Арнальд Индридасон

Голос

Горе мне, горе, где же найду я

Горькой зимою цвет? Где найду

Солнечный луч

И тени земли?

Стены стоят

Хладны и немы.

Стонет ветер,

И дребезжат флюгера.

Фридрих Гёльдерлин. «Половина жизни»[1]

Наконец час пробил. Занавес открылся, и появился зал. Потрясающе, что столько людей устремили на него свои взгляды. Робость мгновенно исчезла. Он заметил нескольких ребят из школы и учителей, а вон там — директор школы. Ему показалось, что тот одобрительно кивнул. Однако знакомых было немного. Люди пришли сюда, чтобы послушать его чудный голос, который привлек внимание публики даже за пределами страны.

Постепенно перешептывание прекратилось, и все в молчаливом ожидании устремили на него глаза.

В середине первого ряда он увидел отца: нога на ногу, в роговых очках, со шляпой на коленях. Отец смотрел на него сквозь толстые линзы очков и улыбался ободряющей улыбкой. Наступил знаменательный час их жизни. С этого момента все должно было измениться.

Дирижер поднял руки. Зал затих.

И он начал петь своим чистым дивным голосом, который его отец называл небесным.

День первый

1

Элинборг ждала в отеле.

В холле стояла высокая рождественская ель. Повсюду были новогодние украшения, елки и сверкающие шары. «Благословенная Дева! Сын Божий рожден!»[2] — доносилось из невидимых громкоговорителей. Перед отелем останавливались большие туристические автобусы. Иностранцы толпились у регистрационной стойки. Туристы жаждали отметить Рождество и Новый год в Исландии, потому что в их представлении Исландия была страной захватывающих приключений. Несмотря на то что они только что прилетели, многие уже успели купить исландские свитера и, возбужденные, регистрировались в этой незнакомой зимней стране. Эрленд смахнул с пальто тающий снег. Сигурд Оли оглядел вестибюль и увидел Элинборг, стоящую у лифта. Он махнул Эрленду, и они пошли ей навстречу. Элинборг уже осмотрела место преступления. Полицейские, первыми прибывшие в отель, следили за тем, чтобы никто ничего не тронул.

Директор просил их, по возможности, не привлекать внимания. Именно так он выразился, когда позвонил в полицию. Речь ведь идет об отеле, а репутация отеля зависит от слухов. И он призывал их считаться с этим. Поэтому полицейские не включали сирен и не были одеты в униформу. Они с трудом проталкивались через холл. Директор умолял ни в коем случае не возбуждать подозрений у его постояльцев. Ведь Исландия не должна казаться туристам слишком опасной и авантюрной.

И вот теперь директор стоял рядом с Элинборг и обменивался рукопожатиями с Эрлендом и Сигурдом Оли. Он был таким толстым, что костюм еле-еле на нем сходился. Пиджак на животе был застегнут на одну пуговицу, которая, казалось, вот-вот оторвется. Брючный ремень скрывался под огромным выпирающим брюхом. Директор так сильно потел, что не выпускал из рук большого белого носового платка, которым постоянно вытирал лоб и шею. Воротничок светлой рубашки стал влажным от пота.

Эрленд пожал его липкую руку.

— Благодарю вас, — выдохнул директор, отдуваясь, как гигантский кит. Он управлял этим отелем порядка двадцати лет, и ничего подобного никогда не случалось.

— В самый разгар рождественской суматохи, — причитал директор. — Я не понимаю, как такое могло произойти. Как это могло случиться? — повторял он. Было очевидно, что бедняга в полной растерянности.

— Он наверху или внизу? — спросил Эрленд.

— Наверху или внизу? — удивился толстяк. — Вы имеете в виду, вознесся ли он на небеса?

— Да, именно это мы и хотим выяснить… — сказал Эрленд.

— Может быть, поднимемся на лифте? — спросил Сигурд Оли.

— Нет, — откликнулся директор, с досадой глянув на Эрленда. — Он внизу в подвале, в маленькой каморке. Нам не хотелось выгонять его на улицу. И вот теперь приходится расхлебывать.

— Почему вы собирались выставить его вон? — поинтересовался Эрленд.

Директор уставился на него, ничего не ответив.

Они медленно спускались по лестнице за лифтом. Первым шел директор. Спуск давался ему с большим трудом, и Эрленд гадал, как он потом поднимется.

Они договорились проявлять такт по отношению к постояльцам отеля и не привлекать к себе их внимания. Эрленд, впрочем, в соглашении не участвовал. Три полицейские машины и карета «скорой помощи» подъехали со двора. Полицейские и врачи вошли через запасный выход. Районный медик уже выехал. Он должен был констатировать смерть и вызвать машину из морга.

Они двигались по длинному коридору вслед за пыхтящим китом. Их встретили одетые в униформу полицейские. Свет становился все более тусклым. Лампочки под потолком перегорели, но никто и не думал их менять. В потемках они подошли к двери, открывающейся внутрь крошечной комнатки, похожей скорее на чулан, чем на жилое помещение. В тесное пространство были втиснуты узкая кровать и маленький письменный стол. Потертая оборванная циновка прикрывала замызганный дощатый пол. Под потолком находилось малюсенькое окошечко.

На кровати, привалившись к стене, сидел человек. Он был облачен в красный костюм Деда Мороза, шапка с головы съехала на лицо, скрытое большой белой бородой. Широкий пояс распущен, шуба расстегнута, под ней — только белая футболка. Смертоносная колотая рана пришлась на область сердца. На теле были и другие раны, но удар в сердце стал фатальным. Царапины покрывали руки, как будто он пытался оказать сопротивление.

Брюки были спущены, на член натянут презерватив.

— «…спустился с горных вершин»,[3] — промурлыкал Сигурд Оли, разглядывая покойника.

Элинборг шикнула на него.

Небольшой платяной шкаф был открыт. Там лежали сложенные брюки и вязаные кофты, отглаженные рубашки, нижнее белье и носки. На вешалке висела темно-синяя ливрея с позолоченными кистями на эполетах и блестящими латунными пуговицами. Около шкафа стояли начищенные до блеска кожаные ботинки.

На полу валялись газеты и журналы. Около кровати стояла маленькая тумбочка с лампой. На ней была оставлена книга «История венского хора мальчиков» на английском языке.

— Этот человек жил здесь? — спросил Эрленд, оглядываясь по сторонам. Они с Элинборг вошли в комнатушку, а Сигурд Оли и директор остались стоять на пороге. Внутри больше не было места.

— Мы выделили ему уголок, — смущенно ответил директор, отирая пот со лба. — Он с незапамятных времен у нас работал, еще до того, как я занял свой пост. Он был швейцаром.

— Когда его нашли, дверь была открыта? — задал вопрос Сигурд Оли, старательно изображая официальный тон, чтобы сгладить впечатление от несерьезной песенки.

— Его обнаружила горничная. Я попросил ее дождаться вашего прихода. Она в кафетерии для персонала, — ответил директор. — Можете себе представить, в каком она шоке, бедняжка!

Директор старался не глядеть в комнату.

Эрленд подошел к телу и внимательно осмотрел рану. Он не мог определить, какой именно нож стал причиной смерти этого человека. Инспектор поднял глаза. Над кроватью висела старая пожелтевшая киноафиша с Ширли Темпл, прикрепленная скотчем за уголки. Эрленд не смотрел этот фильм. Он назывался «Маленькая принцесса». Афиша была единственным украшением в комнате.

— Кто это? — спросил Сигурд Оли, с порога разглядывая афишу.

— Здесь же написано — Ширли Темпл, — ответил Эрленд.

