансиона иезуитов служил в нашем полку) имеется сообщение о принадлежности объекта к тайному католическому обществу «Civitas Dei». Подробности неизвестны, детали держатся в секрете…»

«Civitas Dei»? — задумался Пауэрскорт, стараясь точнее перевести эту латынь. Господни граждане? Государство Господне? Ах, ну да, — «Царство Божие». На земле, надо полагать. А почему такая секретность? Что скрывать? То же, что в Комптоне? Возможно, оксфордский теолог поможет разобраться.

«… Объект характеризуется как личность чрезвычайно серьезная и необщительная. Не стал бы закадычным другом лорду Фицджеральду. Практически весь день объект работал, не выходя из комнаты. Выяснилась только одна его слабость — пристрастие к рыбным блюдам».

Пора бы, думал Пауэрскорт, кому-нибудь написать труд по типологии педагогов Оксфорда и Кембриджа. Продемонстрировать все разновидности этих ученых мужей: тихих, надменно молчаливых, ироничных, ядовито саркастичных, изредка почти нормальных, добродушно говорливых, избыточно красноречивых, просто страдающих словесным недержанием… Сидевший за столом у окна с видом на чудесный сад оксфордского Тринити-колледжа, профессор богословия Кристофер Филипс явно принадлежал к породе неукротимо речистых. На вопрос детектива о современных случаях перехода из англиканства в католичество он разразился бесконечной историей о Ньюмене. Десять минут без перерыва (казалось, даже не переводя дыхание) Филипс описывал приезд и поступление Ньюмена в университет. Когда через двадцать минут повествование дошло до завтрака, на котором Ньюмен с друзьями замыслили движение англокатоликов, Пауэрскорт решил, что единственное интересующее его движение — это побег отсюда, и поскорее. Сорок пять минут спустя Филипс, наконец, перешел к Риму; свершилось дезертирство в 1845-м, пятьдесят пять лет назад. Пауэрскорт ужаснулся: при такой скорости рассказ дойдет до интересующего его времени лишь к вечеру.

— Прошу прощения, мистер Филипс, все это необычайно увлекательно, но я не смею отнимать у вас столько времени. Были ли примеры подобных конфессиональных переходов в нынешнем поколении?

— О да, о да! — с энтузиазмом подтвердил Филипс и вновь зажурчал про свое. Правда, поток исторических сведений побежал чуть быстрее. Обрисовался еще десяток лет. Минут по пять на каждый год, прикидывал про себя детектив, стало быть, освобождение — часа через полтора. В данный момент красочно излагалась история сестры Гладстона[45] Эллен, ревностной новообращенной католички, отказавшейся даже от туалетной бумаги, взамен которой уборные ее дома были обильно снабжены брошюрами протестантских проповедников. Биография Ньюмена дошла до его неудачного дебюта в Католическом университете Дублина.

— Странно все-таки, — на секунду отвлекся от плавного повествования Филипс. — Странно не то, что у Ньюмена появились последователи, а то, что их оказалось так мало. Казалось бы, Ньюмен, ставший уже кардиналом, своим примером мог увлечь весь цвет британской молодежи. Однако этого не случилось.

Затем произошло невероятное — случайно глянув на часы, Кристофер Филипс смолк.

— Боже праведный! Извините, лорд Пауэрскорт, я все говорю и говорю. Вас ведь интересует современный процесс?

Пауэрскорт кивнул. Сколько же длятся лекции этого профессора? Начинает в десять утра, заканчивает в четыре вечера? Остается ли под конец в аудитории хотя бы один студент?

— Переход практически всегда происходит от Кентербери к Риму. Явление не массовое, но постоянное. Для обращения англиканца в католичество множество причин. Главную роль, я полагаю, здесь играют всякого рода сомнения. Сомнения относительно науки и мистики. Сомнения относительно религии под управлением государственных чиновников в сутанах и соответственно рост привлекательности той церкви, которой уже две тысячи лет руководят сугубо духовные иерархи. К тому же неразрешимые вопросы обыденного бытия. В провинции людям обидно и непонятно, почему они живут на задворках. В городах ищут и не могут отыскать ответов толпы отчаявшихся, чьи тела измучены скверным нищенским бытом, а души — страхом потерять работу. На этом фоне католицизм обещает немало: веру усомнившимся, аргумент скептикам, порядок растерявшимся, систему ценностей мятущимся. Всем, жаждущим авторитета и опоры, он обещает прочность строгой традиции. Для того, кто решится перейти этот крепостной мост, интеллектуальные проблемы будут решены.

— Вам доводилось слышать, мистер Филипс, об организации под названием «Civitas Dei»? — пустил стрелу в чистое поле Пауэрскорт.

Кристофер Филипс с большим любопытством вскинул глаза.

— Мне доводилось, лорд Пауэрскорт. Однако должен сказать, я удивлен вашим упоминанием о ней. «Civitas Dei» строго засекречена.

— Что это за организация и почему такая страшная секретность?

— Боюсь, у меня самого очень немного информации. Тайное общество, по-видимому, неким образом связанное с орденом иезуитов. Штаб-квартира в Риме. Программная идея, как явствует из названия, — приближение царства Божия на земле. А секретность, я полагаю, по причине готовности использовать любые средства для достижения цели.

— Говоря о «любых» средствах, вы подразумеваете и преступные? — спросил детектив, памятуя о теле, изжаренном на вертеле, и расчлененном теле, раскиданном по всему графству.

— Ну, вряд ли они преступают закон, — возразил Филипс. — Хотя, повторяю, мои знания об этой организации крайне скудны.

Пауэрскорт уже рассыпался в прощальных благодарностях, когда говорливый профессор остановил его.

— Минутку, лорд Пауэрскорт. Вам, вероятно, небезынтересно будет взглянуть на одну вещь.

Филипс достал из стола старую выцветшую пригласительную карту на торжественный обед.

— Здесь меню и план размещения гостей за столом на обеде, который наша англокатолическая профессура давала в честь Генри Ньюмена, приглашенного в его бывший колледж через тридцать лет, в конце тысяча восемьсот семидесятых. Рассказывают, что это приглашение оксфордских коллег доставило ему больше радости, нежели пожалованный папой сан кардинала. Тут поименно обозначено, кто где сидел.

Кристофер Филипс протянул картонку, как освященную облатку на причастии. Детектив взглянул на меню: о, Джонни оценил бы эти вина! Внезапно Пауэрскорт побледнел. Во главе стола, слева от виновника торжества значилось «Д. Б. Мортон». Их, правда, как поведал в поезде декан, было двое, этих Мортонов, претендовавших на пост епископа в Комптоне. Пауэрскорт сверил буквы перед фамилией. Никаких сомнений. А следом новый шок: у одного из мест в конце стола значилось «А. К. Талбот». Детектив вгляделся в инициалы. И это имя он знал превосходно, не хуже предыдущего. Господи Боже! Джарвис Бентли Мортон — нынешний епископ, а также Амброз Корнуоллис Талбот — нынешний декан Комптонского кафедрального собора.

19

О Господи! (И, кстати, чей? чей Господи? англиканский или католический?) Голова у Пауэрскорта закружилась. Стало быть, не только епископ. Вдобавок еще декан. Видимо, оба потом вновь вернулись в лоно англиканства. Иначе как бы они смогли возглавлять один из центров официальной британской религии? Или же, соблазнившись блистательным красноречием Ньюмена, его манящей убежденностью, они перелетели к Риму уже потом, вскоре после их назначения на высокие церковные посты? В таком случае эти католики более двадцати лет таятся, глубоко окопавшись на самых верхах англиканского руководства. Минуту детектив, словно загипнотизированный, не сводил глаз с выцветшей пригласительной карты. А может, все-таки случайность, совпадение? Может, и декан и епископ до сих пор твердо хранят верность англиканству? Однако вспомнился архидиакон с его еженедельными мессами в Мэлбери-Клинтон. Так что, по-видимому, даже не двое, а трое. Но в чем же дело? Зачем десятилетиями притворяться? Не пришло ли время прекратить маскарад? В голове неслись странные, невероятные догадки. Пауэрскорт стряхнул наваждение.

Зазвонили колокола оксфордских колледжей. От Бэлиол и Тринити, через Уодхем и Хэртфорд, Куинс и Магдален гудящий перезвон прокатился до оленьего заповедника у реки. Сообразив, что он уже минуту стоит, безмолвно окаменев, Пауэрскорт с улыбкой повернулся к Филипсу:

— Простите, задумался.

— О, вижу, вас занимает весьма сложная проблема, лорд Пауэрскорт. А знаете, Ньюмен ведь тогда пробыл в колледже несколько дней, успев сдружиться кое с кем из присутствовавших на обеде.

— Правда? С кем именно, никто, наверное, уже не помнит?

— Отчего же. Одним из новых преданных друзей Ньюмена стал, например, некий Мортон, — уточнил Филипс, не подозревая, как будоражит мысли детектива. — Говорят, они очень сблизились на почве общего интереса к ранним евангельским текстам.

— Да-да, — отозвался Пауэрскорт. — Не сомневаюсь, что им было о чем побеседовать.

Репетиция «Мессии» Генделя закончилась. Воэн Уиндхем и его хористы сложили свои ноты, музыканты зачехлили инструменты. По мнению хормейстера, все шло неплохо. Еще несколько дней, и с отработанной труднейшей частью «Младенец родился нам» можно будет пройти ораторию целиком.

Подойдя к юным певчим, леди Люси вновь, уже не в первый раз, заговорила с двумя мальчиками. И только собиралась пригласить их к себе на чай, как резкий голос прервал ее:

— Когда все разойдутся, нам с вами предстоит кое-что выяснить, леди Пауэрскорт, — бросил Уиндхем.

Интонация показалась леди Люси резкой, даже угрожающей. Неужели нельзя и слова сказать милым, совершенно запуганным малышам без позволения их руководителя?

— Извините, леди Пауэрскорт, — холодно произнес хормейстер, оставшись с ней наедине под сводами церкви Святого Николаса. — Я заметил, что вы при каждом удобном случае пытаетесь общаться с младшими членами хора. Это запрещено.

«Говорит, словно немец», — подумала леди Люси, невольно вспомнив частенько звучавшее из уст учительницы немецкого языка строжайшее «verboten»[46].

— Но почему, что тут плохого? — спросила она. — Разве я не могу всего лишь пригласить мальчиков в гости?

— У певчих, леди Пауэрскорт, в эти дни очень много работы. Помимо «Мессии» им надо подготовить ряд новых, чрезвычайно ответственных партий для исполнения на юбилее собора. Хористов сейчас нельзя отвлекать.

— Это совсем не входит в мои планы, — сказала леди Люси, удивленная тем значением, которые придавал хормейстер неким новым произведениям для юбилейного концерта. Стоило бы обсудить его странную озабоченность с Фрэнсисом.

— Если ваше вмешательство в мою работу не прекратится, леди Пауэрскорт, вы не оставите мне выбора.

— Какого выбора?

Разговор принимал почти скандальную тональность.

— Вы не оставите мне выбора, — сурово повторил хормейстер. — Я удалю вас с репетиций.

Круто повернувшись, Воэн Уиндхем пошел к выходу. Леди Люси ни разу в жизни никто ниоткуда не выгонял. Она не собиралась допускать подобное и впредь.

На Беркли-сквер, напоминая об имени бывшего премьера Роузбери, у его подъезда цвели нежные розы. Открывший дверь дворецкий Лит, известный друзьям дома как живой справочник всех железнодорожных расписаний Англии и континентальной Европы, провел Пауэрскорта в библиотеку. Друг со школьной скамьи, Роузбери содействовал детективу в расследовании многих трудных дел.

— Входи, Фрэнсис, садись. Пару секунд, и я освобожусь.

Сидя за необъятным письменным столом возле окна с видом на площадь, Роузбери заканчивал письмо.

— Пытаюсь завладеть коллекцией одного малого из Гемпшира, — надписывая конверт, пояснил он. — Бесценное собрание книг и документов по Гражданской войне[47]. Одна проблема — у нас с продавцом разные взгляды на стоимость сокровища.

Пауэрскорт обратил внимание, что вместо висевших по обе стороны черного мраморного камина гравюр с изображением скаковых лошадей стена теперь украшена портретами детей Роузбери. Видимо, смена фаворитов.

— Ну вот, — Роузбери сел напротив друга. — Спасибо за письмо. Надеюсь, чем-нибудь да помогу тебе. И хлопот с этой эксгумацией! Бумагу от местной полиции привез? Она завтра понадобится.

Пауэрскорт протянул два письма, полученных из Комптона.

— На днях я уже перемолвился с Макдоннелом, — сообщил Роузбери, заметно упиваясь привилегией в кулуарах побеседовать с личным секретарем премьер-министра. — Шонберг Макдоннел говорит, что это мелкая услуга за все твои подвиги в Южной Африке. Так что ликуй, будет тебе подпись на разрешении.

Детективу мигом увиделись глухая полночь и разрытая могила, вскрытый гроб, медик, склонившийся над трупом… Но как обойтись без этого?

— Потрясающе, Роузбери! — восхитился он. — Хотел еще спросить: ты слышал что-нибудь насчет «Civitas Dei»?

Роузбери тревожно нахмурился.

— Ох, заплываешь ты в опасные воды, Фрэнсис. Да, в бытность мою министром иностранных дел была кое-какая информация от наших людей в Риме. Имелись подозрения, что члены этой организации — неофициальная агентура иезуитов и папской Коллегии пропаганды. Их функция — исполнять тайно то, что Ватикан не может творить явно. А в случае обнаружения неких темных делишек в Риме, от них, естественно, открестятся.

— Но какова их цель, Роузбери? В чем задача? — спросил Пауэрскорт, вновь убеждаясь, что любой проблеск сведений относительно «Civitas Dei» тонет во мраке.

— Толком никто не знает, — созерцая ряды книжных корешков, ответил Роузбери. — Не думаю, Фрэнсис, что они собираются приколотить свои девяносто пять тезисов на дверях прекраснейшей римской церкви Санта Мария Маджоре[48]. Стремятся всячески расширить и укрепить влияние католичества. Кстати, сэр Родерик Льюис, бывший наш посол в Риме, живет буквально по соседству с тобой. Ему, быть может, известно чуть больше, чем мне. Или чуть меньше. Хочешь, я напишу ему, он примет тебя завтра утром?

— Было бы замечательно! И еще посоветуй, Роузбери. По-моему, я должен известить коротким сообщением архиепископа Кентерберийского. Как это сделать?

Роузбери пристально вгляделся в друга.

— Да не смотри так, Роузбери. Я не сошел с ума. Но мои розыски толкают к совершенно невероятным выводам. Ты понимаешь, у меня была одна загадка Комптонского собора. Теперь их две, а может, даже три. И решение одной еще не означает решения двух других. Связаны ли они, мне тоже пока не понятно. Но я опять о своем: как же найти ход к Его высокопреосвященству?

— С недавних пор у него молодой обольстительный секретарь, Арчибальд Лукас. До нынешнего взлета карьеры этот духовный фаворит учился, писал диссертацию по теологии в Кибле[49]. — Подойдя к столу, Роузбери открыл адресную книгу. — Время от времени он навешает Кентербери, но главным образом пребывает в Ламбетском дворце[50]. Имеешь шанс вызвать к себе внимание, не поскупившись на почтово-телеграфные любезности.

Крохотный городок Лэдбери-Сент-Джон значился в самом конце списка Джонни Фицджеральда. Здешняя, посвященная Пречистой Деве католическая церковь стояла в дальнем конце центральной площади города, словно мэрия слегка стыдилась такого соседства. Поднявшийся чуть свет и здорово оголодавший после долгой скачки верхом, Джонни затаился за углом церковного погоста, держа в поле зрения все подходы к храму. Прошли несколько местных жителей, торопившихся на окрестные фермы. Взошло солнце, осветив крыши бледными рассветными лучами. В двадцать минут восьмого показались и проследовали к боковому входу две персоны в черном. Скрежет отпираемого наружного замка свидетельствовал, что у них имелся свой ключ. В 7.25 внутри церкви зажегся свет, но прихожан по-прежнему не было видно. В 7.28 Джонни скользнул в главную дверь и стал возле стены недалеко от входа. Присутствовал лишь один член паствы, стоявший на коленях, устремив взор к живописному изображению Девы Марии над алтарем, где уже были приготовлены дары святого причастия.

Священник (на взгляд Джонни, совсем молодой, не старше тридцати) поцеловал алтарь. Истовый богомолец снова преклонил колени. Джонни неуверенно сделал то же самое.

«In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti…» (Bo имя Отца, и Сына, и Святого Духа…)

Патер перекрестился.

«Gratia domini nostri Iesu Christi, et caritas Dei, et communicatio Sancti Spiritus sit cum omnibus vobis…» (Да будет с нами милосердие Господа нашего Иисуса Христа, любовь Божья и попечение Святого Духа…)

Джонни Фицджеральд вперился в клирика, проводившего мессу. Привстав на цыпочки, вытянув шею, он старался рассмотреть лицо патера. Служба продолжалась.

«Confiteor Deo omnipotente et vobis, fratres, quia peccavi nimis cogitatione, verbo, opere et ommissione…» (Признаю перед Господом Всемогущим, перед братьями и сестрами моими, что грешен телом и душой и всяким неправедным помыслом своим, словом и делом, содеянным и уготовленным…)

Участники молитвенного покаяния ритуально ударяли себя в грудь: патер — слегка, истовый богомолец — безжалостно, Джонни — энергично. Только когда священник начал поворачиваться, ясно показав себя в профиль, удалось его разглядеть.

«Меа culpa, mea culpa, mea maxima culpa…» (Моя вина, моя вина, безмерна вина моя…)

Джонни узнал, вспомнил, где видел его раньше. Патер, служивший мессу для католиков городка Лэдбери-Сент-Джон, был тем самым священником, который пять дней назад благолепно служил вечерню в англиканском соборе Комптона.

Бывший посол Ее Величества при дворе итальянского короля Умберто, сэр Родерик Льюис был в смокинге и держал в руке акварельную кисточку. Очутившись в его студии, Пауэрскорт получил возможность оценить удивительно многогранную натуру сэра Льюиса. В том числе его ненависть к Италии, в первую очередь — к Риму. Жители этого города, по мнению бывшего посла, не заслуживали никакого уважения.

— Жуткое место, Пауэрскорт. Хорошо для туристов, заехавших туда проездом на пару дней. Но жить там! Их вульгарные вина, которыми они гордятся и которых ни один приличный британец не станет держать в своем погребе! Меня ничуть не удивляет, что они там сгубили Китса[51]. Эти негодяи заграбастали, как вы знаете, и душу нашего Шелли[52]. Кстати, они убили и лорда Вивиана, моего предшественника. Римляне! Одному Богу известно, как им удалось в древности завладеть целой империей. Сегодня эти римляне кулек бумажный толком свернуть не способны. Вот я бы описал вам, Пауэрскорт, их методы. Интриги, коварство, вероломство — не дипломаты, а верткие, скользкие угри.

Слушая, Пауэрскорт думал, не является ли одним из принципов британской официальной политики выбор послов по их особой ненависти к той или иной стране? Русофобов — в Санкт-Петербург, проклинающих ирландцев — в Дублин, презирающих американцев — в Вашингтон. Надо бы спросить у Роузбери.

— Что тут добавить? — Отойдя от мольберта, сэр Льюис гневно щурился на свой акварельный пейзаж с не слишком узнаваемыми очертаниями дворца Хэмптон-Корт. — Роузбери написал, что вы интересуетесь «Civitas Dei». «Civitas Dei» — это Ватикан, а Ватикан — это папа, а папа — это его чиновная рабская курия, шайка тщеславных жуликов и паразитов.

Бывший посол положил густой синий мазок туда, где на пейзаже полагалось быть небу. Вышло довольно неудачно.

— Проклятье! — рассердился сэр Льюис. — Видите? Чертов Ватикан до сих пор мне вредит! Теперь надо смывать.

— Что, собственно, известно о «Civitas Dei»? — спросил Пауэрскорт, пока сэр Льюис тщетно пытался стереть свой промах мокрой тряпочкой. — Хотелось бы представить как-то определеннее.

— Определенного ничего не узнать. Все ватиканские дела окутаны туманом, а вокруг этой организации мгла еще гуще, чем над Лондоном. — Сэр Льюис положил новое синее пятно над крышами дворца. В ущерб силуэту здания, как увидел Пауэрскорт, благоразумно воздержавшийся от замечаний. Тем временем настроение бывшего посла стремительно улучшилось.

— Отлично держит фон, — констатировал дипломат, помахивая кисточкой. — Мошенники метят на повышение шансов, если не на всемирное главенство своего католичества. У этой «Civitas Dei» колоссальная агентура среди священников. Само змеиное гнездо в Риме.

— Вы их рисуете прямо-таки франкмасонами, сэр Родерик, — сказал Пауэрскорт.

— Ну нет, — возразил дипломат, — эти-то вряд ли тратят время на глупые масонские ритуалы. У них, скорей, пыточный станок в комплекте с фигурным распятием. Какие только слухи не ходят.

Бывший посол набрал на кисть голубой краски, чтобы мазнуть там, где в его пейзаже следовало отобразить реку. Оставалось надеяться, что Темза получится удачнее небесной сини.

— Слухи, Пауэрскорт, текут по Риму, как водопроводная вода. Журчат по трубам старого акведука и новых подземных сетей, мгновенно доставляя сплетни в любое место. Лишь поверни кран, спроси что-нибудь у римлян — тебе сразу и кипяток, и ледяные струи. Зато пожелай я в самом деле принять ванну, так из кранов еле сочится тепловатая водица. Но слухи в Риме хлещут безотказно.

Насупившись и подняв кисть, сэр Льюис приготовился нанести меткий живописный удар.

— В последние два года, Пауэрскорт, мы в Риме досыта наслушались рассказов о фантастической мощи «Civitas Dei». Надежны эти сведения не более чем кабинет министров в Бразилии с его гибельной, как понятно каждому нормальному человеку, экономической политикой. Вы слышали? Им из Мадрида вроде бы прислали нового министра финансов, поскольку старый проворовался. Неплохо, а? Так вот насчет «Civitas Dei». Говорят, в прошлом году руководство этой бандой было усилено парочкой-тройкой кардиналов, и нечто грандиозное затевается ими у нас, в Англии. Слухи, слухи, сплошная болтовня.

Пауэрскорт наблюдал, как нацеленная кисть, коснувшись бумаги, великолепно прочертила по низу пейзажа голубую речную ленту.

— Да, очень забавно, — промолвил детектив. — Хотя порой, сэр Родерик, даже нелепые слухи полезны для моей работы. И что, рассказывают о каких-то деталях тайной «английской операции»?

Ободренный успехом, сэр Льюис попытался изящно расширить речное русло, но затопил, вернее, напрочь уничтожил парадный подъезд дворца.

— Дьявольство! — вскричал бывший посол. — Изволь теперь переписывать целый кусок! Чего от проклятых римлян дождешься, кроме пакости? Насчет английских дел болтают лишь одно: возня под полным контролем Ватикана. Тут вам, конечно, не Цезарь Борджиа и не Макиавелли, но все чертовы козни строит Рим!

Оставив дипломата-живописца в его студии, Пауэрскорт мысленно продолжал видеть изображенный на пейзаже Хэмптон-Корт. Вспомнилось, что дворец построен имевшим огромное влияние кардиналом Уолси[53]. Затем присвоен королем, не потерпевшим, чтобы кто-либо владел чертогами роскошнее, чем у монарха. Думал ли, прогуливаясь с Генрихом VIII по залам и аллеям Хэмптон-Корта, новый главный советник трона Томас Мор, что тоже станет жертвой королевской немилости? Держал ли в памяти этот жестокий исторический урок сэр Томас Кромвель, нашептывя королю свои советы о религиозной реформе, следующий и столь же плачевно кончивший любимец Генриха? Быть может, именно в этом громадном причудливом дворце планировалось «упразднение монастырей»?

Войдя с перрона вокзала Виктории в купе, Уильям Маккензи присел на самом краешке дивана. Путешествовать первым классом он не привык. Через три купе от него устроился Доменик Барбери, отказавшийся от услуг носильщика, ибо весь его багаж состоял из одного черного чемодана. Помимо неуютного вагонного шика Маккензи чувствовал неловкость, оттого что на прощание Пауэрскорт чуть не насильно положил ему в карман солидную пачку наличных.

— Никогда не знаешь, кого и какой суммой придется подкупать, Уильям. В Риме вас встретит гид-переводчик, которого рекомендовал наш бывший посол. Это некий журналист в отставке, Ричард Бейли; женат на итальянке, страну знает как свои пять пальцев.

Маккензи надеялся, что его старая матушка не узнает, куда отправился ее сынок. Ярая пресвитерианка свято верила, что католическая церковь — оплот дьявола, а Папа Римский — очередное воплощение сатаны. Пресвитер их общины гордился своим внутренним и внешним сходством с неистовым Джоном Ноксом, великим кальвинистом, духовным пророком Шотландии XVI века. Он даже собрал всю литературу о Ноксе, дабы усвоить слог и манеру его проповедей. Как часто маленький Уильям сиживал на скамье рядом с матушкой, мечтая о своем во время грозных обличений правящего Ватиканом антихриста и проклятых вовеки римских мерзостей: продажи индульгенций, извращения главных библейских истин, идолопоклонства перед греховными картинами и статуями. Однажды в Индии Маккензи рассказал Пауэрскорту, что своему феноменальному терпению он научился в детстве, покорно внимая многочасовым речам, пылавшим угрюмой яростью во имя Господней любви.

