КРОТОВ Антон Викторович

"ОТ -50° ДО +50°"

Автостопом и пешком по России, Азии, Африке

Памир+Афганистан, 2005. Панджшерское ущелье

Зимняя Эвенкия, 2002: центр России

Судан-Эфиопия, 2003: к границам Сомали.

АФГАНИСТАН: ТРИСТА ЛЕТ СПУСТЯ

Предисловие

Впервые в Афганистан мы с дрзяьми-автостопщиками поехали в 2002 году. Перед нашими глазами предстала загадочная «страна А.».

Афганистан оказался настоящей Страной Счастья. Красивые горы, чистые реки, длинные арбузы, хрустящие лепёшки, бородатые мужчины, женщины в чадрах, разбитые дороги и медленные разукрашенные грузовики. Древние кареты и архаические фотоаппараты, верблюжьи караваны, менялы с корзинами и мешками ничего не стоящих местных денег. Продавцы и ремесленники, гончары, сапожники, водители и всадники, пастухи, любопытные дети и удивлённые взрослые, десятками собирающиеся вокруг иностранца. Обломки старой военной техники и минные поля двадцатилетней давности, оставшиеся со времён советско-афганской войны. Подозрительные полицейские и агенты новой власти, задумчивые имамы мечетей, сами мечети и стройные ряды молящихся повсюду — на улицах, базарах и площадях. Пение муэдзинов, бибиканье автомобильных гудков, крики ишаков и шум горных рек, жаркое солнце и пыль пустынь, холодные ветра перевалов и заснеженные вершины — вот он, Афганистан, каким мы застали его в первую нашу поездку.

Вскоре я написал книгу — «Страна А., или Автостопом по Афганистану». Книга имела большой успех, и десятки путешественников поспешили посетить эту страну, чтобы успеть поймать там частичку того исчезающего средневековья, которым эта страна была пропитана. Именно этот дух древности, который законсервировался в Афганистане во времена правления «Талибана», и который активно (при помощи денег, телевизоров и оружия) разгоняют американцы и их ставленники из новой афганской власти.

Прошло три года, и, по сведениям многих, — страна начала изменяться — то ли портиться, то ли становиться более удобной и более современной. Закончилась война, начали строиться дороги, появились большие деньги, прекратилась многолетняя изоляция Афганистана от остального мира. Города Афганистана направились из средневековья сразу в двадцатый (но не в двадцать первый) век, и во многих местах за наших три года проходит триста. Как это происходит, как движется история и изменяется народ под влиянием нового времени и денег — это может увидеть человек, вновь оказавшийся в Афгане с некоторым временным интервалом. Я тоже захотел это сделать и увидеть всё своими глазами.

В отличие от предыдущего путешествия большую часть поездки я провёл в одиночестве. Без напарника лучше узнаёшь и понимаешь окружающий мир, учишь язык, никого не приходится ждать и никого не нужно догонять. Только заключительную часть пути я прошёл вместе со своим старым другом Олегом Моренковым, которого неожиданно для себя встретил в Мазари-Шарифе на почтамте. Другое отличие от прежних поездок — я больше времени прошёл, чем проехал, и намотал около пятисот километров пешком по азиатским горам. Движение «своим ходом», во-первых, было вызвано отсутствием транспорта на самых интересных участках, но главное, что пешее путешествие (особенно в одиночку) становится более познавательным и задумчивым, чем езда на транспорте.

Помимо Афганистана, мне удалось уделить по несколько дней соседним Таджикистану и Киргизии. Впервые в жизни я проехал по высокогорному Памирскому тракту и побывал в таджикских долинах, где гостеприимство не уступает суданскому. Подробности о том, как всё происходило, вы и прочитаете в этой повести.

Начало пути

Многие интересные путешествия автостопом начинаются прямо от порога родного дома, или, в крайнем случае, от Московской кольцевой дороги (МКАД). Но на этот раз я, чтобы не терять время, решил проехать на поездах первую часть маршрута — от Москвы до Миасса и затем до казахской Караганды. Таким образом, начало собственно вольного путешествия перетащилось у меня в Караганду. Здесь я вышел из поезда Кустанай—Караганда утром 11 августа 2005 года. Отсюда, собственно, и начнём.

11 августа, четверг. Водитель-пессимист

Южный выезд из Караганды расточал сотни машин. Очень скоро невдалеке от меня затормозил большой КАМАЗ с прицепом. Но что-то странно он остановился, довольно далеко. Я на всякий случай подошёл. Из кабины уже вышел мрачного вида водитель и обходил вокруг прицепа, появившись мне навстречу.

— И какого хрена тебе здесь надо? — спросил он меня.

Я остановился, ничего не ответил, размышляя, что это за приветствие такое необычное.

— Ну полезай!

Оказалось, что у водителя просто такая манера разговаривать. Вообще это оказался уникальный человек, среди всех, кого я встречал, — он видел мир исключительно в чёрных тонах! Звали его Александр, и было ему пятьдесят с чем-то лет, из которых тридцать пять он провёл за рулём.

— Ага, автостопщик, видел я тут однажды одного автостопщика. Ехал, придурок, добирался из Алматы к себе куда-то в Тюмень. Без денег, без толку без никакого. Вот, говорит, книгу напишу, когда вернусь. Дурак! А ты наверное тоже такой, блин, писатель?

— Удивительно, но я тоже писатель, — отвечал я. (А про себя подумал: вот нахальные автостопщики, начитались моих книжек, теперь все писателями представляются…)

— Вот тоже мне писатели! Хоть чего-нибудь уже написал? Читал я всяких таких писателей, дерьмо они все без исключения. А ты небось тоже читал, Булгакова какого-нибудь. Читал?

— Читал, — сознался я.

— Вот козёл этот Булгаков! Напридумал чёрт знает что, урод, а все другие его читают, писатель хренов! Да и много таких, писателей. А Маяковский! Его читал?

— Читал, — обречённо ответил я.

— Во дурак, козёл, кретин, этот Маяковский, дурья свиная башка! Написал чёрт-те-что (дальше шла критика Маяковского). А художники! Вот козлы! Вот Малевич например, урод, тварь… Нарисовал этот хреновый квадрат, и все дураки ходят смотрят, балдеют от него! — Дальше шла критика художников. — Да ты понимаешь, вообще, что художники, писатели, все, все! Уже все умные мысли до вас сказали тысячу раз, уже всё до вас уже сказано пересказано, и вы или воруете эти чужие мысли, или придумываете свои дурные, вот взять всех этих художников … (перечень художников), писателей … (перечень писателей), певцов этих всех эстрадных (перечень певцов с нехорошими эпитетами).

— Ездишь, тоже мне, мир посмотреть, тоже мне, люди хорошие, придумал тоже мне, дурак! А вот ехать никуда не надо, ты посмотри тот же Казахстан. Люди здесь, казахи эти — звери! Да, ей-Богу, хуже зверей! (дальше приводились различные примеры, подтверждающие зверскую сущность коренного населения). И ни один не остановится, ни один, хоть ты сдохни на трассе! Или вот сейчас, сказали мне привезти муку, есть этот, будь он проклят, попутный груз. И вот я поехал, мне сказали — да, столько-то тонн муки, надо отвезти в Балхаш. (Дальше описывались мучения водителя в попытках получения попутного груза и денег за его перевозку). Ну, звери, ей-Богу, а теперь я с этой хреновой мукой еду, мать-перемать, в Балхаш, будь он проклят! Звери, ой звери! И гаишники у них — звери у нас здесь, хуже некуда. Хуже только в России, и ещё в Киргизии и Узбекистане, там ещё хуже (дальше приводились примеры). Вот, говоришь, дурак, что все люди добрые, а вот сам посуди. Однажды в 1993 году повёз я в Россию арбузы…

Дальше была рассказана длинная трагическая история: Александр повёз арбузы в алтайский город Рубцовск, где у него хотели купить все эти арбузы, но по дешёвке, а он думал продать их подороже, привёз в Барнаул, а там уже всё в арбузах, повёз дальше в Новосибирск — там ещё хуже, повсюду одни арбузы. Вскоре все арбузы у него протухли, небольшие заработанные деньги были украдены, потом к нему привязались гаишники, таможенники и бандиты, а под конец пути в машине на обратном пути обнаружились нечинимые поломки. История была обильно заправлена нехорошими словами.

— И эти президенты, мать их, тоже все козлы! Вот блин наш Баев, Назарбаев (описывались его недостатки). А ваш, как его, Ельцин! Алкаш, блин, по заднице её, английскую королеву, щёлкал! И всё украл! А Горбачёв — вот урод, мерзавец, таких вешать надо на столбах! Всю страну, всё развалил, и вот посмотри (мы ехали по степи) до чего довёл! А Хрущёв! Он, блин, тоже был мастер (недостатков). А Сталина взять, вот народу перестрелял, убийца, палач, из-за него (все проблемы)! — А Пётр Первый! Ты хоть историю читал? Не читал, вот! А этот Пётр… (Недостатки Петра I заняли километров пятнадцать).

…Так мы и ехали до самого Балхаша. За несколько часов Александр обругал и злобно обматерил всех известных ему писателей, всех поэтов, кроме Высоцкого (он один пользовался у водителя почтением), всех художников, всех правителей, кроме Брежнева (этот один, от Рюрика до Назарбаева, оказался достойным вождём), все нации и все сопредельные государства. Несколько раз я подумывал о том, чтобы выйти, но интерес взял верх — интересно было, насколько далеко зайдёт водитель в своём отрицании всего. Наконец прибыли в Балхаш.

В Балхаше нужно было скинуть попутный груз (муку) и ехать дальше в Алма-Ату. Тут все несчастья разом набросились на водителя. Он был с прицепом; мы въехали на узкий базар, там среди продавцов застряли, потом въезжали на узкий двор и застряли прицепом окончательно, засели диагонально-клинообразно в воротах, поцарапали тент у фургона и извергли (устами водителя) десять тысяч нелестных эпитетов в направлении местного населения. Во всём виноваты, конечно, оказались продавцы, черно(лицые) (чурбаны), которые не поторопились раздвинуть свои прилавки с фруктами в миг перед появлением водителя, вот из-за них и застряли… Потом долго выгружалась мука, но оказалось, что ещё часть муки засела в самой фуре (в первом вагоне, вне прицепа). Пришлось въехать в обычный двор между пятиэтажек; водитель оставил пустой прицеп под моей охраной (а не то мерзавцы звери проколют шины и проч.) и поехал без прицепа разгружать остальную муку. Я остался во дворе в окружении местной детворы 10–14 лет.

Год назад я уже был в Балхаше, — тогда, летом 2004, мы с Демидом М. начали свой автостопный путь в Китай из этого города. И теперь мне были уже знакомы этот базар, эти пятиэтажки коричнево-малинового цвета и этот пыльно-металлический запах и вкус воздуха, который порождался местным металлическим комбинатом.

Дети г. Балхаш быстро установили со мной контакт, мы подтягивались на турнике (кто больше), дети узнавали у меня подробности путешествий. Я подарил несколько книг и визиток (вдруг кому-то пригодится). С заходом солнца приехал ещё более злой водитель, присоединил прицеп (вспоминая при этом все свои прежние несчастья), отругал людей-зверей, недостаточно оперативно разгружавших муку.

— Я же предлагал помочь, вместе быстрее бы разгрузили! — напомнил я.

— Ага, ты бы с первого мешка свалился, — мрачно предположил водитель. (Мешки были по 50 кг, но я таскаю рюкзаки с книгами потяжелее.) — А потом ты был бы весь в муке, а мне кабину после тебя мыть!

Как же может человек стать таким законченным пессимистом? Как он может так озлобиться? И ведь уже дошёл до того, что любое событие реально несёт ему неприятности, тент на базаре царапается, фургон застревает, за муку платят меньше положенного, накладные он забывает в Караганде, злые гаишники штрафуют ни за что, а местные жители проявляют злобу и тупость? А над всем этим мрачным бытовым миром парит облако правителей, вождей, писателей, а над ними всеми сидит на троне злобный, маленький и страшный Господь-Бог, насылающий на людей всякие моры, землятресения, войны, болезни и трудности! Да, религия тоже присутствовала в уме водителя-пессимиста, но лишь слегка: всезлой Бог отдал мир этот во власть дьяволу («князю мира сего»), но каких-либо дальнейших выводов из этой идеи он не делал, довольствуясь лишь константацией факта. И все неприятности, живущие в мире, сыпались на водителя как из рога изобилия! (Удивительно, что я никак не испортил и не угнал его машину: исходя из теории всехудости, он, наверное, ожидал, что и я как-нибудь наврежу. Наверное, ждал!)

Как можно вообразить — и сделать! — из своей жизни ад?

Ад — это не место, это состояние, это не где-то и когда-то, это теперь и сейчас! И рай тоже не место, и не где-то когда-то, это тоже здесь и сейчас, и сегодня, и мы сами выбираем, где жить — в раю или в аду, и одно и то же бытие будет для нас — станет для нас — раем или адом, по нашему выбору, только по нашему выбору!

Проехали ещё километров двести, обсуждая зловредность окружающего мира; все мои гипотезы Александр отметал с порога, вплетая в речь нехорошие слова в количестве 30 %. На далёком повороте, на развилке Чу—Алматы, мы расстались. Водитель отправился в ночь на восток, навстречу новым неприятностям и несчастьям; я — на юг, навстречу добрым встречам и удивительным приключениям.

12 августа, пятница. Бишкек—Кара-Балта

Остаток ночи я доспал в пустыне в спальнике: палатку в этот раз я не брал. Рано утром, на рассвете, меня подобрал мужичок, советский немец, ехавший в Бишкек из Германии. До 1992 года он когда-то жил в Киргизии, потом эмигрировал на Запад, но каждый год ездил проведать родных и добирался из Германии в Киргизию всего за четверо суток непрерывной езды. Однако спать ему хотелось сильно.

Машина из Германии была почти новая, поэтому многие гаишники останавливали нас, предлагая тут же (!) за ту или иную цену приобрести его машину. Водитель отказывал им, и тогда огорчённые гаишники собирали с водителя небольшой штраф.

Утром 12 августа я прибыл в город Бишкек. На въезде в Киргизию мне даже не поставили въездного штампа: сказали, такого не имеется. На других въездах в Киргизию также обычно нет штампов и никаких миграционных карточек. Официально тут, как и в России, и в Казахстане, необходима регистрация, но менты здесь менее строгие, чем в соседних странах: сперва поздороваются за руку, поговорят, предложат чая или сигарету, потом невзначай попросят паспорт, и, полистав его, пожелают счастливого пути.

В Бишкеке было сыро, прошёл даже дождь. Зависать надолго не хотелось, но я всё же посвятил полдня осмотру этого города. Из всех столиц СНГ Бишкек был последней столицей, мной пока не посещённой (хотя я уже бывал в Киргизии и даже однажды в 1999 году проехал по объездной Бишкека, направляясь из Алматы на Иссык-Куль). Так что надо было осмотреть этот город, а он как раз прихорашивался: на послезавтра было назначено воцарение нового президента — Бакиева, который пришёл к власти недавно в результате местной «цветочной» революции. Город асфальтировали, поливали (не только дождём) и красили, а одну из центральных площадей огораживали ментами и заборами: именно здесь послезавтра пройдёт инаугурация нового Президента.

В Бишкеке имеется речка, больше похожая на канал; есть много столетних и более древних деревьев, и вообще зелени; небоскрёбов не видно. Основная застройка — этажей в пять-шесть, есть и частный сектор. Планировка города — перпендикулярная, «клетчатая». Русская речь нередко слышится даже из уст коренного населения. Прямо из города видны заснеженные горы, как и в Алма-Ате: они выглядывают из-за рекламных щитов, напоминая, что есть что-то и настоящее.

Из примет нового времени — не только президентские портреты, но и памятник воинам, погибшим при подавлении восстания в Баткенском районе в 1999 г. — это местная маленькая непродолжительная Чечня.

По ценам на еду, транспорт, фотопечать, Интернет и телефонные звонки Бишкек — одна из самых дешёвых мировых столиц! Ловите момент, товарищи, приезжайте. Серьёзную конкуренцию могут составить, пожалуй, лишь Каир и Ашхабад. Впрочем, дешевизна городов имеет свойство прекращаться; после утверждения на должности нового Президента цены, временно придержанные, должны, по идее, вырасти.

Железнодорожный вокзал обилием поездов не радовал. У киргизов есть всего три дальних поезда. Это известный всем Бишкек—Москва, а также Бишкек—Екатеринбург и Бишкек—Новокузнецк. Основное население этих поездов — киргизские труженики, направляющиеся на заработки в Россию, а также челноки. Для них в здании вокзала висело специальное объявление такого содержания:

«Правила исчисления провозной платы за перевозку багажа. При массе багажа до 1000 кг масса округляется до полных 10 кг. При массе багажа свыше 1000 кг масса округляется до ближайших 100 кг. Администрация железной дороги.»

Меня очень порадовали мысли о том, как и кому удастся загрузить в поезд свыше 1000 кг багажа, и каково при этом будет остальным пассажирам. Долго изучать вокзал я не стал, и скоро его покинул, т. к. вокруг меня сновали подозрительные граждане, желающие узнать, куда я еду, и оказать услуги по посадке меня в нужный поезд. Наверное, эти типы были или проводниками, или агентами этих проводников, организующими проезд за взятку.

Кроме дальних трёх поездов, здесь существуют ещё и электрички — вернее, местные поезда из разбитых плацкартных вагонов, доставляющие утром на работу жителей пригорода, а вечером возвращающие их по домам. Я решил воспользоваться одним из них и вечером вернулся на вокзал, с тем чтобы доехать до городка Кара-Балта, где, судя по карте, проще всего было выйти на трассу на Ош.

* * *

Кара-Балта оказалась одноэтажным тоскливым городком. Старые товарные вагоны и цистерны годами пылились на ржавых путях, и трава прорастала из дыр их. Остатки недостроенных зданий советской поры с ржавыми арматурами (может, какие склады или производства), десяток тётушек на привокзальном рыночке, пара скучающих милиционеров, проверивших у меня документы, пыльные заборы вокруг домиков и садиков. Ничего примечательного не нашёл я в Кара-Балте, поэтому сразу пошёл на ошскую дорогу. Тут стемнело и начал накрапывать дождик. Как потом оказалось, последний для меня на ближайший месяц.

Пора вспоминать научные методы! Рядом с трассой, в конце города — некий забор, ворота, будка, горит свет. Постучался. Рядом залаяли собаки; вышел удивлённый сторож.

— Здравствуйте, я путешественник, в Ош направляюсь, а переночевать у вас можно?

Сторож (его, как потом узналось, звали Сергей Николаевич) был весьма озадачен моим вопросом. Но, однако, пустил. В будке находились плита, чай, телевизор и сын сторожа, парень лет шестнадцати. Сам охраняемый двор оказался автобазой, где почему-то кроме автотехники лежало и проветривалось в больших кучах зерно.

Я рассказал о своих путешествиях, подарил книги по автостопу. Жизнь наладилась. Попили чай и завалились спать.

13 августа, суббота. Трасса на Токтогул. Водитель-оптимист

Утром небо просветлилось, вчерашний дождь оставил лишь лужевые следы. Попрощавшись со сторожем, я вышел на трассу. Очень быстро меня подобрал дядька, ехавший на свадьбу в деревню в двадцати километрах от Кара-Балты. Он сообщил мне, что рядом, выше по трассе, имеется природный водопад, и чтобы я не забыл его посетить.

Притрассовый водопад, судя по всему, нередко служит местом пикников новых киргизов. Для них на своротке, идущей к водопаду, стоит юрта со сторожем-охранником, дорога перегорожена верёвкой, имеется туалет, кострища и битые бутылки. Видно было, что обитатели юрты собирают взносы за посещение водопада с новых киргизов, но я прошёл пешком и никто на меня не обратил внимания.

Для лучшего изучения водопада я поднялся повыше, туда, куда не могли пробраться машины киргизов (сегодня, к счастью, их пока не было). Помылся и постирался. Это оказалось непросто — вода ледяная. Но всё равно приятно. Жаль только, что неправильные граждане оставили битые стёкла во многих местах даже вверху водопада.

Вернулся на трассу — и вскоре мне опять повезло, водитель-камазист, в связке с двумя другими камазистами, вёз белый камень в южнокиргизский городок Майли-Су.

Этот водитель, русский по национальности, оказался полным антиподом позавчерашнего коллеги. Проведя тридцать пять лет за рулём, сей водитель понял, что лучше страны, чем Киргизия, ему не найти; что местные жители — гостеприимны и радушны и никогда не бросят коллегу на трассе в беде; что киргизский мёд самый лучший, цены в Киргизии самые низкие, а профессия водителя — самая удобная, престижная и высокооплачиваемая. Было у него припасено и много весёлых историй про корыстных гаишников, про разные недогрузы и перегрузы, да мало ли может приключиться с человеком за треть века водительской жизни. Однако, почти одни и те же приключения люди воспринимают совершенно по-разному, и выводы делают другие. Скажем, из истории с протухшими арбузами (см. выше) можно сделать вывод, что все люди сволочи, а можно понять, что не надо жадничать, и если у тебя предлагают купить фуру арбузов всю оптом и недорого, — нужно соглашаться, а не ездить по всему краю в поисках золотых гор, пока арбузы те не протухнут.

Ехали мы целый день и медленно: КАМАЗ был загружен белым камнем, который назывался даламит. Этот камень, оказывается, является ценнейшим незаменимым компонентом для производства электрических лампочек, а лампочки эти почти на весь бескрайный Союз (и СНГ) производит один-единственный завод, который расположен в городке Майли-Суу на юге Киргизии.

Городок Майли-Суу до этого дня мне совсем не был известен. Оказывается, он лампочками и знаменит. Как сообщил водитель, производится там полтора миллиона лампочек за смену, хотя я думаю, что это явное преувеличение. Для своих лампочных нужд завод потребляет 3000 тонн даламита в год, ну и массу других полезных веществ (опять же, по словам водителя).

Трасса Бишкек—Ош — главная дорога страны, соединяет два крупнейших города, а протяжённость её примерно 700 км, как между Москвой и Петербургом. Но проходит дорога в горной местности, через два перевала высотой аж 3600 и 3400 метров. Поездка на КАМАЗе по этой дороге весьма медленна и занимает два дня. Легковушки проскакивают за день. Автобусов не существует — ибо вообще запрещено ещё со времён СССР автобусное движение в высокогорной местности. На Памирской трассе тоже нет автобусов. Но и здесь, и там существуют частные самочинные маршрутки, которые всё же едут через эти перевалы, несмотря на предупреждающие знаки и щиты:

«ВНИМАНИЕ! Движение автобусов через перевал Тео-Ашуу строго запрещается!»

Многие люди для проезда из Оша в Бишкек или обратно пользуются услугами такси. Таксисты наполняют всю машину четырьмя пассажирами, и часов за 12 довозят их в пункт назначения. Поэтому постоянно на этой горной дороге можно видеть много легковушек, которые идут полные и не стопятся.

Между двумя перевалами лежит прохладная высокогорная Сусамырская долина. Там летом обитают пастухи в юртах. У них имеются лошади в большом количестве, они продают кумыс вдоль по трассе (и угощают им). Вокруг всё покрыто необычайно зелёной травой, но погода здесь не летняя: вот и сейчас, пока мы ехали вдоль реки Суусамыр, начался снег с градом и побелил землю и траву приблизительно на полчаса. А потом всё растаяло и опять выглянуло солнце. На зиму пастухи откочёвывают вниз, в более тёплые места, а Сусамырскую долину заваливает снегом.

После Сусамырской долины и второго перевала трасса попадает в узкое ущелье, вотчину производителей мёда. Каждые сто метров в ущелье стоит дом, а вокруг него — ящики-ульи. Вдоль трассы продаётся дешёвый и очень хороший мёд. Таким образом можно в высокогорье сперва напиться кумыса, а потом отъедаться мёдом.

Так мы ехали целый день. Вечером проезжали рядом с Токтогульским водохранилищем и наблюдали красивейший закат. Поздно вечером КАМАЗ остановился на ночёвку в придорожной харчевне около горного тоннеля. Там же мне присоветовали и завалиться спать. Я так и сделал, пожелав водителям счастливого пути наутро — ведь они вскоре сворачивали в свой городок Майли-Суу.

14 августа, воскресенье. Президентский день

Сегодня весь киргизский народ, должно быть, пребывал в радости, отмечая восшествие на престол нового президента, Курманбека Бакиева. Его портреты, оперативно изготовленные, уже заменили портреты прежнего вождя, Аскара Акаева, и новый президент, как и любой новый президент, уже начал притягивать к себе всенародную любовь и почтение.

Президентская власть — штука хитрая. Хотя и установлены сроки выборов, победить на них всегда проще старому президенту, чем новому. И вот проходит пять-десять, а в порой и двадцать-тридцать лет, и страна управляется всё тем же человеком, привыкают к его портретам и всё единодушней голосуют «за». Но вот какая-нибудь революция неожиданно меняет привычный порядок вещей, и старый президент, лишившись всех своих «преданных» соратников, смывается в другую страну, портреты его удовлетворённо снимают, памятники сносят, плакаты с его лицом заменяют на другое (ещё пока свежее) лицо, и вот мы все, как один, единодушно шагаем к новым достижениям, успехам, победам, под руководством человека, о котором всего год назад никто и не слыхивал.

А потихоньку на кухне или попутно в машине пожилые люди вспоминают и единодушно хвалят старые добрые времена, когда все жили под старым, проверенным, добрым, умным и мудрым предыдущим вождём, и списывают все текущие недостатки на хреновую работу нового. Думаю, сейчас и в Ираке многие вспоминают добрым словом времена Саддама («да, — скажут, — строг, но справедлив был, и порядок был при нём…»), с тем же единодушием, с каким уничтожали недавно его портреты; с тем же единодушием, с каким при Саддаме вспоминали другие, до-саддамовские времена, а у нас в Средней Азии — славное советское прошлое.

Итак, новый киргизский вождь К.Бакиев выступал сегодня в Бишкеке на большой площади (это её оцепляли, огораживали и красили при мне, два дня назад), и представители всех национальностей — русской, киргизской и основных нацменьшинств — одаривали его цветами, танцевали и поили кумысом. Я же ехал автостопом в сторону Оша. Главная трасса страны, Бишкек—Ош, уже шесть лет находилась в состоянии ремонта; в разных участках чинили её нанятые правительством турки, иранцы и сами киргизы. Несмотря на грандиозный размах работ, трассу за шесть лет до сих пор не починили. Наверное, во всём виноват предыдущий президент (а кто ж ещё?)

…По дороге меня подвозили на небольшое расстояние местные легковушки киргизов. В одной из них ехали организаторы строительства мечетей. Какой-то арабский фонд профинансировал стройку мечетей в разных южнокиргизских городах, и вот эти люди приезжали в каждый посёлок, фотографировали со всех сторон мечеть, стоя перед ней с плакатом: «мечеть такая-то, посёлок такой-то» (по-арабски). Потом ехали в другой посёлок. Ради интереса заехал с ними даже в заветный городок Майли-Суу, где производят лампочки, думал: интересно будет встретить там вчерашнего камазиста! Но, конечно же, не встретил.

Другой водитель оказался крестьянином и строил себе дом в селе из глины и соломы, по местной технологии. К нему я тоже заехал в деревню, осмотрел строящийся дом и другие, уже готовые дома. Очень удобно строить дома из глины; мой друг Миха из Калуги тоже мечтает себе построить такой дом. Потом крестьянин вывез меня обратно на трассу.

Так я достиг города Джалал-Абад. По сути, это очень большое село одноэтажных домов с небольшим центром из пятиэтажек. Город не впечатлил, и я поехал дальше, в древний г. Узген. Местность эта жаркая, и произрастают здесь всяческие фрукты, овощи и хлопок. Хлопка особенно много.

Там у меня возникла идея обогнуть город Ош, сократить дорогу: сделав 93-километровый объезд, выскочить на Памирскую трассу южнее Оша, в селе Гульча. Конечно, я знал, что самый короткий путь — не обязательно самый быстрый, но было интересно. К тому же не хотелось искать ночлег в Оше, так как в деревнях это проще, чем в больших городах. Хотя уже и в городе я вызываю большой интерес, все на меня смотрят, пытаются завязать контакт, угощают мороженым, минералкой, лавашом, арбузами, но в гости не зовут. К сожалению, в Узгене мне встретилось несколько пьяниц, охмелевших то ли по привычке, то ли в честь восшествия на престол нового президента.

Итак, я выехал на восток. Киргизы в своих горах имеют машины, но ездят на них очень локально, на пять-десять километров, в соседнее село и обратно. На десять километров сменил пару легковушек, затем меня подобрала старая советская «Волга», в которой сидело четверо пацанов лет четырнадцати. Взрослых среди них не было, и говорящих по-русски тоже. Ребята очень веселились, подобрав попутчика, и провезли меня ещё десять километров до перевала, на котором стояло два памятника по сторонам дороги: ракета и баран. Там дети меня высадили и уехали обратно в свою деревню — видимо, брали машину у родителей покататься.

На перевале меня подобрал автобусик, старый ПАЗик, и довёз до большой деревни Кара-Кульджа. Там оказался большой и вкусный базар с арбузами и лепёшками, а также весьма запущенный автовокзал. Из схемы автобусных маршрутов примерно на 1988 год можно было уяснить, что по дороге, по которой я завтра намеревался ехать, мне скорее всего придётся идти. Автобусного сообщения на Гульчу не было, а значит трасса там не очень хорошая. Так назавтра и оказалось.

Я пошёл по дороге на выход из посёлка, но меня окликнули и зазвали в дом местные жители. Здесь, в киргизской глубинке, уже настоящее азиатское отношение к путнику (в хорошем смысле слова): подвезут, пригласят в гости, накормят, оставят ночевать. Большая часть взрослых до сих пор помнит русский язык и ностальгирует по СССР. Сельский народ ждёт лучшего от нового президента, К.Бакиева — он тоже уроженец юга Киргизии, в отличие от прежнего, А.Акаева, жителя северной части. Юг и север здесь сильно отличаются: юг более бедный, более дружелюбный, более дешёвый и более религиозный.

Сельский дом, куда я попал, был типичным для этой местности: построен из глины с соломой и оштукатурен, внутри несколько комнат, ковры, телевизор, во дворе — корова, курицы и другой скот, огород с овощами. Сами производят хлеб и круглый каменно-твёрдый сыр размером с глаз. Его грызёшь и непонятно, что за белые части от него крошатся: куски ли это сыра, или твои же зубы? Такой у них сыр. Кстати, в Монголии есть почти такой же.

Сушится этот сыр на солнце и от этого затвердевает, а потом может храниться неограниченно долго. На вкус солёный. Очень хороший сыр, но много его не съесть, сил не хватает на разгрызание. Говорят, от него хорошо отбеливаются зубы. Те, что останутся после разгрызания сыра.

15 августа, понедельник. Пешеход

Наутро я покинул село Кара-Кульджа и отправился дальше, где, судя по карте, между сёлами Ылай-Талаа и Сай должна быть отворотка на Гульчу. Так оно и оказалось. После Ы. транспорт закончился, и я шёл пешком целый день, лишь две легковушки провезли меня каждая по два километра.

О, киргизские горные сёла! Идеальное место для неторопливых вольных путешествий. Тёплый климат, чистый воздух, немноголюдно. Красивые горы, повсеместно всадники в киргизских колпаках, все едут по своим делам на лошадях, срезая серпантин дороги, резко в гору и под гору. В сёлах все удивляются на путника, но стоит сказать: «здравствуйте, бабушки!», как бабушки, сидящие у колодца, сразу вспоминают русский язык, заманивают в гости, угощают лавашом и кумысом. А вот дети и подростки до двадцати лет русским языком вовсе не владеют. Некоторые ещё и боятся меня.

Я шёл около тридцати километров, и дорога всё поднималась в гору. Пастбища, речки, маленькие водопады, потом всадники посоветовали мне спрямить путь, я попёрся по лошадиной тропе и запарился, хотя и срезал несколько кругов серпантина. Наконец поднялся на перевал, где стоял даже указатель «Алайский район», а под ним стоял полный народа встречный уазик, перегревшийся от трудного подъёма, и водитель, узрев меня, стал громко орать в мою сторону по-киргизски — может быть, он испугался моего визита и пытался криками отогнать меня, как медведя. Это ему удалось, я отдалился от машины и пошёл вниз, что было куда приятнее, чем вверх.

Горы были покрыты тысячью маленьких стогов: здесь в высокогорье нет огородов, но косари снизу приезжают сюда на несколько летних дней, чтобы запасти сена для своего скота. Потом они на грузовике или тракторе это сено стаскивают вниз. И теперь все склоны гор были усеяны бородавками — это были эти стога во множестве!

Всадники в киргизских шапках то и дело попадались мне навстречу, ехали они с косами. Они и создавали эти стога. Все со мной здоровались и удивлялись, я же их фотографировал.

Спускаясь ниже, я заметил другие изделия человеческих рук — это были ульи. Около одной пасеки стоял трактор с прицепом, сидели мужики, поедая арбуз. Пригласили и меня разделить с ними трапезу.

Бакыт и Фархад, так звали пчеловодов, жили в долине, в большом селе Гульча, а в горах снимали комнату в домике, появлялись здесь время от времени и присматривали за пчёлами. Осенью же свозили все ульи вниз, в долину, где пчёлы и зимовали, а весной опять возвращали их в горы.

Пчеловоды рассказали мне о жизни пчёл. Я в детстве интересовался насекомыми, хотел даже стать энтомологом (изучателем насекомых), а потом утратил весь интерес к ним. И вот пчеловоды мне рассказали, и я вновь узнал, что пчёлы бывают трёх видов: рабочие, трутни и матки. Обычные пчёлы, которых мы обычно видим, — это рабочие пчёлы, что летают за мёдом, живут они всего 30 дней, из которых только последние 15 дней жизни летают за мёдом, а крылья у них постепенно изнашиваются. И вот примерно на 30-й день жизни пчела вылетает из улья, «заправляется» у цветка, но взлететь уже не может и вскоре погибает. А вот матка живёт до пяти лет, она живёт в улье и откладывает по 70.000 яиц, и даже больше, в первый и второй год, бывает что и на третий. Когда матка зарождается, она первые 20 дней живёт в улье, а потом вылетает из улья, и за ней гонятся пять-шесть-восемь трутней (самцов). Самый удачливый догоняет матку, совокупляется с ней на лету и погибает. А матка возвращается в улей и всю жизнь там живёт и откладывает яйца.

Ещё интересно, что пчёлы могут сами вырастить из личинки рабочую пчелу, матку или трутня, смотря какая надобность имеется в улье. То есть если матка постарела, они могут вывести новую матку. Пчёлы болеют всеми болезнями, как люди: например, у них бывает понос, и тогда ульи в маленьких зеленоватых точках поноса; а лечат их антибиотиками, такими же, как людей лечат, разводят их с водой и сахаром и угощают пчёл. Если же пчёл не лечить, они могут перезаражать друг друга всякими инфекциями и перестанут делать мёд или вымрут вовсе.

Зимой мёд не порождается, а только летом, поэтому пчеловоды говорят, что они кормят пчёл девять месяцев в году, а пчёлы их — только три месяца. Однако, если хорошо знать всю науку пчеловодства, то можно добывать много мёда и для собственного потребления, и на продажу. В горных сёлах почти все продают мёд, и стоит он здесь всего 60 сом (40 рублей) за килограмм, а в Бишкеке — вдвое дороже.

Такие сведения мне рассказали пчеловоды, а параллельно очень вкусно меня накормили. В чае вместо сахара у них был мёд, но такой — «технический», не на продажу, в котором, как в янтаре, замуровались тушки попавших туда пчёл. Кладя в чай, пчёл надо выковыривать.

Я решил сфотографировать хозяев вместе с ульями, и достиг успеха, но при этом пострадал: несколько пчёл забрались ко мне в одежду и успели меня укусить. Утешал себя тем, что укусы имеют лечебное воздействие.

Хотя хозяева собрались вечером ехать к себе домой, в Гульчу, и приглашали меня к себе, — но я решил ещё некоторое расстояние пройти пешком, чтобы больше увидеть и сфотографировать. Поблагодарив пчеловодов, пошёл. Вскоре покосы и пасеки кончились и начались обычные горные киргизские сёла, даже с маленькими мечетями. Прошёл дальше, одно или два села, и тут меня зазвали в гости. Хозяином дома был старик 70-ти лет, по имени Токтомоллат, а местность называлась Кеньджилга.

Старик сообщил мне подробности из своей биографии. Родился он в этом же селе. В 1951-52 годах, ещё при Сталине, он пошёл в армию и служил в Караганде, где выучил русский язык. Потом в течение сорока лет он был чабаном, пас в горах колхозный скот, а в 1991 году вышел на пенсию, в связи с ликвидацией колхозного скота и колхозов вообще. Детей у него было десять человек. По местному обычаю, старшие сыновья должны, как вырастут, построить себе сами дома, а младший сын остаётся с отцом, помогает ему и после его смерти наследует жилище. Вот и жил он с женой-старушкой (не знающей русского языка), с младшим сыном и с внуками. Большое хозяйство содержало здесь огороды, пастбища и скотину; недавно (похвастался хозяин) они с сыном ездили в Бишкек и приобрели «Волгу» (не самую новую) за 120 тысяч сом (2500 долларов). Было в доме и электричество.

Интересно, что дед оказался особо соблюдающим мусульманином, носил бороду и совершал все положенные молитвы, а для омовения был у него специальный металлический чайник-кувшин, вероятно ещё дореволюционного производства.

Так что с большим удовольствием я остался у деда, сфотографировал его с внуками и даже потом выслал ему фотографию — не знаю, дошла ли.

16 августа, вторник. Милиционер-деньгопрос

Утром рано я покинул гостеприимную семью Аджимоллатовых и направился в сторону Гульчи. Уже наблюдалось движение машин — народ ехал в райцентр по делам и на работу. Меня подвезли. Вскоре я оказался на окраине большого села, это и была Гульча, растянутая километров на пять вдоль речки и улицы Ленина. Накрапывал дождь. В центре посёлка проходящие скучающие милиционеры проверили мой паспорт. Вреда не причинили.

Хмурый киргиз, работник придорожной лавки, зазвал меня на чай и попытался споить меня водкой. Я сообщил ему о вреде пьянства. Потом отделился от человека, ставшего пьяным и назойливо дружелюбным, и вышел на трассу в то самое место, где 6 лет назад мы стояли с Митей Фёдоровым, едучи в Таджикистан впервые.

Тот же самый указатель — «Сары-Таш 104 км, Мургаб 337, Хорог 648 км»: я его уже фотографировал шесть лет назад и щёлкнул ещё раз. Хорошо бы дотянуть сегодня хотя бы до Мургаба! Там я ещё никогда не был.

Подобрали меня быстро: милицейская машина, трое следователей, ехали из самого Бишкека в район пика Ленина, чтобы составить протокол о несчастном случае, произошедшем с неким поляком. Как с этими поляками обычно бывает (о чём регулярно пишет газета «Вольный ветер»), он пошёл в одиночку на пик Ленина и умер. Подробности пока были неизвестны.

По дороге заехали в придорожный ресторан и сытно поели. Я предложил заплатить, но следователи отказались: «да ладно уж, в другой раз» и заплатили за обед сами. А на перевалах перед Сары-Ташом они купили ещё и кумыса и угощали им меня и себя. Подъехали к Сары-Ташу, там развилка: прямо — на Мургаб и Хорог, направо — на Дорот-Коргон и пик Ленина. Дождь закончился, выглянуло солнце из-за облаков и осветило заснеженных великанов Памира: пик Ленина и проч.

Расстались — и вот удивление! Милицейская машина оказалась деньгопросной! За 100 км, в которой я проехал в ней, с меня причиталось 100 сом ($2). Я, конечно, заплатил, мысленно удивляясь, так как они на меня по дороге и в ресторане потратили больше! Вероятно, это старинный киргизский обычай брать деньги за подвоз, который пустил корни в некоторых водителях. Чудеса!

И ведь раньше, 6 лет назад, мы с Митей Ф. ехали до Сары-Таша, и тоже нас подвезли киргизы на легковушке, оказавшиеся деньгопросами! Тогда в машине было уже шестеро, мы стали седьмым и восьмым пассажирами, впихнулись плотно и забыли предупредить о своей сущности; по приезде пришлось нам расплачиваться: подарили водителю бутылку-«торпеду» с сахаром, т. к. с деньгами тогда у нас было не густо.

Итак, милиционеры укатили на запад, а я подошёл к посту ГАИ. Пост являл собой настоящий врытый в землю бетонный дзот, глухой стеной обращённый ко «вражескому» Таджикистану; вход — лестница в подземлелье — был с киргизской стороны. Из дзота торчала труба и шёл дымок. Дорогу перегораживал шлагбаум; водители подъезжали, стопились, заходили в дзот, что-то там отстёгивали или показывали, гаишник выходил и поднимал шлагбаум — счастливого пути!

На часах было 13:00. У поста уже отирались, чего-то ожидая, две машины. Одна из них — грузовичок ЗИЛ — уже содержала автостопщика, немца, по имени Клаус. Было ему лет пятьдесят. Он с нетерпением ожидал покорить высоты Памирского тракта. Хорошо он подготовился: два рюкзака, сумка, в паспорте — визы Киргизии и Таджикистана и ксерокопия «пропуска» на Памирский тракт, которая обошлась ему аж в 40 долларов — делал он его через турфирму, и та прислала ему пропуск по Е-майлу. Как скоро узналось на таможне — на карманные и транспортные расходы немец взял полторы тысячи евро наличностью; остальные деньги у него были в Трэвел-чеках и на карточке. Ехал Клаус до первой таджикистанской деревни, расположенной на озере Каракуль: 100 км отсюда.

Не удивительно, что грузовик у немца оказался платным; хотели с него сперва $50 за эти 100 километров, потом он договорился на 500 сом ($10) и очень, думал, хорошо сторговался. Но пока я говорил с немцем, водители двух машин вылезли из подземного поста, и увидев рядом с немцем и рюкзакастого меня, закричали мне наперебой:

— Поехали, поехали!

— Пост — нет проблема! — восклицал водитель уазика, полного арбузов. Он рассчитывал выдавать на постах всем гаишникам по арбузу и таким образом решить все проблемы, а заодно и заработать на перевозке меня. Но я отказался, сказав, что, вероятно, они хотят с меня денег, а я подожду бесплатную машину.

— Нет, бесплатно здесь никто не возьмёт! — сообщили мне, уже в тысячный раз за мою жизнь, эту всегда ошибочную фразу. Пыля и урча, машины тронулись с поста в направлении далёких гор. А я остался у шлагбаума, потребляя воду, конфеты и лепёшку, имевшиеся у меня.

Через ровно пять минут подъезжает другой грузовичок, бензовоз. Водитель его, по имени Кабул (хорошее имя), везёт в Хорог бензин, гуманитарную помощь от фонда Ага-Хана.

О религии исмаилитов, об Ага-Хане — его духовном вожде — и о его фонде (оказывающим помощь всем жителям Памира) будет рассказано подробнее в своём месте.

Итак, водитель Кабул ехал с бочкой бензина и со своим двенадцатилетним сыном в Хорог, взял и меня. Вскоре на горном подъёме мы догнали УАЗ с арбузами и грузовик с немцем: они чинились. Остановились посмотреть на тех, кого догнали: ну конечно, это оказались водители-друзья Кабула, ибо почти все водители, возящие груз по Памирскому тракту, знакомы между собой. Поговорили и пошли к юртам, видневшимся рядом, немца тоже пригласили.

Кто ездил на Памир из Оша, знает: на большом лугу, в долине Сары-Таша, на высоте 3300 метров над уровнем моря, летом стоят некоторые юрты, штуки три или четыре. Кочевые киргизы пасут там своих лошадей, собирают кизяк и угощают кумысом всех, кто проезжает мимо и останавливается возле их юрт. Я так и не узнал, как оплачиваются эти кумысно-молочные услуги, — но наши водители подарили в юрту арбуз.

Покумысничали, починили машины и поехали дальше. Дорога пошла серпантином вверх; вскоре миновали ещё два поста (уазик откупился арбузом, бензовозы — бензином). Вскоре передний ЗИЛ окончательно сломался.

Когда мы медленно, гудя, проезжали мимо, на ветру рядом со сломанным ЗИЛом стоял старый Клаус и махал руками.

— Ну что, не бросать же человека! — воскликнул Кабул и затормозил. Немец заглянул в кабину.

— Ах, there is no space! — Нет места!

— Блин, давай лезь скорей, there is a lot of space, — места хватит на всех, — отвечал я немцу. Но у него оказалось два рюкзака и сумка. — Это барахло наверх!

Над кабиной у нас был железный ящик, где я уже хранил свой рюкзак, туда можно было напихать и немецкое барахло.

— К сожалению, мои вещи не водонепроницаемые, — сказал по-английски немец и начал запихивать все свои рюкзаки и своё тело в тесную кабину. Вдогонку уже бежал водитель сломанного ЗИЛА:

— Заплатишь ему 700 киргизских! — строго заповедал он немцу и вернулся в свою сломанную машину.

Итак, мы поехали вчетвером. Мне было немножко неудобно, но не физически, а морально, ибо мы тут набились с немцем и рюкзаками в кабину, стало очень тесно. Я стал переводчиком, так мы и ехали, переводя друг друга. Дорога очень плохая. Мотор всё закипал, мы останавливались и поворачивались носом к ветру, чтобы остыть, а сами ходили вокруг кабины и остывали на ветру. Было ветрено и очень холодно — около нуля градусов, облака, дождь (чуть не переходящий в снег), сырость. Ладно ещё я — я прыгал, отжимался, приседал, а немец дрожал, завернувшись в куртку, как под Сталинградом в 1942-м. Я вспомнил поговорку: «Что русскому хорошо, то немцу смерть».

— Дорога очень плохая, — жаловался немец. — Говорят, на перевале есть хотель и можно заночевать за $1.

— Если и можно заночевать в этих местах, то, я думаю, только бесплатно, — отвечал я.

— А на перевале есть столовая? «Плов»? «Шашлик»? «Лангман»?

Водитель, услышав знакомые слова «Шашлик, плов», смеялся и просил передать немцу, что ни плова, ни хотеля, ни «шашлика» на перевале не ожидается.

По дороге два раза прокололи колёса и меняли их на остужающем ветру. Я помогал водителю по мере своих знаний; немец кутался, мёрз и вспоминал Сталинград. Дотянули кое-как до киргизской таможни; электричества на ней не было, шашлыка и выездных штампов тоже. Водитель отлил таможенникам бензина. Клаус предъявил свои многочисленные рюкзаки, и чего там только не было: кофе растворимый в большой железной банке, крем от загара и даже маска для подводного плавания (для высокогорноого озера Каракуль?!). А также лекарства от всех болезней, действительных и мнимых.

Я думал, что обе таможни — киргизская и таджикская — находятся друг напротив друга, прямо на границе, которая проходит по перевалу Караарт (4217 м). Но оказалось, что после киргизской таможни опять идёт подъём в гору по отвратительной дороге, а таджикская таможня — в нескольких километрах, чуть ниже перевала, по другую его сторону.

Таджики обитали в круглых вагончиках-бочках, в таких обитают у нас на севере нефтянники. На двери первой бочки была табличка с надписью по-русски: «СТОЙ! Предъяви паспорт и пропуск!»

Мы втроём (водитель, немец и я) вошли в дверь; сын водителя остался в машине, и вообще он никаких документов не предъявлял, из кабины не выглядывал. Таджики-пограничники сперва подумали, что мы с немцем оба буржуины. Среди погранцов была даже одна англоговорящая девушка, что нас весьма удивило. Записали наши имена, отлили по традиции бензин и мы получили штампы в паспорта. Немец предъявил свой отпечатанный на принтере пропуск; я — Дорожную грамоту.

Поехали! Солнце уже село. Быстро темнело и холодало. Какой-то человек на границе совершал намаз прямо на улице. Это подтвердило мои предположения, что Таджикистан — святая страна. Едем!

Ещё пара постов обошлись Кабулу ещё в несколько литров бензина (всего на 750 километров от Оша до Хорога уходит 60–80 литров бензина на взятки на постах). Кое-где машина опять закипала, я ходил с канистрой к холодным горным ручьям и набирал воду. И также пил из этих ручьёв. Одни были прозрачные, другие — красно-коричневые, с большим содержанием железа и глины. Клаус пил минералку из припасённых с собой нескольких бутылок. (Чудак, зачем сюда в горы воду потащил?) Наконец, уже часов в десять вечера, мы прибыли в пос. Каракуль, находящийся на высоте 3900 метров на берегу одноимённого озера.

В посёлке Каракуль живёт около тысячи жителей (по моей гипотезе). Темным-темно, свет лишь от луны, несколько убогих окошек светятся свечками и солярковыми лампами. Электричества здесь нет, хотя провода и лампочки висят — наследие СССР, когда здесь располагалась элитная воинская часть. Сейчас вояки остались, но элитность у них вся вышла вместе с запасами солярки и электричеством. В посёлке, помимо в/ч, имеется три-четыре придорожные столовые; в одну из них мы и направились.

Немец наконец-то прибыл, разгружался, с удовольствием вытаскивал свои многие рюкзаки и мечтал поесть «шашлик, лангман, плов», о чём у него уже несколько часов были все мысли. А вот расплатился с водителем он плохо: выдал ему (через меня, как переводчика) всего 250 мятых киргизских сом.

— Что это он? Напомни ему, что на 700 договаривались! — сообщил водитель немцу через меня-переводчика. Но немец стал возмущаться (по-английски):

— Это некомфортабельно! В том, предыдущем грузовике, я был один, единственный пассажир, а тут мы ехали вчетвером в одной кабине, никакого комфорта! И это ещё и нечестно: почему один пассажир едет бесплатно, а я должен платить? У нас в Германии не так!

— Передай ему, что пускай спасибо скажет, что вообще подобрали, — отвечал водитель. — Я другим водителям расскажу, он завтра отсюда вообще не уедет!

На том и разошлись. Я предложил доплатить за немца, но водителя интересовали не деньги, а само странное поведение буржуина. Тут все вместе мы пошли в кафе — там была весьма живописная картина: при свете керосинки сидели на возвышениях четыре-пять старцев с бородками, в киргизских шапках, и ели мясной густой суп. Нам тоже налили; водитель угостил и странного немца.

— Если бы там не был лагман [суп], он бы заплакал, — произнёс водитель, — а слово своё надо держать.

Немец остался в Каракуле, а мы продолжили ночной путь под звёздами Памира. Здесь уже не было таких крутых перевалов, дорога была когда-то заасфальтирована, и покрытие ещё не было разбито, так как машин тут мало. Как-то незаметно прошли высочайший перевал в Союзе — пер. Ак-Байтал (4655 м) и прибыли, в два-тридцать ночи, в освещённый луной и звёздами посёлок Мургаб, самый высокогорный райцентр в СССР.

У водителя здесь обитали друзья, да и вообще у всех водителей, что ездят годами по Памирской трассе, должны быть знакомые в каждом посёлке. Но мы не решились будить друзей в такое время. Заехали во двор, выключили мотор и заночевали: Кабул со своим сыном — в кабине, а я — в спальнике, под звёздами Памира, в порожнем кузове рядом стоящего самосвала.

В первый раз в жизни я оказался в высокогорье. Я никогда раньше не поднимался ни автостопом, ни пешком выше 3500 м, а самые высокогорные населённые пункты, где я был до этого, находились на отметке 3000 метров (в Эфиопии и в Афганистане). В этой поездке мне довелось побить личный рекорд высокогорности на целый километр, и, более того, пройти в горах большие расстояния пешком. Но об этом будет рассказано в своём месте.

17 августа, среда. Мургаб—Харгуши—Лянгар

Мургаб! Самый высокогорный райцентр содержит, наверное, не меньше пяти тысяч жителей. Здесь до сих пор сохранилось централизованное электричество, правда мощности местной ГЭС едва хватает на то, чтобы вечерами чуть-чуть нагреть спирали в поселковых лампочках. Здесь, в Мургабе, есть почта, милиция, КГБ, школы, общественные турники и брусья (они вообще есть в любом таджикском селе), узел связи и несколько магазинов, а также, как говорят, пять или шесть маленьких мечетей. Воздух чистый и прохладный, как и всюду в горах; высота — 3500 метров над уровнем моря.

Хозяева дома, проснувшись, обнаружили дополнительный грузовик под окнами и зазвали нас на чай. В этом доме, как я понял, жил чинильщик машин. По разным горным дорогам он находил сломанные, разбитые машины, ремонтировал (или собирал из нескольких одну целую) и потом перегонял их в Хорог, где продавал афганцам. Эти чудеса автопрома, пережившие клиническую смерть и чудесное воскрешение, потом ещё несколько десятилетий могут бегать, как новенькие, по пыльным дорогам соседнего Афганистана.

После чая и лепёшек мы завелись и поехали на юг из города, в сторону Хорога. В трёх километрах от города имеется пост ГАИ. Там меня и завернули, сказав, что мне необходимо было зарегистрироваться в Мургабе, в милиции и КГБ. Пришлось попрощаться с Кабулом и его сыном, вылезти из машины и отправиться назад в Мургаб в компании молчаливого солдата, который должен был меня отвести в указанные гос. учреждения.

Посещение учреждений прошло хорошо, спокойно и бесплатно: никто с меня денег не просил, выдали бумажку 10 на 10 сантиметров о том, что 17 августа 2006 года Кротов Антон Викторович, паспорт номер…, был зарегистрирован в ОВД города Мургаб, следует в г. Хорог, дата, подпись, печать. Теперь я имел официальную регистрацию и мог не бояться ментов и других официальных лиц.

Вообще, в советские годы зона Памирского тракта была одной из самых охраняемых погранзон. Въехать сюда мог далеко не каждый, и одиннадцать постов от Оша до Хорога активно следили за тем, чтобы на Памир въезжали только люди с местной пропиской, шофёры с бумажкой и командировкой или туристы с труднополучаемым пропуском. В 1970-х годах ездили тут довольно часто, но все с пропуском; машин было больше, чем сейчас, и дорога лучше. Но рейсового транспорта никогда не было. Видимо, как и в случае с Киргизией, — пассажирские автобусы имеют свои технические характеристики. Например, ездить не выше 3000 метров над уровнем моря. Или с непривычки равнинному пассажиру станет плохо, а автобус станет виноват, что завёз человека в столь жизнеопасные места. Поэтому даже в советских путеводителях по Таджикистану указывалось, что единственный метод проезда по Памиру — заказной или попутный транспорт. Так что автостопом тут заниматься просто необходимо, но проблемы с пропуском затрудняли людей больше, чем отсутствие машин.

Были случаи, что автостопщиков задерживали и арестовывали за попытку проехать Памирский тракт; здесь даже когда-то пострадал величайший автостопщик мира Алексей Воров. После развала СССР зона Памирского тракта ещё долго оставалась регионом российского влияния: границу с Афганом ещё десять лет (1992–2002) охраняли российские войска. Российские военные сидели на всех памирских постах, выявляя и задерживая наркокурьеров, туристов и других граждан без пропуска. Ещё два года (2003–2004) российские войска постепенно выводились и заменялись на таджикские; исчезли электричество и солярка на погранзаставах, военные части стали отапливаться дровами и углем, вместо поиска нелегалов на постах стали заниматься лишь единственно сбором взяток с проезжающих водителей — в денежной, а чаще в натуральной форме. Поэтому ездить по Памиру стало проще. Только в последние годы многочисленные автостопщики стали ездить по Памирскому тракту: в 1980-х и 1990-х годах просочиться без пропуска было нелегко.

Итак, в Мургабе я получил бумажку и направился обратно на южный конец города, фотографируя местных ребятишек (по-русски они уже не говорят) и пейзажи. Не успел я дойти до поста, как меня подобрал «Урал» с углём. Редкая оказия — из киргизского Дорот-Коргона водитель ехал в таджикский Лянгар, на южном ответвлении Памирского тракта; уголь был для отопления воинской части.

Памирский тракт на юге разветвляется. Северная «ветвь», Ош—Мургаб—Хорог, является основной, когда-то асфальтовой, магистралью, основным путём заброски грузов в Хорог. Многие машины здесь идут до самого Хорога, завозя туда солярку, бензин, муку и фрукты, обратно же все идут пустые. Это об этой трассе говорят: «Эх! От Оша до Хорога нехорошая дорога! А с Хорога до Оша — ах! Дорога хороша!»

Асфальт сейчас сохранился почти на всём протяжении этой трассы, кроме самых высокогорных участков, где асфальт не положен по соображениям безопасности: зимой по обледенелым серпантинам лучше ехать не по асфальту. Населённых пунктов на магистрали очень мало, одна деревенька на сто километров.

А вот другая дорога, ответвление главной, тоже ведёт в Хорог, но проходит вдоль берега Пянджа, где множество кишлаков. Она длиннее километров на сто, и там нет дальнего сквозного движения: только редкое и случайное. На самом глухом участке, от поворота на южный тракт до пос. Лянгар, вообще может по нескольку дней не быть ни одной машины. И вот такая редкая машина мне попалась.

Ура! Я еду в Лянгар. На выезде из Мургаба у меня вновь спросили регистрацию, я показал. Больше по дороге «туда» нигде её у меня не спрашивали.

В путь!

Следующий пункт по трассе — Аличур. Совсем бедный и пустой посёлок, жителей на пятьсот. Состоит из сотни белых одноэтажных кубиков-домов. И никаких огородов, деревьев, зелени. Только речка рядом (мелкая) и горы вокруг. Чем живут — неясно. Есть несколько придорожных столовых, заехали в одну из них и там, о удивление, повстречали других путешественников!

Один из них, высокий лысеющий надменный француз лет шестидесяти, сидел на пластиковом стуле за отдельным столиком и курил сигары. Вокруг суетились ассистенты из турфирмы, поднося особые блюда из привезённых с Большого мира консервов. Название фирмы было написано на джипе, на котором приехал француз: фирма «Большая Игра». The Big Game — это название того дипломатического и военного процесса, в ходе которого оформлялись современные границы государств Центральной Азии. Игроками в Игре были правительства Российской и Британской империй, а пешками (а точнее даже мушками) — миллионы людей, раскиданных сегодня, волею политиков, по разным азиатским странам. В ходе Большой Игры англичанам удалось захватить всю территорию современной Индии и Пакистана, русским достался Памир (в 1895 году) и другие регионы Средней Азии, а в качестве буфера между игроками был оставлен («подарен» Афганистану) искусственный Ваханский коридор, северо-восточный нос Афганистана, вытянувшийся в китайском направлении вдоль р. Памир и р. Вахандарья.

Общаться с важным французом было не о чем, и поэтому я стал изучать другого туриста — неформального вида паренька с многочисленными косичками. Он оказался из ЮАР, путешествовал по миру автостопом, вот уже целый год. Путешествия автостопом помогли ему стать «ближе к народу», не то что тот буржуй: автостопщик сидел, скрестив ноги, на полу, и ел арбуз вместе со своими водителями. Направлялся он в Ош.

Пообедали в Аличуре и поехали дальше. Дорога сделалась грунтовой и плохой — это началась южная отворотка Памирского тракта; здесь мой товарищ Владимир Печёный некогда шёл три дня, т. к. машин не просматривалось. Мне же с машиной весьма повезло. Миновали перевал Харгуши (4137) и спустились к юртам. Здесь жили пастухи. Тут, южнее перевала, появилась ничтожная трава, на перевалах не было и её. У юрт остановились, пошли общаться, пить кумыс и памирский шир-чай. Шир-чай — основной напиток высокогорных памирцев. Берётся вода, разводится печка (топят здесь кизяком — высушенными скотскими какашками), вода закипает, и в неё бросают чай странного сорта, соль, гуманитарный маргарин от фонда Ага-Хана и ещё какие-то специи, а потом ещё рвут лепёшки на мелкие клочки и бросают туда же. Это всё называется чай. Быстро, жирно и питательно. Только жалко, что без сахара. Но жир даёт достаточное количество калорий для восстановления сил; я про себя подумал, что слово «шир-чай» — это искажённое слово «жир-чай». Я сам такой напиток иногда приготовляю в зимних походах, только кроме маргарина бросаю туда также сахар, шоколад, макароны и проч.

Сфотографировались, и после этих юрт поехали дальше. Миновали очередной пост — погранзаставу Харгуши — и выехали к реке. Это река Памир, из которой проистекает р. Пяндж, высота 3600 метров над уровнем моря. Дорога — грунтовка — шла местами прямо по берегу, можно было выйти из машины и потрогать пограничную реку; никакого забора не было. Река не широкая. В одном месте даже был мостик, никак внешне не охраняемый: можно спокойно безвизово пройти в Афганистан. Я, правда, не рекомендую никому такой неофициальный переход. Возможно, местным пастухам и дозволяется ходить туда-сюда, но если там пойдёт турист с рюкзаком, весьма вероятно, что те же пастухи первыми и стукнут куда следует (на заставу), и к вашему обратному возвращению вам будет приготовлен «тёплый приём». Доносительство — лучший метод охраны границ, и среди жителей приграничных посёлков во времена СССР было немало стукачей, они и сейчас живы.

Дорога (шириной в одну машину) опять отошла от берега, виляла по горам, и вот наконец мы приблизились к посёлку Лянгар. Подъехали мы к нему сверху. И что же! Удивительное зрелище. Вниз, метров на сто по вертикали (высота тридцати этажей) вдоль горы протянулся кишлак, и дорога серпантином чуть не пятнадцатью ярусами спускалась вниз, образуя все улицы данного кишлака! Внизу, слева, блестела река, и там, на афганской стороне, возвышались горы, между которыми виднелась щель — узкий проход. Там, на той стороне, в реку Памир вливалась афганская Вахандарья, образуя своим слиянием реку Пяндж. А сам кишлак — поля, деревья, сады, прямоугольные плоскокрышие домики с окошком в середине потолка — выглядел веселее и живее, чем посещённые мною суровые Мургаб и Аличур. Здесь возможна жизнь!

Водитель долго и усердно выписывал серпантины узкой деревенской дороги своим огромным мощным «Уралом». После двадцати минут такого спуска, сопровождаемые улыбками и приветствиями местных жителей, мы прибыли на самую нижнюю улицу — о чудо! когда-то даже асфальтированную! — вдоль которой росли длинные тополя. Сзади, выше по течению, наблюдался ещё один мост через реку, на афганскую сторону; ниже находилась воинская часть за забором, куда мы, собственно, и везли уголь. Попрощавшись с водителем и поблагодарив его, я занялся поиском ночлега.

* * *

Ваханская долина!

Красивейшие места, одно из самых гостеприимных мест на планете, самый удалённейший от моря уголок. Ведь известно, что по морю проникают изменения и так называемая цивилизация, по морю в Европу пришли картофель и табак и сто других вещей, и по морю из Европы распространились тысячи других. Портовые города — особые города, где появляются первыми товары и люди из самых разных стран, потому что морская перевозка грузов и сейчас, как всегда, дешевле всех остальных путей. А вот страны, не имеющие выхода ни к какому к морю, дольше сохраняют своеобразие; экономисты считают их отсталыми, путешественники — наиболее интересными. В Азии таких континентальных стран всего восемь: 1) Афганистан, 2) Монголия, 3) Бутан, 4) Непал, 5) Лаос, 6) Таджикистан, 7) Киргизия, 8) Армения. А Таджикистан — ещё самая континентальная из них, так как тащить сюда импортные грузы приходится аж через три страны: через Россию и Казахстан с Киргизией. А из всего Таджикистана, Ваханская долина — одно из континентальнейших мест на земле.

Я шёл по главной дороге на запад, в сторону выезда. Но солнце уже заходило, так что с поиском ночлега не стоило медлить, а на главной дороге домов не было. Поэтому я через поле свернул к деревне и там сразу стал объектом интереса для местных жителей. Не прошло и трёх минут, как меня, убедвшись в том, что я говорю по-русски, зазвали в один из близлежащих домов.

Памирские дома имеют особую конструкцию. Они квадратные и одноэтажные, без чердака. В доме сделан помост, высотой полметра от пола, где и происходит вся жизнь: здесь едят, спят, общаются. Заходишь в дом и попадаешь сразу в его середину, снимаешь ботинки и залезаешь на сей помост. Под помостом устроена печь, где местные пекут хлеб, она же и сохраняет тепло. В середине крыши имеется окошко для света: электричество в высокогорных сёлах Памира существовало лет двадцать, примерно с 1970 до 1990 г, а все прежние и последующие годы памирцы живут при естественном освещении. По вечерам также используются керосинки.

На плоских крышах сушатся и хранятся кизяки, сено и другие полезные материалы.

Строительный материал здесь — камень и глина. В садах растут яблоки, на полях — пшеница, картошка и другие овощи. Привозные товары продаются в небольших ларьках, их два-три в каждом большом посёлке. Большинство товаров — российского производства: кетчуп, сахар и сгущёнка совершают 5000-километровое путешествие из Центральной России на Памир, чтобы быть здесь проданными втридорога редким зажиточным памирцам. А деньги у этих памирцев возникают только одним способом: кто-то из семьи направляется на заработки в Россию, и после полугода тяжёлого труда, за вычетом ментовских и бандитских поборов привозит домой, например, $500, которых хватает для покупок всей семьи в течение года. Местные зарплаты тут невелики: учитель, работник связи, врач или водитель, работающий на государство, получают здесь всего $10–20 в месяц, а пенсия — и того меньше. Но это уже много: в 1999 году, когда я (с Митей Ф.) впервые посетил Таджикистан, $10 тут считалось хорошей зарплатой, а плохие зарплаты и средняя пенсия составляли тут $2 в месяц. На бирже труда, среди предлагаемых работ, была даже работа сторожа с месячной зарплатой $0,6. Конечно, сторожу больше и не надо: ведь есть где жить, $0,6 хватит на чай и соль, а лепёшки можно привезти и из деревни.

Жители горного Таджикистана с ностальгией вспоминают то золотое время, когда в годы СССР этот регион хорошо дотировался: жители приграничных районов, как говорят, «имели московское снабжение, ни в чём не было недостатка», было электричество, связь, автобусы в райцентр, работа и зарплата, и каждый наблюдатель, смотря на противоположный берег Пянджа, видел все преимущества социалистического строя. На том берегу жгли кизяки и ездили на ишаках, раздавался призыв муэдзина, пешеходы поднимали тучи пыли, так как афганская сторона Пянджа никогда ещё асфальта не ведала. Теперь всё изменилось: во время гражданской войны (1993-99) таджики ездили к афганским соседям за необходимыми вещами, на таджикском берегу исчезло электричество и зарплаты, сигналы машин сменились на «и-а» ишаков, а на афганском берегу всё чаще стали появляться мотоциклисты, и вот строится уж дорога, которая соединит Таджикистан, Афган и Пакистан в высокогорной их части — китайцы строят её, а таджики надеются: будет дорога, будет работа, будет нормальная жизнь.

Десять лет гражданской войны Памир был изолирован от остального мира: и так здесь нет ни портов, ни хороших дорог, но ещё и повстанцы блокировали дороги в основную (западную) часть страны. Сами памирцы были ни за повстанцев, ни против них. В деревнях периодически появлялись группы вооружённых людей, ратующих за освобождение или отделение восточной части страны, собирали пожертвования в натуральной (продуктовой) форме и уходили в горы. Бывало, что в одной семье два брата сочуствовали разным лагерям: один служил в правительственной армии, а другой обитал в горах с повстанцами. Расстройство путей сообщения из-за войны было весьма велико, государственного снабжения не было, но памирцев спас благотворительный фонд Ага-Хана: в течение десяти лет всем памирцам, каждой семье, бесплатно привозили муку, а иногда ещё масло и одежду. Эти гуманитарные грузы развозились из Оша по всем памирским селениям. Все памирцы очень благодарны Ага-Хану и его фонду, который десять лет спасал людей от голода.

Кроме продовольственной помощи, фонд Ага-Хана тратит деньги на постройку дорог, мостов, плотин, школ, университетов не только в Таджикистане, но и в Афганистане и в некоторых других малоденежных частях мира. А вот в чём его сущность. Исторически, жители Горного Памира и северо-востока Афганистана являются исмаилитами. Исмаилизм — это одно из ответвлений ислама, наиболее либеральное течение, можно назвать их крайним течением шиизма, а можно и не называть, чтобы ортодоксальные шииты не обижались. Исмаилиты считают, что высшая духовная власть на Земле до сих пор сохраняется у потомков Пророка Мухаммада, и один из них (он и зовётся Ага-Хан) — потомок Пророка в 54-м поколении — считается «имамом нашего времени». Ага-Хан, человек без бороды, живущий во Франции, является для исмаилитов высшим авторитетом, в толковании Корана и объяснении правил шариата применительно к современности. В отличие от других мусульман, считают они, что шариат (закон Божий) может со временем изменяться, применительно к данному народу и к эпохе, и Ага-Хан объясняет, как именно нужно жить и вести себя в конкретных современных ситуациях. Он ездит по миру с проповедями, а также имеет во многих странах своих представителей, которые объясняют интересующимся религиозные вопросы. В каждой исмаилитской деревне есть местный «халифá», специалист по религии. Вместо мечетей соблюдающие исмаилиты собираются на вечернюю молитву в доме у кого-либо, каждый вечер у другого человека, по очереди, молятся, общаются, проповедуют, пьют чай. В крупных сёлах функции мечети выполняет «джамаат-хана» — дом собраний. А молиться им достаточно лишь трижды в день — утром, днём и вечером.

Ага-Хан всем памирцам многократно советовал отказаться от пьянства, ибо выпивка ещё в советские годы проникла в быт многих людей. Однако, не все следуют призыву имама. Особых грешников отделяют от общины на некоторое время, надеясь, что они исправятся. Кроме этого, Ага-Хан имеет особую любовь к образованию: хочет, чтобы все получали образование, и ради этого специально строит в Хороге университет. А также он говорит торговцам, чтобы они без опасений отпускали товар из своих лавок в долг, и Аллах вознаградит их за это. Всего в мире есть несколько миллионов исмаилитов, точно никто не знает; в истории возникали целые исмаилитские царства, но ныне их нет. Среди исмаилитов много богатых людей, они живут в рассеянии в западных странах, и все отчисляют из своих доходов долю Ага-Хану, а тот распределяет эти средства на помощь нуждающимся, например в Афганистане и Таджикистане, и деньги это немалые, возможно 50 млн. долларов в год, а то и больше.

Свойства имама передаются по наследству. Когда нынешний глава исмаилитов умрёт, будет вскрыто его завещание, и все узнают, кому из его потомков по мужской линии перейдёт высшая религиозная власть в общине, а с ней — и руководство денежным фондом.

(Многие обычные мусульмане-сунниты не признают исмаилизм. Говорят, что те сошли с прямого пути: изменили тот закон, что был во времена Пророка, дополнили его новшествами, разрешили трёхразовую молитву и уверовали в мудрость и религиозную безгрешность Ага-Хана. Но у каждой стороны есть свои аргументы, и этот спор, длящйся тысячелетие, вряд ли будет нами окончательно разрешён.)

Итак, меня заполучили в гости и на ночлег. Все были очень рады. Многие жители Лянгара знали Москву и часто бывали в ней — на заработках.

18 августа, четверг. По кишлакам вдоль Пянджа

Утром рано один из обитателей дома решил устроить мне экскурсию по посёлку. Узкие кривые улочки виляли между каменными заборами, поднимаясь всё выше в гору. С горы были видны все дворы и дома с плоскими крышами и застеклёнными окошками в середине крыши. Дальше в горы шла хорошо утоптанная тропинка; там, в пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома, находились горячие минеральные источники. Над одним из них был сооружён цементный домик — баня. В ней две комнатки — раздевалка и сам бассейн размером метра два на два и глубиной в метр. Вода была мутной и горячей, градусов сорок. С одной стороны из горы вода поступала через специальный желоб (и там она была самой горячей и чистой); с другой стороны бани вода вытекала через трубу и образовавала ручеёк. Мы с мужиком помылись в этой бане, а он ещё и побрился. Я напился минеральной воды из горы, но наверное не стоило этого делать.

Баня является частным предприятием. В деревне живёт смотритель, соорудивший баню, но он приходит не всегда, а иногда. Придя, он собирает с купальщиков по 20–30 таджикских копеек-дирхам (2–3 руб), что и составляет его заработок. Сейчас смотрителя не было.

Выйдя из бани, можно наблюдать красоту гор, посёлок внизу, дорогу (без машин) и реку Памир (перетекающую в Пяндж), а за рекою — аналогичные горы, только без посёлка, и дорога по тому берегу идёт не асфальтовая, а грунтовая шириной в осла. Я решил проверить, можно ли здесь по мосту перейти в Афганистан, и для этого спустился вниз и навестил пограничную воинскую часть. Позвали начальника; он объяснил мне, что мост пока «технический», международным переходом не является, а пропускать там могут лишь по особым случаям местных жителей. (Наверное, ни въездных штампов, ни таможни у них нет.) Посоветовали мне переходить в Ишкашиме.

— Вот красота у вас, солнце, горы, река, горячие источники, а у нас в Москве грязь и шум машин, — заметил я своему попутчику.

— Вам наверное надоело слушать шум машин, а мне, Викторович (так ко мне обращался мой провожатый), а мне до смерти надоело слушать вот этот звук ишака. И-а, и-а, и-а! Уж лучше шум машин, чем эти ишаки!

Осмотрел селище Лянгар, забрал рюкзак в доме, попрощался с хозяевами и отправился в путь — пешком в сторону Ишкашима, потому как машин здесь не наблюдалось, только те самые ишаки, да и то локальные.

* * *

В Лянгаре не было почты и междугороднего телефона, но меня обнадёжили — сказали, что есть в соседнем кишлаке Зонг. Действительно, через несколько километров обнаружилось другое село, а в нём — маленький домик, оказавшийся пунктом связи. Как же работает электросвязь в деревне, где нет электричества? Оказывается, на аккумуляторе. В тёмном и тесном помещении (два на три метра) сидел телефонист кишлака Зонг с двумя древними телефонами. Он снимал трубку и вызывал голосом райцентр Ишкашим, где уже перезванивали в Душанбе и принимали заказ на телефонный переговор с нужным пунктом. Несколько человек уже сидели на лавке, ожидая успешного соединения, а над ними, на стене, висели потреты двух вождей, оказавших наибольшее влияние на развитие кишлака Зонг. Эти вожди были: текущий президент Таджикистана Эмомали Рахмонов, а также бывший генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев при бровях и орденах! Вот точно два вождя: при одном электричество провели, при другом — отключили.

Дозвониться в Москву не удалось: нам перезвонил телефонист из Ишкашима и сказал, что телефонист из Душанбе ему сказал, что на Москву большая очередь телефонных звонков, и ждать бесполезно. Я поблагодарил и продолжил пешее передвижение.

Итак, целый день я шёл по дороге. Справа были горы, кишлаки и поля; слева — река Памир, к которой с афганской стороны вскоре присоединилась Вахандарья. Вода в реке Памир была серая, а Вахандарья — мутная белая, как бы с мукой. Сливаясь воедино, эти две реки и образуют реку Пяндж, но ещё несколько километров видны слои воды, как части пирога — одна вода серая, другая белая.

Местные жители, крестьяне, завидев меня, махали мне руками, заманивая к себе, угощали яблоками и солёным шир-чаем. Вдоль дороги из гор вытекали тут и там горячие и холодные минеральные воды, с большим содержанием железа. Ручьи от этих источников были с красно-рыжим дном, и все камни, по которым текли воды, были оранжевыми.

В одном месте на выходе горячих вод строился санаторий. Там тусовалась группа таджиков-строителей. Работа их была такая: они находили в горах огромные валуны, весом с полтонны, все вместе поворачивали их с помощью рычага-лома и потом били эти камни кувалдами, пока они не трескались и не разбивались на более мелкие камни по 20–30 кг, более удобные для строительных работ. Для выполнения этой сложной работы сюда приехали, на заработки, жители других кишлаков, ибо деньги здесь платили по таджикским меркам огромные: по 130 сомони (1100 рублей) в месяц! Я притусовался к рабочим и сперва помогал им ворочать валуны, а потом попытался разбить один из камней — но не тут-то было. Во все стороны летели каменные брызги и крошка, а камень не поддавался. Поняв, что без сноровки здесь делать нечего, я пристроился к пьющим шир-чай. Этот мудрый напиток готовился здесь в большом жирном блюде, напоминающем спутниковую тарелку.

Пообщался, сфотографировал рабочих и продолжил свой путь. В следующем селе меня опять зазвали на чай — старушка в огороде меня заметила и утащила в дом. Там обитал её муж, старик, и разнообразные внуки (дети же мужского пола были в России на заработках). Повздыхали, вспоминая прежние времена, когда во всех этих кишлаках было электричество и сама старушка была председательницей сельсовета (в советские годы).

Несколько раз встречались мазары — культовые места исмаилитов. Здесь были когда-то похоронены местные святые шейхи. Теперь там может быть маленький загончик (огороженный глиняным забором дворик) с глиняным домиком размером с конуру; домик украшен камнями, старыми кувшинами и рогами. Бывает и маленький мазар — в заборе как бы ниша, а над ней к забору прицеплены рога. Эти же рога отмечают те родники, которые почитаются как святые. К культовым деревьям иногда прицеплены тряпочки, как у нас в Бурятии.

Прошёл километров 35, и несколько устал. Подвозить меня сегодня было некому. Может, и были две-три машины, но я, вероятно, их пропустил, навещая местных жителей. Интересно: в каждом селе есть автобусные остановки, но нигде нет автобусов, и людей на остановках тоже нет. Подошёл вечер, и я оказался в большом селе — тысячи на две человек, а то и больше. Сперва меня зазвали в очень богатый и цивильный дом, но что-то уж очень холодно, неуютно и показушно там было, и я оттуда ушёл, объяснив, что до ночи ещё далеко и я желаю идти дальше. С неохотой меня отпустили, но тут на другом конце села меня всё же зазвал в гости другой человек, владелец магазина. Его магазинчик (один из трёх в кишлаке Вранг) являл собой преобразованную автобусную остановку, хозяин только добавил переднюю стенку с окошком и сделал дверцу. В магазине продавали российские соусы и приправы, китайское и турецкое тряпьё, стиральный порошок, зубную пасту и мыло, а также другие товары длительного хранения. Фруктов и хлеба в магазине не было. Хозяин сам, попеременно с женой, тусовался на пороге своего магазина, общаясь с проходящими местными жителями, и тут заметил меня.

Тут уж мне было не уклониться от ночлега: ведь уже начало темнеть.

Хозяин родился и жил в этом кишлаке первую часть жизни. Потом поступил в Душанбе в институт, чтобы стать учителем истории. Проучился четыре года, но получить диплом не успел — разгорелась война (был 1993 год). Вернулся в кишлак, сперва устроился учителем, но платили очень мало. Поэтому решил стать бизнесменом. Взял кредит $3000 и стал возить товары из Душанбе. Тут изредка бывают грузовые машины, можно с ними отправить попутный груз, килограмм стоит 15 дирхам (1,5 рубля). Вот он периодически бывает в Душанбе, заказывает и отправляет товары. Но спрос не очень большой — всего на 20 сомони (180 рублей) в день, плюс многие покупают товары в долг. У некоторых односельчан уже долгов долларов на двести, для них существует специальная долговая тетрадь.

— Особенно тяжело весной, когда проблемы с мукой и едой, урожая ведь не хватает. Долина у нас узкая, полей больше не становится, а население каждый год растёт, в каждой семье сколько детей. Хорошо, что людям помогает фонд Ага-Хана, а то бы совсем было голодно. Да и так тяжело, все приходят и в долг просят что-нибудь. Я уже думал больше не давать в долг, но наш халифá сказал, что нам, как мусульманам, нужно давать в долг другим, от этого бывает благодать, а отказывать нельзя, — так говорил хозяин.

Мы пошли в дом; директор магазина жил довольно цивильно. Тут к нему пришёл его друг, неудачливый учитель географии. Оба они были усатыми. А вот бородатых в деревне почти не было — только один старичок-«халифа».

— Я тоже учился в этом же институте, что и он, — рассказал географ. — Но проучиться успел только один год, потом перешёл в другой институт. Не успел сдать диплом, началась война, и стало не до дипломов. Я сейчас прихожу, говорю, дайте мне диплом, ведь я почти уже закончил, а там говорят: пятьсот долларов! Я им говорю, давайте за сто, ведь я уже пять курсов проучился, всего ничего осталось. А они говорят: хоть учился, хоть не учился, всё равно диплом стоит $500. А меня учителем в школу не берут без диплома!

«Вот удивительно, — подумал я, — нашёлся в кои-то веки человек-географ, готовый работать за $15 в месяц, а они от него требуют диплом!»

Правда, географические знания у него оказались не на высшем уровне. Я решил проверить его, и едва мог поставить «тройку с минусом». Учитель географии предполагал, что столица Непала называется Бутан, ну и так далее в том же духе.

— Есть у меня мечта, поехать куда-нибудь. Вот сижу я в этом кишлаке с женой, детей у нас нет (большая редкость в Таджикистане!), ничего не держит, вот всё мечтаю попасть на поклонение в Кербелу, — пожаловался он. — Нам всем, исмаилитам, очень желательно хотя бы раз съездить в Кербелу (Ирак), на могилу Имама Али, я об этом всю жизнь мечтаю…

— Так что же ты бездействуешь? Надо идти, сделать загранпаспорт, — сказал я ему.

— Паспорт… эх, у меня же ещё до сих пор советский паспорт. Сам понимаешь, война, потом всё недосуг было поменять, ну они же ещё и долго делают, целый год будут делать! А чтобы быстрее делали — взятки, платить нужно всем, иначе будут делать целый год!

— У тебя за десять лет была возможность десять паспортов сделать! Каждый год думаешь, что паспорт делают долго, так и никогда не сделать из-за этого? Сходи, закажи, поедешь в свою Кербелу. Сначала поедешь в Хорог, сделаешь там афганскую визу, поедешь в Афганистан, там тебе просто будет, язык знаешь, народ там похожий, освоишься. Потом поедешь в Иран…, — я сообщил географу о методах вольных путешествий и подарил ему книги по автостопу.

— А паспорт, это же деньги, он стоит 10 сомони (90 руб), — пытался найти географ оправдания своему бездействию.

— Ну неужели нельзя было за 10 лет откладывать в год по одному сомони, или взять в долг 10 сомони у твоего соседа-бизнесмена, а потом отдавать по 1 сомони в год, или отработаешь у него в магазине!

Географ обещался взяться за ум. Хозяин же дома и магазина, от радости такой встречи, достал бутыль прозрачного напитка и решил угостить им себя, меня и географа.

— Ты будешь панджо?

— А что такое «панджо»? Я знаю, здесь «панджо» — означает «пятьдесят»…

— Да-да, пятьдесят, — отвечал радостный хозяин, наполняя пиалы для чая водкой (вот что было в бутылке). — Пятьдесят грамм.

— Не пейте, от пьянства всё зло! Бросайте пьянство!

— Да, он прав, по такому случаю я не буду пить, — воскликнул географ, засовывая в карман книги по автостопу и отодвигая пиалу с водкой. — Ага-хан правильно учит нас: памирцы, бросайте пить!

— А меня и вовсе уже отлучили от общины, — грустно заметил хозяин дома, в одиночку потребляя пиалу с водкой. — Всё никак не могу бросить. А вы, если хотите, можете сходить на собрание.

У исмаилитов в кишлаках, как уже отмечалось, молитвы, проповеди и собрания проходят в домах у разных граждан по очереди. Особенно в четверг, с наступлением ночи, проходит важное мероприятие. Вот и пошли в гости к одному из сельчан, у кого уже набился полный дом народу. Молитву мы, как я понял, прохлопали, но люди ещё остались, человек тридцать, и планировали совместное вкушение пищи. Это был простой (не буржуйский) памирский дом с дыркой-оконцем в крыше, а электричества не было, хотя и стоял на полке запылённый телевизор. Помещение освещалось одной керосинкой, и поэтому сперва наше появление не было замечено. Если я без рюкзака и молча, то меня легко принять за афганца или памирца (ночью, при свете далеко стоящей керосиновой лампы). Потом пошли разговоры, и люди стали ко мне приглядываться, поднесли поближе ко мне лампу, чай и лепёшки, стали расспрашивать. Многие понимали русский язык. Я этим и воспользовался.

— Интересно вот что: иду я по вашей прекрасной долине, и почти все люди мне жалуются и завидуют советским временам. Вспоминаете, что вот было хорошо, были деньги, было электричество, и этот телевизор у вас работал и показывал картинки. А ведь есть у вас богатство, которого вы не замечаете. У вас есть и горы, и реки, и горячие источники, и солнце, и яблоки, и пшеница, о чём мечтают люди выше в горах. Но и более ценное у вас есть — доброта и дружба между собою, то, что вы так собираетесь в домах, общаетесь, питаетесь вместе, и любовь не только к своим, но и к путникам — ведь, поистине, ни одного кишлака сегодня я не смог пройти без того, чтобы один-два раза меня зазвали на чай и пообедать. Да, через этот пыльный ящик вы можете увидеть картинки далёких и богатых стран, но это не объединяет, а разъединяет людей. Хуже бедности — только зависть, когда человек начинает думать, сколько зарабатывает сосед, и запирает входную дверь ключом. Слава Богу, что у вас пока не нашли нефти, что не проложили железную дорогу, что вы не спускаете деньги в игровых автоматах, на концертах и в казино. Жаль только, что среди памирцев имеются пьяницы — скорее бросайте это вредное занятие, оно даёт лишь иллюзию счастья, ваши яблоки или памирский шир-чай куда лучше водки, а заодно и дешевле.