— Нет, я не об этом. Кем она была? Она уже умерла?

— Кто такая Ширли Темпл? — изумилась Элинборг непросвещенности Сигурда Оли. — Ты не знаешь, кем она была? Не ты ли учился в Америке?

— Это голливудская звезда? — допытывался Сигурд Оли, не сводя глаз с афиши.

— Она стала знаменитой в детстве, — сухо заметил Эрленд. — Ее звезда закатилась рано, так что в каком-то смысле она действительно умерла.

— Ничего не понял, — озадаченно протянул Сигурд Оли.

— Вундеркинд, — заключила Элинборг. — Мне кажется, что она еще жива, но точно не помню. Она была как-то связана с Организацией Объединенных Наций.

Эрленд вдруг осознал, что в комнате почти нет личных вещей. Он осмотрелся и не увидел ни книжных полок, ни дисков, ни компьютера, ни радио, ни телевизора. Ничего, кроме письменного стола со стулом и койки с застиранной наволочкой и грязными простынями. Каморка напоминала тюремную камеру.

Эрленд вышел в коридор и вгляделся в темноту тупика. Ему почудился легкий запах гари, как будто кто-то чиркал в этом мраке спичками, чтобы осветить себе путь.

— А что там, в конце коридора? — спросил он у директора.

— Ничего, — ответил тот, подняв глаза к потолку. — Тупик. Надо поменять лампочки. Я займусь этим.

— Он здесь долго жил, этот человек? — осведомился Эрленд, снова пройдя в комнату.

— Не знаю. Он же пришел еще до меня.

— То есть когда вы заняли пост директора, он уже жил здесь?

— Ну да.

— Получается, он прожил двадцать лет в этой берлоге?

— Именно так.

Элинборг посмотрела на презерватив.

— Во всяком случае, он занимался безопасным сексом, — заметила она.

— Не таким уж и безопасным, как оказалось, — фыркнул Сигурд Оли.

В этот момент появился районный медик в сопровождении гостиничного служащего, который тут же ушел обратно по коридору. Врач был весьма упитан, хотя не шел ни в какое сравнение с директором отеля. Он протиснулся в каморку, и Элинборг, видя, как ему там неудобно, поспешила выйти в коридор.

— А, Эрленд! Приветствую, — поздоровался медик.

— Ну, что скажешь? — отозвался инспектор.

— Сердечный приступ, но мне надо получше его осмотреть, — пошутил медик, известный своим черным юмором.

Эрленд взглянул на улыбающихся Сигурда Оли и Элинборг.

— Ты можешь сказать, когда это произошло? — обратился Эрленд к врачу.

— Совсем недавно, буквально в течение последних двух часов. Тело только-только начало коченеть. А его «оленей» вы поймали?

Эрленд вздохнул.

Медик поднял руку.

— Я выпишу свидетельство о смерти, — объявил он. — Потом можете отправлять его на Баронскую улицу.[4] Пускай там делают вскрытие. Как говорится, за удовольствие надо платить, — добавил врач, осматривая труп. — Он получил его в двойном объеме.

— В двойном объеме? — недоуменно переспросил Эрленд.

— Удовлетворение, я имею в виду, — уточнил медик. — Фотографировать будете вы, ведь так?

— Мы, — подтвердил Эрленд.

— Такие фотки будут неплохо смотреться в его семейном альбоме.

— Сдается мне, что никакой семьи у него и нет, — отозвался Эрленд, оглядываясь по сторонам. — Ну что, ты закончил? — спросил он, желая поскорее отделаться от этого юмориста.

Врач кивнул, выполз из комнаты и исчез в коридоре.

— Может быть, стоит закрыть отель? — предложила Элинборг и посмотрела на директора, начавшего опять пыхтеть. — Закрыть входы и выходы, опросить всех служащих и всех приезжих. Запретить вылеты. Задержать корабли в порту…

— Боже милостивый, — запричитал директор, сжимая носовой платок и обратив умоляющий взгляд на Эрленда. — Ведь он был просто швейцаром!

Мария и Иосиф никогда не получили бы здесь приюта, подумалось Эрленду.

— Эта… это… безобразие не имеет ничего общего с моими клиентами, — заявил директор, даже задохнувшись от возмущения. — Ведь у нас в подавляющем большинстве иностранцы, а также жители других районов страны, граждане с положением, моряки и вообще люди подобного рода. Никто из них не мог иметь никаких дел со швейцаром. Никто. Это второй по величине отель Рейкьявика. В праздничные дни он всегда переполнен. Вы не можете закрыть его! Просто не имеете права!

— Мы вправе его закрыть, но не будем этого делать, — ответил Эрленд, пытаясь успокоить директора. — Но я думаю, нам все же придется опросить некоторых постояльцев и большую часть персонала.

— Благодарю, господи, — успокаиваясь, произнес директор.

— Как звали этого человека?

— Гудлауг, — сказал толстяк. — Ему было, по-моему, около пятидесяти. И вы правы насчет семьи, мне кажется, у него никого не было.

— Кто навещал его здесь?

— Не имею ни малейшего представления, — вздохнул директор.

— Замечали ли вы странности в поведении этого человека?

— Да нет.

— Кражи?

— Нет. Ничего подобного.

— Жалобы?

— Нет.

— Ничего такого, что могло бы прояснить ситуацию?

— Нет, насколько мне известно.

— Может быть, в отеле он был с кем-нибудь не в ладах?

— Не знаю.

— Или вне отеля?

— Я не знаю, я плохо знаком с этим человеком. Был знаком, — поправился директор.

— После двадцати-то лет?

— Нет, в самом деле. Он был довольно замкнутым. Мне кажется, он больше любил одиночество, чем компанию.

— Вы полагаете, отель — подходящее место для таких людей?

— Я? Я не… Он всегда был очень обходительным, и никто никогда на него не жаловался. Правда.

— Правда?

— В самом деле, никто никогда не жаловался на него. Честно говоря, он был скорее неплохим служащим.

— А где кафетерий? — спросил Эрленд.

— Я вас провожу.

Директор отер пот с лица, довольный тем, что они решили не закрывать отель.

— К нему часто наведывались гости? — задал очередной вопрос Эрленд.

— Что? — удивился директор.

— Гости, — повторил Эрленд. — Не кажется ли вам, что здесь побывал некто, с ним знакомый?

Директор посмотрел на тело, и его взгляд остановился на презервативе.

— Мне ничего не известно о его подружках, — проговорил он. — Ничего.

— Да, похоже, вы и в самом деле ничего толком не знаете об этом человеке, — заключил Эрленд.

— Он был здесь швейцаром, — отозвался директор, полагая, что инспектор должен удовлетвориться таким ответом.

Они освободили помещение. Пришли техники-криминалисты со своими аппаратами и инструментами, за ними несколько полицейских. Они с трудом разминулись с директором в узком коридоре. Эрленд попросил их как следует осмотреть темный тупик за комнатой. Сигурд Оли и Элинборг остались в тесной каморке разглядывать труп.

— Не хотелось бы мне оказаться в таком виде, — заметил Сигурд Оли.

— Ему уже все равно, — проговорила Элинборг.

— Кто знает, может быть, и не все равно.

— В нем что-нибудь есть? — спросила Элинборг, достав маленький пакетик с солеными орешками. Ей требовалось непрерывно что-то жевать. Сигурд Оли полагал, что это нервная реакция.

— В нем? — не понял Сигурд Оли.

Она кивнула в сторону трупа. Сигурд Оли таращился на нее, пока до него не дошло, что она имела в виду. Немного поколебавшись, он все же опустился на колени возле трупа и внимательно осмотрел презерватив.