Вспомнилось напутствие Пауэрскорта:

— Нам важно, Уильям, разведать как можно больше. Но еще важнее, чтобы вас не схватили. Страшно подумать, что случится, если эти люди заподозрят слежку с целью раскрыть их заговор. Даже представить невозможно…

Маккензи выглянул в окно: на вокзальных часах было почти одиннадцать. Сундуки и шляпные коробки уже заполнили хранилище багажного вагона, носильщики закидывали последние чемоданы в готовый тронуться поезд. Маккензи еще раз проверил свой билет: Лондон — Кале — Париж — Лион — Турин — Пиза — Рим. Раздался свисток, опустились зеленые флажки, и поезд медленно двинулся, оставляя на перроне машущих вслед провожающих. Уильям Маккензи начал свой поход на Вечный город.

В Комптон Пауэрскорт вернулся с мыслью, что близка разгадка хотя бы одной здешней тайны. Той самой, что несколько недель назад привела его в тихий церковный город. Разрешение на эксгумацию столь спешно и секретно спрятанного в гробу Джона Юстаса было получено. И все-таки еще оставался шанс обойтись без этой тягостной процедуры. Первым делом Пауэрскорт встретился со старшим инспектором Йейтсом, показав ему привезенный из Лондона документ.

— Спасибо, старший инспектор, что вовремя прислали все необходимые бумаги. Министр внутренних дел завизировал ордер на эксгумацию. Хочу, однако, сделать последнюю попытку разговорить доктора Блэкстафа. Но мне нужны боеприпасы для обстрела. Если мы вскроем гроб и обнаружим, что Джон Юстас умер насильственной смертью, какое обвинение можно предъявить доктору?

— Ну, мы, например, можем обвинить его в сокрытии убийства с корыстной целью. Ему ведь по завещанию отходила неплохая сумма.

— Не думаю, что суть его мотивов так груба. Да и присяжные не согласятся с подобным обвинением. Доктор, по-моему, действительно очень порядочный человек. Нет ли менее тяжкого прегрешения перед законом?

Йейтс почесал затылок.

— Препятствие полицейскому дознанию, утаивание истинных причин смерти канцлера Юстаса. Разве что этим вот пугнуть?

Усадебный дом был пуст. Леди Люси Пауэрскорт нашел в саду, где она смотрела, как дети играют в мяч. Он нежно поцеловал жену, она ласково провела рукой по его волосам.

— Особенно похвастаться нечем, Люси. Но некие ответы, если только это не плод моей фантазии, совершенно невероятны. Не хотелось бы сейчас говорить конкретно и называть кого-либо, вдруг ошибаюсь.

— Даже мне не скажешь, Фрэнсис? — вопрошали преданные глаза леди Люси. — Мы же столько лет вместе.

— Не надо, чересчур опасно, любовь моя. Поверь, едва угроза схлынет, ты узнаешь все-все. Ну а теперь рассказывай, что тут у вас.

Леди Люси поведала о дикой стычке с хормейстером, о его странной, преувеличенной тревоге по поводу некой специальной хоровой программы к юбилею. Рассказала она и об успехе Джонни Фицджеральда, обнаружившего соборного каноника за проведением мессы в католической церквушке городка Лэдбери-Сент-Джон.

Итак, в двоих, этом канонике и архидиаконе, сомневаться больше не приходилось — католики. Практически не оставалось сомнений и относительно еще двоих. Поднявшись с садового кресла, Пауэрскорт трижды обошел сад, прежде чем снова, держа за руки детей, предстать перед леди Люси.

— Мне пора, боюсь опоздать, — сказал он, целуя на прощание жену и детей.

— Куда ты, папочка? — хором вскричали Оливия и Томас, в страхе, что отец опять далеко и надолго уезжает.

— Схожу к доктору Блэкстафу, — успокоил Пауэрскорт. — Что-то неважно себя чувствую.

Глядевшая вслед мужу леди Люси не знала, что Пауэрскорт идет обсуждать с доктором не собственное самочувствие, а ту загадочную смерть, с которой началось все это комптонское дело.

Дорогой к доктору Пауэрскорту было о чем поразмыслить. Два мертвеца: сожженный на вертеле в очаге и разрубленный на части, подкинутые там и сям. Новые песнопения, которые необходимо разучить к юбилею древнего собора. Архидиакон, с его четверговыми поездками на мессы в домашней часовне Мэлбери-Клинтон, со спрятанным в саквояже католическим облачением. Давний торжественный обед в оксфордском Тринити-колледже, где на столе ярко горели свечи, освещая черно-алые мантии ученых мужей, бросая по стенам тени услужливо снующих слуг, огнем играя в бокале вина перед почетным гостем и, как сияющий маяк, высвечивая белоснежные седины Ньюмена.

Повеяло ароматом нарциссов, распустившихся в саду Блэкстафа. Еще из Лондона известивший доктора о дате и часе своего визита, Пауэрскорт ровно в шесть позвонил у дверей. Его провели в знакомую гостиную, где в январе он разговаривал с доктором о скоропостижной кончине Джона Юстаса. Увидев вновь картины на стенах и приветствуя персонажей этих сценок жутковатой старинной врачебной практики как старых приятелей, Пауэрскорт подумал о хирургах и хирургии. О том, как больно вытаскивать зуб. О том, что извлечение правды подчас происходит еще болезненнее.

— Доктор Блэкстаф, — начал он, сев возле камина в уютное кресло с высокой спинкой, — простите мою назойливость и, пожалуйста, расскажите еще раз о смерти Джона Юстаса.

Доктор нервно дернул подбородком.

— Я уже все вам рассказал, лорд Пауэрскорт; все, что я знаю о кончине моего лучшего друга.

— Все ли? — проговорил детектив. — Вы уверены, доктор Блэкстаф? Признаюсь вам, история кончины, которую я несколько недель назад услышал от вас здесь, вот в этой комнате, не показалась мне очень убедительной. Не кажется таковой и сейчас. Слишком заметны расхождения вашей истории с описаниями дворецкого. Вы говорили, помнится, что на покойном была голубая рубашка. Маккена утверждал — серая. Кто-то из вас мог забыть некую подробность. Возможно. Но вы говорили — черные ботинки. Эндрю Маккена утверждал — коричневые. И не только конкретные детали вызвали у меня сомнения. Усомниться заставило само поведение вас обоих. Ваши слова, слова отнюдь не первого в мире хитреца, время от времени отдавали явной фальшью. Речи несчастного Маккены, худшего лгуна на свете, звучали ложью от начала до конца.

Пауэрскорт сделал паузу. Доктор молчал, глядя в огонь. Парочка черных дроздов страстно заливалась на яблонях в саду. Детективу подумалось, что птички, может, тоже разучивают новые хоралы к юбилею Комптонского собора.

— Трудно было установить истину, не осмотрев захороненное тело. К тому же меня отвлекли случаи новых здешних смертей. Но ныне ситуация изменилась.

Пауэрскорт вытащил и положил перед доктором ордер на эксгумацию.

— Как видите, доктор, подпись министра внутренних дел получена, и коронеру, вашему родному брату, уже не удастся противодействовать вскрытию гроба Джона Юстаса.

Доктор надел очки, дважды внимательно прочел бумагу и, не сказав ни слова, положил обратно на стол.

— В связи с этим, — продолжал детектив, — я настоятельно прошу вас, доктор Блэкстаф, изменить линию поведения. Я полагаю, эксгумация откроет, какая правда скрывалась и почему. Полиция выдвинет вам обвинение в умышленном введении в заблуждение. Личной и профессиональной репутации лжесвидетеля будет нанесен большой ущерб. Однако еще сохраняется возможность избежать этого.

Пауэрскорт снова примолк. Наконец доктор обронил:

— Каким же образом?

Несколько секунд слышалась лишь бранчливая трескотня слетевшихся на верхушку яблони сорок.

С необычайной мягкостью Пауэрскорт заговорил:

— Одним из ключевых факторов в этом скорбном деле, как мне видится, стали ваша глубочайшая преданность другу и стойкая верность Маккены хозяину. Чувства, которые вызывают самое искреннее мое уважение. Я полагаю, Джон Юстас действительно был благородным человеком. Его любили. Полагаю, последние недели, месяцы его жизни были омрачены множеством бед и тревог. В определенном смысле они и привели к его гибели. Но об этом чуть позже. Я полагаю, мистер Юстас взял с вас слово, или вы сами сочли долгом настоящей дружбы, никогда ни единой душе не говорить о том, что же его терзало. Именно поэтому вы так упорно скрывали правду.

Пауэрскорт пристально посмотрел на доктора. Тот хранил прежнее молчание.

— Минуту назад я сказал, что возможно избежать эксгумации. Доктор Блэкстаф, я не прошу нарушить клятву, не прошу признания, да и слово «признание» тут неуместно. Я изложу вам свою версию событий, и все, что требуется с вашей стороны, — просто кивните, если в целом мои догадки верны. Мелочи, детали пока оставим. Вы согласны?

Доктор Блэкстаф не отрывал глаз от огня. Пауэрскорт ждал.

— Согласен, — глухо произнес доктор.

— Благодарю вас, — сказал Пауэрскорт. — От всего сердца благодарю вас. Итак, события той ночи. Не думаю, доктор, что Джон Юстас скончался здесь, у вас. Предполагаю, что его мертвое тело доставил к вам Эндрю Маккена. Не было ночи с умирающим на руках врача пациентом, была ночь, когда канцлер Юстас умер в собственном усадебном доме. Умер, да, хотя следует сказать точнее, — был убит.

Последовала пауза, в течение которой детектив напряженно вглядывался, ожидая подтверждающего знака. Наконец голова доктора едва заметно, но достаточно явно склонилась. Пауэрскорт облегченно вздохнул.

— Убийство, — тихо продолжал он, понимая, что говорит с ближайшим другом покойного, — было поистине кошмарным. Голову отрубили. Палач, по-видимому, собирался потом выставить ее где-то на шесте, и временно насадил на один из четырех столбиков ложа с балдахином. Дворецкого ужаснула возможная оскорбительная шумиха вокруг столь скандальной кончины хозяина. Вы же, движимый жаждой уберечь светлую память о друге, во избежание огласки сделали все, чтобы никто, кроме гробовщика, не узнал про страшную казнь. Людям предстал лишь накрепко запечатанный гроб.

Губы доктора Блэкстафа шевельнулись, но он не произнес ни слова, лишь устало и печально кивнул.

— Благодарю вас, — снова выразил признательность Пауэрскорт. — Теперь о том, как изменить создавшееся положение. Можно оставить тело канцлера в могиле. Полиция не будет настаивать на вскрытии, если я возьму на себя ответственность заявить, что Джон Юстас убит тем же маньяком, который изжарил на вертеле тело одного хориста и расчленил тело другого. Скольких ни загуби убийца, больше раза его не повесить, так что для смертного приговора хватит и двух имеющихся изуродованных трупов. Третью жертву можно даже не называть. Пусть тело и душа Джона Юстаса покоятся с миром. Уверен, это то, чего вы и хотели, доктор Блэкстаф.

— Вы знаете, кто убийца, лорд Пауэрскорт? — проговорил доктор.

Детектив мрачно покачал головой.

— Нет.

— Но вы найдете его?

— Да. Если он не успеет прежде меня прикончить.

Пауэрскорт рассказал доктору, как на него, оставшегося в пустом соборе среди каменных гробниц, рухнули, едва не убив, строительные плиты.

— И последняя просьба, доктор. Больше, надеюсь, я вас не потревожу.

Взгляд Пауэрскорта приковала одна из картин, где ряд лежащих израненных солдат бесконечно тянулся, уходя за край холста. Лежали раненые на снегу. Начиналась полоса тел у амбара, приспособленного под медицинский пункт, в котором трудился коллега доктора Блэкстафа. Битва явно была кровопролитная. По-видимому, Крымская война, сражение под Аккерманом или Балаклавой. За амбаром уже скопилась груда ампутированных конечностей, и санитар выносил новую порцию. С подступившим под горло спазмом детектив разглядел, что отходы хирургии сортируются: отрезанные руки влево, ноги вправо.

— Будьте добры, доктор, послушайте и так же, как до этого, просто кивните, если я прав. Хотелось бы знать, насколько правдоподобны мои догадки, что же так измучило под конец жизни Джона Юстаса. Мне кажется, мы в зоне, вернее, в самой гуще заговора — дерзкого, превосходно спланированного заговора, с целями, далеко выходящими за пределы Комптонского собора.

Минут пять детектив говорил. Иногда прерывая себя, уточняя слова и проясняя мысли, он впервые вслух говорил о том, что до сих пор теснилось, складывалось лишь в его долгих, чаще полуночных, размышлениях. Многие детали он опустил. Не стал, например, отвлекать доктора неизвестными тому сюжетами о еженедельном паломничестве архидиакона в часовню Мэлбери-Клинтон или поездках молодого каноника на мессы в городке Лэдбери-Сент-Джон. Завершил он своими предположениями насчет скорого празднования юбилея Комптона.

Окончив речь. Пауэрскорт почувствовал себя чрезмерно расхрабрившимся старшекурсником, сделавшим весьма полемичный доклад и ждущим приговора педагога. Взгляд доктора выражал крайнее изумление. Ясно, сейчас объявит все это бредом сумасшедшего. Но нет. Не менее минуты Блэкстаф молчал, глядя прямо в глаза Пауэрскорту. А затем кивнул. Кивнул сурово и решительно.

20

После помолвки под штормовым ветром на скалах Гластонбери Патрик Батлер взял за обычай заглядывать к своей невесте каждый час. Встречу за утренним кофе сменяли встречи за чаем после обеда, чашечкой шоколада ранним вечером и непременно за общим ужином с Энн и ее сынишками. Но на очередное счастливое свидание (было это как раз наутро после беседы Пауэрскорта с доктором Блэкстафом) Патрик явился несколько смущенный и расстроенный.

— Не понимаю, Энн, не понимаю. Епископ же недавно сам приглашал провести наше венчание в соборе. Ну я и попросил его назначить церемонию через месяц после Пасхи, как мы с тобой договорились, так ведь?

Энн кивком подтвердила важное совместное решение.

— А он мне теперь говорит, что в это время венчать нас в соборе никак не получится. — (Мысленный перевод на язык газетного анонса звучал более патетично: «Епископ запрещает свадьбу», «Жених и невеста в отчаянии»…). — Советует нам пойти к алтарю церкви Святого Питера под Арками.

— Но это невозможно, исключено! — изменяя обычному спокойствию, почти крикнула Энн, чей покойный супруг был викарием упомянутой церкви. — Как я могу опять выходить замуж у алтаря, возле которого служил мой первый муж? Что скажут прихожане?

— Может, епископ что-нибудь напутал? Почему нам нельзя в соборе? Все эти юбилеи уже отгремят.

— Не хмурься, Патрик, я сейчас тебя порадую. Мы вечером идем на званый ужин. Леди Люси по пути на очередную репетицию «Мессии» специально заходила пригласить нас.

— Пышный прием, Энн? Положено расфрантиться? — озабоченно спросил журналист. Вообще-то у него имелось целых два прекрасных костюма, только на них слишком заметно отпечатались следы профессии в виде чернильных пятен и потертых локтей. Кроме того, оба костюма явно взывали к чистке. Жених уже обещал после свадьбы обновить свой гардероб.

— Гостями, видимо, будем только мы и Джонни Фицджеральд, — сказала Энн.

К Патрику вернулся обычный энтузиазм:

— А вдруг убийство разгадано? Вдруг нам за ужином объявят, кто этот душегуб?

А в воображении уже сложились заголовки: «Разгадка страшных преступлений на десерт», «Убийца будет назван после суфле из семги».

Остатки ужина убрали, и на столе вновь воцарился порядок. Дворецкий удалился, получив распоряжение Пауэрскорта не беспокоить сидевших в столовой Ферфилд-парка. Патрик Батлер весело болтал, развлекая леди Люси историями о горькой доле газетчика. Энн Герберт и Джонни Фицджеральд, обнаружив общий интерес к жизни пернатых, обсуждали достоинства разных биноклей. Сам Пауэрскорт за ужином говорил мало. О разговоре с доктором Блэкстафом он успел рассказать жене еще до того, как она умчалась на свою хоровую репетицию. На эти нелепые радения, с которых Люси вернулась бледная, чуть не в слезах, поскольку несколько раз брала неверную ноту при исполнении «Младенец родился нам» и заслужила испепеляющие взоры хормейстера.

Пауэрскорт думал о трех частях предложенной ему головоломки. Загадка смерти Джона Юстаса. Секрет собора. Неразгаданная личность убийцы. С первой ясно, со второй тоже, пожалуй, проясняется. Но третья? Детектив сосредоточенно рассматривал крахмальную скатерть. Сидящая напротив леди Люси ободряюще улыбнулась ему. И вот Пауэрскорт постучал вилкой о край бокала.

— Дорогая Люси, дорогая Энн, если мне позволительно так называть вас, миссис Герберт, в недалеком будущем миссис Батлер, и вы, друзья мои, Патрик и Джонни, я хотел бы поделиться с вами кое-какими размышлениями и просить вашего совета. Понимаю, что это довольно сложно для журналиста, но, Патрик, до поры до времени все сказанное здесь должно остаться между нами.

Патрик кивнул — серьезно и с достоинством. Энн ощутила гордость за жениха.

— Первоначально, как вы знаете, я появился здесь, чтобы расследовать смерть канцлера Джона Юстаса. Сейчас, однако, речь пойдет не о ней. Темой будут странные вещи, происходящие в соборе. Предупреждаю, что мои умозаключения могут показаться фантастичными. Вначале я и сам был ошеломлен. Однако изложу свои наблюдения и соображения по порядку.

Имевший, разумеется, в кармане блокнот и карандаш Патрик Батлер с трудом удерживался от соблазна начать записи. Джонни Фицджеральд чертил на скатерти фантастических птиц.

— Начну с таинственных поездок архидиакона, еженедельно служащего мессы в домашней часовне Мэлбери-Клинтон. Так кто же ездит туда: англиканец в роли католического патера или католик в обличье англиканского священника? Полагаю, именно католик под маской англиканца. Аналогичный случай с молодым каноником, который, как выяснил Джонни, тоже раз в неделю проводит мессы в одной из ближних католических церквушек. Достаточно очевидно, что два члена соборного капитула рьяно исповедуют католичество. Есть еще юноша из Бристоля, новоприбывший певчий Августин Феррерз. Этому католическому чаду, по заверению его патера, ничто не грозит в англиканском соборе Комптона, хотя газеты уже широко оповестили о страшных комптонских убийствах. А протестанту, надо полагать, в соборе было бы небезопасно.

Прервавшись, Пауэрскорт выпил глоток воды. Энн Герберт замерла в тревожном ожидании. Джонни работал над изображением какой-то огромной птицы, видимо орла. Патрик Батлер не сводил глаз с Пауэрскорта.

— И регулярно навещающий архидиакона загадочный визитер. Теперь я знаю — это католический священник, патер Доменик Барбери, постоянный жилец лондонского пансиона иезуитов на Фарм-сквер. Член засекреченной организации «Civitas Dei», цель которой — приумножение славы и влияния римской церкви во всем мире. Бывший посол в Италии сэр Родерик Льюис рассказал, что по Риму ходит много слухов о «Civitas Dei». Сам посол им не доверяет, но мне в них видится немало правды.

— Слухи о чем, лорд Пауэрскорт? — не удержавшись, спросил Патрик.

— К этому я как раз веду, — улыбнулся его нетерпению детектив. — Говорят, что агентурой «Civitas Dei» в Англии готовится грандиозная операция. Планируется некое, как могла бы сообщить газета Патрика, «воссоединение Комптона с Ватиканом». Позволю себе небольшое отступление, важное в данном контексте. Двадцать лет назад знаменитый перебежчик к Риму Джон Генри Ньюмен был приглашен на устроенный в его честь оксфордскими англокатоликами торжественный обед в Тринити-колледже. Сохранилась пригласительная карта с перечислением всех гостей. Один из них — нынешний комптонский декан. Другой, успевший тогда очень сблизиться с Ньюменом, — наш соборный епископ.

Пауэрскорт отпил еще глоток воды. Его бокал портвейна стоял нетронутым. Патрик застыл, приоткрыв рот. Энн побледнела. Джонни, внезапно оставив свою птицу, принялся чертить на скатерти огромное распятие. Леди Люси смотрела прямо в глаза мужу, словно стараясь придать ему решимости.

— Перед нами части единой головоломки, — продолжал Пауэрскорт. — Сразу по приезде сюда я почувствовал тайну где-то в самой сердцевине Комптонского собора. Предполагаю, что узловым моментом станет празднование тысячелетия местного христианского святилища. На эту мысль меня наводят раздумья обо всей здешней секретности. Зачем каноникам, обращенным в католичество, непременно уезжать на мессы в уединенную общину Мэлбери-Клинтон или церковь в глухом местечке Лэдбери-Сент-Джон? Ну почему бы им открыто не заявить о своей истинной вере? Я думаю, они чего-то ждут. Ждут того же, что и члены «Civitas Dei». Того, чем эти люди намерены изумить и потрясти всю Англию.

— Чего, Фрэнсис? — прошептал Джонни Фицджеральд. — Чего же, черт подери, они ждут?

Глядя в глаза леди Люси, Пауэрскорт тихо проговорил:

— Пасхи. Пасхального воскресенья, когда епископ и декан и весь их капитул намерены вернуть собору старую религиозную традицию. Когда восстановят обитель, порушенную при «упразднении монастырей». Когда Комптон вновь станет католическим. Дело не в личном исповедании архидиакона или юного певчего из Бристоля. В этом соборе ныне все католики, точнее, католические монахи — все до единого. Возможно, даже церковные мыши здесь уже стали монастырскими.

Патрик побледнел. Энн смотрела на детектива, приоткрыв рот. Леди Люси почувствовала гордость за своего Фрэнсиса. Только Джонни был не особенно удивлен: он не первый год работал с Пауэрскортом.

— А все эти убийства для чего тут, Фрэнсис? — спросил Джонни.

Пауэрскорт отпил глоток портвейна.

— Как я догадываюсь, лишь догадываюсь, жертвами становились те, кто был вовлечен в общий замысел, а затем выразил несогласие. Может быть, даже грозил предать план гласности; например, шепнуть словечко Патрику. Так или иначе, этих людей заставили замолчать навеки. Секрет необходимо было сохранить до Пасхи. Все это некоторым образом отразилось в истории с завещаниями Джона Юстаса. По первому завещанию основной капитал громадного наследства отходил Комптонскому собору. Потом второе завещание — целиком в пользу сестры покойного, и целиком, видимо, сотворенное самой миссис Кокборн. Наконец, третье — сделанное буквально за месяц до смерти канцлера, передающее почти все его деньги Армии спасения. Декан не лгал, говоря о неоднократно звучавшем из уст канцлера намерении завещать состояние здешнему храму. Действительно так, только Джон Юстас хотел сделать наследником своих богатств не католический, а протестантский собор. Узнав о заговоре, он переменил решение.

— И вы теперь знаете, кто убийца? — Патрик Батлер смотрел на Пауэрскорта, как на всесильного чародея.

— Нет, — промолвил Пауэрскорт. — О личности убийцы мне сегодня известно не более чем в тот день, когда я впервые ступил на мостовые Комптона. Это по-прежнему главный и неразгаданный вопрос.

Детектив замолчал, словно в надежде услышать ответ от кого-нибудь из сидящих рядом. Единственный, кто мог бы подтвердить его гипотезу, доктор Блэкстаф, храня верность покойному другу, публично не скажет ничего.

— Но версия у тебя, Фрэнсис, все-таки есть? — ринулась поддержать мужа леди Люси.

— Версия моя проста, Люси. Все очень просто, когда хорошенько подумаешь. Я могу собрать, выстроить разрозненные факты, сложить и сшить лоскутки в единый узор. Но я ни черта не способен доказать!

— Как это не способны? Почему, лорд Пауэрскорт? — Патрик Батлер уже обдумывал, как преподнести читателям такой сногсшибательный материал, и волновался, хватит ли тут его журналистских талантов.

— Извините за туманные фразы, Патрик, сейчас поясню. Конечно, я обязан попытаться предотвратить намеченное юбилейное действо. Праздничное возвращение Комптона в лоно католичества стало бы сенсацией на всю страну. Бурный скандал, несмолкаемый шум газет, кипучие дебаты в обеих палатах парламента и, позволю себе заподозрить, полная растерянность в верхах англиканской церкви. Здешний клир во главе с епископом упивался бы триумфом, торжествовал бы, вероятно, денька два, а затем неизбежное силовое вмешательство властей. Церковных или государственных — возможно, в данных обстоятельствах это одно и то же. Однако чем я могу отвести нависшую угрозу? Могу в письмах предупредить архиепископа Кентерберийского и епископа соседнего Эксетера. Могу написать лично премьер-министру на Даунинг-стрит и главному судье графства. И как они отреагируют? Прежде всего, поговорят с руководителями Комптонского собора. После чего сочтут, что мои рапорты — бред, что Пауэрскорт сошел с ума. Да, был когда-то неплохим сыщиком, но, увы, помешался. Пожалеют бедную жену, бедных детишек сумасшедшего Пауэрскорта и спокойно о нем забудут.