Памирцы удивлённо глазели на меня, а некоторые шёпотом объясняли другим, тем, кто не владел русским языком. После различных разговоров меня сманил обратно учитель географии, желающий поподробнее узнать, как попасть в Кербелу и другие святые местности. Он был весьма удивлён моей речью на собрании и обещал мне больше не пить. Будем надеяться, что он сдержит своё слово, и что книги по автостопу помогут ему выбраться из родного кишлака и посмотреть мир, о котором он знал пока лишь теоретически.

Легли спать очень поздно. Ночью в моём желудке возникли неблагоприятные реакции — наверное, тоже последствия пития (минеральной воды из бани и всех попутных источников). К счастью, расположение туалета я заранее установил.

19 августа, пятница. На переход

Наутро я покинул гостеприимное поселение и продолжил пешее путешествие в сторону Ишкашима. В каждом посёлке, как и вчера, меня заманивали на чай. Но я несколько утомился (последствия минерального перепоя); шлось плохо, да ещё и холодный ветер дул в мою сторону. Хотелось на чём-нибудь подъехать. Прошло часа три или четыре, и мне повезло: маршрутка (УАЗ-«буханка», именуемая здесь «таблеткой») проезжала мимо, и меня впихнули в щель среди удивлённых таджикских тётушек и старичков. Маршрутка шла в Ишкашим.

Ишкашим находится в самом низу типовой карты Советского Союза, на южном левом углу выступа, которым обозначен Памир. Реально, как мы знаем, туркменская Кушка несколько южнее, но при первом взгляде на карту это не видно, кажется, что Ишкашим — самый южный посёлок Союза. Было здесь жарко и тихо. На полупустом базаре я разменял деньги, приобретя таджикские сомони: до самого Ишкашима я ехал без местных денег, да и тут они мне почти не понадобились, так как я сегодня же собрался на переход в Афганистан, если, конечно, в Ишкашиме меня никто не позовёт на ночлег.

Ишкашимцы попрятались в своих домах по причине полуденного зноя, и никто меня не заметил и не позвал. Я выяснил, где находится переход — афганский мост расположен в трёх километрах к северу от города, в направлении Хорога — и пошёл туда. Меня ещё и подвезли. Афганский мост оказался не очень капитальным сооружением. Пяндж здесь разделился на две протоки, и между ними есть островок, на котором каждые две недели, в том числе завтра, происходит знаменитвый афганский базар, безвизовый для гостей с обоих берегов. А с берегов на этот остров проведены мостики шириной в одну машину. На нашем берегу стоят будки таможни и пост ГАИ; на афганском никаких признаков жизни нет, ни посёлка, ни домов, ни машин, только будка, оказавшаяся зданием афганской таможни.

Афганский мост используется не очень активно. Во всяком случае, когда я сюда подъехал, как раз ворота были закрыты — обеденный перерыв; начальство ушло обедать в посёлок, и два часа его не было, а я был единственным посетителем и ожидающим. Часа в три дня начальство вернулось, и меня пропустили, неторопливо записали в пограничные тетрадки, поставили выездной штамп, выдали зачем-то таджикскую миграционную карточку, заглянули в рюкзак и пожелали счастливого пути. Как потом обнаружилось, я забыл на таможне карту Афганистана, купленную ещё три года назад в той святой стране; придётся приобретать новую, как прибуду в цивилизацию.

На афганской стороне всё было ещё проще: один бородатый мужик-пограничник записал меня в одну тетрадку и пожелал счастливого пути. Рядом околачивался другой дядька, безбородый, говорящий по-русски. Он предложил мне услуги переводчика, и удивился, когда я отказался от его предложения. Сказал, что если я надумаю, то смогу найти его завтра на базаре в Файзабаде.

Таким образом, спустя три года, я вновь ступил на священную землю Афганистана. И отправился искать афганский посёлок Ишкашим, двойник нашего Ишкашима. Почему-то посёлка не было видно.

Но я сразу не понял, что посёлок на афганской стороне был просто другой конструкции, и он уже начался. Афганские горные посёлки более разбросаны, чем наши «советские». К каждому дому прилагается двор за забором, а ко двору — поле, или несколько ступенчатых полей терассами. Пасётся скот, растёт пшеница, шуршит вода в маленьких оросительных канальчиках вдоль дороги — это и есть посёлок Ишкашим. А центром посёлка является базар, до него три километра.

Рынок в небольших афганских селениях обычно построен вокруг перекрёстка главных улиц. По обеим их сторонам стоят типовые лавки в виде обмазанных глиной кубиков 2х2х2 метра. На ночь все они запираются стандартными ставнями и стандартными китайскими навесными замочками со стандартными ключиками. Внутри же продаются товары самые разные — шапки-масудовки, масло и мука, специи, обувь бывшая в употреблении, яблоки и мыло. Снаружи всё увешано плакатами с бородатыми лицами: скоро ожидаются первые выборы в новый афганский парламент, и поэтому весь Афган, как оказалось, был увешан депутатами.

Некоторые лавки имеют второй этаж. Там расположены «хотели», они же столовые-рестораны, они же места публичного досуга. В них обедают, общаются, вечером смотрят телевизор (если лавка богатая и имеет свой электрический генератор; централизованного электричества в большинстве афганских посёлков нет). Там же, на коврах, совершают молитву, там же и спят ночью вповалку — бесплатно, а вернее, стоимость ночлега включена в стоимость блюд.

Только я пришёл на базар, как меня забрали менты, которые паслись прямо на центральном перекрёстке и выглядывали всех приезжих. Ну прямо как в московском метро. Вреда мне они не причинили, но привели в КГБ. Там за столом сидел местный «раис», начальник, и записывал в тетрадь имена, и профессии всех обнаруженных граждан. Самым интересным вопросом была графа «образование», в ней отмечались числа: нужно было сказать, сколько лет я учился. Зарегистрировали и направили, в сопровождении КГБшника, в один из «хотелей» неподалёку (чтобы со мной ничего не случилось). Я был уставший и не протестовал.

В «хотеле», на втором этаже одёжной лавки, уже были обитатели. Среди них было двое испанцев, с огромными сумками и рюкзаками; передвигаться с такими вещами, по моему мнению, совершенно невозможно. Испанцы только что вернулись из путешествия по Ваханскому коридору — по той узкой долине, что досталась Афганистану вследствие российско-британского сговора (см. выше: «Большая игра»). Для этого путешествия им понадобилось специальное разрешительное письмо, которое они бесплатно получили в Ишкашиме. Добравшись по посёлка Кила-Пянджа (примерно напротив Лянгара, на афганской стороне), они обменяли это письмо на другое, уже от местных властей, и поехали дальше до посёлка Сархад (последняя точка дороги в 200 км к востоку от Ишкашима). Дальше машины уже не ходят, и они наняли ослов и двигались на них, а потом вернулись вниз в Сархад и в Ишкашим. Испанцы рассказали мне о быте и особенностях населения Ваханского коридора, и расспросили меня о таджикской стороне Памира, где им пока не пришлось побывать.

КГБшник, рассмотрев всех иностранцев внимательно, понял, что испанцы ещё не были им зарегистрированы. Достал мятый листочек и ручку и тщательно записал их ФИО, имена их папы-мамы, сколько лет кто учился и куда держат путь. Потом ушёл.

Я же остался в «хотеле». Вскоре, ближе к вечеру, простейшая комната наполнилась народом. Это были афганцы, приехавшие из Файзабада, Барака и других городов на завтрашний базар. Среди них оказался один дядька индийского вида, в красной чалме, с бородой и в тёмных очках.

— Извините, а вы что — сикх? — спросил я его по-английски.

— Да, сикх, — отвечал он.

— Вы из Индии?

— Нет, я живу здесь, в Ишкашиме.

— Неужели в Ишкашиме есть сикхи?

— А вот вы знаете, есть такой овощ: картошка. Он растёт везде. Также и сикхи: мы встречаемся повсюду!

Я очень удивился. Хотя что же удивительного: ведь сикхи действительно встречаются по всему миру, и мы были в их храмах не только в Индии, но и в Кении, и в Танзании, и в Замбии. Даже в Москве есть место, где по воскресеньям собираются сикхи. Они все бородатые (бриться и стричься им запрещено), солидные люди, почти все занимаются бизнесом, богатые, в своих храмах угощают и вписывают всех желающих.

— А в Афганистане есть сикхский храм? — поинтересовался я.

— Нет, пока, к сожалению, нет, — отвечал сикх.

Основатель сикхизма, Гуру Нанак, жил в пятнадцатом веке, и за свою долгую жизнь обошёл многие страны — современную Индию, Пакистан, Афганистан, Ближний восток, с проповедью единобожия и правильной жизни. Некоторые мусульмане считают сикхов хорошими, но большинство почитают их за еретиков. Но особо не возмущаются в их присутствии. Когда всё население «хотеля» встало на молитву, сикх запрятался в уголок, чтобы не мешать молящимся. Потом опять присоединился к общей тусовке, вёл со всеми активные разговоры, наверное о делах купли-продажи. Каким именно бизнесом занимался сикх, мне не удалось установить.

Вот и созрел ужин. В стене обеденной комнаты было отверстие, маленькое окошко, закрытое ставней, прямо над моей головой. И тут оно с грохотом открылось, я вздрогнул, а там за стеной оказалалась кухня, и оттуда руки повара стали выдавать многочисленные блюда с пловом, а также лепёшки. На полу раскатали «столы» — длинные рулонные клеёнки, вокруг расселись все постояльцы, человек сорок. Врубили генератор — ибо уже вечерело; и даже телевизор над нашими головами неожиданно для меня заработал. Каждый сельский хотель, как я уже писал, является своеобразным клубом, и сюда ходят не только приезжие, но и местные жители. Я придумал для телевизора удачное восточное наименование — «шайтан-сундук», и удивил всех афганцев таким постижением сущности телевизора.

После ужина я решил пойти погулять по посёлку, но было уже темно, все лавки закрылись, и только солдаты, завернувшись в серые одеяла, зябли на ветру и смотрели на меня с подозрением. Я прошёл по улице туда и обратно, и не найдя ничего интересного, вернулся в хотель и завалился спать.

20 августа, суббота. Пешеход из Ишкашима

Рано утром я позавтракал в столовой, попрощался с сикхом и испанцами, которые завтракали здесь же, покинул Ишкашим и отправился на юго-запад, по грунтовой пыльной дороге в направлении Файзабада.

Попутных машин, разумеется, не было. Ведь именно сегодня между двумя Ишкашимами будет «афганский базар», собирающийся раз в четырнадцать дней. Поэтому до обеда возможны машины только встречные, ну а вечерком уже и попутные.

И вот одна из встречных — о чудо! Солидный джип с российскими почему-то номерами. 72-RUS. Тюмень. Я чрезвычайно удивился. За рулём сидели, однако, люди, в Тюмени не встречающиеся — бородатые, в халатах и «масудовских» шапках афганцы. Проскочили мимо, оставив длинный шлейф пыли и меня в пыли и удивлении. Что бы это значило?

(Через несколько дней я уже перестал удивляться на «иностранные» номера. Многие афганцы, купив импортную машину, не удосуживаются сменить номера на афганские. Поэтому на дорогах страны можно встретить номера татарские и башкирские, эмиратские и европейские. Иногда рядом прикреплён и афганский номер, но нередко обходятся и без него.)

Солнце светило ярко, но было прохладно — всё-таки я находился на высоте 3000 метров над уровнем моря. Дорога ещё немножко шла вверх, и вот слева от меня показался очередной мазар, гробница святого, место паломничества районного масштаба. Я решил подробно осмотреть святое место.

За глиняным забором, украшенным рогами неведомых зверей, находился глиняный домик. В него вела низкая деревянная дверца; я, нагнувшись, залез туда. В небольшой комнатке, в половину московской прихожей по размерам и высоте, находилась гробница — глиняное возвышение на полу, размером с гроб, укрытое обрывками старой материи. На обрывках наблюдались надписи по-арабски, или, вернее, остатки надписей. Больше ничего интересного в комнатке не было. Снаружи от забора росло дерево, очень старое и священное (раз его не спилили на дрова). Много тряпочек было прицеплено на проволоках, протянутых между деревом и гробницей. Вокруг мазара находилось кладбище, тут был и ещё один маленький мазарчик, уменьшенная копия первого (но без комнатки), и простые могилы — холмики из камней, покрытые сухими ветками колючих растений (чтобы не наступал и не гадил скот). Осмотрел и сфотографировал мазар и кладбище и продолжил передвижение.

Интересно, что за шейх здесь похоронен и когда он жил? К сожалению, местных жителей вокруг не было, да если бы они и были, с моим плохейшим знанием языка узнать что-либо было бы затруднительно. Но так как на некоторых иностранных картах афганский посёлок Ишкашим называется «Шейх Ишкашим», можно подумать, что это и есть могила этого Шейха Ишкашима, который обосновался здесь много веков назад, может быть основалл какую-нибудь общину, и по его имени названы теперь посёлки по обе стороны Пянджа. Интересно, как выглядели эти места лет пятьсот назад? А, наверное, так же.

Скоро дорога пошла опять вниз; появились деревеньки, вдалеке виднелись крестьяне и скотоводы. Потеплело, я снял свою шапку и где-то здесь её потерял. Придётся пользоваться киргизским колпаком. Кроме утери шапки, обнаружилось и исчезновение ножика (значит, оставил в харчевне, где ночевал). Ну ладно, приобрету новый.

Здесь, как и в таджикском Памире, повсюду следы деятельности фонда Ага-Хана: небольшие мостики, сады, каналы и другие полезные вещи были снабжены металлическими табличками на двух языках, на местном и на английском: «Мост через реку в деревне такой-то. Построен при помощи фонда Ага-Хана в… году». Таких построек я видел много по всему северу Афганистана. А также есть сады: высаженные ровными рядами плодовые деревца, орошаемые каналами, с табличками: «Сад в деревне такой-то. Фонд развития Ага-Хана, … год».

Через пять часов хода путь мне преградила река, шириной метров тридцать, глубиной в полметра-метр и с чрезвычайно быстрым течением. Через реку был перекинут бетонный мост, очень длинный — метров сто длиной, из десятков арок. Но столь большое сооружение (построенное с запасом, исходя из возможных колебаний и отклонений русла) оказалось совершенно бесполезнейшим, так как река обошла весь мост и размыла дорогу там, где она была не бетонной, а земляной. Где переходить реку? Неясно, но выручил местный житель. Он шёл в соседнюю деревушку и показал мне место брода, где было всего по колено. Но, кстати, и такая глубина для горных речек велика: течение очень сильное, может легко сбить неустойчивого ходока.

За шесть часов мне навстречу проехало две или три машины, а попутных — ни одной. Все двигались на базар, а с базара ещё нет. Но всё же во второй половине дня меня подобрал джип с кузовом, едущий в Барак — важный райцентр, узловой посёлок, перекрёсток дорог на Файзабад, Джарм и Ишкашим.

…Автодорога с Ишкашима такова, что неподготовленный человек на моём месте только бы охал. Я тоже охал, хотя и был подготовленным человеком, и мысленно готовился прыгать из кузова на противоположный склон, если джип завалится в пропасть. Ведь после попадания машины в реку река перемелет всё, костей не соберёшь, и даже не подсчитаешь, сколько человек было в машине. А вот прыгать из машины на ходу тут не должно быть смертельно: на всех этих ухабах и поворотах наша скорость в несколько раз меньше, чем на асфальтовом шоссе. (Предупреждаю читателя, что при движении по асфальтовым дорогам выпрыгивать из машины на ходу не рекомендуется!)

Как едем по деревне — видим остатки советских БТРов. Какой дурак решил здесь воевать? Имя этому дураку — СССР. Конечно, я понимаю, что дорога Ишкашим—Барак—Файзабад — стратегическая, соединяет Союз со столицей северной «пронашенской» провинции, что по ней ездили много и часто. Может быть, БТРы сами сломались или были выброшены за ненужностью. Но ввязываться в горную войну, причём два раза подряд (в афганскую и чеченскую) — «наступать дважды на одни и те же грабли»…

Водитель джипа, как я заподозрил, мечтал о деньгах. Поэтому при первой же остановке (он вылез что-то поправить) я предупредил его:

— Денег нет!

— Сад доллар, — всего сто долларов, — отвечал водитель, — сад, сад, — только сто!

— Не, тогда я выйду, — сказал я и только начал выгружать свой рюкзак, как водитель быстро юркнул в машину и дал по газам: боялся потерять ценного пассажира.

На другой стоянке, километров через десять, шофёр опять вылез, со словами:

— О-кей, панджо доллар!

Как читатель помнит ещё из Таджикистана, «панджо» означает «пятьдесят».

— Девона! Пуль надорам! Бе-пуль — хуб, панджо доллар — хубе-нист, — дурак, денег нет, без денег хорошо, пятьдесят долларов плохо! — завозмущался я, но водитель опять нырнул в кабину и резко стартовал, аж камушки полетели из-под колёс. Ещё через пять километров он опять остановился, вылез:

— Панджсад афгани! — Пятьсот афгани (десять долларов)!

Я уже был готов спрыгнуть и быстро выскочил из кузова, пошёл пешком. Водитель догнал меня на машине, восклицая: четыреста афгани!

Несмотря на то, что цена моей перевозки уже упала в двенадцать с лишним раз, я решил не ехать на этом водителе, а продолжить путешествие своим ходом. Водитель меня взял не из любви ко мне, а из любви к деньгам, надеясь хоть что-то урвать. Впрочем, тут погоду делают разные неопытные иностранцы, некоторые из них дают целых $500, чтобы доехать от Файзабада до Ишкашима! При том, что проезд на маршрутке стоит в сто раз дешевле.

Так, водитель-деньгопрос уехал, а я весь кипел негодованием (что меня, за дурака держат? 100 долларов за проезд в кузове заплатит лишь иностранец-дурак!) Но вскоре меня догнала полупустая маршрутка, ехавшая в соседнее село. Здесь не только не хотели денег, но и кормили дынями.

Тут места уже не такие глухие, как под Ишкашимом, есть и локальный транспорт. Правда, на сегодня мне ехать уже никуда не хотелось. Пройдя очередное селение, я спустился с дороги и на берегу холодной горной речки расстелил свой спальник. Умылся, помолился, прополоскался и благополучно уснул.

21 августа, воскресенье. Барак—Талукан

Утром рано я приоткрыл глаз, а тут же на рассвете некий благообразный старец пришёл к речке привязывать своего ослика и вдруг увидел меня зевающего. Старикан сразу озарился идеей меня накормить. Привязал ослика и поманил меня за собой — пошли, мол.

Я пошёл за стариком назад, в кишлак, который я миновал вчера вечером. Потом мы свернули с дороги в гору, там были ступенчатые поля. Каждое поле размером в одну огородную сотку (десять на десять метров) представляло собой условно ровную поверхность, посреди которой навалена целая куча из тысячи камней, собранных при расчистке этого поля. Каждое поле было украшено в центре таким каменным изваянием, а остальные камни использовались для ограждения и для антиразмывных стенок. Как много труда потребовалось здесь для того, чтобы превратить горы в засеянные пшеницей ступеньки!

Выше полей, где склон был более крутым, начались стены дворов и домов, узкие улочки с бегающими по ним курами и детьми, и наконец почти плоская площадка между домами: сюда-то старик меня и привёл. Тут же собралось человек двадцать пять; вынесли из дома большую циновку, на ней уселся я и самые уважаемые жители села; молодёжь и дети стояли вокруг. Вынесли чай с молоком, сахар и лепёшки.

Так мне удалось позавтракать; позже я попрощался со стариком и пошёл вниз из селения на уже известную мне дорогу. Удивительно, но село было электрифицировано: на горной речке стояла микро-ГЭС, и кое-где, в высоких маленьких окошках каменных домов-крепостей висели лампы, причём энергосберегающие, и имели они двойную функцию: светить в дом и из дома.

Как вернулся на дорогу, заметил, что мир уже проснулся. Не прошло и получаса, как меня подобрал бескорыстный джип, ехавший в узловой посёлок Барак (он же Бахарак). Понеслись!

Мимо меня назад помчались горные сёла, поля, огороды, старички на ослах и вся афганская жизнь. Копны, стога, вязанки сена. Мосты через реки деревянные, непрочные. По дороге видел школу: учитель в масудовке сидит под деревом на пластмассовом стуле и что-то вещает; на земле вокруг учителя под деревом сидит человек тридцать мальчиков и слушают; до дальних тень дерева не достаёт. Под другим, соседним деревом учат девочек.

На одной из скал было краской написано по-русски: «Слава советским воинам!» Из-за скорости сфотографировать не успел, только пыль неслась из-под колёс. Так и прибыли в Барак.

Городок сразу обрадовал: большой и тёплый, повеселее ветренного холодного Ишкашима. На базаре продают всё, напоминает эфиопский Гондар, но поцивильнее, нет попрошаек (лишь одного я заподозрил в нищенстве), и, что самое удивительное, — дорогу, главную базарную улицу, бетонят! Всё в предвыборных плакатах, всякие депутаты, вероятно, обещают забетонировать не только одну улицу, но и весь Афганистан. Единственный фрукт на базаре — яблоки. Из газировок — иранская вода «Замзам» и пакистанская «Кола».

А вот и мечеть — единственное место в посёлке, где нет предвыборной агитации. На месте мирхаба — газовый баллон с лампой, и в дополнение рядом керосинка. Крыша мечети из тонких кривоватых брёвен.

В мечети со мной познакомился странный мужик, выражением лица похожий на мента. «Ман басмач», повторял он, и в подтверждение своих слов достал из карманов какие-то патроны, показал жестами, как он ими стреляет, а потом раздал их окружающим детям, как семечки.

«Мусульман — хуб (хорошо), кяфир (неверный) — хароб», утверждал он. Басмач обещал организовать чай, и даже послал за ним детей (с патронами), но те почему-то не вернулись, или чай готовился очень уж долго. Так и ушёл я несолоно хлебавши (похлебал лишь одну воду из подозрительного источника).

После мечети не прошёл и 150 метров, как увидел арык. Надумал стираться, но тут меня нагнал КАМАЗ, гружёный мешками с картофелем. Я помахал, подобрали и меня. Через каждые сто метров вдоль дороги были подготовлены мешки с картофелем; мы останавливались и грузили эти мешки (а они здоровые, по 70 килограммов). Это был оптовый скупщик картофеля, вёзший его в Кундуз на продажу.

Весь картофель наконец погрузили и забили весь кузов. Машина выехала из города и остановилась в тени деревьев на выезде на Файзабад. Здесь уже оживлённая дорога, проезжают мимо грузовики и маршрутки, но мне спешить некуда. Водители расстелили циновку в тени деревьев у ручья, и на неё уселись пять бородатых людей и стали пить чай. Четверо из них были хозяева картофеля и водители (они ехали в кабине), пятым был я. А ещё девять человек сидели вокруг на земле, бороды они не имели и чая не пили. Это были поставщики картофеля. Я им пытался налить чай, но они смущались и отказывались.

Водитель грузовика, весёлый бородач, оказался общительным человеком. Вот он отошёл в сторонку, сорвал растение и вернулся на циновку; растение оказалось коноплёй. Нюхает и изображает удовольствие.

— Это хорошо? — спрашивает меня.

— Нет, нехорошо! — смеюсь я.

— Ну ладно, скоро, иншалла, поедем!

(Иншалла — мусульманская призсказка, означающая «Если Бог даст» (в отношении к чему-то могущему произойти). Арабы, суданцы и многие афганцы прибавляют «иншалла» после любой фразы, относящейся к будущему: завтра, иншалла, поедем, иншалла, купим что-нибудь, иншалла…)

Тут произошло оживление: с поля в нашу сторону двигались крестьяне с двумя ослами, на каждого из которых было навьючено по два огромных картофельных мешка. Так вот что мы здесь стоим: догрузка картошки! Запихнули новую порцию, продолжили пить чай, крестьяне на ослах привезли ещё мешки и так несколько раз. Пока всё это происходило, я-таки постирался (с мылом) в ручейке-арыке, протекающем рядом. Из этого же арыка все мы умывались, наливали чай, пили (даже без помощи чашек и рук, просто склонившись к воде).

Вообще идея разделения воды на «новую» и «б/у», то есть на водопровод и канализацию принадлежит большим городам. До азиатской глухомани эта идея пока не дошла. Водопровод здесь единый: где-то выше по течению в русле речки строят маленькое заграждение, из-за чего отделяется отдельный ручей, он перетекает в канал и идёт, но уже с меньшим уклоном, отдельно от речки — на поля. Используется для орошения, для питья и мытья, кое-где, бывает, по дороге вращает микротурбину сельской ГЭС, всё больше мутнеет, грязнеет и наконец возвращается в реку или растворяется в лабиринте полей. На эти поля искусно направляют потоки воды, как в Китае, закладывая куском дёрна или камнем одну дырку и открывая воде проход в другую. В горах, где мало людей и много ручьёв, такая система оправдана, мутность и грязность воды почти не повышается; но при большой плотности населения, конечно, пить воду из такого коммунального водовода неуютно.

Покрывшись пылью, мы погрузили картошку и тронулись в путь.

Бурубахайр! — афганское слово, используемое на трассе: поехали!

Миновали благополучно город Файзабад. Это довольно крупный областной центр Афганистана, бывший столицей для «официального» президента Раббани, бежавшего из Кабула и Мазари-Шарифа от наступления «Талибана». Президент Раббани за недолгое житьё в этом городе успел соорудить себе дворец, основанный на скале прямо над бурной рекой Кокча. Этот четырёхэтажный замок был его резиденцией в те дни, когда армия правительства вела тяжёлые бои на горных заснеженных перевалах.

Падение Файзабада было лишь вопросом времени, и президент наверняка уже подготовил себе вписку в соседнем Таджикистане. Ведь талибы уже завелись в 39 провинциях страны, и лишь осталась одна последняя провинция — Бадахшан, — последний «Сталинград» президента Раббани.

Но из-за нежданного поворота судьбы переехать президенту пришлось не в Душанбе или в Москву, а в оставленный им несколько лет назад Кабул. Правда, недолго Раббани царствовал в полуразрушенной столице: на его место американцы подпихнули своего агента, относительно молодого, но уже лысого Карзая. А седобородатого Раббани сплавили на почётную пенсию. Шикарный дворец в Файзабаде превратился в роскошный хотель для богатых иностранцев, и ночлег в нём стоит от $130 с человека. Я не собирался останавливаться в Файзабаде: тут, по сути, нечего было смотреть, кроме базара и президентского дворца-хотеля. Поэтому хорошо, что картошка следовала дальше. Я пригнулся, лёжа на мешках (вместе со мной рядом спали другие бородатые автостопщики, афганцы) — пока над моей головой в десяти сантиметрах со свистом пролетали провода, хаотично протянутые над улицей. Вскоре Файзабад кончился, и мы выехали на свободное пространство. Было жарко и пыльно, хотелось мыться и стираться. Кстати, в Файзабаде был пляж, но купались там только мелкие мальчишки, взрослых не было.

Дорога здесь шла вдоль реки Кокча, бурной и быстрой. Но вот в одном из мест река имела пологий берег, и водитель свернул сюда, ура! Наши мысли совпали. Помывка и стирка заключались в следующем: желающие мыться залезли (прямо в халатах) в воду, попрыгали в ледяной воде, намылили кое-где части тела и халата, залезли опять в воду, вылезли и выжали мокрые полы халатов. Я поступил так же, только у меня вместо халата были джинсы и сохли они медленней.

Вода в реке здесь не совсем чистая, но её все пьют. Я тоже.

«Картофельный» водитель, выйдя из воды, закатал штанину и рукав и показал два страшных шрама на руке и на ноге. Оказалось, что его ранили русские на войне. «Я — басмач», говорил он, подобно и вчерашнему обитателю мечети.

Поехали дальше. Ещё через полчаса увидели, что берег опять стал пологим, а на берегу стояли маршрутка и дюжина людей — пассажиры. Опять пляж? Любопытство заставило нас остановиться и вылезти поглазеть. А было вот что: течением на берег реки вынесло утопленника (в халате), чёрного, утонувшего недели две назад, уже протухшего и раздутого, так что и опознать тело было бы непросто. Люди обсуждали, что делать с трупом. Мы не стали задерживаться и поехали дальше, только я немножко смутился, увидев, что речка, в которой мы моемся и воду из которой пьём, содержит не только нечистоты, но и мертвецов. Вот пойдёшь мыться-купаться, с таким столкнёшься, потом от страха сам мертвецом сделаешься!

Ещё интересное наблюдение. Через реку Кокчу мостов почти нет, ведь река широкая — метров сорок, глубокая и бурная. Но кишлаки на той стороне имеются. Как люди переправляются? Двумя методами. Во-первых, у них есть канатные переправы. На берегах закрепляют два стальных троса, по которым ездит на колёсиках стрёмная металлическая тележка. На ней помещается два человека, или даже человек и осёл. Я видел несколько таких канаток в действии и одну сломанную, обломки тележки на тросах посреди реки. Наверное, человек, что так провалился, сразу скончался и тоже удивил граждан, живущих ниже, своим трупом. Другая переправа — плоты на четырёх автомобильных камерах. Может быть, с такого плота свалился сегодняшний покойник? Вблизи каждого места переправы тусуется человек, лодочник или хранитель канатной дороги, собирающий копеечку за перевоз.

Вечером остановились в одном селении на молитву и ужин. Селение было цивилизованным, в гостинице-столовой тарахтел генератор, как во всех уважающих себя заведениях (централизованного электричества нет даже в Файзабаде). Три молочно-белые тусклые лампы слабо освещали большой зал. В углу работал телевизор.

Обычнная афганская еда — плов, чай и лепёшки. В харчевне — человек сорок. Половина бородатые, половина бреются (влияние северного соседа СССР; в глубинке и на юге бородачей больше). Женщин в харчевне нет. Почти все уставились в телевизор — там шёл боевик, судя по звукам бух-бух-а-а-а-а-а!!! Я рассматриваю афганскую чайхану — интереснее всякого фильма; некоторые продвинутые афганцы сумели распознать во мне иностранца (в полутьме это сделать нелегко) и теперь рассматривают меня.

Я думал, что мы заночуем здесь же, но водитель проехал ещё километров сорок и остановился на ночлег в глухом пустынном месте, где стояло лишь два домика (в них обитали заправщики или монтёры машин, но сейчас они спали). Я с большим удовольствием улёгся спать в кузове под звёздами и замёрз только перед рассветом.

22 августа, понедельник. Кундуз

Вообще, приятно путешествовать по Афганистану одному. Никто меня не беспокоит, не торопит, никого не надо ждать, ни о ком не надо беспокоиться. Сейчас единственный мой друг и попутчик — рюкзак. Он более вместителен, чем я: он вмещает 70 литров, а я только три, да и те вскоре просятся наружу. Но ты уж, рюкзак, от меня не теряйся, а то тебе в одиночку будет сложно, ты же несамоходен! — так думал я, отряхивая рюкзак от пыли и запихивая в него спальник.

Поели утром холодных дынь, остывших за ночь. Бурубахайр! Поехали!

Опять пыльная грунтовка, но уже пошире, чем вчера, потом прибыли в город Талукан и проехали его насквозь. От города Талукана до Кундуза — асфальт. Как мягко и быстро едется! И пыли уже нет.

Кундуз, в который я прибыл вскоре, обрадовал меня шумом улиц, многолюдьем и изобилием базара, а также дешевизной арбузов (выше в горах арбузы и дыни были привозные и дорогие). Здесь когда-то, три года назад, мы с Книжником, впервые въехав в Афганистан, стали центром внимания большой толпы; здесь мы ночевали в офисе МИДа у его директора Нуруллы, куда нас доставили на карете. Здесь мы когда-то впервые увидели пачки разнотипных афганских денег и удивлялись на вопрос — вам каких денег, «давляти» или «джумбаши»? Ибо тогда, в 2002 году, за один доллар давали 40,000 государственных или 80,000 местных денег.

За три года Кундуз и его жители изменились, к иностранцам попривыкли, так что на меня в каждый момент глазели не пятьдесят человек, а всего пять-шесть. Мистера Нуруллы и офиса МИДа я не нашёл — оказывается, контора переехала, а куда именно, я поленился выяснять. Но кареты пока ещё остались, и жареная картошка, очень вкусная и дешёвая, до сих пор продавалась на улицах Кундуза. Также сохранились писари, хлебопёки и другие ремесленники.

А вот деньги «давляти» и «джумбаши» исчезли, и ныне стать миллионером в Афганистане может далеко не каждый. Все деньги привели к одному знаменателю и отрезали от них три нуля. Теперь за один доллар дают 50 новых афгани, их нередко называют рупиями, на пакистанский манер. Денег районного значения «джумбаши» уже нет и в помине, и менялы вместо огромных мешков и ящиков с купюрами оперируют небольшими пачками и стопочками.

После деноминации и отмены «джумбашей» всё в стране подорожало, особенно в северной части, где раньше расплачивались «местными» деньгами. Но самой дешёвой всё же осталась кундузская газировка в бутылках по 0,33 литра, с различными этикетками: «Кока-кола» в бутылках из-под «Фанты» с крышками «Спрайта», и наоборот (в любых комбинациях). Стоит содержимое одной бутылочки (выпивается на месте) всего 2 афгани (около 1 руб.). К сожалению, качество газировки сильно снизилось, и продавцы сами предупреждали меня, что газировка плохая. И не зря предупреждали: её начали делать из какого-то препаршивейшего концентрата, я не знаю, что это за концентрат, но, наверное, из него же делают средства от тараканов и другие яды.

Впрочем, любовь к дешевизне у меня взяла верх, как нередко бывает, и я сумел выпить несколько таких дешевейших бутылок кундузского разлива, но потом перешёл всё же на фрукты.

Весь город был в несколько слоёв покрыт предвыборными политическими плакатами, их были просто тысячи, они покрывали плотным слоем все сколь-нибудь ровные поверхности.

Поскольку мне давно, ещё с Ишкашима, хотелось спокойного ночлега, отъесться и отоспаться без долгих застольных разговоров, я выискал дешёвую гостиницу категории «минус одна звезда», забрался туда, помылся в душе типа «самочерпайка» и завалился спать.

23 августа. Кундуз—Мазари-Шариф

Наутро я выбрался на окраину Кундуза, сопровождаемый стайкой любопытных детей, — ох! Асфальт здесь уже починили, и он сверкает своей новизной! Правда, и машины стали останавливаться не все… Выехал из Кундуза, доехал до Пули-Хумри, там, где я когда-то уже был не раз, оказался на этом же повороте. На сей раз всё было заклеено политической агитацией.

Вообще, всюду здесь, в Афганистане, начиная от Ишкашима и кончая и мелкими высокогорными сёлами, а в особенности в городах, — всюду висели предвыборные потреты. Чтобы потом подробно не напоминать об этом всякий раз, сразу поведаю читателям об особенностях предвыборного процесса. 18 сентября 2005 г., впервые в истории, афганцам придётся выбирать себе парламент на основе всеобщего, равного, тайного и т. д. голосования. Из каждой местности нужно избрать как членов всеафганского парламента, так и сельсовет. Так как большинство афганцев неграмотные, предвыборная борьба сводится к следующему. Каждый кандидат в парламент ассоциирует себя с каким-то символом. У одного это ключ, у другого колодец, у третьего лампа, у других лимон, солнце, велосипед, ручка, три слона, два дома и т. п… Символы достаются почти случайно, а именно: жеребьёвкой каждому даётся три символа, и кандидат выбирает один из них на свой вкус. Теперь нужно изготовить и развесить как можно больше плакатов со своим лицом и с этим символом. Все плакаты содержат большое лицо кандидата и символ, а текст играет второстепенную роль, или его нет вообще. Кандидатов очень много — по пятьдесят—сто человек в каждой провинции! Из них немало женщин, американцы специально создали такие выборы, чтобы женщинам досталась обязательная треть мест в парламенте, независимо от того, сколько за них проголосует. Даже если за мужчин будет по миллиону голосов, а за женщин по сотне, всё равно в парламент должны войти женщины, одна треть. Но ни одна женщина в чадре среди кандидаток не присутствует, или всех заставили снять чадру и фотографироваться в косынке (хиджабе).

А вот членам прежней партии «Талибан» баллотироваться запрещено, хотя некоторые всё же пролезли, вовремя сменив политическую ориентацию.

Выборы и агитацию спонсировали американцы, так что за их деньги полиграфическая промышленность Афгана получила заказы невероятных размеров, как никогда ранее. И висят эти физиономии повсюду, плотным слоем покрывая все ровные поверхности вдоль улиц в городах, стены домов, лавок, учреждений, а в сёлах — прибиты гвоздиками к глиняным стенам и заборам. В маленьких кишлаках портретов меньше, но депутаты всё же и туда пролезают, и в каждой харчевне и лавке болтается несколько бородатых (или иных) физиономий.

Большая часть лиц, на удивление, противные. Где это в Афганистане можно встретить неприятного, некрасивого человека? А вот где: на портретах депутатов. С переменой власти наверх попёрли не только хорошие люди, желающие что-то изменить и улучшить в своей стране, но и всякие отбросы, мечтающие о власти. Такие же отбросы нередко становятся ментами, чиновниками и прочими государственными людьми. Но есть и приличные лица. Их, наверное, не выберут.

Особо прикольно смотреть на эти портреты, не понимая текста, но видя символы, которые хоть и даны почти случайно, но всё же не совсем (ведь они сами выбирают один из трёх значков). Можно подумать, что:

«Машина» — дам всем по машине!

«2 машины» — раздам всем по две тачки (как когда-то нам Чубайс обещал за ваучер по две «Волги»).

«Птицы» — будете вольными, как…

«Глаз» — вижу всех вас!

«3 сундука» — дам всем по три сундука, или наоборот: хочу украсть три сундука денег!

«Яблоко» — наверное, агенты Явлинского!

«Дождик» — спасу от засухи пустыни!

«Зонтик» — спасу от бед, вызванных предыдущим депутатом.

«Верблюд», и старый бородач: будете ездить на верблюдах, как в старые времена!

«Ремень» — отстегаю ремнём!

«Стакан» — всем налью!

«Соска» — всем дам пососать!

«Вышка» — найду нефть в Афганистане! «Три вышки» — найду втрое больше нефти.

«2 верблюда». «2 бинокля». «Перо с бумагой». «Солнце». И прочее.

Очень строгий бородатый мужик с тремя палками: всех побью тремя палками, кто не отрастит такую длинную бороду, как у меня!

Дядька в чёрной чалме, в бороде и очках, напоминающий иранских деятелей: сделаю красиво, как в Иране!

Есть даже и безбородые кандидаты. А из женщин, есть более спрятанные в платок, а есть почти открытые, лишь легко накинувшие косынку, — это вообще порнография по афганским меркам.

Плюс к этим лицам, есть также и множество агитации за выборы вообще. Это цветная агитация, на хорошей бумаге, напечатана, наверное, за рубежом миллионными тиражами. Интересно, что каждый такой плакатик двусторонний, и на обороте нарисовано то же самое: для того, чтобы можно было клеить на стекло и с обеих сторон было бы видно.

Плакат № 1, «Операция “Чистые руки”». Придя на избитательный участок, принесите свой паспорт и чистые руки. Паспорт вам проколют дыроколом, указательный палец правой руки нужно опустить в чернильницу. После этого вам дадут избирательные «простыни» (бюллетени имеют большой формат, как развернутая газета), выберите, кто вам нравится, и бросьте в урну. С грязным пальцем больше не приходите: это означает, что вы уже проголосовали!

Плакат № 2: сфотографируйся, сходи в свой родной кишлак, и получи свой паспорт! Афганский паспорт (удостоверение личности) — маленькая ламинированная карточка размером с водительские права. Загранпаспорт получается сложнее и отдельно, ну и мало кому он нужен.

Плакат № 3: ко дню выборов вернись в свой родной кишлак, который указан в твоём паспорте, и проголосуй. Если у тебя нет паспорта, получи.

Плакат № 4: и мужчины и женщины, не забудьте проголосовать! Вы выбираете наш афганский парламент, это будущее Афганистана!

На всех этих агитплакатах нет ни одного слова текста, всё в картинках, чтобы все неграмотные могли разобраться, что к чему. Таких плакатов очень много, я снял и привёз домой некоторые из них.

Видел и другой плакат, не относящийся к выборам: бородатые мужики несут свои автоматы на свалку. «Бросай оружие, начинай мирную жизнь!» Таких плакатов немного — уже потеряли актуальность: афганцы уже все втянулись в мирную жизнь, и экономический рост в Афганистане самый большой среди всех стран мира (понятно и объяснение: из «ямы» легко расти). Американцев ругают только на словах; активистов вооружённого сопротивления я в своей поездке не наблюдал.

К 18 сентября, ко дню выборов, в Афганистане увеличилась активность ментов. Так как некоторые деятели «Талибана» заявили, что выборы незаконны, и каждый приходящий на них — грешник, так как одобряет деяния оккупационных властей и легитимизирует злой режим Карзая, — поэтому менты особо боялись терактов и несчастий в день голосования. По счастью, к 18 сентября я уже покинул Афганистан и самих выборов не застал, хотя один бюллетень сумел-таки прихватить — их здесь напечатали с большим запасом и даже раздавали заранее всем желающим. Мог ли я тоже заполнить бюллетень и украдкой засунуть в урну (или передать с другим человеком, кто суёт свой бюллетень), осталось не проверенным.

Многие предвыборные плакаты наклены на машинах, и даже некоторые лица депутатов смотрят из лобового стекла. Это же как надо любить своего кандидата, чтобы так катастрофически сузить себе обзор за рулём, за счёт превращения машины в агитплощадку на колёсах! А вот мелкой рекламы на раздачу, как у нас возле метро, в Афганистане не было обнаружено.

Всё, на политическую мишуру больше отвлекаться не будем и возвратимся к основному сюжету повести. На северной оконечности Пули-Хумри начались арбузные и дынные поля, и вот под одним деревом на поле сидели три разновозрастных крестьянина: вероятно, отец, сын и дед, соответственно 40, 20 и 70 лет от роду. Занимались они семейным нехитрым бизнесом: вырастив арбузы, ожидали покупателей из проезжающих машин. В отличие от наших российских бахчевых развалов, здесь товар спокойно рос на грядках, и продавец вместе с покупателем шли и выбирали прямо на бахче понравившийся фрукт.

Они обратили на меня внимание, подозвали и угостили дыней и чаем. Я поблагодарил и сфотографировал их. Вскоре, как дыня в животе утрамбовалась, я вернулся на дорогу и застопил грузовик со смешным бородатым мужиком, который, как ни странно, объяснялся по-русски!

— Где русский язык учил? — удивился я.

— Я дукканщик (т. е. лавочник), — отвечал он. — Война был, русский командир приходил, всё мне продавал, я всё покупал, так чуть-чуть научился по-русски. Горбачёв хорошо, всех ушёл, Афганистан, Таджикистан, Узбекистан ушёл, всех ушёл. Горбачёв — во! Буш — хреновый человек. Всех пришёл. Ирак пришёл, Афганистан пришёл, Узбекистан пришёл, всех пришёл. Хреновый человек.

Водитель-дукканщик оказался знатоком не только политики, но и религии, поучал меня на мусульманские темы. Проезжали очень красивое место, там, где река и дорога идут через узкую щель в горах (под Саманганом), тут совершили намаз вместе с другими водителями.

…Выехали из ущелья и поехали по пустыне, приближаясь к Мазари-Шарифу. В одном месте в пустыне был большой лагерь пустых палаток, оцепленный проволочным забором.

— Что это? Кто здесь живёт? — спросил я водителя.

— Этот человек — дурак. Он сказал: деньги нету, дома нету, всё болит! Белый машина приезжал, всё давал. Жир давал, мука давал, деньги давал. Смотри, человек нету! Он поехал базар, всё продавал!

Я вспомнил гуманитарное масло USA с надписью: «Not to be sold or exchanged» (не для продажи или обмена). Вот оно откуда берётся, его выдают беженцам (или сказавшимся таковыми), а они его уже недорого продают на базаре. Металл от этих трёхлитровых консервов с надписью «USA» — удобный строительный материал, из него делают крыши и заборы, не только в Афганистане, но и в Эфиопии, и в других беднейших странах.

Мазари-Шариф, северная столица Афганистана, изменился за последние три года. Старых развалистых жёлтых «Волг», на крышах которых ездили десятки людей, — этих машин стало меньше; больше стало машин хороших, цены в городе поднялись. Появилось много новых магазинов и городские автобусы фирмы «ТАТА» индийского производства. На площади перед Голубой мечетью передвижные торговцы на тележках предлагали желающим… российское пиво «Балтика», правда пока из серии «0» (безалкогольное). Также появилась в продаже туалетная бумага из Латвии (ненужнейший товар в стране, где задницу подмывают водой или подтирают камнем), хозяйственное мыло из Ростова и сгущёнка с синими этикетками из Белгорода. Появились и Интернет-кафе, которых в прошлый раз не было вовсе. В городе и его ближайших окрестностях (до поворота на Хайратон) работает мобильная связь, и уже немало народу ходит с телефонами.

Я решил и здесь закинуться в гостиницу, чтобы подробнее изучить город, посольство Ирана и другие важные для меня вещи.

Интересное дело случилось вечером. Гуляя в центре города, я увидел настоящий супермаркет (конечно, очень маленький по российским меркам, даже провинциальным), в углу которого даже стоял холодильник (невероятное чудо: работающий) с молочными продуктами. Я не удержался, зашёл и заглянул удивлённо в холодильник. Там стояли йогурты пакистанского производства.

— Почём йогурты? — Спросил я продавца.

— Панджо, — пятьдесят афгани (один доллар).

Ну и цены у вас, однако! Но что-то уж очень захотелось йогурта, я его купил и потащил в гостиницу (вместе с другими покупками). Шёл и думал, что я, конечно, дурак, купил зачем-то йогурт в упаковке, не для этого же я приехал в Афганистан. И тут как раз попадается тусовка крестьян, тоже продают йогурт, но самодельный в глиняных мисках, и всего за 20 афгани. Я съел миску и прибыл вскоре в гостиницу, проверить, вкуснее или нет покупной цивильный йогурт за 50.

Но меня ждало разочарование: тот йогурт оказался плесневелым! Протух уже давно.

Злой на буржуазные соблазны, я пошёл по ночному, резко уже опустевшему городу в центр, в супермаркет, надеясь, что он ещё работает. Кстати, он назывался «NASRAT SUPERMAKKET». Стараясь не упасть в какую-нибудь сточную канаву (канав тут много, а городского освещения нет), я вернулся в Насрат, он был ещё открыт и ярко освещён.

— Эй, продавцы! Европейские цены и афганское качество! — показал я им плесневелый товар.

— Это не афганское качество, это пакистанское качество, — отвечали продавцы. Я получил обратно свои 50 афгани и возвратился.

Вот, блин, жизнь! И ведь скоро пакистанские йогурты в упаковочках всё равно заполонят магазины. А крестьян с базарной площади выгонят, скажут, что их продукция не отвечает требованиям санэпиднадзора, что у них нет лицензии и кассового аппарата. Крестьянам придётся уходить или поступать работать в супермаркет, куда, конечно, с улучшением дорог и ростом спроса, будет поступать только высококачественная продукция без плесени.

Такой же процесс мы видим в России и по всему миру — повсеместное замещение натуральных дешёвых и полезных продуктов синтетическими, долгого хранения, стерилизованными, в упаковочках. Где сейчас в Москве, например, разливное молоко? Нет его, но есть зато многолетнего хранения, сделанное из порошков. И другие продукты у нас всё чаще попадаются синтетические, развешанные в упаковки по 900 граммов (ложный килограмм), с ценником и штрих-кодом. Так будет и повсюду — так идёт время.

В хотеле я приготовил себе чай при помощи кипятильника и улёгся спать. Решил следующую ночь провести более научным способом, вписаться к местным жителям.

24 августа

Утром сходил, первым делом, в иранское консульство, желая узнать, не дадут ли мне здесь визу Ирана. Местные жители, афганцы, с утра скопились у дверей, желая поехать в Иран за покупками, или на лечение от всех болезней, или с религиозной целью. Толпа афганцев у консульства Ирана мне напомнила толпу иранцев, желающих получить визу России в Тегеране, и очереди россиян перед посольствами западных стран в Москве. Интересно, есть ли город, где такая же толпа собирается перед консульством Афганистана? Возможно, пакистанский Пешавар?

Все афганцы были уверены, что за тридцать долларов и пару фотографий они обретут визу в этот же день или на следующий. Никаких запросов о них в Тегеран не делалось. Страждущих запускали в консульский отдел небольшими группами по десять-пятнадцать человек, где всех выстраивали стоя около стенки с паспортами в руках. Работник посольства визуально определял готовность кандидатов к получению иранской визы; анкеты они не заполняли (может, неграмотные были, или за них это делает посольский писарь?). У всех собирал паспорта и деньги. Меня сразу отделили от других кандидатов и направили к консулу, который разочаровал меня: виза выдаётся здесь только гражданам Афганистана, а мне нужно обратиться в Генеральное консульство Ирана в Кабуле. Дело в том, что обо мне, как об иностранце, консул обязан запросить Тегеран, а у него тут, по его словам, и факса-то не было. (Да и ответ приходит не скоро, добавим от себя.)

Разочаровавшись в здешних иранцах, я стал искать консульство России, чтобы подарить там книги по автостопу, но не нашёл, так как оно недавно переехало и все посылали меня в разные стороны. Я не особо огорчился и на этом завершил первичный осмотр Мазари-Шарифа, полагая, что вернусь сюда 1 сентября. Ибо в тот осенний день у меня была намечена встреча с теми потенциальными автостопщиками, кто тоже хотел посетить Афганистан в эти же дни, — встреча на Главпочтамте Мазари-Шарифа.

Кстати, в Мазари-Шарифе я ещё сфотографировался диковинным способом. Во всех афганских городах присутствуют фотографы с большими полуметровыми ящиками-фотоаппаратами на треножнике, снимающими «фото на документы в присутствии заказчика». В детстве я тоже однажды изготовил подобный фотоаппарат: проделал в коробке дырку, вставил в неё лупу, и на задней стенке коробки показывалось перевёрнутое уменьшенное изображение. Можно было подставить фотобумагу, потом сфотографировать что-то, проявить и закрепить изображение, которое правда получалось негативным. Изготовлять позитивные фото таким способом я в детстве не научился. А афганцы делают так.

Человек, желающий сфоткаться, садится перед аппаратом, и фотограф снимает его на маленький кусочек фотобумаги, получая его перевёрнутое и негативное изображение. Там же, внутри аппарата, есть ванночки с проявителем и фиксажем; фотограф обрабатывает снимок прямо внутри фотоаппарата (проообраз «поляроида»). Но что же делать с негативным снимком? Под жарким афганским солцем он быстро высыхает, и фотограф кладёт негатив на специальный выдвижной столик и снимает с него нужное число позитивов нужного размера! Ну и конечно, фотоаппараты эти, не имея вспышки, действуют только в дневное время.

Сам фотоаппарат похож на скворечник, или конуру для кошки, с дверцей, с круглым окошком-объективом и маленьким служебным глазком для фотографа. Я снялся и своими глазами наблюдал все процессы, а вокруг в это время скопилось немало народу, привлечённых самим актом фотографирования иностранца. Обрадованный фотограф пытался слупить с меня за пару фотографий целый доллар, но впрочем согласился и на 20 афгани.

Весь аппарат целиком афганцы-мастера делают самостоятельно вручную, но фотобумага у них покупная, болгарского производства. (Впрочем, подойдёт любая фотобумага, и если у вас, читатель, остались с советских времён фотобумаги и реактивы, вы могли бы тоже развить фотобизнес и составить достойную конкуренцию 150-рублёвым фотокабинкам в метро.)

Есть в Мазари-Шарифе и нормальные современные фотостудии. Я проверил одну из них, проявил и напечатал одну плёнку, чтобы узнать, не возникло ли недостатков в моём фотоаппарате «Зенит». Фотоаппарат снимал нормально, но плохой оказалась сама фотостудия — поцарапала плёнку немилосердно.

В Голубой мечети Мазари-Шарифа было, как всегда, многолюдно. Но мне не понравилась обстановка внутри и рядом. Вокруг в парке обитали различные дети-попрошайки, довольно цивильно выглядящие (лучше эфиопов) и не голодающие. Они, высмотрев во мне иностранца, окружили меня стайкой и требовали «пайса» (деньги). Но как только я делал резкие движения, испуганно отбегали. Внутри мечети на ковриках сидели десятка три бородатых стариков в халатах, с чётками, Коранами и пачками денег. Эти граждане, как я понял, оказывали молельные услуги: почитать Коран, совершить молитву за вас и прочее, за небольшое пожертвование. Один старик, достав из кармана халата ножнички и скотч, прямо в мечети заклеивал порвавшуюся банкноту. Вот бизнесмены! Не стоит делать дом Божий местом предложения платных услуг!

А кроме них, в мечети тусовались солдаты с автоматами. Один из них ко мне прицепился, выявив во мне иностранца, стал выяснять, мусульманин ли я. Вообще не нравятся мне такие выяснения. В прошлый раз, три года назад, у меня в мечети даже паспорт проверили и потом повели регистрироваться. Недостойное использование мечети.

Зато, конечно, её можно пофотографировать, виды красивые, много синих женщин в чадрах и белых голубей. Здесь есть специальная голубятня, где подкармливают птиц, и бытует поверье, что если сюда залетит чёрный или серый голубь, он в течение сорока дней станет белым, такова святость этого места. Почему-то на обитателей мечети эта святость не всегда действует.

Вообще самые «главные» мечети, церкви и храмы содержат нередко не святой, а базарный тусовочный дух. Мне трудно представить искреннего верующего человека, который пойдёт, например, молиться в Москве в храме Христа-Спасителя, с его блеском, показухой, охранниками и металлоискателями. Также маловероятно, что человек пойдёт в главный Мазари-шарифовский зьярат помолиться Богу. Здесь он приходит больше с утилитарной целью — отметиться у зьярата, совершить какие-то ритуальные поклоны, пожертвовать денег на ремонт гробницы и даже поцеловать ограду гробницы, где якобы похоронен Имам Али. Последнее деяние — целование гробниц — свойственно мусульманам-шиитам и исмаилитам; в классическом исламе гробопоклонство не одобряется.

А помолиться лучше в другом, более спокойном месте.

Напоследок зашёл на почтамт — он находился в том же месте, что и три года назад — и спросил, нет ли писем для меня «До востребования». Почтальоны засуетились, долго рылись, переворошили весь почтамт, но письмо для меня всё-таки нашли. Дело в том, что я заранее предупредил желающих, что они могут отправить мне письмо (заранее, конечно) по адресу: KROTOV Anton, Poste Restante, General Post Office, Mazari-Sharif, AFGHANISTAN. И вот одно письмо (от Тани из Брянска) благополучно добралось до меня. Почтальоны, сами удивлённые такой находкой, содрали с меня какую-то копейку за свои поисковые услуи. На почтамте имелся дешёвый международный телефон, я думал позвонить домой, но связь сегодня не работала.

…Вечером 24 августа я покинул Мазари-Шариф, желая обрести ночлег в какой-нибудь деревне научным способом.

Так оно и получилось. Проехал уже знакомый мне поворот на Хайратон и выгрузился из машины в пустыне, рядом с маленьким кишлаком. Домики из глины были разбросаны по большой территории, зелени не было. Грунтовая дорога для ослов и пешеходов пересекала посёлок и выводила к кладбищу. Реки, базара и других интересностей в этом месте не оказалось.

Я прошёл по дороге в сторону кладбища, но на само кладбище не пошёл, сел на рюкзак и остался в пределах видимости из всех соседних домов, засёк время: как скоро меня позовут в гости? Потребовалось полчаса. Это было так:

Вездесущие шныряющие дети, увидев меня, попрятались и рассказали о моём появлении родителям. Вскоре к месту моего сидения выдвинулась представительная делегация из местных старейшин. После того, как я оказался иностранцем, дети на велосипедах помчались за переводчиком. Таковым оказался молодой безбородый учитель английского, как ни странно, имеющийся в этой деревне. Другие жители на английском не говорили, один знал два-три слова по-русски, мой дари они тоже плохо понимали, так как сами оказались узбеками и между собой общались по-узбекски, а я не владею сим языком.

— Откуда ты? — спросил переводчик.

— Из России, Москва, шурави.

— А куда направляешься?

— В Пули-Хумри.

— У тебя там родственники?

— Все люди родственники, все от Адама произошли.

— А вы знаете их имена, к кому вы придёте в Пули-Хумри?

— Пока не знаю, сами подойдут и представятся, как вы, например.

— А здесь где вы будете ночевать? Здесь же нет отеля!

— А я как раз это и хотел спросить у вас. Вас тут уже собралось много, человек двадцать. Решайте, кто из вас пригласит к себе в гости на ночлег.

— Вы хотите заплатить за это? — задал вопрос переводчик, наверное от себя, а не от собравшихся бородачей: вообще люди, знающие английский, чаще думают о деньгах.

— Конечно, нет, все люди приглашают друг друга в гости бесплатно, поскольку земля, вода, воздух и чай ничего не стоят.

— А если вас никто не пригласит?

— Тогда пойду спать на кладбище, и это будет означать, что мёртвые люди оказались гостеприимнее, чем живые.

Когда переводчик перевёл все мои ответы собравшимся афганцам, они очень удивились. Седой толстый бородач, знающий три слова по-русски, позвал меня к себе. Жили тут очень просто, основная жизнь проистекала во дворе, тут и ели на циновках и спали на тюфяках, ибо было весьма жарко даже вечером. После ужина из сарая вынесли старый, запылённый шайтан-сундук. Я рассмеялся: зачем в глухой, неэлектрифицированной деревне телевизор?

Но оказалось, что у деда на такой парадный случай был припасён генератор! Я поворчал на сундук, и его унесли обратно. Но дети, внуки и жена старика обрадовались: они скрылись в доме, и из глиняного дома ещё долго слышался звук ударов, звон разбитого стекла, крики и песни с музыкой: это стрекотал шайтан-сундук.

25 августа, четверг. По дороге на Бамиан

С утра я покинул узбекскую деревню и выловил дальнобойный грузовик, едущий аж до Кабула. Я же планировал доехать до городка Доси и оттуда скататься (или сходить, если дорога будет плохая) в Бамиан, городок в центре Афганистана, известный тем, что там стояли, а потом были разрушены три большие статуи Будд — 30, 40 и 50 метров высоты. Эти статуи были выдолблены в горах прямо около Бамиана, и их можно видеть на фотографиях, снятых до 2000 г.

Будды эти были очень старые, и за минувшие два тысячелетия они сами по себе уже сильно обветшали: у одного отвалилась нога, у другого руки, да и просто они обветрились, постарели и портили вид райцентру Бамиан и угрожали крестьянскому хозяйству: вдруг опять какая-нибудь многотонная часть Будды обвалится на поле во время хлебоуборочных работ. Поэтому, принимая во внимание идейную и физическую устарелость Будд, истечение гарантийного срока и многочисленные просьбы крестьян (опасающихся обвалов), политическое руководство «Талибана» было вынуждено принять решение о демонтаже устарелых Будд.

Почему-то в России демонтаж тысяч статуй Ленина, Дзержинского, Сталина, а ранее — и царей, а ранее — и языческих кумиров при крещении Руси, — все эти дела считаются нормальными и хорошими, а демонтаж устарелых Будд сразу привлёк к себе внимание всех мировых СМИ, и теперь город Бамиан известен лишь тем, что в нём имеются дырки от Будд. Вот и я тоже решил на них посмотреть.

Поймался мне дальнобойщик-бензовоз, ехал в Кабул, а его сменщик был, на удивление, англоговорящий. Безборородый (как и большинство англоговорящих). Он страдал низкопоклоноством перед Западом.

— А я араб, — рассказал он, — в Афганистане есть арабские деревни. Мы родом из Ирака. Но мы бежали оттуда, когда Америка начала воевать с Ираком четыре тысячи… ой, четыреста лет назад. Вот я, хоть и араб, даже не знаю и арабского языка.

— Американцы? Воевали в Ираке уже четыреста лет назад? Может быть, это были англичане?

— Ну, и англичане. И вот мои предки уехали в Афганистан и начали тут джихад, против этих англичан. Они все душманы.

Дальше он рассказал о героической борьбе с душманами (которая, напоминаю, длилась то ли 400, то ли даже 4000 лет), а потом неожиданно спросил:

— А сколько стоит у вас, из Москвы, поехать в Лондон?

— Не знаю точно, наверное долларов триста.

— Хм… Мой друг заплатил двенадцать тысяч, чтобы добраться до Лондона. Я тоже собираюсь, как деньги накоплю. А у тебя есть паспорт?

— Есть, — отвечал я.

— Хм… может быть, с паспортом дешевле.

Оказалось, что он имеет ввиду нелегальное перемещение. Некоторые жители России, Азии и Африки готовы на что угодно, влезть в любые долги, чтобы попасть нелегально в страны Запада и там присосаться к объедкам, падающим с буржуинского стола. Насколько это полезно русскому человеку, можно уяснить из правдивой и полезной книги Сергея Зубцова «Как жить в Западной Европе». Но афганцу в Лондоне жить ещё сложнее, чем русскому! Вот тебе и джихад, чтобы потом, через 400 лет джихада, позабыть родной арабский, изучать английский и мечтать накопить фантастическую сумму денег, чтобы смыться на Запад.

Не понимал он, что сейчас, пока Афганистан на подъёме, лучше потратить эти силы, энергию и деньги не на поиски окольной тропинки в буржуазный мир, а на подъём своей собственной страны! И его работа, сделанная здесь, ну даже работа водителя-дальнобойщика, куда полезнее, чем неизвестно какое будущее человека третьего сорта в западном мире, переживающем пору своей осени.

В одном месте мы увидели такси, упавшее с дороги в реку, и толпу зрителей. В другом месте куда большая толпа, человек триста, стояли вдоль трассы, протестуя против неправильного, на их взгляд, землеотвода.

В районе Пули-Хумри много арбузных и дынных полей. Бахчеводы сидят вдоль трассы, лежат под навесами, отдыхают в шалашах и ожидают оптовых покупателей. Наш водитель остановился и тоже решил сделать оптовую закупку. У нас на крыше кабины был здоровый «чемодан», куда можно было напихать немало вещей. Туда мы и загрузили десятка три огромных, длинных арбузов и дынь. Водитель объяснил, что именно в этой местности «харбуз» (дыня) и «тарбуз» (зелёный длинный арбуз) особенно сладкие. И дешёвые — около 20 афгани (10 рублей) стоила каждая здоровая харбуза, а весу в ней было килограмм десять, не меньше.

Покупаю харбузý

И в Кабул её везу.

Ведь в Кабуле харбуза

Стоит больше в три разá!

В одном месте попались развалины, целое разрушенное селение.

— Здесь, южнее Пули-Хумри, когда-то было большое сражение с русскими, — объяснили афганцы. — С тех пор здесь одни развалины.

Остатки посёлка тянулись на два километра. Даже речка, протекавшая здесь когда-то, и то высохла (хотя, возможно, это было сезонное явление). И только тысяча чёрных коз сидели в расщелине — в бывшем русле реки, спасаясь от полуденного зноя. За городскими развалинами опять начиналось арбузное поле.

Так и ехали, и добрались до городка Доши. Там я вышел (водители меня перед расставанием плотно накормили в харчевне). Доши — большой притрассовый пункт, здесь обедают, заправляются и чинятся сотни грузовиков перед длинным, медленным и тяжёлым подъёмом на перевал Саланг. Здесь даже построены цивильные синие указатели на двух языках — на дари и на английском: Саланг и Кабул прямо, Бамиан — направо.

Из Дошей идёт одна из дорог на Бамиан. Перехожу мост — там пасутся гаишники и менты. Зазвали на чай, угостили дыней. Я не стал долго засиживаться — вдруг прибудет ментовское начальство, решит: непорядок, и меня для дополнительной проверки отвезут в город (такое здесь бывает). Так что попрощался и ушёл по пыльной трассе, асфальта тут не было.

Не успел далеко отойти, меня подобрал КАМАЗ со смешным бородатым водителем, сильно на меня похожим. Водитель всю дорогу смеялся, перемигивался с молодым напарником, всё хохотали, переругивались, дрались (на ходу) и даже пытались укусить друг друга, всё это — продолжая рулить. Курили при этом странные сигареты-самокрутки, наверное, веселящая трава. И обычные сигареты тоже.

— Ребята, это же харам у вас, харам (запретное), — говорил я.

— Не! Не харам! Не ха-ха-ха-рам. Ха-ха-ха-ха-ха!

Так и ехали. Дорога узкая, шириной в один грузовик, сильно разбитая: пятьдесят километров проезжается за шесть-семь часов езды. Водитель, и его друзья, пылившие в четырёх других КАМАЗах следом, ехали не в сам Бамиан, а на месторождение (как я понял, за углем). Много встречных грузовиков, но все они не с Бамиана, а с этого месторождения. Разъехаться каждый раз непросто, дорога узкая, всё пятимся задом, ища место для разъезда, от этого скорость ниже, чем могла бы. А машин тут очень много, штук пятьдесят в день! И все навстречу нам везут большие мешки (с углем?). Сюда бы железную дорогу провести, для вывоза этих мешков!

Навстречу изредка попадаются и маршрутки. Нормальных легковушек почти нет. И все мы пятимся, разъезжаясь, на горной пыльной однорядной дороге, однопутке. Ладно, не железную дорогу, но хотя бы трассу необходимо расширить, сделать двухполосной!

На ночлег встали в посёлке Тала (на других картах Базар-е-Тала). Значит, проехали километров семьдесят за десять часов. Неплохо. Завтра-послезавтра я окажусь в Бамиане: до него осталось километров сто. Примерно, ибо километровых столбов и синих указателей больше не наблюдалось.

26 августа, пятница. Пеший путь в Бамиан

Утром проехали ещё немного и оказалось, что ха-ха-водителям и их коллегам пора сворачивать туда, куда все сворачивают. На прощанье остановились на завтрак. Все дальнобои-камазисты везли с собой баллончики иранского газа. Приготовили чай, сфотографировались (водитель даже на фото оказался ну очень похож на меня) и расстались. В дорогу мне дали хлебов.

— Здесь до Бамиана далеко, 100 километров, — предупредили меня.

Я пошёл, так как машин в сторону Бамиана не наблюдалось. Зато имелись пешеходы и люди на ослах. Два мужика шли и тащили на плечах два огромных окованых железом сундука! Я быстро обогнал их там, где они отдыхали. Интересно, далеко ли они направлялись? Другой пешеход, дядька с мешком за плечами и посохом, присоединился ко мне и не хотел от меня отделяться. Угощал сушёными лепёшками из мешка — наверное, это было его дорожное топливо. Когда я останавливался у ручья умыться или сфотографировать местность, попутчик-пешеход терпеливо ждал меня (хотя я и советовал ему идти вперёд поскорее).

Долго ли, коротко ли, набрели мы на пост ментов. Проверили у меня паспорт и пропустили, я пошёл вперёд, не оглядываясь. Ну а мужичок отстал и поспешил меня сразу сдать.

— Ходит, фотографирует, — донесся до меня голос мужичка. И вот уже крики с поста: эй! А! Эй!

Я не стал останавливаться и оборачиваться, сделал вид, что меня не касается, и прошёл уже метров пятьдесят. Слышу — за мной бегут сапоги. Оказался солдатик с автоматом, схватил меня и потащил на пост.

Там меня обыскали, причём нервно и резко, ища в рюкзаке у меня загадочные «талаши». Талашей не оказалось. Менты даже развинтили мой карманный фонарик в поисках талашей, но и там их не было. Так всё и побросали на пол, а странный попутчик, сдав меня, смылся. Я был зол, ругал ментов на всех языках, побросал вещи в рюкзак и покинул пост, а после, уже за поворотом дороги, перепаковался.

Несколько часов вдоль дороги тянулись: то горы слева, а речка справа, то наоборот. Талибы, уничтожившие Бамианских Будд, постарались (наверное) уничтожить и все подходы к ним; дорога была плохая, попуток не было, в гости не звали. Только сел отдохнуть под деревом — неожиданно появилась маршрутка, провезла пять километров до следующего ближайшего села. Водитель захотел сто долларов (!), потом передумал на сто афгани, я предложил двадцатку, он оскорблённо не взял.

Люд здесь, в горах, какой-то пришибленный. Это, кстати, иной народ, чем афганцы, живущие вдоль больших главных дорог и на равнинах. Тут проживают представители нацменьшинства — хазарейцы, люди монголоидной расы. Долгое время они не были подчинены центральному правительству Афганистана, жили особо, прячась в горах от пробегающих мимо иноземных войск. Ислам они приняли исторически недавно, лет двести назад (но это примерно, желающие уточнить историю хазарейцев пускай сами покопаются в книгах). Многие из них — мусульмане-шииты, а не сунниты, как их соседи. Женщины там не закрытые, в чадрах не ходят. В гости не зовут, опасаются чужаков. Живут в домах-крепостях и в настоящих крепостях, не вдоль дороги, а по другую сторону реки, и ведут туда узкие шаткие мостики. Захватить их очень трудно, советские войска в войну особо тут не разгуливали.

Шёл я ещё часа два, и вот сгустился уже вечер, как вдруг догоняет меня КАМАЗ, едущий в одну из соседних деревень, гружёный мешками с того самого месторождения. Вероятно, уголь. Забрался в кузов, поехали! По дороге подсел другой стопщик — молодой солдат, поздоровались.

Вскоре после захода солнца въехали в большое село, где было даже электричество от мини-ГЭС на ручье. Я зашёл в харчевню, надеясь пропитаться и переночевать там. Со мной зашёл и солдат. Но не успел я заказать никаких блюд (а та харчевня была пуста, мы с солдатом были единственными посетителями, плюс ещё три человека местных тусовались там — местное начальство, наверное, и использовали чайхану как клуб посиделок) — не успел я ничего заказать, как солдат прицепился ко мне, потребовал паспорт, а также чтобы я открывал рюкзак и доставал загадочные «талаши».

— А ты-то сам кто? — возмутился я по-русски. — Что теперь, у меня каждый будет в рюкзаке ковыряться? Сам свой паспорт покажи!

Солдат делал вид, что не понимает. Тогда я показал ему большой цветной плакат на стене столовой, призывающий всех паспортизироваться: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек. Получи афганский паспорт и счастливым будь вовек!» Примерно так, но в картинках.

Солдат затрясся от гнева, но всё же пошёл злобно на улицу, где у него в узелке хранился «паспорт» или скорее военный билет — крошечная чёрно-белая карточка размером чуть больше визитки, ламинированная, с крошечной фотографией, трудно поверить — фото размером полсантиметра, с одну тетрадную клеточку! Я осмотрел документ, признал его подлинность (хотя на такой фотографии даже мужика с бородой от тётки в чадре не отличить), и вернул нервному владельцу, который весь (вместе со своим автоматом) дрожал от нетерпения поковыряться в моём рюкзаке. В обыске приняли участие обитатели харчевни, они сказали, что они тоже полиция.

Разумеется, никакие талаши в рюкзаке у меня не были найдены: лишь кружка да кипятильник, спальник да коврик, книжки да шмотки, да половина недоеденного хлеба из водительских даров, да ещё фотоплёнки с фотоаппаратом. Стал всё собирать обратно.

— Дай мне бакшиш! — неожиданно предложил солдат.

Я ударил его по лицу. Он сперва растерялся, но ударил меня тоже. Я начал словесную перебранку, понимая, что в случае серьёзного разбирательства у него преимущество — автомат. В этот день я был злой, потому что четыре раза подряд мне встретились дураки: сперва пешеход, что сдал меня ментам, потом сами менты-талашеискатели, затем водитель, мечтающий получить сто долларов, и вот мент-попрошайка. В итоге, ночевать в этой харчевне я не стал: обозвал солдата «девона» («дурак», единственное известное мне ругательное слово) и ушёл в ночь.

Конечно, не стоило мне нервничать и обижать солдата, тем более что это дело опасное. Был бы солдат умным и бородатым, как все «правильные» афганцы, он бы не попросил бакшиш, а сам бы угостил меня в харчевне (хотя тоже может быть обыскал бы). А не был бы я уставшим и голодным, вообще проблем не было бы и я спокойно обыскался бы и тоже солдата бы бить не стал. Но вот, к сожалению, стечение обстоятельств привело к конфликту, и таким образом я не только испортил себе и солдату настроение, но и остался без ужина.

Поскольку было уже темно, а других столовых, мечетей и прочих общественных заведений в деревне я уже найти не мог, решил заночевать на поле в стогу. Отошёл метров на триста от несчастливой харчевни, доел свой заветный хлеб с водою и завалился спать. Ночью меня никто не беспокоил, талаши не искал.

Кстати, я так и не уточнил, что же такое «талаши». Если это оружие, то какое маленькое оружие влезет в отсек для батареек у карманного фонарика? Если же это наркотики, то какой же дурак иностранец потащит пешком из одной провинции Афганистана в другую наркотики в фонарике, в то время как гораздо проще провезти их оптом, в мешке с углём, на КАМАЗе, осле или верблюде, которые, разумеется, никто досматривать не станет. Да и дорого выйдет афганцам нанимать в наркокурьеры иностранца. Свои перевезут оптом, быстрее, надёжнее и дешевле. Хотя за два путешествия по стране, в 2002 и 2005 годах, я так и не встречал хвалёных маковых посевов, и ни один афганец не предлагал мне приобрести по дешёвке хоть горсточку наркотиков, о которых так много пишут журналисты.

27 августа, суббота. Дырки из-под Будд

Утром я довольно быстро дошёл до развилки дорог; здесь к моей глуховатой дорожке примыкала другая, более оживлённая трасса Чарикар—Бамиан (тоже, конечно, грунтовая, но шириной в две машины, а не в одну). Прохладным утром я прибыл в Бамиан.

Городок этот, в долине реки Бамиан, небольшой, тихий и уютный. Расположен на высоте 2000 метров над уровнем моря, поэтому здесь не так жарко, как в Мазари-Шарифе или в Кандагаре. Город выстроился вдоль речки одной основной улицей. Двухэтажные глиняные и цементные домики на этой улице представляют собою гостиницы, харчевни, магазины и лавки ремесленников, все обвешанные предвыборными плакатами. Во многих магазинах стоят банки знакомой всем нам сгущёнки с синими этикетками, я купил одну — ба! Производство Украины! Полтавская область! Надо же, тащить сгущёнку, на каком-нибудь КАМАЗе через пять стран, 5000 километров, да и наконец по таким дорогам! Цена была двойная, а содержимое (как потом я обнаружил) склеилось комками и слегка горчило. Афганское солнышко поджарило украинскую сгущёнку. А вот другого украинского продукта — сала — тут, конечно, не было.

Из чудес техники — в Бамиане работает афганская сотовая связь, попадаются люди с мобильниками! А также неплохое, уютное и дешёвое, Интернет-кафе, в котором я встретил иностранцев: парня и девушку.

— Я из России, а вы откуда? — спросил я их.

— Из Кореи.

— Из Южной или из Северной?

Они засмеялись:

— Из Южной, конечно. А как вы добрались до Бамиана? Сколько с вас содрали афганцы за аренду машины?

Я объяснил, что машину не арендовал и достиг Бамиана своим ходом и автостопом. Интуристы чрезвычайно удивились.

Лавки выходят своими «парадными витринами» и портретами кандидатов на базарную улицу. А задняя сторона этих лавок весьма грязна и выходит к реке. Здесь мясники потрошат мясо, рыболовы возятся с рыбой, а работники харчевен выливают помои, так что вонь там изрядная. Любопытно, что параллельно в этой реке стирают бельё, плещутся холодоустойчивые дети.

За рекой (через неё есть мост) находятся поля, а за ними — высокий склон горы, возвышающейся метров на двести над полями, рекой и городом. В этом склоне, довольно мягком, с древних времён были вырыты сотни дырок-пещер. Если вы были в Сирии, в деревне Маалюля есть такие же есть дырки — кельи монахов, что жили там в древности. Эти дырки в Бамиане тоже были кельями монахов (буддийских), и они же вырыли три самые большие ниши, в которых когда-то были статуи Будд, которые после их демонтажа стали так известны. Сейчас на деньги американцев статуи стараются восстановить, и к одной из дырок даже подогнали кран, но непонятно как и из чего будут восстанавливать. Реставраторы — главная беда всех древних сооружений. Вероятно, новых Будд отольют из цемента, ибо других методов реставрации азиатские археологи не знают. Противно бывает видеть «древние» крепости и замки, обновлённые цементом и бетоном, или же Золотые Ворота в Киеве — тоже бетонные, сооружённые в 1983 году в честь 1500-летия города. Уж лучше настоящие полуразрушенные временем стены и замки, чем кирпичный, цементный, бетонный, пластмассовый разукрашенный новодел.

Итак, в дырку с краном я лазить не стал. Изучил несколько пещер-келий. Они и в нынешнее время используются, но не как жильё, а как склады или загоны для скота. Некоторые кельи заперты на замочек. Была закрыта и дверца в келью, откуда можно было подняться во вторую дырку от Будды.

Третья дырка для Будды была самая большая (50 метров) — в неё может поместиться современный 16-этажный дом. Не ленились древние строители. Но выдолбить такую статую не очень сложно: гора мягкая. Если бы у меня было 100 лет времени и 100 человек рабочих, тоже мог бы организовать и выдолбить что-то подобное.

Самая большая дырка из-под Будды была обнесена забором. Пока я думал, что там за забором, из-за него выскочил полицейский с наручниками и молодым переводчиком. Этот парень, нарядившись в европейский сэконд-хэнд, кричал:

— Тикет! Тикет! 170 афгани! — покупайте билет, иначе вас арестуют!

Мент уже догнал меня и щёлкал наручниками, а я пустился от него наутёк по полям, утверждая, что никакие дырки и будды меня не интересуют. Смешнейшее дело! Ведь 2000 лет, пока будды были более-менее целы, никто «тикетов» к ним не продавал, а теперь, когда афганцы разрушили этих будд и об этом разнеслась молва по всему миру, — осмотр дырок из-под них стал платен! Убегая от мента и переводчика, я чувствовал себя правым ещё и потому, что ни в одну дырку от Будды я так и не залез, да и вывесок никаких не было, что дырки платные. Утомившись от бегания за мной, преследователи отстали, а я оказался в старом городе, с узкими улочками, развалинами крепости, старыми глиняными домишками и любопытными детьми.

Так я осмотрел город Бамиан, купил там яблок (отличные и недорогие яблоки растут в Бамианской долине) и пошёл по этой долине на восток, по дороге на Чарикар. Впрочем, пока не стопил, а просто шёл и фотографировал. Крестьяне на полях обмолачивали свою пшеницу при помощи древнейших технологий: пара волов, к которым были прицеплены деревянные санки, ходили кругами по стопке колосьев; зерно вываливалось из колосьев и его отделяли путём провеивания: поднимали вилами колосья, стебельки сдувало ветром, а зёрна сыпались вниз. Вилы были сделаны полностью из дерева. Потом ещё раз всё пропускали через сито, и отделяли зерно от шелухи. Я тоже подходил и участвовал в обмолоте зерна. Крестьяне дивились на меня, но в гости не звали.

Вдоль всей долины было много глиняных крепостей неизвестного века, причём внутри до сих пор жили люди. В одном месте на дороге стоял почти новый, но, конечно, сломанный танк. Я вдоволь пофотографировался на нём, с рюкзаком и без, и даже нацепив на дуло свою майку, которую мне подарили люди из журнала «Экспедиция» (быстро загнувшегося). На спине майки было написано: «Экспедиция. Раненых не бросаем, пленных не берём». На танке смотрелось прикольно.

Несколько раз меня встречали, пешком и на велосипедах, англоговорящие. За этот вечер их было четверо. Но тут я обнаружил полную бесполезность «сопровожатых» и англоговорящих. Они начинают с вопроса: «Hallo, how are you?» (Привет, как дела?) «Where are you from?» (Откуда?) Потом начинают спрашивать, где мой офис. Во многих областях Афганистана укоренилось мнение, что иностранец — это существо, обитающее в офисе, совершающее оттуда небольшие вылазки, в ходе которых всем встречным выдаётся по сто долларов (магическая сумма, не больше, ни меньше). Почти каждый англоговорящий афганец, встретив иностранца, мечтает с ним подружиться только для того, чтобы узнать, где у него офис, и найти там себе работу переводчиком, уборщиком, или ещё кем и получать вожделенные сто долларов.

После того, как попутчики узнают, что офиса у меня нет, и я не имею постоянного местожительства в Афганистане, и ста долларов я им, скорее всего, не дам, — они приглашают в гости, но это приглашение у них только ритуальное, не настоящее. Все четыре англоговорящих человека сперва интересовались, где мой офис, потом звали в гости и говорили «Welcome, welcome», но когда с ужасом понимали, что я и впрямь желаю посетить их жилища, в испуге ретировались, объясняли, что сами бездомные, приехали в гости, живут на поле или вообще нигде, а идут не к себе домой, а по какому-то вечернему делу. Все они были без бород.

Вообще, самые бесполезные афганцы — англоговорящие безбородые, молодые, противные, продавшиеся новой власти и уже устроившиеся на какую-нибудь должность (все эти недостатки могут сконцентрироваться в одном лице). В окрестностях городов, где много иностранного влияния, многие афганцы уже стали таковыми. Впрочем, в этой поездке мне удалось повстречать и немало «правильных» (классических) афганцев, которые пока ещё не сменили окладистую бороду на голое лицо, афганский халат на европейские обноски и крестьянское поле на работу в офисе зарубежной миссии.

Правильные местные люди обычно не говорят по-английски.

…Поскольку в окрестностях Бамиана никто меня в гости не пригласил (а вернее, пригласили поочерёдно четверо, и все смылись от меня), — я шёл, пока не стемнело, и заночевал в стогу.

28 августа, воскресенье. Скоростное жёлтое такси

Проснулся в стогу сена. Крестьян на поле ещё не было. Вот бы удивился афганский труженик полей, придя с граблями на поле и найдя в своём стогу… хориджи (иностранца)! — собрался и продолжил путь на восток. Было 4.30 утра. Солнце где-то уже встало, но скрывалось от меня за высочайшими горами. Поэтому в ущелье было ещё сумрачно, туманно и холодно. Прозрачные ручейки, стекающие с гор, содержали очень вкусную и холодную утренннюю воду. Над некоторыми домиками-кубиками уже курился дымок: афганцы готовили утренний чай и пекли хлеб.

Помимо отдельных домиков, в ущелье сохранились города-крепости, вернее — городки, и непонятно, когда их в последний раз чинили — то ли в древности, то ли в годах уже 1980-х, или уже после войны? Крепости были жилыми, и в одной из них сквозь пролом в стене были видны внутренние домики, заборы, загоны для скота и т. д., всё как в обычной деревне, но окружено 5-7-метровыми стенами с большими башнями.

Шёл, и машин никаких не было ни в одну, ни в другую сторону. Дорога тянулась вдоль речки; домики были и на другой стороне, но там была лишь узкая тропинка для ослов. Туда, на тот берег, вели шаткие мостики; в случае нападения врагов спихнуть их в речку — дело некольких секунд. Некоторые домики были из двух-трёх этажей, на верхние этажи вели лесенки, деревянные или бамбуковые. Вдоль самой дороги, рядом, не было ни одного жилого дома: все обитаемые дома стояли или выше в горах, или в крепостях, или на другом берегу реки. А параллельно дороге попадались поля, каналы, хлевы, сараи и подсобные помещения. Электричества нет.

Женщины все без чадры, ни одной закрытой! Дети стайками не бегали за мной, в отличие от многих других местностей. Однако, и здесь все поголовно мечтают быть сфотографированными.

Дорога здесь была заметно лучше, чем та, по которой я пришёл из Доси в Бамиан. Тут даже две легковушки могли бы разъехаться почти везде. Но что-то машин долго не было, я шёл, шёл, …, как вдруг сзади послышался шум, и на большой скорости меня догнал клубок пыли, центром которого являлось… новое жёлтое такси, не разбитая развалина, каких много в Мазари-Шарифе, а новое, даже казалось — только что вымытое. Я посторонился, пережидая, не стал стопить: какие вообще такси могут быть в бамианских ущельях? Да и если такси, оно точно платное. Но машина остановилась сама. Кроме водителя, там сидели ещё два афганца, средней бородатости, в халатах.

— Садись, подвезём! — закричали они (на своём языке), открыв три дверцы из четырёх и энергично махая руками.

— Такси нету, денег нету, — отвечал я привычно.

— Какие деньги! Мы же афганцы! Залезай бесплатно!

Я не стал долго ломаться и согласился. Афганцы и впрямь оказались очень крутыми, с золотыми перстнями, мобильниками и проч., а ехали они на такси из Бамиана в самый Мазари-Шариф, километров пятьсот! Чтобы успеть за день, они выехали спозаранку.

Водитель-таксист, спеша доставить VIP-людей, гнал с огромной скоростью, заливая долину мельчайшей пылью, целое облако. Эта мелкая пыль, лежащая на дороге слоем по щиколотку, она только и ждёт, чтобы проехала машина или всадник, и тогда она поднимается тучей и подкрашивает весь мир в серый цвет. С такой скоростью мы ехали, что сто километров, оставшихся нам до асфальтовой трассы, прогнали всего за семь часов!

Семь часов сто километров? Да, действительно, новая легковушка проезжает здесь 15–20 километров за час, и то это очень быстро, ведь на этих горных убитых дорогах скорости пешехода (налегке), всадника, КАМАЗа и осла примерно совпадают и равны 40 км в день. А такси втрое быстрее.