— Ничего, он пустой.

— Ну, значит, она убила его прежде, чем он получил удовлетворение, — сказала Элинборг. — А врач-то утверждал…

— Она? — переспросил Сигурд Оли.

— Ну да. Разве это не ясно? — ответила Элинборг, отправляя в рот целую пригоршню орешков. Она предложила угощение и Сигурду Оли, но он отказался. — Какая-нибудь проститутка. Совершенно очевидно, что он был здесь с женщиной. Разве не так?

— Ну, это самое простое объяснение, — протянул Сигурд Оли, поднимаясь.

— А ты так не думаешь?

— Не знаю, у меня пока нет идей на этот счет.

2

Кафетерий для персонала мало походил на сверкающий гостиничный холл, на роскошные помещения отеля. Здесь не было ни рождественских украшений, ни рождественской музыки, а только замызганные обеденные столы и стулья, на полу прорезанный в одном месте линолеум, в углу холодильник и маленькая кухня с полками и кофеваркой. Все находилось в таком состоянии, словно никто не следил за порядком. На столах остались кофейные разводы, повсюду грязные чашки. Видавшая виды кофеварка была включена и выплевывала воду.

Несколько гостиничных служащих образовали кружок вокруг горничной, все еще не пришедшей в себя после обнаружения трупа. Глаза на мокром месте, по щекам размазана черная тушь с ресниц. Когда Эрленд с директором вошли, она подняла глаза.

— Вот она, — объявил толстяк таким тоном, как будто именно девушка испортила рождественские праздники, после чего выпроводил персонал вон. Эрленд попросил оставить их с горничной наедине, чтобы можно было спокойно поговорить. Директор с удивлением уставился на него, но не стал возражать, сказав, что у него и без того много работы. Эрленд закрыл за ним дверь.

Девушка стерла тушь со щек и посмотрела на Эрленда, не зная, чего ей ждать. Эрленд улыбнулся, пододвинул к себе стул и уселся напротив нее. Горничная была такого же возраста, как и его дочь, немного за двадцать. Девушка казалась смущенной и подавленной. Черноволосая и стройная, она была одета в специальную форму гостиничной горничной — светло-голубой халат. На бейджике, прикрепленном к нагрудному карману, значилось имя «Осп».

— Давно тут работаете? — поинтересовался Эрленд.

— Почти год, — ответила Осп еле слышно и посмотрела на него. Не похоже, чтобы он собирался ее мучить. Она шмыгнула носом и выпрямилась на стуле. Очевидно, обнаружение трупа сильно подействовало на нее. Ее немного знобило. Имя хорошо ей подходит, подумал Эрленд: Осп — «осина». Она словно дрожала всем телом.

— И вам нравится здесь работать? — спросил Эрленд.

— Нет, — ответила она.

— Почему вы этим занимаетесь в таком случае?

— Нужно ведь работать.

— Что же вызывает ваше недовольство?

Она посмотрела на него так, будто вопрос был нелепым.

— Я заправляю постели, — ответила она, — чищу туалеты, убираю. Все же лучше, чем работать в «Бонусе».[5]

— А народ?

— Директор — придурок.

— Он напоминает продырявленный пожарный шланг, — заметил Эрленд.

Осп улыбнулась.

— А некоторые постояльцы ведут себя так, будто ты тут работаешь для того, чтобы тебя лапали.

— Зачем вы пошли в подвал? — поинтересовался Эрленд.

— За Дедом Морозом. Дети просили.

— Дети?

— Для рождественского праздника. Мы устраиваем рождественскую елку для персонала отеля и их детей. И для детей постояльцев. А он был Дедом Морозом. Поскольку он задерживался, меня послали за ним.

— Ничего веселого из этого не вышло.

— Я никогда раньше покойников не видела. А потом еще этот презерватив…

Осп явно старалась отогнать от себя неприятный образ.

— У него были подружки здесь, в отеле?

— Нет, насколько мне известно.

— Не знаете ли вы, с кем он общался за пределами отеля?

— Я почти не знакома с этим человеком, и мне пришлось узнать о нем даже больше, чем я бы желала.

— Чем мне бы хотелось, — поправил Эрленд.

— Чего?

— Говорят «чем мне бы хотелось», а не «я бы желала».

Она посмотрела на него как на полоумного:

— Вы придаете этому значение?

— Да, — ответил Эрленд.

Она покачала головой с рассеянным выражением лица.

— И вам ничего не известно о его гостях? — продолжил Эрленд, чтобы замять разговор о грамматических ошибках. Он вдруг представил себе центр реабилитации для депрессивных больных с речевыми отклонениями, где пациенты ходят в халатах и тапочках и сознаются в своей болезни: меня зовут Финн, и я говорю «я бы желал».

— Нет, — отозвалась Осп.

— Когда вы спустились к нему, дверь была открыта?

Осп задумалась.

— Нет, это я ее открыла. Я постучалась, но ответа не получила. Я подождала и хотела было уже уйти, но решила все-таки открыть дверь. Сначала мне показалось, что дверь заперта, а она вдруг открылась, и он там сидел полуголый с презервативом на…

— Почему вы подумали, что дверь заперта? — перебил Эрленд.

— Ну, я знала, что это его жилище.

— Вы встретили кого-нибудь, когда спускались к нему?

— Нет, никого.

— Он был уже готов идти на праздник, но кто-то пришел и помешал ему. Он уже надел наряд Деда Мороза.

Осп пожала плечами.

— Кто заправлял ему кровать?

— Что вы имеете в виду?

— Постельное белье давно не меняли.

— Понятия не имею. Скорее всего, он сам.

— Вас, похоже, здорово покоробило.

— Было омерзительно увидеть его в таком виде, — ответила Осп.

— Понимаю, — проговорил Эрленд. — Постарайтесь забыть это как можно скорее. Если сможете. Он был хорошим Дедом Морозом?

Девушка посмотрела на полицейского.

— Что такое? — спросил Эрленд.

— Я не верю в Деда Мороза.

Женщина, ответственная за организацию рождественской елки, была небольшого роста, изящно одета. Около тридцати лет, подумал Эрленд. Она представилась как начальница отдела маркетинга и рекламы в отеле. Эрленд решил не вдаваться в подробности; последнее время большинство из тех, кто встречался ему на пути, были как-то связаны с маркетингом. Ее кабинет находился на втором этаже, там Эрленд и застал ее. Она говорила по телефону. До прессы уже докатился слух о ЧП в отеле, и Эрленд попытался вообразить, что она такое плетет журналисту. Разговор тут же прекратился. Женщина опустила трубку со словами, что она не может ничего сообщить.

Эрленд представился и пожал ее маленькую руку. Он поинтересовался, когда она общалась в последний раз с человеком из подвала. Кхем-м, кашлянул Эрленд, он не знал, как лучше сказать: «швейцар» или «Дед Мороз», а имя позабыл. «Дед Мороз» как-то плохо ему подходило, подумалось Эрленду. Вот Сигурд Оли настоящий Дед Мороз, хотя никогда в жизни не надевал костюма.

— Гулли? — спросила она, разрешив проблему. — Да вот сегодня утром, напомнила ему о елке. Я столкнулась с ним у входа. Он работал швейцаром, но вы, наверное, это уже знаете. И даже больше чем швейцаром. Прямо-таки домовой! Мастер на все руки.

— Шустрый? — уточнил Эрленд.

— Простите?

— Ну, трудолюбивый, отзывчивый, его не приходилось заставлять работать?

— Не знаю. Это так важно? Он никогда ничего для меня не делал. Или скорее мне никогда ничего от него не было нужно.