Леди Люси через стол нежно улыбнулась своему сумасшедшему:

— Однако есть же нечто очевидное, Фрэнсис. Те же поездки архидиакона на мессы в Мэлбери-Клинтон, те же службы каноника у католического алтаря в Лэдбери-Сент-Джон. Наконец, эти жуткие убийства.

— О, разумеется, Люси. — Пауэрскорт отпил еще глоток портвейна. — Кое-что очевидно, иначе розыск не продвинулся бы до нынешней черты. Но я уверен, что и архидиакон, и упомянутый каноник найдут некие убедительные объяснения, оправдания. Свалят все на коварных, властных иезуитов с Фарм-сквер, ни словом не обмолвившись насчет римской «Civitas Dei», наплетут всяких небылиц. Тем временем заговор будет шириться и крепнуть.

— А как у тебя во всей этой каше дело канцлера Юстаса? — Завершив рисунок распятия, Джонни, похоже, вычерчивал на скатерти соборный шпиль.

Пауэрскорт вздохнул.

— На этой стадии не до отдельных дел, но прогресс наблюдается. Мне уже многое известно насчет всех трех комптонских убийств.

Аудитория в дружном недоумении вскинула глаза: «трех»? Разве не двух? Детектив явно ошибся от усталости.

— Простите, — сказал Пауэрскорт, — не успел рассказать. Я сам лишь недавно узнал, только, пожалуйста, не спрашивайте как, что Джон Юстас, скончавшийся вот в этом самом доме, тоже был зверски убит. Его убили первым, отрубив голову и водрузив ее на столбик спального балдахина. Вторым стал задушенный и сожженный в очаге Певческой столовой Артур Рад. Третьим погиб Эдвард Гиллеспи, чье тело, разрубив на части, разбросали по всему графству. Все три убийства, безусловно, связаны. Я был слеп, сразу не увидев эту связь.

— Какую связь? — спросил Патрик.

— Ту связь, что коренится в стародавнем «упразднении монастырей». Трудно поверить, да? Я поясню. Почти шесть с половиной веков храмовый ансамбль, именуемый ныне Комптонским собором, был католическим аббатством Пресвятой Девы Марии. С тысяча пятьсот тридцать восьмого года вожди Реформации начали процесс ликвидации, вернее сказать — конфискации монастырских обителей. На месте здешнего аббатства, разгромленного в числе последних бастионов католицизма, возник протестантский кафедральный собор. Многие комптонцы не согласились с новейшей христианской догмой, навязанной им мечом. Этих бунтовщиков казнили. И казнили их по-разному. Одних жгли у столба, подобно тому как жарили тело Артура Рада. Других четвертовали на манер расправы с Эдвардом Гиллеспи. Последнему настоятелю аббатства отрубили голову, выставив ее затем на шесте у ворот церковного двора, — участь погибшего Джона Юстаса, хотя неясно, собирались ли водрузить голову канцлера где-нибудь кроме столбика его кровати. Убийца старательно демонстрировал символичную симметричность. Много лет назад тремя жесточайшими способами здесь казнили противников перевода всей страны из католичества в англиканство. Три современных противника возвращения из англиканства в католичество недавно убиты здесь так, будто из глубины столетий их настигло кровавое эхо. Перед нами дикая, извращенная форма вполне явственной исторической мести.

Пальцы жаждавшего схватить блокнот и карандаш Патрика Батлера барабанили по столу. Энн Герберт была на грани обморока. Губы леди Люси в такт частому дыханию беззвучно пели арию из «Мессии». Джонни Фицджеральд уже четверть часа не подливал себе вина. За окном в полуночной тиши раздавалось мрачное совиное уханье.

— Понятно, Фрэнсис, — кивнул Джонни. — Самое время нашему архиепископу и прочим нашим министрам употребить власть. И прихлопнуть эти тени старых монастырей.

— Не так все просто, Джонни. — Пауэрскорт медленно обвел глазами четверых своих слушателей. — Вряд ли это выход. Мне представляется вполне возможным, что люди, сплоченные мечтой о возрождении католичества, не имеют никакого отношения к убийствам — и эти злодейства потрясают их так же, как и нас. В конце концов, хоть и маловероятно, комптонским убийцей может оказаться кто-то совсем другой. Неплохо бы, конечно, строго изолировать несколько явных для меня заговорщиков, но доказательств нет.

Пауэрскорт вдруг заметил, что Энн Герберт вот-вот лишится чувств. Не стоило, наверное, приглашать ее на вечер со столь страшными разоблачениями.

— Пожалуй, на сегодня достаточно, — улыбнулся он леди Люси. — Я собирался, друзья, просить вашего совета, но уж в другой раз. Закончу призывом дружно молиться, дабы никто из причастных к плану религиозного переворота не передумал до кануна Пасхи.

— Ладно, помолимся, Фрэнсис, — сказал Джонни, — только давай попросим Боженьку, чтоб эти заблудшие раскаялись и остались добрыми англиканцами.

— Не надо, — возразил Пауэрскорт. — Всякий несогласный будет убит, как предыдущие комптонские жертвы. Католиком или англиканцем, но лучше быть живым, чем мертвым.

На следующее утро Пауэрскорт отправился на встречу со старшим инспектором полиции. Покачиваясь в седле, он мысленно сочинял письма епископу Эксетера, окружному судье, секретарю архиепископа. «Простите, если содержание этого письма покажется вам весьма необычным…» Нет, не годится. «Несмотря на странное содержание этого письма, я заверяю вас, что пишу его в полном душевном здравии…» Еще хуже. Лишь начни уговаривать, что ты не сумасшедший, тебя наверняка сочтут умалишенным. Правильнее просто придерживаться фактов. Однако сухой перечень вообще не произведет впечатления… Впрочем, одно письмо Пауэрскорт перед завтраком уже написал и отослал. Доложил нанявшей его миссис Августе Кокборн (в настоящее время проживавшей на маленькой вилле под Флоренцией), что с прискорбием вынужден подтвердить справедливость ее подозрений относительно насильственной смерти брата. Обойдясь без подробностей, он обещал вскоре написать еще и назвать наконец имя убийцы. Оставалось надеться, что итальянская почта верна традициям своей неспешности.

Старший инспектор Йейтс сидел в маленьком дальнем кабинете полиции, занятый чтением стопки рапортов и пометками в разлинованном гроссбухе: выяснялись алиби всех обитателей соборной территории. Пауэрскорт уже обсуждал с инспектором убийство Джона Юстаса. Теперь он рассказал ему о готовящемся на Пасху массовом обращении в католичество. Йейтс был ошеломлен:

— Помилуй, Господи, сэр, вы уверены? Это же церковный раскол!

Пауэрскорт изложил свои соображения, поведал о секретных визитах здешних каноников на мессы, о связях высоких духовных персон собора с покойным кардиналом Ньюменом. Передал и свой разговор с доктором Блэкстафом.

— Насколько вся эта штука законна? — задумался старший инспектор, которому за годы учебы и долгой практики так и не удалось освоить необозримую массу парламентских решений, постановлений и примечаний к резолюциям.

— Думаю, незаконна, — сказал Пауэрскорт. — Но Бог знает, в каком парламентском указе это найдешь. До утверждения официального равноправия католиков запрещалось служить мессы в англиканских церквях, хотя не знаю, действует ли запрет по сей день. И потом, в настоящий момент ничего преступного не происходит. Нельзя же арестовать людей по подозрению, что они сделают нечто дурное через неделю.

— Вы полагаете, именно это толкнуло на убийства?

— Полной уверенности нет, — честно признался Пауэрскорт. — Быть может, заговорщиков-католиков убийца возмущает, как и нас. Меня страшит, что, едва мы начнем расспросы насчет пасхального торжества, палач вновь примется за свое. Боюсь, такой вариант неизбежен. Я уже говорил вам, это не обычный убийца, его ведет безумная страсть, не понятная простым смертным. — Пауэрскорт помолчал и продолжил: — Вам не хуже меня, старший инспектор, известны главные житейские мотивы убийц. Деньги, выгода, ненависть, ревность, месть. Но здесь так просто не определить. Хотя ингредиенты мести и ненависти очевидны.

— Мне кажется, — сказал Йейтс, — это какое-то одновременно и уголовное убийство, и то, которое бывает на войне. Ведь тысячи и миллионы людей поубивали в битвах за веру, так ведь?

Перед мысленным взором Пауэрскорта пронеслись картины лютой бойни христиан в римском Колизее, сцены средневековых чисток и погромов, повальное избиение катаров[54] в их пиренейских крепостях и резня на арене Вероны, разрушительный ураган европейских религиозных войн XVI века, и далее, и далее…

— Вы правы, старший инспектор, — согласился Пауэрскорт. — Такое впечатление, что, поутихнув на пару столетий, в Комптоне вновь разгорелась война за веру.

— Лично вам, леди Пауэрскорт. — Дворецкий подал довольно мятый конверт с надписью шатким детским почерком: «Ферфилд-парк. Для леди Пауэрскорт».

— А кто это принес, Маккена? — вскрывая послание, спросила леди Люси.

— Не знаю, мадам. Я нашел письмо в прихожей, его просто подсунули под дверь.

«Дорогая леди Пауэрскорт, — читала Люси, отпустив дворецкого, слова, написанные крупными кривоватыми буквами. — Пожалуйста, приходите сегодня в собор в половине шестого. Мы будем ждать вас возле хоров. Певчие Уильям и Филип».

Леди Люси обрадовалась. Ее звали те два милых мальчугана, с которыми ей удалось несколько раз поговорить на репетициях «Мессии». Возможно, она наконец узнает, чем запуганы бедные дети. Никогда ей не приходилось видеть столь грустно-сиротливую стайку малышей. Она взглянула на часы: почти полпятого. Подождать Фрэнсиса, который с минуты на минуту должен вернуться от инспектора Йейтса? Муж очень встревожен ее настойчивым стремлением докопаться до причин страха, гнетущего здешних юных хористов, он постоянно твердит, как это опасно. И он конечно же захочет сопровождать ее на эту встречу. Ох, эти маленькие певчие, ради которых весь ее нынешний церковный вокальный энтузиазм! Такие робкие — как трудно было познакомиться с ними! Они наверняка смутятся и в присутствии чужого мужчины не промолвят ни слова. Нацарапав коротенькую записку, леди Люси сообщила, что срочно ненадолго едет в Комптон, не уточнив, куда именно.

На обратном пути в Ферфилд-парк Пауэрскорт обдумывал первый абзац своего письма личному секретарю премьер-министра. Обращаться к самому главе правительства не стоило. Роузбери рассказал, что изнемогший под бременем государственных забот премьер-министр утратил даже свой былой особый интерес к делам Форин-офиса[55] и ослабел настолько, что постоянно засыпает на заседаниях кабинета. Единственный, к кому имело смысл обратиться, — его сподвижник, знающий, куда канули все политические оппоненты премьер-министра, его личный секретарь Шонберг Макдоннел.

Вернувшись в усадьбу, Пауэрскорт сразу прошел в кабинет и сел сочинять послание. Не увиденная, не прочитанная записка леди Люси оставалась лежать в гостиной.

«В связи с вызвавшей некие подозрения смертью канцлера кафедрального собора в Комптоне, на западе Англии, меня как детектива пригласили выяснить все обстоятельства данного дела. — Тональность рапорта напомнила Пауэрскорту армейские будни, и он осторожно перешел к неприятным сообщениям. — Обнаружив в ходе расследования глубоко законспирированный заговор, грозящий вызвать гражданскую смуту, я считаю своим долгом изложить вам детали ситуации…»

Так, ну теперь хотя бы любопытство заставит дочитать это письмо.

«…Меньше всего хотелось бы подчеркивать свои заслуги, однако позвольте напомнить об опыте моей долголетней и небесполезной службы стране и короне».

Повторяя про себя пассаж хоральной «Общей аллилуйи», леди Люси вошла в собор. Величественный интерьер был пронизан многоцветно сияющими сквозь витражные окна лучами вечернего солнца. Вглядываясь в полутьму хоров, леди Люси пожалела, что концертные исполнения «Мессии» проходят не здесь. Здание казалось абсолютно пустынным. Ни шороха, ни звука. Мальчики, вероятно, запаздывают или прячутся где-то, чтобы сделать ей сюрприз. Из приоткрытой в углу хоров двери сеялся слабый свет. Должно быть, дети прячутся там. Подойдя к этой двери, она заглянула и увидела спуск в крипту, погребальную часовню.

— Уильям, — ласково позвала она, — Филип, я здесь!

Ответа не последовало. Спустившись на один марш и пройдя еще одну, окованную железом, дверь, она снова окликнула:

— Филип, Уильям, я здесь!

Затем разом произошли две вещи: сзади громыхнул задвинутый засов и пала тьма.

До обычного закрытия собора на ночь оставались считанные секунды. Леди Люси очутилась в непроглядном мраке наглухо запертого склепа.

Часть четвертая

Пасха

Апрель 1901

21

Пауэрскорт привел в пример свое девятилетней давности расследование загадочного убийства принца Эдди, старшего сына принца Уэльского. Коснулся своей роли в крушении заговора, угрожавшего обрушить всю банковскую систему Британии в дни «алмазного» юбилея королевы Виктории[56]. Упомянул результат исполнения лично порученных ему премьер-министром заданий в Южной Африке. Затем он коротко и ясно рассказал о комптонских убийствах. Приведя выразительные факты, предупредил относительно того, что готовится на Пасху, как именно власти собора собираются отпраздновать тысячелетнюю годовщину христианства в Комптоне. Письмо, он чувствовал, получилось. Дело, надо надеться, движется к завершению. Из открытого окна слышалось, как в саду Джонни Фицджеральд и Энн Герберт, которая привела погулять по усадебному парку своих сынишек, наперебой обсуждают птичьи повадки.

Леди Люси кляла себя за глупость. Ну как она могла? Почему не прислушалась к словам Фрэнсиса? Опертые на мощные столбы средневековые норманнские своды нависали очень низко. Рослым мужчинам здесь пришлось бы нагибать голову. Леди Люси осторожно обошла свою темницу. Стены на ощупь холодные и влажные. Вспомнилось, что рабочие нашли тут рукопись монаха, чью хронику дней накануне Реформации частями еженедельно публикует «Графтон Меркюри». Что-то тихо скреблось в углу. Должно быть, мыши. Или крысы. Пахло густой плесенью, медленным вековым гниением внутри глубокого каменного мешка.

Фрэнсис все время опасается, что убийца нанесет новый удар. Темнота не особенно пугала леди Люси. Ребенком, играя в прятки, бегая по закоулкам угрюмых шотландских замков, она искала себе укромные убежища в самых дальних, самых темных помещениях. Хотя и туда все-таки через дверные щели пробивался свет из узких коридоров со стоящими вдоль стен рыцарями в старинных ржавых доспехах. А здесь такой мрак, что и поднесенной к лицу руки не видно. Угрожающе надвинулись образы недавних жертв: бедняга, сожженный на вертеле, и другой, обезглавленный и четвертованный, разбросанный по всей округе. Она содрогнулась. Представились долгие одинокие блуждания Фрэнсиса в запертом сумрачном соборе… Сердце сдавило ужасом, на глаза навернулись слезы. Сжавшись у подножия тесаного каменного столба, леди Люси начала молиться.

«Отче наш, Сущий на небесах! — странно и необычно зазвучал под сводами подземелья ее голос, — да святится имя Твое…»

В половине восьмого Пауэрскорт закончил письмо. Он трижды неторопливо перечел его. Потом положил в стопку приготовленных к отправке утренней почтой тех вариантов послания, которые адресовались архиепископу и главному судье графства. Епископу Эксетера он решил написать завтра, на свежую голову. И, только проходя через гостиную, чтобы присоединиться к Джонни и гуляющим в саду гостям, Пауэрскорт заметил на столе записку Люси. Он развернул ее и тут же громовым голосом крикнул:

— Маккена! Маккена!

Вбежал дворецкий, впервые услышав сорвавшийся с губ Пауэрскорта крик.

— Вы знаете, зачем леди Пауэрскорт срочно отправилась в Комптон?

— Нет, лорд. Я знаю лишь, что ей было письмо. Оно пришло примерно в половине пятого.

— Кто от кого его принес? — Глаза детектива грозно сверлили дворецкого.

— Неизвестно, лорд. Никто не видел. На конверте стояло «Ферфилд-парк. Для леди Пауэрскорт» и все. Писал, видно, ребенок.

«Или кто-то, старавшийся изобразить почерк ребенка», — мрачно сказал себе Пауэрскорт.

— И она сразу уехала?

— Да, лорд. Уехала верхом, примерно без четверти пять.

— Спасибо, Маккена. Попросите кучера отвезти домой миссис Герберт с ее детьми. И пусть кучер затем останется там, ждет на дворе позади собора.

Пауэрскорт поспешно прошел в сад. Энн и Джонни скорбно взирали на останки птенчика, павшего жертвой здешней кошки. Джонни предлагал похоронить птенца под деревьями. Сынишки Энн грустно кивали. Им никогда еще не приходилось присутствовать на погребении.

— Миссис Герберт, — даже сейчас Пауэрскорт сохранил безупречность своих манер, — когда вы сочтете удобным, кучер доставит вас домой. Джонни, нам надо ехать. Люси в опасности.

«Воссияй во тьме, Господи Всемилостивый, приди и защити нас от зла, от всякой пагубы ночной…», — шептала леди Люси. Этот молитвенный призыв вечерни, столько раз слышанный на хорах, прямо над этой подземной темницей, немного утешил ее. Обрывки молитв путались в голове. Она молила Спасителя о ниспослании благодати и отворении путей славы праведной, о ниспослании славы праведной и отворении благодати. Ничего, Христос, которому самому довелось изведать одиночество в долине смертной печали, поймет ее мольбы. Вдруг стоявшую в склепе мертвую тишину нарушил какой-то шум. Леди Люси прислушалась: нет, ничего похожего на отголосок человеческих речей, скрипа колес, птичьего щебета в церковном дворе или пения певчих. Толстые могучие стены крипты XI века надежно хранили вечный покой души. Неужели и ей суждено тут упокоиться? Затрепетав, леди Люси прижалась к центральному столбу. Шум нарастал — шипящий, журчащий, бурлящий… Уши леди Люси различили, а ноги почувствовали, что это. Крипту заливала вода. Не бурным потоком, а ручейком, медленно и неотвратимо заполнявшим подземную камеру. Леди Люси ощупью стала искать ступени. Вода прибывала. Платье уже намокло. Чудовище, заманившее ее в ловушку, решило утопить свою жертву, и, если никто не придет на помощь, она погибнет. Охватила горчайшая тоска. Оливия и Томас будут навзрыд оплакивать умершую, навек покинувшую их мамочку. Фрэнсис будет крепиться. Когда-нибудь, наверное, он снова женится. Похоже, и со второй женой ему не очень повезло. Первая погибла в волнах Ирландского моря, вторая захлебнется в склепе Комптонского собора.

Найдя наконец ступени, леди Люси поднялась до середины лестничного марша. Уровень воды постепенно поднимался. Порой казалось, что вода слегка убывает, просачиваясь в грунт сквозь швы каменной кладки. Затем новый всплеск возвещал о приближении следующей волны, крадущейся, словно готовый к прыжку хищник в джунглях. Вспомнился дедушка, старый шотландец, мечтавший выдать ее за вице-короля Индии, научивший стрелять на случай нападения туземцев или тигров-людоедов. Но пуля бы сейчас не помогла. Необходимо сохранять спокойствие. Истеричная паника лишь приблизит смерть. А что, узнав о том, что с ней сейчас происходит, сказал бы Фрэнсис? О, она точно знала, какие слова неслись бы к ней от мужа: «Держись, Люси! Я иду!»

Пауэрскорт и Джонни Фицджеральд мчались быстрее, чем год назад по южноафриканской саванне. В солдатском вещмешке за спиной у Джонни позвякивал набор диковинных инструментов, способных вскрыть любые двери и замки. Спускались сумерки, и восхитительную молодую зелень английской весны подернула серая дымка. Джонни хмуро поглядывал на хищно парящих над полями коршунов. Пауэрскорт высчитывал, как долго им еще скакать до Комптона. И сколько времени у палача, чтобы убить Люси.

Спускаясь от зловеще громыхнувшей позади двери на дно крипты, леди Люси насчитала пятнадцать ступеней. Сейчас она сидела на восьмом лестничном уступе. Невидимый во тьме водоворот, журча вокруг колонн, тихо шурша по камню, подбирался к ее ногам. Вода скоро плеснет на туфли, и ей придется пересесть ступенькой выше. Вот так она и будет отступать до тех пор, пока не упрется спиной в дверь наверху. После церковных молитвенных текстов память обратилась к народным вариантам, к одной из кратких молитв святого Патрика-заступника. Эту смиренную мольбу всегда произносила бабушка, укладывая маленькую Люси спать:

«Христос, хранитель мой, обереги от яда, от огня, от воды топкой, стрелы острой, от горя и беды, от всякой злой напасти.

Христос со мной,

Христос передо мной,

Христос у меня за спиной».

Внизу, однако, Христа не было. Там плескалась и продолжала подниматься глубокая толща воды. Леди Люси перебралась на девятую ступеньку. Чем этого убийцу разъярили певчие? А чем она сама так рассердила хормейстера, грозившего удалить ее, запретившего отвлекать разговорами юных хористов? Кроме «Мессии», сказал он, им надо к юбилею разучить много новых хоральных произведений. Каких же это «новых»? Католических? Не исполняемых на англиканских службах? Возможно, он боялся, что мальчики расскажут ей об этом. Похоже, что так. Возможно, хормейстер и есть убийца. Надо обязательно обсудить все с Фрэнсисом. Фрэнсис!.. Душу пронзила острая печаль, из глаз полились слезы, добавив в угрожающий потоп капельку соли. Наверно, ей уже не суждено увидеть Фрэнсиса. И никогда он не узнает, как она любила его; как полюбила с той самой встречи, когда они разговорились в Национальной галерее перед холстом Тернера «Последний рейс корабля “Отважный”». Слезы текли и текли. Никогда, никогда Фрэнсис не узнает всей глубины ее чувства к нему! Вода снова придвинулась, и леди Люси снова пересела. Эта ступенька была десятой. Оставалось только пять.

Пауэрскорт притормозил лошадь на углу церковного двора. Сердце его кипело холодной яростью.

— Джонни, — сказал он, — сможешь добыть в Декан-хаусе ключи от собора? Я обойду жилой корпус Певческих палат. Жду тебя через пять минут возле западного портала.

Хор продолжал репетиции в своем общежитии. Уже ярдов за двадцать от старинного здания георгианской эпохи слышались нежные дисканты певчих и реплики хормейстера, раздраженно требующего повторить пропетые такты. В пении ощущалось нечто необычное, непривычное, но сейчас было не до этого. Пауэрскорт надавил кнопку звонка, ожидая в подобном доме перезвона, ласкающего слух, как мелодии Гайдна или Моцарта. Однако диссонансом к доносящимся из зала ангельским голосам, прозвучало резкое, хриплое дребезжание.

Дверь отворил незнакомый крупный мужчина лет под сорок, с густой черной бородой.

— Простите, что потревожил, — сказал Пауэрскорт. — Пропала моя жена. Она участвует в хоровом исполнении «Мессии». Не видели ли вы ее сегодня вечером?

— Нам очень хорошо известна леди Пауэрскорт, — угрюмо бросил мужчина. — Твердо могу вам сказать, что сегодня мы вашу жену не видели. До свидания, сэр.

Дверь резко захлопнулась. Пауэрскорт мельком отметил явный иностранный акцент в речи крайне нелюбезного субъекта, но мысли его занимало совсем иное. Он поспешил вернуться к собору. На часах было двадцать пять минут девятого.

Добравшись уже до двенадцатой ступеньки, леди Люси изо всех сил крикнула о помощи. Ее пронизывала дрожь, от холодной воды сводило щиколотки. С детства она верила в небеса; что ж, видимо, ей предстоит увидеть их раньше, чем ожидалось. Надежда выбраться из склепа ее почти оставила. И вероятно, она явится на небеса мокрой и грязной. И в прачечной Господней какие-нибудь святые старушки помогут отмыться, отстирать одежду и принять божеский вид. Только туда, наверно, очередь наподобие той, что обычно стоит возле ближайшей от их дома прачечной на углу Слоун-сквер. Ну, скоро выяснится.

Наверху надо будет дать отчет в своих грехах. Быть может, ей, до нитки вымокшей, окажут снисхождение. Другие-то ведь прибывают совсем сухими. Грехи? Она не всегда была добра к маме (ох, в небесном суде наверняка знают об этом). Она порой бывала чересчур строга с детьми и суховата с другими близкими. Снова прихлынула вода. Готовясь к завершению смертного пути, леди Люси перебралась на следующую ступеньку — тринадцатую. Несчастливое число.

Джонни Фицджеральд притащил огромную связку ключей.

— Лакей куда-то отлучился. Пришлось ворваться на важное совещание в кабинете хозяина. Декан был зол как черт.

Джонни возился у замка, подбирая ключ к дверям западного, ближнего к алтарной части входа в собор. Пауэрскорт изо всех сил старался скрыть досаду и нетерпение.

— Вот этот вроде, — сказал Джонни, вставляя в скважину огромный ключ. — Проклятье! Застрял, что ли? Прости, потерпи, Фрэнсис.