Чем дальше, тем цивилизованнее становилась местность: появились в облаках пыли встречные машины. Даже проехала пара белых «ооновских» джипов. На огородах уже растут яблоки, картофель (выше в горах их не было). Дома каменные и глиняные. Много кладбищ с зелёными флагами, зьяраты (мазары), много новостроек от фонда Ага-Хана: мосты, каналы, новые сады. У дороги увидел школу — типа той, что уже видал под Ишкашимом. Человек сто мальчишек сидели на земле под большим деревом, пластиковый стул был только один — у учителя, который что-то им вещал. Тени дерева хватало только на 30–40 человек, остальные 60 сохли под солнцем и не очень заинтересованно слушали объяснения учителя.

В одной деревне было электричество — столбы для проводов из суковатых кривых палок. Значит, работает в горах мини-ГЭС от какого-нибудь ручья. Некоторые люди, тусующиеся вдоль дороги, притворялись дорожными рабочими: видят, что едет машина, вскакивают, берут лопаты, приглаживают один-два метра битой дороги и ожидают вознаграждения. Женщины, увидев выныривающую из-за угла машину, спешно заворачиваются в платок — то ли от страха, то ли от пыли.

Ехали долго, общались (как могли), остановились в придорожной столовой с надписью «О, Мухаммад!» А на железной бочке, оставшейся с невесть каких времён, надпись по-русски: «Ответственный: ст. [арший] л. [ейтенант] Шульга В.И.» Портретов Карзая здесь нигде нет, но есть изображения какого-то шейха, а в депутаты баллотируется некий предвыборный мудждахид, дядька, похожий на имама Хомейни, под лозунгом «Сделаем как в Иране». Местное население, хазарейцы, являются мусульманами-шиитами, в отличие от прочих афганцев, суннитов. Один мужик в харчевне совершал намаз с помощью особого устройства, изготовленного в Иране. Это молельный камень со счётчиком, плоская коробочка размером с компас. Кладёшь его на землю и когда при поклоне нажимаешь на камень лбом, в коробочке щёлкает цифра (1-2-3-4), указывающая число совершённых поклонов, чтобы не сбиться. Техническое новшество.

Водители плотно меня накормили, повторяя, что афганцы всё всегда всем делают бесплатно, и рекламировали другим посетителям харчевни: «Пешком идёт!» Все удивлялись, так как здесь «автостопом» означает «пьядэ», «пешком»! Мы пьём чай, а столовщик моет стаканы в арыке, из которого все моются и пьют, и в котором тут же плавают кости крупных животных (съеденных в этой харчевне), очистки от овощей и прочий мусор.

А рядом люди жили своей жизнью. Бородатый седой старик с мешком за плечами, лет восьмидесяти, тащился куда-то (тоже «пьядэ»), опираясь на посох. Другой старик, помоложе, сидел в харчевне и деловито закладывал за губу… носву. Зелёную жевательную траву слабонаркотического действия, которую порой жуют таджики и афганцы. Люди, употребляющие носву, повсюду следят своими зелёными плевками. Говорят, что от неё меньше хочется спать (водители подчас применяют её). Сколько я не уверял водителей, что носва это харам, никто мне не верил. В городах носва кое-где продаётся открыто, в пакетиках на развес. А вот других наркотиков я в продаже не видел.

Повсеместно виднелись дети, возвращающиеся из школы. Похоже, здесь теперь ввели всеобщее бесплатное низкоэффективное обязательное обучение.

В одном селе вдоль дороги шёл базар. Посреди базара стоял танк — как новенький. Все его объезжают, наверное, уже лет двадцать. Жаль, что китайцы далеко, не достали ещё до этих мест, чтобы распилить его на металл и вывезти к себе в Поднебесную. И целиком ведь не утащить. А в других местах — тоже старые танки, и ведь это не только деньги и металл, но и непонятно за что угробленные жизни. Стоят они, как надгробия. А зачем всё?

Железные ворота-калитки в некоторых деревнях созданы из разных ржавых огрызков железа, включая обломки лопат, жесть из американских гуманитарных консервов с надписью «USA», и пр. Вилы у крестьян полностью деревянные, из суковатого дерева. Обмолот зерна — повсюду. Сезон.

Грунтовая дорога из Бамиана соединяется с основной в городе Чарикар. Там начинается асфальт — удивительное чудо, приближающее города впятеро. Если измерять страны и расстояния не в километрах, а в днях пути (на машине), — географические очертания мира окажутся совсем другими, чем мы их представляем на глобусе. Некоторые страны, например Европа, Украина и вся Европейская часть России, станут ничтожными, если выбрать правильный масштаб. Например 1 сантиметр = 1 день езды на машине, ну для точности 12 часов езды на легковушке или джипе. На асфальте и на равнине это будет, например, 1000 километров, хотя асфальты тоже бывают разными: на автобанах и 1500 км, а где-нибудь в российской глубинке или в горах поменьше. Таким образом, «афганское кольцо» будет неравномерным: от Мазари-Шарифа до Кабула будет меньше сантиметра, с Кабула до Кандагара столько же, дальше до Герата сантиметра полтора, а с Герата до Мазара — уже три сантиметра, а с Герата до Кабула напрямик — сантиметра четыре-пять, не меньше. Россия от Калининграда до Читы уложится в 7 см., а от Читы до Анадыря и Уэлена будет сантиметров тридцать, и то проходимых только на некоторых машинах и только в зимнее время. Судан, Чад, Центральная Африка и Конго-Заир на такой карте превысят размеры Европы и Америки во много раз, и это будет правдивая величина: ведь куда важнее знать, что требуется два месяца на пересечение Конго-Заира, или месяц на Судан, — чем умничать, говоря, что площадь Судана и Заира — примерно по 2,5 миллиона кв. км. «Миллион квадратных километров» ничего не говорит, а вот два месяца на пересечение страны — и сразу всё понятно.

К сожалению, изготовление такой правдивой карты в двумерном плоском пространстве бумаги весьма затруднено. Придётся объяснять лишь словесно, что асфальт сокращает дороги, приближает расстояния и исторические эпохи. Двадцатый век, и вслед за ним двадцать первый, бегут вдогонку друг за другом по асфальтовым дорогам, оттесняя на забытые пыльные грунтовки век девятнадцатый и восемнадцатый, и оставляя минувшие тысячелетия прятаться в тупичках конских и пешеходных тропинок — а те испуганно прижимаются к стеночке, когда мимо по параллельному асфальту проносятся светящиеся фуры, гружённые современностью.

Город Чарикар. «Бородатые» ЗИЛы — с бородой из цепей и бубенчиков, по пакистанскому образцу. Газированная вода в бутылках охлаждается в арыке. Водитель и новые афганцы после пыльной дороги занялись самоочисткой: шофёр помыл машину, пассажиры постирали платки и носки и повесили их сушиться на крышу и на «дворники» такси.

Ближе к вечеру перевалили Саланг — быстро и легко. По сравнению с поездкой три года назад — всюду новый асфальт, обломки танков и БТРов убрали, почти всё разминировали, появились новые харчевни и магазины, скоростные автобусы с кондиционером, и уже трудно узнать — я всё вглядывался, но не мог узнать — те горные сёла, мимо которых проходил три года — три тысячелетия назад. В тоннеле появилось освещение, дорожная разметка и кнопки с надписью «SOS». Дорожные знаки! Километровые столбики!

Осталось-таки пара минных полей, но там уже — красивые щиты и знаки, «Осторожно — мины!» А может быть, их оставили нарочно — как напоминание о минувшей войне? Или, наоборот, на случай очередной войны, чтобы потом не утруждаться и не минировать заново?

Я не узнал ни одного места, хотя тогда думал, что запомнил их навсегда.

Нельзя в одну и ту же реку войти дважды, и нельзя один и тот же Саланг проехать дважды. Дети, которые бегали за мной три года назад, уже выросли, смотрят телевизор и продают газировку в придорожных харчевнях проезжающим грузовикам.

Асфальтовые дороги — враги настоящих путешествий, несмотря на то, что многие думают обратное.

…А в заполненных до предела расписных пакистанских грузовиках проезжают мимо мухаджиры из города Пешавара — бывшие беженцы, возвращаются домой, — и везут в кузовах сундуки, велосипеды, ящики, табуретки, дрова (вдруг на новом месте не будет дров?), детей, старух. Даже вентилятор ехал на вершине одного кузова — и он крутился, действительно крутился, приводясь в движение встречным ветром!

Расстались мы в городке Хинджан. Таксист и его крутые пассажиры (звали их Мохаммед Айдар и Мохаммед Хасан) отправились к себе в Мазари-Шариф, а я решил изучить городок Хинджан, переночевать там, а также съездить (или сходить) в афганскую глубинку — в города Бану и Нахрен.

Хинджан. Состоит из множества (много сотен) глиняных кубиков-домиков, окружённых двориками с глиняными стенками, и нескольких сотен полей, ступенчато спускающихся к реке. Между полями прорыты узкие поливные каналы, с помощью системы заслонок (из камня или дёрна) вода попеременно подаётся то на одно, то на другое поле, и полностью его заливает. Через мокрые поля ведут хитрые, почти невидимые насыпи-тропинки, имеются пересекающие каналы мостики из одной-двух палок, истёртых добела тысячью прохожих. Через речку имеется длинный шаткий мост, по которому, однако, переходят не только пешеходы, но и граждане с ослами, гружёными поклажей.

Я решил заночевать научным способом. Понятно всем, что этот шаткий мостик — самое средоточие поселковой жизни, где вечером проходят все жители, возвращающиеся с полей, пастбищ и проч. Я перешёл речку и обосновался на берегу, начал мыться и стираться. Афганцы, как я и предполагал, ещё с моста видели меня и не шли дальше в свои дома, а собирались на берегу вокруг моего рюкзака, обсуждая моё появление.

Когда я постирался, достал хлеб, набрал воду из реки и принялся ужинать, число зрителей уже превысило тридцать человек. Солнце между тем опускалось. Прервав поедание хлеба, я демонстративно пересчитал всех зрителей и объяснил им:

— Сегодня, спать, твой дом, можно. Завтра, дорога.

Моё изречение вызвало гул обсуждений и толкований. Я продолжил есть хлеб, гул всё нарастал. Наконец один из толпы, самый смелый дядька, понял моё предложение, поманил меня рукой: пошли! Переночуешь, иншалла, а завтра в путь.

Я собрал хлеб и постиранные вещи и отправился за мужиком по лабиринту тропинок в полях. Зрители следовали за нами змейкой. Пришли сначала во двор, к большому дереву. Там потусовались с полчаса — наверное, спешно предупреждённые жёны торопливо готовили в это время угощение. Наконец, пошли в дом этого мужика (зрители отстали и разбрелись по домам, ибо уже резко темнело), где в специальной гостевой комнате мужское население дома выслушало мой рассказ о путешествии на кривом языке. А также угостили меня пловом. Когда же настал час сна, оказалось, что спать мне в этой комнате не следует — то ли жарко там ночью и душно, то ли просто здесь это было не в обычае. Поэтому хозяин отправил меня спать на крышу. Куда я, изрядно запылившись, затащил-таки свою пенку, спальник и рюкзак.

Ах! На крыше оказалось дерьмо! Но нет, чего бояться: это же сушёные кизяки, топливо, местный энергоноситель. По азиатским стандартам в кизяках нет ничего грязного или противного, напротив, это ценные «дрова», а в Индии даже и лекарство. Так пришлось мне спать рядом со складом энергоносителей, ну а хозяин со своими многими домочадцами всё-таки остался внутри дома.

Высоко над головой висели многочисленные звёзды. Хорошо всё.

29 августа, понедельник. Поход в Нахрен

Я проснулся от утреннего холода на крыше дома в Хинджане, собрался, слез, попрощался с хозяевами и ушёл поскорее, желая не пропустить первые утренние машины на Бану. Вернуться на дорогу оказалось непросто — всюду лабиринты ступенчатых полей, по каналам с журчанием стремится вода, оступишься — и в грязи по колено. Наконец спустился до реки, перешёл мост, у которого я вчера искал научный ночлег, и вернулся на дорогу.

По ней, пыля, двигались сотни овец, голов пятьсот или более того, огромное стадо, занимающее всю ширину дороги и метров на сорок длиной. Пришлось переждать, пока это облако пыли не скроется. А вскоре меня подобрал грузовичок.

За рулём сидел седобородый человек лет пятидесяти, а в кузове — четверо молодых людей, его дети, и поедали они дыни и арбузы прямо на ходу. Меня тоже стали угощать: им-то дыни уже надоели, а тут я. Пока ехали до Бану, пока обгоняли это бесконечное стадо, с бибиканием продираясь сквозь овечью толпу, прошло часа два. Вся дорога шла вдоль речки, той самой, которая протекала и в Хинджане; мелкие посёлочки чередовались с полями; по пыльной дороге шли разные граждане — дети в школу, старики на поле, мужики по своим делам, и водитель всех аккуратно и бесплатно подвозил. Попутный автостоп — дело привычное в афганской провинции. Я часто видел, как местные мужики, идущие по пыльным дорогам, стопили грузовики и проезжали пять-десять километров в кузове, денег за это никто не просит. А вот дальних автостопщиков, хотя бы на сотню километров, я не видел ни разу: на большие расстояния здесь ездят редко и только на общественном платном транспорте.

Один из пассажиров оказался англоговорящим, позвал меня в гости в Бану, и обломал, я с этим сталкивался уже неоднократно. Человек, только недавно слегка выучивший английский, с радостью видит возможность поговорить и начинает «проявлять вежливость»: звать меня в гости, предлагать всякие блага; я всегда уточняю на всех языках: твоя родина — посёлок Бану? Твой дом в посёлке Бану? Тот подтверждает, радостный, но когда я соглашаюсь на его предложения пойти в гости, он сначала надеется, что ослышался или неправильно понял, а потом путано объясняет, что я его неправильно понял, что нет у него ни хлеба, ни чая, ни дома вообще, и что сам он бомж.

В Бану мы расстались: грузовичок поехал дальше; англоговорящий человек спрыгнул с кузова и скрылся в толпе базара, чтобы я его не настиг, а я тоже вылез и пошёл на базар, пропитался, набрал лепёшек и воды из речки и уточнил, где находится дорога в заветный Нахрен (на иностранных картах Nahrin, произносится средне между «Нахрен» и «Нарин»).

Дорога вела на север… Водитель последней машины, старик, ехавший на грузовике в горы за строительным камнем, сказал, что дорога в Нахрен ведёт через горы и ближайший кишлак будет за горами, в 20 км. Он угостил меня кислыми яблоками, вспомнил несколько слов по-русски и пожелал удачного похода.

Карта Афганистана (1 см = 16 км), которой я пользовался, была составлена неизвестным иранским топографом в 1981 году и отражала его скудные и ошибочные представления об афганской географии. Хотя это и самая лучшая карта из имеющихся в свободной продаже (её можно приобрести в Афгане всего за 1$), — мелким дорогам, указанным на ней, доверять не стоит. Моя дорога превратилась в пешеходную тропинку, круто взбирающуюся в горы. По счастью, у меня теперь были запасы лепёшек и яблок, а в горах попадались источники вод, — но почти целый день обещанных населённых пунктов не было видно. Не было и людей.

Хотя кто-то же здесь ходит! Там и тут в горах явно виднелись тропинки — людские или козьи, неясно; попадались шарики скотских какашек. Я забирался всё выше, и сверху видел в дымке долину реки и пос. Бану, который покинул несколько часов назад. А вот другую сторону обзора заслонял горный хребет, а я предполагал, что пос. Нахрен должен быть на другой стороне хребта, к северу. Итак, я думал, что мне нужно забраться на перевальную точку, и с неё спускаться по любой расщелине вниз, тогда я приду к ручьям на северной стороне гор, а там будут кишлаки и дорога Нахрен.

Наконец, я забрался на гору с остатками сторожевой башни (неизвестного времени постройки) и с неё увидел противоположную долину и три кишлака. Это оказался не город Нахрен и не его предместья, а изолированные от Большого мира поселения. Пошёл туда, и спустился быстро — всего за час (а наверх топал четыре часа). Машины сюда не доходят, тут нет электричества, телевизоров и радио, не завозят газированных напитков. В самом крупном кишлаке (там обитает не меньше тысячи человек) есть магазин, куда доставляют товары на ослах; из товаров — пакистанский стиральный порошок «РАК», не нужный никому шампунь в упаковках по одной ложке, склеившиеся иранские конфеты и прогорклое печенье в пачках по пятьдесят граммов. Спрос на товары близок к нулю.

Местные жители были несказанно удивлены человеку, спустившемуся с гор. Щедро накормили, но фотографировать и даже ходить по посёлку не разрешили. Уединённая жизнь, позволившая им пересидеть все минувшие войны, даёт о себе знать: каждый кишлак — закрытое существо, как местная женщина в чадре. Попытка осмотреть кишлак привела к тому, что дети стали пуляться в меня камушками, и я ретировался.

Решил пойти куда-либо вниз, полагая, что спуск по сухому руслу ручья приведёт меня в цивилизацию. Я уже не доверял карте и не надеялся достичь города Нахрен — местные жители даже не знали, что такой городок есть в природе. Когда свечерело, я расстелил свой спальник в горах в ложбине, защищённой от ветра и (как я надеялся) — от посторонних взглядов.

Но совсем стать невидимым мне не удалось: меня-таки обнаружил некий крестьянин, и долго мешал моему сну, так как заунывно уверял меня, что спать в горах нецелесообразно, потому что здесь ходят разбойники («Али-баба») и враги («душман») и лютует страшный ночной холод. Только я усну, а он опять приходит и опять уговаривает меня идти в посёлок. Но я не пошёл.

30 августа, вторник. Городок Андараб. Пули-Хумри

Проснулся вовремя. С самого рассвета на тропинке образовался значительный поток людей, могли заметить и меня. Быстро собрался и пошёл вниз. На этот раз утреннее солнце светило мне в лицо. Тропинка спускалась всё ниже, и вот уже далеко внизу показался четвёртый, большой кишлак.

Интереснейшее дело! Вдоль ручья тянулась то одна, то две колеи, но они не были порождены машинами или мотоциклами. Эти колеи протоптали сотни ослов и пешеходов, ежедневно ходящими в свои горные аулы и обратно!

Навстречу попадались колоритные бородатые мужики с котомками, старики на осликах, мужья с жёнами в чадрах. Я их фотографировал; жители беспокоились и прятали женщин от глаза фотоаппарата. Бывало даже: идут женщины, открыв лицо — сняли чадру, ведь горы, пустыня, людей нет, никто не видит, и тут из-за поворота навстречу иностранец — я! И-и-и-и! Визг, срочно закрываются в чадру и бочком-бочком, отвернувшись от меня, проходят мимо.

Наконец я обнаружил, что спускаюсь к большому посёлку. Его не было на иранской карте; потом узналось, что он называется Андараб. На большом холме, над посёлком, окружённые распаханными полями, стояли четыре танка, и дула их были направлены чуть вниз, на посёлок, в разные его стороны, чтобы расстрелять весь.

Чьё же это творение? Явно не американских войск (те в глубинке не появляются)! Сперва подумал залезть на эти танки и пофотографироваться, но затем решил не делать: во-первых, могут оставаться мины, а во-вторых, я же не знаю, какие воспоминания в жителях посёлка разбудит моё танковое баловство!

И правильно. Спустившись в посёлок, увидел его население. Девяносто процентов — мрачные бородачи, типичная «Аль-каида», другие десять процентов — типичные стукачи, безбородые молодые придурки с автоматами, следящие за всеми остальными. Зашёл в полутёмную харчевню, попросил чай и лепёшку, сижу, озираюсь вокруг, а люди наблюдают меня. Узнали мою сущность, перешёптываются: «Шурави, шурави» (советский). Один даже спросил, был ли я здесь двадцать лет назад. Я отвечал отрицательно.

В углу харчевни, на вытертых тысячами людей половиках, сидели два мрачных афганца и считали огромную сумму денег. Три года назад у меня у самого могли быть подобные пачки. Теперь, после деноминации 1:1000, такая гора крупных купюр означала 50-100 тысяч долларов. На такие деньги можно купить, наверное, весь посёлок.

Не стал задерживаться в харчевне, вышел. По пути увидел на улице большое дерево, прямо под холмом, на котором стояло четыре танка. Дерево было очень толстое — метра три в диаметре, но внутренность ствола его была пустая, выжженная с той стороны, где стояли танки. Может быть, когда-то в дерево попал снаряд, а потом дупло так и не заросло. Эх, ведь это мои соотечественники двадцать лет назад из танков расстреливали посёлок!

Стал фотографировать дерево — стукачи тут как тут: покажите паспорт! Талаши не везёте ли? Что вы тут делате? Пошли в ментовку! — Почувствовал недоброе, отобрал у них паспорт и свалил в западном направлении, где намечалась машинная дорога. Несмотря на крики и свист сзади, я не стал оборачиваться. А тут, по счастью, уже появилась машина, меня подобрали, и я уехал из Андураба обратно в цивилизацию, в уже знакомый мне Хинджан. Ехали часа два. Денег не попросили.

В Хинджане один из пассажиров машины проболтался ментам, что подобрали меня в Андарабе. Из-за этого меня стали преследовать и здесь, шпионили за мной, свистели, кричали, хотели отобрать паспорт и задержать меня. Я опять отругал всех блюстителей порядка и пешком покинул Хинджан. А пройдя три километра, поймал грузовик до Пули-Хумри и совсем исчез из зоны досягаемости ментов.

Уже позднее, в Москве, я узнал, что пос. Андараб действительно был опорной базой моджахедов в советско-афганскую войну; в 1980-х годах там шли весьма кровавые бои. Так что я угадал в своих предположениях.

Пули-Хумри, как всегда, были весьма хороши. Дешёвые фрукты-овощи, многочисленные харчевни, красивые горы справа. Только вот длинный этот город, километров десять он всё тянется вдоль дороги.

Пока шёл, мимо с бибиканием пронеслась и затормозила маршрутка.

— Помнишь нас? Мы видели тебя в Ишкашиме! Если идёшь в Ишкашим, поехали!

Я удивился неожиданной встрече. В маршрутке ехали работники того самого хотеля, в котором я остановился в свой первый афганский вечер. Но сегодня в Ишкашим мне было не надо, и они весело уехали.

А я добрался до северного выезда из города, туда, где три года назад мы с Книжником мылись и стирались на горной речке. К сожалению, речка сия загрязнилась и обмелела, так как для орошения и электрификации на ней организовали небольшое водохранилище. Я прошёл дальше, город кончился, начались арбузные и дынные поля.

На ближайшем ко мне поле, под деревом на деревянном помосте, сидели три крестьянина, те самые, которых я фотографировал неделю тому назад. А у меня уже был готовый снимок. Я подошёл поближе — меня узнали — поздоровался и вручил фотографию.

То-то было удивление и восторг! Старик — тот вообще, наверное, никогда не фотографировался, может быть, только на паспорт — но и зачем ему паспорт? Только чтобы проголосовать? Младшие тоже были фотографиями не избалованы. И так её смотрели, и этак, и что-то обсуждали, тут же послали младшего за самой большой дыней. Её тут же зарезали и скормили мне, сколько было возможно. Тут же побежали за второй дыней и вручили мне в подарок — пришлось засунуть в рюкзак, отчего он заметно потяжелел. Потяжелел и я.

Поскольку ночевать на арбузном поле мне не хотелось, я пошёл дальше, не стопя, ожидая интересного развития событий и приглашения в гости. Но домов вдоль дороги не было — одни лишь поля. Через десять минут другой седобородый старик, обихаживавший свою арбузную плантацию, обратил на меня внимание, подозвал и с большой радостью скормил мне длинный арбуз прямо с грядки. Съев большой арбуз после большой дыни, я чрезвычайно отяжелел и стал подумывать о скором приземлении.

По счастью, справа от дороги показалось село с мечетью. Вот то, что нужно! Свернул туда. Маленькая деревенская мечеть приютилась среди кустов и арбузных полей. Несколько крупных, высоких, бородатых стариков тусовались на циновках подле мечети, ожидая захода солнца.

Моё появление вызвало большой интерес. Постоянные посетители мечети оказались умными, добрыми и осведомлёнными в мировой политике людьми. Назавтра оказалось, что большинство из них — школьные преподаватели, а имам — по совместительству и директор школы (можно сказать «церковно-приходской»), а также и доктор народной медицины.

Здесь никто не стал нервничать, остерегаться «Аль-Каиды», проверять документы и звать ментов, чего я немного опасался. Наоборот, все стали расспрашивать, потом пытались накормить ещё одним арбузом, потом принесли ужин. Сгустилась ночь. Электрического освещения не было видно, всё происходило при свете газовой лампы. По причине жары молитвы проходили не в самой мечети, а во дворе её, на циновках. Газовая лампа ставилась впереди и указывала направление на Мекку. Однако, азан (призыв на молитву) звучал не простым голосом, а через микрофон и динамик. Может быть, Саудовская Аравия спонсирует афганские мечети динамиками на батарейках?

После пятой (ночной) молитвы меня устроили спать в комнате у имама.

31 августа, среда. Сельская школа. Мазари-Шариф

Рано утром к имаму пришёл человек, ведя за руку маленького пятилетнего ребёнка, и неся с собой два длинных ивовых прута.

Имам коротко поговорил с пришедшим, достал ножик и произнёс молитву. «Ага, наверное будет делать обрезание», — подумалось мне. Но имам взял пруты и ножик, прислонил один прут к плечам ребёнка, произнёс «Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим» («во имя Бога, милостивого, милосердного») и отрезал кусок ветки по ширине его плеч. Потом опять прислонил прут к ребёнку, произнёс те же слова и отрезал ещё кусок. Приложил к талии, опять произнёс и опять отрезал. Так, произнося «Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим», он как бы снял мерку с ребёнка, переведя все его линейные размеры в кусочки прутьев. «Мерку снимает зачем-то», — удивился я.

Когда нарезка прутьев была завершена, имам убрал ножик, произнёс ещё одну молитву и похлопал ребёнка по плечам. Взрослый, довольный, наблюдавший за процессом, вручил имаму пять афгани ($0,1) и увёл ребёнка.

— Что это было? — спросил я имама.

— Лечение. Ребёнок приболел, но, иншалла, теперь он будет здоров! — отвечал имам.

Я удивился. Но тут ещё продолжил удивляться: оказалось, мечеть функционирует ещё не только как поликлиника, но и как школа, а имам — её директор! Вчерашние же старики, посетители мечети, многие работают здесь же как преподаватели!

Вот дети собираются на учёбу. Обучение происходит во дворе мечети, на постеленных на землю циновках. Преподаватель с бородой и в халате, достаёт книжку и начинает читать по ней — оказалось, урок истории.

Дети разновозрастные, кому с виду 10, а кому и все 14 лет, все мальчики. Один ученик очень длинный, остальные обычного размера. Все делают вид, что слушают историка. Но поминутно оглядываются на иностранца. Пришлось, чтобы не срывать учебный процесс, временно спрятаться в домик имама, где уже чудно возник завтрак — рис, хлеб и чай. Наверное, жена имама принесла угощение, пока я глазел на школьников, а они на меня.

Пока пил чай, урок сменился на математику. Другой учитель, похожий на первого, достав доску, чертил мелом на доске примеры, а ученики по очереди решали их. Задали примеры и мне — я решил три, от самого простого до относительно сложного (конечно, тоже простого). Учитель, переведя мой ответ из европейских цифр в афганские, был удивлён и обрадован «высоким уровнем» моих знаний.

Третий учитель был географом. Этот, как и первый, доской не пользовался. Карт и других пособий у него тоже не наблюдалось, но он зачитывал с учебника. Я взял у одного из учеников тетрадку и в ней проявил своё знание географии, нарисовав схематическую карту Афганистана и сопредельных стран. Урок был безнадёжно сорван, все ученики галдели и толпились вокруг меня.

Один из взрослых высказал спасительную мысль, что неплохо бы мне осмотреть и другие школы в округе (и тем самым уберечь детей и учебный процесс от моего присутствия). Оказалось, недалеко есть ещё две школы. Со мной пошли несколько провожатых — дети, довольные, что прогуляют урок. Одна школа размещалась в ооновских палатках для беженцев, таких палаток было штук десять, каждая — отдельный класс. Навстречу мне выбежал директор школы — очень важный дяденька (как и все, в халате и с бородой), а за ним шлейфом все преподаватели, включая очень вежливого и предупредительного учителя английского языка. Вероятно, они подумали, что приехал представитель заокеанских спонсоров с инспекцией, хорошо ли используются гуманитарные ооновские палатки. Побыл я с ними минут пять, слишком уж важные все тут были, да и дети совсем заниматься не хотели, выбежали все из-под шатров, невзирая на вопли учителей. Поблагодарил и ушёл. Тут меня повели в ещё одну школу, самую понтовую, занимающую цементное одноэтажное облупленное здание. Зато над ним висел афганский флаг и портрет Карзая. Всё сооружение было рядом с дорогой, и чтобы проезжающие иностранцы видели процветание Афганистана, на стене было крупно написано по-английски:

«ВЧЕРА — склад военной аммуниции.

СЕГОДНЯ — прекрасная школа.

ПОСТРОЕНА — на деньги США.

Мин обнаружено: 3.»

В показательную школу меня не пустили. Выбежал охранник и не дал ничего посмотреть. Может быть, американцы и впрямь выделили деньги, но их растащили или использовали не так, и поэтому визит любых иностранцев без предупреждения был сюда нежелателен. Хотя я уже успел усомниться, что в этом облезлом цементном коробе с портретом и флагом находится и впрямь «прекрасная» школа. Может быть, лишь во флаге и портрете и заключалась её прекрасность, а внутренность и стыдно показать было: любуйтесь лишь проездом! Самое лучшее отношение оказалось в самой простейшей школе, куда я и вернулся за рюкзаком.

— Вы тут все такие бородатые, — похвалил я имама, — вас в городах не подозревают, что вы Аль-Каида?

— Ха-ха-ха, — засмеялся имам, — это не мы, это Буш — Аль-Каида! И этот, ваш… Путин — тоже Аль-Каида! Они и есть самая главная Аль-Каида!

Итак, я осмотрел все школы этого посёлка, сфотографировал всё, что было можно, забрал рюкзак у имама и отправился на трассу. В дорогу имам снарядил меня хлебными лепёшками, а я оставил ему в подарок дыню из рюкзака: тащить её дальше было уже невмоготу.

Я поехал.

Водитель грузовика с Пули-Хумри был внешне строг и молчалив, но внутренне был добр и старался меня одаривать: водой из родника, гелевой ручкой, грушами, обедом. Подкидывал деньги всем, кто просил их у дороги. А это были очередные «чинильщики» асфальта с лопатами, активизирующиеся при виде машин, а другие — поливающие водой неровности трассы — чтобы эти бугры были видны? Они поливали водой асфальт до и после препятствия, а после просили денег за эту важную услугу. И просто старики, старухи и инвалиды, которые также в поисках пропитания тусовались на обочинах шоссе — всех водитель одаривал, приговаривая: «афганский народ хороший, американский — нехороший».

Проезжаем посёлок Саманган.

Слева — местная воинская часть. Забор гнило-дырявый. Поверху — три-четыре ряда электрических проводов.

За забором — старые облезлые казармы. Часовые на вышках, в будочках. Развевается два флага — афганский и американский.

На облупленном здании — старые полустёртые слова:

«ДА ЗДРАВСТ…»

Доздравствовались.

Ехал и думал всякие мысли.

Спасибо Тебе, Господи, за всё, независимо от того, где я буду ночевать сегодня.

Рай — это не где-то и не когда-то. Это уже здесь и сейчас. Здесь — отстуствие беспокойства о болезнях, смерти и о времени, о деньгах, вещах и бумагах. Это бывает уже сегодня и может быть и всегда, в новой жизни.

Ад тоже создаётся сегодня, не кем-то, никто нас не наказывает: сами создаём. Сами выбираем, уже сегодня. Своими привязанностями, беспокойствами, обидами. В спешке, в жадности, в неправильном отношении к миру окружающему, к людям и к себе. Сами выбираем, сегодня и навсегда.

О том, что делать, тоже не следует беспокоиться. Ведь всё, что делается, делает нами невидимая Рука, тут важно не мешать ей.

А мы назначаем стрелки на завтра, но не беспокоимся, придёт ли кто на них.

Всё — иншалла. Мы не тревожимся об этом. Всё — иншалла.

Мы вечером идём по городу и со стороны наблюдаем за результатом: интересно, где это тело заночует сегодня? Всё — иншалла. Результат — не от нас. Всё иншалла.

Господи, спасибо Тебе за всё, независимо от того, где мы будем ночевать сегодня. В этом, наверное, очень важный секрет вольных путешествий. Всё — иншалла.

Итак, в последний летний день 2005 года я вновь прибыл в уже известный мне Мазари-Шариф и рассеянно бродил по городу, размышляя о жизни. Вечерний азан привёл меня в мечеть. Это была крупная мечеть, но не центральная, а несколько в стороне. После намаза я расстелил свой спальник, таким образом явно показывая афганскому люду свои намерения.

Народ мои намерения понял, заинтересовался и не был против. Как вдруг в среде людей возник маленький злобный старичок в чалме (настоящий старик-Хоттабыч из сказки). Он ругался, кричал, хватал мой спальник и рюкзак и пытался выпинать эти вещи из святой мечети. Молодёжь с интересом наблюдала за действиями старичка, не высказываясь ни за, ни против.

Я встал, подошёл к старичку (тот замер, вытянулся и затих), снял с него чалму и нацепил себе на голову.

— А-а-а-а-а!!! — заорал почтенный старичок, нежданно обезглавленный: от большой солидной головы у него остался маленький смешной лысый череп. Схватил с моей головы чалму, еле дотянувшись, дёрнул, чалма упала, покатилась, разматываясь длинным бинтом метров на восемь, а то и больше. Лысый старичок помчался за быстро уменьшающимся клубком чалмы и исчез. Больше не приставал: берёг чалму.

После пятой, ночной, молитвы, среди прихожан обнаружился англоговорящий человек. Он подробно выяснил мою сущность, а молодые ребята (студенты медресе при мечети) принесли мне ужин и спрятали рюкзак в каптёрку, подальше от мифических воров, которые (как они объяснили) орудуют повсюду, даже по ночам в мечетях!

1 сентября, четверг. Неожиданная встреча

Наутро, после утреннего намаза, завсегдатаи дома Божьего перевели меня в маленькую комнатку на втором этаже, где я и досыпал под гудение вентиляторов и бормотание афганцев, перебирающих чётки. Как только я окончательно проснулся, все принялись меня кормить — притащили чай, лепёшки и превосходный виноград без косточек. Не очень скоро я от них ушёл и перебрался на почтамт, где сидел и ждал — не появится ли ещё кто-либо.

Заранее, ещё до поездки, я объявил, что все желающие совместно отметить 10-летие Академии Вольных Путешествий в Афганистане, могут подъезжать первого или второго сентября на Главпочтамт Мазари-Шарифа, к двенадцати часам. Этим летом в Афган собрались многие мои друзья: Сергей Березницкий, Сергей Новиков, Коля Дубровский, Книжник (уже бывший со мной в этой стране три года назад) и другие товарищи. Но так получилось, что все мы этим летом передвигались автономно, и были в разное время и в разных местах. Березницкий проехал из Кабула на Кандагар, Герат и Иран; Сергей Новиков съездил в Кабул и добрался до загадочного Нуристана; Дубровский направился в уже упоминавшийся Ваханский коридор; Книжник проехал кольцевым маршрутом через Кабул, Кандагар, Герат, Мазари-Шариф — как и три года тому назад. Интересно, что все эти товарищи со мной и друг с другом нигде не пересекались. Я и не думал уже, что кто-то появится на стрелке, но вчера в Интернет-кафе увидел сообщение от загадочного анонимного человека (под псевдонимом Ктотам), который собирался со мной повстречаться на Главпочтамте сегодня. Этого Ктотама я и ждал.

И тут он появился. Сначала я не узнал его; потом он представился — ба! Да это же Олег Моренков, с которым мы ездили в 1997 году на Зимнюю Эльбу, в Салехард (см. мой старый рассказ «Наперегонки с весной», 1997), в Иран (см. повесть «Через семь границ») и в самоходные походы! Тогда он ещё отличался тем, что всегда опаздывал на стрелки, а также знал много языков и вообще был мудрецом. Теперь и опаздывать он перестал, и пришёл даже за десять минут до стрелки. Вот удивительное дело! Поедем вместе.

Олег, один из самых древних ветеранов Академии Вольных Путешествий, много лет назад отошёл от дел АВП и переехал жить в Швейцарию, я его не видел очень давно. Оказывается, он следил по сайту АВП за нашими мероприятиями и решил слетать из Швейцарии в Афганистан в краткосрочный отпуск.

Поскольку других граждан на почтамте не ожидалось и не наблюдалось, мы пошли общаться в кафе неподалёку. Ох ты, ну и диковиная встреча! Я был чрезвычайно удивлён. Олег же рассказывал о жизни в Швейцарии — страна очень дорогая, но достаточно уютная — и о редкой, если не сказать уникальной, там политической системе. Вся власть, по словам Олега, там находится на местах, а президент почти ничего не решает и ни на что не влияет. Кантоны (швейцарские области) имеют широчайшие полномочия; решают все свои местные вопросы, и такая «районная демократия» у них уже несколько столетий. Так как это горная страна, завоевать её непросто, так же как и Афганистан; и вот уже несколько столетий во всех войнах Швейцария соблюдает нейтралитет, не входит в Шенген, в Евросоюз и даже в ООН (это единственная такая известная страна — не член ООН). Валюта там весьма стабильная, никаких денежных реформ и деноминаций не бывает, и богатые люди многие хранят деньги в швейцарских банках, считающихся весьма надёжными. А транспорт там весьма дорогой — автобусы стоят почти доллар за километр.

Каждый год Олег летает в разные страны (в отпуск), бывает и в России, но так как я тоже часто езжу в дальние страны, — за последние годы мы ни разу не пересекались. А вот мама Олега до сих пор живёт в Москве, и изредка, раз или два в год, ей звонят проезжие автостопщики, напрашиваясь на вписку. Так ночевал у мамы О.Моренкова известный мне Семён из Миасса, приехавший с женой и детьми в Москву в моё отсутствие.

Скатались на пару в соседний городок Балх, средоточие древних развалин, а потом вернулись в Мазари-Шариф. Олег был ограничен во времени, дней через десять собирался быть опять в своей Швейцарии; мы решили прокатиться вместе до таджикского Хорога, по дороге надеясь пройти автостопом или пешком весьма интересное Панджшерское ущелье.

Долина реки Панджшер приобрела свою известность в ходе советско-афганской войны. Там родился и провёл большую часть своей жизни Ахмад-шах Масуд (1953–2001). Во время войны с СССР сей Масуд отважно защищал своё ущелье от советских войск, а так как ущелье выходило прямо на трассу Мазари-Шариф—Кабул, — мог неожиданно перерезать главный путь снабжения советской армии, и иногда делал это. Советское командование неоднократно пыталось поймать Масуда и получить контроль над злополучным ущельем. Несколько раз войска СССР вторгались в Панджшер, но Масуд и его последователи ускользали неведомо куда. Каждый раз после себя советские войска оставляли выжженные и разбомбленные посёлки, десятки разбитых танков и БТРов, сотни трупов местных жителей и немало погибших сов. солдат тоже. Но долго сидеть в ущелье, оставив там гарнизоны, Советы не могли — очень уж неуютно было сидеть в ущелье, да и дорого. Пообещав местным жителям безопасность, Советы и Масуд заключали молчаливый мирный договор и расходились, а Масуд возвращался в ущелье, но через год всё начиналось сначала. Так было до 1989 года. Шах Масуд не только снискал славу непримиримого и отважного полевого командира, но и получал помощь оружием и деньгами от зарубежных сочувствующих.

В 1989 году Советы ушли. Вскоре просоветский режим, который мы поддерживали, пал, а страна осталась во власти многочисленных амбициозных полевых командиров, которые начали ссориться между собой, деля сферы влияния. Спустя пять лет на историческую сцену вышло движение «Талибан» — молодёжная тусовка романтиков, которые под предлогом наведения порядка и установления шариата вернули страну в средневековье, заставив всех отращивать бороды и жить по технологиям Пророка. Как жили люди VII века. Одни полевые командиры разбежались, другие пополнили ряды сторонников «Талибана», и в стране воцарился мир и средневековый порядок — на 90 % территории страны, которая попала под контроль «Талибана». Однако Шах Масуд такое положение не принял и продолжил вооружённое сопротивление, теперь уже заручившись помощью Москвы. Он продолжал свои боевые вылазки на главную дорогу, а войска талибов, подобно войскам СССР, никак не могли подчинить себе свободолюбивое ущелье, пока 9 сентября 2001 года Масуд не был взорван подосланными киллерами-журналистами (они взорвали Масуда бомбой, спрятанной в телекамере).

Казалось бы, главный враг «Талибана» устранён, но тут же через два дня взорвались американские небоскрёбы и началась новая, американская интервенция. Многие афганцы свято верят, что убийство Масуда и взрыв небоскрёбов — звенья одного процесса, направленного самими же американцами, мечтающими получить контроль над миром. Масуда чтут как национального героя, вывешивают его потреты, а на могиле его в Панджшерском ущелье соорудили зьярат. На эту могилу, и вообще в родовое село Масуда, ездят многие афганцы, выказывая таким образом почтение своему гуру, который воевал против тех и этих — против всех, символизируя своей жизнью судьбу и идею всего афганского народа, не желающего склонять голову ни пред каким владычеством.

«Был бы жив Масуд, американцы бы не пришли, — говорят простые афганцы. — Но и теперь, иншалла, они недолго продержатся». Иншалла.

Вечером мы завершили осмотр Балха и Мазари-Шарифа и отправились на восточный выезд из города — надеясь заночевать в дороге. По пути нам встретился фотограф с архаическим аппаратом, и Олег захотел получить свою фотографию. Удивительное дело, но ощутив денежность клиента, фотограф долго вырезал ножницами «красивые зубчики» на фотографии, а потом затребовал целых пять долларов за свои услуги. Мы едва сумели сбить цену до 100 афгани ($2), в то время как я платил недавно 20.

Хотелось бы поскорее перевалить Саланг и оказаться в Панджшерском ущелье. Обычно на выезде из Мазари-Шарифа пасутся автобусы на Кабул. Стоят они всего по 300 афгани ($7), независимо от того, куда тебе ехать — в Кабул или ближе. Но сегодня, к огорчению Олега, все они уже уехали, ближайший шёл только наутро. Ну что ж, поедем автостопом.

На выезде из города, уже в вечернем сумраке, мы поймали грузовик до поворота на Хайратон, а оттуда — до города Хулм. Машины закончились, так что мы заночевали в харчевне.

Местные жители весь вечер смотрели по телевизору индийские фильмы, мешая нам спать этим плодом цивилизиции.

2 сентября, пятница. 10 лет АВП. В Панджшерском ущелье

Утром рано, ещё в сумерках, только вышли на трассу — затормозила чёрная новая быстрая легковушка, причём водитель тоже направлялся, как и мы, в Панджшер. Обрадовались, поехали, но о своей сущности ясно не предупредили: так хотелось поскорее перевалить Саланг. Только сказали, что такси нам не нужно, ибо денег у нас мало. Водитель говорил, что он не такси, и едет на свою родину, в некий маленький городок в начале Панджшера. Мы решили доехать, а потом уже разбираться. Я подозревал, что он окажется деньгопросом, но Олег весьма торопился и не хотел ехать на грузовиках, с которыми дорога до устья Панджшера заняла бы целый день.

Быстро заехали на перевал и миновали тоннель Саланг. В городке Джебель-ос-Сарадж к большой трассе подходила дорога из ущелья. В честь Масуда здесь много надписей, много его портретов, и въездные импровизированные «ворота» в ущелье были украшены надписью «Добро пожаловать на родину героя Афганистана шахида Ахмад-шаха Масуда», или что-то в этом духе.

Панджшерцы активно ремонтировали дорогу, которая здесь уже не имела асфальта и была сильно разбита.

— Правительство бездействует и не помогает нам, панджшерцам, — ворчал водитель, — это всё делают сами панджшерцы, своими силами.

Доехали до деревни, километрах в двадцати от въезда в ущелье. Было 11 утра. Стали выгружаться, водитель захотел денег. Мы предложили десять долларов. Водитель стал ругаться, мы дали ещё десять (мы с Олегом заранее решили, что 20 долларов для этого водителя будет максимальной ценой, автобус бы стоил $15 на двоих). Однако он поднял вой, собралась толпа, он жаловался народу:

— Взяли меня, бедного таксиста, в Мазари-Шарифе, пообещали пятьдесят долларов, я тут весь измучился, привёз их сюда в Панджшер, а они меня злобно кидают!

Мы объяснили собравшимся, что никакое такси мы не брали, что он сам подобрал нас, причём не в Мазаре, а возле города Хулм, и сам многократно говорил, что он не таксист, а едет на свою родину. Но как последнюю попытку уладить дело, Олег предложил ему ещё десятку. О.Моренков, проживающий в деньгоносной Швейцарии, постоянно мечтал озолотить каждого афганского продавца и оказывателя услуг, сравнивая их цены со швейцарскими. Благодаря таким щедрым гражданам и расплодились во множестве водители, желающие получить сто долларов за любой подвоз. Но наш водитель не оценил щедрости О.Моренкова и продолжал голосить на весь Панджшер (призывая во свидетели всю собравшуюся толпу и святой прах Ахмад-шаха Масуда), пока умный человек из местных не сказал нам:

— Хватит с него, он уже получил своё. Не слушайте, идите.

Мы так и сделали, оставив «огорчённого» деньгопроса среди толпы сочувствующих. Конечно, придя домой, он перестал возмущаться и весьма радовался нежданному заработку. Но мы с Олегом договорились впредь не пользоваться услугами подозрительных граждан, не обговорив стоимость их услуг, и даже деньгопросам не предлагать больше, чем по 100 афгани, чтобы не развращать местных жителей шальными деньгами.

Интересно, что ВСЕ афганцы, желающие получить с нас доллары, пока оказывались людьми без бород! Были и бескорыстные безбородые люди, но не все. А вот все бородачи не просили денег. (Впоследствии мы встретили-таки одного деньгопроса с бородой, о нём будет сказано ниже.)

Пошли дальше, в верхнюю часть ущелья, пешком. Прошли две деревни. Захотелось ополоснуться в реке. Но в ближайшем месте это было делать опасно, так как берег был отмечен указателями «Мины» и красными камнями. Поэтому ушли оттуда и помылись в другом месте. Местные дети, плескавшиеся в реке, притусовались к нам и разглядывали нас с интересом, желая получить в подарок «калам» (ручку), мы не дали.

Неподалёку, под деревьями у речки, на циновках сидели четверо афганцев, ели арбузы. Рядом стоял микроавтобус, на котором они приехали. Позвали и нас; оказалось, что трое из них отлично говорят по-русски! Один из них, Мухаммад, часто бывает в России, в Нальчике, где у него есть магазин мусульманской литературы. А сейчас все трое ехали в Джангалак, в родное селение Масуда, посетить его дом и могилу.

Доели арбузы (афганцы предлалали присоединиться к пикнику не только нам, но и всем проходящим), выбросили корки в реку, сотворили молитву (все, кроме О.Моренкова) и поехали вверх по Панджшеру. Дорога была очень красивая; но, к сожалению, тут и там валялись остатки советской техники, танки, БТРы и их части. Обочины были заминированы и отмечены камнями, покрашенными в красный цвет. Невидимо далеко работала бригада сапёров, подрывая эти мины, и вдалеке в ущелье, как и когда-то, звучали взрывы.

Навстречу по ущелью шли настоящие верблюжьи караваны. Три года назад немало караванов с товарами ещё ходило по главной трассе Пули-Хумри—Мазари-Шариф и обратно. Сейчас машины полностью вытеснили караванную торговлю на асфальтированных маршрутах. Но здесь, в глуши, всё ещё шагали один за другим высокие, как слоны, верблюды, гружёные тяжёлыми мешками, а с ними топали караванщики, целыми семьями, мужчины (с бородами) и женщины (без чадры).

Я вылезал из машины и фотографировал некоторых из них.

— Чтоб вы все сдохли, англичане! — заругалась пожилая женщина, закрывая лицо от объектива, а водители перевели мне её слова. Другие караванщики тоже не были рады фотографированию.

Родовое село Шах Масуда, именуемое Джангалак (попутчики объяснили нам, что это означает «лесок»), — находится в том месте, где узкое ущелье расширяется, открывая взору небольшую уютную долину. Всё в зелени и яблочных садах, село занимает большую территорию, спускаясь к реке и дороге и поднимаясь в гору с другого края. Не доезжая до села, на одной из невысоких гор, рядом с обломками танков, и сооружена могила Масуда; отсюда сверху виден весь Джангалак. Могила («зьярат-Масуд») представляет собой небольшую уютную мечеть, её сторожит и прибирает одноглазый бородатый старик, бывший охранник Масуда, не пожелавший расставаться с ним и после его смерти. Внутри — тихо, надписи всякие на арабском, Кораны. Прибывшие со мной афганцы взяли Коран, чтобы почитать его на могиле, а также совершить молитвы — наверное, за упокоение души героя. Над гробницей развевается зелёный флаг. Надпись на мемориальной доске гласит (в переводе наших попутчиков): «Я сражался не за кресло или портфель, а за счастье и свободу народа Афганистана». Снаружи — большой портрет Масуда, крупнее натуральной величины, сидя читающего Коран.

Многие афганцы приезжают сюда, особенно в пятницу, как сегодня (потому что выходной). До зьярата можно доехать на машине — сюда провели специальную дорожку, ответвление от главной. Любовь людей к своим героям особо проявляется после их смерти, причём эта любовь принимает подчас странные формы. Вот и здесь перед могилой стоял план большого и шикарного зьярата, который будет когда-нибудь построен, и строительные работы уже начались. Планируемое сооружение полностью прикроет своим куполом имеющуюся маленькую уютную мечеть и станет самым большим и шикарным сооружением во всём Панджшерском ущелье.

Любовь к гробницам у людей отмечается с древних времён. Ещё самый древний человек изобрёл обряд погребения и клал вместе с трупом покойного в землю также предметы быта и труда, которые покойному вовсе не были нужны. Постройка египетских пирамид, поклонение мощам святых в некоторых религиях, мавзолеи Ленина, Ким Ир Сена и Мао Цзедуна — всё это символы гробопоклонства, которое свойственно многим народам и людям. Во многих случаях сами покойные герои были против такого нездорового интереса к их могилам и такого возвеличивания после смерти. «Лучше, — сказали бы они потомкам, — вы бы при нашей жизни исполняли наши советы и заветы, или последовали нашим учениям после нашей смерти». Но нет, проще построить золотую гробницу герою или святому, чем самому стараться стать похожим на них.

Посмотрели мы эту гробницу, и нас повезли дальше, в Джангалак, где сохранился дом, вернее даже усадьба Масуда. По словам наших провожатых, Масуд сам избегал жить в этой усадьбе (шикарной по афганским меркам; наши «новые русские» и чиновники пренебрежительно посмотрели бы на одноэтажный «замок» хозяина Панджшера). Говорят, что Масуд предпочитал жить в простом глиняном доме своих родителей, а эта усадьба использовалась им как офис, для представительских целей. Сейчас здесь живёт и следит за усадьбой некий друг Масуда со своими детьми, лишившийся жилища во время войны.

Во дворе у Масуда рос яблоневый сад, и наши попутчики угостили нас яблоками (с разрешения сторожа), а также чистой родниковой водой, которая там вытекала из шланга. Во дворе был и турник Масуда, я подтянулся 20 раз (турник оказался неудобный, на очень большую кисть руки, ибо сделан он из железной толстой трубы). В дом заходить не стали.

После этого мы расстались с русскоговорящими афганцами: они поехали домой, в Кабул, а мы направились дальше, в верховья ущелья. Кстати, нам с собой подарили два арбуза, и это было очень символично. По традиции, второго сентября мы отмечаем День АВП — годовщину Академии Вольных Путешествий, и обычно в Москве в этот день (или в другой более удобный день поблизости) мы просим всех приобрести и притащить на тусовку арбузы. Так и сейчас мы ели арбузы, и два из них нам дали с собой в дорогу, я так воспринял — по случаю 10-летия Академии.

Навстречу опять попадались караваны. Некоторые уже встали на ночёвку на вытоптанных площадках около речки, наверное, это уже давно всеми признанные караванные стоянки.

Вскоре и стемнело. Остановились на ночь где попало — на поле, опасаясь из-за мин спать на нетронутой земле. Жители дома, которым принадлежало поле, удивлялись на наше появление, нас немножко побаивались и в гости не позвали. Мы съели арбуз и отправились в мир сна.

3 сентября, суббота. Вверх по Панджшеру (до пос. Парьян)

С рассветом пошли дальше. Навстречу — удивление! — огромный поток маршруток и машин в сторону Кабула. Значит, выше в ущелье есть ещё большое село, а может быть и не одно.

Две попутные маршрутки провезли нас бесплатно — сперва одна, потом вторая, причём во второй водителем был смешной бородач, улыбался и махал нам из кабины (а мы ехали на крыше маршрутки рядом с сумками и арбузами). Так и прибыли в крупное село Хиндж, которое и порождало все эти машины и маршрутки. Купили здесь хлеба (как оказалось, последняя хлебная лавка в Панджшере, выше уже все сами пекут хлеб), бутылку газировки и других продуктов.

В одной лавке была табличка «РСО», что означает в Афганистане «Телефон» («Public Calling Office»). Мы думали, что здесь нормальный телефон, как в обычных городских отделениях связи. Но, как только Олег захотел позвонить, все засуетились, забегали. Вскоре хозяин принес из дома солидную трубку спутникового телефона. Им пользовались только по особым случаям. Цена оказалась в пять раз выше, чем обычно, но Олег, как богатый швейцарец, не огорчился.

Помимо телефона и базара, — село Хиндж было снабжено выездным постом, где, перегородив дорогу верёвкой, сидели, скучая, менты. Пропускать дальше они не хотели: говорят, визы не достаточно, нужно ещё специальное письмо из Кабула! Есть ли оно у вас? Я предъявил, одно на двоих, письмо от Академии Вольных Путешествий, которое написал на языке фарси наш друг Антон Веснин. Это письмо (бывшее у одного меня; Моренков прилетел из Швейцарии и письмом не обзавёлся) постовых удовлетворило, и нас пропустили — и хорошо, а то пришлось бы возвращаться.

В районе Хинджа нас нагнал старый уазик. В нём ехало уже трое афганцев, причём направлялись они в посёлок Анджуман, что за перевалом. Однако, за перевозку водитель-бородач захотел по 100 долларов с носа, дешевле никак. Это и был единственный в поездке бородач-деньгопрос. Мы их покинули и обогнали их пешком, т. к. жадный уазик в сию же минуту заглох и заводиться не захотел.

Потом было опять купание на реке и опять караваны. По обочине всё валялись остатки танков (сколько же их было!) Многие части военной техники использовались сейчас в мирных целях: то колёса от БТРа вмонтируют в каменную ограду поля, то гусеницами от танка укрепляют эти же заборы, то вместо водосточной трубы торчит что-то, подозрительно напоминающее чьё-то дуло. Огромные гильзы используются для строительства, а также втыкаются в землю в качестве придорожной табуретки.

И вот, о чудо! Маршрутка до Парьяна, самого высокогорного села (среди тех, куда здесь ходят маршрутки). В ней, помимо других пассажиров, ехал из Кабула англоговорящий доктор. Направлялся он в свою клинику, единственную на весь Парьян и все окрестности (в радиусе восьми часов конского ходу).

За маршрутку заплатили по 100 афгани: этот водитель не оказался жуликом и 100 долларов не требовал. А ехать было довольно далеко. Долина то расширялась — и тогда с обеих сторон виднелись поля и домики; то сужалась, и тогда справа от дороги шумела река, а слева высилась гора. Дорога была шириной в одну машину, и хорошо, что встречных машин тут уже не было. Доктор рассказал, что маршрутка из Кабула в Парьян ходит лишь несколько раз в месяц, так что нам здорово повезло.

По пути всё ещё попадались остатки военной техники, но уже реже. А вот на выступе над рекою стояла покрашенная в зелёный цвет «Катюша».

— Что это? — спросили мы доктора.

— Это последнее место, докуда добрались советские солдаты, — объяснил он. — Выше они не забрались.

В исторических книгах я читал: был один случай, когда советским войскам удалось одновременно захватить весь Панджшер, зайдя тыловым манёвром через перевал Анджуман. Но наверное господство «шурави» здесь было недолгим, и вот теперь машина с пушкой-катюшей на высоте 2000 метров исполняет здесь ту же историческую роль, что и противотанковые «ежи» под Москвой, в Химках. Эту машину даже не разломали, а оставили как память в относительно целом виде.

Больница в Парьяне находилась прямо возле дороги, и её одноэтажное каменное здание было покрашено в белый цвет. (Остальные дома в ущелье не были покрашены, и клиника хорошо была видна.) В ней уже обитало несколько человек медицинского персонала, а вот больных не было — все они должны приходить утром. Всего за мед. помощью обращается до ста человек в день. Но на ночь никто не остаётся, ни одного больного в палате не было. Наверное, переломы гипсуют, желудочникам дают таблетки, а потом всех отпускают по домам (или хоронят, в случае неудачного лечения). Врач приготовил маленькую яичницу и чай с хлебом, с продуктами здесь было негусто.

Доктор оказался большим знатоком местной географии. На нашей карте не было показано ни одного населённого пункта по ущелью выше Парьяна. Но они всё же есть. В двух часах ходьбы от нас выше по ущелью должно быть селение Курпетай, в нём даже обещался быть магазин. Дальше, ещё через два часа ходьбы, последняя деревня, называется Пиргузар, она же Пишмазар. Там уже магазинов нет, она жилая только летом, там обитают пастухи.

Дальше до перевала ещё часа четыре ходьбы. За перевалом Анджуман находится посёлок Анджуман, это ещё часа четыре идти вниз с перевала. Всего от Парьяна до посёлка Анджуман — двенадцать часов пути, но дойти за день никак невозможно, даже если выйти очень рано.

В Анджумане транспорта никакого нет, и телефонов и магазинов там тоже нет. Однако, ещё через семь часов пути имеется селение Искозар, или Скази, от него уже могут быть машины в следующее селение, Сарысанг. Там можно найти человека со спутниковым телефоном. На этом географические познания доктора закончились.

Мы были очень довольны всей полученной информацией. Правда, Олег переживал, что нет в Парьяне и дальше ни телефона, ни транспорта. Во-первых, он обещал звонить домой каждый день, а это в ближайшие дни вряд ли могло получиться. Во-вторых, он торопился в Москву, чтобы оттуда сразу улететь в Швейцарию, где у него заканчивался краткосрочный отпуск. В целях ускорения мы были готовы воспользоваться и платным транспортом, но, увы, никакого транспорта выше по ущелью не ожидалось, до самого Скази.

Интересно, что Парьян находился на относительно небольшой высоте — около 2500 метров над уровнем моря; значит, завтра нам необходимо набрать примерно два километра высоты: перевал имеет высоту 4450. Мы, конечно, надеялись на какие-либо машины: было бы странно, чтобы такая важная дорога, соединяющая Панджшер с близкими по духу северо-восточными провинциями, оказалась бы только пешеходной!

Уютно заночевали в клинике в комнатке одного из врачей, на мягких ковриках. Больных ночью не было.

4 сентября, воскресенье. Подъём на перевал Анджуман (4450 м)

Встали рано, попрощались и ушли. Больных ещё не было видно, да и солнца тоже: оно ещё не вышло из-за высочайших гор. Идя, мы ходьбой разгоняли прохладу, через час совсем согрелись, а тут и солнце поднялось над горами.

В следующем поселении, в двух часах ходьбы от клиники, и впрямь обнаружился магазин. В маленькой тёмной лавке лежали застаревшие и слипшиеся иранские конфеты и даже печенье. Хлеба тут уже не продавали — одни товары длительного хранения. Затарились печеньем (цены были нормальные, не сильно вздёрнутые); Моренков посетовал на отсутствие кока-колы (сюда её уже не завозили: спрос на сей товар невелик).

Здесь, на ручье, была сооружена (о чудо техники!) очередная миниатюрная ГЭС. Как они все здесь устроены, опишу. Все местные реки и ручьи резко и энергично спускаются с гор. В каком-нибудь месте в русло поднаваливаются камни, и примерно четвертая часть воды направляется в канал с меньшим углом падения. Канал этот окружён камнями и землёй, и идёт параллельно реке, но выше неё, попутно сливая часть воды на огороды. Ну а дальше из камней и цемента сооружена будка, и вода с шумом свергается вниз, обратно в свою реку, вращая колесо турбины. От таких ГЭС тянутся линии электропередачи, провода на корявых палках, и светят энергосберегающие лампочки. Мощность турбины невелика, но для освещения двадцати домов хватает.

Пошли дальше. Выше по пути попались нам всадники, их было человек десять. Оказалось, что они сопровождали караван машин с иностранцами. «Скоро, — говорят они, — вас догонят машины!» Мы удивились. Но и впрямь, только мы устроились на пригорке поедать иранское печенье, как из деревни выехал гружёный под завязку джип, полный белых мистеров, табуреток, складных столов, ящиков с минералкой и других вещей. Остановился! Но не взял нас: сказал, что загружен до предела, но сзади идут ещё машины. Мы выбрали позицию, где нас было лучше видно.

И вот из деревни в нашу сторону поползло ещё несколько машин. Первым был вчерашний уазик, который опять остановился, попросил по 100 долларов с носа, дешевле некуда, и опять, как и вчера, заглох и, открыв капот, долго заводился (потом всё же ускакал дальше). За ним проехало двое джипов (не остановились) и даже маршрутка. Но не рейсовая, а заказная, полная иностранцев и их вещей. Она нас и подобрала.

Однако, нам удалось проехать километра два, не больше. За это время мы выяснили сущность иностранцев. Они — английские пожилые сеньоры и леди — заплатили бешеные деньги, от 5000 доллларов, на поддержание Афганистана и его реконструкцию после войны, а им за это устроили ознакомительный тур в верховья Панджшерского ущелья. Для этого они и везли ящики с минеральной водой — о глупость! Ведь специально в горах собирают чистую родниковую воду, бутылизируют её и продают за деньги в городах долины. И стоит ли из городов тащить в горы воду, которая натурально и бесплатно течёт здесь в изобилии!

Все всадники, коих мы видели, ехали вместе с караваном машин. Часть была вооружена автоматами, это были конные полицейские (мужики в синих куртках с надписью на спине «POLICE»), следящие за тем, чтобы «белым» старичкам и старушкам не был нанесён вред (а то спутают их с оккупантами, возьмут в заложники и проч.). Может быть, они играли чисто декоративную роль, чтобы старички, заплатившие за свою «охрану», были спокойны.

Проехали пару километров и затормозились — дорога была очень плохая, а тут ещё впереди был мостик через речку-Панджшерку: дорога переходила на другой берег, отдалялась от реки и уходила вверх. Мы вышли из машины. Мосты здесь, конечно, особые. Узкие, неровные, из камней и палок, они могут выдержать пешехода, осла и всадника. Как по ним переезжают джипы и тем более грузовики? Думаю, грузовик точно обрушит такой мост! Уже знакомый нам уазик опять у моста предложил нам услуги перевозки за 100 долларов — я ответил, что машина у него «хароб», сломанная, и мы дешевле и быстрее дойдём сами.

Мы с Олегом бросили всю тусовку на переправе, сперва надеялись, что нас догонят, потом пошли быстрее. Высота уже была 3500 метров.

Караван туристов мы больше никогда не встретили. Наверное, они так и не пересекли опасный хилый мостик, и их повезли вниз.

Здесь уже не было яблочных садов и пшеничных полей, не было стогов сена и капитально построенных домиков. В этих горах водились лишь летние пастухи. Мелкая зелёная травка (объеденная скотом) покрывала некоторые пологие склоны, те из них, что были хорошо орошаемы протекавшими тут ручьями. Вода в ручьях была холодная и очень вкусная; что может быть лучше кружки воды и вчерашней лепёшки хлеба из посёлка Хиндж? В некоторых местах валялись истёртые подковы, знак того, какое здесь наиболее распространённое транспортное средство. Я подобрал четыре подковы себе на память.

Пастухи издали наблюдали нас, но большого интереса не проявляли. Одни только предложили нам ослинный извоз в сторону перевала, но мы отказались. Ночевали пастухи и их скот в подозрительных низких сараях из камня, это были их летние убежища.

Дорога пошла всё круче вверх, речка-Панджшерка внизу скрылась из виду, через несколько часов мы уже преодолели отметку 4000 метров, судя по GPS-прибору Олега Моренкова. У него было и другое электронное оборудование: микрокомпьютер, цифровой фотоаппарат (вскоре севший без подзарядки) и мобильный телефон (в этих местах не работающий). Всё это вмещалось в маленький городской рюкзачок. Носки, спальник, коврик, тёплую одежду, пластырь и другие полезные в походе вещи Олег оставил дома в Швейцарии как ненужнейшие.

После 4000 метров идти мне стало тяжелее, медленнее, приходилось часто останавливаться. Сделалось холодно, скорее бы этот перевал! А то придётся ночевать на самом верху, где ветер и нет населённых пунктов. Кстати, мимо нас протарахтел несчастный уазик, но меньше чем за 100 долларов с носа брать с нас не захотел. Ничего, мы его ещё догоним.

Так вскоре и получилось. Ближе к перевалу, там, где снег завалил дорогу ещё с зимы, уазик засел в прошлогоднем сугробе и заглох окончательно. Там мы и обогнали его, уже навсегда. Бородач в своей масудовке, ёжась на холодном ветру, среди неожиданного снега, пытался ремонтировать мотор. Так не удалась его затея наварить $200 на дурачках-иностранцах.

Мы же шли, шли, шли, и вдруг –

Ах! Дорога выполаживается,

Дальше вверх пути нет, ах! Только вниз, бесконечный обрыв,

А впереди, осиянные заходящим солнцем, в сотне километров сверкают ледники — снежные вершины Бадахшана!

* * *

Мы прибыли. Это уже перевал, дальше почему-то проезда для машин не видно, только пешеходные тропы, очень резкий спуск, не то чтобы отвесный (как сперва могло показаться), но весьма крутой, градусов сорок. Куда тут должны деваться машины, нам пока было непонятно.

Впереди, в вечерней дымке, уходила вперёд долина — истоки реки Кокчи, вдоль которой я ехал в Файзабаде, которая омывает президентский дворец, ныне превращённый в хотель, из которой я пил воду и где видел вынесенное течением раздувшееся тело. Теперь перед нами — самое её начало.

Но никаких посёлков, домов и хижин не было видно внизу. А вверху, над нами, на высоте 5000 метров, по еле видимым тропинкам на крутых склонах гор ползли точки-жучки, это пастухи перегоняли свои стада неподалёку от вечных ледников. Где они ночуют? Неясно.

Что же делать? Скорее надо спускаться, пока ночь не застала нас на высоте, продуваемой всеми ветрами! Спать здесь — занятие не из приятнейших!

Но вдруг нас догнал человек. Это был неудачливый пассажир того самого уазика, афганец. Его водитель-бородач вчера взялся довезти до заветнейшего Анджумана. Мужик торопился вниз ночевать, ибо тоже не хотел проводить ночь вблизи сугробов, на ветру высокогорья.

— Сколько с вас содрал этот водитель? — спросил я его.

— О, много! 500 афгани — 10 долларов, отвечал он.

Вот к чему приводит страсть к заветным 100-долларовым купюрам! Но рассуждать некогда. Человек (он был налегке) поскакал скорее вперёд, надеясь, что в долине обрящется «хотель» (правда, хотелями тут называют любые строения). Я же устал и предложил Моренкову заночевать в первом же попавшемся удобном месте, где не будет ветра, ибо поспешность в спуске после захода солнца может привести к травматизму. Кроме того, нас предупредил ещё доктор, что на перевале и вокруг него встречаются не отмеченные мины. Итак, будем не сходить с тропинки, и искать первое попавшееся строение.

И, к счастью для нас, таковое нашлось. Загон для скота, сложенный из камней (ничем не скреплённых), на высоте 3960 метров, был вполне приемлемым местом для ночлега. Пастухов и скота здесь не было. Нацепили на себя всю имеющуюся одежду и залезли в один спальник, так как, уже было указано, О.Моренков спальника не имел.

«О неуютное место! — думал О.Моренков, — надо же было нам здесь оказаться? Не лучше ли было продолжать спускаться до последней возможности и заночевать в хотеле, последовав за мужиком?»

На что я отвечал, что мужик уже скрылся из виду, да и его «хотель» неизвестно где находится, по крайней мере отсюда его не видно. А Олег сам виноват, взяв в афганские горы мобильник вместо спальника. Швейцария — горная страна, неужели он и в швецарские горы ходит без спальника?

«У нас в Швейцарии горы другие, с хижинами, где можно ночевать, и с любого места можно за день спуститься до хижины или населённого пункта. Кроме этого, я надеялся вписываться у местных жителей, которых почему-то не оказалось по эту сторону перевала», — думал он, и говорил что-то подобное.

Ох, Олег, что сделал с тобой буржуазный мир! Помнишь ли — ровно восемь лет тому назад, когда мы с тобой ездили в Иран, 1 сентября 1997 года мы ночевали под стенами Персеполиса и смотрели на звёзды южного неба! Неужели ты за долгие годы швейцарского житья превратился в одного из тех граждан, коих мы видели вчера, кто даже в высокогорье пытается пролезть на джипе, гружёном табуретками и ящиками с минеральной водой? Неужели ты теперь из тех, кто раздаёт по сто долларов местным жителям, надеясь на то, что они создадут тебе комфортное житьё? Неужели среди глянцевых гор, где работают мобильники и есть где подзарядить цифровой фотоаппарат, ты не думал о том, что остались ещё горы настоящие? Настоящие, хижинами не оборудованные, а если и есть хижины, то как наша — без крыши, чтобы можно было смотреть на эти южные звёзды, — где крыша со спутниковой антенной не заслоняет небо?

Даже если придётся сегодня ночью и помёрзнуть, — подумай, где ты в Швейцарии заночуешь под открытым небом на четырёхтысячной высоте и ничего себе не отморозишь? Да, вот они, горы и звёзды Афганистана: настоящие!

5 сентября, понедельник. Вниз с Анджумана. Лошади

Как ни странно, за ночь мы не вымерзли. Скотский загон вполне сносно защищал от ветра. Вдвоём в одном спальнике было теплее, чем в одиночку, правда тесновато. Спали не очень крепко, периодически просыпались и смотрели на часы. Когда часы и небосклон подтвердили приближение утра, мы вылезли из нагретого нами за ночь спальника наружу и стали собираться. И хотя собирались очень аккуратно, всё равно умудрились забыть штаны Олега Моренкова где-то здесь, а где именно — неизвестно! Олег точно знал, что шёл наверх, имея в рюкзаке одни запасные штаны (вот что он взял вместо спальника, пластыря, палатки, йода и носков!), а вниз мы уже спустились без штанов.

— Правильно сделал, что взял двое штанов: чувствовал, что потеряю! Были бы одни, и их бы потерял, что тогда делать? — восклицал в последующем (оптимистичный) О.Моренков, комментируя потерю.

Вниз, в долины! Где текут реки, растут яблоки, есть телефоны, магазины, еда и маршрутки!.. — размечтались.

Судя по карте и GPS, всего в двадцати километрах вниз по долине располагался первый населённый пункт — посёлок Анджуман, центр местной цивилизации. Нам осталось идти всего ничего, а там в посёлке (думали мы) нас ждут машины, магазины, столовые, грузовики, базар и вообще центр мировой цивилизации. Поэтому мы торопились вниз чуть ли не вприпрыжку. Вскоре наша тропа слилась с автомобильным трактом-серпантином и стала значительно более широкой и пологой. Вчера, когда мы увидели пешую тропу, почти «отвесно» уходящую вниз с перевала, мы недоумевали, как по ней спускаются машины: по такому уклону ни одна машина не съедет. Но вот и выяснилось: мы просто пропустили машинную отворотку; тачки могут ехать левее. Хотя, думаю, они здесь ездят не каждую неделю!

Ручей превратился в речку — верховье Кокчи. По пути встретили пару озёр, в которых отражались соседние снежные вершины. Несколько развалин около дороги — заброшенная база дорожников; около одного дома стоял старый сломанный трактор. Никакого «хотеля», который рекламировал вчерашний мужик, не было видно. Через пару часов ходьбы стали попадаться поселения пастухов (жилые только летом) и сами пастухи, которые дивились, глядя на нас, но на контакт первыми не шли. Вокруг домиков пастухов бродил скот; лежали запасённые огромные кучи кизяка; виднелись мелкие дети. И вот, наконец, долина расширилась, появились поля-террасы, трава, сено, водоотводные каналы-арыки и дома более-менее постоянного типа. Запахло цивилизацией. Мы в Анджумане!

Анджуман

Посёлок Андуман, как и Ишкашим и другие высокогорные афганские посёлки, не имеет плотной структуры. Это раскиданные по долине реки на пять километров пастбища и поля, арыки и домики, стоящие где-то редко, а где-то густо. Лошади, ослы, каменные заборы и колючки, положенные на заборы, защищающие посевы от скота. Главная улица широкая, истоптанная ослами и лошадьми, только вот следов шин не замечено.

Среди каменных, обмазанных глиной коричневых домишек издалека виднелся Белый Дом — одноэтажное ровное прямоугольное строение, выкрашенное белой краской. Это оказалась больница, аналог той, что мы уже видели в посёлке Парьян. Значит, нам сюда: может быть, встретим англоговорящих врачей, найдём транспорт и телефон. Олег уже давно мечтал об этом.

Всё мужское население Анджумана молча, удивлённо, провожало нас взглядами, пока мы приближались к клинике. Больница мне показалась больше, чем в Парьяне: там было не меньше пяти комнат-кабинетов, столько же врачей и (о чудо) горячая вода, которая нагревалась неизвестно как — ну не котельная же там стояла! Наверное, бак подогревался горящим кизяком!

К сожалению, горячей водой все чудеса цивилизации здесь ограничились. Англоговорящий доктор объяснил нам, что грузовики поднимаются до Анджумана всего лишь несколько раз в год (!), так что попутку ждать не имеет смысла. Стоящий рядом с клиникой местный больничный уазик имеет лишь декоративные функции, ни топлива, ни желания куда-либо ездить он не имеет. Спутниковый телефон, имеющийся в больнице, не работает по причине истощения денег на счету, и позвонить с него даже платно невозможно (пополнить счёт в Анджумане, конечно же, тоже нельзя). С магазинами тоже напряжёнка, обитатели посёлка живут натуральным хозяйством. Ближайшие действующие машины, вниз по долине, имеются в послении Скази, до него 12 часов ходу. Но телефона в Скази нет. Ближайший работающий спутниковый телефон вниз по долине имеется, по слухам, в посёлке Сары-Санг, ещё в 6 часах пешего хода вниз.

Доктора принесли чай и лепёшки и накормили нас, что было очень кстати. Олег заинтересовался арендой лошадей, ведь доктора сами сказали, что передвигаться здесь можно пешком или на лошади. Но арендовать лошадь оказалось дорого: проезд до Скази обойдётся нам, наверное, в 100 долларов, а если хорошо поторговаться — в 50. Олег сразу восхотел прокатиться на лошади, но я устрашился лошадей и расходов и агитировал за пешее передвижение.

Мы поблагодарили докторов, сфотографировались на фоне клиники и пошли вниз по долине, через большой посёлок (всего в нём, как говорят, живёт 3000 жителей). Магазинов и Интернет-кафе не было заметно. Периодически мимо и навстречу соблазнительно проезжали всадники. Олег смотрел на них и облизывался, мечтая о лошади. Всадники оглядывались на нас, идущих, тоже облизывались и мечтали о $100.

Посёлок никак не завершался: то вроде закончится, а вот за поворотом опять домики, бородатые всадники и пугливые ребятишки. Всё же нам удалось соблазнить друг друга: один из анджуманцев зазвал нас к себе в дом, организовал чай и лепёшку, пообещал достать лошадей и доставить нас в Скази за некоторую плату. Однако, предполагаемая поездка на лошадях не ускорила, а замедлила наше передвижение. Сперва мы очень долго пили чай с видом на афганские горы и поля; наш афганец исчез, передоверив нас своим детям, которые были не сообразительными и нас не понимали. А афганец пошёл назад в центральную часть деревни искать лошадей, не используемых в данный момент в с.-х. работах. Часа через два мы уже устали ждать, выбрались из дома на лужайку и сделали вид, что скоро уйдём-таки без лошадей. Тут афганцы встрепенулись, стали ходить туда-сюда, появились новые персонажи с лошадьми и без, стали навьючивать одну лошадь, потом другую, привязали к одной лошади седло, а к другой — и седло, и оба наших рюкзака, потом мы не поладили в вопросе цены и рюкзаки стали развьючивать обратно, и лошади смылись, потом мы пошли их искать, уже согласные на их цену, и в процессе поиска лошадей и их хозяев чуть не потеряли друг друга…, — наконец цена была зафиксирована и рюкзаки вновь привязаны. Лошадей было две; на одной ехал О.Моренков, а на другой — оба рюкзака и я. При этом афганцы навьючили рюкзаки на самую середину лошади, а мне пришлось сидеть у неё в районе шеи, что не было приятно ни кобыле, ни мне. Вместе с нами в трудный путь в Скази отправился сам погонщик, и шёл он пешком, периодически подгоняя то одну, то другую лошадь. Если Олег ещё имел навыки пользования лошадью, то я такими свойствами не обладал и просто сидел на ней, как мешок.

Передвижение на лошадях оказалось, как я и предполагал, весьма медленным занятием. Правда, машин на трассе тоже не было ни одной, и быстрее можно было пройти только пешком. На одном из участков я так и сделал — пошёл впереди лошадей, фотографируя всё подряд.

Каменистая неровная дорога шла по дну узкого ущелья. В тех местах, где оно немного расширялось, виднелись редкие домики и даже посёлочки из пяти-семи домов. Вдоль дороги непрерывно росли колючие кусты с мелкими красными ягодами, они оказались съедобными (хотя и кислыми), и мы с Олегом на ходу ломали ветки и ели эти мелкие ягоды, погонщик занимался тем же. Навстречу и вдогонку периодически проезжали другие всадники — на лошадях и на ослах, некоторые шли пешком. Пешеходы и ослоходы двигались медленнее нас, а обладатели лошадей — быстрее. Спешащий в Швейцарию Моренков то и дело нетерпеливо доставал компьютер с GPS-ом, но тот всё показывал неутешительную скорость — 7–8 километров в час. Интересно, как мы будем ехать в темноте? Ведь у лошади нет фар!

Таким образом мы ехали до самого вечера. А когда солнце скрылось за вершинами гор, мы подъехали к небольшой деревушке из двадцати домов, расположенной на слиянии двух речек — Кокчи и безымянной для нас боковой. Идеям ночного лошадостопа не суждено было сбыться.

Где, интересно, мы будем ночевать? Где вообще ночуют путники, оказавшиеся затемно на развилке пешеходных горных афганских дорог? Читатель догадался: в мечети. В этом маленьком кишлачке, лишённом электричества и прочих признаков современности, была своя мечеть, каменно-глиняный «кубик» за каменным забором, возле которого протекал ручеёк (для омовения). Туда и заехали.

Погонщик развьючил лошадей и вступил в разговоры с местными жителями. Те недоверчиво оглядели нас, но конечно не стали никак препятствовать нашей ночёвке. Хриплым голосом (без микрофона) призвал к молитве муэдзин; в тёмную мечеть без окон внесли керосиновую лампу и поставили рядом с имамом. После совершения молитвы селяне расслабились, поняв, что мы безвредны, и принесли простейшую еду: похлёбку (холодную воду, в которой была разведена мука) и лепёшки. Погонщик наломал лепёшку, набросал её в похлёбку и с удовольствием съел; мы последовали его примеру (без особого удовольствия). Туалетом здесь служило каменистое поле за мечетью.

Будь благословенна, каменистая афганская земля, и люди, живущие на ней! Здесь, в высокогорном афганском кишлаке, мимо которого в стороне прошли тысячелетия, — ничто не меняет стиля и темпа жизни, выработанного веками. Так же муэдзин призывает народ на молитву голосом, а не с помощью микрофона; гонят скот по узким горным тропинкам; возделывают крошечные ступенчатые поля; шумит горная река, а иногда в мечети останавливаются редкие путники, идущие пешком, на лошадях или на ослах вверх или вниз по ущелью, в другие подобные кишлаки.

6 сентября, вторник. Лошади. Посёлок Скази. Шпион

После утренней молитвы погонщик накормил лошадей, и мы отправились в путь. Солнца ещё не было видно. Олег надеялся, что в селении Скази, которого сегодня мы достигнем, обнаружатся маршрутки до самого города Джарм, и сегодня вечером мы будем пить чай в Джарме и звонить оттуда на родину. Беспокойство Олега было не напрасным: его московская матушка, обнаружив, что сын вот уже несколько дней не звонил домой, — начала звонить моим родителям и распространять флюиды беспокойства. Ей было непонятно, что мобильные телефоны проникли ещё не в каждую точку планеты, да и спутниковые переговорные пункты «РСО» открыты также далеко не везде.

Часа четыре мы ехали, солнце уже вылезло из-за гор и начало пригревать. Но вот впереди показалась речная развилка: ещё одна речка впадала в Кокчу, и здесь, где долина весьма расширялась, стоял здоровый посёлок человек на тысячу жителей, а может, и значительно больше. Поля, домики, скот, и даже рыночная площадь с пятнадцатью лавками, в которых сидели пятнадцать мужичков-торговцев и пребывали в привычном безделье из-за отстуствия покупателей. Там же неподалёку тусовались лошади и (чудо!) две или три машины, кузовные легковушки! Это была местная автостанция, пункт пересадки и перевалки грузов с нижней части ущелья (машинной) в верхнюю (пешеходную).

Наш приход вызвал большой интерес. Ещё интереснее оказалось то, что нам понадобилось обменять 100-доларовую купюру, т. к. погонщик лошадей принимал в оплату отнюдь не в валюте, а только деньги суверенного Афганистана. (Ну и конечно, что он будет делать с долларами в горах?)

Занялись обменом. Сперва нам предлагали совсем невыгодный курс. Но один молодой афганец сказал, что СКВ пригодится его папе-купцу, который регулярно ездит за товарами в город, — так и зазвал нас в одну из лавок. Вслед за нами в лавку поналезли другие продавцы, всем интересно. На старых коврах сидел бородач лет пятидесяти и пил чай. Поглядел на 100-долларовую деньгу, внимательно изучил её, вместе с коллегами что-то обсудил и ушёл вместе с деньгой.

— Эй, мужик! Куда пошёл? — возмутился я.

— Ай, не бойтесь, никуда он не убежит: это его магазин! — весело ответили коллеги. Купец пошёл проверять купюру на подлинность, хвалиться странными гостями и заодно стрелять наличность у соседей по базару. Через несколько минут вернулся, принёс четыре тысячи девятьсот афгани. Мы пересчитали, поделились с погонщиком (как и было договорено, 3000 афгани досталось ему), и тот чрезвычайно расцвёл. Благодарил нас и потом пошёл затариваться на базаре всем необходимым для своего дома. Повезло мужику, такой случай, сколько всего полезного можно привезти домой!

Каждая лавка продаёт всё. В той комнатке, где мы сидели, лежали пачки с иранским печеньем, иранские вафли, конфеты неизвестного производства, ботинки и сапоги секонд-хэнд (точнее, сэконд-лэг) россыпью на любой размер, масло и жир в больших пластмассовых бидонах по пять и более килограммов, мелочи для дома, ткани, стиральный порошок «РАК», разноцветные шарики-жвачки, сахар и орудия крестьянского быта. Нам с Олегом и погонщику налили чай, хозяин откупорил пакет печенья (шик!), обмыли крупную валютную сделку. Отдохнули, поблагодарили, расстались. Телефонов в Скази не было.

Дальше вниз по ущелью, по нашей гипотезе, должно быть регулярное движение машин. И точно, только мы прошли немного по дороге (на ней уже явно виднелись колеи от шин) — догоняет нас легковушка с кузовом, идущая в Сарысанг. Водитель — деньгопрос, мы торгуемся, говорим: двести! Он сперва пытается слупить тыщу, потом соглашается на двести, и мы лезем в кузов.

Понеслись! Шоссе узкое, идёт вверх-вниз, мы летим со скоростью 45 километров в час — от таких скоростей нас зашкаливает, мы уже несколько дней не ездили быстрее восьми. На поворотах машину заносит, и мне кажется, что мы так свалимся в реку, но этого не происходит. Кроме нас, в машине едет ещё несколько мужиков в халатах. Женщины здесь, в высокогорье, на дальние расстояния не путешествуют.

Двадцать км пролетели очень быстро. Вот мостик через речку, а вот и само селение Сарысанг, почему-то всё в развалинах, как после землетрясения или войны. Не видно никаких жилых зданий, пустые окна, крыш нет, безлюдье. Чуть поднимаемся по улочке вверх — нет, какая-то жизнь имеется. Настоящий базар, лавок десять, меньше чем в Скази, но зато уже продают соки и газировку, товары, в верховьях ущелья не замеченные.

Мы вылезаем из машины и вступаем в перебранку с шофёром. Мы предлагаем ему, как и предупредили, 200 афгани, а он мечтает получить от нас по 200 с носа. Выдаём 300 + сувенир, и водитель ворчливо уезжает. Больше транспорта вниз не наблюдается и не ожидается.