— Почему он изображал Деда Мороза? Он любил детей? Шутил? Был смешным?

— Так было, когда я устроилась сюда. Я работаю здесь третий год, и это третья елка, которую я организовываю. Оба предыдущих раза он изображал Деда Мороза, и вполне успешно. Ребятам было весело.

Казалось, смерть Гудлауга не произвела впечатления на эту женщину. Он ее не волновал. Убийство лишь нарушило распорядок рабочего дня службы маркетинга и рекламы, и Эрленду подумалось: как это люди могут быть такими бесчувственными и нудными?

— А каким он был человеком?

— Не могу вам сказать, — ответила она. — Я его плохо знала. Он был швейцаром. И Дедом Морозом. Я и разговаривала-то с ним только пару раз, когда он был нужен для елки.

— Как прошел праздник, после того как стало известно о смерти Деда Мороза?

— Мы его отменили. Ничего другого тут не сделаешь. Хотя бы из уважения к нему, — поправилась она, как бы желая выказать наконец хоть малейший признак сочувствия. Но это было ни к чему. Эрленд прекрасно видел, что ей глубоко наплевать на покойника в подвале.

— Кто был лучше всех знаком с этим человеком? — спросил он. — Я имею в виду, здесь, в отеле.

— Даже и не знаю. Попробуйте поговорить со старшим администратором. Швейцар находился под его началом.

На ее рабочем столе зазвонил телефон. Женщина сняла трубку и многозначительно посмотрела на Эрленда. Он поднялся и вышел, гадая, как долго она сможет сочинять небылицы по телефону.

У старшего администратора просто не было времени на Эрленда. Туристы толпились перед стойкой записи, и он с тремя другими служащими еле-еле успевал их регистрировать. Эрленд наблюдал за ходом регистрации, проверкой документов, передачей ключей, улыбками и переходом к следующему клиенту. Очередь тянулась до самой входной двери. За ней Эрленд увидел еще один подъехавший автобус.

Полицейские, одетые большей частью в гражданское, заполонили здание и опрашивали служащих. Нечто вроде штаба устроили в подвальном кафетерии. Оттуда осуществлялось руководство ходом расследования.

Эрленд оглядел новогодние украшения. Американская рождественская мелодия доносилась из громкоговорителей. Он направился к ресторану, располагавшемуся за холлом. Первые посетители уже облепили великолепную буфетную стойку с рождественскими угощениями. Эрленд подошел к столу и принялся рассматривать сельдь и копченое мясо, буженину и говяжьи языки, всевозможные закуски и десертные лакомства, мороженое и торты со взбитыми сливками, шоколадный мусс и всякую всячину.

У Эрленда потекли слюнки. Он ничего не ел почти целый день.

Инспектор оглянулся по сторонам и с быстротой молнии запихнул себе в рот ломтик говяжьего языка — незабываемый вкус. Эрленд был уверен, что никто ничего не заметил, но сердце застучало в груди, когда за его спиной раздался громовой голос:

— Нет, вы слышите меня?! Это немыслимо! Так делать нельзя!

Эрленд повернулся. К нему спешил человек в высоком поварском колпаке с искаженным яростью лицом.

— Что это такое, тащить в рот еду?! Что за манеры?!

— Остыньте, — проворчал Эрленд и потянулся за тарелкой. Он принялся накладывать себе деликатесы, будто с самого начала собирался подкрепиться в ресторане. — Вы были знакомы с Дедом Морозом? — спросил он, чтобы уйти от разговора о говяжьем языке.

— С Дедом Морозом? — переспросил повар. — С каким Дедом Морозом? Еще раз повторяю: не суйте пальцы в еду. Это просто…

— С Гудлаугом, — перебил его Эрленд. — Вы были знакомы? Он был здесь швейцаром и вообще мастером на все руки, сдается мне.

— Вы говорите о Гулли?

— Именно, Гулли, — подтвердил Эрленд, укладывая на тарелку толстый кусок холодной буженины и поливая его небольшим количеством йогуртового соуса. Не позвать ли Элинборг, подумалось ему. Она составила бы ему компанию в дегустации буфета. Элинборг была тонким ценителем кулинарного искусства и уже несколько лет как собиралась составить книгу рецептов.

— Нет, я… что вы имеете в виду под выражением «были с ним знакомы»? — спросил повар.

— Вы не в курсе?

— Что? Что-то случилось?

— Он скончался. Убит. В отеле еще не знают?

— Убит? — воскликнул повар. — Убит! Где, в отеле? Вы кто?

— В своей каморке. Внизу, в подвале. Я из полиции.

Эрленд продолжал накладывать лакомства на свою тарелку. Повар был готов забыть о говяжьем языке.

— Как это случилось?

— Лучше поменьше болтать об этом.

— Здесь, в отеле?

— Да.

Повар посмотрел по сторонам.

— Не верю, — произнес он. — Какое-то безумие!

— Именно, — отозвался Эрленд, — какое-то безумие.

Он знал, что отелю никогда не избавиться от клейма убийства. Невозможно очиститься от преступления. Этот отель навсегда станет отелем, где Дед Мороз был найден мертвым с презервативом на члене.

— Вы его знали? — повторил свой вопрос Эрленд. — Гулли?

— Нет, очень плохо. Он был швейцаром… ну и еще занимался всякими мелочами.

— Всякими мелочами?

— Мелким ремонтом. Я его совсем не знал.

— А не подскажете, кто его знал лучше всех в отеле?

— Нет, — повторил повар. — Я ничего не знаю об этом человеке. Кто же убил его? Здесь? В отеле? Боже милостивый!

Эрленд подумал, что его собеседник озабочен скорее будущим отеля, чем судьбой погибшего. Может, сказать ему, что число клиентов из-за убийства как раз возрастет? Народ мыслит именно таким образом. Отдел маркетинга может привлечь внимание к отелю как к месту убийства. Развивать туризм по местам преступлений. Нет, не стоит вдаваться в такие подробности. На самом деле Эрленд очень хотел сесть куда-нибудь со своей тарелкой и насладиться яствами. Устроить себе передышку.

Сигурд Оли нарушил его раздумья.

— Нашли что-нибудь? — поинтересовался Эрленд.

— Нет, — ответил Сигурд Оли, проводив взглядом повара, который убежал на кухню, чтобы сообщить новость. — Уж не собираешься ли ты подкормиться? — добавил он с завистью.

— Э, не говори чепухи. Я тут попал в щекотливое положение.

— У убитого не было никакого имущества, — перешел к делу Сигурд Оли, — а если и было что-то, то он не хранил это у себя в каморке. Элинборг обнаружила старые пластинки в платяном шкафу. В общем, это все. Может, стоит закрыть отель?

— Закрыть отель?! Что за глупость! — рассердился Эрленд. — Как ты себе представляешь закрыть отель? На какое время? Ты что, собираешься обыскивать каждую комнату?

— Нет, но убийцей-то может быть и кто-нибудь из клиентов. Это тоже не стоит сбрасывать со счетов.

— Абсолютно неизвестно. Есть два варианта. Либо преступник работает в отеле или гостит здесь, либо он никак не связан с отелем. Поэтому нам следует поступить следующим образом: опросить весь персонал и всех тех, кто выезжает из отеля в ближайшие дни, и особенно тех, кто выписывается раньше, чем было запланировано, хотя сомневаюсь, что убийца сделает такую попытку — она наверняка привлечет к нему внимание.

— Да уж, точно. Я размышлял по поводу презерватива, — продолжал Сигурд Оли.