Не подошел и второй ключ, и третий. Пауэрскорт уже пришел в отчаяние, но четвертый из ключей щелкнул в замке. Джонни вручил другу фонарь, и, войдя в алтарную часть храма, они двинулись вдоль угрюмо темневших молельных капелл с гробницами дарителей. Многолетний совместный опыт научил их держаться вместе: хотя вообще идти поодиночке быстрее, но гораздо больше риска быть убитым. Шагам вторило гулкое эхо. Переговаривались друзья шепотом. У главного алтаря Пауэрскорт облегченно вздохнул — пусто. Ему все время мерещилось, что помраченное сознание убийцы измыслит возложение бездыханного тела Люси на жертвенник. Были ли исторические примеры казни женщин в эпоху Реформации? Припомнилась лишь одна дама из списка сожженных на костре непокорных католиков. Проходя мимо капеллы Богоматери, Пауэрскорт вздрогнул под пылающими взорами изображенных на средневековом витраже праведников и грешников. Но нигде ни следа леди Люси.

До конца лестничного марша — до конца земной жизни — ей оставалась лишь одна ступенька. Слезы неудержимо лились при мысли о детях, которым суждено расти, взрослеть без матери. Никогда уже не обнять Томаса и Оливию, никогда не увидеть их свадьбы, не подержать на руках маленьких внуков. Томас, наверное, станет военным, как отец, и будет так же великолепен на лошади, в прекрасном воинском мундире, и непременно уедет куда-нибудь далеко-далеко сражаться за свою страну. Холод от все прибывающей воды пронизывал насквозь. Но что это? Издалека, глухо, какие-то звуки. На дне крипты, под ее сводами неимоверной толщины ничего не услышать, но здесь, вблизи от двери снаружи доносился слабый неясный шум. Леди Люси решила сделать последнюю попытку в борьбе за жизнь. «На помощь! — закричала она. — Фрэнсис!» Мелькнула мысль, что если и погибнуть, так с именем любимого на устах. В ответ тишина, только монотонное журчание коварно подступающей, заливающей воды. «Сюда, на помощь! Фрэнсис! Фрэнсис!»

Более чутким оказалось ухо Джонни. Он вдруг замер и жестом поманил Пауэрскорта.

— Тихо, Фрэнсис. Мне показалось, что-то слышится со стороны хоров.

Они ринулись вперед. Ярдов за сто от крипты оба услышали далекий глухой стон. Дружный крик «Люси! Люси!» разнесся по южной галерее, громом отозвавшись в нише с гробницей герцога Уильяма Херфордского, мимо которой они мчались к хорам. Здесь, прислушавшись, друзья уже яснее различили зов: «Фрэнсис! Фрэнсис!» Леди Люси из глубины тоже услышала что-то похожее на стук быстрых шагов.

— Склеп, Фрэнсис! В углу вход в их соборную крипту. Только какой из чертовых ключей для этой двери? Дьявол! Навешали, словно для камер в огромной кутузке.

Пауэрскорт загрохотал кулаком в дверь, окликая Люси. Наконец Джонни подобрал нужный ключ. Кинувшись вниз по узкому проходу, через двадцать ступеней они оказались перед второй, окованной железом, дверью. Под башмаками хлюпала вода. Глянув на замок, Джонни достал из мешка увесистый ломик.

— Черт с ними, с этими ключами, Фрэнсис. Господь не одобрит порчу имущества в своем доме, но я возьму грех на душу.

Двумя ударами он расшатал засов, затем другим орудием взломщика ловко его вывернул.

Дверь распахнулась, обнаружив мокрую от воды и слез леди Люси. Подхватив жену на руки, Пауэрскорт понес ее к выходу.

— Это все я! Я сама виновата, Фрэнсис. Я тебя не послушалась, а малыши хористы…

— Не плачь, любовь моя, — целовал он Люси, ускоряя шаг. — Все хорошо. Ты нам потом расскажешь, что с тобой случилось. Сейчас я тебя отнесу к Энн Герберт, ты примешь ванну и переоденешься в сухое платье.

Джонни Фицджеральд тщательно запаковал инструментарий взломщика, закинул мешок за спину. Пауэрскорту внезапно вспомнилась прогулка в аркадах со старшим инспектором Йейтсом, когда тот увлеченно рассказывал про отведенный ручей и шлюзовые люки внутри собора.

Детектив стиснул зубы. Значит, палач не угомонился? Джон Юстас, Артур Рад, Эдвард Гиллеспи, потом сам Пауэрскорт под едва не прикончившим его обвалом каменных плит. А нынче, по всей видимости, была попытка убить Люси. Что ж, подождем до Пасхи; ждать недолго. Тогда уж, надо полагать, всему этому настанет конец.

Спустя два дня Пауэрскорт шагал по мощенной булыжником улочке позади собора к Певческим палатам. Два ряда старинных церковных жилищ с палисадниками взбегали по холму от здания соборного храма. На этот раз не Комптонского, а расположенного всего в паре часов езды на поезде собора в городке Вэллс. Последние двое суток, не уставая ругать себя за то, что слишком быстро перевез Люси из коттеджа Энн Герберт в Ферфилд-парк, Пауэрскорт провел у постели жены. Несколько часов заточения в холодном, полном воды склепе обернулись сильнейшей простудой. Постоянно навещавший больную доктор Блэкстаф прописал микстуру и полный покой. Пылая в лихорадке, леди Люси умоляла Фрэнсиса выяснить насчет нового задания хористам. Она была уверена, что юных англиканских певчих принуждают разучивать католические хоралы и запуганным мальчикам запрещено сообщать что-либо своим родителям. Лишь в это утро — утро Вербного воскресенья, когда прихожане с весенними веточками обходят церковь, — муж внял ее мольбам.

Впрочем, Пауэрскорту самому помнилось некое странное впечатление от песнопений, услышанных им на соборном дворе возле жилья певчих, когда он в безумной тревоге искал Люси. Доктор Блэкстаф, будучи ветераном сводного хора графства, понимал, что выяснить этот вопрос в Комптоне невозможно, и написал о проблеме Майклу Мэтьюсу, ассистенту хормейстера в Вэллсе.

Мэтьюс — стройный, очень высокий молодой человек, с волнистой светлой шевелюрой и живым взглядом карих глаз — сам открыл дверь.

— Лорд Пауэрскорт? Добро пожаловать в наш Вэллс. Входите, до вечерни как раз есть время обсудить интересующую вас тему.

Он пригласил Пауэрскорта в небольшую гостиную. Квартировал Мэтьюс в одном из дальних соборных строений, окна которого смотрели на здание капитула и северный фасад храма. Первое, что бросилось в глаза гостю, — занимавший чуть не полкомнаты рояль. Второе — обилие стеллажей с книгами (по большей части, жизнеописаниями музыкантов). Третье — груды нот на потертом ковре: Бёрд и Томас Таллис, Пёрселл и Гендель, Гайдн и Моцарт, вся хоральная классика Западной Европы. Пауэрскорт также заметил нотные сборники творений вполне земных Гилберта и Салливана[57], украдкой притулившихся среди небесных гениев.

— Простите, лорд Пауэрскорт, — кивнул Майкл Мэтьюс на груды нот, валявшихся на полу. — Вы застали меня в разгар уборочной страды. Приди вы на час позже, тут сиял бы образцовый порядок.

— Ну что вы, — улыбнулся детектив. — Стоит ли извиняться. Всем нам знакомы домашние хлопоты, не предназначенные посторонним взглядам.

— Так чем могу быть вам полезен? — спросил Мэтьюс, усадив гостя в маленькое кресло около рояля.

— Полагаю, доктор Блэкстаф известил вас, что я расследую в Комптоне серию убийств?

— О, разумеется. И я молю Бога, чтобы подобное вдруг не постигло наш городок.

— Должен сказать вам, мистер Мэтьюс, что ситуация с данным расследованием требует особой осторожности. Убийца пока не найден, хотя, надеюсь, скоро мы его отыщем. И я просил бы сохранить в тайне наш разговор. Мы не встречались, мы не говорили, вы меня никогда не видели.

Молодой человек захохотал, но оборвал смех, увидев предельно серьезное лицо гостя.

— Полная, абсолютная секретность, — кивнул Мэтьюс. — Обещаю: ни слова ни одной живой душе. А теперь, лорд Пауэрскорт, — сказал он, садясь за рояль, — попробуем определить услышанный вами музыкальный фрагмент. Могли бы вы напеть мелодию?

Пауэрскорт прогудел несколько тактов. Мэтьюс правой рукой прошелся по клавишам, затем, аккомпанируя, включилась и левая рука.

— Похоже, лорд Пауэрскорт?

Детектив покачал головой:

— Близко, но начиналось все-таки как-то иначе.

— Прикройте глаза и представьте себя там, где вы стояли. Попробуем еще раз.

Прозвучал новый вступительный аккорд, за ним другой. Правая рука музыканта подбирала мелодию.

— Минутку потерпите, лорд Пауэрскорт. Кажется, я ухватываю, чем вас удивили певчие.

Опустив веки, Пауэрскорт старался вспомнить летевшие из дома ангельские голоса хористов. На этот раз милейший молодой человек угадал.

— Чудесно, чудесно, лорд Пауэрскорт. Да уж, на репетиции англиканского хора такое не услышишь.

Проиграв небольшое вступление, Майкл Мэтьюс запел сильным тенором:

— «Credo in unium Deum

Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae…»

«Верую в Бога единого, Господа Всемогущего, Создателя мира сего и небесного», — мысленно перевел Пауэрскорт.

— Кредо, дословно совпадающее с англиканским, только на древней латыни и в иной музыкальной версии, — пояснил Мэтьюс, не отрывая рук от клавиш. — Но продолжение, концовка совсем из другой оперы, — усмехнулся он и завершил исполнение пассажем виртуозных аккордов, уверенно выводя верхние теноровые ноты: — «Et unam, sanctam, catholicam et apostolicam Ecclesiam.

Confiteor unum baptisma in remissionem peccatorum.

Et exspecto ressurectionem mortuorum, et vitam venturi saeculi. Amen».

«И в святую, единую католическую и апостольскую церковь, — переводил про себя Пауэрскорт. — Признаю крещение и покаяние для прощения грехов. Уповаю на воскресение из мертвых и жизнь вечную».

— Долетевшее с репетиции комптонского хора и поразившее вас песнопение, лорд Пауэрскорт, это обет веры в католической литургии, которую служат по воскресеньям или в дни святых праздников. Этим хоралом паства как бы присягает на верность своей, единственно истинной, католической церкви. Так сказать, боевой гимн католиков.

Ассистента хормейстера из Вэллса несколько озадачил пристальный, но ничуть не удивленный взгляд гостя. Глядя в окно на уходящего детектива, Майкл Мэтьюс ломал голову над тем, что же такое творится в Комптоне, где англиканский хор разучивает католический хорал. Не найдя ответа, он вновь сел за рояль. И Пауэрскорт, шагая к станции, еще долго слышал грустно звучавшую мелодию псалма «Взыскует человек Христовой радости».

По возвращении в Ферфилд-парк Пауэрскорт получил телеграфное донесение Уильяма Маккензи. Отправленная с главного почтамта на пьяцца Сан-Сильвестро, телеграмма летела до Комптона почти трое суток. Пауэрскорт усмехнулся: не иначе как телеграфные провода кое-где по дороге сильно провисают.

«Объект благополучно прибыл к месту назначения, — обычным шифровальным кодом рапортовал Маккензи. — Основное время объект находится на совещаниях с руководством…»

Можно подумать, речь об управлении банком, а не о тайных кознях папской Коллегии пропаганды.

«Вечерами у объекта в ресторанах встречи с видными гражданами в костюмах необычного цвета…»

Господи! Да о чем это? Что еще за «граждане в костюмах необычного цвета»? Швейцарские гвардейцы из охраны понтифика? Или депутаты верхней палаты итальянского правительства, гуляющие по улицам возле римских дворцов и древних форумов в причудливо-исторических одеяниях наподобие тех, в каких заседают члены британской палаты лордов? Или рыбка на крючке Маккензи, этот патер Доменик Барбери, ужинает с наследниками апостола Петра, некими кардиналами в алых сутанах, охочими до особых римских лакомств типа «carpaccio tiepido di pescatrice» (тонкие ломтики сырой говядины с печеной камбалой) или «mignonettes alia Redgina Victoria» (телятина в тесте под соусом из восьми сыров)?

Самая важная часть донесения гласила: «Объект вместе с двумя коллегами возвращается в Лондон. Прибытие ночью в понедельник. Желательно встретить».

Подняв глаза, Пауэрскорт увидел, что подошедший Джонни уселся в садовое кресло рядом и читает «Графтон Меркюри».

Рапорт завершался криком души самого агента: «Местная пища несъедобна. Еще хуже, чем в Афганистане». Пауэрскорт улыбнулся. Бедняга Маккензи всегда и везде мучился желудком. Единственное его больное место. Однажды летом в Индии ему пришлось полтора месяца просидеть на диете из крутых яиц на завтрак, крутых яиц на обед и еще более крутых яиц на ужин. Джонни Фицджеральд утверждал, что Маккензи полегчает только в его родной Шотландии, с рационом из ячменных лепешек и слегка обваренной рыбы без соуса и специй.

— Уильяма ужасно донимает римская еда, Джонни.

— Ясное дело, Фрэнсис. Ему бы в святые отшельники, он до конца дней был бы счастлив на хлебе и воде.

— Пришло еще одно послание, — сказал Пауэрскорт. — От главного судьи графства. Боюсь, ответ не слишком ободряющий.

— Читай, Фрэнсис. Я тут увяз в представленной нашим другом Патриком хронике свадеб, крестин и похорон. У здешних жителей, видно, без этого ни часа.

— Ну, слушай: «Уважаемый Пауэрскорт, спасибо за письмо. Очень вам благодарен за внимание к делам моего округа…»

— Холодно, как на льдине, — цокнул языком Джонни. — Пожалуй, Фрэнсис, тебе не дождаться приглашения запросто погостить в замке лорда-судьи.

— Не перебивай. «…Мне приходилось играть в крикет с комптонским епископом и охотиться с комптонским деканом. Оба они не раз сидели за моим столом. Я имел честь принимать из их рук святое причастие и внимать их возвышающим дух проповедям. Пять из моих шести дочерей крещены и три повенчаны у алтаря Комптонского собора…»

— Шесть дочек, Фрэнсис? А сынок, что ли, сбежал?

Пропустив реплику мимо ушей, Пауэрскорт продолжал читать:

— «Я не отважусь на основании абсурдных обвинений беспокоить досточтимых деятелей церкви, на которых взираю исключительно снизу вверх…»

— Ясно дает понять, что сыщик-то рангом пониже лорда главного окружного судьи. Может, ты просто кратенько мне перескажешь, что там дальше?

— Нет-нет, здесь надо строго по тексту, — сказал Пауэрскорт, осторожно, словно слегка брезгливо, держа письмо кончиками пальцев. — Сейчас последует главное.

— Ага. Судейский разум усомнится в твоем здравом рассудке. О, скорбь земного бытия!

— Слушай: «Позвольте откровенно выразить…»

— У-у, — протянул Джонни, — после таких слов обязательно жди выволочки.

— И правда, Джонни. Мне самому, слыша подобное вступление, всегда кажется, что я провинившийся школяр. Итак: «Позвольте откровенно выразить, как меня огорчило и возмутило, что человек со столь достойной репутацией на своем поприще вместо истинных следственных выводов дал волю неким своим совершенно диким фантазиям. Поверьте, Пауэрскорт, моему опыту. За время долголетней службы в Индии мне не однажды приходилось наблюдать несчастных, чей мозг был поврежден свирепым солнцем Ассама или Пенджаба. Печальный факт, но многих превосходных офицеров постигло это бедствие…»

— Чванливая старая свинья, — обронил Джонни. — И где только берут таких идиотов?

— Мистер Фицджеральд! — сурово молвил Пауэрскорт. — Вам, разумеется, известно, что лорд главный судья графства является полномочным представителем самого Его Королевского Величества? Вот так-то.

— Надеюсь, облеченный высочайшим доверием представитель не оставил тебя, Фрэнсис, без мудрого совета? Подозреваю, тебе рекомендовано попить минеральной водички на германских курортах.

Пауэрскорт усмехнулся и продолжил:

— «Чувствую своим непременным долгом дать вам один совет…»

— Ну я же говорил, чертов курорт! — победно вскричал Джонни.

— Угомонись, — махнул рукой Пауэрскорт, — дай дочитать. «К югу от Комптона на побережье расположен курорт, великолепно исцеляющий болезни и духа и тела. Морской воздух рассеет помрачившую ваш разум трагикомическую подозрительность. Кроме того, упомяну о пользе длительных пеших прогулок, а также рекомендую обратиться к практикующему в ваших местах прекрасному специалисту, доктору Блэкстафу, который вам поможет вернуться в наилучшую форму…»

— Что ж, Фрэнсис, хоть холодные ванны не грозят. Уже неплохо. И к немцам в их лечебницы ехать не надо.

Пауэрскорт перевернул листок.

— Прощальный привет, Джонни. Полагаю, тебе понравится. «В заключение позвольте повторить, Пауэрскорт, какую грусть навеяло ваше письмо, продиктованное очевидным нездоровьем. Уповаю на ваше скорейшее выздоровление. Остаюсь… и т. д.».

— Кошмар! Кошмар! — расхохотался Джонни. — Как думаешь, ответы на два других твоих письма будут столь же прелестны? Знаешь, я не теряю надежды насчет германских клиник. Шанс явно есть.

Пауэрскорт сложил листок и аккуратно заправил в конверт.

— Станет моей ценнейшей реликвией. Надо подумать, Джонни, кому завещать. То ли Британскому музею, то ли родной библиотеке в Кембридже? Посмотрим. Что касается двух других ответов, я полагаю, они будут не столь жестоки. Секретарь архиепископа человек деликатный, с манерой нежной и куртуазной, а потому вряд ли посоветует мне воды Мариенбада. Да и Шонберг Макдоннел наверняка будет более любезен.

— Так что? Нам просто сидеть тут и ждать чертовой юбилейной мессы? Нет, Фрэнсис, мы должны что-нибудь сделать.

— Сделаем, Джонни. Завтра я собираюсь съездить в Лондон, увидеться с Уильямом. Возможно, кстати, раздобуду ему сносной пищи. Вернусь во вторник вечером. Пока меня не будет, выполнишь пару поручений?

— Все что угодно, кроме личной встречи с этим идиотом судьей.

— Попросишь Патрика Батлера выяснить у будущего тестя, начальника станции, ожидаются ли специальные поезда в день юбилея и если да, то когда прибывают.

— Нет проблем, — весело ответил Джонни. — А еще что?

— Второе дело потрудней будет, — сказал Пауэрскорт, пристально глядя в глубь сада. — Могут быть взрывы, Джонни. Постарайся с этим справиться.

22

После Комптона, где десять человек — уже толпа. Лондон показался Пауэрскорту невероятно шумным и многолюдным. По мостовым тесное, непрестанное движение, на тротуарах и на станциях подземки торопливая, суетливая толчея. И хотя лондонцы народ довольно сдержанный, пассажиры транспорта, еле ползущего по запруженной Кингз-роуд к Слоун-сквер, кидали столь нервозно-гневливые взгляды, будто промедление грозило роковыми бедами. Даже лондонские птицы носились как-то беспокойно.

В ожидании Уильяма Маккензи Пауэрскорт пообедал дома один. Путь итальянских визитеров, несомненно, будет тщательно отслежен неотступным Маккензи до конечного пункта, то бишь до самых дверей пансиона иезуитов в Челси. Лишь в половине двенадцатого на Маркем-сквер, 25 появился усталый шотландец.

— Очень рад видеть вас, Уильям, — приветствовал его Пауэрскорт. — С заданием вы справились отлично.

— Можно б, наверно, и получше, лорд, — сказал Маккензи, усаживаясь в кресло в углу гостиной и вынимая свою книжечку. — Разрешите доложить результаты наблюдения.

Маккензи перелистал страницы, сплошь исписанные его удивительным — микроскопическим, но четким — почерком.

— Объект проследовал в Рим. Рейс без происшествий. Гид меня ждал. Болтливый джентльмен, лорд. Постоянно осложнял слежку: ни за что не хотел идти на расстоянии, все норовил висеть у меня сбоку. А двое-то очень заметны. Объект остановился на пьяцца Ди-Спанья, в том корпусе Коллегии пропаганды, откуда кардиналы управляют делами католической церкви в Англии и Ирландии. Выходил объект только один раз: ужинал в дорогом ресторане с епископом и другими «князьями церкви», как сказал мой гид.

— Уильям, бедняга, неужели вам пришлось целых двое суток следить за домом, чтобы увидеть единственный выход синьора Барбери?

— Так точно, лорд. Я там, пока ходил вокруг, много чего узнал. Кое-что записал для памяти; может, вам пригодится. — Маккензи, сдвинув брови, прочел по записям: — «Коллегию пропаганды еще в 1627 году основал папа Урбан VIII — готовить миссионеров. То есть бесплатно учить юных иностранцев из еретических краев, чтобы они потом распространяли католичество на своей родине».

— Налаженное дело, эта контора почти три сотни лет работает, — заметил Пауэрскорт, представив, сколько строилось козней, подобных заговору в Комптоне, и как близки сейчас организаторы из Рима к своей редкостной по масштабу победе.

— Обратно в Лондон вместе с объектом поехали римский епископ и еще двое в рясах, гладкие, пухлые такие. На вид из настоящих «монастырских обжор», лорд. В Италии им оказывали самый большой почет. После Дувра уже поменьше. Эти трое сейчас на Фарм-сквер, у здешних иезуитов. Завтра, как я подслушал у билетных касс, они собираются ехать в Комптон.

— И вы, Уильям, что же, все время находились на дозоре возле папской коллегии? Даже не посмотрели Рим?

— Так точно, лорд. Хотел было сходить взглянуть на Колизей, где в старые времена губили христиан. Думал матушке потом рассказать. Но уж не вышло. Должен ли я продолжать слежку до Комптона, лорд?

Воображение Пауэрскорта мигом нарисовало арену Колизея и комптонского убийцу, вволю крушащего ненавистных англиканцев мечом, копьем и трезубцем, наслаждаясь муками умирающих и потоками обагряющей песок крови.

— Простите, Уильям, задумался. Я полагаю, действительно нужно сопроводить римских джентльменов до Комптона, ни на минуту не теряя их из вида. — Мелькнуло, что троица прелатов, будто Отец, Сын и Святой Дух, хотя с распределением ролей тут было бы довольно сложно.

Пауэрскорт объяснил Маккензи план намеченного на Пасху возвращения Комптона в католичество, разгадку секретных поездок на мессы и то, что страшные убийства, по всей видимости, были связаны с несогласием некоторых лиц, посвященных в заговор.

Маккензи внимательно все выслушал. Затем, подняв лицо, тихо проговорил: «Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят»[58].

На обратном пути в Комптон Пауэрскорт почти все время смотрел в окно, ведя дискуссию с самим собой. Когда, при каких чрезвычайных обстоятельствах позволительно нарушить закон? Не есть ли это сейчас его прямой долг ввиду непосредственной угрозы порядку и собственности, да и самой жизни людей? Можно ли преступить некие юридические нормы Британии ради защиты юридически столь же твердо определенных гражданских прав многих и многих британцев? Поезд свернул на юго-запад. Пауэрскорт мысленно перебирал моменты, когда перед лицом непоправимой беды приходится действовать вопреки параграфу. Небеса знают, что в Индии им с Джонни Фицджеральдом неоднократно случалось идти на подобные нарушения. И как всегда, столкнувшись с изначально неразрешимой философской или юридической проблемой, мысли сами собой изменили направление.

Пауэрскорт задумался о том, куда он повезет Люси, когда все это кончится. Решил — в Санкт-Петербург. В этот построенный на воде город, отделанный по-европейски, дабы совершенно изменить культуру русской знати. В город, который был возведен как великий социальный эксперимент, призванный коренным образом переделать национальное сознание. Вспомнился Зимний дворец и прочие громадные петербургские дворцы, с таким количеством комнат, что порой сами владельцы не успевали за всю жизнь заглянуть в каждую, и с обилием покорных нищих слуг, подносящих к хозяйскому обеду по восемь блюд изысканной французской кухни.

На полу в гостиной Ферфилд-парка была разложена большая карта графства, и Джонни Фицджеральд сосредоточенно изучал схему комптонских железнодорожных линий. Леди Люси сидела у камина, все еще бледная, но уже не столь слабая, как при отъезде мужа. Пауэрскорт нежно поцеловал ее и весело взглянул на карту Джонни.

— Для тебя, Фрэнсис, на каминной полке два письма, — сообщил друг. — Оба из Лондона.

— Вижу, что задал я тебе задачку, Джонни.

— Угу, — отозвался Фицджеральд. — Когда ты попросил узнать насчет экстренных поездов в канун юбилея и наказал мне постараться на случай взрывов, я сообразил, что у тебя на уме. Взорвав подъездные пути, мы задержим, не допустим сюда составы с толпами гостей, стало быть, здорово сократим размах зловредной римской затеи. Так сказать, не позволим вылить из бутылки все вино. Я выяснил про поезда, наметил по карте подходящие пункты. Если не помешать, прибывшие в канун Пасхи паломники заполнят все городские гостиницы, все окрестные пансионы и летние деревенские коттеджи. Хоть не сезон, но в Комптоне на Пасху не останется ни одной свободной каморки.