Решили задержаться в Сарысанге, чтобы помыться, приобрести продукты буржуазной низкогорной цивилизации и выяснить наличие телефонР

а и транспорта. Купили мыло, бутылку вражеской колы и пошли на речку. Но, не успели помыться-постираться, как стали объектом всеобщего внимания: вслед за нами на речку пришли и обычные местные жители, и солдаты с автоматами. Это поселение — поясню читателю — не простое, а стратегическое. Здесь в горных шахтах вот уже тридцать веков добывают ляпис-лазурь — синий камень, использовавшийся в древности для чернил, для украшений и ещё Бог знает для чего.

Лазуритовые копи Бадахшана всегда были интересны завоевателям, шпионам и другим вредным личностям, и до сегодняшних пор они охраняются от незванных гостей. Появление двух странных людей с рюкзаками не осталось незамеченным; нас задержали и повели в комендатуру — маленькое, не разрушенное здание с государственным флагом на крыше. Пару камешков лазурита мы успели-таки подобрать, они валялись прямо в воде ручья и не представляли собой большой ценности.

Привели нас в комендатуру. Там сидели на коврах человек шесть начальнического вида, с бородами и без, в халатах, на всех были шапки-масудовки. Начальники пили чай с лепёшками. Нас привели, усадили рядом, угостили чаем и стали неторопливо выяснять, кто такие, зачем и почему, как пришли и прочее. Посмотрели паспорт и справку АВП, которую мы демонстрировали ещё в Панджшерском ущелье, в селе Хиндж. Один из начальников высказал мнение, что неплохо бы нас завернуть и отправить обратно, так как мы пришли (через Скази, Анджуман, Панджшер). Другие думали, что нас надо сдать в ментовку в большом городе, но у них не было машины, чтобы нас туда отвезти. Так долго совещались, целый час, а позвонить никуда не могли, т. к. и здесь, в Сарысанге, не было связи. У одного начальника был спутниковый телефон, но как и в Анджумане, нерабочий, денег на нём не было. Мы посидели часок, высказали желание идти дальше в город Джарм и нас неохотно отпустили.

Прошли с километр, и обосновались на речке — занялись помывкой и постиркой. Вода в реке Кокча оказалась весьма холодна, почти как у нас в проруби зимой, т. е. градусов пять. Мылись по очереди, параллельно ожидая машину на трассе. Я пребывал в беспокойстве, полагая, что начальники скоро ещё подумают над нашим случаем и пошлют вдогонку машину или солдата, с целью вернуть нас в Сарысанг и дальше заниматься исследованием наших личностей.

Как только помылись, глядь — из посёлка урчит машина, и подбирает нас. Это оказались дорожники. Они ехали на три километра. В кузове этой легковушки оказался некий безбородый солдат с автоматом, который тоже, как сообщил нам, направлялся в город Джарм. Солдат был обут в белые носки и белые китайские кроссовки, одет в пиджачок с двенадцатью карманами поверх халата. То, что он был солдатом, было ясно лишь по автомату.

Дорожники чинили трассу в нескольких км от Сарысанга. У них как раз был обеденный перерыв, ели рис из большого котла и лепёшки. Нас пригласили присоединиться, что мы с солдатом и сделали, но ненадолго: мне хотелось поскорее уйти вниз по ущелью и избавиться от неприятного солдата. Не тут-то было!

Как только мы двинулись в путь, солдат пошёл с нами, не отставая и не уходя вперёд больше чем на 10 метров. Если мы подходили к реке пить воду или умываться, он терпеливо ждал; когда мы отправляли естественные надобности, он ожидал также. Если мы разделялись более чем на 10 метров, он старался сопровождать хотя бы кого-нибудь из нас. Без поклажи, с одним лишь автоматом на плече, солдат шагал быстро и обогнать его на большой дистанции мы не могли.

Питался солдат очень просто: объедая местных жителей. Как только он видел крестьян на поле, или дорожных рабочих, сидящих и обедающих, он тут же присоединялся к ним и звал нас за компанию. Если мы солглашались, он ел также, а если нет, то покидал питание и догонял нас торопливым шагом. Весьма скоро он мне надоел.

Я решил, что солдат послан с нами специально, чтобы проводить нас в селение Джарм или куда-нибудь ещё, где имеется крупное ментовское начальство, и сдать нас этому начальству. Олег считал, что у меня паранойя и ментофобия, а солдат идёт по своим делам, в гости или в увольнение, а в одиночку идти ему скучно; может он боится, что на нас нападут грабители.

Кстати, по возвращении домой я подумал, что наверное главная его цель и была — спасти нас от всяческих горных «алибаб»! Ведь вчера встреченные нами иностранные старушки охранялись несколькими всадниками-автоматчиками. Наверное, начальники, обдумав наше пешее путешествие, поняли запоздалым умом, что мы пойдём пешком и можем попасть в плен Аль-Каиде, Бен Ладену и другим врагам-душаманам, и поэтому надо послать с нами какого-нибудь надёжного человека, чтобы мы не заблудились и не погибли в горах от бандитов, холода и собственной глупости.

Но пока мы шли, мне почему-то не пришло в голову это возможное объяснение, я лишь думал, что солдат нас сдаст в ментовку в городе Джарм, и поэтому мечтал любыми средствами избавиться от солдата.

Таких средств было вымышленно три, но все невыполнимые.

Первый способ избавиться от солдата был такой: разделиться и пойти в разные стороны, один вверх по ущелью, другой вниз. Или один вниз, а другой остаётся на месте и ночует, а продолжает путь ночью или на рассвете. Солдат никак не смог бы разорваться пополам, и был бы вынужден, наверное, идти всё же вниз, ну а тут вскрывался ещё один недостаток: человек, оставшийся выше по ущелью, вряд ли мог пройти мимо солдата, если он захотел бы внизу дожидаться. Основным недостатком метода разделения было то, что у О.Моренкова не было спальника и других полезных вещей, и, таким образом, он, отделившись, оказался бы в неуютном положении.

Второй метод, самый простейший, заключался в том, чтобы заночевать в каком-нибудь произвольно выбранном месте по дороге, желательно в самом каменистом и ветреном, вдали от кишлаков. Солдат, при всей своей боеготовности, вряд ли был боеготов провести ночь в высокогорье под звёздами в одной лишь юбке и с заиндевелым автоматом в руках. Проблема этого метода была в том, что и Моренкову такая идея не была приятна, ибо стучать зубами под звёздным афганским небом и ему не хотелось; кроме того, он спешил в цивилизацию, к телефону, к Интернету, в Таджикистан, в Хорог, в Москву и на самолёт в Швейцарию.

Третий метод, теоретически возможный, был таков: спустить солдата вниз в речку Кокчу. В некоторых местах дорога шла по узкой полочке, выдолбленной в горе, а внизу шумела река — глубоко под обрывом, в пятидесяти метрах. Автомат мужик нёс за плечом, вольготно, а речка бы перемолола автомат и солдата тоже. Однако, злокозненная сущность солдата вовсе не была доказана, вдруг он ни в чём не виноват? Может быть, просто в этом ущелье запрещено ходить иностранцам без вооружённого сопровождения (для нашей безопасности, типа как в Египте). Сейчас, описывая это путешествие, я склоняюсь к мысли, что так оно и есть: иностранцу в глухих местах положена охрана, почему и вчерашних старушек сторожили менты на лошадях.

Олег, узнав обо всех вышеперечисленных методах борьбы с нашим провожатым, — счёл меня совсем шизанутым, решил, что у меня навязчивая ментофобия (как оно и было). Олег предложил не париться и идти поскорее вниз, не обращая внимания на солдата, т. к. вреда от него никакого не было. Заодно поспорили на бутылку (газировки) о сущности солдата: если он сдаст нас в ментовку в г. Джарм, — Олег приобретёт бутылку, а если не сдаст, то бутылка с меня.

Проблемы некоторых автостопщиков заключены в стоимости рабочего времени: в определённом возрасте автостопщик замечает, что ездить автостопом ему становится не по карману. Ладно, человек, зарабатывающий 100 или 200 рублей в день, понимает, что плюс-минус один-два дня, недели или года в пути ничего не решают, и он спокойнее относится к задержкам и приключениям. Если же ваш рабочий день стоит 100 или 200 долларов, выходит, что месячная поездка автостопом стоит стольких незаработанных денег, что это изгоняет любовь к неожиданным приключениям и к автостопу вообще.

День склонился к вечеру, а мы всё шли втроём. В одном месте, на слиянии очередных рек, обнаружились палатки мостовиков: это рабочие возводили новый бетонный мост на месте старого подвесного ослинного мостика. Мы остановились, посовещались и пошли ночевать к мостовикам. Это было большой неожиданностью для солдата: он торопился, показывал на часы, на трассу вперёд и делал вид, что пройти осталось (до куда-то) совсем немного.

Итак, мы спустились к мостовикам. Солдат недоумённо остался на дороге, постоял и всё же отправился. О чудо! Я уже готовился покупать в ближайшем населённом пункте бутылку, проспоренную Олегу — неужели солдат был не при чём и шёл по своим делам? А я-то ещё мысленно мечтал его спустить в речку!

Пара афганцев — один бородатый, другой бритый — сторожили мостострой-долгострой: арматуры, бетономешалку, палатку, железки. Мы подошли, представились, немножко испугали хозяев. Но чай они поставили. Пока пили чай и обсуждали исчезновение конвоира, — он и появился! Уселся на кровать прямо в кроссовках и с автоматом, и сообщил и без того испуганным мостостройщикам, что гости пойдут с ним.

— Хотель! 1 км! Там, за поворотом!

Мы не стали упираться (уж неудобно было перед мостовиками) и пошли, удивляясь, вслед за солдатом в вечерней дымке в направлении видневшихся вдали маленьких домиков, которые хотелем и оказалось.

* * *

Афганский хотель вовсе не всегда выглядит, как европейский отель. Там может не быть кроватей и комнат, нередко это дом без электричества и удобств, с одной большой (или маленькой) комнатой, застеленной старым ковром-половиком. Даже одеял и подушек может не быть: это просто обеденный зал, куда приносят (из соседнего дома) приготовленную на заказ простейшую пищу; там же можно и совершать молитву, и ночевать всем мужикам вместе, вповалку (женщин тут не видно).

Хотель, куда нас привели, оказался простейшего типа. Мы остались даже не внутри, а на веранде, защищённой от ветра с трёх сторон и лицом обращённой к дороге. Но, о чудо, мы оказались не единственными постояльцами. Поздно вечером, уже в полной тьме, к хотелю подъехали с шумом и светом несколько кузовных легковушек, гружённых вещами и людьми: заброска грузов и пассажиров в Сарысанг, а может быть даже в Скази. Все машины, к сожалению, шли только вверх, а попутных не было. Мы с Олегом поужинали в компании крутых машинных афганцев; не знаю, что им там говорил о нас нелюбимый мною солдат, но мне всё это не нравилось. Солдат не совершал молитву; когда более сознательные граждане организовали намаз, тот всё продолжал сидеть в углу, не снимая кроссовок и автомата.

На ночь мы расстелились прямо на этой веранде; машины, пыля и урча, уехали вверх по ущелью; солдат где-то растворился во тьме, думаю в одном из соседних домов, там, где жили держатели «хотеля», приготовлявшие всем пищу и чай. Сзади, за хотелем, всю ночь шумела холодная река. Других машин и гостей за ночь не было.

7 сентября, среда. Прибытие в Джарм и в Барак

Утром рано, не успели мы собраться — солдат тут как тут. Мы пошли дальше. Река потихоньку расширялась, всё больше было воды в ней, всё шире ступенчатые поля вокруг деревень, всё больше арыков, а вершины гор уже не были снежными. В некоторых сёлах были магазины, только машин и маршруток вниз пока не было. Крестьяне на поле, разложив скатерти на земле, ели завтрак; солдат быстро сориентировался и зазвал нас. Мы присоединились к солдату и полезли на поле; поле было ступенчатым, пришлось лезть сперва вниз, потом вверх. Крестьяне были довольны нашим визитом, как и все работники полей в других странах мира. Пошли дальше; уже появились следы машин, они даже порой проезжали навстречу, но пользы для нас не было.

Долго ли, коротко ли, пришли в крупное село, часть домов была в развалинах, как и в Сарысанге. Большое здание за забором и с флагом являло собою учреждение военных. В центре села, взобравшись на глиняно-кирпичный пупырь, стоял человечек, как нам объяснили позднее — кандидат в депутаты. Вокруг стояли человек 150 мужиков с бородами и в шапках-масудовках, а ещё дальше — несколько кузовных джипов: свита кандидата и охрана. Сей человек совершал предвыборную агитационную поездку по ущелью, агитируя за себя.

— Когда вы меня выберете в парламент, мы все поднимем Афганистан из руин! Все эти развалины будут починены, здесь соорудятся новые дома, небоскрёбы в 2–3 этажа, базары, торговые центры, проведём электричество, разровняем все горы и превратим их в поля, засеем садами и огородами! — так, вероятно, вещал он. — Всех оденем, обуем, денег дадим много, повысим зарплату тем, у кого она есть, и дадим даже тем, у кого ничего нет! Наше ущелье станет красивейшим уголком Афганистана, сюда потянутся толпы иностранных туристов и заплатят всем по сто долларов… А вот, собственно, и они!

Сто пятьдесят масудовских шапок перевернулись к нам лицом, и вместо уже всем надоевшего пупыря с депутатом стали разглядывать нас, двух странного вида людей с рюкзаками, в сопровождении автоматчика спускающихся вниз к посёлку. Мы сразу стали эпицентром внимания сперва простых людей, а потом и военных и начальников, что обитали в неуютной казарме с флагом. Туда нас и зазвали.

Проверили документы, принесли чай, вреда не принесли, только дивились: от зьярат-Масуда, пешком! Ну и ну! Пообещали, что в обед, по окончании агитационных мероприятий, нас посадят в машину (вместе с солдатом) и отвезут в Джарм. Оттуда и прибыл начальник — кандидат в депутаты — и вся его свита.

Очень скоро, часа через два, мы погрузились в кузов одного из джипов (там уже человек десять было и без нас); наш охранник тоже пристроился на куче барахла, как курица на насесте. Поехали!

Пешее путешествие закончилось. Цивилизация всё приближалась. Всё шире долина, богаче сёла, вот даже появились и встречные машины — одна или две. В одном из селений остановились на обед. Это село оказалось местом жительства нашего солдата. Он сходил к себе домой, оставил там автомат, но вернулся в машину и дальше поехал с нами уже без оружия.

Наконец, ближе к вечеру, мы прибыли в город Джарм. Тут и должен был наступить момент истины: приставлен ли солдат к нам, или же едет по своим делам?

Машина остановилась в центре базара. Здесь уже тепло, продаются красные горные яблочки, есть даже кафе-мороженое, где генератор соединён с холодильной установкой.

— Вот здесь хотель, — показали нам пассажиры машины. Мы поблагодарили их и пошли в кафе-мороженое.

И вот, о наваждение! Наш солдат тоже зашёл в кафе и с довольным видом поедает (доставшееся ему бесплатно, как и всё остальное) мороженое. Мы быстро доели свою порцию и вышли.

«Едем в Барак», — решили мы.

Дорога до посёлка Барак в настоящее время была разрушена: рухнул мост. До моста всех желающих довозили легковые машины, по 50 афгани, набиваясь пассажирами под завязку, а там все переходили пешком по временному навесному мостику и садились в уазики до Барака на другой стороне реки. Так поступили и мы. О, чудо! Солдат пропал!

Переходим по качающемуся мостику горную речку, загружаемся в уазик. О счастье! Солдата нет! Вдохнём воздух свободы!

Олегу удалось поместиться внутрь машины, на меня же места уже не хватило, и я забрался на крышу «козлика», крепко держась. Бурубахайр! Поехали! На ухабах сильно трясёт; наша машина периодически останавливается, подсаживая одних пассажиров и высаживая других. Один из едущих оказался англоговорящим.

— Do you like this fucking Russian jeep? — как вам нравится этот мерзкий русский джип? — вопрошает он.

— Yes, I like it, — нравится, — отвечаю я.

Поля, сады и каналы; широкая долина; женщины в чадрах с мешками и корзинами на голове; зелёные, а не коричневые склоны гор — вот она, «баракская» долина. Вечереет. Олег уже мечтает заполучить сегодня все блага цивилизации: гостиницу, телефон, Интернет…

— Слушай, давай когда приедем [в Барак или в соседний город Файзабад, ] — в нормальную гостиницу пойдём!

— А что ты считаешь нормальной гостиницей? С электричеством, холодильником и кондиционером?

— Ну, я бы не отказался. Здесь уже могут быть недорогие цивильные гостиницы, долларов за тридцать.

Я немного удивился, но конечно интересно посмотреть, как выглядят афганские гостиницы за 30 долларов? Хотя, думаю, тут и на 5 долларов трудно будет что-нибудь найти! Итак, в предвечернее время мы приезжаем в посёлок Барак.

Это был тот самый посёлок, откуда я дней шестнадцать назад начинал своё путешествие по Афганистану. Особенность его — длинный базар и главная базарная улица, вся в рекламных предвыборных «перетяжках», в портретах депутатов и (чудо!) почти полностью забетонированная. В центре, на главном перекрёстке, сидят менты (для порядка), торчит флаг, рядом — лавка менялы и несколько гостиниц.

Англоговорящий человек, спрашивавший меня про «Fucking jeep», был превращён нами в хелпера: мы попросили его указать нам лучшую гостиницу во всём Бараке.

Но, о горе Моренкова! Городок Барак вполне оправдывал своё название. Самый лучший хотель города (ну, не самый, но один из двух-трёх лучших в городе) содержал обычный обеденный зал (правда, с телевизором) и комнаты — ах! В комнате не было НИЧЕГО! Ни кондиционера с холодильником, ни кровати, ни даже тюфяка, ни столика, ни розетки, НИЧЕГО там не было, а просто кубик пространства 2х2х2 метра — располагайтесь, как хотите! Хозяин гостиницы, продавший нам 8 кубометров пространства, и приведший нас хелпер были очень довольны.

— Слушай, я готов заплатить хозяину гостиницы за моральный ущерб, но когда мы отвяжемся от хелпера, мы найдём гостиницу получше! — воскликнул Моренков по-русски. Хозяин гостиницы понял так, что мы очень довольны, и принёс нам замочек и ключик от номера. Дверь номера выходила на неограждённую крышу над 1-м этажом гостиницы.

И, оставив рюкзаки и помощника, мы пошли искать другие хотели — но! Все прочие хотели были ещё менее шикарными. В остальных даже не было отдельных номеров, ибо отдельные номера — это уже шик, а в остальных заведениях гости ночуют прямо в общем зале, как обычно; в одном затрапезном (в буквальном смысле!) заведении нам предложили отдельный незапирающийся закуток, очень грязный, и тоже без кондиционера и кроватей. Пришлось вернуться в «лучший» хотель.

Да, мы ещё сходили в баракскую баню! Стоит удовольствие 25 афгани с носа, и там есть кабинки и краны с холодной и даже горячей водой. Горячая вода, полагаю, греется дровами. А также Олег пошёл бриться в парикмахерскую — тот хозяин уже закрывал заведение, т. к. приближался вечер, брить в темноте неудобно, а света, кроме солнечного, в парикмахерской не было. Но, увидев иностранцев, всё же рискнул в последних лучах вечернего солнца побрить Олега опасной бритвой (такой, какой при талибах резали руки и головы). И почти не порезал.

Пока Олег брился, я долго и безуспешно обменивал в Бараке 50 евро (оказалось, что евро в Бараке не котируются), потом менял доллары (успешно), потом мы покупали чадру (нашли и купили после ожесточённого торга три чадры на двоих) и шапки-масудки, также Олег нашёл богатого человека со спутниковым телефоном и позвонил от него своей волнительной маме в Москву, а богатей содрал четыре доллара за это буржуинское занятие. Потом я покупал бутылку газировки, которую проспорил О.Моренкову (ведь вчерашне-сегодняшний солдат нас всё же в ментовку не сдал!), потом мы пытались ещё что-то приобрести, но все лавки уже закрывались — заход солнца! Город сразу почернел, и только в нескольких лучших отелях Барака с помощью генератора поддерживалось освещение, работали телевизоры, и крутые баракские парни проводили свой досуг в харчевнях-чайханах, смотря последние видеоновинки, разрешённые шариатом.

Мы вернулись в наш хотель уже совсем поздно. В обеденном зале крутили патриотический фильм, записанный на DVD: «Герой Афганистана Ахмад-шах Масуд и его подвиги» (название условное). Так как я не понимал большинство слов, воспроизведу вкратце картинку фильма:

Пандшерское ущелье. Здесь (грохот вертолёта, вид сверху) родился и здесь же умер герой Афганистана Ахмад-шах Масуд. Об эти кишлаки (вид сверху) разбилась нерушимая советская армия, здесь он создал свою крепость и всей своей жизнью засвидетельствовал величие Афганистана. (Рассказы о молодости Масуда). Вот наступило вторжение советских войск. (Кадры из советской кинохроники, бравые танкисты с красными знамёнами, а вот Москва, какие-то партийные заседания и Брежнев). Вот «шурави» бомбят Панджшерское ущелье (кинохроника). Раз за разом это происходит, но Ахмад-шах Масуд не сдаётся и спасает свой народ от зловещих шурави. (Шёпот в обеденном зале, на нас оглядываются.) Вот документы захваченных в боях и убитых захватчиков (показывают крупным планом военники и партбилеты советских солдат). Вот остатки военной техники, что они бросили. 1989 год — советские войска покидают Афганистан (кинохроника, с красными знамёнами шурави выезжают в СССР через Хайратонский мост). Но всё оказалось непросто. Происками империалистов США власть в Афгане захватили их наймиты — талибы. Шах Масуд не сдаётся, и вновь сидит в своём ущелье, и его не могут поймать. А также он ездит по всему миру и выступает на всех международных конференциях. (Кадры международных конференций. Президенты и вожди пожимают руки А.Ш.Масуду, а тот в своей шапке-масудовке что-то вещает.) Нам не повезло — враги убили Масуда 9 сентября 2001 г. Но память о нём живёт в сердцах людей (кинохроника), и мы будем жить по его заветам.

Фильм был низкокачественным, запись очень плохая. Потом включили индийскую трагедию. Олег был рад, что электричество включено: он заряжал все свои устройства, подключившись к розетке со своим тройником. Компьютер, сотовый телефон, фотоаппарат и GPS — все они любили электричество, но уже сколько дней его были лишены.

Пока смотрели фильм и ужинали, уже совсем сгустилась ночь. А, кстати, где здесь туалет? — спросили мы директора гостиницы.

А, ташнаб! Он вон где!

Оказывается, надо взять кувшин с водой, выйти из гостиницы, перейти улицу, войти в противоположный неосвещённый двор и нагадить прямо посреди двора, подмывшись кувшином! Вот тебе и люкс-хотель, без туалета!

Пока ходили в туалет, уже все афганцы улеглись спать бесплатно в обеденном зале, а мы в своей комнате-VIP вспомнили, что одеял нет, и стали их искать. Хозяин гостиницы очень извинялся, говорил: вы простите, но одеяла все разобрали!

Олег Моренков, «буржуин № 1» из Швейцарии, остался на ночь без одеяла в гостинице-VIP. Его это очень смущало. Я предложил расстелить спальник на двоих, а Олег порывался вернуться в обеденный зал и снять одеяло с кого-нибудь из афганцев, но, правда, те, разогретые патриотическим фильмом, вряд ли отдали бы «шурави» одеяло. К счастью для него, проблему разрешил хозяин гостиницы, притащивший нам старое плесневелое одеяло, с которым вероятно ещё его отец воевал в русско-афганскую войну.

Так мы улеглись спать. Ночная жизнь в Бараке не существует. Ночью можно ходить только в туалет; в центре города расхаживают солдаты с автоматами — комендантский час.

Удивительно, как мы перенеслись мгновенно из древней эпохи почти в современность. Да, конечно, городок Барак оправдывает своё название, он не слишком цивилизован, на уровне годов 1920-х. Интернета тут нет, холодильников и кондиционеров тоже. Но какой резкий контраст с теми местами, где мы ходили последние несколько дней! Там мы были в настоящем средневековье, а тут резко перепрыгнули, по меньшей мере, через три столетия. В этом особенность путешествия по Афганистану и другим труднодоступным уголкам мира — автостоп не только на обычных машинах, но и на машине времени. А через несколько дней мы перенесёмся ещё почти на столетие вперёд.

8 сентября, четверг. Прибытие в Ишкашим

Наутро мы собрались, поели, совершили последнюю экскурсию по Бараку, нашли место, откуда отправляются маршрутки в Ишкашим. Нас вскоре заманили в одну из них. Мы надеялись проехать быстрее и успеть на переход, быть сегодня уже в Таджикистане и желательно в Хороге. Мечты!

Поездка в маршрутке оказалась занудной. Автостопом и пешком всё-таки веселее. Мы ехали примерно 9 часов в тесном микроавтобусе, среди других пассажиров; вещи наши ехали сверху на крыше, так что оперативно свалить, в случае чего, было непросто. Часто останавливались, то чинились, то обедали, то высаживали и всаживали других пассажиров. В одном месте застряли из-за плохой дороги и долго пытались вытолкнуть застрявшую машину, и только с помощью других машин нам это удалось. В другом месте мы застряли в широкой бурной реке, в той самой, которая размыла стометровый мост. Сама река была глубиной всего полметра, но этого нам хватило, чтобы застрять; выталкивая машину на берег, я промочил не только ботинки, но и нижнюю половину штанов. В одном месте, где мы ехали, цвело неизвестное редкое аллергическое растение, и меня начало кашлять и чихать, потекли сопли, чего уже много лет ни в Афгане, ни в других странах со мной не бывало. Я чихал и сморкался, запивал сопли водой из заросшего зелёной травой арыка и смущал всех пассажиров маршрутки (они решили, что я сильно болен), а через полчаса, к их удивлению, я выздоровел и больше не чихал.

Наша маршрутка тащилась медленно со всеми этими остановками, мы поднимались опять всё выше в горы, и наконец перевалив через точку 3080 метров над уровнем моря, начали съезжать в Ишкашимскую долину. Проехали мимо уже известного мне ишкашимского мазара, и вот перед нами Ишкашим, пограничный афганский городок на высоте 2800 м над уровнем моря. Отюсда я стартовал вглубь Афганистана всего лишь 20 дней тому назад. Двадцать дней — а сколько событий!

Когда мы прибыли в Ишкашим, переход, разумеется, уже закрылся, он работает то ли до трёх, то ли до четырёх часов дня. Ночной жизни в Ишкашиме, как и в Бараке, не существует. У нас проверили документы и записали нас в книжечку в том же самом месте, где меня проверяли три недели назад. Мы пошли в тот же хотель, в котором я останавливался три недели назад; здесь было холодно и малолюдно: «афганский базар» в этот раз не ожидался. Гостей было поменьше и с едой было поплоше. Перекусили что было, побродили по Ишкашиму в поисках менял и телефона — но ничего не нашли. Однако, потом один афганец в харчевне дал позвонить Моренкову со своего спутникового, а от денег отказался; а обмен валюты нам организовал тот самый сикх, которого я уже видел. Мы поменяли оставшиеся у нас афгани на таджикские сомони и вскоре завалились спать.

9 сентября, пятница. Назад в СССР. Хорог

Ранним утром, ещё до рассвета, мы проснулись в прохладном осеннем Ишкашиме с пением муэдзина. Было сумрачно. Сходили, умылись из ручья; неподалёку другие хмурые афганцы делали то же самое. Базар был пуст, все лавки ещё закрыты, пара солдат, завернувшись в большие платки, досиживали свою ночную вахту. После утренней молитвы я завалился спать снова, но ненадолго: в харчевне уже кипятили чай. Несколько постояльцев, и опять сикх, чай и лепёшки. Ничего особо вкусного — ни конфет, ни сахара — сегодня уже не оказалось. Пофотографировались на прощанье и стали собираться.

Вот уже утро, просыпается ишкашимский базарчик, но вяло просыпается: сегодня пятница, выходной. Вершины гор посветлели — далеко взошло утреннее солнце, а вот и оно само вылезло из-за заснеженных вершин и быстро нагревает городок. Кто-то ещё нас зазывает на чай, мы соглашаемся: там другие лавочники, цивильные, один оказался даже франкоговорящим (с ним побеседовал г-н Моренков), и чай — с сахаром, горячим хлебом и иранским вареньем.

Граница должна бы открыться в десять. Заранее, часов в девять, мы подхватили рюкзаки и пошли на выход из Ишкашима. Стало заметно теплеть.

Через три километра подошли к мосту. Перед мостом в будке таможни ещё никого не было; вылезший откуда-то солдат пытался прогнать нас, мотивируя тем, что начальник ещё не пришёл. Мы сели на рюкзаки в ожидании начальника таможенной службы; вскоре он появился.

Без особых задержек прокомпостировали наши паспорта и отпустили; ну а на таджикской стороне нами сразу заинтересовались. Переходят за день всего несколько человек, так вот какое развлечение у таможенников — мы! С нами стали сразу общаться (по-русски), расспрашивать, я подарил книги по автостопу, а Олег — даже 10 сомони (90 рублей) «за декларацию». Вернее, всё произошло так: в одной из комнат таможни у нас спросили, сколько у кого денег; мы чистосердечно признались; ко мне никакого интереса не проявили, а Олега попросили заполнить декларацию. Когда бланк был уже заполнен, он оказался платным: оказывается, этот кусочек газетной бумаги формата А5 стоит аж 10 сомони! Пришлось расплачиваться. Также, в процессе перебирания наших вещей, О.Моренков лишился своего мобильного телефона (обнаружилось это уже в Хороге). Где, у кого в кабинете или в руках остался моб. тел., осталось нам неизвестным, да и заподозрить мы никого конкретно не могли, так как все таможенники и пограничники были настроены дружески. Скорее всего, Олег сам его забыл, как штаны на перевале.

Прямо напротив моста-перехода на трассе Ишкашим—Хорог устроен шлагбуам и пост ГАИ, где останавливаются все машины, и военные проверяют их (или просто отворяют перед ними шлагбаум). Мы устроились на посту, надеясь, что какая-нибудь местная машина, или даже маршрутка, довезёт нас сейчас до Хорога, до которого оставалось ничтожных 100 км, два часа езды по асфальтовой трассе. Но машин на Хорог не было, приехало лишь две местные забитые легковушки в соседнее село; гаишники объяснили, что сегодня национальный праздник — День независимости Республики Таджикистан, и по причине этой независимости машин и даже маршруток сегодня не будет!

Мы посидели часок-другой, съели буханку хлеба, которую нам подарили постовые, и тут стало уже совсем жарко и скучно. Надежды Олега на сегодняшний самолёт из Хорога в Душанбе и затем в Москву таяли, как мороженое на таджикском летнем солнце. Не дождавшись машин, решили пойти в таджикский Ишкашим (до селения было три километра), чтобы найти там если не транспорт, то хотя бы магазин, почту и определённость с уездом.

Не успели дойти до Ишкашима — крестьяне на поле обедали: разложили скатерть, лепёшки, яблоки, варёная картошка, шир-чай, а тут и мы идём мимо с рюкзаками: откуда будете? Из самой Москвы? Почайкуем!

Согласились, пообедали. Узнали, что сегодня и впрямь День независимости (пешеходов от рейсового транспорта), но вечером обещался пойти некий поселковый бензовоз. Олегу уже снился самолёт на Родину, поэтому он уже мечтал уехать хоть на чём, и поэтому когда на трассе появилась идущая навстречу нам легковушка — это была материализация его мечт.

Молодой парень лет 17-ти, без водительских прав и вообще без документов, вёз по горным сим дорогам в своей полунеисправной легковушке молодого буржуина-англичанина, который щедро проплатил ему всё путешествие из Хорога в район Лянгара и обратно. Наверное, легковушка была родительская, а может и его собственная; отсутствие документов мешало на постах, но парень отделывался мелкой взяткой: ведь буржуин заплатил за всё. И тут такое счастье: ещё два буржуина!

Машина притормозила; мы обратились к водителю по-русски, но тот принадлежал к юному поколению, не знал «великого и могучего». Парень вылез из машины, взял палочку и нарисовал на придорожной пыли цифру «100».

— Сто сомони?? Какой ужас! — подумал я: маршрутка должна стоить 10, да и всё равно ведь он в Хорог едет. Но мы были буржуинами, поэтому сторговались только до пятидесяти (= 450 российских рублей на двоих). Поехали!

Итак, справа горы, слева Пяндж, дорога петляет вправо-влево и вверх-вниз, едем быстро — 50–60 км/ч, здесь сохранился битый, но всё же асфальт. На другом берегу Пянджа, справа — афганская дорожка, дубликат нашей, но узкая, шириной ровно в один джип, грунтовка, мостов через речки не наблюдается, машин на ней — тоже. Вчерашняя идея О.Моренкова простопить по другой стороне Пянджа за ночь до Хорога была, конечно, трудно осуществима. На афганской стороне изредка попадаются маленькие кишлачки из нескольких домов; на нашей, советской стороне, всё более заселено, и даже на самой дороге стоят, сидят и даже лежат-отдыхают памирцы и их коровы. Водитель, громко ругаясь и гудя, чуть не сбивает некоторых из них: ведь граждане, встречая День независимости, расслабились и даже забыли, что могут быть здесь и машины. На федеральной трассе М-41!

На паре постов нас останавливают, проверяют документы у пассажиров; водитель уходит на пост и что-то там полюбовно решает. Тот, кстати, с удовольствием переговаривается с нами по-английски, ведь на Памире англоговорящие люди — редкость. Так к вечеру достигли уже Хорога. Буржуй отправился в гостиницу, а мы оставили в гостинице рюкзаки и отправились решать свои хорогские дела.

Хорог

Вообще-то, мы поздно прибыли в Хорог, дела делать было уже не время, да из-за праздника везде было малолюдно. Сам город длинною колбасою (на пять-шесть километров) растянулся вдоль речки Гунт, впадающей в Пяндж. Главный проспект застроен цивильными домами, в среднем в пять этажей, среди которых — и жилые, и учреждения, и почта-телефон-телеграф. Имеется электричество, маленькие магазинчики, и даже Интернет-кафе. Есть несколько авиакасс, которые продают авиабилеты из Душанбе и Москвы в любую точку мира, но не из самого Хорога: купить билет из Хорога здесь, в центре Хорога, нельзя! Билет Душанбе—Красноярск — пожалуйста, а вот Хорог—Душанбе продаётся только в самом аэропорту и только перед отлётом самолёта, в том случае, если таковой прилетит. А прилетит самолёт или нет, известно только в момент прилёта самолёта: ведь нередко облачность в горах препятствует авиасообщению. Так что, если мы хотим улететь из Хорога, надо ехать в аэропорт и узнавать всё там.

Главным местом города является базар, где можно обменять деньги, купить еду и другие товары, отсюда поутру отправляются маршрутки (в форме уазиков) по мелким сёлам Хорогского района, а также до Душанбе. Все маршрутки отправляются утром в 6–8 утра, а днём и вечером нет никакого транспорта. Только есть маршрутки по городу, стоимостью 1 сомони. Цивилизация! Здесь же, на базаре, тусуются таксисты и разные подозрительные личности.

Когда мы стояли возле базара, обдумывая наши действия (до аэропорта было 4 км, идти пешком не хотелось), на нас обратили внимание двое из этих подозрительных личностей, один толстый, другой тонкий. Быстро прознав, что мы из Москвы и мечтаем поскорее улететь куда-либо (да мы и не скрывали это), они нам объяснили следующее:

Самолёт на Душанбе бывает каждый день часов в двенадцать, но (см. выше) зависит от погоды, то ли прилетит, то ли нет. Цена — 100 сомони, или 120, но это для местных, а для иностранца 140 сомони, но улететь не так просто: большая очередь желающих лететь. Если нам надо лететь, то надо поехать в аэропорт, оставить там паспорт и деньги (!), и тогда их поставят, так сказать, в очередь. Если самолёт прилетает, то тогда вам выпишут билет. Так как очередь на улёт на несколько дней, то надо подойти к кому-то из работников аэропорта, заплатить несколько больше, и тогда ваш паспорт передвинут к началу очереди.

В общем, пока нам всё это объясняли, пока мы меняли деньги с помощью хелперов (Олег хотел разменять на хорогском базаре 100 евро, базар уже закрывался, евро здесь, как и в соседнем Афгане, не любили и считали его равным доллару) — уже начало темнеть. Хелперы предложили сейчас же вместе с ними поехать на такси в аэропорт.

— У нас там знакомый, Эдик, он почти что самый главный в аэропорту. Сейчас мы к нему приедем, вы ему паспорта и деньги оставите, и он всё сделает, 100 % завтра улетите — если, конечно, самолёт будет!

Вскоре образовалось такси, мы поехали в аэропорт. К счастью, я не летел, а вообще мне это всё сильно не нравилось: сначала деньги обменяли по кривому курсу, теперь едем искать по вечернему Хорогу этого Эдика, да его нет на месте (вечер, национальный праздник); подъезжаем сперва к одному, потом к другому дому, толстый хелпер выходит и спрашивает что-то по-таджикски. Наконец, из ворот (за ним — сельский одноэтажный дом с садом) выходит мужик, пьяный, шатается, это и есть Эдик, «почти что самый главный в аэропорту». Выходим, знакомимся.

Хелперы о чём-то с Эдиком поговорили по-таджикски, потом переходят на русский: давай, мол, паспорт; деньги можно потом. Олег соглашается (я мысленно его отговариваю, вот, думаю, наивная душа); паспорт О.Моренкова перекочёвывает в карман клетчатой рубашки пьяного таджикского «Эдика» и тот, покачиваясь, делает попытки улизнуть.

— Ай, а как мы вас завтра найдём? — спохватился Моренков.

— Да… да я вас сам завтра найду! Приезжайте в аэропорт, а там и я вас найду! — говорит сей Эдик и скрывается во дворе, дабы продолжить отмечание Дня Независимости.

(Я про себя думаю, что если он захочет попользоваться Олеговым паспортом, найти его будет непросто: много тут на окраине Хорога садов-огородов, одноэтажных домишек и таджиков в клеточку.)

— Не бойтесь, он не обманет, он почти что самый главный в аэропорту. Ну дело сделано, поехали!

На обратном пути в такси, едучи к базару, хелперы сделали нам и предложение о платной вписке, но мы уже хотели от них отвалиться. И покинули базар, думая, где будем ночевать и найдётся ли завтра Эдик с паспортом. Мы забрали рюкзаки в гостинице и уселись на центральной улице, распивая пачку сока и размышляя о методах сна. Проблема была в том, что подходы к сну и к жизни у нас с Олегом были разные. Я бы предпочёл подождать, чтобы нас кто-нибудь зазвал в гости. Но так как уже было темно, нас никто не замечал, а кто замечал, пугался. В таком случае приятно было бы пойти в мечеть, но так как Олег был неверующим, возникли бы всякие долгие разговоры. Можно было бы пойти на выход из города и заночевать на природе, но это совсем не устраивало Олега, не имеющего спальника.

Во всё время нашей совместной поездки проявлялась разница наших подходов к путешествиям. Вообще, вольное путешествие — это то, в котором человек проводит большую часть времени в обществе людей, для которых это (пребывание с тобой) не является оплачиваемой работой.

Кстати, вольное путешествие не всегда начинается от порога дома. Нередко добирание до района вольного путешествия, и возвращение домой обратно происходит «обыкновенными» способами — на поезде, автобусе, самолёте и пр. Некоторые читатели, изучив многие мои книги, удивляются трансформации моих путешествий: то я выезжаю из Москвы на поезде, то (уже целых три раза) возращаюсь домой на самолёте. В реальности вольные путешествия никуда не деваются, просто начальная точка маршрута не обязательно находится в Москве. В этой поездке начало было в Караганде, например. Но это к слову.

Практика показывает, что вольное путешествие не только дешевле, но и интереснее, познавательнее обычного (вставим модное слово) «бэкпэкинга» (backpacking). Многие встреченнные мной в пути буржуи, например, немец Клаус, или же испанцы, ходившие в Ваханский коридор, или корейцы южные, встреченные мной в Бамиане, — они были по натуре «бэкпэкерами». Такие люди, хотя и имеют рюкзак, но передвигаются на платном или арендованном транспорте, ночуют в дешёвых гостиницах. Они не знают, что жизнь становится вкуснее, когда на трассе вас подбирает тот, кому интересно подвезти именно вас, а не ваши деньги; вас пустит ночевать именно тот, кому интересно пообщаться с вами, а не с вашим кошельком. В разнообразии вписок, встреч и транспортных средств ваше путешествие будет более полным. Оно будет отличаться от бытовой транспортировки вашего тела от одной достопримечательности к другой, с остановками в гостиницах, столовых и проч.

Многие люди, даже и зная о прелестях автостопа, подобно Олегу Моренкову, вынуждены заниматься «бэкпэкингом», потому что они торопятся. Время — деньги, думают они, и если за час работы вы получаете, скажем, 10 долларов, то получасовое ожидание машины на трассе или ходьба по городу пешком сразу включает в голове невидимый счётчик. «Вот, целый час потратили (например, пешком шли на выезд из города), и три рубля сэкономили (стоимость маршрутки)», — думает такой человек, выходя пешком из какого-нибудь населённого пункта. «Не лучше ли было бы взять такси?»

А вот и не лучше. Да, на такси проехать быстрее, но вы упускаете случаи, наблюдения, встречи, вы лишаете местных жителей случая угостить вас чаем и позвать в гости, а себя — возможности принять все эти блага и улыбнуться им. Как знать, ведь следуя путём автостопной Судьбы, а не форсируя жизнь скоростным разбрасыванием денег, — мы встречаемся именно с тем, с чем должны встретиться, и всё происходит, как должно.

Быстрее ли ездить платно? Не всегда. Вот взять, к примеру, тот же самолёт. Как будет читателю ясно из предстоящего текста, Олегу понадобилось два дня, чтобы улететь из Хорога и преодолеть эти 500 километров до Душанбе. По земле, не применяя даже такси из Ишкашима в Хорог, конечно было бы быстрее. По афганской земле зря мы ехали целый день в тесной маршрутке — переход всё равно закрывается в три часа дня, и зря мы так тесно и дорого торопились. Всё равно ночевать остались в Афганистане. А на той, таджикской стороне, потом ждали полдня. И поездка на лошадях, при всей её необычности, заняла больше суток, при том, что самим можно было дойти за день — тем более вниз идти — не вверх.

Однако, трасса учит нас быть спокойным в отношении происходящих случаев, и встреча с Олегом тоже произошла неспроста. Для того, чтобы больше понять различие вольного и «бэкпекерского» подхода, чтобы не в гипотезах, а на своём опыте побыть под маской буржуина, поискать отели с кондиционером в Афганистане и платный ночлег в Таджикистане. Ну что ж, мы хотим цивильный платный ночлег? Это легко.

Мы достали заранее подготовленные странички из «Lonely Planet» и прочли там, что некоторые местные жители продают ночлег в своих жилищах за 5 долларов. Даже были приведены имена и адреса некоторых людей, промышляющих таким бизнесом. Воспользовались советом, и вскоре мы уже были вписаны в очень цивильной (по-гостиничному, не по-памирски цивильной) комнате, помылись в горячем душе, напились чая с вареньем и даже слегка постирались. Хозяйку звали Хуршида.

Когда мы уснули, был уже поздний час. Так завершился сей длинный день.

10 сентября, суббота. В Хороге. Изучение аэропорта и исмаилитов

С утра, после чая, поехали поскорее в аэропорт: как там поживают самолёты, билеты и паспорт, а также вчерашний Эдик? Найдём ли мы его?

Погода была хорошая, солнечно, так что была надежда на скорое появление самолёта.

Вокруг домика аэропортовских касс уже гудела толпа, человек в сто. Некоторые выстроились в очередь, другие просто толкались. Из окна (первого этажа) выпрыгнул мужчина, оказавшийся Эдиком; узнал и подошёл к нам.

— Ну, стопроцент сегодня улетите, только подождите немножко! — взял у Олега деньги, 170 сомони.

Так мы ждали часа три. За это время прилетело аж три самолёта из Душанбе — маленькие, словно игрушечные самолётики. Желающих было так много, что два самолёта улетели без Олега. На третий тоже были все билеты проданы — или они больше заплатили, или просто очень давно уже стояли в очереди. Местные жители говорили, что уже несколько дней ожидают улёта. Вот чудаки, что же они на уазиках не поехали — уже давно были бы в столице, и дешевле обошлось бы!

Но секрет в том, что все машины и уазики уходят на рассвете, до самолёта, и едут целые сутки. И вот человек думает: чего ради мне вставать в пять утра и сутки тащиться в тесной «таблетке», когда на самолёте я через час буду в Душанбе, ведь мне сказали, что точно сегодня улечу! И остаётся, а потом опять не улетает, жалеет, что не поехал по земле, и всё сначала.

Третий самолёт уже стоял на лётном поле, и Эдик сделал попытку протащить туда Олега без билета. Открыл дверцу и ушёл с ним на взлётную полосу, и я уже думал, что им удалась эта операция. Но вышло иначе, самолёт взлетел, а Эдик вернулся огорчённый с Олегом и вернул ему предоплату:

— Паспорт лучше пока останется у меня. Завтра стопроцент улетишь!

Таким образом, мы опять остались в Хороге. Я сказал, что интересно было бы посетить местную «Джамаат-хану» (дом собраний исмаилитов) и найти там какого-нибудь знатока религии. Мне ещё месяц назад в Ваханской долине говорили, что здесь, в Хороге, обитает спец. по религии, который расскажет мне все особенности их учения, в чём простые люди несведущи.

Пошли искать «Джамаат-хану». По пути поинтернетились и позвонили в Москву и в Швейцарию; Олег предупредил своих работодателей, что застрял в некоем Таджикистане, в некоем городе Хорог (пусть поищут на карте Европы) — и прилетит через три дня, не раньше. Потом произошёл следующий прикольный случай.

Около аппарата по изготовлению мороженого тусовались молодые таджики. Один из них спросил, откуда я. Я ответил: из Москвы. Тот не поверил, что так: ладно, мол, я и сам из Москвы, недавно приехал, а родом ты откуда? Я сказал, что и родился в Москве. Поспорили на мороженое. Я открыл паспорт, там у меня место рождения: город Москва. Пришлось мужику угощать нас мороженым.

Это ещё ничего. Моя странная внешность многих удивляет в Средней Азии, не могут поверить, что я москвич. С одним даже на барана поспорил. Когда же истина вскрылась, оказалось, что барана в данный момент при себе у мужика не имеется, за ним надо ехать в село. Так и остался я без барана.

Сейчас, однако, отвлечёмся от баранов и вернёмся к основному сюжету. Вдали от базара и вообще от центра города, почти у самых гор обитает главный специалист по религии среди хорогских исмаилитов. К нему мы и направились.

Красивый новый дом его построен в памирском стиле, одноэтажный, с окошком в потолке, но выглядит цивильней и богаче, чем домики в сёлах. На воротах табличка:

«Dr. Ali Mohammad Rajput.

B.A. (Hons), M.A., M.Phil., Ph.D., F.S.S.

Retired Professor University of Aston, Birminghan».

«Странно, что бы это значило? Может быть, нам не сюда?» — подумал я. Но всё же постучались. Открыла девушка и зазвала нас во двор. Мы сказали, что искали джамаат-хану, чтобы узнать что-нибудь о религии исмаилизма. Нас завели в дом и пригласили хозяина.

Хозяин дома оказался старичком в тюбетейке, в халате, он владел арабским, персидским и английским языками. На английском мы и разговаривали. Девушка-служанка принесла нарезанный арбуз и другие фрукты. Старичок рассказал нам следующее (приведено вкратце):

— Мне восемьдесят три года. Родился я в западной Индии — сейчас это Пакистан, в маленьком селе, где другие жители тоже были исмаилиты. Когда я был юношей, в наше селение приехал Ага-Хан (отец или дед сегодняшнего Ага-Хана), он сказал мне: «Молодой человек, тебе надо идти учиться». Я сказал: «Как мне учиться, когда я не имею денег?»

«Я дам тебе денег и отправлю учиться в университет в Англии», — сказал мне Ага-Хан. Так и сделал.

Я окончил университет, и вернулся на родину, но там не было ни денег, ни работы. Ага-Хан сказал мне: «Езжай в Англию и там будешь профессором».

Я вернулся в Англию и прожил там пятьдесят лет. Стал профессором, доктором, преподавателем, но всегда изучал религию моих предков — исмаилизм. Читал Коран, Библию и книги всех религий. Через пятьдесят лет жизни в Англии я ушел на пенсию, и всё у меня было в достатке: дом, дети, внуки, научные труды, пенсия в 3000 долларов в месяц. Но Ага-Хан сказал мне тогда:

«Ты вышел на пенсию? Твоя работа только начинается. Теперь поезжай в самый дальний край мира, в Таджикистан, построй там джамаат-хану и учи людей религии».

А время в Таджикистане было тогда самое трудное: гражданская война, голод, и если бы не фонд Ага-Хана, многие люди могли бы умереть с голоду, потому что Памир был в блокаде. Мне же тут нужно было построить себе дом, а также джамаат-хану, дом собраний. Так и сделал.

Вот уже больше десяти лет я живу здесь, в Хороге, правда только летом. На зиму я улетаю в Англию, потому что зима здесь очень тяжёлая и мне трудно переносить здешний климат. А каждую весну обратно возвращаюсь в Хорог. Здесь повсюду многие люди отступили от религии. Пьют, забывают про молитву, и прочее. Я здесь живу и даю советы, отвечаю на вопросы людей, если кому нужно. Правда, немногие интересуются. Но я делаю, что могу, ведь для этого меня сюда послал Ага-Хан, для проповеди людям.

Мы спросили о религии исмаилизма, в чём её отличие от остальных мусульман. Профессор объяснил нам это. Вот его объяснение (приведено вкратце):

— Всевышний Господь Бог, Аллах, создал этот мир и людей, и не оставил их без руководства. Чтобы наставить людей, он посылал пророков, начиная от Адама (мир ему), и далее Моисея, Иисуса, а напоследок Мухаммада (мир им всем и благословение от Аллаха). Мухаммад — последний пророк, с этим все согласны, других пророков после него нет. Но он сказал: каждый человек должен познать имама своего времени, а это значит, что в каждую эпоху есть на земле, здесь, некий духовный наставник. Нужно, однако же, знать — кто он. И ещё Мухаммад сказал, что после него руководство общиной перейдёт к его племяннику Али, после него — к его детям, внукам Пророка Хасану и Хусейну, а потом — к потомкам Хусейна, до скончания века.

Однако, с течением времени возник спор, кто именно из потомков Пророка может являться носителем такой духовной власти. Поэтому разные течения разошлись друг с другом. По таким-то причинам наше течение является самым истинным. И действительно, если вы посмотрите на других мусульман, они не знают, кто есть Имам нашего времени. Кто истолкует шариат (закон Божий) для нашей трудной эпохи?

Ага-Хан учит нас, что мы должны следовать за временем, в котором мы живём. Да, некоторые обвиняют нас в изменениях шариата. Сам Ага-Хан, конечно же, держит пост в месяц Рамадан, и говорит, что это полезно и правильно. Но если вы не можете держать пост, лучше, говорит он, делайте благие дела, и это зачтётся для вас как пост. Или, скажем, пять молитв. Тут из Корана и хадисов можно вывести, что можно совершать и три молитвы: утром, днём и вечером. Конечно, лучше совершать пять молитв, но можно совершать и три, а главное, не забудьте делать благие дела.

И очень важно для всех мусульман, чтобы все были образованными. Я сам профессор и знаю, как полезно образование. В старые времена мусульманский мир был источником знаний и прогресса. Теперь же мы во всём глядим на Запад, и западный мир технически обогнал нас. А ведь нам тоже нужны знания, учёные, открытия, нам нужны современные заводы и фабрики, институты и университеты, во всём этом мы должны быть лучшими, а не тащиться в хвосте мировой науки и техники.

Такие вещи рассказал нам уважаемый профессор. Говорил он долго, часа полтора, и утомился. Мы поблагодарили профессора, сфотографировали его и обменялись визитками, а потом пошли разыскивать ночлег, так как профессор нас на вписку не позвал. Но мы не огорчились.

Стали спускаться с горы — а там лабиринт домиков, веранды, сады. Случайно попали на чей-то двор, там сидели таджики и пили чай. «Где тут можно спуститься вниз?» — спросил Олег. «Вниз? Можно пройти здесь. А вы собственно откуда? Пойдём, почайкуем!» Мы не стали отказываться, сняли рюкзаки, и нас тут же оставили поужинать и ночевать. В этом доме жила большая семья. Хозяева были, как всегда в Таджикистане, весьма рады гостям, расспрашивали о жизни в Москве и сами рассказывали о ней всякие смешные и грустные случаи. Мне понравилось гораздо больше, чем у вчерашней Хуршиды, которая обладала шикарными диванами. Так мы за две ночи в Хороге применили два метода ночлега — цивильный и научный.

11 сентября, воскресенье. Расставание. Выезд из Хорога

Утром мы расстались. Олег Моренков поехал в аэропорт — и счастье его наконец настигло. Эдик-аэропортчик отправил его первым же рейсом (положив себе в карман энную сумму сверх стоимости билета). В тот же день Олег вылетел из Душанбе в Москву, а через пару дней оттуда — в Швейцарию.

Я же пошёл и поехал на местном транспорте на выезд из Хорога. На выездном посту ГАИ дорожные полицейские пригласили в будку, проверили документы, предлагали мне за пятьдесят долларов подсадить в машину до Мургаба или Оша. Я отказался от их предложений.

— Куда же ты без денег уедешь? — удивились они. — Мы и сами, хоть и гаишники, никуда не можем добраться бесплатно!

— Это у вас всё деньги, деньги… Меньше с других денег просите, меньше и с вас будут просить, — отвечал я. Недовольные гаишники изгнали меня из будки, и я пошёл подальше, с глаз гаишников долой.

Первые сто километров от Хорога дорога идёт здесь вдоль реки Гунт, постепенно взбираясь вверх. Тут гостеприимство развито так же, как и в долине Пянджа. Крестьяне и водители, увидев путника, приглашают в гости на шир-чай, дарят яблоки и лепёшки, ностальгируют о годах СССР и записывают мой адрес в Москве, чтобы никогда не встретиться больше. Из всех тысяч людей, записавших мой адрес во всех дальних странах мира, ни один никогда ко мне не приехал, но, правда, три человека написали письма. Один из них был эфиоп, мечтающий получить от меня в подарок кроссовки «Adidas» 42-го размера; второй — сикх-миллионер, в чьей машине я забыл канистру с водой в Кении; третий — церковный проповедник из замбийского городка. А вот чтобы кто-нибудь приехал — многие приезжают, но не те, с которыми я общался в дальних странах, а совсем другие.

Так что я с большим удовольствием пил шир-чай, оставлял свой адрес незнакомым памирцам и думал о том, какая благодатная эта земля и какой гостеприимный и радушный здесь обитает народ. Как Судан, только ехать ближе, визы не надо, не так жарко и все взрослые говорят по-русски.

Но через сотню километров долина кончилась, машины тоже иссякли, населённые пункты перевелись, на чай стало некуда заходить. Весьма медленно я поднялся на перевал Кайтезек (4272 метра) и пошёл дальше вниз по серпанитину. Стало прохладно. По счастью, меня подобрал грузовичок, в кузове которого ехали закутавшиеся от холода пастухи, на своё удалённое пастбище.

Машина сворачивала с трассы там, где на карте обозначен посёлок Тагараки. Здесь пейзаж был унылый и пустынный. Высота 4000 метров над уровнем моря, горы и камни, никакой зелени, пасмурно и холодно (близко к точке замерзания). По счастью, здесь обитает несколько человек. Путники и водители, редкие туристы и пастухи могут найти ночлег здесь. Правда, тут нет электричества, магазинов и других удобств, но есть зато дом (из цемента, ещё советской постройки) и пара юрт. В дом я и постучался.

Обитательницей оказалась молодая женщина с ребёнком. Меня немного испугалась, ведь мужа дома не было, — но всё же запустила меня в дом. Внутри была печка и бадья с тестом. Женщина замесила хлебы, потом достала какие-то корешки и стала растапливать ими печку. Корешки горной травы горели плохо, и хозяйка поливала их соляркой. Когда эти сухие коренья загорелись, на них был положен кизяк. Вскоре в комнате стало тепло и дымно. Я предложил свою помощь по хозяйству, но хозяйка отказалась, оставив меня в качестве наблюдателя.

На печке стоял большой котёл с водой. Когда она нагрелась, в неё хозяйка положила соль, масло, сам чай. Изготовился памирский шир-чай. Наконец пришёл и муж этой женщины, пастух. Пригнал он и скот с пастбища. Скот остался на улице мёрзнуть, а люди отогревались дома. Снаружи уже совсем стемнело, завывал ветер, и бросал на крышу дома острые холодные снежинки. Хорошо, что я в доме, а не снаружи.

Пили шир-чай, ели лепёшки, двухлетний ребёнок ползал вокруг с любопытством. Никаких игрушек, телевизоров и других развлечений у него не было. Насколько я понял, эти люди не являлись коренными аборигенами Тагараков, а приехали сюда лишь временно, на лето. Ближе к зиме люди и скот кочуют отсюда вниз, в более тёплые места.

Интересно, что люди здесь живут месяцами, на высоте 4000 метров, это можно сравнить с жизнью на полярной станции где-нибудь на Таймыре или на Новой Земле: климат тут похожий. Но ведь нормальные, здоровые, гостеприимные, не жалуются на жизнь и не мечтают переселиться в Россию или в западный мир. Даже в Москву не ездят на заработки, и вроде бы довольны, да и на что им завидовать — телевизора-то нет!

Телевизор, шайтан-сундук, распространяет между людьми самые вредные чувства. Рассеивает по миру зависть — почему «мы» живём не так, как «они», герои телевизора? Страх — почему у нас везде всё плохо, взрывается, горит и тонет? Вещизм — купи то, купи это, вот чудо-продукт, таблетки, стиральная машина-автомат. И другие соблазны. Некоторые страны ограничивают иностранное телевидение и запрещают спутниковые «тарелки», но лишь потому, что хотят пользоваться этим очень мощным орудием в своих целях. И вместо зарубежных сериалов и рекламы крутят пропаганду своего строя и правления.

Телевизор — орудие манипуляции, причём такое, что люди сами рады поставить его себе в квартиру, открыть у себя дома дверцу мирового мусоропровода, и напичкиваться тем, что вывалится оттуда. Правы были талибы, запретив телевидение, но невозможно сделать это в мировом масштабе — слишком велики размеры телеиндустрии, и слишком многим даже приятно, когда шайтан-сундук дёргает их за ниточки.

Я завалился спать, но даже сквозь сон слышал свист и шум памирского ветра.

12 сентября, понедельник. Тагараки—Мургаб. Верхом на бочке

За ночь, как обнаружилось, выпал снег, посыпал крыши домов и юрт, побелил все вершины и склоны гор и присыпал долину вокруг посёлка. Солнце уже разъедало его и превращало в лужи, особенно видные на дороге. Я покинул гостеприимные Тагараки, внутренне удивляясь — живут же люди, на высоте 4000 метров, топят печку кизяками и пекут лепёшки, в то время как, …, в то время как… ну, читатель оглядится вокруг себя и додумает сам.

Машин не было. Пару часов я прошагал; затем меня догнал грузовик ЗИЛ — очень долго, очень медленно, минут двадцать догонял, постепенно превращаясь из точки в жука на горизонте, а потом в настоящий ЗИЛ. Полный кузов — пастухи кочевали с высокогорных своих пастбищ на юг, в долину Пянджа, поскольку начиналась зима и её явные признаки были уже повсюду. В кузове ехали — навалом — железная печь, оболочки для юрты, какие-то бараны (или иные звери, понять было трудно), шмотки, палки, узлы и трое таджикских ребят 15, 12 и 11 лет, не знающих ни слова по-русски, кутающихся в сто одёжек — в кузове ехать не очень тепло. Здесь в последний раз мне пригодились знания фарси.

Машина медленно, еле-еле, тяжело урча, поднялась ещё на очередной перевал и спустилась вниз; там, на повороте на Лянгар—Ишкашим, мы с ними расстались. Этот поворот мне был уже знаком — здесь месяц назад я проезжал с углевозами на Лянгар. Дальше опять пешком, приближаясь к селению Аличур.

Когда Аличур был уже виден — кучка белых одноэтажных домиков-кубиков, как горсть сахара-рафинада на тарелке, среди снежных гор — вблизи Аличура меня догнала ещё одна машина, ЗИЛ-бензовоз, типа того, который месяц назад вёз меня с немцем на Мургаб. В кабине было уже пятеро — я попросился на бочку.

— А не упадёшь?

— Нет, я привычный! — отвечал я, залезая на бочку, хотя верхом на бочках мне ездить ещё не приходилось.

— Ну смотри, будет холодно, — предупредил водитель, и мы погнали.

Езда верхом на пустой железной бочке, по горным дорогам Памира, со скоростью 70 километров в час (водитель был лихач) — весьма специфическое удовольствие. Я вцепился руками и ногами во все выступающие части; рюкзак запихнул в багажный ящик на кабине, на стоянке надел все имеющиеся одежды, включая две шапки — киргизскую и афганскую — одну на другую. Под куртку запихнул палатку и пенку. Так, подпрыгивая на каждой колдобине, я и проехал, обдуваемый всеми ветрами, сотню километров до Мургаба. Перед самим Мургабом водитель умудрился впихнуть меня в кабину, чтобы без подозрений проехать пост.

Прибыли в Мургаб на закате. Водитель оказался деньгопросом! Все пассажиры, ехавшие в кабине, оказались его платными клиентами; с меня он тоже получил 10 сомони (три доллара). Мне не было огорчительно: во-первых, таджикские деньги мне больше не понадобятся; во-вторых, в Москве люди платят куда большие деньги за разные опасные аттракционы.

Водитель сильно извинялся, утверждая, что деньги нужны ему на заправку, и без них он якобы не дотянет до Оша. Брать меня дальше в Ош отказался, решил заночевать в Мургабе и поискать на завтра других, денежных, клиентов. Я пожелал ему удачи.

Транспорта на север больше не наблюдалось, и я решил остаться в Мургабе, переночевать и погреться после наружной езды. С дороги виднелась мечеть, и я направился туда, прекратив на сегодня автостопные занятия.

* * *

Вскоре настало время вечерней молитвы, собралось человек десять; муэдзин вышел на крыльцо и пропел азан. Обнаружив меня в мечети, жители Мургаба проявили ко мне большой интерес. В результате, по окончании последней молитвы, муэдзин позвал меня в гости.

Жил он очень просто. Электричество было, но две электрические лампы светились так тускло, что включённая рядом керосинка давала больше света, чем две лампы. Молодой муэдзин (ему было лет 25) был интересным и религиозно образованным человеком, и даже регулярно ездил на давват (мусульманскую проповедь) в соседние кишлаки.

Жители Мургабского района, кстати говоря, были мусульманами-суннитами, в отличие от исмаилитов, живущих вдоль реки Пяндж. А язык здесь был не таджикский, а киргизский, и вообще большинство жителей Мургаба — киргизы, хотя и живут в Таджикистане.

Муэдзин и его мама, счастливые обретением редкого гостя, были рады угостить меня лепёшками, чаем, рисом и даже выкопали конфеты — редкий заморский продукт.

Разговоры затянулись надолго, и только в поздний час мы легли спать.

13 сентября, вторник. Движение на Каракуль

Встали на рассвете и отправились в мечеть. Когда шли обратно, солнце ещё не вышло, но снежные вершины горных пиков, окружающие Мургаб, уже засветились бело-розовым светом. Где-то за горами поднималось солнце.

Муэдзин и его мама всунули мне в дорогу лепёшку и горсть конфет; это оказалось очень кстати, так как другой пищи в ближайшие сутки мною не было обнаружено. Мургабский район — самый малонаселённый в Таджикистане, и здесь не стоит ожидать, что, как в долине Пянджа, каждый час тебя будут встречать местные жители с предложением «Пойдём, почайкуем…»

Я вышел из Мургаба. Один пастух провёз меня километров десять на своём уазике и свернул в горы. Дальше была просто горная тишина — ни машин, ни поселений, и даже горных речушек не было — к моему сожалению, так как бутылку с водой я утратил вчера (она выпала, когда я ехал на бочке бензовоза). Другой бутылки не было, и я потопал дальше, надеясь встретить какую-нибудь речушку, и фотографируя при этом.

Через 25 километров позади меня на трассе появилась точка, превратившаяся в уазик. Командир погранзаставы ехал к себе на место работы; с ним были жена, малолетний ребёнок, двое солдат и шофёр. С трудом запихнули меня седьмым, поехали.

— Из самой Москвы, да? О, я тоже у вас там был, работал, пять лет — пять лет работал в России, когда война здесь была, — сообщил командир. — Всё ждал гражданство получить, но не дают никак; Путину писал, а там из канцелярии ответ: «ваш вопрос рассматривается…» Очень хотелось российское гражданство, но вот не дали, а жаль. А мы, памирцы, ещё при царе приняли российское подданство, и не отделялись никуда, это ваши чиновники нас отделяют — говорят, не наши, мол. А у нас тут даже царских времён застава сохранилась, это ещё тогда мы к России присоединились, а заставу сейчас будем проезжать, покажу.

Старинная застава была построена из камней — ни дерева, ни металла не было там использовано; старинные арочные своды были крыты полукругом, как в древних крепостях. Сейчас здания были необитаемы, но, по словам командира, они были прочнее и лучше современных.

— Тут на крышу трактор заезжал, двадцать тонн, и крыша не провалилась, осталась цела. Вот как построено! А ведь больше ста лет прошло, — сказал командир. Осмотрев заставу, мы сели обратно в уазик; солдат завёл мотор большой заводной ручкой, и мы поехали дальше. Поднялись на покрытый снегом перевал Ак-Байтал (4655 м) — высшую точку Памирского тракта. На вершине перевала никакого памятного знака не было — может быть, он был поставлен раньше, но его сдуло ветрами. Сфотографировались возле машины. После каждой остановки уазик приходилось заводить особой крутильной ручкой, так называемый «солдат-мотор».

После перевала проехали крошечный посёлок дорожников, размером с Тагараки — несколько домов на высоте 4200. Две женщины, стоя на дороге, махали нам, безнадёжно мечтая уехать. Водитель показал, что полон. Это же не один день можно отсюда уезжать!

Я надеялся, что УАЗ с погранцами едет на границу с Киргизией, но оказалось иначе: возле речки Музкол он свернул в сторону китайской границы. От предложения поужинать на заставе я отказался (а то потом неизвестно как выбираться…), и остался у реки. Дивные места! Помылся и постирался на речке, съел мургабскую лепёшку и выпил сколько смог воды из реки — поскольку бутылка для воды была вчера утеряна, пришлось пользоваться, в качестве основной ёмкости, собственным желудком.

По словам пограничников, от места поворота до посёлка Каракуль оставалось 35 км. Поскольку машин не было, я решил продолжить хождение, надеясь обрести в Каракуле еду, ночлег, воду и прочие блага.

* * *

Весь вечер я шёл по пустынному тракту; машин не было ни в какую сторону; солнце спряталось за горы, освещая лишь их вершины. Справа от дороги шла колючая проволока и распаханная полоса — то ли чтобы водители не сбежали в Китай, то ли чтобы китайцы не пролезли вглубь таджикской территории. Солнце зашло, появилась луна, я шёл уже четыре часа, но озеро Каракуль, и тем более пос. Каракуль, были всё ещё далеки. Озера не было видно. Решил поспать и завалился в какую-то щель каменистой земли, где, возможно, весной протекала речушка.

Проспать до утра мне не удалось: ближе к полуночи на мой спальник и ботинки и рюкзак осел иней. Я встал, собрался и продолжил путь. Луна скрылась. Ещё в течение трёх часов никаких признаков посёлка не было — жаль, на Каракуле нет электричества, и поэтому посёлок даже на расстоянии 100 метров совершенно не виден! В один из моментов я, к своему удивлению, почти наскочил на шлагбаум. Это был въездной пост ГАИ.

Поскольку посёлка всё ещё не было видно (хотя он был рядом, но я-то не знал: может быть, подумал я, это, как в Мургабе, отдельная будка ГАИ?) — пошёл на пост с целью переночевать. За минувшие сутки я прошагал 60 км, и больше идти не хотелось, а на посту есть шлагбаум — машины не проскользнут.

С такими мыслями я зашёл внутрь; при свете керосинки я увидел трёх гаишников, спящих сладким сном. Увидев меня, они вскочили и побежали на улицу, подумав, что я водитель, а машина моя стоит перед шлагбаумом. С удивлённым выраженнием лиц они вернулись, светя фонариками на меня («куда машину спрятал?» — подумали они). Только сейчас до них дошло, что я добрался пешком. Командир сказал, что на посту ГАИ ночевать не разрешается, и он отведёт меня в казарму соседней воинской части, куда он и сам собирался идти с целью спать. Я согласился, подумав, что в казарме будет ночевать уютно и тепло. Я ошибся.

14 сентября, среда

Командир привёл меня в казарму, где и оставил ночевать. О ужас! Что представляла собой казарма элитных (когда-то) пограничных войск! В большой комнате было почти темно — электричества на Каракуле (уже) не было, и лишь железная печка своими щелями светилась, отбрасывая пятна света на грязный потолок. Рядом с печкой сидел дежурный с топориком и дровами, шумно колол дрова (конечно, привозные) и непрерывно напихивал их в печь, одновременно напуская дыма в комнату. На печи стояло десять ёмкостей с белым кислопахучим тестом, из этого теста, по идее, должны вызревать буханки армейского хлеба. Рядом с печью стоял большой чан с запасным тестом, оно бродило от тепла печки и уже не вмещалось в чан, вылезало на пол и размазывалось по полу сапогами всех проходящих. Из этого чана на всю казарму исходил кисло-тестяной запах, который смешивался с запахом дыма и человеческих немытых организмов. Рядом с печкой блатной солдат, старослужащий, без формы, вставив батарейки в старый магнитофон, шумно менял одну кассету за другой и слушал на полную громкость русские и непонятные песни. В стороне от печки двумя рядами стояло шестнадцать пар двухэтажных кроватей, на некоторых крепко спали солдаты-пограничники, совершенно не обращая внимания на звуки топора, магнитофона и на топот сапогов, который постоянно издавали ходящие туда-сюда солдатики с автоматами: кто-то вставал на боевое дежурство, кто-то возвращался с него. Я залез на второй этаж солдатской кровати и попытался заснуть.

Хотя спать очень хотелось, однако, только таджикский солдат (или до смерти уставший человек) может спать в таком шуме и запахе. Я повалялся, собрал спальник и пересел к печке (там и теплее было). Солдаты не обращали на меня внимания, да уже и не знали русского языка. Тем временем рассвело. Я подумал, что пора сваливать на трассу, и покинул место столь кратковременного ночлега.

На рассвете уже было видно окружающую меня воинскую часть. Всё когда-то бывшее успело подразвалиться. Висели выцветшие плакаты ещё советских времён.

«ГОСУДАРСТВЕННАЯ ГРАНИЦА … (затёрто слово «СССР») — священна и неприкосновенна. Все попытки её нарушить пресекаются!»

«ТАДЖИКИСТАН — ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО. ВСЕ ЕГО ГРАЖДАНЕ ОБЛАДАЮТ РАВНЫМИ ПРАВАМИ. Э.Рахмонов». — великая мудрость.

«КРАСИВ В СТРОЮ — СИЛЁН В БОЮ!» — рекламировал облезлых «строевых» солдат другой старый плакат. Истинность утверждений, написанных на плакатах, показалась мне сомнительной. Я вышел из элитной воинской части через дырку в заборе и оказался на трассе.

Но, не успел я пройти и ста метров в сторону посёлка (а основной посёлок оказался совсем рядом, я просто ночью не увидел его — света-то не было! И луна закатилась) — за мной раздался звук бегущих сапог; обернувшись, увидел солдата. Оказалось (это был самый русскоговорящий воин), что командир, приведший меня в в/ч, должен и распорядиться отпустить меня, а без разрешения командира уходить мне не должно.

Вернулись в часть (через дырку в заборе) и пошли в командирский дом. На втором этаже двухэтажного холодного кирпичного дома (отопление не работало лет пятнадцать) находилась квартира (двери без замков). Вошли; пятеро командиров под пятнадцатью одеялами спали в одной облезлой комнатке вокруг остывшей железной печки. Были не в состоянии говорить — из-под одеял раздались лишь таджикские и русские маты. Солдат вернул меня в казарму и велел ждать, пока проснётся комсостав.

Ещё часа два я подремал; наконец опять собрался и направился к выходу; меня проводили в командирскую. Высшие начальники пограничников всё ещё лежали под одеялами, от моего дыхания в комнате шёл пар. Всё же они проснулись (все пятеро) и решили проверить мои документы. Ловко перекидывали мой паспорт из одной кровати в другую, лениво спросили: где регистрация? Я показал месячной давности регистрацию в Мургабе, а вместо пропуска — справку АВП. Вероятно, им нельзя было меня отпускать просто так, а нужно было записать в какую-нибудь тетрадь… Но великое дело лень! Самый главный командир, запульнув в меня паспортом (вылезать из-под одеяла? Бр-рр-рр! Печка холодная, чая нет, хлебы в большой казарме ещё не поспели…) — «ступай!» Отпустили.

Вышел через парадный вход. Статуя пограничника с собакой, выцветшие плакаты и когда-то забетонированные дорожки. Половина зданий нежилые, над некоторыми вьётся дымок — всё же немного дровишек ещё есть. Железные скрипучие ворота. «Граница священна и неприкосновенна»… Поистине, пятьдесят человек китайского спецназа возьмут эту заставу в полчаса, вооружившись лишь электрическими фонариками!

…Озеро Каракуль — красивейшее место. Со всех сторон окружённое снежными пиками, самое высокогорное из больших озёр на территории бывшего СССР, особенно красиво ранним утром. Вершины гор прямо светятся на утреннем солнце, и белые коробочки домов тоже почти сверкают! Электрические столбы и провода, не нужные уже много лет; школа, мечеть и три придорожные столовые. Спешу в ближайшую из них.

В столовой были весьма рады моему появлению. Клиентов не было (машин-то на трассе нет!), хозяйка топила печку кизяками, поливая их соляркой. Чай, шир-чай, лепёшки, местные кефирно-молочные продукты из бидона. Уютно, хотя и холодно. Рядом, в соседней столовой, месяц назад мы с водителем оставили немца Клауса. Водитель обещал, что за его жмотскую сущность никто на трассе его не возьмёт. Где же он, Клаус? Значит, за месяц он всё же перевоспитался и уехал-таки.

От предложенных денег хозяева столовой отказались. Сказали, что сегодня кто-то из местных каракульцев поедет в Ош за товаром, может быть, возьмут и меня.

Я вышел на трассу, чтобы не пропустить машину — о чудо! Четыре сверкающих утренних КАМАЗа, в окружении снежных гор, ползли в мою сторону! О счастье! Конечно же, застопились. Это были киргизы, ехавшие из Хорога в Сары-Таш, а потом в Иркештам (на киргизо-китайскую границу). Значит, последний участок Памирского тракта будет пройден сегодня. Ура, ура, ура!

Вниз ехать — не вверх, и, быстро миновав последний высокогорный перевал и таджикскую и киргизскую таможни, в два часа дня мы прибыли в киргизское поселение Сары-Таш. Здесь водители свернули на Китай (за барахлом), а я остался на трассе в отличном настроении. Тут, с Сары-Таша, всегда можно поймать хоть какую машину на Ош, они тут ходят чуть ли не каждый час.

Памирский тракт и заснеженные вершины остались позади.

Прощай, Таджикистан!

Опять Киргизия

На въезде в Сары-Таш, кстати, произошло интересное явление. Подъезжая к закопанному в земле посту ГАИ и к шлагбауму, все четыре КАМАЗа остановились надолго. Начальник ГАИ отошёл, вернее, даже отъехал на несколько часов, а без него простые сотрудники не хотели брать на себя ответственность и пропускать транспорт. Там я и распрощался с водителями и пролез под шлагбаумом (задерживать пешехода гаишники не стали). Уже скопились и другие машины, кроме КАМАЗов. Так я и не знаю, сколько часов прождали водители в Сары-Таше. Вот глупость!

Не успел я пройти через Сары-Таш, как меня нагнал супер-автобус-вездеход «Урал», гружёный бесчисленными мешками и бидонами. Как оказалось, автобус шёл из селения Дараут-Коргон на юго-западе Киргизии (из тех самых мест, что мы посетили с Митей Ф. в 1999 году). Автобус выехал с другой дороги, мимо поста ГАИ, и затормозил мне. Я предупредил водителя о своей автостопной сущности.

— Только у меня нет места, — предупредил он.

— Ну я уж заберусь как-нибудь.

Открыли дверь — о чудо! Сразу за открытой дверью оказались мешки до самого потолка, так что и залезть было непросто. Внутри автобуса сохранилось всего лишь восемь сидений, они были заняты самии почётными пассажирами. Остальной объём, почти по самую крышу, был занят мешками с картошкой. Все прочие люди лежали на мешках, и я пролез и пристроился с ними. Тронулись. Автобус ехал в Ош.

Мои попутчики русским языком почти не владели, и разговор не клеился. Удалось только узнать, что все пассажиры, также и водитель — жители одного села, и они регулярно ездят в Ош продавать плоды своих полей. Зато по всему автобусу разносились звуки киргизских песен с кассеты, очень приятные звуки, правда, неизвестно о чём (про любовь, наверное).

Мы ехали очень долго, колёса периодически лопались, не выдержав многотонного картофельного груза. Когда меняли первое колесо, я вышел, но помощь не требовалась, так как все местные пассажиры уже были привычные к смене колёс и делали это коллективно. Пока мужики меняли колесо, одна из женщин-пассажирок прямо у дороги совершала намаз, и это было дивно: киргизы очень редко совершают намаз прилюдно, тем более женщины… В другом месте остановились на обед, потом опять меняли колесо — уже стемнело, я не вышел, ибо задремал на мешках. Потом вновь поехали, как мне казалось, очень медленно.

Под утро автобус опять остановился — как я предположил, вновь менять колесо. «Этак мы долго будем ехать в Ош», — подумал я сквозь сон, и перевернулся на другой бок. Почему-то все пассажиры, обойдя меня, вышли наружу. «Ну давайте, меняйте своё колесо», — подумал я, но меняли очень долго и тихо, так что как будто ничего и не происходило. «Может вам помочь», — подумал я, медленно проснулся и вынырнул из автобуса — и… ах! Наш автобус уже стоял на базаре, и продавцы, включая моих попутчиков, уже начали раскладывать содержимое своих мешков, бидонов и корзин. Я находился в Оше, столице Южной Киргизии; наступило утро, 15 сентября.

15 сентября, четверг. Ош. На Токтогул

В Оше, тёплом и вкусном южнокиргизском городе, моё путешествие, по сути, завершилось. Осталась лишь будничная транспортировка моего тела в пункт назначения — Москву, что является делом быстрым и несложным.

Позади — кишлаки Таджикистана, горы Афганистана, сотни километров пешком по высокогорным дорогам, включая Панджшерское ущелье, Ваханскую долину, поход Нахрен, прогулки по горной Киргизии, по Памиру и под Бамианом.

Собственно маршрут путешествия был от Караганды до Оша, с углублением в Афганистан, Таджикистан и Киргизию. А обратную транспортировку себя домой я произвёл по короткому и удобному маршруту (она заняла пять суток). Но в дороге надо не забывать себя подкармливать. Ибо за время горных походов по южным странам я проел свои запасы жира в животе и продырявил на ремне брюк четыре новых дополнительных дырочки!

Что же делать в Оше? Телефон, интернет, фотопроявка, мороженое, пирожки и булочки, арбуз… Ошский базар — самый известный во всей Ферганской долине. Он огромный и очень дешёвый. Овощи и фрукты — местные, вещи — из соседнего Китая. Почти все, кто ходит в горы Памира, идёт на Пик Ленина или соседние с ним горы, и кто ходил туда в годы СССР — старт их из Оша. Здесь туристы и альпинисты затариваются продуктами, нанимают транспорт; затем здесь отъедаются, спустившись с гор, и ждут самолёт в Москву или куда там кому нужно. Здесь делали пропуска те, кому они были когда-то нужны. И сейчас местные жители, увидев людей с рюкзаками, восклицают: «алипинисты?» Но, к счастью, не успевают предложить какую-нибудь навязчивую услугу.

Имеется в Оше и консульство России. А в буквально десяти километрах — уже Узбекистан, так что кому нужно в соседний Андижан — можно попасть и туда. 200 километров до границы Таджикистана, и примерно столько же — до Китая. Таково стратегическое и съедобное значение этого города! Как-нибудь я, думаю, поселюсь здесь на более долгое время и посвящу пару месяцев на изучение окрестностей, а отъедаться буду возвращаться в Ош.

Но сейчас я уже завершил свой маршрут и в Оше не задерживаюсь. Собственно, можно уже и выезжать из города. Теперь я спешу, так что не иду на трассу пешком, а пользуюсь локальным автобусом.

Интересно, что в Оше есть ещё и автобусы дальние, и даже сверхдальние. Они активно рекламируются: можно доехать на автобусе в Самару, Екатеринбург, Челябинск, Тюмень, Красноярск, Иркутск или даже в Читу! Безумное расстояние, шесть тысяч километров на автобусе или даже больше, в окружении мешков, сумок или ящиков с фруктами — сомнительное удовольствие, а может и вовсе прямо на мешках, как я ехал в Ош, но не одну ночь, а неделю в пути. Почему же есть такие услуги, и люди, пользующиеся ими? Не дешевле ли им ехать на поезде Бишкек—Москва, Бишкек—Новокузнецк и там пересесть на другие, российские, поезда?

А вот и нет, никак не дешевле! Ведь по поездам ходят менты, ищут иностранных граждан, а реально не совсем иностранных, а бывших соотечественников по державе СССР. Заглядывают в купе проводника — билеты ведь выдаются по паспорту — у кого там номер паспорта необычный или фамилия нерусская? Ага, место 44, гражданин, ваши документы! Запрещённого ничего не везёте? И идёт удручённый узбек (киргиз, абхаз) в купе проводников с вещами, а запрещённого ничего и нету, зато есть деньги, не внесённые в декларацию, или просроченная регистрация, или ещё что, — так что давай, брат, сойдёмся полюбовно. И приезжает на место назначения весь ощипаный, а в автобусе хоть и некомфортно, зато психологически приятнее, вокруг все свои, да и в стоимость проезда взятки уже включаются, подъезжает такой автобус к посту ГАИ, водитель сразу отстегнёт 500 или 1000 рублей «штрафа» за всех, всё равно оптом дешевле, чем каждого по одиночке будут трясти.

Но меня не прельстили суперавтобусы Ош-Чита, и я поехал на обычных местных сперва в Узгены, потом в Джалал-Абад, а там выловил последний вечерний автобус на Майли-Су, родину электрических лампочек. Вышел на развилке, где автобус сворачивал, и сразу повстречался мне КАМАЗ, идущий прямо в Бишкек. Его и застопил, и поехал привычным способом.

16 сентября, пятница. Талас, Джамбул

Ехали полночи, потом спали в кабине под Тогтогулом, а потом наутро долго-долго, медленно-медленно тащились на перевал. Товарищи! Помните, что КАМАЗ — машина надёжная, но на перевалах ОЧЕНЬ медленная!

Я решил ехать домой не через Бишкек, а через Талас. И другой дорогой проеду, и новые места посмотрю. Итак, я покинул КАМАЗ на таласском повороте и стал дожидаться машин, а дорога на Талас — грунтовая, и опять идёт через трёхтысячный перевал. Вокруг паслись лошади Сусамырской долины; пастухи сворачивали свои высокогорные юрты и готовились к осеннему переезду в нижние, более тёплые места.

Вскоре уехал я в Талас, — тёплый городок, похожий на большое село. Никаких особых достопримечательностей там я не увидел, хотя повсюду было написано, что Талас — родина некоего киргизского эпоса «Манас», которому как раз недавно исполнилось 1000 лет.

Из Таласа мне надо было доехать до Тараза, казахского города, в сов. годы именовавшегося Джамбул. Интересно, что множество маршруток идёт из Таласа в Тараз и далее на Бишкек — то есть соединяют киргизский областной центр с киргизской столицей длинным 400-километровым объездным маршрутом через Казахстан. Это официальные рейсы. Нелегальные маршрутки, идущие вдвое более коротким путём через перевалы, стоят дороже и официально запрещены (но они тоже есть).

А вот объездные маршрутки пилят через Казахстан, и вот как. Там на границе есть два автоперехода, один международный, а другой только для местных жителей. Оказалось, что маршрутки идут через местный переход. В результате на границе меня с позором высадили, и мне уже в вечерней темноте пришлось, сменив шесть локальных машин, ехать объездным путём на обычный международный переход, маршрутками не снабжённый.

Поздно ночью я завершил автостопную часть своего путешествия и прибыл на вокзал казахского г. Тараз, где сразу стал мишенью для подозрительных недобрых милиционеров: они завлекли меня к себе в цепкие объятия и безуспешно искали оружие, наркотики, деньги и атомную бомбу. Потом отпустили.

Как ни странно, несмотря на сентябрь и предполагаемый мною спад летних перевозок, — билетов ни на какие поезда не было вообще. Автостопить не хотелось, и я устроился в первый же проходящий скорый поезд «Алматы—Актюбинск» с помощью АВП-шной справки и взятки. Как я уже упоминал, казахские железные дороги, непрерывно развиваясь, летом 2005 года удивительно сочетали высокие (почти российские) цены и худшее среднеазиатское качество.