Эрленд поискал свободный столик, нашел и уселся за него. Сигурд Оли устроился напротив шефа и, взглянув на полную до краев тарелку, сглотнул слюну.

— Так вот, если это была женщина, то она, скорее всего, еще детородного возраста. Почему? Ну, поскольку они пользовались резинкой.

— Уф, так было бы лет двадцать назад, — возразил Эрленд, смакуя буженину слабого копчения. — В наши дни презерватив — не только средство контрацепции. Это защита от всякой заразы, хламидий, СПИДа…

— Презерватив может еще быть намеком на то, что хозяин не был хорошо знаком с этим… этой личностью, с которой он уединился в своей клетушке. Случайная связь. Если бы они были постоянными партнерами, презерватив бы не понадобился.

— Не стоит забывать: презерватив не исключает того, что гость мог быть мужчиной, — заметил Эрленд.

— Интересно, каким ножом воспользовался убийца?

— Посмотрим, что покажет вскрытие. Очевидно, что здесь, в отеле, проще простого раздобыть нож, если это кто-то из местных укокошил его.

— Вкусно? — поинтересовался Сигурд Оли, наблюдавший за тем, как Эрленд расправляется с закусками. Он и сам был не прочь подкрепиться, но боялся нового скандала: два инспектора, расследующие дело об убийстве в отеле, закусывают в ресторане как ни в чем не бывало.

— Я забыл посмотреть, было ли там что-нибудь внутри, — продолжал Эрленд, пережевывая пищу.

— Ты полагаешь, место преступления подходит для трапезы?

— Это отель.

— Да, но…

— Я тебе уже сказал, что попал в щекотливое положение и не мог по-другому из него выкрутиться. Ну, так в нем что-нибудь есть? В презервативе?

— Пуст, — ответил Сигурд Оли.

— Районный врач полагает, что убитый получил полное удовлетворение. Даже дважды, но до меня не дошло, что он хотел этим сказать.

— Я не знаю ни одного человека, который бы понимал этого шутника.

— Убит прямо во время акта.

— Да. Как будто что-то вдруг случилось, хотя до этого все шло замечательно.

— Если все шло замечательно, откуда взялся нож?

— Может, это было частью игры.

— Какой еще игры?

— Интимная жизнь нынче не ограничивается старой доброй миссионерский позой, — объяснил Сигурд Оли. — Значит, это мог быть кто угодно.

— Кто угодно, — подтвердил Эрленд. — А почему все упорно называют эту позу миссионерской? Что за миссия такая?

— Если честно, не знаю, — со вздохом ответил Сигурд Оли. Эрленд задавал иногда такие ужасно раздражающие вопросы — вроде бы очень простые и вместе с тем бесконечно запутанные и скучные.

— Это происходит из Африки?

— Возможно, от католицизма, — уточнил Сигурд Оли.

— Но почему миссионерская?

— Да кто ее знает.

— Презерватив не исключает возможности однополого секса, — подытожил Эрленд. — Внесем ясность. Ничего исключать нельзя с этим презервативом. Ты не спросил толстяка, почему он хотел вышвырнуть вон Деда Мороза?

— Разве директор хотел избавиться от него?

— Он так сказал, но не дал объяснений. Надо разобраться, что этот кит имел в виду.

— Записываю, — сказал Сигурд Оли, всегда имевший при себе записную книжку и ручку.

— Есть такие личности, которые очень часто пользуются презервативом, чаще других.

— И кто же? — Сигурд Оли вопросительно посмотрел на босса.

— Проститутки.

— Проститутки? — повторил Сигурд Оли. — Шлюхи? Ты полагаешь, здесь есть что-то подобное?

Эрленд покачал головой.

— Они выполняют труднейшую миссию в отелях.

Сигурд Оли встал и теперь переминался с ноги на ногу перед Эрлендом, который, очистив свою тарелку, снова бросал полные вожделения взгляды в сторону буфета.

— Гм-м, что ты собираешься делать на Рождество? — неловко выдавил наконец Сигурд Оли.

— На Рождество? — переспросил Эрленд. — Я… К чему ты клонишь? Что я буду делать на Рождество? А что я должен делать на Рождество? Какая тебе разница?

Немного поколебавшись, Сигурд Оли бросился в омут.

— Бергтора допытывается, не останешься ли ты один.

— У Евы Линд были какие-то планы. Что там замыслила Бергтора? Чтобы я к вам пришел?

— Э-э, я не в курсе, — сказал Сигурд Оли. — Женщины! Кто их поймет?

Тут он быстренько ретировался в подвал.

Элинборг стояла перед комнатой убитого и наблюдала за работой криминалистов, когда Сигурд Оли появился из мрака коридора.

— Где Эрленд? — спросила она, приканчивая свой пакетик с орешками.

— В ресторане, — ехидно фыркнул Сигурд Оли.

Более детальное исследование, проведенное ближе к вечеру, показало, что презерватив был покрыт слюной.

3

Криминалисты из технического отдела связались с Эрлендом, как только получили образцы. Он все еще находился в отеле. Место преступления в какой-то момент стало похоже на фотоателье. Вспышки то и дело озаряли темноту коридора. Труп засняли со всех сторон, сфотографировали все, что было в комнате Гудлауга. Затем покойника отправили в морг на Баронской улице для вскрытия. Криминалисты принялись собирать отпечатки пальцев в убежище швейцара и обнаружили, что их очень много. Отпечатки предстояло сравнить с уже имеющимися в полиции образцами. Нужно было снять отпечатки пальцев у всего персонала отеля, помимо того, сделанное криминалистами открытие требовало еще и сбора образцов слюны.

— А как насчет постояльцев? — спросила Элинборг. — Мы будем и их подвергать той же процедуре?

Она мечтала поскорее уйти домой и уже пожалела, что задала такой вопрос; ей хотелось закончить рабочий день. Элинборг трепетно относилась к Рождеству и соскучилась по своему семейству. Она украсила квартиру еловыми ветвями и мишурой. Напекла аппетитного печенья, которое уложила в коробочки и аккуратно пометила этикеточками. Она готовила такой вкусноты рождественские ужины, что молва о ее кулинарных способностях распространилась далеко за пределы многочисленного семейства. Главным блюдом на каждое Рождество был свиной окорок «по-шведски», который она вымачивала в рассоле двенадцать дней на балконе и о котором так пеклась, будто это был сам младенец Иисус в пеленках.

— Я считаю, нам следует исходить из того, что убийца — исландец, во всяком случае, на первый взгляд, — сказал Эрленд. — Пока что оставим в покое постояльцев. Отель в это время заполняется на период праздников, и вряд ли кто-то уедет раньше. Опросим их, возьмем образцы слюны и снимем отпечатки пальцев. Мы не можем запретить иностранцам уезжать из страны. Необходимы веские причины, чтобы остановить их. Так что для начала составим список гостей, находившихся в отеле в момент убийства, и не будем трогать тех, кто приехал позже. Попробуем упростить дело.

— А если все не так просто? — поинтересовалась Элинборг.

— Не думаю, что кому-либо из гостей известно об убийстве, — подал голос Сигурд Оли, которому тоже не терпелось вернуться домой. Бергтора, его жена, позвонила ему пару часов назад и спросила, когда он будет. Сейчас, мол, как раз самый подходящий момент и она ждет его. Сигурд Оли сразу же понял, что она подразумевала под «самым подходящим моментом». Они пытались завести ребенка, но ничего не выходило, и Сигурд Оли сказал Эрленду, что они подумывают об искусственном оплодотворении.

— Ты должен будешь вернуть банку? — поинтересовался Эрленд.