— Нет, Джонни, — помрачнев, сказал Пауэрскорт, — хватит нам взрывать рельсы. Достаточно мы повозились с динамитом в свое время. Я по дороге сюда много думал об этом. — Он подошел к сидевшей Люси и обнял ее за плечи. — Допустим, поезда мы остановим, но весть о возвращении старой веры нам не остановить. Католики здешнего кафедрального собора наверняка заранее постарались широко распространить столь радостную новость. Возможно, подготовлены и триумфальные сообщения в церквях. Возможно, в самом Риме сотрудники Коллегии пропаганды готовы объявить о падении цитадели еретического англиканства. И даже если мы предупредим людей, нас могут не послушать или неправильно понять. Я не хочу брать на душу гибель невинных богомольцев, чье единственное преступление — согласие или даже желание участвовать в пасхальной мессе. Я не люблю высоких слов, но нам, призванным раскрывать и пресекать злодейство, негоже по ночам тайком устраивать диверсии.

Пауэрскорт замолчал. Решись они, взрывы бы прогремели ночью в пятницу, Страстную пятницу. В тот скорбный день, когда Христос принес свой крест на скалу казней под названием Голгофа, и был распят на этом кресте, с табличкой «Иисус из Назарета, Царь Иудейский», и, омочив уста протянутой губкой с уксусом, проговорив «Свершилось!», испустил дух. А они с Джонни в полуночной тьме этой пятницы скакали бы на лошадях по всей округе, взрывая железнодорожные пути…

Рука леди Люси скользнула вверх и накрыла ладонью лежащую на плече руку мужа.

— Да знал я, Фрэнсис, что в конце концов не будем мы тут поезда крушить, что не пойдешь ты на такую штуку, — сказал Джонни.

— И я была в этом уверена, — тихо добавила леди Люси, — я даже предлагала Джонни пари, только он отказался.

— Приятно в очередной раз убедиться, что оба вы знаете меня гораздо лучше, чем я сам, — улыбнулся Пауэрскорт. — Кстати, в голове ни единой мысли по поводу дальнейших действий. Ну, почитаем-ка чертовы письма.

Джонни аккуратно свернул огромную карту, в углу которой Пауэрскорт заметил штамп с предупреждением о личной принадлежности сего предмета начальнику станции в Комптоне. Карта, конечно же, была одолжена стараниями уговорившей отца Энн Герберт. Знал бы начальник местного узла, зачем понадобилась его схема железных дорог!

— Так, от архиепископа Кентерберийского, — объявил Пауэрскорт, вытаскивая из конверта элегантный почтовый листок. — «Благодарю вас за письмо… Основой моей позиции неизменно являются узы братства и личной дружбы со всеми епископами, со всем духовенством англиканской церкви…»

— Еще бы старый греховодник обошелся без своих дружков, — не преминул вставить Джонни.

— Читаю дальше: «Зная Джарвиса Мортона без малого двадцать лет, нахожу абсолютно неправдоподобным какую-либо его причастность к акции, о которой вы сообщаете. В обычном случае я просто бросил бы ваше письмо в корзину, ибо подобные послания, плоды расстроенного воображения, обильно уснащают ежедневную почту всякого архиепископа. Однако из уважения к вашей высокой репутации я навел справки в Комптонской епархии и уверяю вас: нет ни единого свидетельства в поддержку ваших странных утверждений…»

— Финал особенно хорош, — сказал Пауэрскорт. — «Я непременно внесу вас в перечень тех персон, за которых молюсь по вторникам. Искренне ваш…»

— По вторникам? Эх, Фрэнсис, не повезло — сегодня-то четверг. Крепись, может, уж как-нибудь дотянешь до следующей недели.

— Тебе не кажется, Джонни, что у главы англиканства расписание наподобие армейских дежурств? Понедельник — вознесение молитвы за грабителей, вторник — за душевнобольных, среда — за мелких воришек, четверг — за богохульников, пятница — за мошенников, суббота — за убийц, воскресенье — за еретиков и безбожников. Лестно, конечно, очутиться в списках лиц под столь высоким духовным покровительством. Среди вторничных психопатов. Утром в среду смотри внимательней, Люси, наверняка заметишь улучшение.

Леди Люси, бросив ему ласковый взгляд, ободряюще улыбнулась:

— У тебя есть еще одно письмо, Фрэнсис. Вдруг все-таки не безнадежно?

Пауэрскорт вскрыл конверт.

— Начало вдохновляет, — сказал он. — «Премьер-министр не сомневается в достоверности затронутой вами общественной проблемы…» — Пауэрскорт пробежал глазами второй абзац. — Так, несколько общих сентенций в том же духе… Черт! Черт их подери! Премьер-министр, видите ли, не знаток пасхального обряда, а потому призвал для консультации своих коллег. И слушайте, что пишет мне его личный секретарь Макдоннел: «Боюсь вас огорчить, но заседание кабинета не обнаружило единства мнений. Министр внутренних дел счел дело прерогативой церковного руководства, а поскольку архиепископ отказывается принимать ситуацию всерьез, предложил вообще снять вопрос с повестки дня. Юридические советники правительства полагают невозможными какие-либо действия до совершения преступления; к тому же затрудняются указать конкретные законодательные акты, положения которых будут нарушены. Главный эксперт по церковному праву в настоящий момент путешествует в Пиренеях, и связаться с ним невозможно. Лорд-канцлер предложил передать данный казус на рассмотрение Юридической комиссии при Тайном совете, но члены ее соберутся лишь через неделю после Пасхи. Министр финансов, с его глубоким интересом к вопросам религии (и ничему иному), уверен, что иерархи двух христианских церквей сами разберутся между собой. Короче говоря, лорд Пауэрскорт, вы провалились в одну из зияющих трещин несокрушимого единства Церкви и Государства. Примите мои соболезнования. Позвольте выразить надежду, что вы сами сумеете как-нибудь, без кровопролития, уладить комптонский инцидент. Шонберг Макдоннел».

Бережно сложив письма в конверты, Пауэрскорт улыбнулся леди Люси.

— Совсем как поется в «Мессии», — сказала она. — «Зов твой, словно глас вопиющего в пустыне».

— Признаюсь, меня не особенно влечет участь Иоанна Крестителя, — вздохнул Пауэрскорт, — как-то не хочется, чтобы девица Саломея вынесла на блюде мою голову, словно копченый окорок. С молитвами архиепископа по вторникам я, может, еще поживу.

— Верно сказал один поэт, — припомнил Джонни, подходя к буфету взять непочатую бутылку, — «везде пророку честь, только не в собственном отечестве».

Пауэрскорт искоса поглядел на друга.

— По-моему, Джонни, это не поэт. По-моему, это Евангелие от Матфея, глава тринадцатая. А в следующей главе рассказывается, что, дабы пронять неверующих, бедный Иисус даже по волнам ходил. Вряд ли я так смогу. Хотя сейчас чудо, «святое чудо в Комптоне», было бы чрезвычайно кстати. Власти попросту устранились. Может, действительно пора взрывать железные дороги. Нас предоставили самим себе. Теперь уже никто и ничто не остановит заговорщиков.

23

Всю пятницу и всю субботу Пауэрскорт с Джонни Фицджеральдом вели непрерывное наблюдение за территорией собора. Якобы гуляя, делали дозорные обходы или же, гостя в домике Энн Герберт, следили за происходящим с чердака, куда им регулярно для поддержания сил доставлялся чай с домашней выпечкой. Древний собор замер в ожидании своего воскресения.

Оба дня проходили одинаково. Вскоре после девяти утра четверо неспешно выплывавших из дома архидиакона священников — хозяин, его постоянный гость патер Доменик Барбери и два новоприбывших римских посланца — степенно направлялись к апартаментам епископа. Затем следовала примерно часовая пауза. Затем в епископскую резиденцию поочередно и беспрестанно являлись различные по чину члены соборного клира. Пробыв внутри полчаса, очередной визитер выходил, причем с весьма довольным видом.

Частенько присоединяясь к наблюдению за собором, Патрик Батлер аккуратно отмечал время прихода и ухода каждого из совершавших этот однообразный рейс церковнослужителей.

— Потрясающий материал! — говорил он Пауэрскорту в пятницу днем. — Этакого везения мне уже вовек не дождаться. Может, сделаю себе имя «Комптонской сагой» с убийствами и переменой веры, прославлюсь не хуже Уильяма Говарда Рассела, который ведет криминальную хронику в «Таймс». Разбогатею, переедем с Энн жить в Лондон.

Пауэрскорт улыбнулся молодому редактору:

— А для чего сейчас эти хождения, вы представляете, Патрик? Лично я кое-что подозреваю, хотя до конца не уверен.

— Ну, я тут начитался про всякие такие штучки, лорд Пауэрскорт. Поделюсь парочкой догадок, если у вас есть минута. Конечно, ни с кем из собора я не говорил, но думаю, там всех здешних церковников, кто еще не католик, крестят в новую веру. Архидиаконские приятели, видно, для того и прибыли. Массовое рукоположение, массовое переоформление в католических святых отцов или хотя бы дьяконов.

Вдохновленный мечтами о грядущей славе Патрик убежал к себе в редакцию. Пауэрскорт задумался об измене. О совершенном две тысячи лет назад как раз за день до Пасхи и приведшем к распятию Христа предательстве Иуды. Обо всех этих англиканских священниках, изменивших своей религии во имя еще более святой веры. Да, в Комптоне сегодня поистине Страстная пятница.

Субботний вечер Пауэрскорт, леди Люси и Джонни Фицджеральд проводили у Энн Герберт. По всему городу пестрели объявления, приглашающие на праздничный костер, который будет зажжен в полночь перед собором. По словам Энн, ее отца, человека крайне невозмутимого, ошеломило количество поездов, подвозящих и подвозящих к станции сотни гостей комптонского пасхального юбилея. Все работники железной дороги были спешно вызваны на службу во избежание заторов или аварий на путях.

В семь часов вечера артель рабочих начала складывать на соборной площади костер для большого ночного представления. Пауэрскорт и Патрик Батлер, не отрывая глаз, смотрели на непрерывно доставлявшие дрова телеги и фургоны.

— Ого, Патрик! Ожидается нечто грандиозное.

— В городе говорят, лорд Пауэрскорт, что будет громадный, невиданный костер. Бревна неделями свозили со всей округи.

— Интересно, сколько еретиков предполагается сжечь нынче, — усмехнулся Пауэрскорт. — Пожалуй, масштаб мероприятия поразил бы даже Марию Кровавую.

— Осторожнее выражайтесь насчет королевы католички, лорд Пауэрскорт. Как бы тут ночью не сгореть заживо за такое кощунство.

Детектив думал об Артуре Раде, недавно сожженном в очаге Певческой столовой, и о молодом комптонском монахе, которого сожгли тут во дворе в 1538-го. Вчера, обходя территорию, он видел небольшую памятную плиту, только что установленную в честь трагически погибшего старинного летописца.

Патрик то и дело убегал: либо в город, либо посмотреть на подготовку соборного костра.

— Просто волчок какой-то, — волновалась Энн, — носится, крутится, ни минуты тихо не посидит! Как вы думаете, леди Пауэрскорт, он когда-нибудь успокоится?

— О, не уверена, — рассмеялась леди Люси. — И, успокоившись, он ведь уже не будет Патриком, не так ли?

Вбежавший Патрик Батлер доложил, что прибыла пара телег, груженных на этот раз не дровами, а ящиками свечей. Что же касается городка, на улицах полная тишь.

Около девяти плотники начали сколачивать возле костра высокий помост, почти вровень с пирамидой дров.

— Трибуна для обращения архидиакона к народу, — предположил Патрик. — Надеюсь, нам не станут читать оттуда проповеди.

А Пауэрскорту увиделись подмостки для самого Люцифера, который явится в клубах адского пламени.

В девять тридцать вокруг костра молча начала собираться толпа. Охватившая площадь перед храмом тишина распространилась даже на стоявшую против восточных соборных ворот, всегда гудевшую шумным весельем, но сейчас совершенно стихшую таверну. Темнота еще не сгустилась, позволяя Пауэрскорту разглядеть из окна происходящее. По углам дровяной пирамиды встали четыре факельщика и, словно по сигналу, запалили сложенные внизу вязанки хвороста. Медленный, ритуальный обход завершился вспыхнувшим кольцом огня. Языки пламени поползли вверх, дохнувший жар заставил зрителей немного отступить. Помост, однако, оставался пустым. У Пауэрскорта мелькнул вопрос: как справились бы устроители с хлынувшим ливнем? Но их Бог, видно, позаботился о надлежащей ясной погоде.

Послышалось пение. Пауэрскорт напряг глаза, вглядываясь в сумерки. Отчетливое хоровое пение и глухой мерный топот шагающих людей. Вот они показались — плотная колонна мужчин и женщин, идущих от Певческих палат, только не в храм, а вдоль него на площадь, к пылавшему костру. Хор, вероятно, в глубине колонны, решил Пауэрскорт. Наподобие наполеоновских барабанщиков, которых укрывала в центре строя императорская гвардия. Ясно и мощно зазвучало:

Веру наших отцов не сломить

Ни мечу, ни огню, ни оковам:

Ликованием бьются сердца,

Внемля вышнему гласу Христову!

Подошедшую колонну (по меньшей мере, в полтораста человек) освещали отблески пламени. Впереди двое держали над головой стяг, в центре которого было изображено кровоточащее над чашей сердце Иисуса, а по углам — ладони и ступни Распятого.

— Да что это такое, Фрэнсис? — спросила, слегка дрожа и прижимаясь к плечу мужа, леди Люси.

— Это, любовь моя, знамя с эмблемой «пяти ран Христовых». Под таким знаменем в тысяча пятьсот тридцать шестом году шли участники «Святого марша», восставшие против обращения Англии в протестантство.

Вождь и оратор что-то пока не спешил на помост. Где же он? Видимо, как предположил Пауэрскорт, в соборе и молится о ниспослании сил. Действительно, с толпой, где многие наверняка под хмельком, справиться будет непросто; сложнее, нежели читать с церковной кафедры нравоучения покорной пастве.

Вновь раздалось пение: от другой стороны двора двигалась новая колонна. Впереди знаменосцы несли полотнище с изображением Девы Марии в лучах вечной славы. Зазвучала вторая строфа гимна. Специальные служители, протискиваясь сквозь толпу, раздавали печатные листки с текстом, чтобы не знающие слов могли подпевать хору.

Верой наших отцов соберем

У престола Христа все народы.

Божьей истиной озарены.

Мы воистину станем свободны!

Благодаря листкам с текстом толпа сумела подхватить припев:

О вера отцов! О святая!

До смерти тебе мы верны!

Перейдя широкую церковную площадь, вторая колонна примкнула к первой. И тут же из-за собора показалась третья. Пауэрскорт догадался, что маршевые колонны подходят с четырех сторон света. Последняя, стало быть, прошествует прямо мимо домика Энн Герберт. Впереди третьей колонны колыхались сразу пять знамен: на каждом эмблема одной из пяти ран распятого Иисуса. И едва три отряда сомкнулись полукругом у костра, среди толпы вновь засновали служители: теперь правоверным раздавали свечи. Отдельные искорки, быстро множась, затеплились в сумраке россыпью огоньков. Отцы с малышами на плечах нервно поглядывали вверх, опасаясь капель горячего воска, но все было продумано прекрасно. В отличие от полновесных свечей для взрослых, малышам вручались тонкие свечечки, не больше тех. что ставятся на именинный торт.

Заслышав приближение последней колонны, все находившиеся у Энн Герберт вышли в палисадник и остановились как зачарованные. Гул хорового гимна нарастал. Во главе процессии трепетал стяг с эмблемой пяти ран и крупной монограммой «ИХС» — греческой аббревиатурой имени Христа.

С верой наших отцов, для друзей и врагов

Лишь любовь станет нашим уделом…

Шествие текло рядом, направляясь к морю свечных огоньков. Пауэрскорт несколько усомнился насчет любви, ставшей уделом Комптона. Три трупа не слишком убедительно демонстрировали триумф милосердия.

Будем милость Спасителя славить вовек

Добрым словом и праведным делом.

Не пойдя по главной дороге, колонна решительно свернула влево. Толпа расступилась подобно водам Чермного моря[59], отхлынув в обе стороны волнами зыбких язычков пламени. Как только все четыре колонны соединились у костра, дружно грянуло:

Верой наших отцов, светом чистым

Пресвятой Девы, силой молитв

Воссияет Господняя правда

На просторах английской земли!

Гремел могучий хор. Вздымались сотни рук с горящими свечами. На воткнутых в землю древках колыхались полотнища с эмблемами Христовых ран.

О вера отцов! О святая!

До смерти тебе мы верны!

Внезапно звонко запела фанфара. Сначала никто в толпе не понял, откуда летит звук, но затем свечи развернулись, указывая на парапет над главным порталом. Едва заметный среди статуй святых и праведников, там стоял юный трубач.

— Бог ты мой! — шепнул Пауэрскорту Джонни Фицджеральд. — Не конец ли света? Не явятся ли к нам с небес четыре грозных всадника?

— Кто знает, Джонни. Быть может, это и есть обещанное в Апокалипсисе «имя зверя или число имени его»[60].

Главные двери собора распахнулись. Вышедший в сопровождении четырех служек с огромными свечами архидиакон проследовал к помосту и начал медленно подниматься. Пауэрскорт внимательно наблюдал. Архидиакон был в полном иезуитском облачении (видимо, том самом, которое он тайно возил с собой на мессы в Мэлбери-Клинтон). Когда прелат достиг верхней площадки, скромно взбиравшийся позади ассистент положил на стол перед ним набитый чем-то мешок и тут же спустился обратно. Пауэрскорт оценил четкость исполнения этой сцены, как и всего прочего, — организаторы ничего не упустили. Что говорить, спектакль великолепный. Стоило бы пригласить местных режиссеров для проведения коронации Эдуарда VII. Тем временем архидиакон, явно не намереваясь пока изумлять чем-либо публику, поднял руку. Под его медленно обводящим толпу взором люди притихли, сгрудились теснее. Наконец, торжественно осенив себя крестом, архидиакон заговорил:

— In nomine patris etfilii et spintus sancti, Amen[61].

Пауза. Затем взрыв всеобщего одобрения. Пауэрскорту было бы очень интересно узнать, сколько тут комптонцев и сколько приехавших гостей.

Архидиакон жестом попросил тишины.

— Братья и сестры во Христе, — начал он, — мы собрались сегодня, дабы отметить великую годовщину…

Любопытно, кстати, почему на роль вождя этого митинга назначен именно архидиакон? Возможно, по причине его необычайно сильного голоса, отчетливо различимого даже в дальнем конце двора.

— Завтра, — не забывая поворачиваться к стоящей со всех сторон аудитории, продолжал оратор, — этому христианскому святилищу исполнится ровно тысяча лет!

Радостный гул, взлетающие огоньки свечей в приветственно воздетых руках.

— Шесть с половиной столетий простояло здесь аббатство, рожденное в лоне священной Римско-католической церкви и верно ей служившее…

Новая волна одобрения. Мелькание огоньков в руках, творящих крестное знамение. Многие в толпе опускаются на колени.

— Затем настали времена, когда в угоду политическим интересам английского короля это святое место отлучили от духовной отчизны…

Некто из первого ряда, схватив воткнутое в землю древко, вздымает над головой реющий символ ран Христовых.

— Но завтра, — взлетел указующий перст архидиакона, — завтра мы восстановим справедливость! Завтра мы вернем древней обители истинную веру! Завтра мы заново освятим храм! Завтра мы сделаем тысячелетний Комптонский собор вновь и навеки католическим! Завтра, впервые за три с половиной века, мы отслужим в соборе праздничную мессу!

Каждое «завтра» оратора сопровождалось взмахом его руки, простертой к недвижно темневшей в море свечных огней каменной храмовой громаде.

— Вот здесь у меня, — архидиакон вытащил из мешка увесистый сверток, — дар нашему собору от самого Его Святейшества! — Оратор начал бережно разворачивать подарок Папы Римского. — Камень для соборного алтаря — камень, в котором замурован прах святого мученика, жизнь отдавшего за возвращение своей страны к истинной вере…

Толпа затаила дыхание. Пауэрскорт предположил, что речь о мощах сэра Томаса Мора.

— Комптон обретет благодать, — продолжал архидиакон, — обретя и храня мощи одного из прекраснейших слуг Божьих — Эдмонда Кэмпиона!

Толпа восхищенно ахнула. Хотя у Пауэрскорта имелось подозрение, что большинство присутствовавших услышали имя Эдмонда Кэмпиона впервые в жизни.

— В час возрождения и воскрешения нам надлежит порвать с прошлым, лишившим Англию истинной веры, а Комптон — истинной религии. Символом этого прошлого станут те парламентские акты вероотступников, что силой ввергли Комптон в пучину ереси.

Порывшись в мешке, архидиакон вытащил старинный пожелтевший свиток.

— Акт тысяча пятьсот тридцать второго года «Об отмене», отобравший у Папы Римского положенную долю церковных доходов в пользу англиканского епископата!

Продемонстрировав документ всем собравшимся. архидиакон швырнул его в огонь. Свиток с тихим шипением загорелся и, ярко полыхнув, превратился в пепел. Несколько секунд стояла мертвая тишина, затем грянул восторженный рев.

Архидиакон снова пошарил в мешке.

— Акт тысяча пятьсот тридцать третьего года «Об отделении» — утвердивший суверенитет и независимость англиканской церкви!

Еще одно свидетельство узаконенной Реформации полетело в адский костер. Очередное сожжение было встречено бурным ликованием.

— Акт тысяча пятьсот тридцать четвертого года, второй акт «Об отмене» — объявивший, что отныне епископы назначаются не папой, а королем!

Свиток заполыхал. А зрители наконец нашли вдохновенное слово, которое можно скандировать хором. «Ересь! Ересь!» — исторглось из множества глоток.

Откликаясь на дружный возбужденный крик, архидиакон достал сразу два документа.

— Акт тысяча пятьсот тридцать четвертого года «О преемстве» — аннулировавший брак Генриха VIII с Екатериной Арагонской…

— Ересь! Ересь!

— И акт тысяча пятьсот тридцать пятого года «О верховенстве» — провозгласивший главой англиканской церкви короля!

— Ересь! Ересь!

— Это и есть указ, — пояснил архидиакон, потрясая вторым свитком, — который отказался подписать, из-за которого пошел на плаху, принял мученическую смерть сэр Томас Мор!

Акты, давшие Генриху VIII законодательную базу церковных преобразований, с размаху были брошены в огонь. «Ересь! Ересь! Ересь!» — бесновались зрители. Пауэрскорт нахмурился: толпа грозила выйти из-под контроля. Леди Люси теснее прижалась к мужу. Однако архидиакон отнюдь не закончил, в руках у него белел следующий свиток.

— Злейшая ересь! — воскликнул он. — Акт тысяча пятьсот тридцать шестого года «Об упразднении малых обителей» — уничтоживший сотни монашеских общин, что славились смиренным служением Господу! Сгори, сгори дотла!

Свиток упал на самую вершину костра и несколько секунд лежал на виду среди языков пламени. Толпа притихла: не есть ли это знак Божий? жертва неопалимая? Но документ все-таки вспыхнул. «Ересь! Ересь!» — загремел над церковным двором свирепый боевой клич.

Неутомимый архидиакон уже держал над головой и, поворачиваясь, давал всем рассмотреть свиток особой важности.

— Вот он! Вот тот самый указ тысяча пятьсот тридцать восьмого года, который разгромил наше Комптонское аббатство! Акт «Об упразднении монастырей», отнявший у людей святую церковь и родную веру!

Взгляды людей были прикованы к страшному документу. Даже крики на время стихли.

— Так истребим же, изорвем его в клочья! — возгласил архидиакон, и голос его громом раскатился по всей территории собора. Наверно, даже в Ферфилд-парке слышно, подумал Пауэрскорт. Может, даже на самих небесах. — В память восставших против этого указа и принявших мученический венец — истребим! — Развернув свиток, архидиакон разорвал его пополам. — В память казненных, сожженных, растерзанных четвертованием мучеников… — руки священника яростно разодрали акт на четыре части, — изорвем в клочья и предадим огню!

Опустившись на колени, архидиакон швырнул обрывки в костер, а затем победно поднялся. Взревевшая от счастья толпа, радостно размахивая поднятыми свечами, пожирала глазами бумажные клочки, которые, вмиг почернев, рассыпались бесплотным серым пеплом.

— Фрэнсис, — легонько толкнул в бок друга Джонни Фицджеральд, — как думаешь, это и впрямь акты парламента? Или же ловкачи просто-напросто навертели рулончики из всяких старых архивных бумаженций?

— Думаю, старинные свитки работы современных римских мастеров. Если попросишь хорошенько, Джонни, в Коллегии пропаганды и тебе изготовят что угодно.

Толпа продолжала неистово ликовать. Интересно, как архидиакон усмирит это полуночное буйство? Пауэрскорт заметил некое организованное движение: формировалась новая общая процессия под стягами «Христовых ран». Группы певчих из прежних четырех колонн выстроились позади одним объединенным хором.

Веселье, однако, не стихало. Мелькали огоньки, не умолкали крики «Ересь! Ересь!». Тогда архидиакон выпрямился и, являя собой призыв к тишине, картинно воздел руки. Пауэрскорту увиделся ветхозаветный пророк, взывающий к сынам Израиля, которые, забыв Бога отцов своих, пустились в необузданные пляски вокруг золотого тельца. Постепенно народ успокоился, все взгляды устремились к возвышавшейся на помосте фигуре. Лишь когда воцарилось полное, покорное молчание, архидиакон проговорил:

— Прошу вас теперь потушить все свечи.