Как обычно, население плацкартного вагона вдвое превышало номинальное. Повезло тем, кто заранее купил билет на верхние полки; несчастные официальные владельцы нижних полок были вынуждены всю дорогу их делить с разными нелегальными пассажирами, подсаженными проводником. Люди ехали в тамбуре, в купе проводников и на мусорном ящике, так что я оказался счастливчиком, сумев занять боковую третью полку (конкуренция была велика).

Расплатившись с проводником, я залез на эту третью боковую полку и, среди вагонного хаоса, голосов, сора и детского плача, наслаждался комфортабельнейшею ездой — да, наслаждался комфортабельнейшею и скорейшею ездой за последний месяц, пока поезд меня влачил по стальным рельсам в Актюбинск. И даже рейд милиционеров, искавших по поезду иностранцев (они завели меня в купе проводников и обыскали, надеясь найти что-нибудь для себя полезное) — и даже рейд милиционеров не вывел меня из приятнейшего настроения. Утром 18 сентября поезд завершил свой путь в Актюбинске.

На границе с Россией меня долго шмонали, подозревая, что я курьер, везущий из Киргизии коноплю (то, что я до Киргизии побывал в Таджикистане и Афганистане, я от пограничников скрыл). В почти родном уже российском Оренбурге напротив вокзала я пил кефир с булками; подошёл местный бомж:

— Привет, коллега! Тоже бомжуешь, да?

Я удивился (неужели уже так странно выгляжу?) и вдоволь посмеялся вослед бомжу.

На вокзале в Самаре меня опознал один из покупателей, бравший у меня книги на Грушинском фестивале. Я позвал его в гости в Москву, но он, как это обычно бывает, так никогда и не приехал.

20 сентября, во вторник, моя транспортировка домой закончилась успешно. Я вернулся в свою любимую столицу.

* * *

Так и закончилось моё второе удивительное путешествие по Афганистану.

Проявил и напечатал три десятка плёнок. Написал книжку.

Вернулись из поездок и другие «ветераны Афганистана» — Книжник, Сергей Березницкий, Коля Дубровский, Сергей Новиков, и некоторые другие. Но и маршруты, и впечатления у всех разные. Афганистан — у каждого свой.

Лучше или хуже стала страна? Не нам дано знать. Страна изменилась, и многие афганцы одобряют это.

Туалетная бумага и украинская сгущёнка, конечно, скрасят городскую афганскую жизнь. Мобильные телефоны и телевизоры, Интернет и пиво «Балтика», фитнесс-клубы и парламентские выборы — всё это приметы нового времени.

Но когда я вижу, как за три наших года в Афганистане, да и не только здесь, но и в Эфиопии, но и в Судане пробегают столетия, — мне почему-то становится грустно.

Светясь огнями реклам, с шуршанием шин и писком модемов приходит на планету будущее.

Какое оно будет? Это мы не знаем. Это всё — иншалла.

* * *

Остаётся, в завершение книги, поблагодарить:

Тех афганских, таджикских, киргизских и прочих людей, что подвозили, угощали и звали в гости меня по дороге.

Олега Моренкова, неожиданно появившегося моего старого друга и попутчика.

Родителей — за терпеливое ожидание.

Посольство Афганистана в Москве — за афганскую визу.

Антона Веснина — за справку АВП на языке фарси.

Попросить прощения у всех тех людей, на кого я был зол или обижен в дороге, кого я сам не понял или обидел.

Слава Всевышнему за это удивительное путешествие. Спасибо за каждый день.

Читателя книги сей предупреждаю, что поведение автора (и других героев моих книг) не всегда является идеальным. Каждый читатель имеет право на своё собственное мнение при прочтении моих книг и на своё собственное поведение в процессе своих путешествий.

Также напоминаю читателю, что телевизор (шайтан-сундук) — орудие мирового зла, и если он имеется в вашей квартире, его следует немедленно выбросить.

А.Кротов, Москва, 15–30.04.2006

КОНЕЦ

ПУТЕШЕСТВИЕ К ЦЕНТРУ РОССИИ

(Самая холодная экспедиция АВП)

Красноярск. Старт сегодня

2002 год. Влажное сонное утро. 28 января.

Я иду по зимне-весеннему Красноярску.

Сегодня на главном почтамте этого города мы наконец увидим друг друга. Мы — это участники очередной автостопной экспедиции Академии Вольных Путешествий.

Все, кто придут сегодня с рюкзаками на почтамт, собираются поехать в Эвенкийский автономный округ, в последний регион России, не изведанный ещё автостопщиками. Мы едем в посёлок Тура. Это селение находится в полутора тысячах километров к северу отсюда, отделено от больших городов болотами и тайгой, проезжаемыми лишь в зимнее время. И самое интересное, что этот посёлок, неизвестный большинству жителей нашей страны, является географическим центром России.

Сегодня мы посмотрим друг на друга. Интересно, сколько нас будет?

Потом разобьёмся на пары и уедем на Север.

Тура-2002: краткие итоги экспедиции

Как известно, на начало 2002 г. из 89-ти регионов России оставался только один, никогда не посещённый автостопщиками — Эвенкийский автономный округ (88-rus). Он расположен в самом центре России, но весьма трудно достижим. Непроходимые болота, многочисленные ручьи и реки без мостов делают летнее передвижение на машине невозможным. Заехать сюда можно лишь с января по март по временной автодороге — зимнику.

Эвенкия очень велика. По площади она больше, чем Украина или любая другая европейская страна.[1] Но круглогодичных автодорог здесь всего 14 (четырнадцать) километров! На всей этой огромной территории проживает менее 20 тысяч человек, что и делает Эвенкию самой малонаселённой сушей Северного полушария.

Именно Эвенкийский АО, и его столица — посёлок Тура, расположенный в 1500 км к северу от Красноярска, и был объявлен целью очередной зимней экспедиции АВП. Технологии езды по зимникам были уже нами испробованы в зимней поездке (2000 г) в заполярный город Нарьян-Мар, которого тогда достигло 18 человек. Здесь, однако, ожидались бóльшие трудности: холод до -50 °C и ниже; малый поток машин (до нескольких в неделю); поголовное пьянство ещё оставшегося кое-где местного населения.

Из Красноярска до Туры может быть три зимних пути. Первый путь, самый короткий: через Енисейск — Байкит. Второй: через Канск — Богучаны — Байкит. Третий, более длинный: через Усть-Илимск — Ванавару. Каждый год, обычно в декабре, один или два трактора расчищают одну или две из этих дорог; возникает один или два зимника, по которым с Большой земли в Туру завозят топливо и еду. Зимники держатся с января по март. В июне, по большой воде, в эвенкийские посёлки заходят по рекам баржи с продуктами и топливом. В остальное время года все 20 населённых пунктов Эвенкии превращаются в оторванные от мира “острова”, с редким воздушным собщением.

От порога своих домов и до Красноярска все ехали автостопом порознь и наконец увиделись 28 января 2002 г. на Красноярском Главпочтамте. Там и был объявлен фактический старт Великой экспедиции. Участниками её были:

1) Сергей Березницкий (г. Москва), тот самый, кому спустя полтора года удастся покорить африканскую страну Сомалилэнд.

2) Аня Бухарова (г. Москва), редкая самоходная женщина, первая дама, достигшая автостопом Туры; последовательница В.Шанина.

3) Антон Кротов (г. Москва), автор этих строк.

4) Женя Лохматый (г. Красногорск Московской обл)., специалист по промышленному альпинизму, самый старший из участников поездки (лет тридцать ему было). Лохматый достал где-то в Красноярске целую пачку предвыборных календариков с портретом некоего мужика (это был известный в крае Александр Усс) с подписью: “НАМ ЗДЕСЬ ЖИТЬ!” Этот календарик он вешал всюду, где мы застревали в пути.

5) Костя Савва (г. Москва), побывавший ранее в Канаде и ином буржуазном мире; самый затяжной участник поездки: выехав из дома в январе 2002 г., он появился в Москве только спустя 5 лет, в декабре 2006 г! Единственный обладатель палатки.

6) Полина Кулешова (г. Москва), вторая затяжная путешественница. Возвращаясь из Эвенкии, она встретила К.Савву и также загуляла в Якутии и Чукотке на долгие годы.

7) Илья Саплин (г. Воронеж), участник многих самоходных походов; почему-то не имел спальника, бахил и других приспособлений для защиты от холода.

8) Митя Фёдоров (г. Москва), участник поездки в Таджикистан 1999 г., провожавший нас до Акабы (Иордания) во второй Африканской Экспедиции 2000 г.; участник массовой поездки в заполярный город Нарьян-Мар (2000 г), иллюстратор книги про ту поездку (см. его картинки в книге “Полярное сияние”).

9) Таня Яшникова (г. Москва), редкая активная женщина, ездившая по России, Европе, в США и др.; автор сочинения “Безопасность женского автостопа” (см. в книге “Сборник АВП-2003”).

10) Костя Абрамов, житель г. Волжский Волгоградской обл., тот самый, который спустя полтора года поехал в Турцию и Грецию на “банановые заработки” с чеками “Американ экспресс” в кармане. См. в настоящем издании в начале повести «Третья Африканская экспедиция».

11) Маша Некрасова и

12) Руслан Осипов, также жители города Волжский, туристы-велосипедисты, устраивавшие автостопную лекцию в своём городе весной 2002 года. Впоследствии нашёлся и последний участник экспедиции:

13) Саша Казанцев (г. Москва), участник поездок в Африку (1999), в Нарьян-Мар (2000), побывавший в Европе, США и других странах. Он пропустил красноярскую стрелку и влился в наши ряды неожиданно для всех.

Возраст участников экспедиции был от 18 до 30 лет. Моложе всех (18) был Митя Ф., старшим и самым высоким по росту был г-н Лохматый. Все были достаточно опытны в разных путешествиях и — кроме И.Саплина — морально и одеждно подготовлены к холодному климату. В Красноярске было очень тепло — около нуля градусов, так что северные морозы казались сказкой. Но я пока отложу Красноярск в сторону и поведаю читателю о том, что происходило до этого, по дороге от Москвы до Красноярска, в январе 2002 г.

Начало. Мой выезд из Москвы

В Туру собиралось очень много людей. Пожалуй, это была последняя большая экспедиция АВП с обширной рекламой и со свободным участием. Провести месяц в зимней Сибири собиралось почти 30 человек! Я вовремя приостановил рекламную деятельность и правильно сделал. От Москвы до Красноярска не было обозначено ни одной промежуточной стрелки, и вписки всем желающим тоже не раздавались. Это помогло отсечь тех, кто желал не серьёзной зимней экспедиции, а весёлой массовой халявы. И хорошо: поехало бы 30 человек — до лета бы торчали на трассе.

Итак, по счастью, в Красноярске нас было всего лишь тринадцать; 4000 километров до места стрелки каждый ехал, как хотел.

Я выехал раньше всех, пятого января. Только-только мы в Москве отмечали многолюдный АВП-шный Новый Год у меня на квартире. Это оказался последний “домашний” новый год; прошлый, 2001 год, и последующие годы 2003, 2004, 2005 и 2006 мы встречали в поездках. На Новый Год 2002 ко мне приехало много иногородних автостопщиков, было массовое гуляние (без выпивки!), с огромной ванной винегрета, с двумя Дедами Морозами (одним был Гриша Лапшин из Дубны, другим — питерец Макс Штыб) и с одной Снегурочкой; с автостопными новогодними гонками от Красной площади до моего дома на Ленинградском шоссе в новогоднюю ночь…

Рекордное число спящих людей покрыли под утро весь пол квартиры, так что даже выставить с балкона ванну с винегретом пришлось на спрессованные сонные тела: на полу места не было. Почти 200 килограммов еды и газировки добивали четверо суток, раздавали всем желающим, а остатки баранок и печенья я взял с собой в путь.

По дороге планировались некоторые лекции по автостопу, заезжание в гости к разбросанным по России друзьям. С Сашей Сергеевым доехали электричками до его родного Нижнего Новгорода. Оттуда автостопом я поехал в Казань — снег мёл, пурга. Прибыл в Казань в темноте, поехал на вписку к Булату Салахутдинову, мудрому казанскому человеку. Булат сделал меня миллиардером, и вот каким образом: раньше он коллекционировал бумажные деньги, и сейчас у него осталась богатая коллекция самых разных купюр из многих стран; в том числе есть дубликаты. Булат подарил мне (в числе прочих денег) 5.000.000.000 югославских динаров одной бумажкой. Сам же он от этого не обеднел: у него есть в коллекции и пятисотмиллиардная (!) купюра. 500.000.000.000!

Итак, в Казани я разбогател, погулял по холодному зимнему городу, сфотографировал огромную искусственную ель возле Казанского кремля и направился дальше на электричке. Когда-то до Ижевска надо было сделать три пересадки (в Вятских Полянах, Кизнере и Агрызе), в этом году в Ижевск пустили прямую 320-километровую электричку. На ней я и поехал, предъявляя периодическим контролёрам и билетёрам справку АВП.

Но не все оказались столь доверчивы. Под Агрызом прошёл целый наряд: билетёры, контролёры и амбалы-милиционеры, всего человек восемь. Первые мою справку не читали, а один милиционер заинтересовался:

— Вольный путешественник… Ну-ка, покажите, покажите… Был у нас уже такой, путешествует вот по разным странам, тоже какая-то Академия там… постойте, постойте…

— Да слыхал, Кротов его фамилия, — включился в разговор другой милиционер, — читал я ихние книги, и про Агрыз тоже: проводники, мол, тут злые, не содют… А вообще, как ехать, как проситься… Постойте, это же и есть Кротов!

Милиционеры подсели ко мне, мы заговорились, я подарил им по книге «ПВП», а новое издание Энциклопедии пообещал прислать по почте. Милиционеры так заинтересовались, что позабыли про иные вагоны электрички и чуть не забыли выйти в своём родном Агрызе… Попрощались тепло.

Ижевск. Александр Тринеев, создатель клуба «ИжАК» (Ижевский автостоп-клуб), вписал меня на последующие три дня. 12 января в местном Университете намечалась наша лекция, и поскольку объявления ещё не всюду висели, 10 и 11 января мы развешивали их повсюду. На лекцию пришло 50 человек.

Спасибо ижевцам! Понравилась и лекция, и люди, и сам город, родина знаменитых Ижевских пластиковых ковриков (они же «пенки», они же "карематы"). Посетили заводской магазин, узнали оптовые цены. Хорошо, дёшево, но для вольной торговли — слишком объёмно: товарная партия не влезет ни в какой, даже самый огромный рюкзак.

Сфотографировались с А.Тринеевым под плакатом с большой надписью “УДМУРТИЯ ВАМИ ГОРДИТСЯ!"

Из Ижевска поехал автостопом в Кез, уже известный мне посёлок, где живёт наш друг Дима Харитонов, картошкопроизводитель.

В отличие от многих бездеятельных жителей села, — сей Дима решил сделать бизнес, причём на картошке. Три года подряд все свои силы, время и деньги он тратил на семенную картошку, её посев, окучку и прополку, желая собрать урожай — "золотые горы". Но три года подряд картошки вырастало лишь чуть больше, чем было засеяно. Только уже через несколько неурожайных картофельных лет Дима сменил бизнес. Сперва Дима устроился работать учётчиком в военкомат — считать количество машин, телег, тракторов, танков и техники, годной к бою на случай войны в Кезском районе Удмуртской респ., — а ещё через пару лет стал компьютерщиком и картошку продавать перестал.

Из Кеза в Пермь, и далее в Екатеринбург и Тюмень я проехал на электричках.

Из Тюмени на Омск

В Тюмени была организована лекция для автостопщиков. Из них мне были знакомы Андрей Кутузов (устроитель лекции), Александр Иванов и другие граждане. А.Иванов — самый известный тюменский автостопщик. Он побывал в заполярном закрытом городе Ямбург, а также (уже после описываемых мною событий) в Чечне, в Афганистане и в других местностях.

В день моего прибытия в Тюмень мне почему-то не везло с автобусами — контролёры просили с меня тройную цену за провоз рюкзака. Конечно, рюкзак у меня большой, 140-литровый, я в него набил немало тёплой одежды и книг, — но не вдвое же больше меня!

За три дня в городе мой рюкзак похудел совсем немного, но теперь, когда я выезжал на Омск, рюкзак уже никто не считал за багаж. Видимо, была пройдена невидимая тонкая грань, разделяющая платный багаж и бесплатно перевозимую ручную кладь. Интересно, что вместе с рюкзаком и я сам приобрёл свойство бесплатного проезда в автобусах г. Тюмени.

Один автобус меня вывез из города; ещё пара машин в предрассветном сумраке, и вот меня подбирает супер-дальнобойный автобус Тюмень—Абатский. Сей «Икарус» идёт прямо до границы Тюменской области, правда, очень медленно, заезжая во все города.

Водитель оказался фанатом автостопа и взял меня не то что спокойно — с нежностью! Расспрашивал обо всём. Километров через сто встречный «Икарус» посветил фарами. Это означало: впереди, на трассе, автобусные контролёры! Другой водитель бы высадил, избавился от безбилетного попутчика. Более того, часто водители вообще не берут, имея лишь смутное предчуствие, что контролёры возможны… Этот поступил иначе. Выдал мне самый маленький билет за 10 руб. (при стоимости проезда 300); действительно, вскоре на занесённой снегом обочине увиделась белая машина; вышли двое, застопили наш «Икарус», вошли в салон проверять билеты.

— Все с кассовыми, один до Дыркино, — объяснил водитель, и контролёры, удовлетворённые проверкой, вышли. Поехали дальше, водитель был рад, как перехитрил контролёров. Билет за 10 руб. я водителю вернул: вдруг потребуется провезти ещё кого-нибудь?

* * *

Коротки дни зимы, — не доезжая Абатского, я забеспокоился: уже начало темнеть. До Омска ещё пол-дороги, а уже вечер! Мне же надо успеть на вписку! Чего ради я сел в такой тихоходный автобус? Впрочем, на нём не было написано «Тихоходный», и я попал как бы нечаянно. Расставаясь с водителем, подарил ему книжку "Полярное сияние"; водитель выгрузил пассажиров и ушёл ночевать в Абатский: обратный рейс он совершит завтра. А я остался на холодной трассе в полутьме, и — о радость! — застопился "УАЗик".

— Мы тоже в Омск, — отвечали жители «УАЗика», — а штраф кто платить будет?

— А какой штраф? — в свою очередь поинтересовался я.

— Сто рублей.

— Если один раз, то можно, а если штрафовать будут часто, то высадите меня.

На том и договорились. В УАЗике оказалось несколько мешков картошки и интеллигентная сельская чета — муж с женой из посёлка Усть-Ишим Омской области! Давно мечтал там побывать, но пока не выбрался, зато вытащил из поселян всю информацию о дорогах и местности. В 1999 году в Усть-Ишиме построили мост, зато закрыли аэропорт; дороги относительно хороши, но в Омск они ездят через Тюменскую область: так короче.

— В 1970 году асфальтовых дорог в Омской области было всего чуть-чуть. Из Омска в нашу сторону было всего 50 км до Любинки. Дальше никакого асфальта не было — и никогда не провели бы, если бы нефть не нашли. У нас тогда знакомый скотоперегонщиком работал. С Усть-Ишима месяц гнали стадо на мясокомбинат в Омск. А обратно на самолёте. За лето он два раза успевал так сходить. А теперь с дорогами лучше; можно проехать и на Тобольск, но только зимой и летом в сухую погоду.

Самое интересное, что ехали они в тот же квартал Омска, что и я!

Таким образом, у меня исчезала надобность ждать полуночный городской транспорт на улицах зимнего города, и я оказывался прямо на Зелёном проспекте, где живёт мой давний друг Малышев Дмитрий — к нему мы заходили ещё в 1996 году, по дороге в Магадан.

…С жителями Усть-Ишима расстались друзьями.

Омск — Новосибирск

Спасибо Дмитрию за вписку; на этот раз я не планировал задерживаться в Омске и покинул его на следующее утро. По пути заехал в центр, на Омскую картографическую фабрику. Думал посмотреть цены, найти что-нибудь дешёвое, и на обратном пути из Туры прикупить. Однако, все карты и атласы омского производства на фабрике стоили дороже, чем в Москве, и я отказался от затеи.

На южной оконечности Омска, на его длинной, недавно построенной объездной я оказался в середине дня. Постоял немного и уехал до поворота на нелюбимый мной посёлок Чаны. Помню, как в прошлый свой путь, двигаясь в Таджикистан, застряли мы с Митей Ф. на повороте на посёлок Чаны. Тогда мы простояли часа три-четыре, плюнули и пошли в сторону посёлка, автобусом достигли соседнего Барабинска и далее — на электричках. С нами тогда был Миха Кошелев, тоже застрявший. Тогда Чаны нам не понравились, и вот опять, пару лет спустя, я вновь торчу на этом повороте на Чаны! Стемнело.

На автозаправку заехала фура с турецкими номерами. Чудно! От удивления я забыл весь турецкий язык, подхожу, спрашиваю на арабском: Салам алейкум! А вы на арабском говорите?

— Да, — удивлённо отвечает усатый водитель.

— Куда едете?

— В Новосибирск…

— Можно с вами?

— Нельзя… Начальство, полиция голову оторвут, нельзя…

Нельзя так нельзя. Ушёл в ночь. Турка оставил в сомнениях: это же надо, в России, в заснеженной Сибири, ночью, в 6000 км от Турции, кто-то бородатый на заправке подошёл и спросил его — нет бы по-турецки! по-арабски!

Всю жизнь будет гадать. А мне тут же повезло. Две новенькие «Волги». Останавливаются. Внутри — связисты, готовят оптоволоконную линию связи вдоль всего Транссиба. В Новосибирск? Нет проблем, поехали!

И по замёрзшему шоссе, навстречу пурге, распихивая лёгкие снежинки мощным светом фар, полетели! 140 километров в час! В Новосибирске мы были в полночь.

— Куда закинуть?

Так как идти на вписки в такое время было поздновато, я попросил закинуть меня на ж.д. вокзал, где и проспал до утра. Связистам оставил пару книжек, информацию про АВП.

Туман зимы над ночной дорогой.

Новосибирск

Жители Новосибирска звали меня заранее, обещая устроить мне целых две лекции: в турклубе и в Университете. Не буду сильно пинать устроителей, но всё же скажу, что объявлений повесили совсем немного; мало было и слушателей. На одной из этих лекций удачно появилась Полина Кулешова, — она тоже ехала на стрелку в Красноярск и далее на север.

Остановился у Стаса Федосеева. Бывший организатор бывшего новосибирского автостоп-клуба, а сейчас весьма цивильный человек, живёт он в Академгородке.

На другой день моего пребывания в Новосибе в город и на вписку прибыл Саша Сергеев, житель Нижнего Новгорода, с которым мы вместе и стартовали из Москвы.

К сожалению, несмотря на относительно тёплую зиму в Центральной России, — Саша успел простудиться и заболеть по дороге, из-за длительной езды в машине с открытым окном. Сейчас он кашлял, температурил, и хотя и обещался вскоре выздороветь, — но всё же в результате он в Туру не поехал. Об этом будет ещё сказано ниже.

…Итак, две лекции, чай, прогулки по зимнему Новосибирску, кашляющий Саша на вписке у Стаса Федосеева — так прошли двое суток в этом городе, и несомненно я вернусь сюда вновь! Пока же нас ожидал Барнаул, ибо на 25 января лекция была назначена и там. Спасибо новосибирцам за вписку и тепло!

Барнаул — Красноярск

До Барнаула поехали поездом, ибо мой друг тов. Саша ещё не полностью выздоровел. Ранним утром 25-го января мы были в Барнауле.

Нас пригласил в сей город Князькин Артём, руководитель клуба «БЛАСТ» (Барнаульская Лига Автостопа), который тогда действовал в Барнауле. Удивительно, но этот клуб даже удалось официально зарегистрировать. Для клубных нужд в Барнауле снималась целая трёхкомнатная квартира. В некоторые вечера там проводились лекции БЛАСТ, в другое время она пустовала; туда поселили и нас.

Сегодня вечером барнаульцы обещали собрать людей на лекцию по автостопу. На неё мы и приехали, а пока было утро, мы с Сашей спали, ели, пили чай в упомянутой клубной квартире.

Лекция по автостопу была чрезвычайно малолюдна. Барнаульцы объясняли это нежданно нагрянувшим Днём св. Валентина, но истинная причина была другая — малое число развешанных объявлений. Пришло всего человек десять. В том числе мы с Сашей Сергеевым, пригласившие нас БЛАСТовцы и пара журналистов-телевизионщиков, вскоре показавших нас по своему Алтайскому ТВ.

…На другое утро мы с Сашей вышли на трассу, ведущую из Барнаула на север. Желали выехать на новую дорогу "Алтай—Кузбасс", открытую около года назад. Эта новая дорога, соединяющая Алтайский край и г. Кемерово, ответвлялась от основной магистрали Барнаул—Новосибирск километрах в семидесяти к северу от Барнаула.

Радовался я, что вот сейчас прокатимся по новой дороге, — но радость эта была кратковременной. Товарищ Саша, простуженный ещё по дороге в Новосибирск, совсем расколбасился. Поэтому поехали обратно в Новосибирск. Грустный Саша приобрёл билет до родного Н.Новгорода, а я — поскольку время уже было вечернее — также воспользовался услугами ж.д. транспорта и уехал на другом поезде в Красноярск, где встретил остальных участников экспедиции, перечисленных выше.

Красноярск. Старт экспедиции в Туру

28 января тринадцать разноцветных людей вышли на трассу, в сторону Лесосибирска и Енисейска. Эти города находятся примерно в 300 км к северу от Красноярска, и хорошие дороги там кончаются. Намеревались за сегодняшний остаток дня добраться до сих городов, а завтра перейти на другую сторону Енисея и изучать зимний путь.

Для верности мы заранее прозвонились по телефону в дорожный фонд Эвенкии и узнали, что зимник через Усть-Кут и Ванавару пока не пробит, и единственный путь, годный для нас — это через Енисейск, Епишино, Северо-Енисейск и Байкит. Назначили местом встречи Главпочтамт пос. Тура, в полдень каждого дня, по мере прибытия.

Последователям, которые тоже хотят посетить Туру или другие дальние посёлки, доступные лишь по зимникам, — не лишне было бы узнать заранее расположение этих зимников. Они не всегда постоянны год от года. Закажите телефонный разговор с местной администрацией того посёлка, куда вы едете (или с Дорожным фондом, или с ГАИ, если это крупный посёлок или город). Вам подскажут, каким путём можно доехать до них. Ехать, не знаючи — не мудро: можно застрять на несколько дней в таёжном тупике на 50-60-градусном морозе, не зная, что все проходящие машины идут только на пять километров, на лесоповал, а сплошного зимника нет…

Через год после нашего покорения Туры так обломались некоторые товарищи. Поехали тоже в Туру, но заранее не позвонили в Дорожный фонд, а ведь могли бы узнать, что зимник, по которому они собирались ехать, не расчищен. Так они проехали полпути и вернулись. У нас же всё было лучшим образом.

Вышло так, что я ехал в паре с Ильёй Саплиным. Этот человек — уроженец Воронежа, но уже давно пустил корни в Москве. Я его плохо знал раньше, он до того участвовал только в одном из самоходных походов АВП. Кстати, тогда проявил отличные самоходные свойства. Однако, к моему удивлению, никаких приспособлений от холода мой попутчик не имел.

В экспедициях АВП каждый человек сам заботится о своей экипировке, понимая, что естественный отбор — основа селекции. Но тут Илья меня удивил. Конечно, пока вокруг было тепло — немногим ниже нуля, — но 50-градусные морозы нас всё-таки ожидали.

Итак, когда мы приехали в Енисейск, сделался тёмный вечерний час. Никто нас не снабдил вписками в этом городе, и сам я отнёсся к сему вопросу наплевательски. Город, кстати, красивый, старинный, деревянный. Имеется пара монастырей и церковь. В мужском монастыре нас встретил отец Мефодий, пропитого вида мужичонка с татуировкой «Славик» на руке; почему-то не вписал, посоветовал обратиться в женский монастырь. Из женского монастыря тоже выглянул какой-то странный человек Божий, и тоже не пустил нас спать; мы пошли в церковь. В церкви не было священника, была лишь сторожиха, устроившая сеанс общения с батюшкой по телефону; но телефонный невидимый батюшка оказался таким же жмотом, как и два других, увиденных нами лично. Оказалось впоследствии, что он накануне вписал Казанцева и на этом полезные способности святого отца исчерпались. В котельной сторожа притворялись очень занятыми и боящимися инспекции (что за инспекция в ночной зимний час?), автовокзал закрывался на ночь, а ж.д. вокзала тут и не было, как и железки вообще.

Итак, я плюнул на всё и разложил свой спальник в пустом недостроенном доме, а Илья Саплин перебрался на центральный телеграф — единственное круглосуточное заведение в городе.

Так завершился день, бывший, кстати говоря, моим 26-м днём рождения. Happy birthday!

* * *

Крыша есть, ветра нет, дождя нет, снега тоже, спать тепло (это пуховый спальник производства Алексея Ворова — всем рекомендую!), да и снаружи не холодно — чуть ниже нуля. В Туре будет похолодней. Но там уж мы посерьёзнее будем искать вписку. А так, снаружи посмотреть — неплохо человек отмечает свой день рождения. Залез зимой, в какой-то недострой, без окон, без дверей. И дрыхнет себе. А где у меня был прошлый день рождения? В противоположном конце мира. Ондангва. Город на севере Намибии, километрах в пятидесяти от ангольской границы. Ондангвская коптская церковь. На крыльце палатку поставили, втроём: я, Андрей Мамонов и Кирилл Степанов. 29 января я поехал в Анголу, а они — на северо-запад Намибии. Там сезон дождей ощущался, капало и ветрило. А ведь как совпало: тоже священник в церковь не пустил. На дни рождения мне попадаются неправильные церковники.

А два года назад, в 2000 году, ровно в это самое время, ехали мы вдесятером в открытом кузове на север, в сторону Нарьян-Мара. И было там, за полярным кругом, градусов двадцать пять мороза — холоднее, чем здесь. И только, наверное, к полуночи, или ещё позже, мы прибыли на ночлег, в посёлок Шапки, состоящий из нескольких вагончиков. Вообще какая-то странная традиция у меня получилась. Проводить день рождения в некомфортабельных условиях. В следующий раз буду в Енисейске — сразу пойду, как мой напарник Илья Саплин, на тёплый круглосуточный телеграф. Вот такие у меня были мысли этим вечером.

29 января. В краю одинаковых автостопщиков

Ночь завершилась, и товарищ Саплин, придя с телеграфа, разбудил меня. Мы вернулись в центр городка, по которому столь долго бродили вчера. Идти на переправу пешком или ехать на автобусе? Бросили монетку и дождались автобуса. В половине девятого утра мы были уже на переправе.

Зима 2002 года оказалась аномально тёплой (по сравнению с предыдущей). От Красноярской ГЭС вниз по течению вообще не было льда километров на двести. Здесь лёд уже был, но хилый. Ледовая дорога, ограждённая железными кольями, окружённая лужами, обложенная справа и слева штабелями досок, выглядела очень подозрительно. К переправе через Енисей допускались только лёгкие машины (тонн до десяти) и пешеходы.

Помнится: пять лет назад, в мае 1997 года, мы (автор этих строк в компании с Олегом Моренковым и местными пьяницами) переходили по остаткам льда тающую реку Обь, по колено, а то и по пояс в воде, под палящим солнцем, нагревшим майский воздух примерно до 10 градусов тепла, за несколько часов до ледохода… А сейчас — январский Енисей был надёжнее майской Оби, и мы с Ильёй «всухую» перешли на правый берег, и даже сфотографировали стоящую у переправы будку — как нам сказали, "не снимайте! Военный обьект".

На правом берегу мы нашли деревянно-барачный посёлок Епишино. Трасса на Северо-Енисейский была известна всем местным жителям. Начиналась она, по их словам, около некоего кафе «Эльдорадо». В десять утра мы были уже там.

Спешу рекламировать: кафе «Эльдорадо» — последнее цивильное едалище на этом маршруте. Здесь наслаждаются благами цивилизации водители и автостопщики, уходящие в Северо-Енисейский район или возвращающиеся оттуда. Вкусно, и, на удивление, дёшево! Имеется бесплатный кипяток и хорошее отношение к посетителям. Заказали кипяток и открыли банку килек.

Помимо нас с Ильёй, — в «Эльдорадо» уже находилось трое автостопщиков — но, увы, не нашей экспедиции. Это были местные мужики, мечтающие попасть в Брянку (посёлок в 150 км к северу). Автостопили они ещё со вчерашнего дня. Техника их автостопа была пассивной: сидели в кафе и ждали, что попутные водители заглянут в кафе тоже.

А мы вышли на трассу. Поворот на Северо-Енисейский. Справа и слева — обснеженные бараки. Вдали непонятное здание с российским флагом. То и дело мимо проходят молчаливые одинаковые люди — оказывается, стопщики. Все одеты в чёрные ватники и шапки-ушанки, с надписью «ИК» на спине, без вещей. Встают на дорогу и южнее, и севернее нас, и, нарушая все правила приоритета, потихоньку разъезжаются. На старых-старых "Уралах"-лесовозах, без номеров, с перекошенными колёсами, с облезлой трафаретной надписью "Приказ: пассажиров не брать!" Есть и ещё один вид машин — «УАЗики» с людьми в зелёной форме, проезжают, не останавливаются. Причём одни и те же, ездят туда-сюда. И лесовозы — или одни и те же, или все одинаковые, проезжают с каменным лицом, нас не берут, берут только тех, серых, одинаковых.

А мы разные. И мы не одни: вот недалеко от нас обосновались трое наших волгоградцев. Тоже никак не уедут. Подложили под ноги доски (пиломатериалы здесь — без проблем). Стоим, топаем, прыгаем на них: хоть мороз и невелик, но стоять без движения — прохладно. Час стоим, два стоим, день стоим, уже вечереет, автостоп не продвигается, а чёрные одинаковые стопщики уже возвращаются обратно на одинаковых машинах без номеров. Мы недовольны!

Когда совсем стемнело, мы (уже впятером) вернулись в "Эльдорадо".

Нужно устраиваться на ночлег! «Эльдорадо» закрывается на ночь; пошли по посёлку. Вот хороший сарайчик, постучим сюда… какое-то объявление…

Выдача пайки — 8:00. Завоз продуктов в жилую зону — 9:00.

Не вписали. Попытались обрести приют в гараже, на складе и в пожарной части. На каждой «вписке» мы видели людей в зелёной форме, но решить наши проблемы они не могли:

— По поводу ночлега — обращайесь только к начальнику колонии!

"Штаб" колонии, оказывается, находился там, где мы утром с удивлением лицезрели маленький российский флаг. Подойдя ближе, мы увидели в свете прожекторов не только флаг, но и табличку с надписью "Флаг поднят в их честь" (но в чью именно честь, указано не было). И тут же — какие-то производственные показатели. Доска почёта, стало быть. А вот список нарушителей режима, переведённых с бесконвойного на более строгий режим содержания.

— Начальника колонии нет, он на лесоповале, — услышали мы. — А что вам нужно?

Узнав, что нам нужно переночевать, зелёные начальнички рангом пониже собрали целый консилиум. В посёлке имелась гостиница (для приехавших на свидание родственников), но, как волгоградцы уже узнали, ночлег в ней стоит 50 руб. и происходит тоже только с разрешения начальника колонии. В результате долгих переговоров нас поселили-таки в эту гостиницу за 100 рублей на всех.

* * *

Гостиница представляла собой длинный одноэтажный барак. Помимо нас, там был всего один постоялец, пожилой человек (наверное, приехавший навестить своего сына или ещё какого родственника, отбывающего срок; я не стал уточнять). Вообще, здесь хорошая колония, свободно ходишь себе, ездишь автостопом на лесоповал; свежий воздух; только со вписками туго. Завтра будем стопить у кафе «Эльдорадо»: здесь, на необозначенной «лагерной» территории, автостопом ездят только заключённые, а свободные никому не нужны.

Скрипучие дощатые полы; железные кровати; один чайник на гостиницу; туалет и ванная в конце сумеречного скрипучего коридора. Я пошёл мыться. Навстречу мне — огорчённый сухой волгоградец с полотенцем и мылом в руках.

— Здесь помыться невозможно: только очень горячая вода!

Пошёл проверять. Точно: из трубы шла не просто горячая вода, а кипяток!

Тот же самый, который в батареях. Здесь только одно водоснабжение, отопление и умывание вместе. Тоже разочарованный, иду в «нумер». Навстречу — дед.

— А холодная вода — это снег, — надоумил он меня.

Всё оказалось так просто! даже слишком просто. Набираю миску снега (этого добра на улице достаточно); смешиваю с кипятком — и вот она, водичка любой температуры! Вскоре после меня передовой технологией воспользовались и прочие автостопщики.

30 января. Наше размножение и счастливое уезжание

Мы легли спать впятером, а проснулись всемером! Нашего полку прибыло: проявились Митя Ф. и Саша Казанцев.

Явление Казанцева, как всегда, было неожиданно. Как читатель знает (см. повесть “Полярное Сияние”), в прошлой зимней поездке в заполярный город Нарьян-Мар Саша опоздал на стрелку в Сосногорске и поехал один, неведомым никому путём по льду Печоры, и благополучно достиг цели. Сейчас он тоже почему-то хотел приехать на стрелку (в Красноярск) не 28-го, а 29-го. Но по ошибке прибыл раньше, успел скататься в Енисейск (ночевал в храме за день до нас!), и, возвращаясь в Красноярск как бы на стрелку, встретил случайно Митю Ф., ехавшего уже со стрелки. Развернулся и поехал с ним опять в Енисейск.

Мудрецы пытались уехать в ночь, но ночной автостоп оказался ещё хуже дневного. Случайно и встретились в гостинице. Митя лёг спать в проходе, а Казанцев — под кроватью, на которой уже спал один из волгоградеров.

Итак, настало утро. На вчерашние места уходить не стали — довольно там уже проторчали! Чтобы не смешиваться с колониальным населением, решили занять такие позиции: 1) Митя и Казанцев — на переправе через Енисей, 2) мы с Ильёй — у кафе «Эльдорадо» (очень кстати, ибо поднялся ветер и похолодало), 3) волгоградцы — на самом повороте на С-Енисейск. И вскоре процесс пошёл — двое из них куда-то уехали; нас осталось пятеро.

А нам остальным… Не прошло и двух часов, как к «Эльдорадо» причалил волшебный оранжевый "КАМАЗ"-вездеход, вахтовка, везущая геологов-сейсмологов на нефтяные изыскания, на север, в далёкую Эвенкию!

В кабине вахтовки уже ехали три человека: Большой начальник, Начальница и ещё кто-то. В кузове, на мягких сиденьях — четыре экземпляра небритых геологов и ящики с барахлом. Ехала эта новая машина из татарского города Бугульма в эвенкийский посёлок Ошарово — то есть более чем 4000 километров!

Начальство, пообедав в кафе, раздобрело ("А мы с самой Татарии едем! могли бы вас и раньше подобрать!") и вахтовка приняла в себя всех нас!

А стало нас уже не пять, а восемь! К нам, оставшимся пятерым (Кротов, Саплин, Митя Ф., Казанцев, Руслан-волгоградец) неожиданно подбежали ещё трое: Женя Лохматый, Аня Бухарова и Костя Савва. Эту ночь они благополучно провели в Енисейске у человека по имени Петрович, и, перейдя на правый берег, удивлённо сели в стоящую — как бы для них! — оранжевую машину. И мы поехали!

Итак, после некоторого ожидания мы уехали в одной машине ввосьмером — в одной новой, быстрой, мягкой и тёплой машине! Вперёд, на север, в Эвенкию! ура! ура! ура!

31 января. Куюмба, однако

Было необычайно тепло — чуть ниже нуля градусов, снег падал хлопьями и откладывался на ветвях деревьев. Дорога была узкая — шириной в одну машину. Ветви деревьев чудесно нависали над дорогою, и над всем этим висела в небе большая розовая луна. Пару раз, когда машина останавливалась, мы вылезали и лицезрели эту удивительную картину.

Очарованные зимним лесом, мы так точно и не узнали, как проходит зимник. А оказалось, что машина свернула с главного «магистрального» зимника на шестнадцать километров и пока мы дремали, прибыла в эвенкийский посёлок Куюмба. Мы это обнаружили уже тогда, когда нас всех разбудили. А было часа три ночи. Куюмба, однако! Пора выгружаться из машины.

С удивлением вытащили рюкзаки на мягкий насыпавшийся снег посреди спящего эвенкийского посёлка. Попрощались с водителями и поблагодарили их. Светает здесь поздно, и вот красота: справа и слева — лес, снег, снег, свет луны и звёзд, и мы вот идём — и, идучи, греемся. Водители встречного УАЗика, единственного попавшегося по дороге, решили, что мы сошли с ума. Подарили нам канистру солярки. Идти было не холодно — погода была аномально тёплая для этих мест, градусов десять мороза. Через два-три часа мы вышли на какое-то пересечение не то дорог, не то просек.

Машин не было ни в одну из сторон, указателей также в этом зимнем лесу не было. Развели костёр прямо на дороге (при помощи подаренного горючего) и расположились у костра в ожидании рассвета, а также каких-либо машин — не уехать, так хотя бы спросить.

Через несколько часов, уже в светлое время утра, появился встречный Урал-бензовоз. Он остановился от удивления: ещё никогда этот отдалённейший лесной перекрёсток не видал автостопщиков! От его водителей мы и узнали, что наш перекрёсток не совсем наш, а нам нужно пройти ещё два-три-четыре километра направо, до пересечения с главным «магистральным» зимником на Байкит.

Митя Ф., в этот момент, решил покинуть нас, его неожиданно одолела тоска по дому. И он направился в противоположную сторону. Как он сообщил потом, он соскучился по любимой девушке. Вот что делает с людьми любовь! Вскоре он на ней женился, а через год развёлся. Мы же тем временем остались на зимнике, нас теперь было семеро.

Бодро топаем по снежной колее в сторону «главной дороги»!

И вскоре — успели даже вспотеть — вот она, трасса на Байкит! Она весьма оживлена. Каждый час в светлое время суток здесь проходит пара “Уралов”-бензовозов. Конечно, только зимой: летом тут непроходимые болота, да и на реках нет мостов. Итак, разбившись на пары, занимаем лучшие места на заснеженной дороге, хотя все места здесь “лучшие”: останавливаются абсолютно все машины, включая встречные. Договорились встретиться в Байките.

Первым уехал замерзающий Илья Саплин, затем тройка — Савва, Аня и Казанцев, затем взяли Руслана из г. Волжский и напоследок — мы с Женей Лохматым. Всё на бензовозах.

* * *

Водитель на зимнике — он же охотник. Ехал, увидел птиц — остановился, достал ружьё — подстрелил! И дальше в путь. Здесь такая хорошая дорога, что может пройти даже легковой УАЗик. На исходе светового дня (около 16 часов) — переезжаем по льду Подкаменную Тунгуску и прибываем, один за другим, в посёлок Байкит. Так рано, а северный зимний день уже завершается красивым закатом. Выгрузились из машин в одном месте и почти одновременно.

Байкит — один из трёх райцентров Эвенкии — редкий оазис цивилизации на сотни километров вокруг. Население порядка четырёх тысяч человек. Дома по пояс завалены снегом, заборы все под снегом, на крыше всех зданий, деревянных туалетов, бань и сараев — полуметровые снежные шапки. Почти все дома одноэтажные, деревянные. Почти ничего здесь не производят, только немного нефти добывается под Байкитом (тогда это были отделения известной компании “Юкос”). Компания “Юкос” подкармливала население Эвенкии (всякие компьютеры в школы, телефон, небольшие деньги доплачивала местным бюджетникам), а взамен этого имела своего человека во главе округа — губернатора Б.Золотарёва.

Итак, в самом Байките ничего не добывается, зато тут есть заправка, пост ГАИ (он же магазин, и всё в одном вагончике), а также скрипящая двухэтажная деревянная гостиница “Эвенкия” (туалет во дворе, в коридоре электроплитка с одной работающий конфоркой, лестиница на второй этаж крутая, почти вертикальная). Стоимость житья — 30 рублей с человека, но нас поселили бесплатно, по инициативе Ильи Саплина, прибывшего туда первым (заплатили лишь одну “тридцатку” на всех). Спасибо администратору гостиницы! Также в Байките есть баня, почта, телефон, аэропорт (рейсы в Туру и в Красноярск), ещё несколько магазинов — все торгуют одинаковыми завозными продуктами по одинаково высоким ценам (вдвое дороже, чем в Красноярске). Говорят, где-то в городе есть Интернет, не то в администрации, не то в школе. Цивилизация! По улицам ползают редкие машины-УАЗики с номерами “88-RUS”(Эвенкийский автономный округ).

Закончился январь, начался февраль. Завтра нас ждёт продолжение — трасса на Север.

1 февраля. Байкит — Суринда

1 февраля встали в семь утра. Аня просыпалась дольше всех, но всё же и ей это удалось. Поблагодарили сторожиху гостиницы и потратили целый час, выбираясь из посёлка. Байкит стоит в долине Подкаменной Тунгуски, а наша трасса сразу забирает круто в гору. Идём вверх, одетые тепло, обливаемся потом, пока наконец не доходим до городской свалки (весь мусор завален снегом на метр). За нею — удобное место для ожидания машин. Но их почему-то не видно.

Последний 500-километровый участок дороги — наиболее сложный. Сначала 130 километров нет ни одного населённого пункта, до деревни Суринда. После Суринды — незначительного оплота цивилизации — уже 350 километров без единого жителя, до самой Туры.

Вот стоим на трассе — навстречу, из Туры, едет большой гусеничный трактор. С прицепом-санями. Даже два прицепа: бочка горючего и второй прицеп в виде будки-домика, и там же дрова, топор и всё для жизни. Останавливается, из трактора выглядывает удивлённый, обросшей седой щетиной, тракторист.

— Куда едете? — спросил он нас.

— В Туру!

— А я только что оттуда! Ездил из Байкита в Туру, теперь возвращаюсь обратно!

— И долго ездили? — спросили мы, ожидая ответа: ну, три дня, неделю…

— Да нет, недолго. Месяц туда, месяц обратно.

МЕСЯЦ?? Пятьсот километров туда, пятьсот обратно — итого ДВА МЕСЯЦА!!

Да, месяц до Туры для трактора — это нормально, ведь он не просто едет, он ещё и расчищает дорогу, и спит каждую ночь в своём домике — всё своё вожу с собой. Но всё равно, МЕСЯЦ? 15–20 километров в день? Ну и дорога!

Женя Лохматый срочно прицепляет к палке, торчащей из сугроба, наш любимый календарик: «НАМ ЗДЕСЬ ЖИТЬ!»

Трактор уполз в Байкит, а из Байкита к нам поднялся, о удивление, джип, в котором ехали новые эвенкийцы и десяток бутылок “Кока-колы”. Оказалось, купили они джип сей на Большой Земле. Хотели перегнать своим ходом в Туру. Но сами ехать по плохой дороге побоялись, надеясь, что пойдёт какой-либо трактор или грузовик и они увяжутся за ним. Машина-автостопщица надеялась, что грузовики будут по пути её вытягивать, случись что. Но тут появились какие-то встречные машины, остановились; увидев джип, водители грузовиков смеялись: не проедет по зимнику ни в каком случае! “Так что лучше возвращайтесь, ребята, в Байкит, и там грузите свой джип на самолёт: дешевле обойдётся!”

Грустные перегонщики, ещё подробнее узнав о состоянии дороги, развернулись и поехали назад в Байкит. Нас тоже водители не обрадовали: сказали, что аномальное “курортное” тепло скоро кончится, ибо в Туре около -50ºС.

За день не было видно никаких машин на Туру, стемнело, и мы уже думали ставить палатку (которая была лишь у К.Саввы). Начало и холодать. Илья Саплин, вслед за Митей Ф., принял решение отделиться от нас и повернуть к югу. Что было весьма предусмотрительно: без бахил и спальника по трассе с 50-градусными морозами (которые вскоре нас настигли) передвигаться было бы неприятно. Итак, нас осталось шестеро.

В темноте наконец появились какие-то фары, снизу, из Байкита, поползли машины в Суринду. Сперва четверо уехали в одной машине, остались двое — я и Костя Савва. Через несколько тёмных часов и нам повезло. Всю ночь мы ехавли в кузове “Урала” до Суринды, вместе с какими-то холоднющими тяжёлыми железяками, перекатывающимися по дну кузова. Подстелили пенки, завернулись в спальники и в полиэтилен.

* * *

Снег, снег, снег! Повсюду, крошится с неба, обсыпается с придорожных лиственниц, набивается в рюкзак, спальник и в ботинки. По счастью, ещё не холодно, вполне можно спать в открытом кузове, накрывшись от снега жёстким, как рубероид, полиэтиленом. Но когда же мы приедем? Скорость тут невелика, мотор гудит, мы проваливаемся в сон, вокруг — бесконечная северная тайга. Ночь.

То ли ночью, то ли уже под утро проснулись в Суринде. За десять часов проехали сто километров — неплохая скорость. Дальше, говорят, будет хуже. Поблагодарили водителя; каким-то образом нашли наших друзей — они уже давно тусовались в облупленной «гостевой» квартире двухэтажного деревянного дома.

В Суринде 500 жителей, почти все — беспробудные алкоголики. В мечтах о выпивке встречают каждого приезжего. "Водка есть? водка есть?" За стакан готовы отдать тушу оленя или шкуру соболя, да и любого зверя, какой имеется в наличии. Официально водка в Суринде не продаётся; в единственном магазине — гречка, сухое молоко, консервы по бешеным ценам, но водки, главного наполнителя суриндийской жизни, тут нет. Поэтому процветает натуральный обмен; солярка, ворованная с котельной, меняется местными жителями на водку, привозимую водителями, в любой невероятной пропорции. Об этом ещё раз будет упомянуто на обратном пути.

В Суринде, помимо людей, имеется не меньше сотни собак, которые, за отсутствием нормальной пищи, питаются человеческим калом. Стоило лишь кому-то из нас присесть в уголке за каким-нибудь сараем, как собаки бросались и совали голодную пасть чуть не в самую задницу, и тут же лопали горячий кал. А когда мы заходили в туалет — здесь, как и в Байките, туалеты имеются лишь типа “очко”, — собаки сразу после нас совали головы в очко и съедали изделия человеческого организма.

Лохматый, Аня, Руслан и Казанцев ещё с вечера тусовались в Суринде. Однако, сейчас уже готовились уходить, чтобы избежать приставаний от местных жителей, мечтающих о выпивке. Они хотели получить с нас водку или иные удовольствия. Мы же узнали, что вокруг посёлка проходит (как нам сказали) «объездная», по которой и могут пройти машины, следующие прямиком в Туру.

Итак, мы остановились в четырёх километрах от Суринды, на перекрёстке «основной трассы» и «объездной». Обе трассы — и основная, и объездная — представляли собою просеки в лесу; по первой никто не ездил днями, по второй — неделями. Мороз крепчал, сделалось уже около тридцати. Мы развели круглосуточный костёр и всё светлое время суток заготавливали дрова для него. Поставили палатку К.Саввы. Поскольку нас было шестеро, мы разделились в исполнении обязанностей на две тройки с трёхчасовым дежурством: пока одна тройка следит за костром, другие трое спят в палатке. Потом меняются.

Лохматый укрепил на очередной сосне календарик «Нам здесь жить!», мы занялись заготовкой дров и целых два дня никак не могли уехать с такой прекрасно оборудованной позиции. За два дня костёр разросся и стал трёхметровым (по диаметру); вечная мерзлота растаяла и под костром образовалось болото. Топор у нас был один, и его топорище сильно морозило руки (хоть они были и в тёплых двойных рукавицах). Окружающий лес состоял из тонких листвениц, много было мёртвых деревьев, когда-то повреждённых пожаром. Собирать дрова было проще так: выбрав с просеки лиственицу, сухую, диаметром с ногу, пробираешься к ней (снегу по пояс и даже выше), и раскачивая с треском валишь её, потом тащишь к костру. Если лиственица не ломается, можно раскачать соседнюю. А также применяли верёвку — обвязав ею лиственницу, раскачивали её, потом валили и тащили к костру. К вечеру второго дня скопилось много запасных дров. Нашли одно очень большое поваленое дерево — весом наверное в тонну, но оно было под снегом. Раскопки дерева начали, но не успели закончить до темноты. Решили, что работу по дальнейшей раскопке, разрубу и переноску супер-дерева выполним в третий день, если за ночь не уедем. Как говорил один мудрый старик (встреченный мной на одном из фестивалей) — такие дрова греют дважды: сперва в процессе их порубки, а потом уже во время сгорания. Так же нас грели и другие дрова.

Из транспорта за всё время проехали только сани, запряжённые оленями. Это были низкорослые узкоглазые люди — эвенки, приветствовавшие нас национальным эвенкийским приветствием: «Водка есть?» Не получив водки, они покатали на своих санях Аню и Костю и уехали в своё стойбище недалеко от Суринды.

Когда закончился второй день, стало уже сильно холодно. Еда, закупленная нами в Байките, закончилась. Казанцев сходил в Суринду в магазин и купил гречку. Магазин состоял из одной избы, продавщица появлялась по требованию. Мы решили, что если третий день не будет никакого транспорта, то вернёмся обратно в Суринду — лучше сидеть в тепле, хоть и с пьяницами, чем замёрзнуть на трассе в трезвой компании.

Когда настал второй наш вечер на трассе, в один момент произошло неслыханное: со стороны Суринды послышалось гудение машин и показались белые точки фар! Сразу пять машин-бензовозов «Урал» направлялись в Туру! Конечно же, застопились.

Водители набросились на нас с ругательствами, и было отчего: по их мнению, путешествуя автостопом, мы подвергали себя опасности замёрзнуть в лесу. Тем временем мы собирали палатку — в момент появления машин К.Савва ушёл чуть не на километр в поисках хороших дров, и вот прибежал. Спешно попихали спальники и палатку в свои рюкзаки, — и — о удивление — пряжки рюкзака, хоть и пластмассовые, казались супер-холодными даже сквозь варежки. Поехали!

Весь день третьего и четвёртого февраля мы ехали эти оставшиеся 350 километров до Туры. Так как машин было пять, а нас шесть, — одна из машин взяла двоих, этими двоими были мы с Аней Бухаровой. Спали ночью в машине следующим образом. Водитель выкрутил рычаг переключения передач, сам спал на сиденьях, а мы — на полу машины, ногами навстречу друг другу. К Туре температура понизилась до –50ºС.

Круглые сутки, в том числе ночью, водители не выключали мотор. В этих местах машины заводят осенью, и они тарахтят до самой весны. Если машину выключить, вскоре она замерзает, и на морозе её не заведёшь. Зимники весьма трудны для любых машин, и здесь расход топлива составляет 1 литр на 1 километр, а то и больше. Каждая машина имеет около тонны топлива в запасе.

Никаких населённых пунктов по трассе нет. Есть лишь одна избушка с баней, в ней когда-то жил человек. Теперь она используется как придорожная харчевня самообслуживания. Водители подъезжают, топят печку (в бане: дом не натопить, он слишком большой, а окна выбиты), готовят еду и чай. А в пути чай делают при помощи паяльной лампы, разогревая на ней чёрный, закопчённый чайник.

По пути мы видели интересное явление: наледи. От морозов, заледеняющих трассу и землю под ней, — выдавливаются из-под земли подземные ручьи и речки, и в 50-градусные холода трасса покрывается льдом, а также водой, и снежно-ледяной кашей, которая тут же замерзает. В такие наледи попадают машины, буксуют и примерзают. Мы встретили две машины, уже двое суток как примёрзшие. Соединёнными усилиями удалось их вытащить — не вручную, конечно, а другими машинами.

Четвёртого февраля, вечером, во тьме и мраке, мы попрощались с нашими водителями, поблагодарили их и вышли на ледяные улицы маленького пятитысячного посёлка Тура, столицы Эвенкии. Градусники в посёлке показывали минус пятьдесят один. Мы живо спрятались в единственный в центре посёлка круглосуточный магазин-ларёк и купили бутылку газировки, распив её за успешное покорение Туры. Самая дешёвая двухлитровая газировка стоила здесь 50 руб. (в Красноярске можно было купить её за 8 руб).

Так как прибыли в Туру мы в поздний час, — возможности поиска ночлега были ограничены. Сунулись в пару гостиниц, но, в отличие от Байкита, где нам дали переночевать бесплатно, — гостиницы Туры были класса VIP и хотели больших денег за постой. Круглосуточного телеграфа, как в Енисейске, здесь не было: почта-телеграф работала только днём. Турклубов, монастырей, неформальных тусовок в морозной Туре пока не было замечено; можно было бы уснуть в подъезде многоэтажного дома, но и таковых не было. В палатке не поспишь: –50ºС. Но, по счастью, в каждой ситуации имеется выход: над ночной Турой дымили многочисленные трубы котельных, и в одну из них, самую большую, мы и пришли. Большая котельная оказалась, скорее, дизель-электростанцией, во всяком случае это было солидное здание с генераторами, с какими-то промасленными коридорами и машинами, с круглосуточными рабочими и, самое главное, с теплом. Рабочие, подивившись нашему приезду, отвели нас в «Ленинскую комнату», сохранившуюся ещё с советских времён. На плитке сготовили кашу, приготовили чай кипятильником, развесили по стенам и разложили по бильярдным столам свои вещи на просушку (в комнате стояли почему-то бильярдные столы). Лохматый повесил и здесь календарик «Нам здесь жить!»

Вскоре шестеро автостопщиков, поздравив друг друга с покорением города Тура, моментально уснули. Вот имена шести первопокорителей Туры: Аня Бухарова. — Саша Казанцев. — Антон Кротов. — Женя Лохматый. — Руслан Осипов. — Константин Савва. — Наука победила!

5-6 февраля. Первые дни в Туре

Утром ещё раз оглядели комнату, где ночевали. Типичный «красный уголок». Таблички-заголовки: «пропагандист-политинформатор», «Профсоюзная жизнь», «Народный контроль», «Ветераны труда», «Передовики производства»… Одни заголовки, самих передовиков не осталось. Также пустые "Новости культуры" и "Новости науки" (хотя, как известно, наука победит!) На стенной картине — урод, голый мужик, с огнём в руке, летит в космосе среди звёзд и планет. Любили в советском искусстве (да и вообще в искусстве) голых людей; половина героев войны у нас (в скульптурном исполнении) голые. И этот мужик — ну как он в космосе без скафандра? и как огонь горит у него, там же воздуха нет? сплошное надувательство. И голова Ленина на противоположной стене.

Но долго рассматривать красное убранство нам некогда. В восемь утра должно появиться начальство, и мы, поблагодарив рабочих, своевременно покидаем свою первую туринскую вписку. На улице — крепкий утренний мороз. Перебираемся на почтамт — он пока закрыт, но в его отапливаемом тамбуре можно стоять и ожидать открытия.

Сегодняшний день провели в поисках постоянной вписки. Попутно узнали о существовании многих местных учреждений и посетили часть их. Дорожный фонд, администрация, редакция газеты "Эвенкийская жизнь", главный ДК, несколько магазинов, управление жилищно-коммунального хозяйства и прочие конторы находятся в Туре недалеко друг от друга. Да и вся Тура компактная. Если бы не мороз, можно было бы ходить туда-обратно хоть целый день; а так много не походишь — замерзает нос и появляется мечта о нахождении тёплого жилья.

И такая мечта исполнилась! Столица Эвенкийского АО, посёлок Тура, предоставила нам отличное жилище. Это был деревянный двухэтажный "Дом матери и ребёнка", стоящий на главной улице возле ДК. Дом находился в стадии ремонта; матери и дети там не проживали; был лишь круглосуточный сторож алкогольно-эвенкийской национальности и десяток грузино-узбекских рабочих, уходивших на ночь. Одна из комнат этого дома и стала нашей базой на эти дни; мы расстелили коврики и спальники; в другой комнате была электроплитка; температура во всём здании держалась плюсовая; так что Лохматый прицепил календарик "Нам здесь жить", и мы начали жить в Туре.

Кроме поселения в Дом матери — в этот день мы узнали много полезной информации.

О дорогах. Начальник дорожного фонда Андрей Михайлович Чернов, человек очень полезный и занятой, не только рассказал нам о наличии и состоянии зимников, но и снял со стены — нам в подарок! — большую карту Эвенкии, где были отмечены как действующие зимники, так и дороги, могущие быть построенными в будущем. Мы также узнали, что машины на Большую землю идут только через Байкит; дорога на Ванавару в этом году пока не пробита. Есть зимник на север, до села Чиринда, а скоро его проложат и дальше, до пос. Ессей, самого северного населённого пункта Эвенкии, находящегося уже близ Таймыра. Но на сам Таймыр, равно как и в Якутию, из Туры проехать нельзя. Мы бы и дальше расспрашивали начальника дорожного фонда, но он уже спешил — улетал на попутном вертолёте в недавно оставленный нами Байкит.

Об аэропортах. Аэропортов два — местный и дальний. Местный аэропорт находится прямо в посёлке, и оттуда летают локальные самолёты и вертолёты во все основные пункты Эвенкии. В среднем — раз в неделю, но если нет пассажиров, рейс может быть и отменён.

Дальний аэропорт «Горный» расположен в 14 километрах от Туры, и мы его пока не посетили. Но все его конторы, начальники, билетёры и лётчики живут в самой Туре, рядом с местным аэропортом. Все начальники подозрительно отнеслись к нам, заявили о невозможности улёта на грузовых рейсах и советовали лететь в Красноярск на обычном самолёте — всего за 1500 руб. по вторникам, субботам или 2500 руб. по остальным дням.

Действительно, цены сии были вполне божескими, по сравнению со стоимостью еды в туринских магазинах. В целом, каждый килограмм чего угодно стоил здесь на 20–30 рублей дороже, чем в Красноярске. Это сильно удорожало «народные» продукты, но почти не сказалось на «буржуйских»: так, шоколадки в Туре были на треть дороже московских. А вот хлеб был во всём исключением: цену на него — шесть с половиной и десять рублей — установила администрация округа. Есть и коммерческий хлеб: когда дотационный хлеб кончается, коммерсанты достают и отмораживают привозные из Красноярска 30-рублёвые буханки.

Как же выглядит Тура, центр России, столица Эвенкийского автономного округа?

Небольшой посёлок, тысяч на пять народу. Стоит на берегу реки Нижняя Тунгуска, при впадении в неё речки Кочучум. Тунгуска весьма широкая река, типа Волги в верхнем течении, метров пятьсот шириной, берега обросли лесом. Река является главным транспортным путём, по льду её проложен зимник, действующий с декабря по апрель. Каждый день из Туры по льду реки выходит одна или две машины, и столько же приезжает. Едут они в единственный посёлок Нидым в 40 километрах отсюда. По реке ехать можно легко и быстро, как по шоссе, со скоростью 60 километров в час. Правда, ограничитель скорости “40” — дорожный знак стоит прямо на льду. Есть и переносной пост ГАИ — домик на санях; его передвигают туда-сюда. Он же пост охотнадзора. На реке вблизи Туры сидят круглые сутки рыбаки; невзирая на морозы 40–60 градусов, они что-то выуживают из-подо льда. Но не как наши рыбаки, а иначе: сидят в таких переносных домиках, типа туалетов, так что самих рыбаков не видно. На льду стоит штук 30 таких будочек размером в одного сидячего человека, изнутри они отапливаются (наверное, какой-нибудь свечкой или керосинкой), но реально сколько рыбаков в них имеется, это издали не известно.

Мимо этих будочек рыбаков, как уже я сказал, то и дело — раз или два в день — проезжают машины на Нидым. Машины доставляют туда хлеб (в Нидыме нет пекарни) и людей (никакого пригородного автобуса здесь, конечно же, нет).

Сама Тура состоит большею частью из одноэтажных домов и 1-2-этажных деревянных бараков. Имеется около двадцати котельных, они непрерывно коптят небо, и вся Тура в тумане от этих труб. В каждой котельной есть душ, и автостопщики могут там помыться. Для других жителей, не являющихсая автостопщиками, по субботам действует государственная баня, цена билета всего пять рублей.

По улицам посёлка ездят машины его обитателей, машин довольно много, может быть, сто. Это УАЗики, “козлики” и “буханки”. Все они отлично подвозят, даже без просьбы на то. Увидев человека, идущего пешком по замёрзшей улице, редко кто не остановится. И довезут куда надо, разумеется бесплатно: таксистов в Туре не видно.

Жители Туры, как и Байкита, и буровых посёлков — преимущественно русские. Эвенки преобладают в мелких деревушках, типа Суринды. Всего в Эвенкии 22 посёлка. Между ними имеется авиасообщение, есть и зимники — и по реке, и даже дальше на север, в посёлки Чиринда и Ессей. Туда ходит всего 10–15 машин в год; зимник открывается где-то в феврале — к нашему приезду дорога ещё не была расчищена, но трактора, посланные на расчистку, уже приближались к Ессею. В тех посёлках всего человек по 500 жителей (коренные жители, не русские), пьянство там поголовное, а цены на продукты ещё вдвое выше, чем в Туре. Костя Савва сразу захотел посетить сии поселения — он мечтал побывать в глухих, отдалённых местах. Только то, что зимник ещё не готов и машин нет, — только это удержало его от мгновенного выезда далее на север.

Главная улица Туры упирается в здание Администрации, местный Белый дом. Это самое большое здание в городе — аж 4 этажа, и не деревянное, а капитальное. Здесь работают все начальники, и самый главный из них, губернатор Эвенкии Борис Золотарёв (являющийся одним из менеджеров компании ЮКОС). Б.Золотарёв получил от нас в подарок комплект книг по автостопу, подобно тому, как два года назад мы одарили ими губернатора Ненецкого АО Бутова. Но если тот ненецкий Бутов оказался автостопщикам полезен и даже двоих из нас перевёз на своём вертолёте из Харьяги в Нарьян-Мар, — сей Золотарёв не оказал никакой помощи автостопщикам (а мы надеялись, что он поможет нам улететь). Сказал, что всем заведуют лётчики, к ним и обращайтесь. За это и настигло возмездие: как известно, на его компанию ЮКОС напали налоговые службы государства.

В здании администрации имеется Интернет (автостопщики пользовались им в обеденный перерыв), а также единственные на 500 км в округе тёплые туалеты с унитазами, где не надо подставлять свой зад 50-градусному морозу. Хоть какая польза от Дома Начальников.

Рядом со зданием Администрации — памятник эвенкам, погибшим в годы Отечественной войны, а также монумент “Центр России”. Монумент сей выглядит так: из снега торчит согнутый рельс, и на нём висит контур России на цепи, уравновешенный в центре — там, где находится посёлок Тура. Уточнённо говоря, географический центр РФ находится не в самой Туре, а на берегу озера Виви километрах в 300 от неё; но достичь этого озера можно лишь на спец. вертолёте — там никто не проживает, дорог туда нет. Поэтому Тура является приблизительным центром — а именно самым ближайшим населённым пунктом к центру РФ. Здесь бы столицу, да всех министров сюда!

В детстве я думал, что столицу СССР неплохо было бы перенести в центр карты, примерно в посёлок Верхнеимбатский на Енисее. Так вот, с изменением страны изменился и центр её, передвинулся дальше на северо-восток. А ведь во многих странах — в Казахстане, Пакистане, Бразилии, Танзании — переносят же столицу в центр страны, чтобы сделать её экономическое развитие более равномерныи! Построить бы здесь ТКАД (Туринскую кольцевую автодорогу), действующую только зимой, пробурить под снегом метро…

В Туре, как в центре Субъекта Федерации, имеется своё местное телевидение (вещающее часа по два в день) и местная газета “Эвенкийская жизнь”. Мы решили навестить эти СМИ. Телевидение нас сняло — сперва в студии, а потом прямо на морозной улице Туры (операторы несли камеру в особом чехле, а девушка, бравшая у нас интервью, чуть не околела за десять минут), и сюжет про нас пустили сразу после сюжета про баню.

Я случайно нашёл в телестудии машинописный сценарий “банного” сюжета. Он выглядел примерно так:

“(Диктор): Уже 40 лет в нашем посёлке существует баня. Всё это время её директором является, ну скажем Зинаида Артёмовна. Расскажите нам, Зин. Арт., как работает ваша баня!

— Баня работает по субботам, с 10 до 16 часов!

— А скажите, сколько стоит вход?

— Пять рублей.

— Скажите, за последние годы больше народу ходит в баню или меньше?

— Да всё так же.

— А нет ли перебоев с горячей водой?

— Да нет, слава Богу, всё нормально.

Оператор идёт по бане и демонстирует телезрителям её помещения.”

Газета “Эвенкийская жизнь” выходит каждую неделю тиражом аж 3000 экземпляров (печатается в Красноярске). В каждом номере — страничка по-эвенкийски, остальные по-русски.

“АЯВА ХАВАВЭ ОДЯРА

Дюрвэ аннганил этнопедагогическай центр хавалдяран. Амаски нунган алагумнилва алагудяри институт гэрбичи бичэн. Эси эду методистал эвэдыли турэндули, культурали-да хавалдяра. Би эду амаски хавалдячав….”

Мы стали главной новостью в холодной редакции газеты. Подарили им книги по автостопу. После нашего отъезда сотрудники газеты соорудили о нас статью на целую газетную полосу (по счастью, на русском языке).

А вот ещё что есть в Туре: управление водных ресурсов; медучилище; агролицей; школа (или даже не одна); церковь — даже две конкурирующие: Свято-троицкий православный храм и протестантская церковь. Однако вписки ни в одной из церквей получить невозможно. И вот почему: в марте 2000 года в Туру из европейской России пришёл пешком (а может и автостопом), без ничего, в резиновых сапогах маньяк-сатанист. И этот человек, притворившись Божьим человеком, вписался в церковь к батюшке. Прожил у него несколько недель, а потом зарезал его (из сатанинских побуждений). Преступника быстро поймали — он особо и не скрывался, — но из-за этого случая ко всем путешественникам стали относиться настороженно, и каждый день, когда мы заходили в разные учреждения, магазины, на почту и др., — нас спрашивали:

— А вы случайно не сектанты?

Помимо нас шестерых, никто из других наших друзей до Туры пока не доехал. Проведя два дня в исследовании Туры, мы стали думать о возвращении в Большой (и тёплый) Мир. Решили попробовать улететь из Туры авиастопом.

7 февраля. Первая попытка улёта

Холодное утро — минус 52 — вызвало сгущение над Турой пара из всех местных котельных. Ветра нет. Далёкие дома и пейзаж почти не видны из-за этого смога. Удивительно, что смог бывает не только в крупных городах, но и в столь небольших населённых пунктах!

Четверо из нас — Казанцев, Лохматый, Аня и я — отправляются сегодня на изучение свойств аэропорта «Горный» (двое других остались в Туре). До аэропорта всего 14 км, но никакого общественного транспорта нет. В надежде на автостоп мы пошли на трассу — единственную круглогодичную дорогу Эвенкии. По дороге сфотографировались около единственного здесь почти «цивильного» указателя:

Тура — аэропорт «Горный». 14 км.

Когда вышли на большую дорогу — тут я замечу, что двое из нас, Лохматый и Казанцев, не одели бахил на свою обувь; Лохматый поленился, а Казанцев вообще не имел бахил (как "экстремал"). И перчатки у него были дырявые, и дырки заклеены скотчем. Мы на это не сразу обратили внимание (я думал, только Саплин такой был у нас). Но когда оказалось, что аэропорт «Горный» — не Шереметьево-2, и машин туда просто нет — тут-то мороз -52ºC и стал проникать во все щели… Через час двое наиболее замёрзших «экстремалов» уехали-таки на бензовозе, и на морозной трассе остались лишь мы на пару с Анечкой Бухаровой; редкие проезжающие мимо машины останавливались нам, но ехали лишь в два близлежащих пункта: на мусорную свалку и на кладбище.

По счастью, ещё через час нашего стояния некто из местных подсказал нам, что в трёхстах метрах от нас на север находится… выездной пост ДПС! Пошли туда, и вскоре, с трудом расклеивая облепленные сосульками ресницы, увидели этот вожделенный вагончик. На нём и впрямь было написано «ДПС», из трубы шёл дымок, а внутри сидел мужик — не ГАИшник, а из охотнадзора, — смотрел телевизор и топил печку. Нас он принял радушно. Закрыли дорогу на шлагбаум и принялись снимать твёрдые от холода шарфы и варежки. Всего мы проторчали два часа на пятидесятиградусном морозе, но в сибирском сухом и безветренном климате это, по счастью, не привело нас ни к каким вредным последствиям.

Пока мы грелись, сохли, пили чай и смотрели телевизор, — машины время от времени появлялись и бибикали в шлагбаум. Выходя, я узнавал, что все они, как и ранее, направлялись на свалку или на кладбище. Сегодня — мусорно-похоронный день! Нам удалось выведать, что сегодня будет спецрейс (грузовой самолёт с Красноярска), и машины поедут в аэропорт к моменту его прилёта.

И вот наш автостоп увенчался успехом! Нас подобрала самая крутая в Туре машина с конусом на крыше (вероятно, сирена), машина, на которой возят самого губернатора Золотарёва. За рулём сидел его заместитель. Мы с Аней попрощались с гостеприимным представителем охотнадзора и вскоре были у врат аэропорта "Горный".

14-километровая трасса Тура-Горный зимой очень красива. Поднимается вверх и вверх, оттуда и название аэропорта — Горный. Если Тура вся в тумане и копоти котельных — там, наверху, всегда ясно. Поэтому там и было выбрано место для аэропорта. Справа и слева от дороги — ёлки, облепленные снегом, безжизненный холодный пейзаж, как на другой планете. Дальше за Горным на север начинается опять зимник, ведущий в северные удалённые посёлки.

Сам аэропорт — небольшое здание, даже два здания — новое и старое. Около нового здания — маленькая труба маленькой котельной, хорошй знак, значит, аэропорт отапливается. Старое здание, с выбитыми окнами, стоит в стороне, всё в инее. Лётное поле тут же рядом; мы въезжаем на лётное поле, никто не охраняет. Солнце медленно заходит в направлении леса. За нами на поле проникают разные другие машины, числом около пяти.

В аэропорту нет буфетов и магазинов, нет там и постоянного, круглосуточного терминала. Каждый день, к явлению самолёта, в Горный приезжают на своих машинах все сотрудники аэропорта, пассажиры, а также встречающие и отправляющие груз. Бывает даже маленький вахтовый автобус. Самолёт из Красноярска бывает двух видов — пассажирский и грузовой «спецрейс»; оба они летают почти ежедневно. Прилетают во второй половине дня, и вскоре отправляются обратно. Проводив самолёты, все грузо-пассажиро-самолёто-получателе-отправители садятся по машинам и уезжают в вечернюю Туру, оставив скучать на ночном морозе здание покинутого всеми аэропорта.

Авиастоп из Туры на Большую землю был в принципе возможен, но сильно затруднён аэропортовскою тёткою Надеждою Ивановною, которая внешне улыбалась, но внутренне была полна решимости оставить нас неулетевшими. В этот вечер спецрейс перевозил… заключённых. Целый ПАЗик заключённых и охранявших их милиционеров выехал на лётное поле, и сии люди невольные приобрели преимущество над нами, людьми вольными: они улетели, а мы остались. В наступившей тьме мы загрузились в пустой ПАЗик из-под зеков и отправились обратно, вниз, в Туру, где нас (в Доме матери и ребёнка) с удивлением и повстречали Костя Савва и Руслан Осипов.

Те думали, что раз мы не вернулись, то мы уж в Красноярске давно.

8 февраля. Вторая попытка улёта

Сторож Дома матери весь вечер матерился, ворчал, искал деньги на бутылку и, не найдя их, всё равно напился неизвестным мне способом. Мы отошли в мир сна, надеясь наутро повторить попытку улёта — благо, путь в аэропорт был уже нам знаком. Опять разделились в соотношении 4+2. Костя и Руслан пошли общаться с всякими полезными жителями Туры. Мы же, остальные, позвонив в справочную аэропорта, узнали, что спецрейс будет и сегодня, и отправились в аэропорт вновь.

Были мы умнее, чем вчера, оделись теплее, и до поста ДПС добрались не пешком, а автостопом. Как я уже писал, — на 50-градусном морозе все, имеющие машину (а это здесь в основном УАЗики) останавливаются на улицах редким голосующим пешеходам и совершенно задаром развозят их в разные удалённые концы посёлка. От центра до поста ДПС — целых три километра, максимальное расстояние, возможное вообще в пределах Туры, — но мы сейчас оказались на посту очень быстро.

Охотнадзоровец сидел на посту другой, менее разговорчивый, чем вчера. Но так же легко он пустил нас ожидать машину. Опять смотрели телевизор, грели над печкой шарфики и варежки, опять, как вчера, пропускали машины на кладбище и на свалку и так же, как и вчера, уехали наконец в аэропорт.

Два самолёта прилетели сегодня — пассажирский и грузовой. Опять лётчики были поначалу как бы не против, и опять пышная Надежда Ивановна спутала все карты, и мы остались с рюкзаками на лётном поле, а оба самолёта поднялись в морозное вечернее эвенкийское небо и взяли курс на Красноярск.

Тут, как улетели самолёты, надо не мешкать — срочно бежать ловить машины в Туру, а то они все уедут! Погрузились в некий микроавтобус и опять вечером удивили своим возвращением Руслана, Костю и сторожа. Они-то думали, что мы сейчас уже точно улетим.

9-10 февраля. Попытки уезда

Улёт авиастопом из Туры был в принципе возможен, но мы не могли предугадать, сколько дней и попыток нам потребуется для этого. Сам процесс улетания был не очень интересен. Нужно каждое утро сидеть на посту ДПС, мозоля глаза охот-инспекторам, смотреть телевизор (ибо это здесь самое главное развлечение), ехать в аэропорт, мёрзнуть на лётном поле, мысленно ругать некую Надежду Ивановну, должность которой я уже и позабыл, махать справкой АВП, а потом бежать за ограду, опасаясь упустить последнюю, идущую в посёлок, машину. Нет никакого сомнения в том, что, проведя несколько дней в Туре или в аэропорту «Горный», любой человек достигнет счастья улёта в Красноярск, — и это подтвердилось на опытах в дальнейшем. Пока же мы втроём — Лохматый, Аня и я — решили прекратить попытки улёта и вернуться к более традиционным и привычным методам автостопа первого рода (на машинах).

Костя и Руслан пока не спешили уезжать: Костя всё думал, ехать ли ему в отдалённый посёлок Ессей, полный снега и пьяниц, а Руслан надеялся дождаться своих Волжских друзей, кои, по последним данным, застряли где-то в Байките. Казанцев решил остаться в Туре до момента возникновения зимника на Ванавару, или же до момента своего улёта, — ибо ехать обратно по пути приезда категорически не хотел.

Мы же, прочие, втроём заняли позицию на дороге, ведущей на юг. Последними двумя зданиями в Туре, на слиянии Нижней Тунгуски и реки Кочечум, — были котельная и баня. Эти два тёплых заведения (одно из них круглосуточное) и стали нашей базой в последующие два дня.

Голосование на зимнике происходит следующим образом.

Люди, едущие автостопом, находят базу — тёплое помещение неподалёку от трассы. В нашем случае базой была котельная, практически последний дом у съезда вниз, к реке и к зимнику. Затем создаётся список — очерёдность дежурства. Каждый человек стоит на трассе один час, вглядываясь в тьму — не явятся ли машины? Ровно через час из тёплого помещения на улицу выбегает другой, сменяя замёрзшего. А тот, спрятавшись в помещении, греется, кипятит в чайнике бруски льда, создаваая из них чай, и дремлет, в ожидании своей очереди. Так мы прожили в котельной двое суток. На второй день к нам присоединились Костя и Руслан: первый решил не ехать в Ессей, а второй разочаровался ждать своих земляков (как узналось из Интернета, те уже всю неделю провисели в Байките и поворачивали домой). Итак, мы впятером перенесли свои рюкзаки в котельную, и круглосуточно по очереди дежурили. Морозы были –48…-50ºС. По слухам, вечером десятого февраля вечером из Туры в Красноярск собирались пойти две совершенно пустые «будки» за продуктами; мы с нетерпением ожидали их. Вечером десятого будки проехали мимо нас и пообещали нас забрать, но не сейчас, а через некоторое время: пока водители ездили по поселковым магазинам, собирали заказы на продукты.

11-14 февраля. Четыре дня в гробу

Поздно вечером, в воскресенье, 10 февраля, один из дежурных принёс-таки весть о том, что ожидамые нами будки уже на ходу и вскоре подъедут и заберут нас. Мы воодушевились и собрались по максимуму, надели бахилы и сидели в котельной, допивая последние чаи.

Каждый дежурный приносил одну и ту же весть, что две наших будки с гудением ползают по посёлку; порой мы видели их вдали. То туда, то сюда, они подъезжали и уезжали, оставляя нас в морозном ожидании. Наконец, пришёл сигнал, что вот-вот они подойдут. Мы попрощались с сотрудниками котельной и выскочили с рюкзаками на мороз, постояли с полчаса, но никакого транспорта не было. Бросили рюкзаки и одного дежурного под фонарём и опять затусовались в котельной.

Ночь была весьма тёмной, холодной и бесконечной; но вот под одиноким фонарём появился один из двух «наших» грузовиков! Вот-вот, сказали водители, приедет второй, и мы поедем! Но прошло ещё не меньше часа, прежде чем появился-таки второй грузовик, и весёлый водитель открыл нам пустую, промёрзшую, тёмную будку.

О радость! наконец-то мы едем! Но и опять не едем — тут, в Эвенкии, прямо-таки суданские скорости. Водители, поработав паяльной лампой, разогрели выключатель и осветили наше жилище; врубили и отопление, и температура внутри кузова начала медленно повышаться (а была она равна уличной). Мы разложили спальники и осмотрелись; в кузове было почти пусто — лишь несколько десятков пластмассовых бутылок пива «Очаковское», превратившегося в лёд и деформировавшего бутылки, — да дюжина твёрдых, как железо, картофелин содержались тут. Где-то в два часа ночи машины, наконец, направились в путь на юг, а мы, находящиеся в кузове — в мир сна.

* * *

Водители ехали до Красноярска четыре дня. Много пили — на зимниках, где нет ГАИ, водителям это свойственно. За первый день проехали всего километров сто. Иногда нежданно останавливались, потом вдруг трогались вновь. Температура за бортом и в кузове повышалась изо дня в день.

У одного из нас был примус; готовили чай и еду на стоянках. Водители иногда звали кого-то из нас в кабину, мы рассказывали об автостопе, а водители — о своей коммерческой и водительской жизни. Мы узнали, что такие водители работают только с декабря по март, пока стоят зимники. Ещё официально зимник не открыт, и толщина льда на реках всего 10 сантиметров, и цены на продукты в Туре достигают максимума — доставка только самолётом, плюс 30 рублей за килограмм! Но вот первые смельчаки берутся довезти какой-то груз, скажем, за 10 рублей килограмм, выходит скажем в машине 10 тонн, за 100 тысяч рублей.[2] И нагрузившись пивом, едой, водкой, едут по первому зимнику, ну и некоторые проваливаются под лёд. А некоторые доезжают, получают большие деньги. Через две недели уже много машин идёт. А те, у которых машина утонула, сами спасаются, и вот в марте едет бригада “вымораживальщиков”. И делают так: вот в речку провалилась машина, обычно наполовину (если у берега проваливается), или же только верх торчит. Они селятся на берегу (у них своя машина), едят-пьют, обдалбливают машину, как бы высекают её изо льда, скажем на полметра — на глубину льда, пока вода не покажется. Потом опять едят-пьют, день-другой — замёрзает вода, и они дальше машину обдалбливают, пока наконец всю, как скульптуру, в ледяном кубе не получают. И потом её с помощью полиспастов вытягивают, откалывают лишний лёд, паяльными лампами просушивают, потом такой машиной можно пользоваться (по словам водителей), а стоит эта процедура до половины цены машины. А если не удалось выморозить или завести, то бросают её.

За один рейс можно получить 100 тыс. руб., но есть и расходы — на топливо, на запчасти и прочее. И плюс имеется риск провалиться в речку, заморозить машину или товар. Если товар замёрзнет — ну, например, та же картошка, или пиво, или газировка — машину ещё можно починить, а товар уже никуда не годится. Или сахар в речку провалится и промёрзнет, тоже никак его не продать.

В Суринде водители выменяли полтора кубометра солярки на обещание привезти с Большой земли полтора литра спирта! Топливо официально стоит очень дорого, но водителям обычно достаётся ворованное: на дизельной, в любом национальном посёлке, местные дизельщики отливают за бутылку сколько угодно. Приезжает к ним ревизия: 470 кубометров солярки завезли, а 170 кубов делось непонятно куда. Они отвечают: форсунки подтекают, вот оттого и недочёт.

А всё потому, что алкоголики, как наркоманы, уже мечтают об этой водке или о спирте, готовы всё что угодно на спирт разменять — тысячу к одному! А если поменять сотрудников котельной, то другие тоже будут воровать, все же пьют. А если не подвозить излишней солярки, сказать: вот вам 500 кубов, топитесь всю зиму! Так всё равно 200 кубов сменяют и пропьют, а потом начнётся тревога, МЧС: караул! Посёлки Севера замерзают! Куда смотрят начальники? Так вот куда — стоит только их ограничить, так они и начинают мёрзнуть, ведь не пить уже не могут, а заработков нет.

…Проехали Байкит, и тут зимник стал оживлённее, машин уже много, каждый час ездят бензовозы на так называемую “пятнашку” — пятнадцатую буровую — и обратно. Водители попросили рабочих отлить солярки, те попросили 2 рубля за литр (гос. цена — 16).