— Банку? — переспросил Сигурд Оли.

— Ну, склянку. Утром.

Сигурд Оли уставился на Эрленда, пока до него не дошло, что тот имел в виду.

— Мне не стоило делиться с тобой нашими проблемами, — процедил он.

Эрленд сделал глоток плохого кофе. Все трое устроились в кафетерии для персонала в подвальном этаже. Вход был закрыт, полицейские и криминалисты ушли, комнату опечатали. Эрленд никуда не спешил. Ему некуда было идти, кроме как к себе, во мрак своей квартиры. Рождеству он не придавал никакого значения. Это всего лишь несколько выходных дней, когда ему совершенно нечего делать. Может быть, дочь заглянет к нему и они отварят копченое мясо. Иногда с ней приходит и ее брат. Еще Эрленд обычно читает, как он это всегда делает, где бы то ни было.

— Вам пора домой, — сказал он. — Я тут еще немного поковыряюсь. Посмотрим, смогу ли я переговорить с этим старшим администратором, у которого ни для кого нет времени.

Элинборг и Сигурд Оли встали.

— С тобой все будет в порядке? — спросила Элинборг. — Ты не хочешь пойти домой? Рождество все-таки…

— Что это с вами? Почему вы не хотите оставить меня в покое?

— Рождество ведь, — проговорила Элинборг со вздохом. — Ладно, забудь.

Они с Сигурдом Оли развернулись и направились к выходу из кафетерия.

Эрленд просидел в задумчивости добрый час. Он обдумывал вопрос Сигурда Оли о том, где ему предстоит встречать Рождество. Он размышлял об Элинборг с ее опекой. Потом ему вспомнилась его берлога: кресло, раздолбанный телевизор и полки с книгами по всем стенам.

Иногда он покупал себе на Рождество бутылку «Шартрёз», ставил бокал рядом и читал об опасностях и смертях, случавшихся в те дни, когда люди отправлялись в пешие походы, а Рождество было временем, сопряженным с риском для жизни. Народ не поддавался ни на какие уговоры, когда речь шла о том, чтобы навестить близких и помериться силами с природой. Люди сбивались с пути и пропадали. А дома на хуторе рождение Спасителя оборачивалось кошмаром. Одних находили, других — никогда.

Такие вот у него, Эрленда, были рождественские сказки.

Старший администратор уже снял гостиничную форму и надевал пальто, когда Эрленд наткнулся на него в гардеробе. Мужчина заявил, что смертельно устал и хочет только одного — поскорее вернуться домой к своей семье. Да, он слышал об убийстве. Ужас! Но не знает, чем может помочь.

— Мне сказали, что вы его знали лучше всех в отеле, — заявил Эрленд.

— Нет, это не совсем так, — ответил служащий, обматывая шею толстенным шарфом. — Кто вам сказал?

— Он ведь работал под вашим началом? — уточнил Эрленд, пропустив вопрос мимо ушей.

— Работал под моим руководством, да, верно. Он ведь был швейцаром. Я отвечаю за прием, регистрацию. Вам это, наверное, известно. Вы не знаете, до которого часа сегодня работают магазины?

Ему было так откровенно наплевать на Эрленда и его вопросы, что это действовало на нервы. Больше всего раздражало то, что, казалось, всем было начхать на судьбу человека из подвала.

— Весь день. Не знаю. Кому потребовалось заколоть в сердце вашего швейцара?

— Моего? Он не был моим швейцаром. Это был гостиничный швейцар.

— И почему у него были спущены штаны и на пенисе торчал презерватив? Кто у него был? Кто вообще заходил к нему в гости? С кем он водил дружбу здесь, в отеле? С кем он общался за стенами отеля? Кто его враги? Почему он жил прямо тут? Что это за условия такие? Что вы такое скрываете? Почему вы не отвечаете по-человечески?

— Послушайте! Я… Что?.. — Старший администратор осекся. — Мне бы лучше пойти домой. У меня нет ответов на все эти вопросы. Скоро Рождество. Давайте завтра поговорим, а? Я не присел за весь день.

Эрленд посмотрел на него.

— Мы поговорим завтра, — произнес инспектор и вышел из гардероба. И тут ему вспомнился вопрос, который крутился у него в голове после разговора с директором. Он обернулся. Старший администратор уже стоял в дверях, когда Эрленд его окликнул.

— Почему вы хотели от него избавиться?

— Что?

— Вы хотели избавиться от Деда Мороза. Почему?

Администратор замешкался с ответом.

— Его уже выгнали, — сказал он наконец.

Директор отеля ужинал, когда Эрленд разыскал его. Толстяк сидел за большим столом на кухне, нацепив на себя поварской фартук, и опустошал тарелки с закусками, принесенными из буфета.

— Вы даже представить себе не можете, как я люблю покушать, — сказал он и утер рот, заметив, что Эрленд смотрит на него. — В покое, — добавил он.

— Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Эрленд.

Они были одни в большой, начищенной до блеска кухне. Эрленд не мог не восхититься тем, как директор поглощал пищу. Он ел быстро, но очень ловко и без излишней жадности. В движениях его рук прослеживалось даже некоторое изящество. Кусок за куском исчезал у него во рту, неудержимо и страстно.

После того как тело убитого увезли из отеля, директор немного успокоился. Полицейские уехали. Журналисты, толпившиеся перед зданием, разошлись. Блюстители порядка запретили посторонним доступ в отель, поскольку все здание считалось местом преступления. Однако гостиничный персонал продолжал работать по-прежнему. Лишь небольшому количеству иностранных гостей было известно об убийстве в подвале. Но все-таки многие обратили внимание на присутствие полицейских в отеле и стали задавать вопросы. Директор распорядился, чтобы служащие отвечали, что речь идет о пожилом человеке, умершем от инфаркта.

— Я знаю, что вы думаете. Вы считаете меня свиньей, не так ли? — произнес директор, перестав есть. Он взялся за бокал с красным вином. Мизинец, похожий на маленькую сосисочку, был отведен в сторону.

— Нет, но я понимаю, почему вы захотели стать директором отеля, — ответил Эрленд и, сам того не желая, грубо бросил: — Вы же сами себе копаете могилу, знаете об этом?

— Я вешу сто восемьдесят килограммов, — ответил директор. — Кормовые свиньи весят не намного больше. Я всегда был жирным. Никогда не был другим. Никогда не пытался похудеть. Никогда не помышлял изменить образ жизни, или как там принято говорить. Мне так удобно. И, на мой взгляд, лучше, чем вам.

Эрленду вспомнилось, как он где-то слышал, будто толстяков считают более уравновешенными, чем тощих.

— Лучше, чем мне? — переспросил Эрленд и слегка улыбнулся. — Что вы об этом знаете? Почему вы выставили швейцара вон?

Директор снова принялся за еду и только через какое-то время отложил в сторону приборы. Эрленд терпеливо ждал. Он видел, что толстяк обдумывает, как бы получше ответить, какие выбрать слова, исходя из того, что Эрленду известно об увольнении.

— Бизнес шел не наилучшим образом, — наконец сказал он. — У нас хороший доход летом, и во время рождественских и новогодних праздников прибыль всегда возрастает, но затем наступает мертвый сезон, сопряженный с большими проблемами. Владельцы отеля велели провести сокращения, уменьшить количество сотрудников. Я решил, что держать швейцара на полной ставке весь год невыгодно.

— А у меня сложилось впечатление, что он был кем-то большим, чем швейцар. Дедом Морозом, например. Такой умелец, мастер на все руки, не просто сторож.