Всеобщий грустно-удивленный вздох (людей в эту странную ночь так радовали, воодушевляли огоньки в руках), однако свечи тут же начали гаснуть. Пауэрскорта опять поразило, как слаженно, послушно действовала эта поющая и марширующая масса статистов. Что ж, весьма наглядная демонстрация пресловутой дисциплины католиков; точнее сказать — иезуитов. Волной пронесся шепот сожаления и шорох задуваемых свечей. Огромный церковный двор погрузился во мрак. До полуночи оставалось пять минут.

Архидиакон вновь обратился к толпе:

— В этот священный час, в этот миг великого трепета на пороге пасхального воскресенья нам должно всей душой ощутить тьму. Тьму в храме. Могильную тьму в гробнице Иисуса. Тьму заблуждения и греха, томление тьмы в преддверии искупительного света Воскресения. Послушаем святого евангелиста Марка: «И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца. И говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба?» — Головы верующих поникли. Архидиакон продолжал: — «И взглянувши видят, что камень отвален; а он был весьма велик. И вошедши во гроб, увидели юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду; и ужаснулись. Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого. Его нет здесь; Он воскрес, Его нет здесь»[62].

Архидиакон осенил себя крестом. Почти все в толпе тоже перекрестились.

— Сейчас пробьет полночь, — голос оратора начал обнаруживать усталость, появилась легкая хрипотца, — с последним ударом часов наступит Пасха. Идите в собор, служители проведут вас. При входе вы снова зажжете свои свечи, которые станут пасхальными огнями. И свет в храме явится светом вечной Христовой славы, символом торжества истинной Церкви над врагами!

Пауэрскорту стало любопытно, кто из «врагов» считается тут главным. Лютер? Кальвин? Подавший идею «упразднения монастырей» Томас Кромвель? Генрих VIII?

— Люди Комптона! — воззвал напоследок архидиакон. — Для вас слова пророка Исаии: «Народ. ходящий во тьме, увидит свет великий: на живущих в стране тени смертной свет воссияет».

Помолчав, архидиакон молвил:

— Dominus vobis сит[63].

Минуту стояла почти полная тишина. Кто-то из хористов слегка покашливал, стараясь прочистить горло; кто-то в толпе возился, отыскивая оброненную свечку. Затем вновь грянула фанфара, и юному трубачу над порталом довелось вторично познать миг публичной славы. С последним, тающим фанфарным звуком загудели, отбивая полночь, соборные колокола. Солировал отлитый в Бристоле в 1258 году «Большой Том», басивший ежедневно и возвещавший наступление пасхального воскресенья уже в шестьсот сорок третий раз. Торжественно разносились медленные колокольные удары: один, два, три… Толпа пришла в движение. С вершины помоста архидиакон милостиво приветствовал проходящих. Четыре, пять, шесть… Патрик Батлер исчез, отправившись на очередную вылазку. Пауэрскот плотнее прижал к себе жену, опасаясь, как бы она опять не простудилась здесь на ветру. Семь, восемь, девять… Может быть, и лорд главный судья графства нынче предпочел своему вечернему стакану портвейна у камина поездку в Комптон, на праздничный костер? Интересно, кстати, за кого — за убийц? еретиков? — молится по субботам англиканский архиепископ? Десять, одиннадцать, двенадцать…

Высокие кованые двери собора распахнулись. Внутри было темно, но у порога двое служек держали огромные пасхальные свечи, от которых вновь зажигали свои свечки все входящие в храм. Отряд певчих под водительством знаменосца со стягом «пяти ран Христовых» прошествовал через собор на хоры. Во время этого шествия звучало «Воскресение» из «Мессии» Генделя: «Воспряньте у врат, и да будут вечно отверсты двери, ибо грядет Царь во славе…»

По всему храму — вдоль проходов, около колонн, у алтаря, на хорах, в галерее — стояло наготове множество канделябров. Огромным количеством пустых подсвечников были уставлены также все ниши и капеллы. У входа образовались две очереди жаждущих рассеять тьму своим светильником. Голоса певчих вопрошали: «Кто сей грядущий Царь? Кто сей грядущий Царь?»

Столь же внезапно, как исчез, явился Патрик Батлер. Он уже взял под руку Энн, чтобы идти со свечками в собор, но Пауэрскорт все-таки не избавил друга от поручения:

— Нельзя ли, Патрик, разыскать старшего инспектора Йейтса? Он наверняка где-то там. Мне очень бы хотелось с ним увидеться.

Соборные канделябры начали заполняться принесенными горящими свечами. Первые партии вошедших разместились внизу, и центральный неф осветился гроздьями восковых огней, пылавших так ярко, будто их тоже одушевляла надежда на вечную жизнь. Паства все прибывала, и сияние растекалось, захватывая прочие части храма. С хоров неслось: «Кто сей грядущий Царь во славе? Господь, владыка наш, грозный и всемогущий!..»

— Бедный Фрэнсис! — сказала леди Люси. — Как тебе, наверно, досадно, ведь вечно одно и то же: ты предупреждаешь, тебя не слушают, потом оказывается, что, конечно, ты был прав.

— Ну что ж, хоть это утешает, — усмехнулся Пауэрскорт. — Зато ты, Люси, веришь мне всегда, и словами не выразить, как велика, как важна твоя помощь. Пора, однако, дорогая, и нам пойти возжечь свечи. Без нас, кажется, неполный комплект.

Архидиакон наконец спустился со своей трибуны. Приостановившись, он внимательно оглядел догорающий костер, будто желая убедиться в истреблении ненавистных указов. В соборе россыпь мерцающих огней заполнила уже верхнюю галерею. Капителям колонн и резным сводам за все их долгие века редко приходилось купаться в подобном ярком золотом сиянии.

«Воспряньте у врат, и да будут вечно отверсты двери, ибо грядет Царь во славе…»

Стоявшие в очереди перед храмом Пауэрскорт, леди Люси и Джонни Фицджеральд почти придвинулись к дверям, когда к ним подбежал возбужденный, запыхавшийся Патрик Батлер.

— Я выяснил, лорд Пауэрскорт, откуда приехали люди. В основном с юга: из Лондона, Бристоля, Рединга, Саутгемптона. И всем уже давно, за несколько месяцев до Пасхи, по секрету было сообщено о сегодняшнем действе. Организовано, будто большая военная операция. Комптонцы сочли все это захватом и разошлись по домам; ждут, когда шабаш поутихнет.

— А удалось вам, Патрик, выкроить минутку, чтобы придумать заголовок к репортажу? — нежнейшим голоском спросила леди Люси, плененная высоким эпическим стилем редактора «Графтон Меркюри».

— Я-то придумал, — кивнул журналист, крепко держа за руку стоящую рядом Энн Герберт, — но, боюсь, мои читатели не поймут.

— Так поделитесь с нами, — пряча в углах губ лукавую улыбку, предложила леди Люси, — мы постараемся воспринять должным образом.

Патрик вдруг смущенно потупился.

— Дразните меня, да? Вот ни слова не скажу, и никогда вы не узнаете про гениальный заголовок «Костер гордыни и тщеславия».

«Кто сей грядущий Царь? Кто сей грядущий Царь? Владыка сил небесных, Царь во славе…»

Дождавшись наконец возможности зажечь у входа свечи и войти в храм, компания была буквально ослеплена открывшимся великолепием. Все пространство собора светилось, переливалось мириадами огней. Зрелище редкостной красоты напомнило Пауэрскорту строфу «Бледно-желтых нарциссов» Вордсворта:

Алмазной россыпью ночной,

Искристым океаном

В сиянии звезд передо мной

Цветущие поляны.

Не счесть кивков головок нежных,

Мерцающих вокруг безбрежно.

Пауэрскорт поместил свою свечу на канделябр у карниза хоров, леди Люси — туда же. Джонни Фицджеральд почтил своей пасхальной свечой деревянного ангела с арфой. В ярком свете горели на знаменах эмблемы «пяти ран Христовых». Хор грянул самую знаменитую часть оратории Генделя:

«Аллилуйя! Аллилуйя! Слава Господу, хвала царствию Его!»

Очередь перед входом в собор сократилась, но все еще текла, пополняя тесные ряды верующих. Из толпы вынырнул крайне возбужденный Патрик Батлер.

— Пойдемте скорее лорд Пауэрскорт! Я нашел старшего инспектора Йейтса. Оказывается, они с начальником полиции тоже разыскивали вас. Здесь не поговорить, так что они сейчас ждут вас в доме у Энн.

Глядя на шефа полиции и памятуя его пассивность в гостиной декана, когда обсуждалось убийство Артура Рада, Пауэрскорт ждал, как теперь проявится самостоятельность главного констебля. Выглядел тот совсем растерянным.

— Прошу прощения, леди, прошу простить, джентльмены. Час поздний, и мое вторжение бесцеремонно, но я чрезвычайно нуждаюсь в дружеском совете. Когда старший инспектор Йейтс известил меня насчет ваших подозрений, Пауэрскорт, я, честно сказать, усомнился, так ли все обстоит, да ведь и трудно что-либо предпринять до совершения противоправных действий. Но сейчас я сам убедился, что эти люди намерены завтра вновь сделать наш собор католическим. Архидиакон прямо так и заявил — «завтра». И все же я по-прежнему не вправе применить силу, пока сама акция не случится.

— Вы не хотите провести аресты явных заговорщиков? — спросил Пауэрскорт.

— Вот именно! Но как? Арестовать епископа, декана, всех каноников, а сколько полицейских камер здесь, в Комптоне? У меня уже сидят под замком два взломщика, один подозреваемый в убийстве и пара конокрадов. Куда ж я дену новеньких?

— Почему бы не содержать их под домашним арестом? — снова спросил Пауэрскорт.

— В их собственных церковных жилищах? Тогда уж надо просто взять под стражу весь этот чертов собор, — хмыкнул шеф полиции. — Вообще, я и об этом думал, но у меня людей не хватит оцепить территорию и караулить все здания. К тому же вы ведь видели, сколько народу съехалось. Эта толпа может взъяриться и, вызволяя своих лидеров, разнести любую крепость.

— Так, стало быть, до завтра, пока не произойдет прямого нарушения законов графства, вы бессильны? — уточнил Пауэрскорт.

— Боюсь, что так, — подтвердил окончательно впавший в уныние главный констебль.

В гостиной Энн Герберт стало тихо. Сквозь стены проникал глухой гул церковного пения. Молчание нарушил Джонни Фицджеральд.

— Фрэнсис, ты помнишь, что у меня завелись кое-какие знакомства среди здешних военных?

Пауэрскорт кивнул (эти знакомства образовались ввиду переговоров о покупке динамита, вряд ли уместного в данной ситуации). — Ну вот, — продолжал Джонни, — полицейским, мы видим, срочно требуется подкрепление. А солдат разрешается ведь иной раз использовать как полисменов? В двадцати милях отсюда военный лагерь с целым полчищем пехоты, но пешим маршем сюда вовремя не успеть. Зато еще на пять миль дальше стоянка кавалеристов. Наверняка их можно уговорить прийти на помощь. Кавалерия обожает появляться в самую последнюю минуту.

— Мой дорогой лорд Фицджеральд, — покачал головой начальник полиции, — предложение замечательное. Только каким же образом войска услышат наш зов?

— Да очень просто! — махнул рукой Джонни. — Мы с Фрэнсисом съездим и вызовем солдат.

— Сейчас два часа ночи, лорд Фицджеральд. Даже если вы отправитесь с первым лучом рассвета, солдаты прибудут слишком поздно.

— Лорд Фицджеральд имел в виду, — поспешно вступил Пауэрскорт, чувствуя, что Джонни начинает закипать, — наш немедленный отъезд. Только переоденемся в усадьбе и тут же поскачем.

— Господи помилуй! — опешил от такой решительности начальник полиции.

— Встретимся утром возле собора во время их утренней мессы, — сказал Пауэрскорт. — С кавалерией или без нее.

Дожидаясь собиравшуюся для возвращения в Ферфилд-парк леди Люси, Пауэрскорт вышел напоследок взглянуть на ночной собор. Очередь растаяла, последние пилигримы уже стояли внутри. Даже с площади впечатляла сверкавшая сквозь распахнутые двери храма иллюминация. Оратория близилась к финалу:

«И воцарится Он на веки веков. Аллилуйя! Царь царей, владыка и властелин миров. Аллилуйя! Аллилуйя!..»

Уходя от собора, Пауэрскорт столкнулся с архидиаконом.

— Увидим ли мы завтра вас на мессе, лорд Пауэрскорт? — спросил священник.

— О да, архидиакон, — бодро заверил детектив, — буду непременно.

24

В четыре утра Пауэрскорт и Джонни Фицджеральд были на полпути к лагерю кавалеристов в Бамптоне. Серебрился лунный серп. Дорога пролегала через мирно спавшие под звездами деревни. Мысли Пауэрскорта вновь сосредоточились на убийце.

Пару часов назад, на встрече у Энн Герберт старший инспектор Йейтс рассказал, что график всех действий и передвижений Фрезера выявил полную непричастность мясника к убийству Эдварда Гиллеспи. Розыск неких мстительных заимодавцев Артура Рада среди соответствующей темной публики Эксетера и Бристоля также не дал результатов. Итак, все убеждало, что убийца внутри круга, давно очерченного на плане в блокноте Пауэрскорта вокруг соборной территории. Но кто же, кто? Епископ, с его давним опытом гвардейской службы? Декан, с такой страстью к порядку, что вечная расхлябанность всех остальных могла свернуть ему мозги? Архидиакон, с его религиозным фанатизмом, столь ярко продемонстрированным на трибуне возле костра? Хормейстер, угрожавший изгнать Люси из хора? Курсирующий между Комптоном, Лондоном и римской Коллегией пропаганды член засекреченной «Civitas Dei» патер Барбери? Кто? Три убийства и два явных покушения. А вдруг это еще не конец? Вполне возможно, до того как с убийцы будет сорвана маска, чудовище успеет еще кого-нибудь отправить на тот свет.

— Ты хорошо знаешь этих кавалеристов, Джонни? — спросил Пауэрскорт, чуть задыхаясь от скачки на крутой холм. — Это у них тебе удалось разжиться динамитом?

— Динамит одолжили пехотинцы, стоящие под Паркфилдом; нашелся среди офицеров один славный малый. А те кавалеристы, что сейчас в лагере под Бамптоном, — батальон Комптонского конного полка. Командиром у них Хилер, полковник Хилер.

Через две мили Пауэрскорт жестом показал на обочину. Съехав с дороги, они остановились под кроной деревьев.

— Слышишь? — шепнул Пауэрскорт. — Слышишь? Мне постоянно кажется, что кто-то скачет за нами по пятам.

Минут пять они, затаив дыхание, старались уловить перестук копыт. Однако чуткие уши разведчиков слышали лишь шуршание колеблемых ветром ветвей да шорохи всякой шмыгавшей по лугу мелкой полевой живности.

— Давай я вернусь немного назад: проверю, есть ли кто? — предложил Джонни, всегда готовый действовать. Пауэрскорт отрицательно мотнул головой. Враг мог засечь их встречу с полицейским начальством и тайно следовать за ними от самого домика Энн Герберт. Убийце, способному терпеливо ждать годами счастливого дня возвращения в Комптон католичества и ради этого спокойно клавшему труп за трупом, ничего не стоило прикончить еще одного-другого вставшего на его пути. Но подозрительных шумов не слышалось.

— На всякий случай подождем еще пару минут, — шепнул Пауэрскорт, осторожно раздвинув ветки и глянув на дорогу.

Мрачно ухнул потревоженный филин. Джонни посмотрел на часы, прикидывая, когда им удастся прибыть к стоянке эскадрона. Ответное совиное уханье из дальнего, оставшегося позади леса, казалось, побудило Пауэрскорта решиться. По его безмолвному знаку они снова пустились вскачь.

За милю до Бамптона случилось несчастье: прекрасно скакавшая лошадь Джонни вдруг остановилась как вкопанная. Ноги ее подогнулись, кобыла легла на землю.

— Черт! — скрипнул зубами Джонни. — Не понимаю, что с беднягой. Видно, выдохлась. Давай, Фрэнсис, скачи один. Я подожду, пока кобылке станет лучше. Эх, только я размечтался о завтраке у бравых кавалеристов. Эти ребята любят с утра прилично заправиться.

Озабоченно оглядев лежащую лошадь, Пауэрскорт вынужден был признать пробел в своих ветеринарных познаниях.

— Нет, Джонни, — возразил он. — Ты здесь не останешься. Это исключено. Пусть лошадь отдыхает, а ты быстро садись сзади меня. Попросим кавалеристов послать сюда кого-нибудь и забрать твою бедную конягу на поправку.

В половине восьмого, когда край неба заалел зарей, измотанные Пауэрскорт и Джонни Фицджеральд предстали перед часовым возле казарм.

— Полковник Хилер в офицерской столовой, сэр, — ответил часовой Пауэрскорту. — Я провожу вас.

Пересекая вытоптанный плац, Пауэрскорт лишний раз убедился, что армейская архитектура не служит славе Англии. Правда, неописуемо убогие бараки (доказательство чрезвычайной рачительности Военного министерства) соседствовали с роскошными конюшнями. Видимо, не в пример людям, кони чахнут без красоты и комфорта жилищ.

— К вам полковник Пауэрскорт и майор Фицджеральд, сэр! — козырнув строго по уставу, доложил дежурный.

Сидевший в одиночестве за столом на дюжину офицеров полковник наслаждался обильным завтраком. Эскадронному командиру на вид было под пятьдесят, его седеющую шевелюру дополняли огромные седые усы.

— Похоже, джентльмены, — зычно произнес он, — спать этой ночкой вам не довелось. Так что прежде всего необходимо подкрепиться. Капрал! Еще два стула! И за двумя полными утренними пайками, бегом!

Усадив гостей, полковник потер лоб:

— Пауэрскорт, Пауэрскорт… Не тот ли, который лихо действовал в Индии? Потом в Южной Африке?

Пауэрскорт кивнул, уточнив:

— Мы оба служили в тех краях, полковник.

— Черт подери! Да вы вдвоем там сотворили столько славных дел, сколько наш полк за сотню лет. Видали? — Полковник показал вилкой с маринованным грибом на густо увешанную портретами стену. — Офицеры Комптонского кавалерийского. Тоже отчаянные парни. — Командир сделал паузу, энергично кромсая жареные почки. — Хороши, а? В полном параде, с орденами? Скажу вам словечко о них. Вот эти четверо, — он простер руку к левой стене, — с армией Мальборо дрались в таких горяченьких местечках, как Уденард и Бленгейм. А вон те шестеро, — полковник указал вилкой (теперь с куском помидора) на галерею ветеранов вдоль стены напротив, — с армией Веллингтона пронеслись через всю Испанию, дрались во Франции. Талавера, Бадахос, Виттория, Саламанка, Тулуза[64]. И только вернулись домой после Тулузы, как были посланы биться при Ватерлоо. Потом чертовы русские в Крыму. Потом чертовы буры в Южной Африке. Мы тут забытый батальон, Пауэрскорт. Чудо, что эти идиоты из Военного министерства еще помнят про наше довольствие.

На столе перед гостями появились горы снеди: яйца, бекон, сосиски, помидоры, почки, грибы, поджаренный хлеб.

— Полный ассортимент, на выбор! — весело объявил полковник. — Разрешается не употреблять хлеб, не употреблять сосиски и так далее.

— Нет уж, «далее» останутся только яйца с беконом, — возразил Джонни, отправляя в рот сочный гриб.

— Позвольте, полковник, я сразу разъясню цель нашего визита, — сказал Пауэрскорт. — Простите, очень мало времени.

Он кратко изложил суть комптонских событий: убийства, коварные планы Рима, вчерашнее действо с костром и пасхальным молебном, намерение сегодня отслужить мессу и к полудню превратить англиканский собор в храм католиков.

— Черт подери! — побагровел полковник. — Дьявольщина! В протестантской стране! У католиков есть где справлять свои мессы или что там у них. Чего же им еще?

Пока полковник черпал немного утешения в комбинации омлета с беконом, Пауэрскорт взглянул на часы: без пяти восемь.

— У полиции не хватает людей, полковник. Нас послали искать подкрепление.

Посмотрев на Пауэрскорта, полковник Хилер горько усмехнулся:

— Вечность комптонская кавалерия гниет здесь; никакого дела, ни единого приказа разбить каких-нибудь врагов Его Величества. Наконец нас зовут! Зовут кавалеристов превратиться в драных полисменов, чтобы арестовать горстку нахальных сельских попов. Ладно, Пауэрскорт. Наш полк не подведет. Сколько людей вам надо?

— Тридцать человек, — решительно сказал Пауэрскорт. — А лучше — сорок.

Полковник нечленораздельно гаркнул, видимо призывая капрала, и сосредоточился на окончании завтрака. Яйца, почки, сосиски исчезали с невероятной скоростью, внушая Пауэрскорту опасения насчет желудочных колик, что неминуемо настигнут скачущего командира на пути в Комптон.

— Капрал! — рявкнул полковник возникшему ординарцу. — Поднять чертовых офицеров с коек и срочно сюда! Подать им чертов завтрак! Какой есть, обойдутся неполным ассортиментом. Найти батальонного старшину: тридцать пять конников в седло, при полной амуниции к восьми тридцати! Выполняйте!

Комптонский собор был забит до отказа. Толпы прибывших вчера с юга Англии на праздничный костер заполнили все скамьи, все проходы и галереи. Догоревшие пасхальной ночью свечи сменили новыми, готовыми с утра сиять во славу католического переосвящения храма. Руководил этим особым обрядом один из двух сановных римских посланцев; он был в епископской мантии, палец его украшал ярко сверкавший перстень. Паства стояла на коленях.

— «Sancte Michael, Sancte Gabriel, Sancte Raphael!» («Святой Михаил, Святой Гавриил, Святой Рафаил!»), — выводил литанию к святым и архангелам дуэт певчих.

— «Ora pro nobis, ora pro nobis» («Молитесь, молитесь за нас»), — подхватили молящиеся.

Джарвис Бентли Мортон, комптонский англиканский епископ, превращаемый в католического епископа Комптона, лежал, простершись ниц, с пропитанной елеем повязкой на голове.

Звенело молитвенное обращение дуэта ангельских голосов:

— «Omnes sancti Pontifices et Confessores, Sancte Antoni, Sancte Benedicte, Sancte Dominice, Sancte Francisce…» («О, все святые блюстители и исповедники, Святой Антоний, Святой Бенедикт, Святой Доминик, Святой Франциск…»)

Огромная коленопреклоненная толпа хором взывала:

— «Ora pro nobis!» («Молитесь за нас!»)

Добровольческая кавалерия Комптона не отличалась строгой дисциплиной. Двое молодых лейтенантов, назначенных полковником в поход, медлили подниматься с коек. Только жестокий нагоняй от адъютанта заставил их, с десятиминутным опозданием, выползти на плац.

— Ничего страшного, успеем, — дипломатично подбодрил скакавших рядом, мрачноватых со сна офицеров Пауэрскорт. — Начало мессы ровно в полдень, ни минутой раньше. Не опоздаем.

— Позор! — гневно буркнул полковник Хилер. — Стыд и позор! Куда уж этим чертовым молодцам вынести целый месяц в солдатских лагерях. Как же им без балов и вечеринок?

Скакавшему позади полковника Джонни Фицджеральду припомнились времена, когда в самом начале их военной службы они с Пауэрскортом не пропускали ни одного бала при блистательном дворе вице-короля Индии.

— А что, Пауэрскорт, — спросил полковник, чей дух воспрял в боевой экспедиции, — захвачу самого епископа, неплохо? Хорош будет трофей, а?

— Все возможно. — уклончиво ответил Пауэрскорт, не представлявший, что, собственно, творится в соборе и как проходит обряд католического освящения.

Патрик Батлер пожирал глазами удивительный спектакль. Спрятанный в католическом требнике репортерский блокнот был почти сплошь исписан. Стоявшая рядом Энн Герберт думала о покойном муже, который сейчас, наверное, переворачивается в гробу. Под чтение особой молитвы римский епископ возложил руки на голову Джарвиса Мортона, благословляя, посвящая его в сан. Затем на виду у всей паствы Мортон поцеловал Евангелие. Ему торжественно вынесли новое облачение.

— И что теперь? — шепотом спросил Патрик свою соседку, пожилую седую леди из Саутгемптона.

— Сначала на него наденут лишь стихарь и епитрахиль, — шепнула в ответ леди, польщенная возможностью излить свет своих знаний на темного безбожника, — затем диаконский далматик, а под самый конец — ризу епископа.

Несколько озадаченные «далматиком» (что-нибудь из костюма далматинских народов Адриатики?), уточнять Патрик не решился. Тем временем хор запел, моля о ниспослании вечного покоя всем святым. Мортону надели большой нагрудный крест, поверх белых перчаток украсили указательный палец его правой руки епископским перстнем. Потом вручили жезл епископа католической церкви. Стрелки часов, перешагнув одиннадцать, двинулись к полудню.

Отряду кавалерии до Комптона оставалось меньше десятка миль. Редкие зрители с порогов деревенских домов изумленно таращились на странную в утро пасхального воскресенья кавалькаду мчавшихся всадников в красных мундирах.

— Пауэрскорт! — окликнул на скаку полковник Хилер. — Вы меня извините, я был занят завтраком и недослышал. Вы сказали: вся соборная братия переметнулась к Риму? Все до последнего дьячка?