— Вот дожили! Соляру по два рубля продают! Ну всё равно возьму, надо пользоваться: остатки коммунизма! пока капитализм ещё не всюду проникает.

Так, делая доход на разнице между социализмом и капитализмом, водители преодолели путь до реки Ангары. От Байкита ехали в Красноярск другим путём — не через Епишино, а через Богучаны. И вот почему: здесь стало совсем тепло и переправа в Епишино уже, по слухам от встречных водителей, не действовала.

В один из вечеров подъехали к берегу Ангары. Там, где зимник пересекал реку по льду, стояла будка и висела табличка:

ООО «Богучаны-транспорт». Переправа. Цена 200 р.

— Это всё незаконно. Ну чистое самодурство, так в любом месте можно на реке, на дороге поставить будку и собирать деньги за просто так, за проезд по льду. Написано: проезд двести рублей. Ни кассы, ни чека у них нет, чисто местная самодеятельность. Но всё равно, у кого есть какой-то пропуск, тех пропускают. У кого нет пропуска, у тех должен быть какой-то талон. Если нет талона, можно и так проехать бесплатно, и без талона. Всё равно незаконно!

Из будки выбежала женщина, и, пересыпая речь матами, требовала пятьдесят рублей за право проехать бесплатно. Так и не получив их, ругаясь, она поспешила обратно в тёплую будку и с размаху упала на лёд. Поток ругательств ещё возрос. Вскоре проехали бесплатно.

Четыре дня и четыре ночи мы ехали на юг, лёжа в кузове грузовика, питаясь мороженой картошкой и растворимой лапшой (приготовленной на примусе). 14 февраля, утром, мы покатились по асфальту — о счастье! Асфальт — в районе сибирского города Канск. Водители уже не пили, опасаясь постов ГАИ, и от этого ехали быстрей.

На одной остановке — водители затормозили по нужде — мы чуть не лишились редкой самоходной женщины Ани Бухаровой. Причина была такая: Аня тоже вылезла из кузова “подышать”; водители не заметили этого и резво стартовали. Мы стучали и кричали в стенку кузова, но водители нас услышали не сразу. Аня бежала вслед за кузовом, но расстояние между нами всё возрастало и достигло трёхсот метров, пока наконец Ж.Лохматый, стуча бутылкой из-под мороженого пива по кузову, не привлёк внимание шофёров. Те остановились и подождали бегущую Аню.

Красноярск неумолимо приближался. Кольцо завершалось.

Весна наступила

Мы сели в этот кузов на окраине Туры в ночь с воскресенья на понедельник.

В тот момент забортная температура составляла -49°. Такая же температура была и в кузове, но всё же кузов отапливался, и понемногу теплело. Весь понедельник, вторник и среду мы ехали в этом кузове, лёжа, перекатываясь, как дрова; отопление работало, и было всё теплей и теплей. Утром в четверг нас совсем разморило, начали снимать лишнюю одежду. Ну и работает же печка!

Когда же наши водители, после 1700-километровой четырёхсуточной езды на юг, выгрузили нас в центре Красноярска, — мы глазам своим не поверили: весна! Снег в городе почти растаял, казалось, вот-вот прорастёт трава; температура — плюс два! Пока мы ехали в этом кузове, снаружи потеплело на пятьдесят один градус!

Всего четыре дня назад мы покинули холодную пятидесятиградусную Туру; а здесь, в Красноярске стояла ранняя солнечная весна. Плюс два!!!

Мы перенеслись из одного мира в другой и, как космонавты, выгрузившиеся из космического корабля после долгого полёта, озирались по сторонам, оглядывая вновь свою родную планету. И точно как космонавтам — ходить нам было непросто: после четырёх суток лежания в кузове мы позабыли технологию ходьбы. Стоять сложнее, чем лежать, но только космонавты и мы можем сравнить это на своём опыте!

Тепло попрощались с водителями. Отправились на почтамт.

Отсюда мы стартовали 17 суток назад. Сюда мы вернулись. Наука победила!

Четырнадцатое февраля. Мы звоним домой. Как мы здесь собирались, так мы отсюда и расходимся.

Женя Лохматый и Аня Бухарова вернулись вскоре в столицу, и порадовали всех остававшихся дома москвичей весёлыми и интересными рассказами о зимнем путешествии. Вновь увиделись мы только в Москве, а путь туда каждого был особым.

Руслан Осипов очень быстро вернулся на свои Волжские берега. Двое его друзей, с коими мы виделись последний раз в лагерном местечке Епишино (и которые затем на неделю застряли в Байките) — только недавно вернулись домой. Вся троица, побывавшая на далёком Севере, сразу же прославилась в различных местных СМИ. Два с половиной месяца спустя мудрецы АВП (С.Березницкий, А.Веснин и я) навестили Волгоград и Волжск и несколько прославились тоже. А через полтора года, летом 2003, я встретил одного из волжских мудрецов, Руслана, уже в Стамбуле. О том, что он там делал и почему пытался одолжить у меня $400, подробнее написано в моей повести «Третья Африканская Экспедиция».

Саша Казанцев ещё раз проявил своё звание специалиста по авиастопу и улетел — на другой день после нашего уезда! — на пустом «зековском» самолёте. Это стало четвёртым летальным исходом в жизни Казанцева (до этого ему случалось улетать из Египта, из Турции, и — в предыдущей зимней поездке АВП — из Нарьян-Мара). Так что Казанцев оказался в Красноярске значительно раньше нас, невидимо пролетев над нами в тот миг, когда мы тряслись в кузове грузовика где-то под Суриндой…

Сергей Березницкий, Полина Кулешова и Таня Яшникова провели немало дней в Ванаваре, всё ожидая прокладки зимника Ванавара-Тура. Так и не дождавшись, они разделились. Полина укатилась самоходно в Восточную Сибирь, а Березницкий и Яшникова достигли-таки Туры, сделав приличный крюк через Богучаны. В столице Эвенкии они были через месяц после нас. Пятидесятиградусные морозы отошли, зимники уже таяли, и, проведя неделю в Туре, они улетели в Красноярск авиастопом. Правда, не с первой, а с пятой попытки, — но наука всё равно побеждает. Гружёные большим количеством подарков (книжки, унты и даже оленьи рога), Таня с Сергеем вернулись в столицу и воссоединились с нами, приехавшими ранее.

Костя Савва остался в Сибири и исполнил-таки свою мечту покататься в одиночку по отдалённейшим зимним дорогам. Где-то на трассе (под Нижнеудинском) он повстречал Полину Кулешову, возвращающуюся из Эвенкии. Они вместе решили покататься по Сибири, потом поехали в Якутию — зимники уже таяли, но они двигались на север, и в начале июня достигли берега Ледовитого Океана. Целых два года они путешествовали по Якутии — автостопом, авиастопом, по рекам и пешком, потом перебрались на Чукотку, где провели ещё более долгое время. В самом восточном посёлке России — в Уэлене, в местном сельсовете, они заключили брак и сделались мужем и женой, чем привели нас (обитателей Большой земли) в большое удивление. Вот, блин, предварительный и затяжной медовый месяц! С Уэлена Костя и Полина направились в путь обратно и проделали его быстро: в декабре 2006 года они вернулись домой. ПЯТЬ ЛЕТ длилось их путешествие! Я надеюсь, что они изготовят свою книгу: им есть о чём рассказать, в сто раз больше, чем нам, кто прикоснулся к северной жизни только мельком.

Так что все календарики “НАМ ЗДЕСЬ ЖИТЬ”, активно распространяемые Женей Лохматым, по сути дела предназначались им. Вот кто по-настоящему полюбил Север! Костя говорит, что скоро отправится обратно на Чукотку. «НАМ ЗДЕСЬ ЖИТЬ»…

Обратный путь

Обратно из Красноярска до Москвы я ехал в одиночку — почти так же, как из Москвы в Красноярск. По дороге посетил, как обычно, некоторых своих знакомых, только лекций по дороге не читал. Побывал опять в Новосибирске, в Омске, заехал также в Челябинск, Златоуст и в Саранск. 20 февраля, после полутора месяцев путешествия по зимней Сибири, я воротился в Москву, спеша на встречу со своей любимой… Раменской типографией.

Так завершилось путешествие автостопом в Эвенкию, в самый центр России. До и после этой поездки у меня было много интересных экспедиций. И в Африку, и в Афганистан, и в наше зимнее и летнее Заполярье. И бывает, стоишь, ждёшь машину на какой-нибудь пыльной африканской дороге, ярко светит солнце, и вот, наконец, в этот или в другой день появляется машина, и мы трясёмся в кузове на каких-нибудь мешках или коробках — и я вспоминаю, да, вспоминаю эвенкийские зимники. Плюс пятьдесят и минус пятьдесят — чем-то это близко. Эвенкия и Африка, зимники и дороги Сахары — они между собою похожи.

А однажды мне в почтовый ящик засунули большой конверт из Туры. Это прислали газету “Эвенкийская жизнь” (N 8/2002). Я с интересом развернул; на обороте была большая статья про нас.

Статью почему-то озаглавили — «АВТОСТОПОМ ПО ЕВРОПАМ»!

Антон Кротов. Москва, 2002-2004-13.1.2007.

ТРЕТЬЯ АФРИКАНСКАЯ

Путешествие четверых автостопщиков — Ильи Алигожина, Сергея Браславского, Натальи Кислицкой и Антона Кротова автостопом в Африку и обратно в 2003 г.

с неудачным попаданием в Сомали и сидением в эфиопской тюрьме.

Введение

Африка — мой любимый материк.

В то время, как мир стремительно покрывается слоем долларов и асфальта, здесь до сих пор возможны настоящие путешествия и настоящие неожиданности. И хотя Африку изучают политики и географы, сюда летают русские врачи и лётчики, но для вольных путешественников большая часть Чёрного континента до сих пор содержит белые пятна.

Одним из таких белых пятен, к лету 2003 года, осталась территория самой восточной африканской страны — Сомали. Здесь нет российских посольств и торгпредств, здесь не бывали ни автостопщики, ни автомобилисты, ни велосипедисты; туристские фирмы ещё не скоро откроют маршруты сюда.

Республика Сомали получила свои нынешние границы и независимость в 1960 году. На этой большой площади (примерно полторы Франции) издавна проживали представители 26 племён, или кланов. Больше двадцати лет подряд Республикой Сомали управлял один президент, Сиад Барре. В 1991 году он был свергнут, и Сомали постигла участь СССР. В то же время, как развалился Советский Союз, — в те же месяцы — на пустынных равнинах Восточной Африки возникло несколько государственно-племенных образований. Север объявил о своей независимости (под названием Сомалилэнд); объявились также Пунталэнд (на северо-востоке), Джуббалэнд, Центральные штаты Сомали и другие мини-государства, с тех самых пор никем не признанные. Во владении центрального правительства осталось лишь несколько кварталов столицы, Могадишо, а также сомалийские посольства по всему миру и кресло в ООН.

Подобная ситуация была бы у нас, если бы М.Горбачёв не отказался от власти, а продолжал сидеть в Кремле, настаивая на своей легитимности, посольства СССР выдавали бы до сих пор визы СССР, а соседи Союза упорно на официальном уровне притворялись бы, что не имеют дела с «повстанцами».

Такая неопределённость с внутренним положением весьма осложняет попадание в Сомали. Добавим к этому и то, что представители всех 26-ти кланов временами ведут между собой войну, плюс на территории Сомалилэнда и других непризнанных мини-государств действуют свои микро-сепаратисты, размножающиеся почкованием.

Главной целью Третьей Африканской экспедиции АВП и было попадание в Сомали. По дороге туда мы планировали проехать через Турцию, Сирию, Иорданию, Египет, Судан и Эфиопию, посетив ещё неизученные нами уголки этих стран; на обратном пути надеялись побывать в Йемене, Омане и Иране. Однако, автору этих строк удалось осуществить лишь часть замысла: достичь Эфиопии, ступить на сомалийскую землю, но вскоре оказаться в эфиопской тюрьме. Об этом и будет рассказано в повести.

Первая часть пути, трасса Москва—Каир, уже известна многим людям: одним из книг, другим из личного опыта. Ещё в феврале 1999 года, впервые в истории вольных путешествий, шесть человек — В.Шарлаев, Г.Кубатьян, П.Марутенков, К.Шулов, А.Петров, А.Казанцев и А.Кротов прошли автостопом этот маршрут. Об этой поездке, а также о путешествии по Судану и возвращении домой, я подробно написал в книге “Автостопом в Судан».[3] Второе наше пришествие на этот маршрут состоялось в 2000 году — тогда мы побывали не только на Ближнем Востоке, в Судане и Эфиопии, но и во многих других странах Африки.[4]

С тех пор наземный путь из России в Египет, через Кавказ, Турцию, Сирию и Иорданию, стал классическим. Сотни и тысячи людей побывали в арабских странах Ближнего востока, а многие достигли и Судана, уникальной страны, где вы можете соприкоснуться с настоящим прошлым человечества. Впрочем, дороги Африки — это настоящие машины времени, и только здесь можно на одной машине, за пару часов, пересечь несколько столетий, попасть из XIX или даже X столетия в век XXI-й, и наоборот. Об этом я подробно написал в своих предыдущих книгах.[5]

Героями этой повести будут четыре человека:

1) 30-летний житель Вологды, бородатый и волосатый, Сергей Браславский (по прозвищу Книжник), участник поездки в Афганистан в 2002 году; специалист по продаже книг; самый массивный участник поездки (95 килограмм); взял с собой гитару, чтобы изучить, как зарабатывать ею в дальних странах; провожающий до Египта;

2) 18-летняя Наталья Кислицкая (по прозвищу Нотка), из города Липецка, бывшая студентка, бросившая свою студенческую жизнь ради вольной жизни и путешествий; самоходная и грузоподъёмная женщина; очень активная и инициативная, даже чрезмерно; провожающая до Судана;

3) Илья Алигожин, происходящий из города Ярцево; в свои 18 лет он тоже, как и Нотка, успел побывать студентом; любитель фотографировать всё на свете;

4) А.Кротов, автор этих строк.

В августе 2003 года мы, сделав заранее суданскую, иорданскую и сирийскую визы, покинули столицу. Кроме этого, у нас с Ильёй были бумаги на сомалийском языке, из “государственного” сомалийского посольства в Москве. Прочие визы мы планировали получить по дороге, по мере надобности. Встреча у нас была назначена в сирийском городе Тадмор (известном как Пальмира).

Старт. Турция

Из Москвы выезжали мы, как обычно, раздельно. В прежние годы можно было легко добраться до Турции и Сирии двумя путями: с востока от Чёрного моря (через Грузию) и с запада от моря (через Болгарию и Румынию). Оба эти пути были просты, так как до последних лет и Грузия, и Болгария, и Румыния были безвизовыми. Сейчас свободный путь до Турции закрылся — из-за козней политиков, разделяющих народы, для посещения каждой из этих стран требуется отдельная виза.

Не имеющим болгарской, румынской или грузинской виз, из России в Турцию приходится лететь самолётом или плыть на пароме через Чёрное море. Есть и комбинированный вариант: автостопом до Баку, а оттуда самолётом в Нахичевань, азербайджанский анклав-“остров” между территориями Армении, Турции и Ирана. Самолёт Баку—Нахичевань стоит около двадцати долларов, плюс столько же стоит сейчас виза Турции.

Одни страны становятся визовыми, а другие наоборот: в 2003 году, после американо-иракской войны, на некоторое время стал безвизовым Ирак — въезд свободный для всех желающих. Этим успели воспользоваться (весною 2003 года) питерские путешественники Гриша Кубатьян и Юрий Болотов, первыми посетившие послевоенный Ирак и даже побывавшие в американском концлагере (их сочли за террористов, но потом отпустили). Многие автостопщики вдохновились их примером; в том числе Илья и Нотка. Они добирались в Сирию через Баку, Нахичевань, Восточную Турцию и Иракский Курдистан.

Книжник ехал со своей гитарой через Баку и Нахичевань, но без Ирака. У меня же было меньше свободного времени, и я сэкономил пять суток — полетел самолётом до Стамбула.

За пару дней до вылета мне по телефону (в Москве) позвонил некий человек, Костя из г. Волжский Волгоградской области, и предложил встретить меня по прилёту. Я согласился и сказал, во сколько прилечу. Тот и впрямь ждал меня и рассказал такую горестную историю. Приведена вкратце.

“Мы с другом решили ехать на лето на заработки в Грецию, где, говорят, всем нелегалам платят на сборе фруктов 1000 долларов в месяц. Купили визу через фирму. Но в Греции нужны показные деньги, как минимум $400 на человека, доказать, что ты не бомж. Одолжили денег и купили на $400 дорожных чеков “American Express”, которые якобы восстанавливаются при потере. Через неделю пришли ещё раз в контору, и сказали, что чеки утерялись: мы думали, что нам дадут сразу новые чеки, и у нас будут чеки на $800, чтобы предъявлять их на границе. Но в конторе сказали: «ОК, мы внесём ваши (якобы) утерянные чеки в компьютерную базу недействительных чеков, так что никто по ним деньги никогда не получит. А выдать дубликаты мы сможем через месяц, пока проведём консультации с нашим головным офисом.» Так, вместо чеков на $800, у нас остались лишь долги на $400. Мы поехали в Грецию, надеясь въехать туда с турецкой стороны, но на переходах хотели, чтобы мы предъявили по $400 на каждого, в доказательство нашей состоятельности. Тогда мой напарник, Руслан, взял эти «утерянные» чеки на $400, предъявил их и прошёл, пообещав передать их мне обратно на турецкую сторону, с первой же встречной машиной. Так мы расстались, но никто мне ничего не передал, и где Руслан, я не знаю, и связаться с ним не знаю как. Прошло много дней, и вот я неимущим скитаюсь по Турции. Я предлагаю тебе следующее: одолжи мне пожалуйста $400, я быстренько заеду в Грецию, покажу деньги на границе, а потом тебе эти деньги с первой же машиной передам».

Но я отказал человеку в таком одолжении, и он, огорчённый, остался в Стамбуле (ах, вот для чего он меня встречал). Так что если к вам, когда вы прилетите в Турцию, подойдёт обросший и голодный человек и попросит одолжить ему на денёк $400 — знайте, что это он. Не пробуйте удвоить ваши чеки, «утеряв» их; а отправляясь на сбор бананов в Грецию, прежде проведите подробные консультации с уже побывавшими там специалистами.

Моя поездка по Турции не была особенной: всё было приятно и привычно. В центральной Турции удалось застопить здоровые фуры с подмосковными номерами! Водители (три машины — три водителя: русский и два араба) ехали из казахского города Уральск через Россию и через украинский Донецк (где они прикупили холодильников) в иорданскую Акабу — из Азии в Азию, за месяц по шести странам. Один из водителей однажды, захлопнув кабину, умудрился забыть ключи в кабине другой, ушедшей вперёд, машины, и, застопив самый медленный в мире грузовик, помчался догонять впереди идущий.[6] Мне оставалось лишь скучать в тени стоящего грузовика, так как рюкзак остался в кабине. В другой раз мой водитель уронил тряпку в 500-литровый бензобак, и целый час пытался её выловить всякими проволоками и крючками.

Все турецкие города достаточно цивильные; дороги здесь отличные; много платных автобанов. На хороших дорогах машины останавливаются хуже, и наоборот: в более глухих местах стопится каждый второй. Повсюду большие типовые мечети, похожие друг на друга, а также красные флаги, только вместо серпа и молота полумесяц (тот же серп, но без ручки). Сухо и солнечно, всё вокруг рыжее: горы и степь.

Отличный гостеприимный народ оказался в Турецком Курдистане, в восточной части страны. Я побывал в главном городе курдов со странным названием Диярбакыр, переночевал в местной мечети, посмотрел, как женщины из глины лепят и продают огромные тындыры — печи для хлебов размером с корову, — затем побывал на озере Ван. Озеро сие находится в горах, на высоте 1800 метров над уровнем моря, и зимой это самые холодные и снежные места страны. Само озеро не пресное, а с большой примесью соды. Холодное, и обдувается холодным ветром. Окружено горами со всех сторон, как Байкал, и велико — километров восемьдесят в длину. Под городом Ахлат первый в Турции раз полицейский у меня проверил документы, и сам произнёс по-русски слово “Автостоп”! И в России не все знают…

Город Ван, на восточной оконечности озера, 280 тысяч жителей — население каждого городка указывается здесь прямо на въездной табличке. В городе я обнаружил магазин “Migroos”—аналог нашего «Рамстора». Вернее, Рамстор это наш турецкий «Мигрос». Все те же продукты, что и у нас, только дороже. И не только в Ване, но и в каждом городе здесь есть супермаркет, хоть и небольшой, но принимающий кредитные карточки, а также Интернет-кафе. В окрестностях города — соляные промыслы, добывают то ли соль, то ли соду, выпаривая лужи у озера.

К востоку от города Ван, в крошечном городке Гюзельсу («Прекрасная вода»), обнаружилась роскошная крепость Хошап Калеси — посетил её, полазил, поснимал. Крепость стоит на горе, и с неё открывается отличный вид на дороги, горы и поля. Этакий крымский пейзаж, всё жёлтое, сухая трава типа степь, машинки где-то ползут вдалеке. В одном из горных мест я решил переночевать у водопада, но чуть не вызвал камнепад, и долгое время в вечерних сумерках ползал по скалам, ища безопасное от падения камней и воды место.

Восточная Турция изобилует не только горами, реками и водопадами, — но и военными, и полицейскими. Много постов, на которых проверяют паспорт, заставляют заполнить какие-то анкеты — причина в том, что регион сей, населённый курдским народом, уже давно хочет отделиться от западной Турции — впрочем, безуспешно. В городе Ширнак я наблюдал много тысяч человек полиции и солдат; на каждом углу был человек в форме, в каждом магазине и лавке, и у каждой телефонной будки находился военный, следивший за тем, чтобы редкие робкие граждане никак не проявляли сепаратизма. Я постарался поскорее смыться из заментованного города. Водители-курды подвозят лучше, чем водители-турки, но первые неторопливые, любят постоять, чайку попить, а турки — более деловые. Так и делится страна, лежащая меж двух континентов — на европейскую половину, с автобанами и небоскрёбами, и азиатскую, курдскую часть, более напоминающую нормальную гостеприимную Азию. Только солдаты и полиция здесь турецкой, главенствующей национальности.

Въезд в Сирию

На выезде в Сирию турки содрали с меня 5000000 лир (пять миллионов) какого-то пограничного побора. Правда, это не очень большие деньги: ведь на момент моего путешествия за доллар давали полтора миллиона. Проезд на трамвае, в метро, пакет молока и другие простые радости стоили здесь свыше миллиона за каждую радость, и самый простой завтрак, состоящий из лепёшки, скажем, и пакета молока — можно по праву назвать «завтраком миллионера». Каждый год курс турецкой лиры падает, а цены ползут вверх. Но страна и не думает дешеветь; один литр солярки стоит здесь около доллара — миллион четыреста тысяч, как у нас в гражданскую войну. «Забегаю я в буфет, ни копейки денег нет, разменяйте десять миллионов!» — это про Турцию. В супермаркетах цены семизначные.[7] Кстати, в соседнем послевоенном Ираке солярка и бензин в 100 (сто) раз дешевле, и местные жители целыми деревнями живут на одной контрабанде — перевозя через границу топливо в своих собственных бензобаках.

А вот в Сирии такой инфляции нет: всего 50 лир за доллар, как и несколько лет назад; цены такие же копеечные, много вкусной еды, дешёвый бензин, и вместо турецких цивильных машин и дорог — сирийские старые, облезлые машины. Дороги нормальные. Всюду, как всегда, портреты бывшего сирийского президента, Хафиза Асада, и его сына, текущего президента, Башара Асада. Плакаты и надписи: «Руки прочь от Ирака!», «Позор оккупантам» и прочее. Сирия — одна из тихих союзников Ирака в американо-иракской войне.

Добравшись до сирийского города Алеппо, я вновь подробно изучал его. Даже, чтобы поучаствовать в культурной жизни, пошёл в кино — уличный зазывала всех туда затаскивал. Когда в зале набралось человек 15, началось кино. Жара +40º, вентиляции никакой. Густой сигаретный дым, автомобильные гудки с улицы рядом, все хрустят орехами и семечками, очистки бросают на пол, ноги задирают на передние ряды сидений. Начался фильм, опоздавшие выбирают себе места, подсвечивая путь спичками и зажигалками. Фильм оказался американский, с титрами на арабском, а порой почему-то на китайском языке. Так я познал устройство местного кинематографа. Вышел на улицу — там ещё жарче, +45º в тени.

Решил изучить устройство сирийских поездов. Моё появление на вокзале вызвало большое оживление. Специальный помощник сопроводил меня от покупки билета (я решил поехать в некий городок Джиср-аш-шугур) до посадки. Поезд оказался похож на нашу электричку. Чистый и опрятный, очень дешёвый (билет стоил пол-доллара). Нищих, продавцов и бомжей ни на вокзале, ни в поезде не наблюдалось.

После Джисра (где я вписался у строителей на окраине города) я продолжил путешествие автостопом. Сирия была гостеприимна и весела, как обычно. Побывал в ещё одних развалинах, где раньше не был, — в древнеримском городе Апамея. Рядом с Апамеей находится обычное сирийское село, всё засаженное кактусами. Эти кактусы размером с деревенский дом, кустятся, достигают 4 метров в высоту и плодоносят. Их красные плоды, похожие на помидоры размером и вкусом, продаются на базарах. Но они колючие.

Пока я фотографировал заросли кактуса, из крестьянского дома вышел бородатый сириец, мой ровесник. Я попросил его сфотографировать меня на фоне кактусов. Оказалось, мужик знает русский язык: учится в Дамаске в университете на факультете русского языка! (А в деревне на каникулах.) Он зазвал меня в дом, и мы долгое время тусовались, общались, питались, фотографировали процесс сбора кактусных плодов и их очистку. Плоды кактуса собирают особыми щипцами, потом острым ножом чистят, не прикасаясь, и лишь потом едят. Я подарил мужику книгу “Автостопом в Судан” и другие пособия по автостопу.

А в городе Хама я обрёл научную вписку таким образом.

В центре города стоит несколько высоких офисных зданий, типа Всемирного торгового центра, но пониже, этажей по 10–12. Здания всё строятся, верхушка ещё не закончена, а внизу уже работают офисы. Решил залезть на недостроенные верхние этажи и спать над всем городом. Но на крышу ход закрыт; зашёл в офис — там компьютеры, интернет, мужик — преподаватель компьютерной грамотности. За чаем разговорились, и тот предложил мне на выбор аж 4 варианта ночлега: 1) спать на крыше (ключ нашёлся), 2) остаться спать в этом офисе с компьютерами, 3) поехать в деревню в гости к этому мужику (50 км), 4) ехать ночевать в другую деревню (15 км), где якобы есть мужик, говорящий по-русски! Я выбрал последний вариант.

Приехал в деревню, она называлась Маррошухур, там большая семья, но только один человек знает одно предложение по-русски, а именно: “Иван Иванович пошёл на море купаться”! Видимо, он где-то выучил эту фразу и перед всеми сельчанами хвастался знанием русского языка… Ещё он знал слово “картошка”. В самом доме — несколько комнат, устланных коврами, есть главная комната с подушками, кальяном, компьютером и телефоном — здесь принимают гостей. Едят на полу (приносят скатерть и продукты женщины из другой комнаты), еду берут руками, как во всех ближневосточных домах. Спят тоже на полу — приносят тюфяки, подушки. В комнатах необычайно просторно, потому что нет ни шкафов, ни столов, ни стульев, ни кроватей. Маленькая полочка с книгами. Подставки под телевизор и компьютер, есть даже интернет. Всё чисто. В отдельной комнате есть душ. Хозяева религиозные, один из детей хоязина даже учится в исламском университете. А вообще много детей и внуков, всего 15–18 человек, некоторые англоговорящие. Женщины не вмешиваются в разговор мужчин, только появляются и потом исчезают на свою половину.

Самые продвинутые, узнав секреты моего передвижения, спрашивали:

— Неужели и в России можно бесплатно ездить на попутных машинах? Мы думали, что автостоп существует только у нас!

Посмотрели фотографии России. Все удивлялись. На одной фотографии был изображён мой отец, В.Г.Кротов. Увидев его седую бороду, сирийцы решили, что он великий шейх и ему лет под 80. Удивились, узнав что меньше.

24 августа, накануне назначенной стрелки, я покинул гостеприимный Маррошухур и поехал автостопом в Пальмиру (Тадмор). Было весьма жарко. В одном месте дорогу ремонтировали, я ехал на маленькой машинке, мы объезжали по пустыне и застряли в песках. Мимо проезжали арабские шейхи на крутых джипах, но не взялись за наше выталкивание. И только сирийские военные на старом советском ЗИЛе, проезжая мимо, занялись нашим спасением и, упёршись носом ЗИЛа в нашу застрявшую легковушку, добыли её из плена песка.

По дороге в Пальмиру я видел придорожную ярмарку, где продавались всевозможные бюсты и статуи президента Хафиза Асада и президента Башара Асада всех ростов и величин.

Встреча в Сирии

В назначенный срок, 25 августа, на главпочтамте города Тадмор собрались упомянутые выше Книжник, Илья Алигожин, Нотка и автор этих строк, а также неизвестный мне ранее Дмитрий из Архангельска. Этот Дмитрий решил прокатиться от Белого до Красного моря и обратно, а заодно повстречаться с членами экспедиции АВП. В Стамбуле какие-то бандиты, говорящие по-русски, вытребовали у него 200 долларов и были очень довольны. Впрочем, я надеюсь, что те расходы, что понёс тов. Дмитрий по своей неопытности в городе Стамбуле, — весьма возместились теми радостями дороги, которые он получил в Турции, Сирии и Иордании на своём последующем пути.

Мы думали, что на стрелку приедет и наш друг из Киева Андрей Сапунов. Но так его и не дождались. Оказалось, он тоже был в Сирии в это время, но опоздал на два часа, и мы его не увидели. Приехав с опозданием на стрелку, Андрей не нашёл никаких наших следов: он не знал, что мы ушли ночевать в одну из многоярусных погребальных башен.

В гробницах спать удобно: ни мусора, ни ветра, чисто, костей мало. Надеялись, что какие-нибудь туристы заглянут сюда ночью и испугаются: подумают, что Час наступил и мёртвые воскресли! Но никто не зашёл.

— Теперь мы можем говорить друг другу: «в гробу я тебя видал», и это будет абсолютной правдой! — сообщил Книжник.

Наутро начали путешествие автостопом — нераздельной пятёркой. В этой стране, где можно ездить в кузовах, путешествие впятером ненамного медленнее одиночного. Побывали в разных исторических замках: Крак де Шевалье, Калаат Маркаб и др., о которых я подробно писал в предыдущих книгах, а также в замке города Мисяф, где я раньше не был, и замок очень понравился. Во время нашего визита в замке работали археологи. Замок отлично сохранился, мы полазили по башням и стенам, билетёра тут почему-то не было. Хотелось заночевать в замке, но к сожалению археологи запирали на ночь (может, чтобы никто не повредил раскопки). Весь день, когда мы гуляли по замку и объедались в Мисяфе, из пустыни дул необычайно сильный ветер.

Через пару дней мы разделились. Впятером путешествовать можно, и с автостопом проблем нет; но так как желания у всех нас несколько различны, — то бывают всякие трения: «пойдём-поедем сюда!» — «Нет, давай туда!» Вот мы и разделились: я с Книжником, а Нотка, Илья и Дима — поодиночке. Договорились встретиться 2 сентября 2003 года в Иордании, на горячих источниках вблизи Мёртвого моря.

Как известно читателю предыдущих книг, в Мёртвое море впадает несколько солёных горячих ручейков, образующих настоящие водопады и ванны. Раньше этих ручейков было несколько, и мы договорились встречаться на самом северном из них. К сожалению, за минувшие годы многие горячие речки высохли — можно подумать, что испарились, но в реальности это произошло из-за хозяйственной деятельности человека, похитившего всю воду для оросительных нужд. Осталась только одна, самая главная горячая речка с рестораном и гостиницей внизу (при впадении в море), с большим указателем «Hot Springs» — «Горячие Ключи».

Итак, мне на несколько дней достался самый крупный напарник в виде Книжника (с гитарой). Сперва мы побывали в городе Маалюля, где ночевали в пещерах, которые выдолбили монахи в древние времена. Пещеры вполне пригодны для жизни и по сей день, тем более что можно спуститься в город за сэндвичами и арбузами — во времена монахов таких услуг, наверное, не было. Потом побывали в Дамаске, но не стали там останавливаться. Приятно, что в Российском культурном центре появилось недорогое Интернет-кафе с русифицированными компьютерами. Ещё в Дамаске появились, о удивление, банкоматы, и, говорят, они принимают даже международные кредитные карточки. О удивление! Раньше в Сирии такого не было. До чего дошёл прогресс!

Ночевали в городе Босра, уже известном мне по наличию там римского амфитеатра. Вписались в семье сирийцев научным образом. Сперва к нам подходили на главной улице разговорчивые дети, но они не смогли нас вписать. Потом мы ушли с главной улицы, и в каком-то тёмном переулке нам наперерез выскочил ребёнок: «Хеллоу, мистер! Вот из ё нейм? (Как вас зовут?)» — Я отвечал образованному мальчику, что зовут нас так-то, и мы хотим переночевать у него в доме. Мальчик перевёл наше желание родителям, и наше желание осуществилось. Дом был похож на предыдущий, но попроще: тут не было компьютера.

Иордания. День АВП

Иордания. Цивильная, компактная, асфальтированная солнечная арабская страна, с аккуратными городками, высокими ценами и образованными жителями — чуть не половина англоговорящие. Один иорданский динар равен полутора долларам — это вам не Турция с её вечной инфляцией. Население всей страны — меньше чем население Петербурга.

Городок Ирбид занесён в Книгу рекордов Гиннеса как город с самым большим числом Интернет-кафе. На некоторой улице рядом с местным университетом — штук сто Интернет-кафе! Целая улица Интернетов. Мы прошли по этой улице, отметились в Гостевой книге сайта АВП (www.avp.travel.ru) и направились на выход из города. Книжник шёл не очень быстро, так как пару дней назад, в Сирии, он купил кроссовки, которые оказались ему малы. Он решил, что разносит их и превратит в нужный размер, но пока это не происходило. Итак, мы шли через длинный городок Ирбид, и наконец решили спать в первом попавшемся месте. Около какого-то магазинчика на улице стоял диван.

Местные арабы пили чай на диване, — позвали и нас, а мы стали сразу напрашиваться на ночлег. И тут начались отмазки!

— Я очень беден. У меня ничего нет, и даже машина у меня старая, корейская, 1982 года выпуска! — причитал один.

— Я живу не здесь, а далеко отсюда, в Аммане (это столица — прим. авт.). Я сюда приезжал в гости и через полчаса поеду в Амман!

— У меня очень маленькая квартира, в ней всего две комнаты. В одной сплю я, а в другой моя жена. А вы где будете спать?

— На кухне, — отвечали мы, но уже причитал другой:

— Я вообще не имею дома! Я живу вот на этом диване, днём работаю в своём магазине, а по ночам охраняю его!

— Я вообще не сплю, — отмазывался пятый араб. — Я через пять минут вообще ухожу, так как по ночам я работаю милиционером!

Тогда мы (уставшие, да ещё эта проблема с кроссовками) устроились спать прямо на улице, рядом с этим магазином. Всем арабам стало стыдно, но звать в гости они нас уже не могли (у всех были отговорки, идти на попятный не хотелось), — и они потащили нам еду из своего магазина. Еды было очень много, и даже Книжник не мог всего съесть! Мы стали объектом паломничества, всем прохожим показывали нас, и нас просто завалили едой. Сергей сыграл на гитаре (руссское-народное), арабы были очень довольны. Только глубокой ночью нам удалось уснуть, окружённым фантиками, баночками и пакетами из-под съеденной нами еды.

На другой день мы посетили замок Аджлун — он стоял на высокой горе, и мы туда очень долго шли пешком, — а потом чуть было не набрели на Халяву. Действительно, на севере Иордании есть деревня Halawa, и мы, увидев такой указатель, решили посетить её. Но Халява не прошла — нас подобрал генерал, очень важный человек на шикарной машине с кондиционером, и нам не хотелось из неё вылезать до самой долины Мёртвого моря. По дороге стояли полицейские посты и на каждом из них, несмотря на соседство генерала, нас проверяли и даже хотели заглянуть в рюкзаки, но подробного обыска, по причине жары, не производили (лень было, или причина всё же генерал). Все эти предосторожности вызваны близостью Израиля. Выглянув на пару минут на улицу, мы с большим удовольствием вновь возвращались в кондиционированную генеральскую машину.

Долина Мёртвого моря показалась мне самым горячим местом на всём Ближнем Востоке; первого сентября там было не меньше +47º в тени, а назавтра, в день АВП — чуть попрохладнее. Мы привезли сюда арбузы, дыни и прочие фрукты. Нас стало шестеро: помимо основного «комплекта» и Дмитрия из Архангельска, появился некий Влад, наш соотечественник из Томска, сейчас проживающий по другую сторону Мёртвого моря, в Израиле. Обитателям Израиля трудно путешествовать по арабскому миру: только две соседние страны, Египет и Иордания, пускают к себе лиц, отягощённых израильскими паспортами либо штампами. Этот Влад приехал на встречу, чтобы узнать, насколько свободно можно въехать в оккупированный американцами Ирак, и можно ли ему съездить в Багдад. И вот, то, что не могло привидеться и во снах — автостопный маршрут Тель-Авив—Багдад — действительно был открыт! Когда же ещё, как не сейчас? Можно также прокатать трассу «Иерусалим—Вавилон», жалко что в Вавилоне американская военная база.

Прежнее правительство Ирака совершило ошибку в своей прежней деятельности, не выдавая визы автостопщикам. Многие помнят, как путешественники со всех сторон осаждали посольства Ирака, но не могли получить визу ни в Москве, ни в Турции, ни в Иране, ни в Азербайджане, ни в Иордании, ни в Сирии. Только в Судане в 1999 году иракский консул наклеил было иракскую визу в паспорт нашего друга В.Шарлаева, но тут же передумал и отодрал её! И только не являющийся автостопщиком В.Жириновский регулярно ездил в Багдад со своими приверженцами. Сделав неудачный выбор между политиками и путешественниками в пользу первых, режим Саддама рухнул, и Ирак стал доступен для посещения каждого, по крайней мере в то время, когда мы проезжали рядом. Это не первый прецендент: годом раньше было свергнуто афганское правительство («Талибан»), которое также отказывало в визе вольным российским путешественникам, и путь в Афганистан открылся для каждого. Какая там ещё страна не выдаёт визы автостопщикам? Кажется, Северная Корея?

Нотка устроила споры на пол-ночи. Она сказала, что люди поступают неправильно, так как жгут нефть, ездят на бензине, а он скоро кончится; от этого страдает экология и прочее. Это известная тема, много таких есть людей, «зелёных». «А что же ты сама, ездишь автостопом, живёшь в городе, пользуешься транспортом? Не пора ли уйти в лес или пахать землю?» Нотка хитро отвечала, что ей обидно за человечество, а ей-то, конечно, хочется пользоваться и автобусом, и газом. А вот если все придумают экологически чистую жизнь, то и она ею займётся. Ну так все и говорят, и всё продолжается по-прежнему!

А выбора-то нет! Или бензин и газ, или пешком и дрова. Хотите второй вариант — мигрируйте в Эфиопию. Уж там-то для экологической жизни раздолье! Но что-то не спешат туда «зелёные» из больших бензиновых городов…

Илья Алигожин так возрадовался от своего первого кратковременного посещения Ирака — что перед Днём АВП успел ещё раз смотаться на денёк в сторону Багдада. По счастью, никаких неприятностей там с ним не произошло, а то Ирак — страна неспокойная, и там можно было застрять и не успеть на день АВП… Американские солдаты подарили ему два комплекта американской армейской еды и секретную подробную военную карту Ирака.

Предупреждаю читателей книги сей: самоходные путешествия в Ирак могут привести вас к неприятностям! Вероятность попасть в тюрьму (к американцам или к местным силам самообороны) здесь особенно высока!

Отмечая восемь лет Академии Вольных Путешествий, мы купались в горячих водопадах, общались, ели лепёшки и фрукты, а потом заночевали прямо у горячих источников. Поздно вечером к нам подошли два иорданца с мобильниками, работники гостиницы-ресторана, расположенной неподалёку. Они пытались уговорить нас пойти в гостиницу, уверяя, что сам Король Абдулла запретил ночевать в палатках среди гор и горячих источников и предписывал пользоваться их гостиницей. Но когда иорданцы узнали, что мы русские (а не англичане или иные европейцы), их вопросы исчезли сами собой и они ушли спокойно вниз.

Следующую стрелку мы назначили в городе Акабе, на берегу Красного моря, на 7 сентября 2003 г.

Бедуины. Пустыня. Американская супер-еда

Нотка решила поехать в страну Израиль, ошибочно думая, что «туда всех пускают» — или желая проэкспериментировать. Напомню читателю, что люди, имеющие в паспортах израильские штампы, не могут быть пущены ни в Сирию, ни в Судан, ни в Иран, ни в другую строгую мусульманскую страну. К счастью, израильтяне не пустили Нотку, и она решила покататься по Иордании в одиночку — вот самоходная женщина.

Дмитрий быстро съездил в Акабу и направился домой, в свой Архангельск; Влад поехал в Багдад, а Книжник — в столицу Иордании Амман, с целью заработать там денег путём игры на гитаре. Мы с Ильёй решили съездить в восточные пустынные области, посетить замки Каср Амра и Азрак, а также посмотреть, как живут кочевники-бедуины.

Замки в пустыне и впрямь оказались хороши, туристы их почти не посещают. Билетёров там нет. Замок Азрак особенно интересен. Он сделан из чёрного камня, и там есть чёрные каменные двери, которые до сих пор открываются! Несмотря на то, что весят, наверное, не одну тонну. Так удачно сделаны безо всяких петель, просто вставлены в другие каменные плиты, и можно взять и открыть! А в Каср Амре интересные росписи на потолке, вообще в мусульманском мире нечасто встречаемые. И высохший колодец с большим подъёмным колесом. Будете — посетите.

Под Азраком нас завезли в оазис — заповедник зверей. Сами звери жили в больших загонах, 50 на 100 метров или более, но для их наблюдения сверху была построена специальная башня. Я не специалист по зверям, но мне показалось, что там бродили какие-то страусы. А на трассе был знак «Осторожно, верблюды!» Эти здесь живут безо всяких заповедников.

По восточной иорданской дороге непрерывно двигались многочисленные иракские грузовики. Одни грузовики везли легковые машины из портовой Акабы в Багдад, Кербелу и пр. Другие везли дешёвую иракскую еду в «Мыср» (так по-арабски называется Египет). Некоторые хвалят Саддама, другие — ругают и довольны его свержением.

Много легковых машин с саудовскими, кувейтскими, эмиратскими и даже оманскими номерами. Это арабские шейхи едут на отдых в прохладную и дешёвую Иорданию из своих жарких и дорогих стран Залива. Все машины шикарные, дорогие, все внутри такие важные, в арабских белых халатах, но ни один шейх не остановился и нас не подобрал, хотя каждые две минуты проезжает по шейху. Вот и едем с иракцами — «свои», не «буржуины».

В пустыне, иногда, виднелись жилища кочевников-бедуинов. Следовало побывать у них.

Жилище бедуинов — огромные палатки, поддерживаемые, вместо колышков, большими деревянными столбами. Прочные длинные верёвки-оттяжки притягивают края тента к земле, а сам тент сделан из грубой ткани типа мешковины. С одной стороны тент прикреплен к земле (вероятно, это самая пыльная сторона); другой — открыт воздуху и ветру. Длина палатки — метров десять, и она подразделяется на мужскую, «публичную» половину (здесь мужчины общаются, едят и принимают гостей), и женскую «приватную», где готовится пища и живут не только женщины, но и дети мелкого возраста. Рядом с палаткой обычно имеется загон для скота, и нередко — машина или иной транспорт. Часто кочевать бедуинам, наверное, нет надобности: палатки присажены к земле очень прочно, их в момент не переставишь.

Некоторые в России говорили, что бедуины весьма гостеприимны, что готовы три дня и три ночи закармливать первого встречного, прежде чем спросят, куда сей встречный направляется. Реально бедуины оказались двух типов: 1) живущие в глухих местах и 2) знающие о наличии туристов. Бедуины первого типа действительно, сразу начинают кормить, как правило рисом и чаем, и этой маловкусной еды у них навалом, но три дня объедаться этим было бы скучно. Второй тип бедуинов — для путешествующих бесполезен: они сами хотят получить блага от туристов, и дети, увидев иностранца ещё за десятки метров, бегут наперерез нам, с воплями: «дай денег!» на разных языках.

Одну ночь мы ночевали у местных жителей, они жили на развилке дорог и были, возможно, метеорологами или какими-нибудь сторожами. Они оказались весьма религиозными людьми. Обсуждая историю СССР и России, они делали круглые глаза и восклицали: «Горбачёв — ягуди! Ягуди!» Это означало: еврей. Узнав, что из нас двоих только один мусульманин, а другой нет, — они высказали надежду, что оба приедем в следующий раз мусульманами (иншалла).

Другую ночь провели мы в разрушенном доме в пустыне. В пустыне распаковали американский солдатский паёк. В одном наборе оказалось штук двадцать маленьких пакетов и пакетиков: перец, салфетка, хлеб, булка, размягчитель (!) хлеба и булки, хлебные палочки, сушёный растворимый сок, и он же очиститель-дезинфикатор воды (на один стакан), консерва, химический нагреватель консервы, соль, сахар, сгущеное молоко, всего по три грамма в пакетиках, ореховое масло, одноразовая ложка, зубочистка и жвачка после еды, увлажняющий обтиратель рук и лица. Всё снабжено подробными инструкциями по использованию. Также в комплекте оказалась бутылочка, которую надо выпить в случае попадания в плен или смертельного ранения, чтобы смерть была лёгкой и не мучительной. (Назначение бутылочки гипотетическое, инструкции на ней не было; мы пробовать её не стали.)

На юге Иордании, среди пустынь, находится посёлок Баир, единственный населённый пункт страны, куда (судя по карте) нет асфальтовой дороги. Пару часов мы с Ильёй тусовались на солнышке, надеясь, что какой-нибудь сумасшедший поедет по пустыне в этот самый Баир. Но туда не только дорог, но и машин нету, один лишь таксист, обитающий на этом горячем перекрёстке, казалось, вечно — предлагал нам извозные услуги по супер-цене. Так и не побывав в этом Баире, мы вернулись на основную дорогу и застопили очередного иракца.

Впоследствии узналось, что в Баире и не живёт никто.

Акаба. Приключения и заработки Книжника

Побывав в старинных крепостях, потом в гостях у разных бедуинов, пятого сентября мы с Ильёй оказались в уже известном мне городе Акаба. Портовый, курортный город, пляжи, отдыхающие (местные и иностранцы), пальмы, магазины (дорогие). И вот мы идём с Ильёй в рюкзаках по пальмовой набережной и видим, что навстречу нам идёт по той же улице Книжник, с рюкзаком и гитарой.

— Ну как? Наиграл на гитаре денег?

— Весьма успешно, — отвечал довольный Сергей, — позавчера в Аммане всего за пару часов заработал 17 динаров (25 долларов). Семь динаров накидали металлической мелочью, а один человек даже кинул 10 динаров ($13) одной бумажкой, посмотри!

И Книжник достал из кармана замусоленную купюру в 10 динаров, которая — о удивление! — оказалась фальшивой! Изготовлена на принтере, а измята для солидности. Книжник сразу расстроился:

— Эх, я-то думал, что уже накопил на египетскую визу! Ну ладно, Бог с ним, сегодня опять буду играть.

Мы решили посмотреть на это. Дествительно, нашли место где-то на торговой улице, и Книжник уселся распевать свой московский репертуар песен; для лучшего сбора денег была выставлена табличка на английском и арабском языках (её мы заблаговременно подготовили ещё на Горячих ключах). Местные жители толпились с интересом, некоторые кидали деньги, на этот раз фальшивых среди них не было. Но появился конкурент: парень с дудкой, который ходил по главной улице и продавал сахарную вату, приманивая к себе покупателей звуками дудки. Поскольку вокруг Книжника уже собралась толпа (потенциальных покупателей сахарной ваты), парень подошёл туда и стал свиристеть в дудку, рекламируя сахарную вату. Мы перешли в другое место, но там опять появился продавец ваты, и последующие двое суток в Акабе он нас как будто бы преследовал, появляясь со своими звуками там, где уже пристроился на заработки Книжник. Мы взяли у парня палочку сахарной ваты.

— Хадия? Подарок?

— Какая там хадия! 150 филсов (0.15 динара)! — заволновался продавец.

…Акаба, как всегда, была шумной и торговой; с утра на базаре продавались огромные рыбины, метра по два длиной (мы сперва думали, что это рекламные макеты); эквадорские бананы, привозимые морем, стоили пол-доллара килограмм и вытеснили из продажи мелкие иорданские бананчики. С 13 до 16 часов вся Акаба спит, ларьки и магазины закрыты; даже супермаркеты заперты, ни на улицах, ни на пляжах никого нет; интуристы запираются в своих кондиционированных отелях. Днём на градуснике +39ºC, несмотря на приятно-свежий ветер с моря. В 17 часов город вновь просыпается, вновь у людей в руках соки, воды и мороженое, книжные магазины тоже распахиваются, на базаре вновь появляются товары и продавцы. Правоверные спешат на послеполуденную молитву — мечети здесь полны народом, сотни людей, от подростков и детей до бородачей в длинных белых халатах. Кто в классической арабской одежде, кто, наоборот, одет по-европейски. Народ более активен в посещении мечети, чем жители Турции или Сирии. Впрочем, за углом тут же разврат: интуристов спаивают, продаётся в магазинах пиво и вино. Дорогие вредные удовольствия завлекают, даже Алигожин купил одну сигару за пол-динара и в наше отстутствие выкурил её.

В Акабе встретили двойника Книжника (каким он может быт через 30 лет). Волосатый старикан, с сумкой, из которой всё торчало во все стороны. Это оказался бродячий фотограф, он всех фотографирует, а на другой день разносит готовую продукцию (за плату). Двойник увидел Книжника, играющего на гитаре, и кинул ему монетку. Сам Книжник своего двойника не признаёт и говорит, что это нам только показалось. Но мы несколько раз его видели и подтверждаем, что сходство есть. Сфотографировали того. Также сняли самого Книжника под табличкой “Lost Weight Now — Ask Me How!” (Хочешь похудеть — спроси меня как!)

В каждую поездку Сергей выезжает весьма объёмным, но жаркие климаты способствуют его высыханию. За месяц, проведённый в Афганистане, он похудел с 100 до 80 кг. Потом, возвращаясь домой, он опять утолщается, так как ведёт пассивный образ жизни и играет в компьютерные игры. Товарищ Книжник! Компьютер — не игрушка, а орудие труда, для написания книг, например!

…За пару дней Книжник наиграл себе целую гору металлической мелочи. Седьмого сентября мы пошли в египетское посольство и, заплатив по 15 динаров, сделали египетскую визу (полугодовую многократную, на всякий случай).

Акабский порт

Как всегда, порт Акабы кипит активной жизнью. Чтоб не ехать через Израиль, именно здесь переправляются в Египет и европейские туристы, и местные, и арабские шейхи на своих лимузинах, и грузовики из Ирака, Бахрейна, Саудовской Аравии, Омана и других стран Залива. Роскошные машины из Кувейта, полные, в белых халатах арабы, те самые, которые не стопятся на трассах, — со своими жёнами и детьми. Очень дорогой джип из Катара. По-европейски одетые “простонародные” иракцы. Бритоволосые, но бородатые хаджисты, едущие домой, в Египет из паломничества в Саудовскую Аравию. В кузовах грузовиков лежат горы чемоданов. Автобусы Каир—Джидда, Каир—Эр-Рияд, из Египта в Саудию и обратно через Иорданию. Люди спят на асфальте, на лавках, на подстилках, на картонках, на чемоданах. Шейхи из Кувейта важно разговаривают по мобильникам, машины полны “дешёвого” для них сирийского, иорданского барахла. Виза Иордании бесплатна для всех жителей стран Залива, а также для японцев; для всех прочих, включая русских, она стоит 10 динаров.

Азан — призыв на молитву — из зала ожидания всех как метлой вымело — бегут в портовую мечеть на молитву, моют ноги даже в питьевых кранах повсюду, снаружи мечети толпа больше, чем внутри. Только несколько человек не пошли. Солнце закатилось, с каждой минутой темнеет. Пассажиры спешат завершить все свои бумажно-таможенные формальности. Курят в зале ожидания, прямо под кондиционерами. Над портом — ядовитый дым бензина и выхлопов, которые так презирает Нотка.

Книжник настраивает гитару. Женщины в чёрном, лишь с дырочками для глаз, обедают, просовывая пищу непонятно как, чуть ли не в глаза. Наконец подогнали судно — пошла погрузка: автобусы, грузовики с чемоданами, арабские шейхи, матери с тучей детей. В трюме от выхлопных газов не продохнуть, пассажиры — в каютах и на палубе. Пароход называется “Pella”.

Пятый раз в своей жизни я покинул Акабский порт! Без затруднений мы переправились в Египет.

В Египет

Международный паром Акаба—Нувейба пристал к египетскому берегу в середине ночи. Как и когда-то в прошлый раз, мы вышли на египетский берег, освещаемый фонарями, фарами таксистов и звёздами, и, игнорируя советы хелперов, отправились на трассу, где и заночевали прямо у дороги.

Египет не изменил большинство своих свойств. Здесь, как и прежде, запрещено путешествовать автостопом, ставить палатки, ходить в гости к местным жителям, передвигаться на местных и пригородных поездах (исключая три дорогих экспресса) и вообще свободно жить. На первом же полицейском посту нас задержали на несколько часов (всё беспокоясь о нашей безопасности), а когда наконец подсадили всех четверых в кузов какого-то грузовика — грузовику вышло сплошное мучение, ибо нас останавливали и задерживали на всех последующих постах. Мы избавили водителей от своих хлопотных персон уже после Суэцкого канала, в 100 километрах от Каира.

Было видно, что полицейские на каждом посту подготовились к затяжной войне. На посту ГАИ — башни с бойницами, перевозные на колёсиках бронежилеты с бронестеклом на месте лица, шипы для прокалывания шин неправильного транспорта, бочки заградительные, между которыми должен вилять каждый проезжающий водитель, сторожевые вышки из бетона, полицейские с рациями, с автоматами. Понятное дело, рядом Израиль, который чуть было не оттяпал у египтян весь Синай (кажется в 1967 году), нужно охраняться: вдруг опять “сионистская угроза”. Но ведь так повсюду, в каждом городе такие укрепления, и в Луксоре, и в Асьюте — там от Израиля тысяча километров, от кого защищаться-то?

Объясняют так: “Это для вашей безопасности”. Они нас держат на постах, пытаются высаживать из грузовиков, пихают в автобусы, чтобы спасти от террористов, взрывающих эти автобусы (раз в пять лет)! Для этой же безопасности нельзя ночевать в палатках, ходить в гости к местным жителям и даже ездить на местных поездах (об этом см. ниже). Турист — священная дойная корова египетской экономики, и должен ходить только туда, где с него можно получить деньги (крупные туристские центры, пирамиды, рестораны, статуи), должен жить в охраняемых гостиницах, а из города в город перевозить туристов можно только на спецавтобусах с вооружённых конвоем. Время от времени антиправительственные египтяне, намереваясь свергнуть президента и сменить режим, взрывают автобусы и гостиницы с туристами; люди начаинают бояться, реже ездят в страну, Египет недополучает денег и полицейские ещё больше трясутстя за каждого туриста: а вдруг его взорвут?..

Реально, мне кажется, полицейские озабочены не нашей безопасностью, а своей собственной: ведь если на “их участке” какого-нибудь туриста взорвут (или мы потеряемся от них, или просто будут жалобы, что кто-то якобы пропал), то все недоглядевшие потеряют свою работу и могут даже сесть в тюрьму: “эх, растяпы! Мешок с деньгами проворонили! На вашей территории!” Поэтому нам, как “мешкам с деньгами” (по египетскому мнению), непросто ехать автостопом.

В Каире

На другой день мы всё же въехали в столицу Египта. Каир всё тот же — бесконечный мегаполис, 18 миллионов жителей, крупнейший город на континенте. Узкие улочки и шумные проспекты, автобусы и таксисты, дорожные тромбы автомобилей, телег и пешеходов, шум автомобильных гудков, роскошные отели и рестораны и пролетарские забегаловки, призывные перепевы муэдзинов с минаретов многочисленных мечетей, телеги с фруктами, обувкой и тряпками, закусочные, предлагающие местные кушания “кошери” и “фуль”, нищие и попрощайки, запах выхлопных газов, пальмы и пирамиды, Нил и авторазвязки в три этажа, полицейские в будках и регулировщики на площадях, а ночью — миллионы огней и машинных фар. Каир во всём великолепии своём, без особых перемен.

Единственное изменение с прошлого раза — это финансовый обвал. Египетская валюта, фунт, упала относительно доллара, евро и рубля примерно в два раза со времени нашего прошлого визита (три года назад); однако фунтовые цены остались на прежнем уровне, и из-за этого весь Египет стал для нас чрезвычайно дёшев. Но дешёвые страны — самые соблазнительные, и денег там тратится куда больше, чем в странах дорогих: покупаешь такие вкусности и удовольствия, которые в дорогих странах можно получать только даром!

В Каире мы провели четыре дня, наслаждаясь всеми буржуйскими благами цивилизации. Поселились в гостинице рядом с площадью Тахрир — на седьмом этаже когда-то роскошного здания (полтора доллара в сутки на человека); ели бананы и торты, ходили по супермаркетам, фотографировали, покупали открытки и прочие сувениры. Илья Алигожин и Нотка полезли ночью на вершину пирамиды Хеопса и заночевали там, повторив приключение А.Казанцева (тот ночевал на верху пирамиды в 1999 году). Недалеко от пирамид обнаружился супермаркет (называется Метро-молл), принимающий даже кредитные карточки! Вот куда движется цивилизация.

Маршрутки в сторону пирамид зазывают пассажиров:

— Камадой, гиза дой, Гиза! Камадой, Гиза-дой, Гиза! — Едем в Гизу, в Гизу едем, скорей-скорей, Гиза!

…Путешественники мы? Или простые туристы?

Если идём смотреть пирамиды по билету — точно туристы. Без билета (через дырку в заборе) — тоже туристы, только странные. И только когда находим достопримечательность, к которой ещё не приставлены билетёры, где не продают открытки с её изображеием — тогда мы путешественники. Когда приезжаем в Каир и останавливаемся в гостинице — мы обычные туристы. В дешёвом отеле — туристы жадные. Если вписываемся у людей, в этом есть уже немного от путешествия. Но настоящее Большое Путешествие начинается только тогда, когда приезжаем в город, где нет гостиниц вообще. Где нет слов “Хеллоу, Мистер” и другой английской речи, где исчезнут билетёры и фундуки (гостиницы), да наконец и сами деньги… Осталось ли такое место на Земле?

Падение валюты облегчило трату денег, но затруднило зарабатывание их. Книжник отправился петь в каирском метро, но для уличного музыканта оно оказалось сложнее московского: в каждом проходе и переходе стоял полицейский и препятствовал всякой самовольной деятельности. Да и кидали египтяне бумажки по одному фунту (5 руб.) и менее, что в условиях обесценившегося фунта было не очень много.

В Каире мы повстречались с проживающей здесь девушкой по имени Гульнара.[8] Она родом из России, учится здесь в известнейшем исламском университете Аль-Азхар. Этот старейший в мире университет — ему более 1000 лет — обучает людей со всего мира, и каждый может при желании поступить туда. Сперва новичку предлагается освоить курс египетской средней школы (на арабском языке), на что уходит в среднем три года. Гульнара в настоящее время проходила программу 10-го египетского класса. Завершив базовое среднее образование, вы уже можете изучать разные исламские науки, и этот процесс может длиться бесконечно. В процессе обучения вы имеете вид на жительство в Египте, место в общаге, трёхразовое питание и даже небольшую стипендию ($12 в месяц). Всего в Аль-Азхаре более тысячи студентов из бывшего Союза, разного возраста — кому 18, кому 50 лет. Всего же студентов очень много, может быть тысяч тридцать.

В посольстве Египта в Москве ежегодно выделяют визы для желающих учиться в Египте, можно трёхмесячную учебную визу получить ещё в России. Потом продлевать её. Можно приехать по туристической визе и тоже поступить. Некоторые используют Аль-Азхар просто как египетскую прописку, ездят туда-сюда, занимаются бизнесом, хотя это и не одобряется.

Гульнара узнала о нашем приезде из Гостевой книги сайта АВП (www.avp.travel.ru) и предложила показать нам Каир. Мы с радостью согласились. Поздним вечером она привела нас на величайшую гору Мукаттам, с которой был виден весь город в миллионе огней. На другой день посетили мечеть Ибн Тулуна (это знаменитая мечеть, ей 1000 лет) и даже залезли на её минарет, толстый и огромный, как Вавилонская башня, высотой с 12-этажный дом. Минарет в это время был на ремонте, я полез снаружи по строительным лесам. «Книжник, ты тоже полезешь?» — спросила Нотка. «Что нам, кабанам!» — ответил Сергей, поднимаясь на непрочные мостки, но вдруг я услышал под собой грохот: Книжник сверзился (с малой высоты) и чуть не разбил свои очки. Тут же оказалось, что лезть по лесам нет необходимости: нашёлся обычный вход на лестницу. С минарета открывался вид на весь старый город, и мы с аппетитом фотографировали его.

Стены минарета были испещрены надписями разных туристов из разных эпох по-английски, по-русски и по-арабски — в основном за последние 100 лет, но были и более старые. Вся верхняя часть минарета была исписана тысячью человек, подобно тому как я видел уже, например, в иранском Персеполисе. Вообще выцарапывание автографов на памятниках старины — полезное для историков занятие, этим занимаются люди уже более 2000 лет. Историки и археологи, находя на египетских колоннах древнеримские автографы, таким образом изучают историю туризма; в древнем Новгороде тоже сохраняются надписи наших предков на стенах собора св. Софии. Однако, мы не стали поддерживать эту традицию и не оставили никаких надписей: пусть историки будущего обойдутся как-нибудь без нас.

Посетили зоопарк. Как и в прошлый раз, билет стоил очень дёшево (около 1 руб., т. е. 0.25 фунта). Но самое главное животное, слон, было ограждено отдельным забором; за право приблизиться к нему отдельный билетёр в форме и с бородой брал ещё пол-фунта. Экономные египтяне в большинстве смотрели на слона из-за забора. Слону и другим зверям пребывание в зоопарке явно не нравилось.

Пятничный день весьма важен для всех (почти всех) египтян. Пятничная проповедь доносится отовсюду. В метро, на улицах, из неприметных динамиков, по телевизору и по радио. В щелях улиц, не только перед мечетями, но и перед магазинами, лавками, на базаре скапливается огромное количество народу на пятничную проповедь и молитву, подстелив коврики, газеты, картонки. Наверное, половина мужского населения столицы — 4–5 миллионов человек! Вот удивительно, страна такая религиозная, и при этом такая ментовская! Интересно, связано ли это? Вот Пакистан тоже религиозный (и ещё более), но тамошним полицейским всё совершенно безразлично.

Позже Гульнара отвела нас на квартиру своего египетского друга, Мохамеда Шохди, местного писателя и поэта, лет 50-ти, живущего на пятом этаже одного из домов. Вся лестница дома задрипанная, как в коммунальных домах Питера. Последняя лестничная клетка — его, ухоженная, с цветами. Без крыши (дождей-то нет!), прямо над лестничной площадкой — небо. А внутри квартиры — картины, книги, большой медный бак, похожий на самовар, всякие предметы искусства. Из окон его, почти как с той горы или с минарета, опять открывался интересный вид на город на три стороны света. И чердак ещё был, тоже с окнами. Красота!

Интересно, что египтяне любят выбрасывать мусор из окон домов. А под окнами каждого высокого дома тут же есть крыша дома пониже, т. е. город многоуровневый, и на каждой крыше горы мусора. В некоторых местах его так много, что вся крыша им завалена. А на других крышах — курятники, мансарды, сушильня белья и сельхозпродукции; где-то козы и овцы живут на крыше, и утром звуки и голоса этих животных соперничают с азаном муэдзина. На иной крыше — сарай, на третьей — голубятня. На одной крыше прямо под нами лежат обломки холодильника. Телеантенны. Сушащиеся ковры. Район старых кирпичных 4-6-этажных домов разрезан огромным мостом автострады. Вдали — громады одиночных многоэтажных зданий, не составляющих микрорайонов, но просто торачащие там и тут, как грибы над серым морем кирпичной застройки. Из одного окна видно десять небоскрёбов. Над одним из них притаилась круглая тусклая луна, как бы прячущаяся от солнца, которое тоже болтается в какой-то другой части неба.

Белое-белое бельё вывешено прямо над свалкой. Внизу, на улицах, столы, где вечером пьют чай и курят кальян, а утром эти столы протирают, и они сохнут на утренних улицах. В других улицах-щелях пристроились кареты и пальмы. На заборе крупно написано по-арабски: «Машалла» — «На всё воля Божья». Над городом торчат шпили серых минаретов и две церкви, очень похожие на минареты, только с крестами. Крики хриплого мужика снизу:

— Арба! Арба! Арба!

Значит, кто-то что-то продаёт по четыре (арба) фунта.

Мохамед Шохди оказался очень интересным и добрым человеком, правда никаких языков, кроме арабского, он не знал. Всё же удалось как-то пообщаться насчёт книг. Я спросил, каким обычно тиражом в Египте печатаются книги, он сказал, что средний тираж 3.000 экземпляров. Шохди поинтересовался, почём я продаю книгу, например «Автостопом в Судан», я ответил. Он сказал, что дороговато, но если убрать твёрдую обложку и цветные фотографии, то цену можно уполовинить. Я согласился. Когда Шохди узнал, что я уже продал 75.000 книг «Практики вольных путешествий», он удивился, сказал что это очень неплохо.

Район, где жил Шохди, вечером превращался в огромный базар египетского сэконд-хэнда. Сотни продавцов выставляли на улицы города сотни тысяч всевозможных рубашек, курток, штанов, а в особенности — женских одежд. Все одежды были европейского стиля — никаких арабских халатов или афганских чадр здесь не было. Но всё «европейское» было весьма дёшево. Чем дальше, тем хуже: вот висят на крючках, а вот уже и лежат на земле внавалку целые горы тряпья, и продавцы повторяют громко:

— Тлята нус! Тлята нус! Тлята нус! — это значит 3.5 фунта, или 18 рублей, за каждую вещь.

— Вахеда-нус! Вахеда-нус! — по полтора фунта, 7 рублей за вещь. Книжник не удержался и купил себе рубашку. Мы остальные тоже прикупили по одёжке, не пропадать же добру. Илья взял штаны. Жаль, что всё добро только европейского стиля.

Каир летом оживает лишь с заходом солнца. В воздухе витает дневной пар. Сотни голых лампочек освещают тысячу куч тряпья, между которыми бродят тысячи покупателей и продавцов — и это на километр тянется, не меньше. В чайханах сидят египтяне, покуривают кальяны, пьют чай, смотрят телевизор. В других закусочных едят кошери — смесь риса, макарон, чечевицы и гороха, политую соусом. Машины, проезжая по дороге, бибикают и светят фарами. Шум, гомон, голоса, народ повсюду. Продавцы фруктов ездят туда-сюда с тележками фруктов. И опять –

— Тлята-нус! Тлята-нус! Тлята-нус!

Египетская железная дорога

Посмотрев Каир, мы разделились следующим образом. Книжник остался на вписке у Мохамеда Шохди, ещё немного поиграл на гитаре, и направился домой, в Россию (решил дальше не продолжать путешествие). Чтобы сэкономить двадцать долларов на сирийской визе, он объехал Сирию через Ирак. Путь его был: Каир — Акаба — Амман — Багдад — Иракский Курдистан — Турецкий Курдистан — Нахичевань — Азербайджан — Москва. Книжник остался доволен и путешествием вообще, и Ираком в частности. Правда в Багдаде у него украли фотоаппарат неизвестные багдадские воры.

Нотка поехала в Александрию, желая догнать нас с Ильёй на юге Египта, в Асуане.

Мы с Ильёй решили поехать в какой-нибудь не известный никому египетский городок, не обозначенный на картах туристских достопримечательностей. Таким городком мы выбрали некий Абу Тиг. Добираться решили по железной дороге.

Четвёртый раз оказавшись в Египте, я наконец познал методы проезда на многочисленных египетских поездах. Для иностранца это непросто. Ведь стоит вам только появиться на каком-либо вокзале, и обратиться например в справочную — вас тут же отведут в справочную для иностранцев, где объяснят, что поездов имеется только три (два ночных и один дневной), все три идут из Каира через Луксор в Асуан, и, выведав, какой поезд вам нужен, тут же помогут купить билет. Билет можно купить только до Луксора или до Асуана, других остановок как бы не существует (в расписании для иностранцев они не указаны). Да и незачем иностранцу знать о каких-то других остановках: ему надо ехать туда, где с него аккуратно и быстро сдоят максимальное количество денег! Где к этому приспособлены все условия! Где его будут круглосуточно незримо наблюдать и охранять!

В прошлый раз я так и поехал до Асуана и чуть не умер от холода: VIP-поезда содержат сверхмощные кондиционеры, считающиеся признаком шика, и проезжающие внутри богачи быстро превращаются в мороженое мясо, как в вагоне-холодильнике.

Однако, помимо трёх холодильных поездов, существуют и десятки других. Они идут чуть медленее экспрессов, останавливаются на каждой станции; там открыты окна, там нет кондиционеров, там светит солнце и передвигается простой египетский люд. Народная цена: 1000 километров на таком поезде стоят примерно два доллара.

Но наличие «народных поездов» все сотрудники вокзалов тщательно скрывают! Стоит иностранцу задержаться у расписания поездов (на арабском языке) — как милиционер «спасёт» вас: со словами «This is Arabic» отведёт вас к иному, сокращённому расписанию, где по-английски указаны всё те же три поезда. Если вы, выведав время отправления и номер обычного поезда, сунетесь в кассу, — вас сразу сдадут в милицию! Скажут, что вы ошиблись, и опять постараются впихнуть в дорогой поезд!

«Ноу, мистер, ноу! Поезд 160 — ноу, мистер!» — испуганно… — «Ноу, мистер, ноу… «Шурта» (полиция), на помощь! Иностранец хочет уехать на 160-м! Полиция! Помогите!! Ради Аллаха, сделайте что-нибудь!! А-а-а-а-а!!!»

Кстати, кроме дальних «бич»-поездов, есть и пригородные, типа «собаки», останавливающиеся на каждом почти что километре. Можно доехать от Каира до Асуана «на собаках» — конечно, если полицейские не отловят. Семь пересадок. Быстрее, конечно, на дальнем поезде.

Наконец мы разработали метод проезда на обыкновенных египетских поездах. Для этого нужно:

1) Заранее купить или переписать расписание поездов. (Расписание не продают иностранцу! Это секретная книжка! Скажите, что вы коллекционер и вам расписание нужно как сувенир.) Заранее узнайте номер и время отправления нужного вам поезда: номер должен быть побольше, а остановки — почаще. В расписании над номером поезда НЕ должен быть нарисован вентилятор (поезда с «вентиляторами» — вчетверо дороже).

2) Придя на станцию — это должна быть не тупиковая, а проходная станция — осесть на платформу весьма незадолго до отправления нужного поезда. Чем быстрее подойдёт ваш поезд, тем меньше шансов на то, что вас успеют обнаружить менты. Билет в кассе покупать не следует — настучат! Лучше вообще следить за появлением поезда из переулка, якобы пия чай.

3) Если полиция вас всё-таки нашла на платформе и пытается развести вас вопросами: «Мистер! Куда вы едете?» — признаваться нельзя! Отвечайте: «куда я еду, я пока не знаю», «я только выбираю направление», «я просто фанат железных дорог и люблю смотреть на поезда», и прочее. Как только вы сознаетесь, в каком направлении едете, вас отведут в кассу для иностранцев!

4) Когда же поезд в нужную сторону, наконец, подойдёт, быстро ныряйте в дверь любого вагона! Поезд тронулся — вы спасены!

Внутри поезда вас может настичь билетёр и обилетить за местную цену. Смело соглашайтесь. Если цена оказывается выше ожидаемой, отвечайте, что ошиблись поездом, ничего не платите и выходите на любой станции. Там продолжайте ожидание правильного поезда. Но куда едете — на платформе не сознавайтесь!

Мы с Ильёй добрались на метро до платформы Гиза, и когда подошёл нужный нам поезд, побежали к нему. Проскочили через стража порядка, который охранял поезд от кого-то, наверное от нас, и воскликнул: “ноу-ноу-ноу!” Мы отвечали на бегу: “йес-йес-йес”, ныряя в вагон, занимая в нём стоячие места — сидячие все давно заняты — и поезд тронулся.

Билетёр выбил нам билет до городка Абу Тиг. В поезде, как всегда, куча народу, продавцы всякие, несут чай в огромных чайниках по 30 литров над головой, а также вещи, бокалы, ручки шариковые по пол-фунта, хлеб + огурцы + помидоры = типа бутерброд (грязнючие бутеры пакистанского образца), книжки, еду, неразбивающиеся стаканы за 6 фунтов, финики, пончики. Вода водопроводная по полфунта за стакан. Святая литература с каким-то бородачом на обложке. Продавец чая, парень лет 14-ти, испуганно сбежал, когда я его сфотографировал, доверив чайник своему старшему товарищу. Пришёл мент, спросил: что это вы фотографируете? Подивился и ушёл. Потом вернулся и перевёл нас на особые места, с табличкой: “Места для полицейских”, чтобы мы были под надзором. Интересно, что и к товарнякам прицеплен вагон с полицией. Она тут повсюду!

Продавцы редеют от Каира. Через 200 километров их стало мало. Илья решил тоже поторговать и стал продавать книгу “Автостоп в Африке” (на русском языке, за 3 фунта). Никто не купил, но к нам опять пристал полисмен и долго выяснял, что это и зачем мы хотим продать. Я записал в дневник об этом случае. Мент встрепенулся: “Какую информацию ты записываешь?”

Египетские поезда, даже дешёвые, развивают большую скорость, и 500 километров проехали примерно за 6 часов.

Приключения в городе Абу Тиг

Мы вышли из поезда в заштатном египетском городке, о котором не знают цивильные туристы, проносящиеся мимо на скоростных поездах-холодильниках. Абу-Тиг — обыкновенный городок, никаких тебе сфинксов, глянцевых отелей, пирамид, фараоновских мумий и статуй, билетёров и сувениров. Обыкновенные повозки и телеги, узкие улочки, протяжные переклички муэдзинов, дешёвые бананы и фрукты, грязные мостовые и плотно стоящие домишки, в центре города (в три-пять этажей). По всем признакам, этот город не предназначен для посещения туристов — не зря же полицейские на вокзалах так оберегают иностранца от попадания “не туда”!

Нас тут же заметили. Через три минуты после покидания вокзала, покупая бананы с повозки, мы заметили сосредоточенные взгляды “обычных” египтян и переговоры по рации людей в штатском.

— Они здесь! На такой-то улице! Вызывайте подкрепление!

Вместо того, чтобы ждать, когда нас заберут в полицию (под каким-нибудь благовидным предлогом), мы решили поиграть с полицией в кошки-мышки. Быстро пошли по улицам, сворачивая то вправо, то влево. Несколько человек, уже не пряча рации, спешили за нами.

— Они уходят! Хватайте их скорее!

И начали нас хватать. Мы притворились идиотами: сделали вид, что не знаем ментовской сущности египетского народа.

— Robbers! Robbers! Грабители! Спасите!

И мы припустили бегом. Толпа за нами — «органы» в штатском, пытаются нас ухватить, люди-зрители, любопытные, стукачи-добровольцы, такая толпа несётся по узким улочкам, прижимая к стенкам менее любопытных египтян.

— Грабители! Грабители!

Менты в глупом положении; один схватил меня (но не применять же оружие против иностранцев! Ведь задача полиции — спасти иностранца, вероятно, по ошибке вышедшего из поезда…) — схватил, я грозно закричал:

— Ху а ю??!! — Кто вы?

Так как, разумеется, человек с рацией не предъявил никакого документа, я продолжил “считать его грабителем”. Вырвался, и мы с Ильёй с криками “помогите, грабят!” убежали за очередной поворот. О счастье, дорога! Какой-то грузовичок приостановился, мы запрыгнули в кузов и удрали от погони.

Но не тут-то было! Весь город встал на уши, но мы об этом не знали. Сеть агентов имеется в каждом египетском поселении. Мы выехали на окраину города и даже вписались в дом какого-то крестьянина — тот пустил нас в свой дом, но лишь для виду, и (опасаясь, что мы исчезнем) немедленно настучал. Пока мы устраивались спать в его доме (в палатке, во избежание комаров) — у дверей деревенского дома густел шум людской.

Наконец, двери распахнулись — включили свет — и в комнату ворвались менты. Мы мирно лежали в палатке, пришлось вылезать. Вслед за ментами в комнату проник местный староста, другие стукачи и деятели самослежки. Хозяин дома, подлизываясь, уже купил ящик бутылочек “кока-колы” и с лизоблюдской улыбкой угощал “дорогих гостей”, и нас в том числе.

— Собирайтесь! Поехали в полицию!

И началось, что началось… Пол-ночи проторчали в полиции. Да как да почему вы оказались в городе Абу Тиг? — Так потому: приехали на поезде, мы же туристы, вот и ездим в разные города. — Кто вам сказал, кто посоветовал ехать в этот город? — А что, запрещено? — Нет, очень опасно: ведь в этом городе нет гостиниц, нет ресторанов, как же вы будете ночевать, это всё для вашей безопасности! (Гостиницы в любом египетском городе наверняка есть, но здесь они, наверное, с клопами, не соответствуют стандарту, показывать иностранцу их нельзя.) Почему вы убегали от полиции в городе? — Мы думали, это грабители. Полицейский должен иметь форму и предъявить документы, а эти хватали нас за руки и рюкзаки, и документов у них не было, вот мы и решили убежать от грабителей. — Почему вы оказались в доме крестьянина? — Вы же сами говорите, что гостиниц в городе нет, вот мы и решили заночевать у крестьянина в гостях, и он нас впустил. Отдайте наши паспорта! — Сейчас сейчас, одну минуточку, мы сейчас перепишем и сообщим начальнику… Одну минуточку… — Отпустите нас, мы уже не хотим смотреть ваш город Абу Тиг, мы хотим его покинуть. — Сейчас, сейчас… Ходить по улицам очень опасно… Сейчас приедет вооружённая охрана, и вас доставят куда вам нужно… Сейчас, сейчас…

Несколько часов длилось наше сидение, и я стал наглеть, чтобы скорее надоесть: потребовал чай (менты сходили на улицу и экспроприировали два стакана чая в чайхане напротив); отобрал бутылку “Пепси-колы” у ребёнка, сына начальника; снял чалму со старого, уважаемого человека, стукача, который пришёл давать показания на нас (голова старца оказалась под чалмой совершенно лысой, и это вызвало хохот всех присутствующих, а сам опозоренный старец возопил громко); пытался стянуть халат с другого деятеля-общественника; когда же в кабинет главмента официант лизоблюдно пронёс поднос с бутылкой пива, я громко заорал: “Харам! Харам!” (Запретное!) Официант от страха оступился, я схватил его за руку, бутылка упала и разбилась, и лишь тогда я прочёл на этикетке надпись “Безалкогольное”. Тут же прибежали уборщики затирать позор, менту принесли новую бутылку. Потом я потребовал ещё чая, потом ещё, в итоге мы выпили с Ильёй 12 стаканов — полицейские носили их с всё возрастающим недовольством. Мы надеялись, что уже скоро надоедим и нас отпустят; но вышло хуже: нас решили отвезти в областной центр, в Асьют; вооружённый конвой довёз нас до поста ГАИ, где нас принял другой конвой, ничего не смыслящий и не знающий, в чём суть нашего дела. Начальник поста ГАИ был толстым, и я ткнул его пальцем в пузо:

— Хубз, хубз! — лепёшек объелся!

Другие гаишники все засмеялись: все знали, что начальник толстый, но никто не решался на то, чтобы изречь истину… Потом ещё несколько конвоев, дурные переговоры по рации, наконец уже во второй половине ночи нас доставили в Асьют, передали на вокзал… Только там от нас отцепились: они сдали нас сотрудникам вокзала, а те были невнимательны, и мы, не купив билет, ускакали первым поездом на юг. Поезд оказался дорогим и цивильным, платить мы не стали, а вышли (было уже утро) на какой-то станции и нырнули в нормальный “бичевоз” до Асуана. В том поезде хоть и были свои полицейские, но они уже не стали нам сильно мешать: только пересадили на свои “Места для ментов” и охраняли нас по пути. О приключения! Как иностранцы в СССР!

Наверное, так же было бы у нас, если иностранцы “случайно” оказались бы не на Красной или Дворцовой площади, а в каком-нибудь не-туристском Коврове. “Золотое кольцо России”, туристские проспекты на английском языке, гостиницы и туры всегда существовали в нашей стране (по крайней мере, с 1960-х годов; были ли туристы в 1930-х, я не знаю). Возможно, за рубежом СССР тоже представлялся туристским раем а-ля-Египет: золотые купола, лавры, монастыри (недействующие), мечети Самарканда (пустые), голубые купола, медресе Средней Азии (недействующие), речные круизы по Волге (аналог Нила), Эрмитаж и московские музеи… И буклеты в посольствах СССР за рубежом: “USSR — tourists’ paradise”… туристический рай…

А в провинции? Белый иностранец ещё может быть не сразу замечен. А вот выйдет негр в какой-нибудь Окуловке — мистер! Вы наверное ошиблись! Ленинград вон там! А если город с “секретами”, то в милицию наверняка сдали бы и отправили в ближайший открытый город, пока самих местных не заподозрили в порочащих советского человека связях.

Асуан. Погром на базаре

Наконец приехали в Асуан. Илья был очень удивлён свойствами страны и её “органов”; я же не удивился: четвёртый раз в Египте, так было всегда. Любой иностранец в этой “райской” стране свободен и счастлив лишь покуда действует в рамках неписанных туристских правил: живёт в гостиницах, ездит на специальных автобусах и поездах, посещает достопримечательности и города, указанные в путеводителе. Шаг влево или вправо, и тебя — всегда под благовидным предлогом, но неумолимо — возвращают на избитую, рекомендованную для иностранцев, тропу. Стукачи и менты повсюду помогают вам не сбиться с пути…

В Асуане решили ночевать в гостинице — я помню, как в 1999 году мы с В.Шарлаевым пять часов искали ночлег в Асуане — и его нашли, да, но как трудно найти человека, который согласится тебя принять, прикрыть от всевидящего взора, не боясь того, что и его за незаконные связи с иностранцами сцапает египетское ГБ! Итак, поселились в гостинице.

Вечером вышли на базар, чтобы затариться едой на завтрашний паром до Судана. Главная асуанская улица — торговая улица, и вечером, как спадает жара, чего там только нет! Одежды, халаты, тюбетейки, египетские папирусы, открытки, искусственные жуки-скарабеи, тупые ножи и шпаги, фотоплёнки, макеты статуй и пирамид, сувениры на любой кошелёк и конечно же еда. Асуан — туристский город, и цены бешеные на всё. Но они тут же снижаются в процессе торговли.

— Мистер, купи эту тюбетейку! Она вам очень идёт! Всего 25 фунтов! 15! 10! Последняя цена 5 фунтов! — гоняясь за покупателем, кричит продавец.

Тут нам попался продавец бананов, добивающий последние 10–15 вечерних кг по бросовой цене — по 1 фунту за килогорамм. Ценник — здоровая картонка 20х30 см — был приколот к бананам.

— Нам 3 кг, “тлята килу”, — он навешал, но сдачи с пяти фунтов давать не стал: говорит, мол, дайте ещё 1 фунт! Бананы по 2 фунта за кило, мол. Но я-то умею читать по-арабски и вижу, что бананы стоят 1 фунт (5 рублей) за килограмм!

— А ну гони два фунта!!! — я решил испугать обманщика, заорал на него и сделал страшное лицо. — Гони два фунта, вредитель!!!

Вокруг столпились египтяне. Один, специалист по обману иностранцев, ради этого специально выучивший английский язык, стал защищать жулика, говоря что, мол … В общем давайте ещё фунт.

— Бананы стоят 1 фунт за килограмм, — показываю ценник.

— Не верь глазам своим, два!

Я решил стоять до конца, сделал ещё более страшное лицо и одним махом запрыгнул к продавцу на прилавок.

— Сейчас же гони два фунта, а не то… — спелые бананы, один за другим, превращались в неаппетитного вида кашу, под воздействием моих тяжёлых ботинок от московского магазина “Спецодежда”. Продавец и вся улица с ужасом смотрела на это превращение бананов. Я взял в руки самую тяжёлую гирю от весов.

— Аттани!!! Итни гиней!!! — орал я во весь голос, в то время как продавец уже бежал куда-то — о ужас! В кармане у него не нашлось двух фунтов! Сейчас все бананы погибнут! (Я сделал вид, что сейчас брошу гирей в голову убегающего продавца.) Весь базар, вся торговая улица замерла и замолчала в ужасе (“хорошо что не со мной…” — думал каждый продавец), над базаром повисла тишина, и только мой голос справедливости раздавался… Уже тянут мне два фунта. Спасибо. Бананы очень хорошие.