Директор снова принялся за еду, и в разговоре наступила пауза. Эрленд огляделся вокруг. Полиция разрешила служащим, закончившим трудовой день, идти домой, предварительно переписав имена и адреса; до сих пор не удалось установить, кто последним разговаривал с покойным и как протекал его предсмертный час. Никто не обращал особого внимания на Деда Мороза. Никто не видел, кто спускался в подвал. Никто не знал, кого он там принимал. Лишь немногим было известно, что убитый жил в подвале, что эта каморка была его домом, и казалось, все стремились избегать общения с ним. Почти все утверждали, что не были с ним знакомы, и на поверку у жертвы не нашлось ни одного приятеля в отеле. Гостиничные служащие не имели ни малейшего представления о друзьях этого человека за пределами отеля.

Ну прямо «Маленький Бьёси на горе»,[6] подумал Эрленд.

— Незаменимых не бывает, — произнес директор и пригубил вино, оттопырив палец-сосиску. — Разумеется, всегда неприятно избавляться от персонала, но у нас нет средств, чтобы оплачивать швейцара круглый год. По этой причине мы его уволили. Никаких других причин. Да и вообще, работы у него было совсем немного. Форму он надевал, когда приезжали кинозвезды или главы иностранных государств. А так он выставлял вон разный сброд, околачивавшийся возле отеля.

— Как он воспринял свое увольнение? Плохо?

— Я полагаю, он понял причины.

— Ножи с кухни пропадали? — спросил Эрленд.

— Я не в курсе. Каждый год пропадают сотни ножей, вилок, стаканов. Даже полотенца и… Вы думаете, он был заколот гостиничным ножом?

— Не знаю.

Эрленд смотрел, как директор поглощает пищу.

— Он проработал тут двадцать лет, и никто ничего о нем не знает. Вам это не кажется странным?

— Народ приходит и уходит, — ответил директор, пожав плечами. — Текучка кадров — обычное дело в нашем бизнесе. Я думаю, людям было известно о его существовании, но кто о ком что знает? Не представляю. Я сам тут ни с кем толком не знаком.

— Но вы-то удержались во всей этой текучке кадров.

— Меня трудно сдвинуть с места.

— Почему вы упомянули о том, что собирались вышвырнуть его вон?

— Я так сказал?

— Да.

— Я просто так сказал. Ничего особенного не имел в виду.

— Но вы таки уволили его и собирались вышвырнуть вон, — упрямо повторил Эрленд. — Потом кто-то пришел и убил его. Прямо скажем, последние дни не были для него слишком радостными.

Директор продолжал запихивать в себя пирожные и мусс, не обращая внимания на зрителя, как будто того и вовсе не существовало. Делал он это с изяществом гурмана, вкушающего бесподобные деликатесы.

— Почему он не съехал сразу же после увольнения?

— Он должен был уехать к концу месяца. Я пытался поторопить его, но не проявил достаточной твердости. Надо было настоять. Тогда мы избежали бы этого безобразия.

Эрленд молча наблюдал, как толстяк наворачивает десерт. Может быть, все дело в буфете. Может быть, в сумраке его квартиры. Возможно, такое время года. Или причина в полуфабрикатах, ждавших его дома. Одинокое Рождество. Эрленд не знал. Вопрос сам сорвался с языка, прежде чем он успел подумать.

— Комнату? — переспросил директор, будто бы не поняв, о чем толкует Эрленд.

— Ничего особенного не требуется, — добавил детектив.

— Вы имеете в виду для себя?

— Одноместный номер, — настаивал Эрленд. — Можно без телевизора.

— У нас все забито, к сожалению. — Директор уставился на Эрленда. Ему вовсе не хотелось, чтобы полицейский сидел у него на шее и днем и ночью.

— Старший администратор сказал мне, что свободная комната имеется, — соврал Эрленд решительным тоном. — Предложил поговорить с вами напрямую.

Толстяк посмотрел на Эрленда и отодвинул недоеденный мусс. Оттолкнул тарелку. Аппетит был испорчен.

Номер оказался холодным. Эрленд стоял у окна и смотрел на улицу, но видел только свое отражение в темном стекле. Он довольно долго не встречался лицом к лицу с этим человеком и заметил, как постарел, там, в этой темноте. С той стороны окна вокруг него падали хлопья снега, нежно касаясь земли, будто небо треснуло и небесное крошево просыпалось на мир.

На ум пришли строчки, которые он помнил наизусть, из весьма удачно переведенной поэмы Гёльдерлина. Он мысленно перебирал стихи, пока не остановился на четверостишии, которым захотелось поделиться с человеком, смотревшим ему в глаза из темноты окна:

Стены стоят

Хладны и немы.

Стонет ветер,

И дребезжат флюгера.

4

Он спал и во сне услышал, как кто-то тихонько постучал в дверь и шепотом стал звать его по имени.

Эрленд сразу же понял, кто это. Открыл — и вот она, его дочь Ева Линд собственной персоной в гостиничном коридоре. Они посмотрели друг другу в глаза, и Ева, улыбнувшись, проскользнула мимо него в комнату. Он закрыл дверь. Она уселась у маленького письменного столика и вытащила пачку сигарет.

— Я думаю, здесь нельзя курить, — сказал Эрленд, который соблюдал запрет на курение.

— Да? — отозвалась Ева Линд, вытаскивая сигарету из пачки. — Чего это здесь такой холод?

— Наверное, батарея сломана.

Эрленд уселся на край кровати. Он был в трусах и натянул одеяло, как броню, на голову и плечи.

— Что это ты делаешь? — спросила Ева Линд.

— Мерзну, — ответил Эрленд.

— Я имею в виду, что ты делаешь в гостиничном номере? Почему ты не пошел домой? — Она затянулась — сигарета прогорела почти на треть; потом выдохнула, и комната тут же наполнилась табачным дымом.

— Не знаю. Я… — Эрленд умолк.

— Не хочешь, что ли, домой?

— Думал, так лучше для дела. Сегодня в этом отеле был убит человек. Ты уже слышала об этом?

— Некто Дед Мороз, так? Его убили?

— Работал швейцаром. Вечером должен был изображать Деда Мороза на детском празднике. Как твои дела?

— Прекрасно, — ответила Ева Линд.

— Все еще работаешь?

— Да.

Эрленд взглянул на нее. Она выглядела лучше, хотя была, как всегда, очень худой. Но синяки вокруг красивых синих глаз стали менее заметны, и щеки не такие впалые, как раньше. Он вспомнил, что она вот уже восемь месяцев не притрагивалась к наркотикам. После того как потеряла ребенка и долго лежала в коме на больничной койке, находясь между небом и землей. Когда ее выписали, она переехала к нему и прожила у него полгода, нашла постоянную работу, которой у нее не было в течение двух лет. Последнее время Ева снимала комнату в центре.

— Как это ты меня тут разыскала? — поинтересовался Эрленд.

— Не могла до тебя дозвониться и набрала твой рабочий, и мне сказали, что ты здесь. Когда я принялась расспрашивать про тебя, то узнала, что ты снял номер. Что случилось? Почему ты не идешь домой?

— Я вообще не очень понимаю, что делаю, — сказал Эрленд. — Рождество — странное время.

— Точно, — подтвердила Ева Линд, и они замолчали.

— Есть ли новости от твоего брата? — спросил Эрленд.

— Синдри все еще работает в каком-то захолустье, — ответила Ева Линд. Сигарета зашипела, когда затлел фильтр. Пепел упал на пол. Ева поискала глазами пепельницу и, не найдя, поставила окурок догорать на краю стола.

— Как мать? — спросил Эрленд. Вопросы всегда были одни и те же, и ответы в целом тоже.