— Боюсь, именно так, полковник, — усмехнувшись, подтвердил Пауэрскорт. — Боюсь, даже церковный кот теперь будет мяукать мессу на латыни.

— Разрази меня дьявол! — задумчиво нахмурился полковник. — Ну, кто-то один — еще ладно; ну уж, двое. Но чтобы все! — Командир кинул взгляд через плечо на своих конников. — Это ж как если бы мои ребята вдруг дунули в пехоту, пешедралом топать! Это ж хуже предательства — форменный срам!

И полковник пришпорил коня, торопясь арестовать отступников.

Патрик Батлер почувствовал, что ритуал близится к завершению. Пурпурную шапочку на голове епископа Мортона уже сменила позолоченная митра. Леди Люси, сидевшей возле Энн Герберт, церемония показалась очень сходной с коронацией, только, наверно, возведение на престол британского монарха обходится без столь густых клубов ладана. К тому же, хотя храм был битком набит, леди Люси сомневалась, что на улицах городка царит шумное ликование. Почти вся публика приехала издалека, а комптонцы сидят дома и ждут, когда официальные власти вернут им их англиканский собор.

Сложив ладони у груди, епископ Мортон смиренно склонил голову перед римским собратом, затем поприветствовал все духовенство и двинулся по проходам, благословляя паству на манер самого папы. По возвращении к алтарю он был формально утвержден епископом из Рима как местный высший иерарх. Отныне прослуживший двадцать лет главой протестантского собора Джарвис Мортон стал католическим блюстителем, духовным попечителем Комптона. Хор грянул «Коронационную мессу» Моцарта. Начальник полиции тихо выскользнул из храма. Расхаживая по дорожкам церковного двора, он ждал и страшно нервничал. Появится ли Пауэрскорт? Прибудут ли кавалеристы? Что делать, если миссия Пауэрскорта не удалась, шеф комптонской полиции просто не представлял.

Отряд комптонской конницы был уже в пяти милях от города. Полковник то и дело оглядывался, проверяя надлежащий кавалерийский строй.

— По-вашему, Пауэрскорт, сколько продлится операция? — спросил он, завидев вдали соборный шпиль. — Быстрый штурм или долгая осада? Дьявольски нудная штука эти осады, скажу я вам.

— Полагаю, не более двух дней, — сказал Пауэрскорт. — И только с вашей помощью, конечно. Без вас полный провал.

— Не думал, что когда-нибудь придется караулить шайку изменников-церковников. Не много славы прибавит это полку.

— Ваша роль, несомненно, будет высоко оценена, — уверил Пауэрскорт, начиная сомневаться, что они успеют вовремя. Джонни Фицджеральд ускакал вперед разведать, сколько осталось до окончания мессы.

— Срочно пошлю пару ребят на интендантский склад, — молвил полковник. — Надо хотя бы организовать нам приличный обед.

Епископ поднялся на кафедру. Энн Герберт была глубоко оскорблена тем, что люди, так опекавшие ее после смерти супруга, сейчас порочат его память. Леди Люси ужасно волновалась — она не знала, где Фрэнсис. Патрик Батлер настороженно прислушивался, собираясь выскочить при первом стуке копыт. Он посмотрел туда, где все время стояли начальник полиции и старший инспектор Йейтс, — их не было.

Епископ поставил перед собой ящичек со старинной монашеской рукописью, которая сериалом печаталась в «Графтон Меркюри».

— В этой шкатулке, — начал он свое обращение, — связующая нить между прошлым и будущим Комптона. Это недавно обнаруженный в соборной крипте документ — записи монаха Комптонского аббатства, сделанные в разгар проходившего в тысяча пятьсот тридцатые годы «упразднения монастырей». Те из вас, кто живут в наших краях, могли прочесть первые части этого переведенного мной своеобразного дневника в местной газете. Тем, кто специально приехал на наше празднование тысячелетнего юбилея, я кратко расскажу о мыслях, тревогах и упованиях безымянного молодого монаха, переполнявших его душу в ожидании конца, гибели за святую веру.

Епископ сделал короткую паузу. Патрик Батлер напряг слух, надеясь уловить шум из-за стен, — ни звука.

— Вот запись накануне того дня, когда автора рукописи увели на казнь. «Завтра они придут за мной. Настанет мой последний земной день перед встречей с Отцом небесным. Мне принесли чистые одежды. Тяжко знать, что тебя привяжут к телегам и раздерут на части. Но не мог я пойти против совести и предать Господа моего согласием перейти в веру, которой не приемлет моя душа. Устремлю же взгляд на распятого Христа. Пусть кровь моя хлынет памятью о Нем. Пусть в ранах моих отзовутся смертные муки Спасителя. Пусть казнь моя приблизит торжество Иисуса над врагами. И, храня веру наших отцов, молю Господа простить моих палачей, ибо не ведают они, что творят».

Епископ сложил листки. Паства застыла в молчании. За стенами собора тоже стояла мертвая тишина. Епископ воздел руки:

— Так пусть же смерть этого комптонского мученика станет мостом от шести веков истинной апостольской веры, от нашего великого наследия, к новой эпохе католичества, заря которой просияла здесь сегодня. Сегодня, в день Христова воскресения, когда камень был отвален от гроба Иисуса. Сегодня, когда собор наш воскрес из могильного мрака ложной догмы, столько лет державшей в оковах Божьи души. Не может настоящая религия зависеть от прихотей князей или алчной гордыни их министров. Не может настоящая религия зависеть от фантазий парламентских депутатов или суетных желаний их избирателей, которым соблазн барыша порой дороже веры предков. Не может настоящая религия зависеть от людей, заседающих в палате общин, где среди представителей народа с каждым годом все больше равнодушных безбожников и убежденных атеистов. Святому Петру, чье имя означает «камень», сказал Иисус в Иерусалиме: «На сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее»[65]. Тверд сей гранитный камень, и прочна стоящая на нем церковь. Силу Христовой истины сквозь века несет эта церковь, донеся ныне и к нам в Комптон. Ту силу, что превыше политических идей и светских теорий этого бренного мира. Ту силу, что столетиями копила и хранила истинная церковь, чеканя нам образцы богослужения и устав достойного бытия.

Патрик Батлер яростно строчил в своем блокноте. Леди Люси показалось, что епископа Мортона влечет путь мученика, автора найденных в крипте записей. Энн Герберт была почти уверена, что новое соборное начальство будет ходатайствовать перед Римским Папой о канонизации монаха.

— Возблагодарим же этот день Воскресения Христа Спасителя. Возблагодарим день воскрешения нашего тысячелетнего храма. Возблагодарим за пример стойкости и высоты духа безымянного монаха из Комптона. И со всеми нашими грехами, слабостями, заблуждениями положимся на милость Господа.

Епископ помолчал.

— В завершение мне хотелось бы посвятить несколько слов одному из величайших католиков минувшего столетия. Джон Генри Ньюмен, крещенный и воспитанный в лоне англиканства, принял сан англиканского священника. Однако, возглавив Оксфордское движение, молодой богослов выступил с осуждением протестантской реформы. А незадолго до личного перехода в католичество Ньюмен написал замечательное эссе. К этому времени он уже сделал выбор. Выбор между уютным миром академического Оксфорда — с дружеским кругом коллег, красотой тихих двориков, покоем великолепных библиотечных залов, вечерним стаканом вина за столом под портретами прославленных ученых — и совершенно иным, фактически незнакомым ему, неизвестным миром католической церкви. Почему? Ответ будущий кардинал высказал в словах, написанных им семьдесят лет назад в Литлморе, крохотном приходе близ Оксфорда. Эти слова зовут нас выбрать подлинную веру, пока еще есть шанс, пока мы не утратили его навеки. Ибо, как написал Ньюмен: «Коротки сроки, а вечность навеки».

Епископ склонил голову. Собор объяла тишина. Ни шороха, ни малейшего движения, никто не кашлянул, не шаркнул затекшей ногой. Все замерли. Многие, закрыв глаза, погрузились в безмолвную молитву. Быть может, дух самого Джона Генри Ньюмена сошел с небес, дабы благословить истинно верующих. Затем епископ Мортон медленно поднял глаза, вздохнул и начал спускаться с кафедры. Вновь встал и запел хор. И вдруг сквозь голоса певчих пробился едва различимый глухой стук скачущих копыт. Патрик привстал, готовый бежать, но Энн крепко взяла его за локоть.

— Не спеши, — шепнула она. — Никогда в жизни не увидишь ничего подобного. Это как уйти с «Гамлета», не досмотрев последний акт.

Патрик неохотно уселся. Месса продолжалась. Дать в экстренном спецвыпуске газеты крупной шапкой «Коротки сроки, а вечность навеки» на одной полосе или же протянуть по развороту через обе страницы?

Под самый конец богослужения старший инспектор Йейтс и пятеро его офицеров тихонько двинулись вдоль галереи. Старший инспектор не отрывал взгляд от алтарной части собора. Хор уже пел финальное:

«Et qui, expletis passionis dominicae diebus…»

«Оплакал ты Христовы муки, ныне же радость Воскресения Его, так веселись, ликуй отрадою, коя на веки вечные!»

Месса закончилась. Духовенство чинно, неспешно сошло с хоров. И глядевший во все глаза Патрик увидел, что полиция направила священников к дверям, только не главным, перед площадью, а боковым, выводящим к Залу капитула и далее к Певческим палатам. Терпение журналиста иссякло: пулей выскочив из собора, он понесся в обход, чтобы не пропустить выхода клириков.

Едва священники показались на уличных ступенях, их окружили восемь спешившихся кавалеристов. Полковник Хилер и старший инспектор Йейтс проводили все пастырское братство в Зал капитула. Наблюдавшему вблизи Пауэрскорту подумалось о том, что со времен упраздненного аббатства в этом здании не собиралась столь многочисленная духовная ассамблея. Когда служители церкви расселись, к ним обратился выступивший вперед и ставший бок о бок с полковником Хилером шеф комптонской полиции:

— Лорд-епископ, декан, архидиакон, члены капитула и почтенные гости, — тут главный констебль слегка поклонился гневно хмурившемуся в углу епископу из Рима. — Объявляю, что все вы задержаны как преступившие законы графства, а именно: статью утвержденного в царствование Елизаветы I «Акта об обязательном единообразии публичных молитв и церковных обрядов»[66]…

Лишь пару дней спустя, пируя с покидавшей Комптон кавалерией, Пауэрскорт вспомнил, что этот парламентский акт приводится на первых страницах официального «Сборника молитв», врученного им шефу полиции за полчаса до окончания мессы.

— Согласно упомянутому акту, — разъяснял начальник полиции так уверенно, будто давно знал наизусть цитируемый текст, — на территории англиканских церквей или соборов любое богослужение кроме перечисленных в утвержденном «Сборнике молитв» является незаконным. Совершая деяние, вы были осведомлены, что католическая месса в указанном сборнике не значится. Меру вашей вины определит суд, руководствуясь параграфами вышеуказанного акта, действующего как юридическая норма на основании согласия гражданских и церковных властей. До суда вам предписано находиться под домашним арестом. Возбраняется покидать жилища без специального разрешения. Покидать пределы Комптона категорически запрещено. Собор до особого распоряжения будет закрыт.

Священников под охраной полиции и кавалерии уводили, и Пауэрскорт смотрел вслед удаляющейся фигуре декана, когда к детективу подбежал Патрик Батлер.

— Отличная работа, лорд! Вовремя вы с Джонни Фицджеральдом привели подкрепление!

— «Отличная», Патрик? «Отличная работа»? Разве я смог предотвратить то, что произошло сегодня? Да и другой мой провал налицо.

— О чем вы, лорд?

— О том, дорогой Патрик, что пастыри-то под арестом, а я по-прежнему ищу убийцу.

25

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт прохаживался возле коттеджа Энн Герберт. Внутри домика шеф полиции беседовал с каноником Гиллом, прибывшим из собора соседнего Эксетера на юбилейное торжество и воочию наблюдавшим драму бурных утренних событий. Бригада старшего инспектора Иейтса, усиленная частью отряда полковника Хилера, обеспечивала посадку спешно отбывавших паломников на поезда. Патрик Батлер умчался в редакцию, чтобы под свежим впечатлением расшифровать и обработать свои беглые записи. Сидевшие на кухне у Энн леди Люси и Джонни Фицджеральд обсуждали с хозяйкой дома выразительную проповедь комптонского епископа.

Пауэрскорт же думал об убийце. Вновь мысленно перебирал все его преступления, начиная с того, ради которого был вызван в Комптон. Зарезанного в своей постели соборного канцлера и баснословного богача Джона Юстаса. Задушенного и сожженного на вертеле в очаге Певческой столовой бедного хориста Артура Рада. Распотрошенного, с раскиданными по всему графству останками, бойкого молодого певчего Эдварда Гиллеспи… Так кто этот палач? Искуснейший организатор, хваткий и деловитый декан? Давний адепт католицизма, еженедельно служивший в дальней усадьбе тайные мессы, архидиакон? Епископ, столь уверенно и вдохновенно выступавший нынче в новой роли? Деканский слуга, хмурый молчаливый великан, которому вполне по силам было обрушить груду массивных каменных плит со строительных лесов в соборе? Архидиаконский компаньон-итальянец, член секретнейшей «Civitas Dei» патер Барбери? Кто-то из них. Пятеро. Пять, словно «пять ран Христовых». Внезапно осенила идея. Очень рискованно, очень опасно и грозит новым убийством в Комптоне, но только этой дерзостью можно продвинуть и наконец решить загадочное дело. Пауэрскорт кинулся в дом, чтобы срочно переговорить с гостем из Эксетера, каноником Гиллом. Как напомнила утром проповедь на мессе, «коротки сроки».

Они шли по дорожке к арке главного портала. Статуи фронтона сверху взирали на суетных грешников из своих ниш, из ньюменовской «вечной вечности». Пауэрскорт объяснил суть замысла. В мягких карих глазах на чисто выбритом лице молодого, чуть старше тридцати, каноника Гилла светилась прежняя невозмутимость.

— Думаю, это выполнимо, — произнес он. — Действие, разумеется, будет условным, но, надо надеяться, даст ожидаемый результат. Только понадобится второй англиканский священник. Впрочем, его нетрудно найти в ближайших приходах.

— Должен вновь подчеркнуть, — сказал Пауэрскорт, — это может быть чрезвычайно опасным. Малейшая наша неосторожность грозит стать для кого-то из участников фатальной.

Каноник улыбнулся:

— Я понимаю, лорд Пауэрскорт. Однако наша профессия учит спокойно относиться к таким вещам.

— Простите нескромный вопрос, каноник: вы женаты, у вас есть дети? Сознаете ли вы, что они могут остаться без мужа и отца?

— Полагаю, лорд Пауэрскорт, у вас также есть и жена, и дети. Давайте-ка согласуем наш план с начальником полиции.

Поглядев на вернувшегося друга, Джонни Фицджеральд лукаво прищурился:

— Сдается мне, Фрэнсис, что вы, прогуливаясь, обсуждали отнюдь не богословские аспекты Реформации. Наверняка плели коварную интригу.

— Тебя, Джонни, не проведешь, — рассмеялся Пауэрскорт. — Друзья, — обратился он к Люси, Энн, Джонни, шефу полиции и канонику Гиллу. — Позвольте изложить вам схему действий, которые, быть может, распутают клубок комптонских преступлений.

Убрав валявшегося в кресле одноногого плюшевого медвежонка, сокровище и жертву младшего сынишки Энн, детектив сел.

— События последних дней заставили задуматься и поволноваться. Но я сюда явился не для участия в религиозных войнах, а расследовать преступления. И сейчас прошу вас критически выслушать некую вызревшую у меня гипотезу. — Пауэрскорт, на секунду замолчав, глотнул чая. — Предположим, таинственный убийца обеспечивал беспрепятственное проведение сегодняшнего комптонского торжества. Три его жертвы погибли, встав на пути к триумфу попранного здесь когда-то католичества. Признаюсь вам, всю Страстную неделю меня необычайно беспокоила угроза устранения еще каких-либо людей, мешающих осуществлению заговора…

Леди Люси смотрела на нервно сплетавшиеся и расплетавшиеся пальцы мужа. Главный констебль не отрывал глаз от лица Пауэрскорта. Джонни наблюдал за каноником Гиллом, чей задумчивый взгляд время от времени скользил по страницам с пунктами примечаний об обрядах в его маленьком и весьма истрепанном «Сборнике молитв».

— Теперь же, надо полагать, убийца может почивать на лаврах. Миссия его успешно завершена. Он сделал свое дело. Но что произойдет, если внезапно собор вновь вернут в лоно прежней конфессии?

— Что вы задумали, Пауэрскорт? — вскинул брови шеф полиции.

— План прост. Мы поставим капкан на этого дикого зверя. Устроим в самом ближайшем будущем — например, завтра — богослужение, вновь освящающее собор как храм англиканский. Убийца, без сомнения, попытается остановить это, здраво (если понятие «здраво» применимо к его рассудку) рассудив, что все его безумная активность была напрасна.

— Но как? — опять вступил шеф комптонской полиции. — Как он узнает, как сможет что-либо предпринять, если наверняка находится среди сидящих под арестом?

Джонни понял, что Пауэрскорт намерен повторить маневр, опробованный ими в давнем деле с серией покушений на вице-короля Индии.

— По-моему, Фрэнсис хочет, чтобы охранники неосторожно обмолвились насчет церковной отмены католичества и часа, когда состоится мероприятие. Слух мигом пронесется по всем обиталищам арестантов, и птичка вылетит.

Пауэрскорт улыбнулся:

— Абсолютно верно, Джонни. Затем, в определенный момент ваши люди, главный констебль, устроят небольшую передышку на своей тяжкой караульной службе, позволив убийце (или убийцам) сбежать из-под стражи. Мы с Джонни спрячемся в соборе. Минут через пятнадцать после начала богослужения полиция и кавалеристы полковника Хилера перекроют все выходы. Мы выманим убийцу и схватим его. И тогда, будем надеяться, этому жуткому делу все же придет конец.

Идею шеф полиции прекрасно уловил, но лицо его выразило боязливое сомнение.

— А это можно? — обратился он к канонику Гиллу. — Я имею в виду: обратно переосвятить собор?

Каноник Гилл закрыл свой «Сборник молитв». Заговорил он тихо, позволяя слышать звонкие крики бегающих во дворе детей.

— С одной стороны, я, по правде говоря, не знаю, какова ритуальная процедура в подобных обстоятельствах. Но, думаю, это не важно. Мне лишь потребуется ассистент, еще один англиканский священник. Вдвоем мы сможем изобразить некую церемонию, не безупречную формально, но достаточно убедительную для преступника. Опираясь на текст «Акта о единообразии», упомянутого вами, главный констебль, при сегодняшнем аресте, мы торжественно огласим все его тридцать девять статей. Прозвучит, я уверен, весьма внушительно.

— Но вдруг убийца поймет, что обряд фиктивный? — впервые на этом собрании подала голос леди Люси. — Вдруг он, столько лет проводивший в кафедральном соборе образцовые англиканские службы, увидит, что обряд не по форме, а стало быть, недействительный, и собор остается католическим?

— Предположение вполне уместное, леди Пауэрскорт, — слегка поклонился собеседнице каноник Гилл, — однако вряд ли будет нечто в таком роде. Этот сидящий сейчас под домашним арестом джентльмен превосходно изучил церемонию превращения англиканского храма в католический, но не думаю, что его когда-либо интересовал ритуал обратной смены конфессиональной принадлежности собора. Можно всю жизнь быть англиканским священником, стать самим архиепископом Кентерберийским и даже не представлять подобного обряда. Надобность в нем с приходом Реформации отпала.

Пауэрскорт повернулся к шефу полиции:

— Вам решать, главный констебль. Вам и полковнику Хилеру.

— Очень опасно, Пауэрскорт?

— Не скрою, опасность велика. Мы берем на себя ответственность выпустить убийцу, который, скорее всего, попытается расправиться с теми, кто будет вести службу у алтаря. Я уже обсудил этот аспект с каноником Гиллом. Он готов действовать.

Начальник полиции отвернулся к окну. Во дворе два кавалериста расхаживали взад-вперед на центральном посту напротив Декан-хауса.

— Будь оно проклято! Ладно, Пауэрскорт, — решился шеф полиции. — Рискнем. Эти убийства держат в постоянном напряжении жителей Комптона и деморализуют моих полисменов. Когда вы собираетесь начать спектакль?

— Завтра, — ответил Пауэрскорт. — И моя интуиция подсказывает, что обряд возвращения соборов в лоно англиканства должен начинаться ровно в одиннадцать утра.

Городок Комптон осветило утреннее солнце пасхального понедельника. На газонах собора травяную зелень усеяли звездочки нарциссов. Фруктовые деревья соборных садов и садиков покрылись бело-розовым цветением. Ровно в одиннадцать утра к арке главного портала приблизилась чрезвычайно скромная процессия из четырех человек в белых стихарях. Впереди шли каноник Гилл с Ричардом Хупером, молоденьким помощником викария из деревенского прихода Фрэнсхем, за ними еще двое. В сыроватом воздухе храма продолжал витать слабый парфюмерный душок ладана. Сотни сверкавших вчера свечей превратились в огарки, закапавшие воском тела надгробных каменных изваяний. Стулья внизу стояли так, как их оставила молившаяся на пасхальной мессе паства. Хоры были пусты. Подведя процессию к покрытому белой скатертью столу с двумя серебряными канделябрами, приготовленному на скрещении центрального нефа с трансептом, каноник Гилл начал читать молитву, что предназначалась на этот день церковным календарем:

— «Господи Всемогущий, явленный в Сыне Твоем, Иисусе Христе, смерть одолевшем и нам отворившем врата жизни вечной…»

Один из той пары, что шла сзади, встал у стола лицом к алтарю и пустым хорам. Второй, от другой стороны стола, держал в поле зрения пространство до главного входа, не забывая водить глазами по окнам и галереям. Дозорных отличала превосходная выправка.

Дочитав молитву, каноник Гилл перешел к зачитыванию тридцати девяти статей, определявших устав, регламент и сами догматы англиканской церкви. Читал он поочередно с Ричардом Хупером. Двадцать минут двенадцатого Хупер дошел до статьи № 21: «Полномочия Церковных советов». Все наружные двери, все проходы охранялись полисменами старшего инспектора Йейтса и кавалеристами полковника Хилера. Командование полагало, что если убийца решил действовать, то он заранее затаился где-то в храме. Патрик Батлер неотлучно, с блокнотом в руке, находился подле ждавшего во дворе шефа полиции. Леди Люси и Энн наблюдали за происходившим из палисадника перед коттеджем миссис Герберт. Вдоль соборных жилых домов пятнами красных мундиров тянулась цепь кавалерийских стражей.

— Статья № 22: «О чистилище», — объявил каноник Гилл негромким голосом, таявшим в вышине арочных сводов. — «Римско-католическая доктрина с такими ее пунктами, как чистилище, индульгенции, поклонение и экстаз, а также почитание рукотворных образов и мощей, — (глаза стоявшего перед столом дозорного в белом стихаре уловили метнувшуюся по верхней галерее тень), — а также взывание к святым покровителям — все это является пустым и тщетным вымыслом…»

— Ложись! — крикнул Пауэрскорт.

Джонни Фицджеральд в своем белоснежном стихаре кинулся на пол. Каноник Гилл успел пригнуться за долю секунды до того, как сверху грянул выстрел. Пуля, ударив в канделябр, рикошетом отскочила в надгробную капеллу. Снизу, из-за стола, голос каноника продолжал читать: «…тщетным вымыслом, не имеющим никаких оснований в Библии и даже прямо противоречащим слову Священного Писания».

Джонни Фицджеральд выстрелил. С балконной галереи раздался короткий вопль. Сдернув стихарь, Пауэрскорт помчался к маленькой двери, ведущей с галереи на предбашенный ярус. Джонни еще раз выстрелил. Согнувшийся за столом священник начал зачитывать следующую статью: «Об обязанностях руководителей прихода». Пришла очередь Пауэрскорта прикрыть стрельбой бежавшего к нему через неф Джонни. Переводя дыхание возле двери на ярусы, Пауэрскорт пробовал вспомнить, когда в Англии последний раз случалось убийство в храме. Томас Беккет? Резня, пальба у алтарей, где искали защиты и убежища враги яростных протестантских солдат Кромвеля?

Пауэрскорт молча показал наверх. Джонни еле слышно шепнул: «Осторожнее на последних ступеньках, Фрэнсис. Мерзавец в выгодной позиции и, завидев наши макушки, запросто нас прихлопнет». Они еще не знали, кто там, над головой, кто именно из здешних пастырей. Комптонский священник-убийца еще не показал лица. Лестница была винтовой и очень узкой. Плечи терлись о стенной камень. То и дело замирая, они прислушивались к звукам наверху. Снизу доносился голос Ричарда Хупера, перечислявшего параграфы статьи «О процедуре причащения». Похоже, дуэт протестантов не собирался останавливаться — несмотря ни на что.

Последний лестничный виток перед площадкой с окном, откуда падал свет. Привстав на цыпочки и высоко вытянув руку с револьвером, Пауэрскорт трижды выстрелил в разные стороны. Снова резкий болезненный крик. Ступившие на площадку яруса Пауэрскорт и Джонни Фицджеральд увидели человека в черном плаще с капюшоном, который, прислонясь к арке, целился в англиканских священников внизу, но, заметив своих гонителей, торопливо захромал к двери в основании башни. Он оглянулся на ходу — декан! По следам его заблестела яркая кровавая капель. Из-за захлопнутой башенной двери послышался рыдающий молящий голос:

«Славься Дева Мария благодатная, благословенна ты меж женами, благословен Иисус, плод чрева твоего…»

Снизу протестантским ответом несся абзац статьи № 28: «Совершаемое при символическом обряде причастия претворение хлеба и вина в плоть тела и крови Христовой не подтверждается Святым Писанием…»

«Молись за нас!» — стонал из башни голос раненого католика.