И мы пошли с Ильёй (тот с интересом наблюдал мой спектакль) в гостиницу. Бананы и впрямь оказались хороши. Может ещё что купить? Часа через два — уже стемнело — мы вновь шли по базарной улице. Бананщик-обманщик всё ещё стоял в прежнем месте. Но ценника не было! Клочки разорванного ценника валялись рядом. Я “не заметив” прошёл гордо мимо и стал покупать два кило яблок у соседа.

Продавцы, все быв свидетелями зрелища, все узнали меня.

— Это он! Это он! — испуганно перешёптываясь, указывали на меня и на бананщика.

— Почём яблоки? Кам фулюс?

— Тлята гиней, три фунта, — с внутренней дрожью в голосе.

Ну ладно, я знаю, у вас просто не сезон яблок. Не стал возмущаться. Взяв пакет, вдруг заметил, что некоторые яблоки попались нехорошие — мятые, битые.

— Эти яблоки заменить, они нехорошие!

— Да, да, конечно, нехорошие, — испуганно залепетали продавцы, мол темно, плохо видно, случайно попались, — и заменили мятые яблоки на самые лучшие.

А бананщик так и не продал свои плоды, и они, наверное, к утру протухли. В жарком климате Асуана (+40ºС) продавать бананы нужно быстро! И не жадничать!

* * *

Может быть, и не стоило устраивать шум на базаре, но уж очень достали египетские нравы. Ладно, мы добирались в Асуан по железной дороге, помня, как запарно ехать автостопом по долине Нила, когда тебя выставляют из машины на каждом посту. Ладно, мы уже не пытались устроиться на ночлег у местных жителей в Асуане, чем весьма долго занимались в первый мой приезд. Тогда Асуан получил почётный титул Самый Невписочный Город Мира: пять часов понадобилось нам с В.Шарлаевым, чтобы обрести тут ночлег. Теперь я и это понял, и мы поселились в гостиницу, зная: да, здесь иностранец платит за всё. Но платить двойную цену, когда на ценнике ясно написана одинарная — к этому я был ещё не готов! Может быть, в следующий раз я совсем расслаблюсь и буду вместо фунта платить два или три, — но сейчас меня это не устроило. И вот продавец стал жертвой своего неудачного обмана.

Наутро в Асуан приехала Нотка. Мы на электричке отправились в порт, откуда сегодня отправлялся мой любимый, уже почти легендарный, еженедельный пароход на Судан.

Пароход

Я уже бывал в Судане дважды, в 1999 и в 2000 году. В первый раз приехав в страну, мы попали в заповедник прошлого, в залив, где нет времени, нет перемен, где люди живут в простоте, доброте и вере, как и три тысячи лет назад, в край, где не было пластиковых бутылок, кредитных карточек, интернета и мобильных телефонов.

Но от посла РФ мы узнали, что сейчас ведутся разработки нефтяных месторождений на юге страны, и иншалла, если даст Бог, суданцам удастся запустить на экспорт свой единственный, построенный китайцами, трубопровод. Это было в апреле 1999 г. Подробности нашего первого путешествия в Судан описаны в моих книгах «Это ты, Африка» и «Автостопом в Судан» — прочтите об этом.

Во второй приезд в Африку я обнаружил здесь несколько новых асфальтовых дорог, Интернет-кафе и мобильные телефоны в столице. Но, как и прежде, страна оставалась заповедником прошлого, и мы, автостопщики, подпрыгивая на ухабах пустыни в кузове грузовика или прорываясь через болота грязи на тракторах, видели, что цивилизация ещё не скоро достигнет этих мест. Подробности, опять же, читайте в книге «200 дней на юг, или незаконченная кругосветка».

Прошло ещё три года, трубопровод наконец заработал, и деньги потекли в страну. И что же? Изменения не заставили себя искать. Ещё в Египте, погружаясь на еженедельный пароход, который должен был нас доставить в портовую Вади-Халфу, мы удивились, как много товаров закупили суданцы в Египте. Весь пароход был завален, и не только ящиками с помидорами и виноградом, не только бидонами для фуля и египетским тряпьём, но и предметами роскоши: шикарными креслами, спутниковыми тарелками, ящиками с неизвестно какими дорогими вещами.

Мы втроём были не единственными иностранцами на пароходе. Кроме нас, в Судан ехали следующие граждане:

1) Ливийский 45-летний бизнесмен со своим сыном (17 лет), желающий договориться в Хартуме о поставках нового оборудования для ощипывания кур. “В странах типа Судана, где идёт или окончилась война, — сказал он, — лучшие возможности для бизнеса. В этом году я инвестирую в постройку завода в Судане $1 млн., а через год получу $2 млн. Если упустить момент, приедут американцы, европейцы с большими деньгами, и возможностей для мелкого бизнеса не будет!” Ливиец отлично говорил по-английски, бывал в разных африканских и азиатских странах, рекламировал Ливию и звал к себе в гости. В паспорте у бизнесмена были штампы множества стран мира.

2) Два австралийца и два австрийца (2 мужчины и 2 женщины), из породы «бэкпэкеров», рюкзачных туристов. Все они были в Африке в первый раз, и все они мечтали пересечь континент с севера на юг. Я заделался хелпером, поскольку уже два раза был в стране. «Чтобы почувствовать настоящую Африку, не надо ехать на поезде, — советовал я. Езжайте на грузовиках до Хартума! Поезд это неинтересно, вы ничего не увидите, только грязь, богатство и нищету столицы. Езжайте по дороге! И ещё — не регистрируйтесь, это лишняя трата времени и денег».

3) Два японца. Говорить с ними по-английски было трудно, у них был странный акцент. Интересно, что у одного из японцев был такой же точно рюкзак «Love Alpine», что и у меня. Собирались проехать через всю Африку.

На суданском пароходе важно занять удачное место, на верхней палубе. Внутри, в кондиционированном трюме, тесно и душно, плюс ещё и холодно от кондиционеров, и сыро. Наверху очень хорошо. Но нужно селиться ближе к краю парохода, ибо вся центральная часть палубы днём, вечером и утром становится местом коллективного намаза, и многие правоверные обитатели парохода выходят на молитву в это время. Только капитан в это время не совершает намаз. Кстати, по-моему, тот же капитан стоял за штурвалом парохода, что и несколько лет назад — помнится, он отбирал у нас примус в 1999 году, крича, что сейчас вернёмся в Египет и он сдаст нас ментам… В этот раз примуса у нас не было, и никто к нам не придирался. А вот достать кипяток на судне этом — достаточно сложная задача.

Вади-Халфа изменилась

…Утро. На пароходе. Горы справа и слева. Мы плывём по водам водохранилища.

И вот впереди — приближаемся, о, вот она! Вади-Халфа!

Вади Халфа — она изменилась! Исчезли ржавые баржи, когда-то представявшие собою причал Международного Вади-Халфовского порта. Исчезла деревянная лодка-долблёнка и лодочник с вёслами из обрубков пальмовых досок. Вместо этого — бетонная пристань, уходящая прямо в воду, новое бетонное здание таможни. Вместо ослов и телег — грузовики и легковые машины выехали встречать пароход. В порту целых три моторных лодки, а на мол провели фонари!

Поразительно, но в здании таможни работали вентиляторы. Стало быть, было подведено электричество. В ларьке продавали двухлитровую бутылочную пепси-колу. И даже менялы — валютные менялы! О чудо из чудес! Завелись в прохладном здании таможни, сразу двое! Раньше они просто не выживали под палящим суданским солнцем. Таможенных чиновников сделалось в три раза больше, чем было; получив удобные стулья, они с удовольствием демонстрировали свою важность, и процедура досмотра и выхода в город стала в два раза длиннее, чем была раньше.

До порта дотянули (продлили) ж.д. ветку, и сотни мешков с цементом громоздились рядом, предвещая новое масштабное строительство. Да и в самом городе мы обнаружили изменения: началось крупное строительство, отгрохали первый трёхэтажный дом, лавки на базаре из глиняных стали цементными, выездной пост ГАИ сделали капитальным, а к нему пристроили маленькую мечеть.

В центре посёлка на базаре мы уселись на обед — суданки в разноцветных платьях, как обычно, предложили нам чай; мы попросили каркаде (суданский красный чай) — и, о удивление, они заварили каркадэ из бумажных одноразовых пакетиков! Куда движется мир!

Но гостеприимство суданцев пока сохранилось на прежнем уровне. Уже в Вади-Халфе нас начали зазывать в гости и угощать. Пока мы ждали на выездном посту ГАИ, никто не спросил у нас регистрацию, вместо этого нас накормили фулем. На рассвете мы застопили джип. Он ехал в Донголу, но мы вышли в первой деревне — в Акаше, где уже бывал я когда-то. Всё там осталось по-прежнему, и вся дорога до Акаши — 113 километров по пустыне — всё такая же: трясучие колеи в песке.

Акаша — первая деревня. Суданец-политолог

Про Судан я уже достаточно писал в предыдущих книгах. «Лорри»-грузовики, подпрыгивающие на пустынных дорогах, деревни из необожжённой глины, города без электричества, ослики и повозки, пальмы вдоль Нила и необычайно гостеприимный народ, готовый позвать в гости, на ужин и на ночлег любого путника, лишь на минуту зазевавшегося у ворот чьего-нибудь дома. Казалось, суданские деревушки неподвластны времени, и ничего никогда не может здесь измениться — как прошли тысячелетия, так и будет. Всегда.

Акаша — маленькая деревушка в пустыне, и единственное изменение с прошлого раза было то, что на трассе появилась красивая табличка по-арабски: «Деревня Акаша». В остальном всё по-прежнему. Разноцветные женщины набирали мутную воду из Нила и везли её на ослах в свои глиняные дома; накопляя в глиняных кувшинах; машин и электричества не было нигде. Мы не знали, что деревня доживает последние месяцы Тысячелетий Без Телевизора.

В том же месте, что и в прошлые разы, мы лежали под соломенным навесом, ожидали несуществующих машин, пили чёрно-бурую воду и общались с местными жителями — учитель сельской школы легко узнал меня, потому что — по суданскому исчислению — я был здесь только вчера.

Неподалёку от дороги суданцы строили новый дом. Весь процесс происходил прямо при нас. На осле привозили нильскую воду в пластмассовой канистре, и выливали на землю. Двое строителей, высокие чёрные люди в белых халатах, тяпками ковыряли землю и нагружали ею носилки. Затем несли их к дому, где третий человек лепил из глинистой земли сей дом, слоями, каждый слой 20 см. высотой. Пока клеился верхний слой дома, просыхал на солнце предыдущий. За то время, что мы ждали машину, высота дома увеличилась на эти самые двадцать сантиметров — вероятно, через несколько дней дом будет готов. Останется прорезать окна (дверной проём уже имеется), на крышу положить три-четыре пальмовых доски или ствола и перекрыть крышу соломой. Дождей здесь не бывает никогда за столетие, и даже облака тут — редкость.

Поскольку осадков здесь нет, поведаю, откуда же берётся вода для орошения. Каждый год, во время разлива Нила, его уровень значительно поднимается. Жители имеют большую запруду, куда затекает вода при разливе. Получается что-то типа залива или пруда, отделённого от остального Нила грязевой перемычкой. Вообще вокруг Нила всё грязь. Мы ходили по Акаше, и я чуть не утонул в грязи. Это тот самый плодородный ил, который так полезен для огорода и оказался так вреден для меня! Я попал в грязь и мог передвигаться лишь по пояс в ней, с большой доской, на которую перекладывал вес тела; пока какие-то суданцы не указали мне тропинку. После этого я сделался сверх-грязен и мылся как раз в этом оросительном пруду, который имеет метров 50 в длину. Из пруда вытекает ручеёк, который проходит вдоль всей деревни и орошает поля. Видимо, мощного ежегодного разлива Нила хватает, чтобы наполнить пруд, из которого поливаются финиковые пальмы целый год.

Большинство жителей Акаши были в длинных белых халатах. Но когда сгустился вечер, к нам притусовался некий англоговорящий мужик в тёмном одеянии — это был житель Джубы, из мятежной южной провинции. (Жители пустынного севера, живущие в жарком климате, ходят в белых халатах, а вот жители тропического влажного юга в тёмной одежде, их и в столице можно узнать: северяне в белом арабском, южане в тёмном европейском.) Человек с Юга оказался большим знатоком политики.

Сей знаток расказал, что под большим давлением Америки Юг и Север Судана готовы заключить мир после 30-летней вялотекущей гражданской войны. Обещали произвести выборы, отдать юг под самоуправление, а потом, через шесть лет провести референдум вплоть до отделения Юга. Также мужик сказал, что от Хартума ходит в среднем две баржи в неделю, или в месяц, на юг по Нилу; одна баржа — гуманитарная ооновская, вторая — гражданская. Можно на них плыть платно, можно и бесплатно. Если иностранец правильно объяснит свою миссию, то можно уплыть и даром. Плывут они то ли до города Малакаль, то ли до самой Джубы. Попасть по дороге в Уганду и в Кению из Джубы весьма трудно из-за бездорожья. Только по окончании сезона дождей. А в столицу из Джубы по дорогам вовсе не проехать ни в какой сезон. То же касается и города Вау. Зато из Хартума в Джубу и Вау летают самолёты, стоят 45.000 гиней (20 долларов).

В Джубе дожди каждый день, может идти дождь непрерывно с 20.00 до 12.00, но как только дождь перестанет, сразу через пять минут уже сухая земля, и вся вода стекает в ручьи. Много очень дешёвых фруктов, но никто их не покупает, ибо можно и так рвать, они сами растут. Манго собирают дважды в год. А вообще на 500 гиней (мелкая бумажка) можно купить столько фруктов, что не съесть. Правда, у местных жителей нет денег, и заработков нет. А для тех, кто приезжает, всё очень дёшево! — Нотка, услышав сии рассказы, восхотела проникнуть в Южный Судан.

«…А если вы три года не были в Хартуме, — сказал мужик, — то не узнаете его: это стал совсем другой город!» С Эфиопией, по словам мужика, отношения хорошие. С Эритреей плохие, так как они поддержали когда-то повстанцев Юга Судана. С Чадом нормальные отношения и всего за полтора суток можно доехать от Хартума до Эль-Фашейра (близ чадской границы). Мы бы хотели туда поехать, но мужик нас предупредил, что и там имеются повстанцы.

Повстанцы Западного Судана завелись в провинции Дарфур, они себя называют Народной партией освобождения. Но правительство называет их просто разбойниками. Истинную сущность западных повстанцев никто не знает, и лидера у них нет (или он был неизвестен нашему собеседнику). Некоторые считают, что это люди Гаранга, вождя повстанцев Юга. А сам Гаранг сейчас находится вне Судана.

(Комментарий 2007 г. Джон Гаранг — местный аналог нашего Масхадова. В течение 25 лет он вёл террористическо-повстанческую деятельность, направленную на отделение христианских провинций Суданского Юга от мусульманского севера. Гражданская война, то затихая, то разгораясь, погубила огромное количество людей и денег. Проблема и в том, что суданская нефть добывается близ повстанческих регионов, и повстанцы то и дело обещали взорвать трубопровод.

В начале 2006 года мир действительно был заключён. В мирном соглашении было предусмотрено разделение доходов от нефти, что очень не нравилось официальному правительству Севера. Джона Гаранга назначили вице-президентом Судана, и посадили на позолоченные кресла, а Президент Башир и его приближённые радостно целовались со вчерашним «бандитом, сепаратистом и террористом». Порешили провести парламентские выборы, причём распределение мест в парламенте было заранее назначено: 60 % — северянам, 30 % — южанам, 10 % — мелким оппозиционным партиям. Почти в такой же пропорции должны были разделить доходы от нефти. Почти весь Судан радовался наступлению мира.

Но прошло всего 25 дней, и легализовавшийся Гаранг, став вмиг вторым человеком в стране, — был сбит в вертолёте в своём же южном Судане. 25 лет воевал, и 25 дней мира… Убили, вероятно, свои же южане, недовольные прекращением войны. В Судане — траур, погромы (убивают северян-арабов на юге и негров-южан на севере, обвиняя друг друга в подготовке теракта). Президент и правительство — всего месяц назад они бы так радовались изничтожению террориста — выказывали скорбь, а на место Гаранга подсунули какого-то малоизвестного южанина.

В эти же дни по приказу Путина был уничтожен в Чечне Масхадов.

Сейчас (2007) юг де-факто является полунезависимой территорией, проехать туда можно, но тяжело, ибо дорог и машин почти нет. Также активничают повстанцы на западе страны — в Дарфуре. Политические дрязги ещё долго будут мешать Судану стать мирной и спокойной страной.)

Вот такой мудрец, можно сказать, суданский политолог сидел с нами в Акаше, ожидая машину, как и мы. Большая редкость встретить такого знатока своей страны. Большинство простых африканцев не сведущи в географии и в политике.

Магазины в Акаше работают дважды в неделю. Первый раз в субботу, когда грузовики проходят на север, к парому. Второй раз во вторник, когда эти же машины возвращаются обратно на юг и проходят через Акашу. Так как между Вади-Халфой и Акашей целых 113 километров пустыни без единой деревни (для грузовика это 5–6 часов езды), Акаша — удачная возможность отдохнуть и перекусить. Поэтому все хозяева лавок и глиняных «супермаркетов» — их всего пять — приходят на работу только в указанные дни. Сами жители Акаши ничего не покупают, а вот проезжие пассажиры грузовиков, едущие с международного парома, привозят деньги. Некоторые товары египетского производства, тоже приезжают с грузовиками, как-то: мыло, жвачка и прочее. Магазины также обеспечивают проезжих чаем, который заблаговременно готовят на огне (для этого собирают по всей окрестности щепочки).

И вот: базарный вечер! Акаша! В темноте — солнце село и резко стало темно — видны лишь точки красных огоньков, где готовится чай. Человек сорок жителей Акаши вышли на большую дорогу — посмотреть на грузовики, пообщаться с нами, спросить у пассажиров проезжих машин, какие новости в Большом мире. Просто поговорить. У одного человека есть радиоприёмник, он слушает, вокруг него тоже любопытные. Мужик из Джубы тоже необычен, его тоже слушают, он рассказывает про Юг Судана, где никто из акашинцев никогда не был и не побывает. (В Акашу он приезжал в гости, к дальним родственникам.)

В большие глиняные кувшины завезли «питьевую» воду. Все в ожидании. Где они? Идут? Идут?

И вот в удалённейших песчаных горах зажглись огоньки белых фар — они! Они идут!

…Все грузовики, везя товары и людей с парохода, шли друг за другом в один вечер. Минут двадцать им понадобилось для того, чтобы превратиться из жёлтых точек на горизонте в пышущие жаром громады, рассыпающие на песок утомлённых людей. Началась придорожная торговля. В одном из первых грузовиков ехали страдающие иностранцы — они, верно, проклинали мой совет поехать по трассе и почувствовать настоящую Африку. Грузовики подходили один за одним, вот уже пришло 7 машин, и никто из водителей не захотел брать нас: все были перегружены, многие хотели денег.

— А ещё сегодня будут грузовики? — спросили мы одного из суданцев.

— Не беспокойтесь, скоро будет много машин! — обнадёжил нас один из суданцев.

— Сколько много?

— Много, целых три! Они уже идут!

Действительно, вот вдалеке ещё несколько точек — да, три последних грузовика. Мы замерли в нетерпении, но ехали они очень медленно, и мы задремали. Наконец они прибыли… Мы уехали на десятом грузовике — последним за эту неделю. Больше ловить тут было нечего, ведь в Акаше нет своих машин! Оставшуюся часть ночи мы прыгали по кочкам дороги до следующего городка, Абри. Интересно, что среди прочих грузов, овец и коробок суданцы везли куда-то спутниковую тарелку.

Абри—Донгола—Хартум

Пару часов мы проспали — перед рассветом — на базаре, пока не проснулись люди и мухи. Потом встали, ушли куда-то на трассу, но к нам прицепились КГБшники в штатском — приехали за нами на машине (интересно, неужели и здесь «заложили»? Или они ехали по своим делам, увидели нас — ах! Иностранцы! Наверное без регистрации!). Вернули нас в центр города, и, записав нас в свой полицейский журнал, отпустили. Там же цапнули и иностранцев с парохода, дальнейшая их судьба мне неизвестна. Наверное, их заставили-таки зарегистрироваться — всерьёз и за деньги.

В Абри мы поймали грузовик в посёлок Фарек. В кузове, помимо других пассажиров, ехал мужик в очках. Если вы в Судане увидите человека в очках, одетого по-европейски, то он окажается или 1) англоговорящим южанином, или 2) англоговорящим и не патриотически настроенным северянином. Вышло второе. Мужик всю дорогу клеился к Нотке и жевал какую-то траву.

— Жевательная трава — харам (запрещённая), — сказал я ему.

— Нет, не харам. У меня отец великий шейх (4 жены, 25 братьев), весь Коран знает наизусть, и он говорит, что трава — не харам. Сам жуёт и нам даёт!

Мне захотелось попасть в гости к мужику в очках, посмотреть на великого шейха, но нас не позвали: возможно, это были выдумки очкарика, клеющегося к Нотке.

А вот какие грузы ехали в кузове грузовика: макароны, сахар, маленькое искусственное египетское молоко в 150-граммовых пакетиках, вёдра с краской, ящик со стаканами (!) (предмет особых забот сына шейха), манговый сок в бутылочках, матрас, пепси-кола в железных банках, бисквиты и кексы в ящиках (уже деформированные), сыр, шоколад (не скисли ли?), халва. Всё это везлось из Египта через Вади Халфу в один из магазинов в Делго (городок по дороге). У суданцев были этакие накладные — клочки бумаги. Прибыв в Делго, остановились в тени большого дерева и всё это добро разгружали. Борта грузовика очень горячие, хоть яичницу жарь прямо в кузове. Думаю, здесь из того, что доехало по ухабам и жаре, — осталось немногое, и это пойдёт в продажу по тройной цене. Суданцы переговариваются:

— Мыло где?

— Где мыло? Два ящика мыла…

Вечером 18 сентября мы приехали в посёлок Фарек. Нас предупредили, что в Фареке «фундук мафи» (нет гостиницы), и мы очень обрадовались. Здесь мы прожили больше суток: ночевали две ночи у местных жителей, а днём сидели на трассе, пока не выяснили, что дорога наша ведёт в никуда (а асфальт пока сюда всё же не дошёл). Что представляет собою Фарек? Длинный — на пару километров — посёлок посреди пустыни, недалеко от Нила, с песчанными улицами и домами из необожжённой глины, окружёнными глиняными заборами. Пара больших мечетей с высокими минаретами. Ко времени молитвы в мечети включают генератор электричества, чтобы азан (призыв на молитву) можно было испускать через репродукторы, установленные на минарете. Козы, телеги, верблюды. Пальмы вдоль Нила. В домах — керосиновые лампы. Финики сушатся во дворах. Суданцы в белых халатах и чалмах; женшины — разноцветны и общительны; дети — любопытны и пугливы. Вечером местные жители, совершая молитву, освещают помещение керосиновой лампой, и тени от белохалатных фигур шевелятся на глиняной стене, дрожа в неровном свете керосинки, как и сто, и двести лет назад. Рыжая нильская вода в глиняных кушинах, стоящая под соломенным навесом, одинаково годная для омовения, для загрязнения и для питья.

В центре посёлка — магазин, он же автостанция, куда подъезжают время от времени большие пустынные грузовики. Оказалось, правильная дорога, по которой идёт большинство машин на Донголу, проходит мимо магазина и углубляется в пустыню. Проведя в Фареке две ночи и день, только 20-го мы перешли на правильную дорогу. Тут нам повезло: быстро застопили машину, покинули Фарек, переправились на пароме через Нил и приехали в Донголу.

Вода в Ниле совершенно чёрная. Эта густая жидкость, похожая на нефть, перекачивается в земляные каналы, идёт в городские водопроводы, течёт из крана в особняках богачей, наливается в питьевые «потеющие» кувшины. Хотя и грязи там ложка на стакан, кружка на ведро, никто не считает эту воду нечистой. В одном месте мы ждали машину рядом с кувшином чёрной воды; поставили кружку под кувшин: там, просачиваясь сквозь поры кувшина, капля за каплей вытекала прозрачно-родниковая вода! Ждали, когда хотя бы полкружки накапает… Тут прибегает суданский парнишка, хватает кружку: глядь, вода в кружке какая-то белая, бракованная! — резко выливает её, мы и слова не успели сказать, — черпает из кувшина чёрную, нефтеподобную воду и выхлебывает пол-кружки. Потом убегает дальше по своим делам. А мы остаёмся опять без воды и ставим кружку вновь на прокапывание…

— Это деликатесная вода: из Нила, — сообщают нам суданцы.

Ближе к Донголе — при внимательном рассмотрении — мне удалось заметить разные изменения. Судан стал богаче, началось строительство асфальтовых дорог, и вот уже под Донголой виден кое-где асфальт. Помимо кузовных машин самой распространённой здесь марки «Toyota-Hilux» появились более нежные, комфортабельные и дорогие джипы, пока в небольшом количестве. На грузовиках, помимо мешков с финиками, того и гляди, опять везут спутниковую тарелку. В Донголе — да, уже в Донголе! — появилась мобильная связь, и можно увидеть бородатого суданца в чалме и белом халате, общающегося с кем-то посредством трубки, ранее здесь неизвестной. Скорость машин возросла, а процент останавливающихся снизился — со 100 % до 70 %, пожалуй. В городах появились, о чудо из чудес, «кола» и «фанта» в пластиковых бутылках по полтора и два литра. Через десять лет (неужели?) они заменят суданскую нильскую воду. Или выпустят минеральную чёрную воду в бутылках: «Чистая природная нильская вода (100 % очищенная и обеззараженная)»?

Или, ещё хуже, появится подделка под нильскую воду, вода из концентрата: «Лечебно-профилактическая вода «НИЛЬСКАЯ-СУДАНСКАЯ». Состав: 1. Очищенная и обеззараженная вода. 2. Концентрат С790 «Нильская грязь», идентичный натуральному, одобренный Африканским сообществом»? Ведь в цивильных, пресыщенных странах уже выпускается целебная грязь и морская соль, а в супермаркетах угли для шашлыка… Это же будет и здесь?

В Донголе на базаре мы обнаружили военного в берете и с бородой, как у Фиделя Кастро. Сфотографировали его. Смешной такой мужик!

Рядом с Донголой на трассе мы простояли пол-дня, правильных машин не было видно; вечером поднялся густой ветер с песком, так что не стало видно вообще ничего. К счастью, рядом была вписка: мы заночевали в миниатюрном оазисе, где жила всего одна семья и был один здоровенный колодец, больше похожий на яму. Вот приколько: жить среди пустыни, но недалеко от города, ездить туда на ослике, продавать свои финики, и никто тебе не мешает.

Ветер с песком продолжался и наутро. Песок хрустел на зубах.

Мы ехали втроём по Судану пять суток. Наконец, 22 сентября 2003 года мы прибыли в суданскую столицу, Хартум. Поскольку приехали поздно, поставили палатку рядом с большой современной мечетью, и никто не обеспокоил нас до раннего утра.

Изменения в суданской столице

Суданская столица, двухмиллионный Хартум, за последние три года изменилась необычайно. В стране появились деньги, в столице появились богатые люди, больше дорогих машин и меньше машин с кузовом. Соответственно, труднее стало передвигаться по городу автостопом — раньше мы на перекрёстках запрыгивали в любую машину, сейчас не все они имели ёмкость для нашего запрыгивания. Зато стало больше Интернет-кафе, интернет в них оказался довольно-таки быстр и дёшев.

Появились необычайные, неведомые ранее в Судане товары. Не только бутылочная кола (рядом с Хартумом открылся, как говорят, крупнейший в Африке завод по её разливу). Соки в пластиковых литровых упаковках успешно конкурируют с натуральными соками из природных фруктов, выжимаемых прямо на ваших глазах. А также и мороженое: в предыдущие годы нигде в Судане мы не видели мороженого, а сейчас оно начало продаваться в супермаркетах, которых раньше тоже в Судане совсем не было. Йогурты, молоко пастеризованное и прочие товары в пластиковых упаковках хотя и не вытеснили фуль и бананы с улиц, — но уже составили им изрядную конкуренцию. Мы сами немало потребляли цивильные лакомства и тем самым подрывали производство традиционных суданских кушаний, способствуя превращению Судана в ещё один придаток кока-кольного Запада.

Интересно, когда выпустят суданские консервы «Фуль. Срок хранения 1 год»? Каркаде-то уже есть в пакетиках!

Я купил огромные белые суданские штаны (рассчитанные на очень толстого человека) и суданский халат, и в таком виде разгуливал по улице. Интересно, что швейные изделия, судя по этикеткам, оказались китайскими! Нотка нацепила платье и платок, но её мусульманский наряд не обрадовал.

Недалеко от российского посольства, в микрорайоне Аль-Амарат, вырос целый проспект — Шарья Хамсташ, Пятнадцатая Улица, застроенная магазинами и небоскрёбами. Конечно, супермаркеты пока далеки были от московских, и кредитные карточки там не принимались, но величину и ассортимент небольшого российского продуктового магазинчика они имели. Небоскрёбы в семь-восемь этажей содержали не только квартиры, но и офисы многочисленных фирм, а в неоконченных новостройках — в двенадцать этажей и выше — уже обитали беженцы с Юга, приехавшие из охваченных войною областей на заработки сюда, в деньгоносную столицу. Одну из ночей мы тоже переспали на крыше такого недостроенного небоскрёба.

В Хартумском университете мы посетили кафедру русского языка. И студенты, и преподаватели почему-то не захотели приглашать нас в гости. Мы удивились, но не стали сильно настаивать. Пару ночей спали в гостинице, в центре города. Кстати, ну и жара же там, в столице, особенно когда выключается электричество — это происходит ежедневно — и перестают работать вентиляторы. Много мух, очень назойливых. Директор гостиницы услужливо принёс нам формы для регистрации в КГБ. Когда же мы не зарегистрировались, он расстроился. Мы отделались суданским: «Букра, иншалла» (завтра, если Бог даст).

Конечно, Хартум — не европейская столица. Пыльно, жарко и грязно; каждый день отключают воду и электричество на несколько часов. Иногда несколько раз в день. В посольствах установлены генераторы, имеется запас топлива, продуктов и воды на несколько недель автономного существования. Хартум — единственный город страны, где имеются нищие (правда, их немного). Полиция на улицах редка, не то что в Египте; регистрацию на улицах не проверяют — только на трассах вдалеке от города. Жители столицы есть нескольких типов: 1) классические арабы, и негры, косящие под арабов, в белых халатах, чалмах; 2) беженцы с Юга, высокого роста, очень чёрные, в европейской одежде; 3) молодёжь прозападного типа, нередко тоже в европейской одежде; 4) женщины-продавцы чая и фуля, в разноцветных платьях, сидят на всех улицах и перекрёстках.

При этом никто реально не знает, что происходит в южных и западных провинциях. В Интернете и в посольстве РФ говорят, что в эти же дни идут столкновения в Дарфуре, на западе страны, и десятки тысяч людей погибли и миллион беженцев — но этого же не видно. Не будешь же спрашивать у всех на улице: «Вы случайно не из Дарфура? Как там дела? Что у вас там слышно?»

Незадолго до нашего приезда какие-то русские вертолётчики были арестованы властями в городе Эль-Фашейр (это Запад Судана), власти подозревали, что они помогают каким-то из повстанцев, и только с большим усилием посольству РФ удалось освободить наших из тюрьмы (те говорили, что вовсе не в Судан следуют, а в Заир, и в Фашейре только заправлялись). Неприятно, ведь нам тоже хотелось поехать в Дарфур, где находится самая большая в Судане гора Джебель Марра, и залезть на неё. Но когда мы зашли в посольство РФ, один из сотрудников предупредил нас, что они уже запарились вытаскивать наших вертолётчиков — не хватало ещё, чтобы через пару недель там же, в той же тюрьме оказались и стопщики. Мы отказались от идеи ехать в Дарфур.

В Хартуме мы разделились следующим образом. Нотка, отважная женшина, решила вместо Дарфура отправиться на Юг Судана, чтобы на своей шкуре испытать действия малярийных комаров и суданских полицейских в этой малярийно- и военно- опасной зоне. Мы же с Ильёй сделали эфиопские визы, для того, чтобы продолжить своё путешествие в Эфиопию, а затем и в Сомали.

Интересные свойства Нотки. Она появилась в автостопной тусовке меньше года назад. Всё время у неё были какие-то сумасбродные планы. Отправляясь в Африку, она мечтала по дороге залезть на гору Арарат, хотя это совсем непросто: гора имеет высоту более 5000 метров, покрыта ледниками, плюс (самое неприятное) находится в приграничной зоне, на стыке Турции, Азербайджана и Армении. Потащила Илью на этот Арарат; к счастью, высоко не залезли, Арарат оказался большим (а если бы залезли выше, не исключено, что были бы арестованы пограничниками и военными Турции). Затем, после Арарата, поехали в Ирак, хотя и там, сразу после свержения Саддама, возможны были задержки на постах и вне их, и лишь по счастливой случайности всё у них с Ильёй обошлось (а вот незадолго до них, Григорий Кубатьян и Юрий Болотов всё же попали в американский концлагерь в Ираке, потом их, правда, отпустили с помощью посольства РФ). Потом Нотка и Илья полезли на Хеопсову пирамиду, но опять, по счастью, всё обошлось. И вот теперь Нотка, всё же мечтающая попасть в какое-нибудь приключение (и почувствовать себя геройкой), попёрлась на юг Судана, где её мечта наконец осуществилась (об этом см. ниже, в конце повести).

Но и после суданской тюрьмы любовь Нотки к приключениям не была полностью удовлетворена: в следующем, 2004 году в путешествии в Китай, её (вдвоём с Т.Яшниковой) арестовал китайский полицейский, и их вроде бы даже судили за установку палатки в неположенном месте и чуть было не депортировали из Китая, но, к счастью, потом простили. Ещё говорят, что в Сибири Нотка пролезла на территорию какой-то ГЭС, фотографировала её, а за ней гонялась охрана… Думаю, сама Нотка знает много и других подобных случаев. Предупреждаю: такая настойчивая мечта нарваться на неприятности и надолго сесть в какую-нибудь тюрьму иногда может осуществиться!

Перед отъездом проявили и напечатали несколько фотоплёнок. Сделали это нам очень дорого и низкокачественно. Остерегайтесь суданских фотоателье! В Эфиопии фотоуслуги лучше и дешевле.

Из Хартума в Гедареф и Гуллабад

Из столицы на юго-восток, от Хартума до Гедарефа, на 400 километров тянется отличная асфальтовая дорога. Когда-то эта дорога (продолжающаяся до Порт-Судана) была единственной нормальной автотрассой страны. По ней идёт основное грузовое сообщение суданской столицы с остальной планетой через порт.

В отличие от прошлых наших визитов, сейчас на трассе появилось больше скоростных, дорогих, кондиционированных комфортабельных автобусов Хартум—Порт-Судан; больше грузовиков-машиновозов (богатые жители столицы покупают хорошие импортные машины). Редко-редко, но уже встречаются эфиопские грузовики, как нефтевозы, так и фуры, везущие из Судана всё. Значит, дорогу до Эфиопии уже окончательно построили? Невероятно!

Пустыня, занимающая весь север Африканского континента, закончилась; к югу от Хартума пошли зелёные поля, луга, горы, коровы, пасущиеся вдоль дорог; начались периодические дожди. Стало немного холодней — ведь весь первый месяц путешествия мы жарились при +40ºС и выше! А вот южнее Хартума температура выше тридцати почти не поднималась.

Изменялся потихоньку и народ. Люди арабской внешности появлялись всё реже; всё больше было типичных африканцев; люди в белых арабско-суданских халатах закончились, почти все вокруг ходили в европейской (вернее, китайской) одежде. Арабская сухая пустынная Африка сменилась зелёной, более влажной, «чёрной Африкой».

Итак, днём 25 сентября мы вдвоём с Ильёй, получив эфиопские визы, попрощались с Ноткой и отправились в сторону Эфиопии. Скрылись вдали единственные в стране (пока единственные) небоскрёбы и супермаркеты, и мы погрузились в обычную, размеренную суданскую жизнь, с тем только отличием, что дорога была асфальтированная. В одной из придорожных деревень мы остановились на ночлег в мечети, так в этой мечети была и школа-медресе, где дети до сих пор писали на деревянных табличках — за отсутствием бумаги! Бумага хоть и продаётся в Судане (кое-где), но дорогая, а здесь все записи на пальмовых дощечках, нанесённые травяными чернилами и тростниковым пером, тут же можно смыть, и дощечка хоть сто лет может использоваться новыми поколениями школьников! Мы были удивлены и фотографировали таблички, а также учились писать на них и смывать написанное.

Арбузный сезон в Судане был в самом разгаре, и вдоль дороги мы встречали настоящие арбузные горы. Продавцы, не утратив суданской доброжелательности, угощали нас. Вечером 26 сентября мы достигли Гедарефа, в котором, помнится, у нас была стрелка — 16 сентября 2000 года — три года назад? Три жизни назад!

В прошлый раз дорога от Гедарефа до Гуллабада (150 км) была настоящей тракторной грунтовкой. Проехав за сутки чуть больше 100 км, мы достигли таких грязевых разливов, что даже многомудрый С.Лекай, сходив на разведку, констатировал: дальше дороги нет! Но она всё же была, и караван тракторов, утопая в грязи, выбирая извилистые лесные дорожки, обрызгивая нас слякотью, летящей из-под колёс, — этот караван доставил нас на границу, в Гуллабад; да и далее трасса была не лучшей.

Сейчас же — несмотря на сезон дождей — дорога была вполне сносной, и грузовики — не трактора — вполне свободно передвигались по ней. Выйдя утром из Гедарефа, к вечеру мы уже были в Гуллабаде, на суданской границе.

Переход границы

Посёлки от Гедарефа до Гуллабада содержали, как и раньше, круглые соломенные хижины, электричества всё ещё не было в деревнях. Но интересно, что вдоль дороги уже тянулись электрические столбы (провода пока не провели, но столбы уже были!), появились две автозаправки, посты дорожной полиции приобрели основательность, и нас основательно записывали в какие-то полицейские тетради. На зелёных холмах росли не только деревья, но порой и вышки-станции для мобильной связи. Хотя владельцев мобильников не было ни в деревнях, ни среди водителей, — цивилизация зримо топает сюда.

Днём 27 сентября мы сидели под тем же деревом, под которым наша автостоп-компания, но в другом составе, ожидала машину три года назад. И опять подъехал грузовик-лорри и забрал всех местных жителей и нас, и 50 человек в одном кузове — может быть, в том же самом кузове, как и в прошлой поездке — тряслись по ухабам. Правда, трясло сейчас меньше. А люди, возможно, ехали в Гуллабад те же самые, что и тогда… В прошлый раз ехали и солдаты с автоматами на границу — Лекай их сфотографировал, они начали возмущаться, угрожали отобрать фотоаппарат. На сей раз в кузове тоже ехал солдат с автоматом, и когда я достат фотоаппарат, меня заподозрили в шпионстве. Пришлось спрятать камеру, но подозрение не улетучилось. Но вот пошёл дождь, и обитатели кузова перевели внимание на эту серьёзную проблему. Пока натягивали тент на кузов, а струи стекали по краям тента на некоторых пассажиров — про мой фотоаппарат забыли.

В пограничном Гуллабаде, чтоб впечатлить приезжающих из-за границы эфиопов и иностранцев, соорудили цементную капитальную мечеть, в дополнение к прежней соломенной. Здание таможни тоже стало цементным и капитальным. Большой пластиковый щит извещал всех, приехавших из-за рубежа, что супертрасса Гуллабад—Гедареф — новомодный платный автобан, и за пользование им, водителям необходимо отстегнуть, в переводе на валюту, от 1 до 100 долларов, в зависимости от дальности проезда и величины транспортного средства.

Деньги собирались и с пеших граждан. В здании таможни висело радостное объявление (на английском языке):

«Уважаемые иностранцы! Для вашей безопасности в нашей стране, вам нужно зарегистрироваться по месту проживания. Для вашего удобства мы наладили регистрацию прямо здесь, у стойки пограничного контроля. Зарегистрируйтесь здесь, и вы без проблем сможете поехать в любое место Судана!»

Стоимость регистрации составляла примерно $17. Я заподозрил, что поскольку мы не зарегистрировались ни в одном городе, нас будут пытаться ободрать на выезде. Так оно и оказалось! Суданские полицейские, взяв достойный пример от своих российских коллег, решили выдавить из нас деньги — не вышло внутри страны, так хотя бы напоследок! Тут следует подчеркнуть, что регистрация изначально предусматривалась якобы “для блага” иностранцев (мол, потеряетесь, заблудитесь, пустыня, повстанцы, террористы кругом; ваши родные будут волноваться — где вас нам искать?). Реально не для блага, а для удобства слежки за ними. Но и про благо, и про слежку забыли — какой смысл, коли мы через минуту выезжаем из страны? О, московских милиционеров достойные подражатели!

Конечно, денег мы не заплатили, отпирались настойчиво, и нас всё-таки выпустили из страны. Перед нами, за каким-то мостиком, истоптанном коровами и людьми, лежала Эфиопия.

В эфиопской деревне Метема не было электричества (как, кстати, и в Гуллабаде) — и в пограничной хижине наши визы проверяли при свете яркого фонаря Ильи Алигожина. Въездные штампы поставили здесь же (в прошлый раз за ними нужно было ехать 50 км вглубь страны). Только вышли, сгустилась резкая тропическая тьма.

Приграничная деревня Метема, освещаемая какими-то керосинками, жила своей торговой жизнью. Несколько лавок, пара гостиниц — т. е. хижин с кривыми короткими койками, какие-то харчевни, а также эфиопы, которые, несмотря на темноту, сумели распознать в нас иностранцев и приветствовали криками «Ю!». Женщина-эфиопка, хозяйка приграничной гостиницы, куда она безуспешно мечтала нас зазвать, обменяла нам деньги по заниженному курсу. Узнав, что мы русские, она очень обрадовалась и произнесла два известных ей русских слова, оба были матерными. Туристы, признавайтесь: кто подучил?

Как сказал Высоцкий: «Проникновенье наше по планете / Особенно заметно вдалеке…»

Чтобы не отставать от суданцев, построивших на той стороне границы цементно-показательную Мечеть, — эфиопские власти не поскупились на то, чтобы соорудить на этой стороне незримой линии образцово-показательную Цементную Церковь (сокращённо ЦЦ). ЦЦ была закрыта, а по периметру шла узкая галерея с козырьком. Там мы и устроились на ночлег, растянув комаронепроницаемую палатку. Через полчаса пришёл поп, с бородой и с крестом, и пытался изгнать нас с церковного крыльца. С большим трудом мы отстояли своё право и не стали уходить. Поп, осознав бесплодность разговора с нами, ушёл.

Началась первая наша эфиопская ночь.

Эфиопия — первый взгляд через три года

Мы ехали по уже знакомой мне дороге, ведущей из пограничной Метемы в город Гондар, в Бахр-Дар и, далее, в столицу. Деревни и горы были знакомыми, и толпы эфиопов, окружавших нас, кричали нам “Ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю!!!”, как и в предыдущей поездке. Но кое-что изменилось. Дорога, которую мы сами когда-то укрепляли камнями, чтобы мог пробраться через грязь наш грузовик; дорога, где по сорок человек, взявшись за канаты, вытаскивали грузовики из жижи — превратилась во вполне сносную грунтовку, даже с возможным переходом на асфальт через пару лет. Грузовики и фуры с суданскими и эфиопскими номерами, суданские бензовозы и даже рейсовые автобусы (раньше такой ни один не смог бы прорваться!) ехали по этой дороге ежечасно, даже в час по нескольку машин! Вместо езды в кузовах мы стали ездить в кабинах; исчезли грузовики-деньгопросы, из-за которых так трудно было уехать раньше, — автобусы сожрали всех платных пассажиров, и грузовики тосковали по бесплатным. В деревнях появилось больше железных крыш на сараях, а на холмах, на горах — вы не поверите! — появились антенны для мобильных телефонов. Ну, думаю, конечно, бутафорские, из дерева или бамбука, чтобы выпендриться перед суданцами-соседями. Идея о ложности этих антенн подтверждается и тем неоспоримым фактом, что от Хартума до самой Аддис-Абебы включительно не было нами встречено ни одного человека с мобильником.

Вторую эфиопскую ночь мы провели в сарае — большие щелявые сараи из палок, крытые железным листом, как всегда, представляют собой лучшее сооружение от дождя. Правда, в этом сарае, несмотря на антинасекомную палатку, к нам пролезли какие-то блохи и искусали меня. Наутро, встав, мы увидели толпу коров и малолетних “юкал” вокруг, почуяли запах утренних инжер, вышли и занялись завтраком.

Инжеры — эфиопские блины — продавались здесь в каждом посёлке, они делаются из особой муки, именуемой “тэфф” (растение тэфф растёт только в Эфиопии и в соседней Эритрее). Инжера имеет диаметр 60 см., готовится на углях (основной тут энергоноситель) на большом круглом железном листе-сковороде. Потом на неё можно налить соуса, положить варёных овощей, мяса и прочие вкусности, и в итоге на двоих вполне хватает одного блина. Стоит в харчевне от 2 до 5 быр, в зависимости от наполнителей. Добродушные водители-эфиопы часто угощали нас инжерами.

В деревне Азезо, вблизи Гондара, мы поставили палатку на банановом поле (пролезши туда через колючую проволоку). Но через десять минут — не успели мы залечь — нас обнаружили охранники с ружьями. Удивившись (белые мистеры в палатке на банановом поле), позвали начальника охраны. Тот отвёл нас к хозяйке плантации. Как неожиданно! Женщина, лет 50-ти, эфиопка, занимается фермерством; вся земля тут её, и слуги всякие, охрана поля, садовники и прочее, — и растут здесь бананы, манго и другие фрукты. Предлагала она нам спать в доме, но мы предпочли на свежем воздухе, в палатке. Приятно, что есть активные деловые эфиопы, и жаль, что их так мало: ведь всю страну можно было бы засеять! Столько гор, полей, земли, рек пропадает даром, а люди, вместо того чтобы возделывать землю, бегают за нами с криками “Дай мне денег, Ю!”

Вот она, зелёная жизнь, о которой мечтала (только на словах) Нотка и мечтают ещё миллионы людей в больших городах и богатых странах. Без бензина и нефти, без газа и атомных станций, в земле ковыряться, жечь дрова, пить экологически чистую природную воду и жить в экологических травяных хижинах, а на обед есть экологически чистую инжеру из незаражённого нитратами тэффа…

“Меняю квартиру в Липецке на хижину в Эфиопии!” Ага, не желаете? На две хижины! — “Нет, спасибо!” Эх, не хотят теоретические экологи не на теории, а на практике познавать зелёную жизнь. Даже египтянин, устав от Каира, не поменяет свою квартиру с вентилятором в каирской “хрущобе” на зелёную жизнь! Не хотим менять! И даже я, проходя мост через речку здесь, в Эфиопии, подумал: “Неплохо бы неподалёку, не совсем тут, а чтобы не портил вид на реку — открыть ларёк с газировкой и Интернет-кафе! И с сирийским мороженым! Цены бы не было этим местам!” Вот так и гибнет настоящая Африка!

Как лёд растворяется в тёплой воде моря — а если взять его в руки, рассмотреть, то он тает ещё быстрее. Так и эти места, уголки Судана, Эфиопии, Афганистана и подобные, — как последние льдинки в тёплой воде цивилизации. Мы хотим их рассмотреть, приезжаем, но тем быстрее гибнет их своеобразие, тем быстрее они растворяются в море цивилизации с его одинаковой температурой, с его “мировыми ценами” на пепси-колу и на нефть. И даже когда мы говорим: “вернёмся в прошлое” — что мы хотим? Избушку посреди леса или гор, но с тёплым унитазом, компьютером, телефоном и Интернетом? С электричеством и микроволновой печью, с телевизором и мягкой постелью? Так разве это зелёная жизнь? Реально — мы не хотим!

Как в фантастических рассказах, вернувшись в прошлое, легко ненароком его изменить и всё в прошлом и будущем испортить, — так и в путешествии. Мы, жители “будущего”, попав в страну, где сконцентрировалось человеческое прошлое, необратимо травмируем его, портим, изменяем и приближаем к стандартам нашей “мировой” цивилизации. И вот эфиопы строят вышки для мобильников, а суданцы нацепляют на глиняный дом спутниковую тарелку, а в афганские горные деревушки завозят узбекский “Спрайт” и “Кока-колу”.

Город Гондар, в который мы традиционно заехали: тысяча мусорных изделий до сих пор продавалась на базаре, и эфиопские сандалии из автопокрышек за пол-доллара пара изготовлялись на наших глазах. По паре таких сандалий приобрели и мы с Ильёй, целый день в них проходили, а потом спрятали в рюкзак. Теперь эта суперобувь есть у нас дома. Но не только обувка — ведь целых три Интернет-кафе завелись рядом, в центре города. Чудеса прогресса! На улицах Гондара появились продавцы носков — китайских, и носки стоили дороже обуви — вот ещё один штришок к общей картине наступающей единой цивилизаци.

— Хеллоу! Вер-а-ю-го! Гив-ми-пен! Вот-из-юр-нейм! — кричали нам жители Гондара. Крестьяне, юкалы, зазывалы, дети, старухи с дровами, “мистер-как-мне-вам-помочь”, “мистер-дай-мне-1-бырррр!” — всевозможные хелперы и нищие тусовались вокруг замка и на других улицах города. Мы с Ильёй с интересом фотографировали всё.

Между Гондаром и Бахр-Даром шло активное дорожное строительство: клали асфальт, вовеки не виданный здесь. Очередной вечер нас застал в городке Аддис-Земен — разочаровавшись во вписочных способностях простых эфиопов, мы постучались в вагончики дорожных рабочих — и нас вписали дорожники… китайцы! У них и душ, и все блага мира оказались, и даже кто-то из образованных китайцев сумел поговорить с нами по-английски.

В Бахр-Даре мы поехали на водопады Голубого Нила, те самые, которые я так активно фотографировал в прошлый приезд сюда. К сожалению, на Голубом Ниле построили большую и полезную ГЭС, в связи с чем водопад уменьшился втрое, и лишь узкие струи воды стекали вниз там, где когда-то ревел тысячетонный поток. Водопад не стали ликвидировать совсем — ведь доход от туристов тоже нужен, — но его прежний вид исчез навсегда. Так что водопады Нила мы больше не увидим такими, как раньше.

Бахр-Дар весь чинился и строился. Колледж, в котором мы вписывались три года назад, расширился и превратился в университет, сиял новыми корпусами. Чинились дороги, и по новому асфальту проезжали джипы и ослы — ослов, конечно же, больше. Сотни нищих, разлёгшись на центральных улицах, поджидали иностранцев и других обеспеченных граждан, чтобы с их помощью на несколько центов повысить своё благосостояние. Крестьяне продавали на улицах плоды своих полей, и мы закупились местными бананами у смешного бородатого старика — нужно поддерживать крестьян-фруктопроизводителей.

Эфиопы носят на головах всё: кувшины, циновки, канистры, палки, дрова, вязанки травы, детей, ружья девятнадцатого века, тыквы. На носилках под зонтом носят знатных старух — но уже не на голове, а вдвоём, руками. Среди зелёных гор и холмов понатыканы деревни, от десяти до тысячи хижин в каждой. В некоторых деревнях что-то производят, например глиняные амфоры. В лесу производят деревесный уголь, пережигая дрова. Потом этот уголь продают прямо на трассе проезжающим машинам, 15 быр за огромный 40-килограммовый мешок. Некоторые у дороги просят милостыню, даже один человек с ружьём попрошайничал, наверное не на что купить патроны. Нам попался большой грузовик, мы ехали в его кузове и смотрели по строронам.

Водители остановились — вероятно перекусить — в каком-то городке, который мы назвали Инжерабад. Там скопилось 150 человек посмотреть на нас. Всем было интересно. Дети и подростки преобладали, было и несколько старух, и два десятка крестьян с палками и в одеялах, босиком возвращающихся с полей. Все были очень рады видеть нас. Некоторые говорили “Ю”, “Хеллоу”, большинство молчали. Мы сидели на кузове. День склонялся к вечеру.

А посреди толпы, улыбаясь в бороду, молча стоял старик, опёршись на палку, и глядел добрыми глазами. За его долгую жизнь он уже 2–3 раза видел, наверное, иностранцев, и знал, какой восторг это вызывает поначалу.

Водители прошли к кабине, расталкивая толпу. Мы тронулись. 150 человек махали, и кричали, и бежали нам вслед. Только бородатый старик остался стоять неподвижно. Вскоре всё удалилось и исчезло за поворотом.

Мы решили проехать в столицу необычным путём — через посёлок Буре и Некамте. Этот путь длиннее, но кажется нам интереснее. Вечером 2 октября мы оказались в Буре.

Буре. Наркоманская мечеть

Эфиопия, вторая в истории христианская держава мира (с 330 года; первая, как известно, Армения, принявшая христианство в 303 году), — может обрадовать какого-нибудь православного фундаменталиста обилием монастрырей, монахов, церквей в каждом городе, крестов и прочей христианской символики. Однако это не более чем символы. Эфиопские священники и вся церковь давно продались диаволу, имя которому Быр. Да, именно быр (эфиопская валюта) является предметом вожделения всех (надеюсь, всё-таки почти всех) эфиопских священнослужителей. В прошлый приезд мы пытались посетить многие церкви, но уже на входе нас останавливали священники-менеджеры и трясли денег за вход. Так мы никуда и не попали, не говоря о том, чтобы заночевать в какой-то из церквей. На этот раз мы решили и не пытаться обрести кров и блага у эфиопских православных, и обратили свой взор на правоверных.

Эфиопские мусульмане, хотя и являются религиозным меньшинством, всё же обитают во многих городах и сёлах этой страны, и имеют свои мечети. Вот одну из таких мечетей мы и нашли вечером в поселении Буре.

Вернее, это были даже две мечети — старая и новая, стоявшие впритык. Старая построена в африканском стиле: глиняные стены, земляной пол, устланный соломой, в центре очаг с дымом — отпугивать комаров и мух. В углу два барабана, вероятно тоже для святых целей. За занавеской — помещение для женщин. Всё освещается тусклой, но всё же электрической лампочкой — цивилизация наступает.

Рядом с этой глиняной мечетью построена — видно, на саудовские или другие иностранные деньги — бетонная мечеть, уже начавшая облупляться от влажного климата. Так как верующих немного, моления поочерёдно происходят то в одной, то в другой.

Мы разыскали имама и попросили нас вписать; он не был против; общались на смеси амхарского, арабского, английского и русского языков. Вот человек 50 эфиопов собрались на ночную молитву «иша», но вышло неожиданное для меня: собрались кругом, прочли краткую молитву, и тут выяснилось, что молитва читалась над пакетом с зелёными листьями местного слабонаркотического дерева, которое называется «чат» или «кат». «Освятив» таким образом чат, имам раздал по 3–4 листочка всем присутствующим, и все, кроме нас, начали с упоением жевать эти листья! Некоторые при этом приговаривали: «О Аллах!» — видимо, веруя в божественную пользу этих листьев!

Мы с Ильёй отказались от листьев, но правоверные не забыли про нас и принесли нам здоровенное блюдо (диаметром 60 сантиметров) — две инжеры с мясом и перцем, и чайничек чая! Имам под вдохновением (от нас и чата) произнёс возвышенную речь, в которой вероятно призывал всех относиться хорошо к путникам, особенно к тем, которые проявляют интерес к домам Божьим.

В грустных глазах взрослых эфиопов — затаённое невысказанное «Ю».

Хорошо, что в христианской Эфиопии мусульмане обладают полезным свойством вписывать в мечети. Кстати, другие автостопщики рассказали нам, что в соседней мусульманской Эритрее всё наоборот: в мечети переночевать нельзя, а в церкви, напростив, можно. В Эфиопии христиан 60 %, мусульман 40 %, в Эритрее — наоборот. И в обеих странах полезным свойством обладает лишь религиозное меньшинство…

Буре—Некамте—Аддиса

От Буре мы свернули на юг. До крупного города Некамте оставалось 250 километров. Сюда асфальт и улучшители дороги пока не добрались, и я предполагал, что ехать будем несколько дней. Красивейшие места: солнце, горы, покрытые лесом, извивающаяся по горам красно-глинистая дорога, обезяьны, переходящие дорогу там и тут, и рыже-коричневый поток Голубого Нила, который пересекал нашу дорогу где-то на её середине.

Сперва нас взял самосвал с дорожниками, потом трасса опустела, и мы пошли пешком по зелёному горному серпантину, спускаясь туда, где далеко внизу протекал Аббай (местное название Голубого Нила). Красота! По дороге попадались нам птички, красные птички, которые сидели на трассе и на деревьях; мы решили, что это — птицы АВП.

Через час или два нас догнал грузовичок “Isuzu”, кузов был полон 100-килограммовых мешков: мука, картошка и капуста. Водители купили по дороге и мешок угля за 15 быр. Попутно подсаживали всех, и на мешках уже было народу немало. Все прелести Африки. Скоро мы должны были достичь моста через Аббай.

Вдруг, пока мы ехали, откуда-то из недр грузовика пришла нам записка. По-английски. В ней было сказано:

“Когда будем переезжать мост, запрещается смотреть на него. Если вы будете смотреть на мост, вы будете арестованы полицией!”

Я очень удивился, показал Илье. Вскоре неизвестно от кого из недр кузова пришла вторая записка:

“Я полисмен, на этой реке. Скажите мне свою национальность, чтобы у вас не было проблем при переезде через мост.”

Я написал в ответ “We are Russian” и передал записку непонятно куда. Она исчезла среди эфиопов. Ну и общение, как с джиннами! Наконец я увидел загадочного запискописателя. Он был невзрачным солдатиком-коротышкой, так что я и не сразу увидел его среди 100-килограммовых мешков.

Мост переехали без проблем. На пересечении дороги и реки не было никакой деревни, только пост ГАИ, где солдатик и вылез. Никто нас не арестовал, и на мост мы глазели, но фотографировать не стали. Мост как мост. После моста дорога пошла резко в гору.

…Целый день мы ехали, шли, фотографировали, потом опять ехали, пока наконец в лучах заходящего солнца не поймали настоящий крутейший джип.

В джипе ехали важные люди из столичного управления дорожного строительства. Два интеллигентных эфиопа: один — начальник, говорящий по-английски, другой шофёр, английского не знающий, но тоже вроде умный — о, как они отличались от обычной деревенской толпы, следовавшей километрами за нами, кричавшей “ю”, “дай мне 1 быр” и т. д.! Ехать до столицы они намеревались три дня. Во-первых, потому что не очень спешили, во-вторых, и дорога пока была не очень хороша, в-третьих, они же были дорожники, и поэтому иногда выходили, рассматривали и снимали на цифровой фотоаппарат изгибы дороги, мосты, и прочие места, которые подлежали ремонту в ближайшие годы. Ночевали в Некамте в гостинице, и весь следующий день ехали на этом джипе (какой, однако, контраст с трясучими кузовами грузовиков!). Только на вечер другого дня решили, наконец, отделиться от дорожников и продолжить путь самостоятельно.

В одной из придорожных деревень мы увидели минарет и решили повторить попытку исследования мечети и ночлега в ней. Оказалось — здоровая мечеть, при ней большая мусульманская тусовка, старики, дети, столовые, медресе. Кстати, в эфиопских медресе тоже кое-где, как и в Судане, используют деревянные таблички для письма! Пристроились на ночь, имам, седобородый 50-летний старик с большим посохом, не возражал и только был рад.

Пока не село солнце, мы устроили обход городка. Сотня детей бежали за нами с криками “Ю!” Илья Алигожин решил их перенастроить: соединив руки в странный жест, он произносил странное слово “Золтон!” и толпы детей, так же соединяя руки, повторяли “Золтон!” Тогда он говорил им: “Илья Алигожин!” и сотня голосов вслед кричали: “Иля-аливошин!” Так развлекались с эфиопами, пока на это безобразие не обратила внимание местная полиция.

Уже когда мы опять вернулись во двор мечети, за нами пришли и отвели в полицию. Имам лично пошёл нас отмазывать, громыхая посохом (больше для важности, чем от старости), да не один, а ещё с последователями. Пришли в милицию, расселись; имам тоже важно сел, как человек в селе уважаемый. Полицейские проверили наши паспорта и веско заявили, что мы не имеем права находиться в этой деревне. Англоговорящие.

— Хорошо, хорошо. У нас только будет вопрос: эта деревня — территория Эфиопии или нет?

— Конечно, территория Эфиопии.

— Тогда всё в порядке: ведь в визе у нас написано: “Разрешено находиться на территории Эфиопии 30 дней”. Тридцать дней пока не прошло, и раз это территория Эфиопии, то всё в порядке.

Что-то промычав про регистрацию, менты перешли на разговор на своём языке, но в дело вмешался имам, назвал нас наверное своими гостями, и вопрос был исчерпан. Имам, мы и вся делегация вернулась в мечеть, где нам все помогали (морально) ставить палатку, а потом повели в харчевню, где хозяин, йеменец, угощал нас инжерами с чечевицей (очень острой и вкусной) и чаем. После чая многие достали чат и начали жевать его.

— Чат, это нехорошо! Это запретное — харам!

— Харам, харам, — поддержал меня имам (сам чат не жующий), но на других это не подействовало.

Имам проявил такт и не расспрашивал нас о религиозных вопросах. Ведь я был мусульманином, а Илья Алигожин — нет, и во время молитв сей Илья прохаживался или тусовался в палатке; но имам оставил участие в общественных молитвах делом каждого из нас. А вот в предыдущей мечети (где “освящали” молитвой чатовые листья) не-мусульманство Алигожина стало новостью номер 1, и даже после того, как мы улеглись спать, десятки верующих, нажевавшихся чата, шёпотом нас обсуждали.

В Аддис-Абебе

Прошло уже ровно три года, с тех пор как я впервые побывал в Аддис-Абебе. 4 октября 2000 года, помнится, мы вчетвером (Сергей Лекай, Григорий Лапшин, Олег Сенов и А.Кротов) въехали в эфиопскую столицу в кузове другого грузовика. И вот опять здесь, три года и один день спустя.

Нас довезли только до окраины Аддис-Абебы, где мы увидели здоровую пробку. Пробка была около церкви, где проводились важные обряды: свадьбы и похороны. Машины «новых эфиопов», приехавшие на одно или другое мероприятие, запрудили дорогу. Как только мы слезли с грузовика, пробка тронулась, и мы застопили легковую машину с кузовом, в которой ехали видеооператоры, снимающие свадебный кортеж.

Прикольно! Поехали во главе свадебного кортежа. Это были крутые эфиопы, сочетались браком представители двух из сотни самых богатых семей в стране. Огромная процессия лимузинов (думаю, самые большие — арендованные ну а машины попроще — уже собственные) поехала прямо в центр города, и, гудя, заняв всю ширину главного проспекта города, спустилась по Чурчхил Авеню, парализовав на время всё движение. Мы ехали во главе этой процессии, любовались, общались с видеооператорами (цивильными, англоговорящими) и, за компанию с ними, фотографировали.

Непрерывно гудя, вереница мерседесов и других машин, общей стоимостью свыше 10 млн. быр, ползла по главной улице, на обочинах и перекрёстках которой паслись бесчисленные эфиопские нищие. Бегая за прохожими, сидя на перекрёстках, приставая к водителям или пассажирам проезжающих машин и маршруток, да и просто лёжа на дороге, они молили, требовали, просили, домогались денег для поддержания своей нищенской жизни. Матери с малолетними детьми, слепые, калеки, старики и просто молодые бездельники, в общем количестве до миллиона человек, круглосуточно дежурили у всех магазинов, проездов, рынков, церквей, мечетей, больниц, булочных и на всех автобусных остановках, желая получить вожделенные 10 эфиопских копеек — стандартное столичное подаяние.

Супер-процессия лимузинов завернуда в Гиом-отель, где в этот день (как наверное традиционно и в некоторые другие дни) собрался весь свет эфиопского общества: богатые люди в ботинках (не из шин), с мобильниками и проч. Некоторое время мы потусовались с ними, а потом, решив не дожидаться свадебного банкета, смылись и занялись поиском места, где мы проживём последующие дни.

В прошлый приезд в Аддису, три года назад, мы сильно увлекались поиском вписок — бесплатных мест ночлега. Как и в любом городе мира, найти вписку в Аддис-Абебе можно. Члены нашей большой экспедиции проводили свои ночи в следующих местах: в большой католической церкви; в посольстве РФ; в российском госпитале (там, как известно, лечились заболевшие автостопщики); в гостях у русской учительницы музыки; в гостях у русскоговорящих эфиопов-врачей и в других местах. Научная возможность ночевать в любом городе мира была многократно подтверждена, но на поиск ночлега уходило много времени и сил (не говоря о том, что мы могли напрягать людей, пригласивших нас к себе). На этот раз мы решили поступить простейшим образом — обрести какую-нибудь гостиницу, так же как мы сделали в других столицах — в Каире и Хартуме. Ну и как обычно, в центре города к нам подошли помощники, два 20-летних эфиопа, желающие показать нам «Чип хотель». Мы последовали за ними.

Наш «Dahab Hotel» оказался в весьма удобном месте, на Пьязе, откуда по Аддисе расползаются городские автобусы; представлял собой он двухэтажное деревянное скрипучее здание, построенное лет сто назад. Вместе с хелперами и хозяином гостиницы мы поднялись по дощатым прогнившим лестницам на второй этаж, где нам и отвели комнату типа «Люкс». Номер имел размер три на два метра, содержал две скрипучие кровати, тумбочку и шкаф. Окон в номере, по-моему, не было (это стандартное свойство эфиопских дешёвых гостиниц — комнаты без окон), зато имелась электрическая лампочка и ночной горшок под кроватью, как всегда в сих заведениях. И бутылочка для подмывания, вместо туалетной бумаги — тоже по стандарту. Дверь номера выходила на общий деревянный балкон, откуда открывался вид на Пьязу. Стоил 15 быр — меньше доллара на человека в день.

Помощники, получив от нас за нахождение отеля лишь российские сувениры в виде открыток, визиток и монет, люто возненавидели нас и грозили встретить нас ещё раз в городе, вне стен гостиницы, и разобраться с нами по-мужски. Я не возражал. Парни ушли (выбивать комиссионные, на сей раз, из сотрудников отеля), а мы стали располагаться в номере.

Через двадцать минут к нам прибежал кто-то из сотрудников отеля: «Мистер Антони! Вас к телефону!» Я очень удивился, но спустился по лестнице вниз; в телефоне со мной разговаривал приятный женский голос англоговорящей проститутки. Пришлось разочаровать её и сотрудников гостиницы, не воспользовались этим дополнительным сервисом…

Так началась наша жизнь в Аддис-Абебе. Каждое утро под нашим балконом выстраивались длинные очереди эфиопов, ожидающих городские автобусы. С рассвета до ночи по улице ходил туда-сюда слепой, выкрикивающий одну и ту же протяжно-заунывную фразу: «Подаайте инвалиду! Подаайте инвалиду!» — 10.000 раз в день. Другие нищие вели себя тише. Некоторые просто лежали на асфальте без движения, расстелив тряпку для сброса мелочи. Некоторые ползали и поджидали богатых мистеров по перекрёсткам, демонстрируя обрубки ног и рук или малолетних детей за плечами. Некоторые прохаживались по улице, выглядывая иностранца, и, увидев нас, восклицали: «Хеллоу, мистер! Хау ду ю ду? Гив ми 1 (2, 10) быр!» — охотились по-крупному, правда, безуспешно.

Работали чайные и закусочные, ездили такси и маршрутки, пахло дымом от сжигаемого угля — эфиопская столица, как и столетие назад, использовала древесный уголь в качестве топлива. Вечером, с наступлением темноты, город будто вымирал: все кто имели жилище, направлялись спать, исчезал общественный транспорт, и на улицах оставались только таксисты и бездомные. Протекала обычная, унылая эфиопская жизнь.

Но есть и другой её слой. В первый вечер в Аддис-Абебе Илья, выйдя на улицу, увидал длинную очередь, человек двести, цивильных, обутых молодых людей с мобильниками. Оказалось — очередь за билетами на премьеру Первого Эфиопского Фильма. Илья просочился без очереди, нашёл начальство и попросил два бесплатных билета, себе и мне. Потом зашёл за мной, и мы отправились на фильм. Первый фильм, снятый в стране (на амхарском языке, но с английскими титрами) имел очень простой сюжет — любовь и СПИД. Все нежелательные герои в нужный момент оказывались больны СПИДом. Романтический фильм длился полтора часа, и, думаю, что половина публики наутро побежала сдавать анализ крови на СПИД.

Ещё герои фильма регулярно пили пиво, одной и той же марки, этикетки показывали крупно. Видимо, эфиоп-пив-завод также был спонсором фильма.

В Аддис-Абебе мы с Ильёй мечтали сделать несколько важных дел. Главное из этих дел было связано с получением визы Сомали, а вернее — северной части Сомали, вот уже двеналцать лет объявившей о своей независимости и именующейся Сомалилэнд. Мы имели большие бумаги от официальных властей Демократической Республики Сомали, полученные в посольстве Сомали в Москве, — но необходимо было получить также визу от местных властей (их официальные лица называли «Самоуправлением»).

Найти посольство Сомалилэнда оказалось непросто. Официально не существует ни Сомалилэнда, ни Пунталэнда, поэтому не может быть у них и посольств. Но посольства обычного Сомали здесь тоже не было. Однако, нашли в Интернете сайт Daalo Airways — сомалийской авиакомпании, у неё есть офис в Аддис-Абебе. Позвонили, узнали адрес и поехали спрашивать, где есть посольство Сомалилэнда.

Как нам сообщили, в Аддис-Абебе представитель Сомалилэнда, мистер Хассан Дахир Димби, проживает в труднонаходимом особняке за зелеными воротами, недалеко от гостиницы «Аврарис», рядом с больницей «Габриэль» близ улицы Хайле Гебреселласие. В эфиопской столице нет европейской системы адресов (дом номер, … улица …), поэтому найти особняк непросто. Тем более что по телефону с нами общалась секретарша, владеющая лишь амхарским и сомалийским языками. Приходилось звонить с улицы, вылавливая цивильных обутых эфиопов в качестве переводчиков. Если эфиоп носит носки, ботинки или очки, — скорее всего, он знает английский. То же относится и к суданцам.

На второй день поисков удалось всё же найти сперва улицу, названную в честь эфиопского быстробеглого бегуна, победителя Олимпиады 2000 года Хайле Гебреселассие, а затем «Аврарис хотель». Из вестибюля оного мы позвонили в посольство, и к нам пришёл человек и отвёл в особняк, который не был отмечен никакими табличками или вывесками.

Представитель непризнанного государства, Mr. Hassan Dahir Dimbi, не всегда присутствует в своем офисе. На этот раз он был, но общался с нами только по телефону (очень важная персона!). Он захотел с нас получить некую сумму денег, пару фотографий, и — о, горе! — рекомендательное письмо из посольства РФ.

Надо вам сказать, что мы только недавно уже были в посольстве РФ на приёме у консула. Тот, узнав о нашем намерении посетить непризнанную страну, к тому же не рекомендованную МИДом РФ для посещения, попросил нас подписать бумагу, что мы предупреждены о царящих там опасностях и отправляемся туда на свой страх и риск. Да и вообще вся территория Сомали, как кстати и Судан, Афганистан, Конго-Заир, Ангола и другие замечательные страны — объявлена МИДом РФ как страна, не рекомендованная для посещения российскими гражданами. После этого идти просить рекомендательное письмо? Нонсенс.

Есть и вторая причина, почему такое письмо невозможно получить. Понятно, что сомалилэндский непризнанный консул коллекционирует доказательства признания своей страны со стороны ведущих мировых держав. Все власти и чины страны очень болезненно озабочены легализацией своего государства. И как должно звучать рекомендательное письмо: «Посольство РФ в Эфиопии шлёт свой привет Посольству Государства Сомалилэнд и просит выдать визы таким-то гражданам РФ…» Нонсенс, дипломатический прецендент, который невозможен!

Вот, надеясь на это, мистер Хасан и захотел с нас такого дип. прецендента, а когда мы объяснили ему, почему такое письмо принести не можем, — он грубо отругал нас и прекратил общение. Справка АВП не помогла, а бумага на сомалийском языке из «официального» посольства в Москве только усугубила положение.

Но ведь они должны как-то пускать иностранцев! Думая об этом, мы решили отправиться напролом, на эфиопско-сомалийскую границу, надеясь получить сомалилэндскую визу на месте. Чтобы не оказаться навеки «запертыми» в Сомалях, мы озаботились получением визы Йемена, куда планировали перебраться из Сомали; рекомендательное письмо для йеменцев посольство РФ дало нам без проблем.

(Преценденты успешного попадания на повстанческие африканские территории, без предварительного получения виз, в истории за последние годы имелись. Мне пока известно четыре таких случая.)

Чтобы застраховаться от возможных потерь фотоплёнок в неизвестном Сомали (там возможна шпиономания, воровство и Бог знает что), — мы проявили все отснятые нами фотоплёнки — цветные и чёрно-белые — и отправили их в Москву скоростной почтой EMS. Наша посылка дошла за несколько суток в целости и сохранности: правда, стоила она больше, чем сами фотоплёнки.

Решили навестить Русский госпиталь Красного креста, где наши друзья-автостопщки активно лечились три года назад, и где грозный директор кричал: «Это ваш больной! Кто платить будет?»

В госпитале обнаружили уже знакомую нам Любовь Юсуповну, переводчицу (30 лет в Эфиопии); другая знакомая нам сотрудница, Лилия, работала в постирочно-прожарочной. Они нам и рассказали о новостях: недавно директор госпиталя и вся верхушка (зам. Директора, главный бухгалтер и директор аптеки), прихватив с собой несколько миллионов быр госпитальных денег, исчезли из Эфиопии! Вот какова сущность директора, который так беспокоился о деньгах! Спрашивал больных, кто будет платить, а сам три миллиона украл. Госпиталь остался почти без денег, на несколько месяцев врачи лишились зарплаты, и даже покупать лекарства было не на что.

В госпитале нам удалось помыться-перестираться, а также узнать (у Любовь Юсуповны) звучание полезнейших слов на амхарском:

Можно — ичаляль-вой?

Бесплатно — бе-неца

Прямо — водефит

Здесь — зих

Спать — метенят

Есть — меблят, мыгыб

Куда ты едешь? — водет тыхыдале?

Я еду в Харар — ине воде Харар ыхыдалеху.

Подарили врачам книги по автостопу. Попрощались. Мы не знали, что через некоторое время вернёмся в Аддис-Абебу ещё раз, да не в свободном, а в подконвойном состоянии!

Наконец, девятого октября, написав всем последний эфиопский Е-мейл, проявив последние плёнки (включая чёрно-белые) и отправив последние открытки, мы покинули эфиопскую столицу. Кстати, фотоплёнки проявляют и печатают здесь очень даже неплохо. Цены и качество — почти как в московских профессиональных студиях. А вот в Судане цены ещё выше, а качество пока оказалось наихудшим.

Путь в Харар. Просвещение эфиопа

Выдвинулись из Аддис-Абебы в полдень на авт. 25 — он следует прямо на нужный выезд. После того, как выбрались из города, нам сопутствовал успех. Трасса сперва идёт на юг, затем на юго-восток, потом поворачивает на северо-восток. Дорогу отстроили за последние годы, и асфальт (правда, с перебоями) протянулся до самого Харара, пятьсот километров.

В одном месте — красиво! Дорога идёт через озеро, по насыпанной через озеро дамбе. И рядом, тоже через озеро, проходит старая, ржавая железная дорога. От старости дамба уже почти под водой; рельсы лишь на десять сантиметров подняты над уровнем озера, а чугунные шпалы плещутся в водах. Телеграфные столбы сгнили и покосились, проволока с них была украдена десятилетия назад. Интересно, что здесь ходило и когда? Дамба не охранялась. Мы вылезли из машины, в которой ехали, и пошли пешком по дамбе, бродили, фотографировали, не веря, что этот участок ж.д. с ржавыми рельсами может быть действующим.

Ещё в том же месте — толпы верблюдов, заходящее солнце на фоне вод, горы и низкорослые кусты саванны, рыжая глинистая земля, деревушки с придорожными харчевнями, огромные грузовики, следующие в Джибути и, возможно, в Сомали; надписи на амхарском языке и на языке местных племён, оромо. Настоящая Африка.

Солнце засело за горами и озером, а нам всё же удалось уехать и далее, в неведомую мне степь.

В деревне, где мы ночевали в палатке, к нам в палатку проникли ничтожнейшие прожорливые мушки.

Перед Хараром находится посёлок Алемайя. Там, пока мы шли по дороге, высматривая машины, нас первый за всю страну эфиоп пригласил в жилище. А случилось это следующим образом. Вдоль дороги стояли металлические будки-домики. Наверное, обитатели их были дорожными рабочими; и вот некоторые из них, стоя на пороге своей комнатки, увидели нас. Один оказался англоговорящим и зазвал нас к себе. Внутри — маленькая комнатка три на три метра, диван и даже (о цивильная жизнь!) магнитофон.

Разговорились.

— О, везёт же вам, иностранцам, у вас же куча денег!

— Да нет же, для путешествий не обязательно иметь много денег, — объяснил я. — Даже ты можешь поехать автостопом, ну например в Аддис-Абебу. Но начинать надо с небольших расстояний. Прямо у твоего дома проходит дорога, сперва потренируйся, останови попутную машину и доберись, например, в Харар или Дыр-Дыву.

— Ага, вот я хочу поехать в Харар, застоплю грузовик, а он мне: Харар 5 быр! — хозяин, впервые в Эфиопии, глубоко заинтересовался сущностью автостопа.

— А ты ему: гензеб йеллем! Денег нет!

— Да нет же, он и не остановится! Вас видят, что вы иностранцы, всем интересно, а я такой же чёрный, как и они, кто меня захочет брать? Да и о чём мы с ним будем говорить? Местному человеку путешествовать автостопом нереально!

— Ещё как реально, мы же путешествуем автостопом не только в Африке, но и в нашей стране, хотя дома нас и не принимают за иностранцев. Так и тебе нужно только поверить и попробовать. Сперва в Харар, потом в Аддис-Абебу…

Мы долго обсуждали автостопную тему, что является редкостью для Африки. Обычные эфиопы воспринимали нас иначе: одни как пешеходов, другие думали, что мы пользуемся оплаченным транспортом. Этот, на удивление, понял, что мы ездим бесплатно на попутках, и даже пытался выяснить, как это делается. Уходя, мы пожелали ему удачи и смелости в освоении азов автостопа. Того и гляди, появятся через годы в Эфиопии сперва несколько автостопщиков, а потом и автостопный клуб, или какая-нибудь Эфиопская Лига Автостопа (сокращённо ЭЛАС)…

Подарили эфиопу рекламку АВП на английском языке. Жаль, не на амхарском.

10 октября, пятница. Харар

…Из Алемайи мы поймали джип, и всего через сутки после выезда из столицы приехали в Харар.

Харар — известный в исламском мире святой мусульманский город; говорят, в нём 99 мечетей. Но город нам показался не столько святым, сколько обычным эфиопским, оказалось, там обитают не святые люди, а надоедливые дети, которые кричали нам: «Дай мне денег! Иностранец, у тебя много денег! Поделись! Проклятый иностранец, дай мне мой быр!»

Гуляя по узким улочкам древнего Харара, я вскоре озверел от этих выкриков детей, которых было больше, чем взрослых. Взрослые встречались реже и вели себя как-то спокойнее. Когда на одном из перекрёстков мы остановились, чтобы заменить плёнку в фотоаппарате, к нам прискакал какой-то пацан, кстати, неплохо одетый, и обутый в ботинки (а не в автопокрышки за 3 быра). Сей юный эфиоп на чистейшем английском языке произнёс:

— Мистер, у тебя много долларов, дай мне один из них!..

— Я сейчас ему покажу, — сказал И.Алигожин, но я опередил его: скинув рюкзак, я направился в сторону ребёнка. Тот — бежать, я за ним, вниз, вниз, по узким средневековым переулкам, мощёным древним булыжником; ребёнок, напрягая все силы, пользуясь отличным знанием местности, бежал очень быстро. Он успел в последний миг вынырнуть из моих рук и ввалиться в какой-то двор (может, его семейное жилище), где упал ничком на траву

— Never!! Never say “Give me one dollar”! Never! NEVER!! NEVER!!! — Никогда! Никогда не говори иностранцам «Дай мне 1 доллар»!! Никогда! Никогда!! НИКОГДА!!!

Сбежались люди, из дома и из соседних домов. Школьник лежал у моих ног, почти потеряв сознание от страха, и всхлипывал от моего морального давления. Наверное, под ребёнком на земле и траве осталась вмятина в форме ребёнка. Среди соседей попался англоговорящий, я объяснил ситуацию, и тот пообещал сделать внушение ребёнку. Оставив всех, я ушёл и присоединился к Алигожину, — мы продолжили осмотр города.

Вскоре и другой мальчишка пострадал от моей руки: он шёл с портфельчиком из школы, тоже такой цивильный, опять в ботиночках, паренёк лет 11-ти. Вероятно шёл с урока английского языка, и решил применить язык на практике.

— Иностранец! Дай мне денег! Дай доллар!

По моему изменившемуся выражению лица ребёнок понял, что доллара он не получит, и инстинктивно бросился бежать. Я за ним: и хотя у меня на спине висел рюкзак, а в одной руке у меня была 5-литровая канистра с водой, бежал я очень быстро. Ребёнок, как и его предшественник, развил сумасшедшую скорость, забежал в магазинчик — это оказалась лавка золотых изделий — и, прошмыгнув мимо витрин, просочился сперва в служебное помещение, а потом и на задний двор. Тут в лавку влетел я, и, чуть не развалив все витрины с золотыми украшениями, промчался по следам ребёнка и обнаружил его во дворе. Взял его за руку и потащил за собой, громко повторяя:

— Никогда! Никогда не стреляй деньги у иностранцев! Никогда! Никогда!

Человек тридцать эфиопов последовало за нами в удивлении и ужасе. Такая получилась процессия: сперва Алигожин и я с рюкзаком, канистрой и с ребёнком за руку (он пытался вырваться, но тщетно), из другой руки ребёнка сыпались школьные тетрадки (вероятно, по английскому языку); дальше — эфиопы: всем было интересно. Даже подъехала машина с полицией, спросила есть ли у меня проблемы, я сказал, что проблем нет, и полиция уехала. У местных жителей ничего не спросили: презумпция невиновности иностранца и виновности местных жителей действует в таких случаях в таких странах. Наконец эфиопы обступили нас плотным кольцом и один из них, англоговорящий, весь в гневе, воскликнул:

— За что мучаете ребёнка?

— Он меня разозлил, — отвечал я. — Все вы, эфиопы, во всех городах, непрерывно, 100 раз в день, говорите мне: дай, дай, дай, дай! Дай быр, дай доллар, дай то, подари это! Пусть этот ребёнок отучается от своей привычки!

Мужик, наверное, хотел (мысленно) напасть на меня, побить и освободить ребёнка, но смелости не хватило — хотя человек сорок бы его поддержали, все уже стояли в гневе, не знаю уж, что там пищал по-эфиопски пойманный мною ребёнок — английский язык он уже забыл навсегда. В итоге я отпустил ребёнка и он исчез в толпе, а вскоре исчезла и толпа.

Надеюсь, что когда в следующий раз в Харар приедут иностранцы, и сей юный попрошайка будет вновь идти из школы, повторяя домашнее задание «Hello, mister! Give me one dollar!» — и тут он увидит иностранцев и тут… и тут… в его памяти пронесётся 10 минут пережитого страшного ужаса, английские слова застрянут у него во рту, и он в страхе и слезах убежит домой, а на следующем уроке английского языка, заикаясь, получит «двойку». Так ему и надо.

Интересно, что Эфиопия — единственная в Африке страна, которая никогда не была колонизирована, и давала отпор другим африканским и европейским захватчикам. Пятьдесят стран Африки превратились в колонии (включая прибрежную мусульманскую эфиопскую область Эритрею), а эфиопы, живя в горах, отстояли свою независимость и пребывали свободными последние 5.000 лет (кроме четырёх лет периода Второй мировой войны, когда они были временно оккупированы итальянцами). Казалось бы, такая свободолюбивая горная народность. И вот при появлении иностранца начинается такое унижение — позор для всей нации: дай быр, дай доллар, мистер, можно вас отведу в магазин, в гостиницу, займу для вас место в автобусе…, демонстрация своей бедности, своих болезней, своей лени, наконец! Невозможно такое представить среди других горцев, сравнить например афганцев или чеченцев (тоже свободолюбивых). Здесь, в Эфиопии, униженное «Дай» слышно пятьсот раз на дню! И сами редкие цивильные эфиопы знают, сознают, что это позор, но не вмешиваются, как бы два мира — один над другим. Одни — в цивильных джипах, другие — на улицах; одни работают, другие — бездельничают, собираются толпой и…

В Эфиопии, не побеждённой никогда, свободные и странные эфиопы поставили себя так, что поневоле ощущаешь себя «белым мистером», витающим «в облаках» в полной безнаказанности. Вот полицейские, узнав, что у меня нет проблем, поехали прочь (разумеется не вступившись за ребёнка), а толпа из тридцати взрослых мужиков, вместо того чтобы намять мне бока, освободить «быропросное» дитя и заодно распотрошить меня на быры — вместо этого толпа мужиков стояла и испуганно смотрела. Я знаю ещё одну подобную страну, где характер людей подобен — это Индия. Перед отъездом в эту, Третью Африканскую поездку, я надеялся приехать и реабилитировать Эфиопию в своих глазах, а заодно и реабилитироваться в глазах эфиопов. Ведь это ненормально — «синдром белого человека», как слон в муравейнике. Но что-то не удалось сохранять спокойствие нам при встрече — ни мне, ни эфиопам; завидев меня, эфиопы опять и почти повсюду начинали кричать «Дай!», а я опять кричал «Не дам!»… Грустно всё это.

Покидание г. Харар

Так вся усталость от попрошаек, скопившаяся у меня за это посещение Эфиопии, выплеснулась у меня в городе Харар на его жителей. Но, по счастью, не на всех. Когда мы шли на выезд из Харара, нам попалась стайка вполне безвредных детей: они дружелюбно общались с нами, набрали нам воды в канистру, двое даже провожали нас пешком на выезд из города и не просили за это никаких долларов или быров. Мы угостили детей бананами, радуясь, что не все жители города стали деньгопросами. Никто из них не сказал «ю». Безвредные дети не имели ботинок и ходили в каких-то обносках, в отличие от их более цивильных и образованных сверстников (которых мы пугали сегодня).

Каков же сам Харар? Конечно, это очень интересный город. Узкие улочки старого города, каменные мостовые, каменные дома и их стены, базары, ослы, балкончики, нависающие над улицами — всё это создаёт наиболее реальное ощущение средневековья. Если в суданских деревнях мы вообще оказываемся вне времени — так же всё выглядело и в XIX веке н. э., и в XIX веке до н. э., — здесь центр Харара законсервировался на уровне примерно 1600-х годов. Хорошо, что по узким улочкам не могут протиснуться машины.

После Харара на трассе закончился асфальт, и до следующего города, Жижига, нам следовало ехать по трясучей грунтовке между гор.

* * *

Сперва мы уехали до местного Вавилона — до деревушки со странным названием Бабиле. Тут жили не «обычные коренные эфиопы», а большей частью сомалийцы, и надписи на магазинах были реже на амхарском, а чаще на сомалийском языке (он записывается латиницей). В конце деревни стояли большие, пустые, старые, обшарпанные грузовики с необычными номерами. На одних было написано «Сомали», на других — «Сомалилэнд» анлийской и арабской письменностью. Всего грузовиков было пять или шесть, рядом тусовались водители, но наладить контакт с ними не удалось: они не знали ни английского, ни русского, ни арабского, ни амхарского.

Рядом с Бабиле попался редкий дорожный знак — «Осторожно, слоны!». Неподалёку, на горе, было ещё одно удивительное чудо: на большом каменном пальце (размером с высокий дом) стоял, ни за что не держась, круглый камень-шар размером с деревенский домик. Он опирался на нижнюю скалу всего одной точкой, казалось: залезть, толкнуть рукой — и тысячетонная глыба укатится вниз!

Мы сфотографировали необычную скалу, знак «Слоны» и камень-шар. Интересно было бы подняться наверх и потрогать шар, но опасно: вдруг и впрямь свалится! Так и не стали испытывать.

После Бабиле, немного подождав, мы поймали большой медленный грузовик с палками и досками. Водитель-мусульманин взял нас в кузов бесплатно — из благочестивых соображений. И мы поехали, подпрыгивая на камнях старой дороги.

Вокруг был сказочный, неземной пейзаж! В свете полной круглой луны, справа и слева от дороги, стояли вековечные горы, сделанные не из монолитных скал, а из причудливых валунов. Камни, валуны, стояли один на другом, по две и три штуки, как недавно виденный нами шар, и держались непонятно на чём. Одно маленькое землятресение — и всё рассыпется, как пирамида из шариков. По сторонам дороги, помимо гор, виднелись деревья толщиной 4 метра, деревни хижин — тёмные, освещаемые лишь луной, и редко кто там мигнёт красным огоньком, приготовляя на углях поздний чай или инжеру. Разбитая дорога поднималась всё выше, стало очень холодно, мы свернулись калачиками в кузове и вскоре совсем задубели. Доели персики (незрелые), купленные в Хараре. Мимо гор и валунов в 22 часа мы приехали в Жижигу, освещённую высоко поднявшейся луной, преодолев 100 км за 6 часов езды.

Ночевали на окраине города, поставив палатку на какой-то стройке.

11 октября, суббота. Неудачное попадание в Сомалилэнд

Как оказалось, город Жижига — последний оплот эфиопской цивилизации. Хотя до границы с Сомали было ещё далеко, 70 километров оставалось до пограничной деревни Тог Ваджале, — выездные штампы из Эфиопии мы должны получить именно в Жижиге. По мнению многих пограничников, сомалийская таможня находится сразу за эфиопской, и сомалийцы без разбору впускают всех желающих, быть может, сперва ободрав их на небольшую сумму.

Рано утром мы сидели на восточной окраине Жижиги, ожидая открытия таможни. У шлагбаума, имеющего вид перетянутой через дорогу верёвки, уже образовались продавщицы апельсинов, запрашивающие за них большие деньги — быр за штуку. Скопились и какие-то люди, видимо, едущие в Сомали или в пограничную деревню. Таможенники и пограничники, одетые в зелёную форму, уже пришли на работу и завтракали инжерой и кока-колой. Позвали и нас присоединиться к ним. Угостили. Быр не просили. Один из пограничников оказался англоговорящий, звали его Теодорос. Он также подтвердил, что сомалийцы пустят нас легко, как только мы выедем из Эфиопии, и что виза в Сомали не нужна.

Часов в девять утра появился начальник Иммиграционного отдела, по имени Фейсал. Англоговорящий и очень вежливый. Объяснил, что выездные штампы ставят не здесь, а в центре города, в офисе Иммиграционных служб. Пригласил нас проследовать туда вместе с ним. До офиса пришлось ехать сперва на маршрутке, а потом и на такси, исполняющим функции маршрутки; мы заплатили и за себя, и за начальника, впрочем, недорого: каждый транспорт стоил быр с человека. Видимо, иностранцы очень редко направляются в Сомали.

— Сейчас получите выездной штамп, и мы вам закроем эфиопскую визу. Но обратно вы въехать уже не сможете: ваша виза одноразовая. Если захотите ехать обратно, возьмите другую эфиопскую визу там, в Харгейсе.

— А что, если нас сомалийские власти не пустят? У нас же нет визы с надписью «Сомалилэнд»?

— Ничего, ничего: они всех пускают. У них там ни государства, ни порядка. Всех пускают, всех выпускают. А вот к нам вы сможете вернуться только с новой эфиопской визой!

Открыв офис, кабинет и сейф, начальник достал большую тетрадь и внёс в неё наши имена и номера паспортов. Затем поставил выездные штампы на наших эфиопских визах.

— Ну теперь всё! Больше вы в Эфиопию не попадёте, пока не получите новую эфиопскую визу в Харгейсе. А теперь поехали назад, скоро будет автобус до Тог Ваджале. Это пограничная деревня, там вы увидите большое дерево, оно видно отовсюду. До дерева Эфиопия, после дерева уже Сомали!

Только мы вернулись к верёвочному шлагбауму, как подошёл автобус. Он уже был полон людьми, на крыше его ехали разные вещи. Мы сперва хотели уехать автостопом до границы, но так как на автобусе казалось быстрее и надёжнее, погрузились в него. Эфиопы немного потеснились и образовали нам места, одно стоячее, другое даже сидячее. И поехали.

Дороги как таковой не было, были колеи в пустыне, разветвляющиеся и соединяющиеся безо всяких указателей и табличек. По дороге было несколько деревень, дома — шарообразные хижины из какого-то мусора. Рядом с хижинами произрастали неизвестные мне растения, похожие на большие хвощи. Между ними — степь, пустыня, камни, красная земля, этакий марсианский пейзаж, а круглые хижины — космические аппараты. В деревнях одни люди выходили, другие садились в автобус. Было достаточно жарко.

Часа через три автобус прибыл в пограничную деревню Тог Ваджале, состоявшю тоже из шарообразных хижин. Их было несколько сотен. Посреди деревни росло дерево — одно-единственное, о котором нам говорили на таможне. Сразу направились туда, отбиваясь от эфиопских попрошаек, менятелей денег, продавцов и нищих.

Дорога — песчанная колея — проходила мимо дерева, мостик-насыпь через какую-то канаву, и вот шлагбаум — верёвка поперёк дороги — граница Республики Сомалилэнд. У шлагбаума паслись несколько африканцев неряшливого вида, жующие чат, с автоматами. Один даже был в военной форме. Стояло несколько машин, легковых и грузовых. Легковые выполняли функции такси, грузовики ехали, вероятно, в Эфиопию за чатом. Несколько хижин и пара цементных капитальных домиков с надписями латиницей, на сомалийском языке.

Наше появление несколько возбудило сонных пограничников. Отобрав наши паспорта, они долго их листали, пытаясь там найти визу государства Сомалилэнд. Отсутствие визы и справка АВП их не удовлетворили, а когда мы достали бумаги из посольства государства Сомали, их бывшей метрополии, — они и вовсе разочаровались в нас. Посадили нас в машину, долго её заводили, и проехали в ней тридцать метров от пограничной хижины до соседнего цементного здания, оказавшегося переговорным пунктом. Оттуда звонили в Харгейсу, в МИД, и в результате выдать визу и пропустить в страну нас отказались!

— У нас есть посольство в Дыр-Дыве, съездите туда, получите визу, и мы вас пропустим, — посоветовала нам (по-английски) телефонная трубка.

— А где это посольство? Скажите нам адрес или хотя бы его телефон.

— Этого мы не знаем. Сейчас посмотрим. … Нет, мы не знаем адреса. Там найдёте. Спросите в центре города, рядом с Эфиопскими Авиалиниями.

Таким образом, к большому нашему разочарованию, нас не пустили в Сомалилэнд — несмотря на все уверения эфиопских коллег. «О, они всех пропускают!» — никто там даже и не сомневался! Вероятно, эфиопы безвизовы в Сомалилэнд, а белые люди — нет. Ещё неприятнее было то, что мы окажемся в Эфиопии с выездным штампом этой страны в паспорте, в то время как нас сегодня утром предупредили, чтобы мы без новой эфиопской визы сюда не совались.

Автобус Тог-Ваджале—Жижига всё ещё стоял в деревне, ожидая обратных пассажиров. Это был тот самый автобус, на котором мы приехали в Тог Ваджале два часа назад. Жители Тог Ваджале скопились вокруг автобуса, желая получить от нас пожертвование. Особенно запомнилась мне очкастая старуха, которая очень понятно жестами объясняла, чего хочет от нас.

— Пожалейте меня, старуху! Я же мать! У вас тоже наверное есть мать! Подарите старухе хотя бы 100 шиллингов… — Чтобы нам было понятнее, она достала из кармана 100 шилл. и держала их в своих морщинистых руках.

Шиллинги Сомалилэнда мы уже видели, так как только что наменяли себе их в качестве сувениров. Но так как мы были злые, по причине нашего непопадания в Сомали и полнейшей будущей неизвестности, — старухе ничего не досталолсь. Жалко старуху.

Впрочем, если нас не впустят обратно эфиопы, мы можем стать такими же, как она: жить между двух таможен, на 60-километровой полосе как бы неподконтрольной никому земли и заниматься попрошайничеством.

Поехали на автобусе обратно в Жижигу, беспокоясь, что же нам скажут таможенники. Вообще, они не очень внимательные, и если мы объясним, что едем в Дыр-Дыву за визой Сомалилэнда, а в понедельник вернёмся обратно на этот же переход, может быть, нас пустят обратно в страну.

Так и произошло. Уже вечером наш автобус подъехал к верёвочному шлагбауму, тому самому, откуда мы выезжали восемь часов назад. Всех вывели из автобуса: проверка документов. В наших паспортах красовалась эфиопская виза, закрытая сегодняшним выездным штампом.

— В чём дело? — удиивились пограничники.

— Сомалийцы завернули нас! Сказали, чтобы мы ехали в Дыр-Дыву в посольство Сомалилэнда, получили визу, и потом возвращались к ним. Так что мы сейчас поедем в Дыр-Дыву, а в понедельник вернёмся обратно.

— Вы здесь же будете выезжать? Ну ладно, — и пограничники запустили нас, уже официально покинувших Эфиопию, — обратно в город Жижигу.

Это же Африка!

В этот момент мы и совершили злодейское преступление: вернулись на территорию Эфиопии уже с погашенной эфиопской визой. С этого момента и начался наш путь в тюрьму, но об этом мы пока ещё ничего не знали. Наоборот, наслаждаясь свободой, огорчённые неудачей с Сомалилэндом, но радостные оттого, что нам не придётся жить всю оставшуюся жизнь между двух таможен — сомалийской и эфиопской, — мы оказались в центре Жижиги. Зашли в мечеть, где мусульмане, сочтя нас за бродячих проповедников, занимающихся давватом (мусульманской проповедью), повели нас в исламский ресторан и очень вкусно нас накормили — правда, за наш счёт, так как были они бедны. Мы же были благодарны, поели вкусно и хорошо. Что-то будет завтра?

Может быть, моё злостное поведение во вчерашнем городе Харар и вызвало такую ответную реакцию высших сил, как облом с Сомалилэндом? Как потом узналось от других путешественников, это было не так: сомалилэндцы не выдают визы на въезде ни со стороны Эфиопии, ни с йеменской, ни с джибутийской стороны, и это относится ко всем белым иностранцам, не только совершившим хулиганские действия в Хараре, но и ко всем остальным, ни за кем нигде не гонявшимся.

На этот раз мы разложили свои спальники не на восточной, а на западной окраине Жижиги. Всю ночь дул холодный ветер с гор и светила большая жирная луна.

Дыр-Дыва.[9] 12 октября, воскресенье

Наутро мы очень быстро, на джипе, вернулись вновь в город Харар (на этот раз там не хулиганили), а потом достигли Дыр-Дывы, проехав по дороге мимо той деревушки, где позавчера водитель интересовался автостопом. Знакомого эфиопа на дороге не было видно, наверное он, руководствовуясь моим советом, всё же уехал куда-либо на выходной.

Дыра стала крупным городом сто лет назад, в связи со строительством железной дороги Аддис-Абеба—Дыр-Дыва—Джибути. В далёкие времена (самое начало XX века) через Дыру проходила вся торговля Эфиопии с остальным миром; торговля шла через морской порт Джибути, являвшейся в те времена французской колонией. Железную дорогу и саму Дыру строили европейцы, и с тех пор парадная часть города несёт на себе следы европейского влияния.

Нашей целью было посольство Сомалилэнда. Однако, никаких следов оного в городе не было! Одно лишь консульство Джибути. О посольстве Сомалилэнда (или же Сомали) не знали ни в гостиницах, ни в столовых, не знали ни эфиопские полицейские, ни сами сомалийцы, приехавшие сюда на грузовиках за товаром, не знали и русские лётчики (из Улан-Удэ), ежедневно в 6.00 утра летающие в Бусасо (сомалийский город) с грузом чата. Именно чат, жевательный слабонаркотический лист, являлся основным экспортным товаром этой местности. Чат здесь жевало половина населения города: одни на базаре, другие в домах, третьи на улицах, четвёртые, уже беззубые, сидели по сторонам дорог и перетирали листья чата между плоскими камнями, создавая зелёную кашицу, которую отправляли в рот. По улицам ходили люди пьяной походкой и с немудрыми глазами, всё это были потребители чата.

Итак, посольство Сомалилэнда не удалось найти ни путём наблюдений, ни путём расспросов. Если оно и было, то скрывалось, подобно аддис-абебскому, в каком-нибудь особнячке на окраине города, без вывесок и опознавательных знаков. Надежда на попадание в Сомалилэнд растаяла.

Куда же нам ехать? Решили назавтра отправиться в посольство Джибути, и если там можно быстро и легко получить визу без рекомендательных писем, поехать туда. Как раз завтра обещался быть поезд до Джибути (он ходил не каждый день). «Вот и хорошо, изучим железную дорогу», — подумали мы. Только что делать с выездным штампом Эфиопии, полученным нами вчера на сомалийской границе? Решили его просто зачеркнуть и написали на штампах «Canceled» (аннулировано), надеясь, что африканские невнимательные таможенники не будут к нам сильно придираться.

Вот она, Дыр-Дыва. В цивильной части города — машины такси советского производства, раскрашенные в синий и белый цвета. Развозчик кока-колы с красной тележкой. Маршрутка, везущая на крыше двух коз. Чистильщик обуви: «Мистер! Клин-ё-шуззз?» Церковь; эфиопы, проходя мимо неё, часто и мелко крестятся. Вокруг церкви тусуются нищие. Один, вероятно, сумасшедший, лёжа на земле, хрипло кричит: «Анд быр! Анд быр! Анд быр!»

Дети-велосипедисты, солдаты и полицейские в форме, мухи, обсиживающие всех неподвижных людей, крупные белые и почти чёрные тучи на небе, банановые деревья за оградами домов. Шаркает девочка лет двенадцати, почему-то с термосом чая; жёлтый смешной кабриолет — катаются новые эфиопы; крестьяне гонят стадо овец по улице города; по этой же улице, но в другую сторону, шатаясь, бредёт полуголый бомж. Запахи дыма, инжеры, перца и мочи, продавцы, праздношатающиеся люди — и мы из них.

Пока мы бродили по Дыре, к нам присоединился некий англоговорящий эфиоп. Узнал, что мы русские, и обрадовался. «О, русские! Я знаю, тут у нас в городе есть русский доктор! Я вас сейчас отведу к нему!»

Последовали за ним, заинтригованные наличием русского доктора. Эфиоп привёл нас к закрытым железным воротам с надписью «Abadir Clinic» по-английски, по-амхарски и по-арабски. И начал сильно колотить в дверь — воскресенье было неприёмным днём, клиника не работала, но доктор, по словам эфиопа, жил прямо в клинике.

На стук залаяла собака, а вскоре ворота открылись, и оттуда вышел пожилой негр, эфиоп, с лысиной и уже начинающей седеть бородой. Это и был так называемый русский доктор — он учился в России. Настоящая русская женщина (его жена), сын, наполовину африканец, и брат женшины (из Петербурга) также находились в клинике. Мы познакомились с врачами, поблагодарили провожатого, и были зазваны, разумеется, в гости.

* * *

Пожилой врач, по национальности сомалиец, Мохаммад, учился на врача в Крыму в далёкие 1960-е годы. Уже лет сорок он занимается врачебной практикой в Африке, большой знаток местных обычаев, ислама и жизни вообще, этакий мудрец. Жена его, Руслана, русская женщина, жила в Эфиопии уже 18 лет; до этого они жили в Сомали. Двое сыновей — Надир, Сабир и девочка Надя.

В эти как раз дни, из Петербурга в Эфиопию, к Руслане прилетел её брат из Петербурга, тоже доктор. Поэтому вечер прошёл в очень интересных разговорах. Главным рассказчиком был Мохаммад, поведавший нам многие подробности эфиопской и сомалийской жизни.

* * *

Город Дыр-Дыва разделён железной дорогой на две половины. Лицевая, парадная часть, изначально построенная французами около 1900 года, выглядит вполне прилично. Здесь имеются гостиницы (одноэтажные), ресторанчики, консульство Джибути и Abadir Clinic, — по широким, даже асфальтированным прямым улицам может проехать автомобиль. С другой стороны железной дороги — лабиринт узких, пыльных улочек, с заборами из колючих растений, с домами, сделанными из консервных банок от гуманитарной помощи США, отчего вся улица пестрит, как на обоях, надписями: «USA USA USA…” Старые вагоны 1930-х годов и железные ржавые шпалы, воткнутые в землю вертикально, как стены или забор, толпы юкающих детей, помои, выливаемые прямо на проезжую часть — точнее, на проходную часть, так как машина по этим улочкам не проедет, да и нет там машин ни у кого. Заблудились в трущобах и еле выбрались обратно к железной дороге. А оттуда уже легко нашли нашу Abadir Clinic.

Как же поступить нам? Каждое утро из Дыр-Дывы отправляется чартерный чатовый рейс самолёта в Бусасо. Находится он не в Сомалилэнд, а на территории другого непризнанного государства — Пунталэнд. Контролирует его известный полевой командир Абулахи Юсуф. Было бы очень интересно попасть туда, без визы и вообще без ничего, лётчики наверное взяли бы, но у меня не хватило на это авантюризма. (У самих лётчиков никаких виз нет, им и не нужно: они прилетают на аэродром, сомалийцы разгружают чат и отпускают самолёт, и так каждый день. Выйти в город лётчики не могут и даже не пробуют: говорят, что очень опасно.) Я подумал, что будет не очень красиво ещё раз получить отказ от новых, уже пунталэндских, властей и грустно будет ещё раз возврашаться в Эфиопию или сидеть в Бусасо в какой-нибудь пунталэндической тюрьме — кто знает, как они отнесутся к нашим «государственным» бумагам? И мы не полетели. Возможно мы бы не долетели до Пунталэнда, если нас бы завернули ещё в аэропорту с выездным штампом на эфиопской визе. Или лётчики спрятали бы нас в ворохе чата — вот тогда бы нанюхались к прилёту!

13 октября, понедельник

Наутро мы попрощались с гостеприимными врачами и отправились в город. По счастью, посольство Джибути работало в этот день (а вот на след сомалийцев мы так и не напали). Сдали фотографии, паспорта, деньги и анкеты и в то же утро получили джибутийские двухнедельные визы — они стоили $35 c человека. Мы надеялись, что нам-таки удастся покинуть Эфиопию.

Поезд на Джибути отправлялся после обеда. Пока на привокзальной площади скопились эфиопские крестьяне, ожидающие поезда. В руках, сумках и мешках у каждого были образцы сельхозпродукции, с которыми они отправлялись в это международное путешествие. Продукт был единственным — всё тот же чат. В ожидании поезда многие его жевали.

Когда объявили о начале продажи билетов, — вся толпа мгновенно поднялась и выстроилась в очередь. Нас, как белых мистеров, пропустили вперёд. Одно из проявлений эфиопского «гостеприимства»: белый мистер? Без очереди, пожалуйста! Мистер, вам помочь, принести, унести, показать, спасти? Мистер, а вот неплохо бы с вас получить 1 быр! Вспомнил дурацкую услугу в деревне Тис-Ысат. Приходит автобус, и все бездельники деревни садятся в него, но автобус не уезжает. Эфиопы заняли все места; приходит иностранец. Мистер! Хочу вам уступить место! Дайте 1 быр! Когда платными пассажирами все места займутся, автобус уезжает (помощники и не собирались ехать, они весь день торгуют местами в подъезжающих автобусах, а стоячим пассажирам ехать запрещено — видимо, они в сговоре с водителем.) Мистер! What do you want? How are you? Fine? Give me 1 birr-rr! Бр-р-р!

Когда всех обилетили, открыли проход на перрон через вокзал, — и уже в быстро наступившей вечерней темноте мы стали грузиться в пассажирский вагон величайшего (ибо единственного) эфиопского поезда. Всего сейчас было три пассажирских вагона и десяток товарных.

Единственный в природе эфиопский пассажирский поезд курсирует из Дыр-Дывы в Джибути, а иногда также из Дыры в Аддис-Абебу, без точного расписания, по мере накопления грузовых вагонов. Пассажирский вагон являет собой чудо: ни окон, ни дверей, ни света, ни туалета. Все стёкла выбиты лет пятьдесят назад, двери тоже покинули этот мир, электричества в вагоне, вероятно, никогда не было, а туалет завален мешками и багажом. Пассажиры в темноте пролезали через окна и двери на уцелевшие деревянные скамейки, занимали места и устраивались на них. Единственным товаром, который они везли, был чат. В больших вязанках размером с самовар, в мешках и в вениках, снаружи покрытых обычной травой, чтобы не высох. В суете погрузки один старик потерял свою вязанку чата и ходил по вагону туда-сюда, причитая. У многих были фонарики, но даже с их помощью утерянный чат не был найден, и дед всю дорогу завывал, ходил вперёд-назад, щупал чужие вязанки чата и, казалось, потерял разум. Поезд тронулся, и через окна подул холодный ветер; я натянул шапку. Другие люди устроились в товарных вагонах, там было, видимо, ещё холодней.

Эфиопы в целом бывают двух типов. 1) Имеющие желание получить 1 быр с иностранца. 2) Не имеющие оного желания. К первой категории относятся нищие, калеки, дети-идиоты, назойливые продавцы и хелперы. Сюда же относятся все кричащие: ю! — Фарандж! — What-is-your-name? — Where-are-you-go? — Mister, what is your problem? — Mister, can I help you? — и подобные типы. Пытающиеся (весьма неумело) помочь нам одеть рюкзак, застопить машину, помогающие найти что-либо (успешно или безупешно), предлагающие начистку ботинок. А также попы, они же менеджеры, эфиопской «православной» церкви. Все эти эфиопы родственны в том, что страдают комплексом неполноценности, считают иностранца высшим, но при этом глупым и неумелым существом, к счастью, обладающим деньгами, которыми неплохо бы поделиться.

Вторая категория — самодостаточные эфиопы. Для их счастья наличие белого мистера не обязательно. Почти все водители, таможенники, цивильные продавцы и вообще чем-то занятые люди, строители например. Обладатели легковушек и джипов, подвозящие, угощающие инжерой или плюшками, а также местные активисты ислама. Не спешат преклоняться перед иностранцем, и денег с него за просто так не хотят. Среди городских эфиопов, наверное, 70 % относятся к первой категории и только 30 % — ко второй. В деревнях, кажется, весь народ — первой категории.

Международный Поезд с Чатом двигался медленно. То и дело кто-то терял что-то во тьме, и тогда Илья Алигожин освещал весь вагон своим мощнейшим фонарём. Пассажиры были очень рады. Только старик, потерявший свой чат, всё горевал. Прочим оставалось всего несколько часов до того радостного момента, когда они выгрузят чат на базары и улицы богатого и дорогого города Джибути и окупят своё путешествие, а также порадуют сим наркотическим листом страждущих джибутийцев.

Песня старого джибутянина (вольный перевод).

Стартует поезд из Дыры неторопливо,

С Дыры в Джибути поезд с чатом, поезд с чатом.

Без чата жить там очень грустно и тоскливо,

Но привезёт нам поезд счастье, поезд счастье.

Без чата нет у нас ни мыслей, ни желаний,

Спадают брюки, стихают звуки,

Без этих сладких и божественных жеваний

Слабеют руки, болеют внуки.

А с чатом сила наши члены наполняет,

Пройдёт зевота, пойдёт работа,

И лучше всех от СПИДа он предохраняет,

Житуха легче, здоровье крепче.

Стартует поезд из Дыры неторопливо,

Везёт в Джибути поезд чат всем, поезд чат всем.

Без чата жить на свете грустно и тоскливо,

Спеши же к нам, наш поезд счастья, поезд счастья.

Высадка из поезда

На рассвете 14 октября поезд Дыр-Дыва—Джибути остановился на пограничной станции Девелле. Эфиопские пограничники прошли по единственному вагону и забрали паспорта. Мы стали, волнуясь, ожидать их возвращения. И вот, о неприятность! — пограничники вернулись и попросили выйти нас из поезда. Мы взяли рюкзаки и направились в неказистое одноэтажное здание-сарайчик, являющееся офисом иммиграционных служб.

Причиной были, конечно же, наши выездные штампы, полученные в Жижиге три дня назад, «аннулированные» нами вчера. На расспросы пограничников мы отвечали, что выездные штампы из Эфиопии нам поставили в Жижиге случайно, по ошибке: мы хотели поехать в Сомали, но сомалийцы нас не пустили, и вот мы вернулись обратно в Эфиопию, таким образом штампы как бы аннулировались. Но пограничники не уверовали в нашу порядочность. Поезд ушёл, и мы остались жить на пограничной станции Девелле.

Так начались наши неприятности. В восемь утра открылся телефонный пункт, и пограничники поспешили позвонить своему начальству в Дыр-Дыва, сообщить о задержании подозрительных иностранцев, нелегально находящихся в Эфиопии. Те сразу получили возможность повышения по службе и немеденно стукнули о происшествии в столицу. Начались перезвоны, все начальники на богом забытых должностях, никогда не имевшие никаких серьёзных происшествий, вдруг почувствовали, что не даром едят казёную инжеру. Надо же! Нелегальные мигранты проникли в Эфиопию! Вот они! И пусть не говорят, что эфиопы нелегально мигрируют в «белые» страны: вот и сами белые люди нелегально проникли в Эфиопию!

Днём 14 октября 2003 г. все начальники иммиграционных, пограничных и полицейских служб Девелле, Дыр-Дывы, Жижиги и Аддис-Абебы, потратив кучу времени на консультации и исследования обстоятельств нашего дела и кучу казённых денег на междугородние телефонные звонки, — приняли, наконец, РЕШЕНИЕ: гнусных иностранцев, злостно закравшихся в страну, перечеркнув выездной штамп государства, символизирующий всю его мощь, историю и славу, — из страны в Джибути никак НЕ ВЫПУСКАТЬ, а направить под конвоем с ближайшим поездом назад в Дыр-Дыву, где с нами будут лично разбираться вышестоящие начальники.

Поскольку единственный пассажирский состав в сей вторник уже находился в Джибути, нам следовало прожить два дня на ст. Девелле, дожидаясь обратного поезда, — он обещался пойти в ночь со среды на четверг. Паспорта наши были изъяты, а мы предоставлены самим себе в вопросах питания и жизнеобеспечения, поскольку кормление задержанных не входило в должностные обязанности пограничников. Во всей деревне нашёлся один магнат, способный разменять доллары, правда по хамскому курсу 6 быр (городской курс 8.6 быр), и нам пришлось воспользоватся его услугами, чтобы у нас были быры на бананы и на инжеру.

Гостеприимство эфиопов

С незапамятных времён Эфиопия славилась своим гостеприимством. Любой, даже беднейший эфиоп считал своим долгом разделить с путником пищу и кров. Один из первых европейских путешественников, посетивший Эфиопию в 16-м веке, писал: «Эфиопы невероятно гостеприимны. […]»

Однажды эфиопы приехали к римскому папе в Рим. Там уже тогда были гостиницы и рестораны, в то время как в Эфиопии их не было. Повар гостиницы позвал их на ужин, и эфиопы очень удивились, когда он потом восхотел с них денег, так как такого обычая в Эфиопии нет.

И в наше время Эфиопия славится своим гостеприимством, а Эфиопские авиалинии обеспечивают своим гостям невероятное счастье и комфорт. Добро пожаловать в Эфиопию! Земля гостеприимства!

(Из рекламной брошюры Эфиопских авиалиний. Перевод с английского, в сокращении.)

15 октября. Жизнь в Девелле

Девелле — небольшой посёлок среди пустыни и невысоких гор, своим существованием обязанный железной дороге и границе. Жителей менее тысячи человек. На юг и на север уходят однопутные рельсы старой железной дороги — железные не только рельсы, но и шпалы, во избежание съедения термитами. Пыльная грунтовая автодорога по пустыне, по которой, поднимая тучи песка, несколько раз в день проедет джип или грузовик.

На разъезде томятся в ожидании отправки несколько товарных вагонов с ящиками. Яблоки, тыквы и огромные кабачки в полметра ждут своей отправки в Джибути. Местные люди и овцы спят в тени вагонов и прямо под ними, спасаясь от дневной жары. Раз или два в сутки товарный поезд из Джибути встречает здесь противоположный товарняк; в каждом из них порой видны пассажиры. Но нас не отпускают под конвоем в товарняке: ждут пассажирского поезда. Вагоны и сцепки все старинные, 1920-30-х годов выпуска. Стрелки ручные, и вообще уровень технологий не изменился за последние 80 лет.

В посёлке около 50 человек “бюджетников”: работники таможни, солдаты, полицейские, ж.д. работники. Есть ещё и почта — скорее похожий на мусорный контейнер домик 1,5х1,5х1,5 метра, наблюдаемый всегда в закрытом виде; телефонный узел, работающий с 8.30 до 12.30 и с 14.00 до 18.00. Телефон работает хорошо. Также есть вышка связи (охраняемая), электрический генератор в будке, порождающий электричество только с 18.00 до 6.00 — всего несколько лампочек освещают здесь ж.д. станцию и иммиграционный офис. Имеется две мечети. В большую на молитву приходит человек сто, вторая только строится и имеет лишь крышу (металлический лист на кривых палках-столбах) и репродуктор. Здесь народу поменьше.

Имеется и церковь, но не православная, а протестантская, из которой вечно доносятся какие-то песнопения и гимны. Большинство госслужащих — христиане, но церковь не посещают, а жуют, как правило, чат.

В центре посёлка — базарчик, где постоянно тусуется до 35 женщин-эфиопок. Женщины в разноцветной одежде, приятные на вид, молодые — даже ни одной 50-летней, а старух совсем в посёлке нет. Они приносят на базар (неизвестно откуда, никаких садов в округе не видать) бананы, апельсины, картошку и репчатый лук в кучках, варят плюшки в гуманитарном подсолнечном масле — американская помощь голодающим (в США продать не могут, привезли сюда); это масло в 3-литровых металлических банках тут очень распространено. Из пустых банок, разворачивая их в металлический лист, делают заборы (те самые, что мы видели в Дыр-Дыве, с надписями «USA»), все сидят на этих банках, они же столики для чая, кастрюли для варева и т. д… Всё готовится на дровах, включая гос. учреждения; ни электроплиток, ни газа здесь не было никогда.

Помимо бананов, апельсинов, чая и плюшек, здесь ещё один важный товар — чат. Другие, малоценные товары продаются прямо с земли, под открытым небом; над чатом — навес мешковины, чтобы веточки и листья не засохли. Этот драгоценный товар привозят из Дыр-Дывы. Здесь он не растёт — слишком сухо, а чат любит влагу.

В Девеле, вокруг базара, находится не меньше десяти магазинов-лавок-столовых с весьма низкой посещаемостью. В одних можно заказать инжеру (3 быр), в других — купить мыло, чай и т. д…

Имеется немало босоногих детей, резвящихся на железной дороге, а также овец, но больше всего — мух. Дома построены из коряг, обмазанных землёй и глиной, а также из развёрнутых консервных банок и другого хлама. Заборы сделаны из консервных банок и сухих колючих кустиков. Самые главные гос. учреждения (таможня и ментовка) окружены забором из поставленных вертикально старых ржавых рельсов и шпал. Телевизоров в посёлке нет ни одного; самый важный начальник иммиграционного офиса имеет радиоприёмник и все новости получает из радио. Интернета и мобильных телефонов нет.

Всё процветание и экономика посёлка Давленне основана на трёх вещах — на границе, железной дороге и на гуманитарном подсолнечном масле США. Не будь этих трёх составляющих, жизнь в посёлке была бы нищей и серой.

16 октября. Вновь Дыр-Дыва. Аддис-Абеба

После почти двух суток вынужденного сидения на ст. Давленне, ситуация изменилась. Наконец, пошёл обратно наш пассажирский поезд; нас посадили в него, наши паспорта отдали вооружённому солдату-охраннику и таким образом под конвоем вернули в Дыр-Дыву. Солдат имел при себе наши паспорта в запечатанном конверте, саквояж вещей и автомат. По-английски, разумеется, он не говорил.

Вместо того, чтобы отвести нас в иммиграционный офис, как обещали нам погранцы Давленне, и выдать нам выездную визу — целый день мы проторчали во дворе Дырской ментовки, пока важные чиновники решали (а скорее и не решали, а лишь притворялись, что решают) нашу судьбу. Ближе к вечеру нас посадили — опять же под конвоем — на редчайший поезд до Аддис-Абебы. Поезд туда ходит несколько раз в месяц и состоит из кучи товарных вагонов и одного лишь пассажирского (без стёкол, дверей и туалета), и вот как раз в этот день поезд отправлялся. Это был дивный поезд — 440 км он ехал более чем сутки!

О, состав на Аддису был ещё колоритнее, чем нарко-экспресс в Джибути! Хотя вагон был тот же, в каком мы ехали в Джибути и обратно (видимо, в Дыре поезд переформировали, отцепили два лишних пассажирских вагона и доцепили несколько товарных) — о Африка! Куча народу, еле влезли. В последнюю секунду. Ещё куча людей в товарных вагонах, но наш конвоир, его звали Шохгиза, боялся, что мы спрыгнем и не разрешил нам ехать в товарняке. А спрыгнуть проще простого, поезд едет со скоростью бегуна, трясётся и чуть не разваливается. В одном месте ж.д. проходит через озеро — мы ещё 10 дней назад думали: неужели может поезд ехать здесь, когда рельсы чуть не утонули, и уже меж шпалами плещется вода? Оказывается, может!

Среди пассажиров — несколько солдат с автоматами, патронами, гранатами, с запасными рожками к автоматам. Идёт билетёр — его охраняет тётка-солдатка два на два метра, сильная как Нотка, но ещё с автоматом за плечами и обвешанная гранатами! Эй, зайцы, выходи! Взрывать буду! Мы, конечно, ехали бесплатно, как арестанты.

Поезд вёл себя странно. Вот, например, на одном полустанке локомотив отцепился и поехал куда-то. И два часа не возвращался! Потом вернулся, прицепился к поезду и потащил его вновь. Поезд ходит так редко, что там, где дорога идёт по лесу, ветки деревьев выросли и тычутся в поезд, лезут в окна и хлопают по крыше. Если в этот момент сходить в туалет (то есть высунуть зад за борт, так как туалет не работает, завален мешками) — колючие ветки леса начинают хлопать по тебе.

Мы притворились безденежными, так оно почти и было: все эфиопские быры, обменянные по грабительскому курсу в Давленне, мы потратили, и не хотели размахивать долларами в такой обстановке. Шохгихза, наш охранник, опасаясь, что арестанты умрут по дороге с голода и его накажут, — купил нам бананов на 2 быра.

Мы с Ильёй, наверное, одни из последних туристов, кто проехал по этой ж.д. Ведь путь разрушается, никто не чинит, всё сгнило и заросло, поезд ходит всё реже, и деньги на ремонт ж.д. не выделяются; думаю лет через пять всю дорогу закроют, а все грузы будут доставляться на фурах по трассе. Тем более, что асфальтизация дорог в Эфиопии, как и в Судане, потихоньку движется. Так что хорошо, что успели проехать здесь, хоть и не вольными, а под конвоем, с “делом” на нас и паспортами в опечатанном конверте.

Поезд является стратегически важным — целых пять солдат охраняют единственный пасссажирский вагон (непонятно от кого), ещё пять трясутся от холода на товарных платформах, охраняя грузовую часть состава. Средняя скорость поезда составила 19 километров в час. Приехали в Аддис-Абебу только в пятницу вечером, в 18.00.

Экскурсия по тюрьмам

За время нашего этапа мы почти полюбили нашего охранника, хотя и притворялись злыми; он потратил уже 5 быр на наше питание и всячески изъявлял тёплые чувства. Конечно, парню из-за нас повезло: не каждому молодому солдату-эфиопу выпадает командировка в столицу!

В пятничный вечер иммиграционный офис был, разумеется, закрыт, и дело наше отложлось. Но надо было нас пристроить в какую-то тюрьму или ментовку, а куда именно — Шохгиза, наш конвоир, не знал. Пытался вписать нас в “линейное отделение” на ж.д. вокзале, но нас послали прочь. По вечерним улицам столицы, по которым мы только недавно ещё ходили свободными людьми, заходили в рестораны, магазины, посольства, тратили деньги, узнавали всякие новости и т. п. — по центру города мы шли в сопровождении нервного автоматчика, боящегося, что мы разбежимся. Но куда же мы убежим без паспортов!

Пришли во вторую тюрьму, большую; мест, сказали, нет, но дали машину полицейского сопровождения, чтобы мы ехали в самую большую и главную тюрьму. Там — на столе начальника было 12 телефонов! Супер-тюрьма! — Но и там мест не было, нашли где-то на улице хэлпера (и здесь эти самозванные гиды! Даже посадить помогают!) и с его помощью искали, куда нас посадить. С пятой попытки всё же нашли тюрьму, куда и посадили нас — в отдельную камеру, как оказалось женскую (женщин почему-то сегодня не было). Ну, и заперли там.

В тюрьме. Суббота, 18 октября

Раннее утро. 6:00 по европейскому времени. Железная дверь нашей камеры с грохотом распахивается. Вместе с рассветом в нашу камеру заглядывает охранник.

— Хэллоу, мистер! Хау а ю? Файн? — Привет, мистер! Как дела? Всё в порядке?

— Ноу! — Нет!

— Вай? — Почему?

— Вай, вай… Потому что мы в тюрьме! — спросонья отвечаем мы.

Всё же встаём. Прогулка под конвоем в туалет. Потом приносят нашу утреннюю пайку — два стаканчика чая и две булочки, всё в сумме стоило бы 1 быр. Мы в эфиопской тюрьме, полицейская станция номер 3, город Аддис-Абеба — Wereda, 3 Police Station, around Di Afric Hotel. Будете в Эфиопии, зайдите, занесите эту книжку, передайте привет.

Камера наша — просторный каменный объёмчик, 3х5 метра, высотой 2,5 метра. В качестве кроватей — какие-то мешки, но мы спали в спальниках, благо, рюкзаки у нас не отобрали. Вообще, комфортно, но это для нас, иностранцев, а в соседних камерах мужиков по двадцать всунуто на такой же площади. Потолок в клеточку — 54 клетки, окошко тоже в клетку, разделено решёткой на 12 долей.

У нас появилось неограниченное количество времени для того, чтобы писать письма и дневник, приводить в порядок свои записи по Африке, заниматься спортом, совершать молитвы, изучать книгу «Lonely Planet: Africa on a shoestring» (путеводитель по Африке, 1050 страниц на английском языке). Я сказал Алигожину, что, если просидим здесь год, можем попросить у надзирателей достать нам Коран, выучим на языке оригинала, всё равно надо чем-то заняться. (Илья не приветствовал такую перспективу.) Только две неприятности — неопределённость с тем, когда и как нас, наконец, освободят, а также плохое питание. Утром положено по стаканчику чая (50 грамм) и по булочке (100 грамм), днём и вечером — по инжере с соусом, похожим цветом и коинсистенцией на понос. Илья не мог наслаждаться этими инжерами, ибо это был самый невкусный сорт их. Многие заключённые заказывают продукты с воли, давая конвоирам деньги. Нам тоже предлагали: мистер? Хотите что-нибудь? Давайте деньги!

Мы решили не спонсировать тюремный бизнес и притворились полностью безденежными. Тюремщики сжалились над нами и объявили всеобщий сбор денег для помощи голодающим иностранцам. О чудо, они собрали нам 2 быра 75 копеек! Ещё два быра мы наскребли сами по карманам (доллары решили не показывать), и всего у нас 4,75 быр! Живём! Заказали сахару на 20 коп.

Дел никаких не просматривалось. Я написал жалобы в вышестоящие инстанции (на английском языке). А также сочинил надпись на стене камеры — на амхарском языке, с помощью словаря. За отсутствием амхарских шрифтов не могу её воспроизвести здесь. Украсили камеру фотографиями и открытками России и Москвы — обживаемся. Охранники заходят и дивятся. Вечером решил побороться с Ильёй, и он меня завалил несколько раз подряд. Надо мне больше тренироваться — или меньше есть инжер с поносным соусом.

С наступлением сумерек ходили проверяльщики, и, перед тем как запереть камеры на ночь, проверяли количество заключённых. По всему полу камер и во дворе валяются крошечные кусочки высохших, когда-то недоеденных кем-то инжер.

Воскресенье, 19 октября

И вновь рассвет. 6:00 по европейскому времени. Железная дверь нашей камеры с грохотом распахивается. Вместе с утренним туманом в нашу камеру проникает охранник. Деревянным бруском колотит по двери камеры, чтобы вставали. Мы лениво открываем глаза. Охранник достаёт белозубую улыбку:

— Хэллоу, мистер! Хау а ю? Файн?

— Ноу!

— Вай?

— Вай, вай… Потому что мы в тюрьме! — спросонья отвечаем мы.

Хочешь, не хочешь, а надо вставать. В рассветном холоде (+12ºС) сорок обитателей тюрьмы бегут через весь двор во внутренние ворота и далее в сортир. Сортир не закрыт, и стоит кому-то задержаться, охранник стучит по цементной стене деревянным бруском. Теперь можно вернуться во двор и умыться, к тому же скоро (через два часа) принесут завтрак — по стаканчику чая с маленькой булочкой.

Днём камеры не заперты, и заключённые могут выходить во внутренний двор. Общаются свободно. Во дворе — три крана с водой и три ведра для мочи. Сам двор примерно восемь на восемь метров, ограждённый с двух сторон дверями камер, с третьей — решётчатыми окнами, за которыми спрятано начальство тюрьмы. Окна замазаны чёрной краской, и что за ними происходит, мы не видим. Четвёртая стена содержит железную дверь с окошком — в дверь можно постучать, и в окошко выглянет недовольная морда охранника. Иногда эта морда продаёт заключённым сигареты и принимает заказы на другие товары «с воли». Я думаю, что доставка товаров с улицы в тюрьму является неплохим бизнесом: не имея выбора, заключённые вынуждены приобретать всё по завышенным ценам, разница — в карман охранника. Над дверью с окошком — забор в два метра высотой, а за ним, снаружи — внешний двор, где находится туалет (туда нас выгоняют по утрам). Во внешний двор выходят двери Управления тюрьмы, и всё это тоже окружено вторым забором. Над этим вторым забором возвышается будка, где сидит, скучает солдат с автоматом.

После завтрака — прогулка по внутреннему дворику. Днём во дворе тюрьмы тепло — +25ºС. Можно погреться на солнышке, посмотреть наверх, на облака, пообщаться с коллегами по несчастью. Заключённые все африканцы. Одеты не бедно, здесь нет совсем нищих жителей деревень, для которых, наверное, заключение было бы благом — ничего не делай, кормят, есть крыша над головой… Все обуты, но ни у кого нет шнурков на ботинках. Только мы да один высокорослый человек ходит в ботинках и шнурках — это оказался иностранец, из соседнего Судана, знающий английский язык! Мы подолгу разговаривали, обсуждая преимущества Судана и недостатки Эфиопии.

Суданец, по его словам, побывал во многих странах Африки, Азии и Европы, по своим каким-то бизнесменским делам (этим и объяснялось его знание английского языка), а в Эфиопии был арестован случайно, по какому-то визовому недоразумению. Он уже 6 дней в заточении. Каждый день обещают, что отвезут его в Иммиграционный офис, но ничего не происходит.

— Мистер, мистер! — подзывает нас англоговорящий вертухай из окошка. — Не общайтесь с этими людьми! Они очень плохие!

— Хорошо, хорошо. А ты можешь купить нам бананы?

Оказалось, что бананы в тюрьме — запретное лакомство. Трём конвоирам подряд мы пытались подсунуть три быра, но они не брали, отвечая, что бананы не позволены. Наконец Илья, измученный безбанановой жизнью, достучался в железные ворота и передал 3 быра женщине-охраннице. Она обещала исполнить наше поручение. И точно, примерно через полчаса запретный плод доставлен. Нас вызвали из ворот, и между внутренней и наружной стеной, у сортира, нам передали из-за спины бумажный свёрток с запретным плодом. Пронести его во двор нам не разрешили, пришлось съесть все бананы тут же, на обочине у тюремного сортира, под дулом автомата с вышки. Два банана спрятали в карман.

— С бананом в камеру нельзя! — предупредил нас охранник, но всё же пропустил. Так мы вернулись в камеру, сжимая в кармане по запретному плоду. Следует заметить, что ввиду исключительности нашей просьбы солдаты никак не нажились на нас и даже передали вместе с бумажным пакетом сдачу — 50 бырских копеек!

* * *

Общение с суданцем навело нас на воспоминания о Судане. Не так давно, ещё месяц назад, мы были в Судане, в жарком и солнечном Хартуме!

Да, Африка изменяется. Судан, вот заповедник прошлого — и столетия проносятся за годы в самых далёких деревнях. Пришли деньги, строятся дороги, идут фуры с товарами из Порт-Судана — везут японские автомашины и китайское барахло. Сперва в столице, а потом и в других городах построятся многоэтажки. Уже появилось мороженое и пепси-кола, и искусственные соки из консервантов вытесняют естественные соки, выжатые при вас из настоящих фруктов. В иорданской Акабе — эквадорские бананы уже дешевле местных, а местные исчезли. В суданской Донголе — купили суданские штаны, а они не суданские, а китайские. В эфиопском Аддис-Земене — пошли ночевать, и опять китайцы, дорожные рабочие, приютили нас на ночлег. Все жители Эфиопии ходят в европейском сэконд-хэнде, и никто в стране не производит самошитую одежду, остались пока сандалии из шин, но и они скоро исчезнут.

Дороги от каждого порта используются как щели, в которые вползают товары из разных стран мира. Местные ручные ремёсла и искусства отмирают и исчезают. Старинные мечи и кинжалы отступают перед современными автоматами и танками российского производства. Всё одинаковеет!

Там, где никогда не было электричества, там, где люди жили сельским трудом и верили, что их жизнь полна и радостна — появляется богатый человек, покупает генератор и спутниковую тарелку, всей деревней к нему все валят смотреть телевизор, и из телевизора на них лезет потребительская зависть — желание иметь машины, газировки, жвачки, минеральную воду и стиральные порошки. И вот прокладывают дорогу, и в магазины завозят бутылочную колу. Уже в Судане появился новый сорт каркаде (суданского красного чая) — в бумажных одноразовых пакетиках, и женщины на базарах уже порой заваривают его. И вот люди покидают землю и спешат в город, чтобы там заработать деньги на все эти новомодные товары, а потом и на другие, и никогда желаниям человека нет конца.

Всё дешевле транспортировка, но всё больше потребности и искушения. Всё быстрее и больше надо зарабатывать денег, нужно скорее устраиваться на одну из всемирных фабрик и работать всё больше, чтобы производить всё больше. Из Судана нефть, из России оружие, из Китая одежда, из Японии машины, из Америки доллары, из Малайзии фотоаппараты, из Гонконга компьютеры, из Эквадора бананы, всё больше и больше, и нет этому конца. Последние страны, которые из-за внутренних войн или необычных политических режимов были отгорожены от этого всемирного вещеобмена — Афганистан, Ирак, Ливия, Судан, Чад, Ангола — исчезают, превращаются в одинаковые демократические республики, в различные цеха всемирной фабрики, потребляющей не только человеческое время и силы, но также самодостаточность, спокойствие и свободу.

«Приобщение к мировой культуре». Культура есть вещи и информация, и вот информация со всего мира — как правило, о плохих событиях — доступна в каждой хижине, где есть уже телевизор, телефон или Интернет; целая индустрия всемирных СМИ достанет и продаст вам любую гадость, неприятность или слух с другого конца планеты. Неприятностей от этого кажется гораздо больше, мир кажется страшнее и злее, чем был бы без участия мировых СМИ.

Так думал я, поедая вечернюю тюремную инжеру.

Скучно сидеть в тюрьме, господа. Однако, сколь же быстро мы скучаем, думая что долго, и как не ценим дни своей свободы! А ведь от тюрьмы и от сумы, как известно, не стоит зарекаться. В Батуми мы с друзьями сидели 6 суток; Казанцев в Египте — две недели; один наш знакомый провёл в тайландской иммиграционной тюрьме больше года — визу просрочил, попался, решил, что его отправят на Родину за казённый счёт, и ждал этого месяцев шестнадцать, пока какое-то благотворительное общество не собрало денег на его отправку. А ведь в советские годы люди сидели по 10–20 лет, некоторые и 30. А мы уже через несколько дней мучениками притворяемся. Стыдно, товарищи, стыдно. Интересно, что принесёт нам завтра? Освобождение ли? Или продление визы? Или депортацию?

Счастливое освобождение. Понедельник, 20 октября

И вновь — 6:00 утра по европейскому времени. Железная дверь нашей камеры с грохотом распахивается. Вместе с рассветом в нашу камеру заглядывает охранник.

— Хэллоу, мистер! Хау а ю? Файн? — Привет, мистер! Как дела? Всё в порядке?

— Ноу! — Нет!

— Вай? — Почему?

— Вай, вай… Потому что мы в тюрьме! — спросонья отвечаем мы.

Но всё же встаём. Во-первых, скоро принесут утреннюю пайку — чай и булочку, а во-вторых, сегодня должен решиться вопрос нашего освобождения. Ведь сегодня понедельник!

Всё утро томительно прождали каких-нибудь подвижек, но никто нас не вызывал, никуда нас не везли. Это всё меньше нравилось нам. А вдруг и весь сегодняшний день мы проведём впустую, как прошли вчерашний, позавчерашний день, да и вся неделя? Мы уже побили батумский рекорд: там, в Батуми, нас освободили через шесть суток после задержания, а сейчас у нас уже семь, как нас сняли с поезда в Давленне.

— Эй, мужики! Когда с нами будут разбираться? — спрашивали мы по-английски у охраны.

— Ждите, позовём, когда надо будет, — отвечали они.

Часам к двенадцати, прогуливаясь по солнечному дворику (среди других заключённых), мы решили переходить к активным действиям — колотить кулаками (а потом и камнями) в железные ворота и требовать, чтобы нам дали позвонить в посольство России. Никто не реагировал. Однако, наши действия поразили местных трусливых заключённых, которые никаких действий не предпринимали, боясь охраны. Мы же, ещё более набравшись наглости, начали открывать окна ментовских кабинетов — эти зарешёченные окна выходили прямо на тюремный двор — и требовать телефон. Тюремные начальники начали нервничать и закрывать окна, а мы их опять открывали.

Вдруг кто-то из заключённых сильно захотел в туалет, и охранники решили его выпустить со внутреннего двора, приоткрыв железную дверь. В эту щель нагло пролез Алигожин и я за ним; преодолевая сопротивление охраны, мы протёрлись в главное здание, чьи окна выходили на наш двор. Охранники тюрьмы, и часовой на вышке, кричали «Ноу, ноу», но применять табельное оружие не решились. Через пару минут мы уже сидели в кабинете начальника тюрьмы и звонили в посольство РФ. Солдаты охраны, обалдев от нашей наглости, последовали за нами в кабинет начальника, но отрывать нас от телефона не решились.

Консул РФ, Виктор Меркулов, вспомнил наш звонок из пограничного селения и очень удивился: «как? вас до сих пор не выпустили? А где вы?» Я заблаговременно выведал у других з/к адрес и номер тюрьмы и сообщил их консулу. И очень вовремя, ибо начальники, осмелев, отобрали у меня телефон и затолкали нас обратно в камеру, закрыв там на замок.

Российское Посольство сработало оперативно. Не прошло и двух часов, как к воротам тюрьмы подъехала дипломатическая машина, в которой ехали: Виктор Меркулов, молодой консул РФ; Менгисту, лысый эфиоп-переводчик; и специалист службы безопасности, уже пожилой широкоплечий представительный мужчина.

Явление дипломатической делегации подействовало на тюремное начальство отрезвляющее, и уже через десять минут была организована особая тюремная машина, в которую запихнули нас с Ильёй и даже англоговорящего суданца. Нас повезли в Иммиграционный департамент; машина из посольства ехала следом.

Здание Иммиграционных служб оказалось очень большим. В нём водилось несколько сотен эфиопских бюрократов, перекладывающих папки и бумаги из одного ящика в другой. Наше дело могло бы тянуться неограниченно долго, но вмешательство Консула ускорило этот процесс. Вскоре мы увидели пробегающие мимо наши паспорта в руках важного начальника-эфиопа.

— В общем так: ситуация ваша прояснилась, и она не хорошая. Эфиопы на вас очень злые и хотят депортировать вас из страны — в страну происхождения, или же в ту страну, откуда вы приехали (т. е. в Судан). Сейчас я вас заберу из тюрьмы, но чиновники настаивают, чтобы вы не позднее пятницы убрались из Эфиопии. Паспорта пока останутся у них, а мы с вами поедем в посольство, обдумаем, как нам этот вопрос решить.

Оставив тюремных охранников, чиновников и суданца (его дальнейшая судьба нам неизвестна) в Иммиграционном департаменте, мы поехали на консульской машине в посольство РФ. Там консул подробно расспросил нас о наших приключениях. Объяснил, что вообще такие случаи бывают с иностранцами, что их депортируют из страны за какие-то мелкие нарушения, а с гражданами РФ такое на его памяти происходит в первый раз. Пообещал, что завтра постарается пробить нашу депортацию в Джибути, куда мы изначально и намеревались попасть, — но, если это не удастся, чтобы мы искали деньги на улёт в Россию. Причём, улететь нам нужно не позже пятницы — именно до этого дня консул выбил нам «условно-досрочное» освобождение.

Договорились созвониться на следующий день. Консул доставил нас на Пьязу, в уже известный нам отель, где мы и заночевали сегодня, условно свободные, — правда, без паспортов и в полнейшей неопределённости в отношении своего будущего. Но жизнь всё-таки налаживается!

Полный улёт

Последующие трое суток прошли у нас в активных действиях. Консул выяснил, что улетать в Джибути, в Йемен, в Египет или в другие места (куда у нас были визы) нам ни под каким соусом не разрешат: эфиопские чиновники обещали отнести наши паспорта в Иммиграционный отдел аэропорта, где они (паспорта) нас будут дожидаться строго до вечера пятницы. Паспорта нам вернут только тогда, когда мы предъявим авиабилеты до Москвы. Плюс надо заплатить некоторую сумму за получение выездной визы — разрешения на вылет из страны. Если до вечера пятницы мы в аэропорту не появимся, мы будем объявлены государственными преступниками и будем (по закону) подлежать вовзращению в тюрьму и наземной депортации туда, откуда мы прибыли в Эфиопию, т. е. на суданскую границу в Гуллабад.

Помимо этого, вскрылась ещё одна проблема: Илья, так бодро себя чувствовавший в тюрьме, подцепил какую-то амёбу (а скорее, уже бывшая амёба в нём размножилась), он утратил оптимизм и не только самоходные, но и самостоячие свойства. Анализ, произведённый в Русском госпитале Красного креста, подтвердил наличие амёб.

В связи с этим у нас было три варианта действий:

1) Попросить наших родителей и друзей в России и других местах одолжить нам деньги (через систему «Western Union»), купить билет на самолёты и вернуться домой. На этом наше путешествие в Африку заканчивается, и мы оказываемся в Москве и в долгах.

2) Сказаться безденежными и отказаться от улёта, вернуться в тюрьму, а затем под конвоем (когда он образуется) проследовать в Гуллабад. Суданцы, разумеется, нас не впустят (виза-то суданская у нас давно просрочилась), и мы остаёмся жить между двух пограничных деревень — между Метемой и Гуллабадом. Жить там нам, конечно, не захочется, и нам придётся нелегально ночью переходить суданскую границу, быть там пойманными, посаженными в тюрьму, депортированными в Хартум, где перед нами опять встанет дилемма — самодепортироваться в Москву самолётом или продолжать депортацию по земле. При этом улёт из Хартума будет затруднён, так как денег у нас не будет, и переслать их в Судан невозможно (система «Western Union» и кредитные карточки в Судане пока не работают). Нам, наверное, придётся возвращаться под конвоем в Вади-Халфу, откуда мы будем депортированны в Египет. Таким образом мы легально (виза Египта у нас многократная и полугодовая) окажемся в Египте и там, если останемся живы-здоровы после многочисленных тюрем, продолжим путешествие по своему усмотрению.

3) Наконец, можно было бы подставить консула, забить на паспорта, оставить все иммиграционные службы «с носом» и отправиться в беспаспортное путешествие по Эфиопии, а когда надоест — перейти границу в какую-нибудь Кению и там сдаться властям, — дальнейшее возможное развитие событий см.п.1,2,3… Однако, амёба, которой овладел один из нас, сильно уменьшила бы удовольствие от такого путешествия.

(Три года назад тем заболевшим автостопщикам, кто улетал из Аддис-Абебы с помощью посольства РФ, сильно повезло: тогда работало ещё агенство «Аэрофлота», и с его помощью посольство могло и сделало «уполовинивание» цены билета — наши друзья улетали из Эфиопии в Россию всего за $400 с носа. Сейчас представительства «Аэрофлота» в Адддис-Абебе уже не существует, и улёт стоит значительно дороже.)

Нелегко было выбирать из таких пунктов. Пришлось выбрать, как наименее неприятный, пункт 1. Но и в реализации этого пункта оказались различные трудности. Самых дешёвых билетов на Москву (за $580) не было на две недели вперёд,[10] были только дорогие за $1100, да и те на ближайшие дни были все раскуплены. Всё-таки с помощью консула удалось забронировать билеты (по $824), а Руслан Кокорин из Дублина и мои родители прислали нам нужную сумму денег — всего более 14.000 быр (деньги приходят в бырах по официальному заниженному курсу), которые я и получил в четверг утром по второму (недействительному) загранпаспорту.

В четверг же мы поехали с консулом в иммиграционный офис и оформили выездную визу.[11] Паспорта нам на руки так и не дали, пообещав, что они будут ждать нас в пятницу вечером — ко времени нашего улёта — в аэропорту.

Пятница вся прошла в ожидании и беспокойстве — ведь если паспорта по какой-то причине в аэропорту не окажутся, возмущаться будет некуда — главный Иммиграционный департамент будет закрыт до понедельника, и мы окажемся без денег, билетов и паспортов. Консул обещал заехать за нами на Пьязу на машине вечером, в 19.00, и проследить за нашей отправкой.

К семи часам вечера во всей Аддис-Абебе выключили свет. Тёмный город освещали лишь фары проезжающих машин. Эфиопия прощалась с нами темнотою, и не было ни одного освещённого здания во всём городе — кроме международного аэропорта и, наверное, посольств. Консульская машина появилась вовремя, и мы, подхватив свои рюкзаки, понеслись через темноту аддис-абебских улиц куда-то туда, в далёкую и сияющую Москву…

Паспорта наши оказались на месте. Всего 11 часов, с пересадкой во Франкфурте, — и мы с Ильёй вышли из здания аэропорта «Шереметьево» на холодную, засыпанную снегом поверхность российской (а точнее, московской) земли. Путешествие в Африку закончилось.

Илья отправился к своим родителям в Можайск, а я — к своим. Казалось, что мы находимся в какой-то ирреальности. Но потихоньку окружающая действительность стала проявляться, становиться чётче, а Африка — удаляться и превращаться в воспоминание, в продолжительный и удивительный сон.

Судьба остальных

А вот какова была судьба остальных покорителей Африки.

Нотка, расставшись с нами, направилась в Южный Судан. Поскольку дорог туда нет, она занялась гидростопом. От города Кости на юг по Нилу ходят медленные, набитые грузом и людьми пароходы. Нотка села на один из них; через несколько дней он сломался, и она пересела на другой (за день проплывали всего 50-100 км), и наконец достигла города Малакаль. Но увидеть город сей она смогла только из окон полицейской машины: её арестовали как проникшую без регистрации на территорию, находящуюся на военном положении. Несколько дней её держали в тюрьме в Малакале, затем вернули в Хартум на самолёте в сопровождении конвоира (за штурвалом, как обычно, были русские пилоты) и пересадили в хартумскую тюрьму. Несколько дней ничего не происходило (обычная суданская медлительность), и тогда Нотка объявила голодовку. В тот же день её бесплатно зарегистрировали и отпустили. Вторично на Юг она не поехала — вернулась через Вади-Халфу в Египет, откуда вскоре после нас и прилетела в Москву за $100.

Книжник, желая сэкономить на сирийской визе, поехал из Египта и Иордании в объезд Сирии, через Багдад. В Багдаде никто в заложники его не взял, но фотоаппарат украли. Через иракский и турецкий Курдистаны он выехал в Нахичевань, а оттуда — в Баку. В Москве он оказался раньше нас.

Двое иных покорителей Африки, Сергей Лекай и Ольга Смирнова, решили штурмовать Сомали с другой, йеменской стороны (узнав о наших трудностях с эфиопской). Они выехали в Иран; два месяца провели в Иране, пытаясь уплыть оттуда в Оман, и наконец туда улетели, так как уплыву препятствовали иранские портовые власти. Из Омана мудрецы перебрались в Йемен, где стали разыскивать посольство Сомалилэнда, но не нашли (арабы и другие соседи попадают в Сомали безо всяких виз). Наконец обнаружилась рыбацкая лодка, хозяин которой взялся отвезти мудрецов в Сомалилэндский порт Берберу. Прибывших в порт иностранцев в Сомалилэнд не пустили и отправили на той же лодке обратно, причём рыбак по дороге в Йемен ещё неделю ловил в море рыбу, и после 10-дневного отсутствия С.Лекай и О.Смирнова вернулись на йеменскую землю. Хорошо, что йеменские портовые власти аннулировали им выездной штамп и продлили на две недели уже кончившуюся йеменскую визу. Тогда С.Лекай и О.Смирнова перебрались в Джибути, пытаясь оттуда попасть в Сомалилэнд, но и это было безрезультатно. Тогда они поехали в Эритрею, потом опять в Джибути, затем в Эфиопию, Уганду и Конго-Заир. В Заире им пришлось пройти более 500 км пешком от угандийской границы почти до города Кисангани — машины там не везде. Потом ещё месяц они плыли на барже в Киншасу, а потом достигли города Киквит и попали в конголезскую тюрьму, причём без всяких понятных оснований. Мудрецы проторчали в Киквите целый месяц (!), прежде чем их отвезли в Киншасу и освободили. Всего в Заире они провели четыре месяца, а после поехали через Конго-Браззавиль, Камерун, Чад, Нигер и мелкие страны Западной Африки до Марокко. Оттуда они через Европу вернулись домой, завершив более чем двухлетнее путешествие.

Сергей Березницкий, автостопщик из Москвы, всё собиравшийся догонять нас, всё же выехал в Африку, уже после нашего возвращения оттуда. По дороге он посетил Ирак, где подвергся нападению грабителей (к счастью, большого ущерба не понёс). Потом он поехал в Иорданию, Египет и Судан, и попал в уже известную читателям моих книг деревню Акаша в те дни, когда там появился первый телевизор (и, соответственно, электрический генератор). Всё население Акаши собралось смотреть на сей чудо-прибор. После Судана он оказался в Эфиопии и случайно получил-таки визу Сомалилэнда в уже известном нам посольстве — строгий mr. Hassan Dahir Dimbi в это время отсутствовал, и секретарша выдала Сергею визу безо всякого письма!

Выездной иммиграционный эфиопский пост переместился за эти несколько месяцев из города Жижига в приграничную деревню Тог Ваджале (которая с деревом). Иммиграционный человек пока не имел своего постоянного пристанища и кочевал по деревне с портфелем, в котором хранился тот самый злополучный выездной штамп (стоивший нам $1900 на двоих). Теперь такие неприятности, как у нас, не должны происходить: всегда можно сперва спросить сомалийцев, пустят ли они вас, а затем искать мужичка со штампом… С.Березницкого пустили!

Страна Сомалилэнд оказалась весьма необычной и неспокойной; многие полицейские считали, что иностранцам там запрещено находиться вовсе! Сергея то арестовывали, то, наоборот, кормили и вписывали, то рассматривали с любопытством, а один раз даже хотели ограбить. На обратном пути он проехал от Джибути до Москвы всего за один месяц, поставив чудесный рекорд скорости.

Вскоре сомалийцы, после пятнадцати лет хаоса, решили в очередной раз попытаться избрать себе президента. Собравшись на каком-то стадионе в соседней Кении, под усиленной охраной, представители всех 26 воюющих кланов выбрали себе в президенты 70-летнего Абдуллахи Юсуфа, до сего момента вождя автономной области Пунталэнд.

Но взять под контроль всю мятежную страну новоявленному Президенту не удалось. Летом 2006 года в Сомали активизировалась ещё одна, неизвестная ранее политическая сила — Союз Исламских Судов, местный аналог афганского «талибана». К концу 2006 года мусульманские активисты захватили власть в южной половине страны. Казалось, что победа СИС близка, но в начале 2007 в страну вошли эфиопские войска и конфликт перерос в международный. Надеюсь, что и в Сомали, и в Судане, когда-нибудь настанет мир, как настал он в наше время в столь долго воевавших Заире и Анголе.

Илья Алигожин благополучно вернулся к своим родителям в Можайск. Амёбы в организме Алигожина погибли, не приспособившись к особой российской пище — не смогли жить без инжер. Вскоре затосковал по инжерам и Алигожин, и вот он нашёл единственный в России эфиопский ресторан (бар “Бунгало” возле метро Курская), где настоящие эфиопы изготовляют настоящие инжеры. Посетили это заведение (втроём: Алигожин, я, и Демид Манышев из города Энгельс), поели инжеру, повспоминали Эфиопию-ю-ю. “Ю! Чегер йеллем! Быр йеллем!” — эх, когда ещё окажемся там? Вдруг мы теперь туда “невъездные” на десять лет?

Эх, Эфиопия! В этот раз мы проехали 2100 км автостопом и 900 км по железной дороге этой удивительной страны. Когда и где мы окажемся в следующий раз? Или так и будем ходить смотреть на ресторанную инжеру — на годовщины возвращения?

Прощай, Эфиопия! Прощайте, соломенные хижины и люди, говорящие “Ю”,

Прощайте, ухабистые красные дороги, красная пыль до горизонта, тихо шагающие верблюды, мычание эфиопских коров,

Прощайте, соломенные рестораны с инжерами и блюда, висящие на стенах,

Прощайте, люди с тыквами вместо фляжек и бутылок, продавцы угля, крестьяне, завёрнутые в одеяла, с палками в руках,

Прощайте, изготовители обуви из автомобильных покрышек,

Синие закаты, красные восходы, рыжие реки, банановая трава,

Прощайте, красные огоньки-угольки в неэлектрифицированных африканских деревнях, где готовят инжеры,

Где резко начинается ночь,

Эфиопская тюрьма, охранник “Хау-а-ю? Файн?” Прощай, Шохгиза, наш добрый конвоир,

Прощайте, эфиопские нищие, бомжи и попрошайки, бездельники и потребители чата,

Прощайте, крестьяне, пашущие на волах, железная дорога по колено в озерной воде,

Прощайте, водопады Рыжего — якобы Голубого — Нила, — что там осталось от вас,

Прощайте, хелперы и переводчики, «гив-ми-1-быр!» — «First is face!» — «Never! Never!» — прощайте, перепуганные нами жители Харара,

Прощайте, узкие улочки, ослы и телеги, рикши и продавцы, –

Что завтра? Вернёмся ли? Вернёмся ли? Вернёмся ли в Эфиопию,

Страну «ю-ков», страну глюков, страну человеческого детства, –

А когда вернёмся, всё уже будет другим. Уходит прошлое, уходит «вчера».

Китайские кроссовки, эквадорские бананы, российское оружие, американские фильмы,

Английский язык, японские машины, европейская одежда наступают,

И что завтра увидим мы, под слоем денег и асфальта? Другую страну,

Прощай та Африка, которую мы застали в 1999-м и 2000-м и 2003-м (по-европейски) годах!

Порой нам будут ещё сниться жёлтые африканские цветы, красные птицы АВП, полосатые столбики обочин, эфиопские пастухи со стадами, с тыквами наперевес, машины, виляющие в пыли по ухабистым дорогам, кудрявые эфиопы, блеск рассветного солнца в придорожных ручейках, вкус переслащённого чая во рту, водопады и речки, сбегающие с гор, и сами горы и скалы, мокрые как от пота — от росы, вкус инжеры и дым костра, разъедающий глаза, толстые бананы… … Прощай, Африка-2003! Кое-где за три года прошли три столетия, три тысячелетия — время летит, и что будет завтра? Каким будет оно?

…После возвращения я долго не находил настроения сесть за беллетристику, — написал только путеводитель «Вольная Африка», где собраны полезные сведения по сорока африканским странам. Думал, что о наших автостопных приключениях напишут Книжник, Нотка, Алигожин. Все они высказывали намерение написать что-либо об этой поездке. Но прошёл год, и, как обычно, мне досталась честь быть единственным летописцем этой незавершившейся поездки. За давностью времени многие яркие воспоминания пригасли. Но то, что осталось, я спешу доставить на суд читателя.

(Впервые эта повесть вышла отдельной книжкой в 2005 г. Сейчас — она же входит в состав более полной книги; в неё включены небольшие поправки.)

Ответ любопытным

На каждого человека, совершающего какие-то деяния, известные в обшестве, — имеются злопыхатели. Вот и сейчас они объявились. Стоило нам вернуться, как некоторые критиканы, вместо Африки путешествовавшие лишь по Интернету, воскликнули:

«А как же принципы? Как можно улетать за $1000 и тем самым нарушить принципы???»

На что я отвечаю, что никаких таких принципов у меня нету, а есть реалистичный подход к жизни, и есть целесообразность: что следует делать, и как следует поступить. Было бы смешно и непорядочно, изображая человеков безденежных, настаивать на том, чтобы посольство РФ занялось эвакуацией нас за свой казёный счёт, или же ждать, когда через пару месяцев нас депортируют назад наземным путём африканские власти. А никаких таких принципов, — путешествовать только платно или только бесплатно — у меня никогда и не было.

Другие же, тоже теоретические путешественники, спросили:

«А как же попадание в Сомали? Что же это вы так опозорились? Надо же было поступить так: …»

На что отвечу: путешествие в неизвестные страны тем и сложно, что непонятно, как его произвести: спросить-то не у кого, и всегда есть риск не достигнуть цели. Были бы все такие умные, посоветовали бы раньше; а после нашего возвращения советовать гораздо проще. Первые покорители полюсов, Эверестов и другие путешественники часто терпели неудачу, но эти их путешествия принесли пользу тем, что подготовили почву для дальнейших успешных покрителей. Так и мы, во славу науки (автостопной науки) провели исследовательское путешествие, и я поздравляю тех, кто после нас достиг того, что нам не удалось. Мы не опозорились, а вложили свой труд в копилку знаний Науки о мире.

(Кстати, за три с лишним года, прошедшие с момента нашего возвращения, на самой восточной точке Африки так никто и не побывал.)

Третьи же, любители обобщать, ещё не открывая эту книгу, восклицают:

«Опять автостоп! Сколько можно плодить халявщиков!»

Отвечу и им: автостоп — это не халява! Автостоп — это наиболее познавательный способ путешествий, позволяющий взглянуть на страны и народы с их естественной, настоящей стороны. Увидеть мир таким, какой он есть. Путешествие, особенно по Африке, это не халява, а тяжёлая работа, требующая затраты сил, времени, ну и денег иногда. Если же многие вещи (как например проезд на попутном транспорте или приют на ночлег) нам порою дарили местные жители — это не халява, а взаимообмен добротой и любовью между народами и людьми. И дай Бог каждому из нас, из участников поездки, стать добрее и лучше, и тоже улучшать и наполнять любовью и радостью окружающий мир. Дай Бог, чтобы ещё где-то и когда-нибудь улыбка заменяла товарно-денежные отношения.

Когда же кто-нибудь из этих интернетных советчиков, всё же выйдя из-за компьютера, совершит какое-нибудь дальнее экзотическое путешествие, откроет для мудрецов неизвестную ранее страну, узнает методы попадания и путешествия в ней, — мы очень будем рады и выслушаем рассказ о таком достижении. Ещё лучше, если повествование о таком уникальном путешествии можно будет прочитать в письменном виде.

Благодарности

Завершая эту повесть, я говорю большое СПАСИБО всем, кто так или иначе участвовал или помог нашему путешествию стать реальным:

— Дорогому товарищу, брату и попутчику Илье Алигожину,

— Наталье Кислицкой (Нотке), Сергею Браславскому (Книжнику), которые вместе со мной стали участниками этой экспедиции и героями этой повести.

— Руслану Кокорину, одолжившему нам денег на возврашение из Эфиопии.

— Моим родителям, сделавшим то же самое.

— Григорию Лапшину — создателю сайта www.avp.travel.ru — за информационную поддержку.

— Сергею Бритову, ещё в 2000 году подарившему мне фотоаппарат «Pentax». Этим фотоаппаратом я снял более 300 плёнок, в том числе 40 — в этом путешествии.

— Посольству РФ в Аддис-Абебе (Эфиопия), и лично консулу Виктору Меркулову, извлёкшему нас из заточения в эфиопской тюрьме.

— Посольству РФ в Хартуме (Судан), Андрею, отговорившему нас ехать в Дарфур (хотя я всё-таки не теряю надежды там побывать).

— Посольству Судана в г. Москве, за быстро сделанные визы.

— Сотрудникам российского госпиталя Красного креста им. Деджамена Балча (Эфиопия), в котором мы делали всякие анализы на малярию и амёбу, а также стирались. Именное спасибо тёте Лилии в прожарочной и Любови Юсуповне, главной переводчице.

— Фирме «Альпиндустрия» — www.alpindustria.ru — за прочный рюкзак «Lovealpine» и сетчатую палатку от комаров; они использовались мною не только в Африке, но и в следующем году в Китае и до сих пор не порвались.

— Фирме «Филон» — www.filon.ru — за непромокаемые яркие куртки.

— Фирме “Active Era” (www.active.era.ru) — за рюкзак (с ним ездил Илья Алигожин, а потом и Сергей Березницкий ездил в Африку с ним же).

— Водителям, простым людям, подвозившим нас и помогавшим нам в Турции, Сирии, Иордании, Египте, Судане и Эфиопии, всем людям, у кого мы останавливались на ночлег.

— Шохгизе, солдату-охраннику, который конвоировал нас в Аддис-Абебу и угостил бананами по дороге.

Спасибо!

— Куда вы едете? Водет тыхыдале?

— Я еду в Харар. Ине воде Харар ыхыдалеху.

Эфиопия. До свидания.

А.Кротов, Москва, 15–29.09.2004

Постскриптум. 2007 год

Мир меняется, и достаточно быстро.

Мне пока не приходилось дважды проехать на одной и той же машине. Тем более невероятно приехать в какую-нибудь страну спустя пять лет и застать её совершенно такой же.

Однако, возвращаясь в одни и те же точки пространства спустя несколько лет, мы можем увидеть ход мировой истории. И быстрее всего время бежит там, где оно долго перед этим застоялось. Оказываясь в глухих африканских деревнях, в афганских ущельях или на сибирских просторах — мы видим, как по планете идёт ВРЕМЯ.

Прошу не рассматривать эту книгу как путеводитель. Для получения актуальных сведений о странах и местах, загляните в путеводители «Вольная Азия», «Вольная Африка» или залезьте в Интернет.

Если же вам захочется заглянуть ко мне в гости, посмотреть фотографии из всех моих многочисленных поездок, пообщаться с другими автостопщиками, или рассказать о своих достижениях и подвигах всему человечеству — звоните по телефону в Москве (495) 457-89-49, узнайте, когда будет ближайшая тусовка АВП, и заходите.

Ну вот, собственно, и всё.

Примечания

1

Площадь Эвенкии — 770 тыс. кв. км.

2

Цены начала 2002 года. Сейчас уже всё дороже, вероятно раза в два.

3

См. А.Кротов. Автостопом в Судан. (М., Армада-пресс, 2002, 320 стр. в твёрдой обложке, с фотографиями и рисунками автора) или другое издание этого же сочинения, выпущенное под названием «Это ты, Африка!» (М., Гео-МТ, 2000, 160 стр).

4

См. А.Кротов. 200 дней на юг, или незаконченная кругосветка. (М., Гео-МТ, 2002, 208 стр., в красной обложке).

5

См. А.Кротов. Вольная Африка. Практический путеводитель по 45 странам Африки (М., Гео-МТ, 2007 — пятое издание, исправленное и дополненное).

6

Читатель возразит: «Если догнал, то не самый медленный!» — Нет, догоняющий действительно был самый медленный, просто впереди идущий вовремя заметил, что нет заднего, и остановился подождать напарника.

7

Через год после нашего путешествия турецкие власти решились-таки на деноминацию. Шесть нулей у турецких лир порешили отрезать с 1 января 2005 года. Так что в ближайшие годы стать в Турции миллионером будет трудно.

8

Не путать с Гульнарой из Уфы! Каирская Гульнара — другая!

9

Город Дыр-Дыва (Dire Dawa) в традиционной русской транскрипции пишется «Дыре Дауа», но я буду его называть Дыр-Дывою, Дыр-Дырою и Дырою, для краткости.

10

Спец. предложение — улёт по маршруту Аддис-Абеба—Найроби—Амстердам—Москва почему-то было дешевле более прямых рейсов. Но ближайшие свободные места были только на 6 ноября!

11

Полные расходы, связанные с нашей самодепортацией из Эфиопии, включая продление визы, аэропортовский сбор и расходы на пересылку денег — составили 1906 долларов на двоих (по $953 на нос), что значительно превысило сумму, которую мы потратили на первую часть путешествия. От Москвы до Эфиопии включительно мы израсходовали примерно по $600. Вывод: будьте осторожны с визовыми и штамповыми делами, не зачёркивайте выездные штампы и не суйтесь на границы самоназванных стран без особой на то надобности. Хотя следует и сообщить, что в некоторых случаях в африканских путешествиях подобная самодеятельность и удавалась кому-то. — Прим. автора

Content

КРОТОВ Антон Викторович
"ОТ -50° ДО +50°"
Автостопом и пешком по России, Азии, Африке
Памир+Афганистан, 2005. Панджшерское ущелье
Зимняя Эвенкия, 2002: центр России
Судан-Эфиопия, 2003: к границам Сомали.

АФГАНИСТАН: ТРИСТА ЛЕТ СПУСТЯ

Предисловие

Начало пути

11 августа, четверг. Водитель-пессимист

12 августа, пятница. Бишкек—Кара-Балта

13 августа, суббота. Трасса на Токтогул. Водитель-оптимист

14 августа, воскресенье. Президентский день

15 августа, понедельник. Пешеход

16 августа, вторник. Милиционер-деньгопрос

17 августа, среда. Мургаб—Харгуши—Лянгар

18 августа, четверг. По кишлакам вдоль Пянджа

19 августа, пятница. На переход

20 августа, суббота. Пешеход из Ишкашима

21 августа, воскресенье. Барак—Талукан

22 августа, понедельник. Кундуз

23 августа. Кундуз—Мазари-Шариф

24 августа

25 августа, четверг. По дороге на Бамиан

26 августа, пятница. Пеший путь в Бамиан

27 августа, суббота. Дырки из-под Будд

28 августа, воскресенье. Скоростное жёлтое такси

29 августа, понедельник. Поход в Нахрен

30 августа, вторник. Городок Андараб. Пули-Хумри

31 августа, среда. Сельская школа. Мазари-Шариф

1 сентября, четверг. Неожиданная встреча

2 сентября, пятница. 10 лет АВП. В Панджшерском ущелье

3 сентября, суббота. Вверх по Панджшеру (до пос. Парьян)

4 сентября, воскресенье. Подъём на перевал Анджуман (4450 м)

5 сентября, понедельник. Вниз с Анджумана. Лошади

6 сентября, вторник. Лошади. Посёлок Скази. Шпион

7 сентября, среда. Прибытие в Джарм и в Барак

8 сентября, четверг. Прибытие в Ишкашим

9 сентября, пятница. Назад в СССР. Хорог

10 сентября, суббота. В Хороге. Изучение аэропорта и исмаилитов

11 сентября, воскресенье. Расставание. Выезд из Хорога

12 сентября, понедельник. Тагараки—Мургаб. Верхом на бочке

13 сентября, вторник. Движение на Каракуль

14 сентября, среда

15 сентября, четверг. Ош. На Токтогул

16 сентября, пятница. Талас, Джамбул

ПУТЕШЕСТВИЕ К ЦЕНТРУ РОССИИ

Тура-2002: краткие итоги экспедиции

Начало. Мой выезд из Москвы

Из Тюмени на Омск

Омск — Новосибирск

Новосибирск

Барнаул — Красноярск

Красноярск. Старт экспедиции в Туру

29 января. В краю одинаковых автостопщиков

30 января. Наше размножение и счастливое уезжание

31 января. Куюмба, однако

1 февраля. Байкит — Суринда

5-6 февраля. Первые дни в Туре

7 февраля. Первая попытка улёта

8 февраля. Вторая попытка улёта

9-10 февраля. Попытки уезда

11-14 февраля. Четыре дня в гробу

Весна наступила

Обратный путь

ТРЕТЬЯ АФРИКАНСКАЯ

Введение

Старт. Турция

Въезд в Сирию

Встреча в Сирии

Иордания. День АВП

Бедуины. Пустыня. Американская супер-еда

Акаба. Приключения и заработки Книжника

Акабский порт

В Египет

В Каире

Египетская железная дорога

Приключения в городе Абу Тиг

Асуан. Погром на базаре

Пароход

Вади-Халфа изменилась

Акаша — первая деревня. Суданец-политолог

Абри—Донгола—Хартум

Изменения в суданской столице

Из Хартума в Гедареф и Гуллабад

Переход границы

Эфиопия — первый взгляд через три года

Буре. Наркоманская мечеть

Буре—Некамте—Аддиса

В Аддис-Абебе

Путь в Харар. Просвещение эфиопа

10 октября, пятница. Харар

Покидание г. Харар

11 октября, суббота. Неудачное попадание в Сомалилэнд

Дыр-Дыва. 12 октября, воскресенье

13 октября, понедельник

Высадка из поезда

15 октября. Жизнь в Девелле

16 октября. Вновь Дыр-Дыва. Аддис-Абеба

Экскурсия по тюрьмам

В тюрьме. Суббота, 18 октября

Воскресенье, 19 октября

Счастливое освобождение. Понедельник, 20 октября

Полный улёт

Судьба остальных

Ответ любопытным

Благодарности

Постскриптум. 2007 год

Примечания