«…и ясно, многократно отвергается в Библии гневным обличением подобных языческих суеверий», — резюмировал снизу голос протестанта.

«Молись за нас и в час кончины нашей, Аминь».

— Декан! — крикнул Пауэрскорт. — Серьезное ранение? Выходите, врач позаботится о вас.

— Нет, я живым не дамся! — рыдая, выкрикнул декан.

— Все три убийства совершили вы? — продолжал диалог Пауэрскорт, пока Джонни крался к дверям, готовясь ринуться внутрь.

— Конечно! Я убрал тех, кто мог навредить и помешать. Они же ничего не слушали, никаких доводов!

Резким и неожиданным толчком распахнув дверь, декан два раза выстрелил. Одна пуля задела предплечье Пауэрскорта, другая угодила в ногу Джонни.

Застучали шаги наверх внутри башни. Пауэрскорт, не целясь, возмущенно выстрелил вслед убегавшему.

Джонни мрачно осматривал свою рану. Теперь и протестантская кровь оросила плиты Комптонского собора.

— Черт подери! — сорвав стихарь, Джонни стал бинтовать им раненую ногу. — Все равно догоню, возьму мерзавца! Бог ведь за нас, а, Фрэнсис? Как у тебя с рукой?

— С рукой нормально, просто-напросто царапина. А насчет Бога, Джонни, я не уверен. Подождешь немного здесь?

— К дьяволу! — морщась, сквозь зубы бросил Джонни. — Не желаю я выбывать на последних минутах матча. Как-нибудь доползу.

И он упрямо двинулся к лестнице. Пауэрскорт озабоченно глянул вверх.

— Над нами последняя часть здания, — сказал он, — выше только шпиль.

Издалека снизу продолжало доноситься чтение, но оглашалась уже статья № 39. Пауэрскорт уловил что-то об отмене безбрачия для епископов, священников и дьяконов. Ясно, вот-вот закончат. Из открытой двери в башню дохнуло свежим воздухом. Пауэрскорт начал взбираться по деревянным ступенькам. Сверху слышались приглушенные стенания, однако верхняя площадка башни была пуста. В дверном проеме сверкнуло голубое небо комптонского пасхального понедельника. Позади скрипнула лестница, которую, чертыхаясь на каждой ступеньке, одолевал Джонни Фицджеральд.

— Декан! — крикнул Пауэрскорт в распахнутую навстречу небесам дверь на башенную крышу. Трудно было угадать, что сейчас предпримет этот странный священник: то ли бросится вниз с карниза, то ли станет карабкаться на шпиль, цепляясь за штыри и скобы на его гранях. Во всяком случае, стрелять, едва удерживаясь на такой высоте, он вряд ли сумеет. Пауэрскорт высунулся наружу: — Декан! Зачем вы это сделали?

— Я годами готовил светлый вчерашний день! Лучший день моей жизни!

Серый выветренный камень покрылся кровавыми пятнами. Сам декан был уже футах в двадцати над головой Пауэрскорта и продолжал упорно лезть вверх. Из его огромной раны в боку ручьем хлестала кровь.

— Я оставил для вас письмо, Пауэрскорт. На случай, если меня покинет удача.

Говоря это, декан повернулся к детективу, его лицо из бледного стало пепельно-землистым. Внизу, во дворе сновали люди; мундиры сбежавшихся, глазевших на соборный шпиль солдат виделись россыпью алых бусин.

— Спускайтесь, ради Бога! Да спускайтесь же, декан! — закричал Пауэрскорт. — Вы еще можете вернуться так же, как поднялись! Или, хотите, я вам брошу веревку, подстрахую вас?

— Кончай смешить, Фрэнсис, ну ей-богу! — Появившийся на площадке Джонни измученно привалился к стене. — Слыхал я насчет доброго самаритянина, но ты уж слишком. Мерзавец весит, как раскормленный кабан. Он нас утянет на веревке, свалимся наверняка. Подумай о Люси и детях.

Пауэрскорт, вновь кинув взгляд на обнаруженный у двери свернутый канат, не взял его, но, вскинув лицо, еще громче крикнул:

— Спускайтесь обратно! Обратно, декан! Разобьетесь!

Карабкаясь все медленней, декан уже добрался до середины шпиля. Пауэрскорт вспомнил об установленной на самой вершине статуе Девы Марии, осеняющей путь вознесения Христа. Со шпиля зазвучали слова молитвы:

«Anima Christi, sanctifica me»… «Душа Христова да благословит меня…»

Послышался топот приближавшихся снизу к башне шагов.

«Тело Христово да станет спасением моим…»

Держась за дверную раму и высунувшись как можно дальше, Пауэрскорт прокричал в небо:

— Вернитесь назад! Вернитесь!

«Кровь и вода, истекшие из смертной раны меж ребер Христовых, да наполнят вены мои и станут очищением моим…»

Гудевшие со дна голоса каноника Гилла и Ричарда Хупера смолкли.

«Муки Христовы, да станут они утешением моим. Услышь меня, Иисусе милостивый!»

Странное дело: памятуя все страшные преступления декана, Пауэрскорт все же надеялся, что тот благополучно завершит свое опасное восхождение. При этом инстинкт сыщика побудил выяснить важнейший вопрос.

— Декан! — крикнул Пауэрскорт, сознавая, как нелепо звучат вопросы умирающему, который, вися в сотнях футах высоко над землей, истекая кровью, ползет к венчающей огромный шпиль статуе Богородицы. — Скажите, вы все это делали один?

— Один! — не криком, а скорее стоном прозвучал ответ декана. Молитва его продолжалась:

«В ранах Твоих укроюсь я. Никому не отринуть меня от Спасителя…»

Запыхавшийся старший инспектор Йейтс огорченно и озабоченно склонился, пытаясь помочь раненому Джонни. Один из прибывших полисменов хотел было через проем полезть на шпиль, но Пауэрскорт не допустил этого.

«Храни меня, когда иссякнут во мне силы жизни. Допусти меня к высям Твоим горним…»

До вершины шпиля декану оставалось совсем немного, когда, видимо, ему отказала нога. Он бессильно повис, но в последний момент сумел все-таки подтянуться и взобраться на постамент. Декан обвил рукой статую Богоматери.

«Со всеми святыми воспеть, восславить любовь Твою. Нет конца жизни вечной, аминь!»

Далее все произошло как-то почти одновременно. Иссеченное ветрами, подточенное веками изваяние оказалось слишком хрупкой опорой для прильнувшего к ней плотного человеческого тела. Статуя покачнулась и стала медленно клониться, а затем, расколовшись еще на крыше, обломками рухнула вниз. Мгновение человек словно парил над шпилем, и тут же, оторвавшись от устремленной в небо каменной стрелы, перекатился через парапет башни, прогрохотав по кровле и, вслед за обломками Пресвятой Девы, с жутким хрустом раздавленных костей упал шагах в двадцати от начальника полиции. Амброз Корнуоллис Талбот, декан Комптонского собора, был мертв. Молись за нас и в час кончины нашей, аминь.

Два дюжих полисмена, подхватив под плечи Джонни Фицджеральда, начали спускаться с ним вниз. Пауэрскорт быстро сбежал по лестницам. Посвященный Деве Марии собор опустел. Каноник Гилл и Ричард Хупер ушли. Останки декана лежали на месте падения, прикрытые синим полицейским плащом. Заранее вызванный доктор Вильямс уже провел беглый осмотр.

— Мертв, разумеется, — сказал он Пауэрскорту и шефу полиции. — Дай Бог, чтоб это был последний.

— Он последний, — тихо промолвил Пауэрскорт, угрюмо глядя на синий плащ, укрывший разбитое тело декана. — На этом все.

Письмо декана занимало три страницы. Пауэрскорт нашел адресованный себе конверт на столе в кабинете автора письма. Ровным красивым почерком Амброз Корнуоллис Талбот писал о своем разочаровании в англиканской церкви — глубоком разочаровании, постепенно перешедшем в ненависть. Он говорил о церкви, которая отказалась от религии ради комфорта, от постижения трудных истин Христовой веры ради барской жизни ложных блюстителей веры подле Домов Господних. Об этих, носящих наименования храмов, холодных учреждениях, что недаром так редки в больших городах, где должны служить опорой и прибежищем для тысяч обездоленных, зато повсюду в тихих и уютных, приятных для проживания бездушных пастырей сельских уголках. Он говорил об англиканской церкви, сводящей все к предельно убогим обрядам, с общим бормотанием пронумерованных, расписанных по нотам молитв из сборника Томаса Кранмера[67] и ласкающей слух старинной хоральной музыкой. Но церковь не для меломанов и любителей старинной словесности. Церковь призвана смотреть в лицо проблемам Божьего люда и ежедневно находить живое, самое необходимое сегодня евангельское слово. Декан рассказывал о собственном опыте приобщения к Господу жителей трущобного района лондонских доков, когда его вера настолько пошатнулась и личный душевный кризис достиг такой степени, что ему предписали санаторный покой в тишайшем Комптоне. Девять лет назад, по примеру епископа Мортона он принял католичество. И когда у епископа, глубочайшего знатока истории религии, явилась мысль приурочить к тысячелетнему юбилею собора возвращение древнему храму исконного исповедания, он, декан, простой труженик во славу веры Иисусовой, взялся это организовать. Осторожно и тайно вербовались новообращенные. Переговоры с Римом были поручены архидиакону (из уважения к его страстному католичеству пришлось пойти на страшный риск, позволив ему регулярно ездить в часовню Мэлбери-Клинтон на мессы — без этого утешения он просто не мог существовать). Семь лет назад все три руководителя Комптонского собора стали членами «Civitas Dei». Относительно двух внезапно исчезнувших в прошлом году певчих в письме пояснялось: после того, как они узнали про тайные архидиаконские мессы, декан снабдил их полугодовым жалованьем и отправил в Канаду.

Пауэрскорту очень хотелось бы получить более подробную информацию о загадочной «Civitas Dei», но, разумеется, откровенности от ее секретного агента ждать не приходилось.

Декан писал и про то, сколь ничтожно значение отдельных смертных жизней в сравнении со славой и громадным резонансом такого события, как восстановление праведной веры в знаменитом храме, отнятом Реформацией. Неустанно молясь о том, чтобы пасхальный юбилей прогремел набатом, триумфальным зовом к массовому возвращению британцев к престолу святой апостольской католической церкви, он почел своим долгом устранять всех, мешавших исполнению плана, и действовал тут абсолютно самостоятельно, на свой страх и риск.

Джон Юстас передумал и отказался съездить в Ватикан для принятия католического сана. Артур Рад чересчур активно стал высказывать свои сомнения в дневниках, сгоревших вместе с ним. Эдвард Гиллеспи предлагал товарищам пойти к Пауэрскорту, рассказать о готовящемся заговоре. И эти смерти, пояснял декан, должны были стать эхом комптонских казней при ликвидации монастыря, мемориалом героям-католикам, погибшим за настоящую религию. Правда, напоминал автор письма, как современник иной, более мягкой эпохи, он все-таки милосердно умерщвлял своих жертв перед сожжением или расчленением. И он ни о чем не жалеет, будучи слугой высочайшей Истины, учеником великих учителей и скромным исполнителем величайшей задачи.

Завершалось послание цитатой. Многие годы, писал автор письма Пауэрскорту, его вдохновляли слова Томаса Бабингтона Маколея[68]: «У католической церкви все еще есть силы посылать в самые отдаленные края земли миссионеров столь же фанатичных, как те, что когда-то приплыли от Римского Папы в Кент с архиепископом Августином, у нее еще есть отвага гордо стоять перед враждебными владыками, как она стояла когда-то перед Атиллой. Эта церковь была величава и могуча намного раньше, чем саксы высадились в Британии или франки перешли Рейн; она неколебимо стояла, когда в Антиохии цвело античное красноречие, а в храмах Мекки еще поклонялись идолам. И она будет по-прежнему могуча, когда какой-нибудь приезжий из Новой Зеландии, посетив заброшенный край, взберется на развалины Лондонского моста, чтобы зарисовать в альбом ветхие и замшевшие руины собора Святого Павла»[69].

Пауэрскорт дважды перечел письмо. Затем сложил и спрятал во внутренний карман на груди. Страстный монолог письма наполнил печалью: жизнь декана закончилась так страшно! Однако вспомнились родные и друзья Джона Юстаса, Артура Рада, Эдварда Гиллеспи, каковы были их скорбь, их гнев, их возмущение палачом, считавшим себя вправе лишать жизни людей, приговаривая их близких к бесконечному плачу об усопших. Нет, не только фанатиком, безумным и бескорыстным, был этот человек. Он действовал коварно, подло. Многих, очень многих прихожан успел предать декан, тайно принявший католичество, но продолжавший крестить, венчать и отпевать тех, кто искренне верил протестантскому пастырю, благословляющему верных протестантов.

Два дня спустя Пауэрскорт и леди Люси прогуливались по соборному двору. Солнце сияло, но дул холодный ветер. Хотелось на прощание послушать церковную вечерню. Правда, супруги Пауэрскорт поклялись через месяц приехать снова, на свадьбу Патрика и Энн, иначе главный редактор грозил разоблачить клятвопреступников в передовице «Графтон Меркюри».

Быстро шедший на поправку Джонни Фицджеральд сейчас в гостиной Энн Герберт изумлял ее восхищенных сынишек рассказами о четырехглазом великане, живущем в пещерах Пенджаба, и шестиногой лошади, быстрее ветра носящейся по диким степям Южной Африки. Руководство Комптонским собором было временно возложено на епископа из Эксетера. Римский епископ со своей командой, препровожденный полицейскими до самого борта парохода в Дувре, отбыл в Вечный город. Епископ Мортон и прочие переменившие веру члены капитула рассеялись по католическим храмам Англии и Уэльса. Шеф местной полиции направил вышестоящим юридическим органам Его Величества рапорт о странном происшествии в Комптоне. Патрик Батлер, едва ли не с первого взгляда на костер в канун пасхальной мессы, разрабатывал соответственный грандиозный спецвыпуск своей газеты. Пауэрскорт, как обещал, еще раз написал Августе Комптон, поведав о характере убийства ее брата, о том, что дело передано в суд и процесс, вероятно, будет открытым. Он также передал ей мнение комптонского поверенного Оливера Дрейка, сказавшего, что разбирательство по завещаниям вряд ли закончится раньше Рождества (а про себя полагавшего, что оно не закончится и к следующей Пасхе).

«Воссияй во тьме, Господи всемилостивый…»

Службу вели каноник Гилл и Ричард Хупер, но без певчих. Хор нынче отсутствовал.

«…приди и защити нас от зла, от всякой пагубы ночной…»

Не пропускавшие ни одной службы две престарелые дамы были на своих местах. Пауэрскорт посмотрел на леди Люси, полностью оправившуюся после испытаний в склепе подземной часовни. Сегодня вечером, после ужина в Ферфилд-парке, он собирался предложить ей вояж в бесконечно далекий от Комптона Санкт-Петербург. А завтра утром они поедут домой в Лондон.

Ричард Хупер читал «Nunc Dimittis»[70]. «Дай нам, Господи, смиренно обрести мир и покой согласно святому завету…» — взывал высокий юношеский тенор среди резных деревянных ангелов.

Пауэрскорта снова заворожили старинные имена на спинках скамей: Фордингтон, Райслингтон, Грантхем Северный, Алтон Южный, Йетминстер-второй…

«Благословит, навеки сохранит душу твою Господь, — обещал мягкий голос заканчивающего молитву каноника Гилла, — осенит сияющим светом благодати и даст покой».

Хэрстборн, Бэрбедж, Алтарный Брат Меньшой, Нетсербери Мирской, Шиптон Духовный…

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь».

Словно послание из глубины веков, увиделись Пауэрскорту таблички в память о старинных радетелях храма. Биминстер-второй, Лайм, Хэлсток, Вилсфорд, Вудфорд…

Имена, коим тоже жизнь на веки вечные.

Барон Уинтерборн, Гилленгхем-младший, Чардсток, Тейнтон Правящий, Гранит Апостольский.

Переводчик выражает искреннюю дружескую признательность мистеру Кеннету Джону Маккиннесу за его терпеливые разъяснения относительно крикета, флота, старинной поэзии, разнообразия исповеданий и прочего.

Примечания

1

Имеется в виду крупнейшая судостроительная верфь стоящего на реке Клайд шотландского города Глазго.

2

Бытие, 1, 2.

3

Речь идет об Англо-бурской войне 1899–1902 гг.; буры — голландские поселенцы в Южной Африке.

4

Стоит отметить, что заупокойные молитвы отвергаются, а характерное для католиков горячее почитание Богоматери и Непорочного зачатия чрезвычайно холодно воспринимается более рациональным англиканством. Так что англиканец Маккена, разволновавшись, демонстрирует некий «стихийный» католицизм.

5

Каноник — член капитула, коллегии духовных лиц, состоящих при епископе и его кафедре; канцлер в соборе — секретарь капитула и архивариус.

6

Из старинной шотландской баллады, повествующей, в частности, о гибели корабля, который спешил к тем же берегам, куда торопятся вернуться Пауэрскорт и Фицджеральд.

7

В крикете, игре, похожей на русскую лапту, игроки бросают мяч рукой, а отбивают битой; подачи боумера (игрока, бросающего мяч) принимает бэтсмен (отбивающий).

8

Правление королевы Виктории длилось почти шестьдесят четыре года: с 1837 по 1901 год.

9

Джон Генри Ньюмен (1801–1890) — церковный деятель, богослов, публицист. Лидер «Оксфордского движения» богословов, настаивавших на католической сущности англиканства (по сути, на объединении с Римом) и выступавших против вмешательства государства в дела религии. В 1845 году перешел из англиканства в католичество, с 1879-го кардинал.

10

Генри Пёрселл (ок. 1659–1695) — выдающийся английский композитор.

11

Рединг — последний крупный город на пути из Западной Англии в Лондон.

12

Джонни смущает сходство французских слов couvent (монастырь) и convent (конвент), к тому же он путает революционных якобинцев с монахами обители Святого Якова.

13

Мамона — в христианских церковных текстах идол, олицетворяющий сребролюбие и стяжательство.

14

Коронер — следователь, производящий дознание в случае насильственной или скоропостижной смерти.

15

Имеются в виду герои библейского поединка юный хрупкий Давид и великан Голиаф.

16

Внутри своей конфессии англиканство имеет три ветви. «Высокое» — аристократично тяготеющее к католической традиции, «низкое» — почти примыкающее к сугубо демократичной протестантской доктрине, «широкое» — стремящееся избежать крайностей и того и другого уклона.

17

«Тебе, Господи» (лат.).

18

Народные английские названия церковных колоколов различной тональности.

19

Флагелланты («бичующиеся») — участники религиозного движения, широко распространенного в Западной Европе XIII–XV вв.

20

Вестминстер и Уайтхолл — соответственно резиденции парламента и правительства в Лондоне.

21

Томас Таллис (ок. 1515–1585) — английский композитор, автор музыки для католических и протестантских литургий.

22

В столпе облачном Господь днем вел за собой народ Израилев, этим же столпом было истреблено войско преследовавших египтян (Исход, 13–14).

23

Селение в Северной Франции, близ которого в 1346 году, во время Столетней войны войска английского короля разгромили французскую армию.

24

Пребендарий — арендатор монастырских земель, плативший церкви деньгами и частью урожая.

25

Библиотека имени Бодлея при Оксфордском университете.

26

Томас Беккет (1118–1170) — канцлер Англии, затем архиепископ Кентерберийский. Сопротивлялся подчинению церкви светской власти и по приказу короля был убит рыцарями на ступенях соборного алтаря.

27

Томас Кромвель (1485–1540) — однофамилец Оливера Кромвеля, занимавший высшие государственные должности при Генрихе VIII и немало способствовавший учреждению реформаторского англиканства, в частности — инициатор упразднения монастырей. Впоследствии, однако, потерял расположение короля, был обвинен в измене и казнен.

28

Яков II (1633–1701) — английский король, пытавшийся восстановить официальное господство католической церкви. В результате переворота был низложен и бежал из страны.

29

Здесь: чтобы другим неповадно было (фр.).

30

Городище древних бриттов, с которым связано множество легенд.

31

Иосиф Аримафейский — согласно Евангелию, праведник из иудейского города Аримафеи, испросивший у Пилата и похоронивший в скале тело распятого Христа.

32

Официальная формула старинного судебного приговора к четвертованию.

33

Фрэнсис Уолсингем(1536–1560) — советник королевы Елизаветы I, боровшийся с католической партией и активно способствовавший изгнанию членов ордена иезуитов из Англии.

34

Утвержденный в 1540 году монашеский орден иезуитов (Societas Jesu — Общество Иисуса) стал главным орудием многовековой борьбы католической церкви с протестантской Реформацией.

35

Имеется в виду Рим как центр католичества и Кентербери, городок с известным собором, как резиденция главы англиканской церкви.

36

Венский конгресс — конгресс 1814–1815 гг., завершивший войны коалиции европейских держав с Наполеоном и определивший новую карту Европы.

37

Джон Донн (1572–1631), английский поэт, автор мистических поэм и жизнерадостной любовной лирики, принял духовный сан.

38

«Всякий дар, ниспосланный нам на столе нашем, благословен Христом во имя Отца и Сына и Святого Духа» (лат.).

39

Кристофер Рен (1632–1723) — крупнейший английский архитектор эпохи классицизма.

40

Намек на сюжет баллады Альфреда Теннисона «Леди из Шалотта».

41

Написанный в 1859 году, основанный на легендах о рыцарях короля бриттов Артура цикл поэм Альфреда Теннисона.

42

Томас Мор (1478–1535) — канцлер Англии при Генрихе VIII. Будучи католиком, отказался дать присягу королю как главе англиканской церкви и был казнен. Канонизирован католической церковью.

43

Место публичных лондонских казней.

44

Праздник в годовщину ареста поджигателя Гая Фокса отмечает провал Порохового заговора в ноябре 1605 года, когда группа католиков, возмущенных репрессиями против своих единоверцев, готовилась взорвать короля и парламент.

45

Уильям Гладстон (1809–1898) — премьер-министр Великобритании, периодически занимавший этот пост в 1860-1890-х гг.

46

Запрещено (нем.).

47

Гражданской войной в Англии называют войну 1642–1646 гг. между Карлом I и парламентом во главе с Оливером Кромвелем.

48

Намек на то, как в 1517 году на дверях храма в Виттенберге Мартин Лютер прикрепил и таким образом обнародовал свои обличения католической церкви, чем положил начало религиозной Реформации.

49

Кибл-колледж в Оксфорде.

50

Ламбетский дворец — лондонская резиденция архиепископа Кентерберийского.

51

Джон Китс (1795–1821), английский поэт-романтик, умер в Риме от чахотки.

52

Прах Перси Биши Шелли (1792–1822), английского поэта-романтика, похоронен на римском протестантском кладбище.

53

Томас Уолси (ок.1473–1530) — кардинал и архиепископ, предшественник Томаса Мора на посту государственного канцлера при Генрихе VIII. Перед смертью впал в немилость и был обвинен в государственной измене.

54

Катары (другое название — альбигойцы) — одно из направлений широкого еретического движения в Западной Европе XII–XIII вв. Исповедовали абсолютный дуализм, чтя наряду с Богом добра и Бога зла. Жестоко преследовались католической церковью.

55

Британское министерство иностранных дел.

56

Второй, «алмазный», юбилей, отметивший 60 лет царствования королевы Виктории, праздновался в 1897 году (после первого, «золотого», в честь 50-летия правления в 1887 году).

57

Уильям Гилберт (1836–1911) и Артур Салливан (1842–1900) — либреттист и композитор, соавторы ряда знаменитых комических опер.

58

Слова, произнесенные распятым на кресте Иисусом (Евангелие от Луки, 23, 24).

59

Во время исхода из Египта воды Чермного (Красного) моря расступились перед сынами Израиля и вновь сомкнулись перед войсками фараона (Исход, 14).

60

Образ антихриста в Откровении Иоанна Богослова (13,14).

61

Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь (лат.).

62

Евангелие от Марка, 16, 2–6.

63

«Господь с вами!», формула прощального католического благословения (лат.).

64

Перечислены места крупных боев английских войск с армией Наполеона.

65

Евангелие от Матфея, 16,18.

66

Принятые парламентом в 1571 году так называемые «39 статей», определявшие англиканский символ веры.

67

Томас Кранмер (1489–1556) — архиепископ Кентерберийский, богослов-протестант, составивший обрядовые книги англиканства.

68

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) — английский историк и политический деятель.

69

Центральный (англиканский) собор в Лондоне.

70

Церковная молитва «Ныне отпущаеши» (лат.).

Content

Дикинсон Дэвид Ад в тихой обители

Дэвид Дикинсон Ад в тихой обители

Часть первая Крещение Январь 1901

1

2

3

4

5

6

Часть вторая Сретенье Февраль 1901

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть третья Великий пост Март 1901

15

16

17

18

19

20

Часть четвертая Пасха Апрель 1901

21

22

23

24

25

Примечания