— О’кей. Пашет как лошадь. Как обычно.

Эрленд умолк, кутаясь в одеяло. Ева Линд наблюдала, как голубой дым от сигареты клубится над столом.

— Не знаю, как долго еще продержусь, — произнесла она, не спуская глаз с дыма.

Эрленд высунулся из-под одеяла.

Тут в дверь постучали. Они вопросительно посмотрели друг на друга. Ева поднялась и пошла открывать. В коридоре стоял гостиничный служащий, одетый в униформу. Он представился, сказав, что работает в отделе регистрации.

— Здесь запрещено курить, — было первое, что он произнес, заглянув в комнату.

— Я просил ее затушить, — отозвался Эрленд, который в трусах сидел под одеялом. — Она никогда меня не слушала.

— Запрещено впускать девиц в комнаты, — заявил служащий. — Из-за того, что произошло.

Ева Линд слегка улыбнулась и взглянула на отца. Эрленд посмотрел сначала на свою дочь, потом на служащего.

— Нам сказали, что сюда поднялась девушка, — продолжал тот. — Это запрещено. Ты должна уйти. Немедленно.

Он стоял в дверях и ждал, когда Ева Линд последует за ним. Эрленд встал, с одеялом на плечах, и подошел к мужчине.

— Она моя дочь, — объяснил он.

— Да, конечно, — ухмыльнулся служащий с таким видом, будто это его не касалось.

— Серьезно, — поддакнула Ева Линд.

Мужчина взглянул на них по очереди.

— Я не хочу никакого шума, — проговорил он.

— Проваливайте и оставьте нас в покое, — сказала Ева Линд.

Он не двигался с места, рассматривая Еву Линд и Эрленда в трусах, завернутого в одеяло и стоявшего у нее за спиной.

— Здесь что-то с батареей, — сказал Эрленд. — Она не греет.

— Девушка должна пойти со мной, — процедил мужчина.

Ева Линд посмотрела на отца и пожала плечами.

— Поговорим потом, — сказала она. — Не хочу сплетен.

— Чего ты не выдержишь? О чем ты говорила? — спросил Эрленд.

— Потом поговорим, — повторила Ева и вышла за дверь.

Мужчина улыбнулся Эрленду.

— Вы собираетесь что-нибудь сделать с батареей? — спросил Эрленд.

— Я доложу, — ответил служащий и закрыл дверь.

Эрленд снова уселся на кровать. Ева Линд и Синдри Снай были детьми от его несчастливого брака, лопнувшего более двадцати лет назад. Эрленд практически не общался с детьми после развода. Такое решение приняла его бывшая жена Халльдора. Она считала себя обманутой и использовала детей как орудие мести. Эрленд не стал возражать. Но потом жалел, что не настоял на возможности встречаться с детьми. Раскаивался и в том, что позволил Халльдоре решать все самой. И вот его дочь подсела на наркотики, а сын уже несколько раз проходил курс лечения от алкоголизма.

Он знал, что имела в виду Ева, говоря, что вряд ли выдержит. Она не лечилась, не обращалась ни в какие службы, оказывающие поддержку в трудных ситуациях. Боролась сама и только своими силами. Всегда была замкнута, несговорчива и упряма, когда речь заходила об образе жизни, который она вела. Ева не смогла отказаться от наркотиков, несмотря на беременность, хотя делала попытки и завязывала на какое-то время. Его дочь не обладала достаточной силой воли, чтобы прекратить раз и навсегда. Она боролась, и Эрленд знал, что она старается на полном серьезе, но это было выше ее сил, и она всякий раз срывалась. Он не знал, что привело ее к такой тяжелой зависимости, подавляющей все прочие жизненные приоритеты. Не имел понятия о причинах саморазрушения, но чувствовал, что это он в какой-то мере ее предал. Что в каком-то смысле он виноват в том, что с ней стало.

Пока Ева Линд находилась при смерти в больнице, Эрленд сидел в ее палате и разговаривал с ней, поскольку врач сказал, что, возможно, она узнает его голос и почувствует присутствие отца. Через несколько дней Ева пришла в сознание и первое, о чем она попросила, — это увидеться с отцом. Она была так слаба, что едва могла говорить. Когда Эрленд пришел к ней, дочь спала. Он присел и стал ждать ее пробуждения.

Открыв наконец глаза и увидев отца, Ева попыталась улыбнуться, но вместо этого вдруг расплакалась. Он поднялся и прижал ее к себе. Она сотрясалась от рыданий в его объятиях, а он старался ее успокоить, уложил на подушку и вытер слезы с ее глаз.

— Где ты пропадала все эти долгие-предолгие дни? — спросил он, погладив ее по щеке и в свою очередь попытавшись ободряюще улыбнуться.

— Где ребенок? — спросила она.

— Тебе не рассказали, что произошло?

— Я потеряла ее. Но мне не сказали, где она. Я не видела ее. Они мне не доверяют…

— Еще немного, и я тебя тоже потерял бы.

— Где она?

Эрленд был в хирургическом отделении и видел мертвого ребенка, девочку, которую собирались назвать Ауд.

— Ты хочешь ее увидеть? — спросил он.

— Прости, — еле слышно проговорила Ева.

— За что?

— За то, что я такая. Что я так ребенка…

— Мне не за что прощать тебя, Ева. Ты не должна просить прощения за то, какая ты есть.

— Нет, должна.

— Ты не можешь предвидеть свою судьбу.

— Ты хочешь?..

Ева Линд осеклась и опустилась без сил на кровать. Эрленд молча ждал, когда дочь наберется сил. Наконец она посмотрела на отца:

— Ты мне поможешь похоронить ее?

— Конечно, — ответил он.

— Я хочу ее увидеть.

— Ты не думаешь, что?..

— Я хочу увидеть ее, — повторила Ева Линд. — Устрой это. Позволь мне увидеть ее.

Эрленд не мог решить, что делать, но все же поехал в морг и забрал тело девочки, которую про себя называл Ауд, поскольку не хотел, чтобы она осталась безымянной. Он нес ее, обернутую в белое полотенце, по больничному коридору в реанимационное отделение — дочь была слишком слаба, чтобы передвигаться самостоятельно. Ева взяла ребенка, посмотрела на него, потом подняла глаза на отца.

— Это я виновата, — тихо проговорила она.

Эрленд ожидал, что дочь разрыдается, и удивился, когда этого не произошло. Под внешним спокойствием скрывалось отвращение, которое она испытывала к самой себе.

— Тебе нужно выплакаться, — сказал он.

Ева подняла на него глаза:

— Я не заслужила слез.

Ева Линд сидела с застывшим лицом в инвалидном кресле на церковном дворе в Водопадной бухте и наблюдала за погребением. Священник окропил гробик. Она с трудом поднялась, оттолкнув Эрленда, который хотел ей помочь, осенила крестом могилу своей дочери, и губы у нее задрожали, но Эрленд не понимал, сдерживает она слезы или произносит молчаливую молитву.

Стоял прекрасный весенний день, и солнце искрилось на поверхности воды в бухте. Можно было различить людей, вышедших прогуляться в хорошую погоду по пляжу Бычья Отмель. Халльдора стояла в отдалении, а Синдри Снай — на краю могилы, подальше от отца. Вряд ли им удалось бы еще больше увеличить разделяющее их расстояние; расколотая группка, у которой общего-то и было разве что жизненные неурядицы и несчастья. Эрленд прикинул, что семья не собиралась вместе добрую четверть века. Он взглянул на Халльдору, старавшуюся не смотреть в его сторону. Они не обменялись друг с другом ни единым словом.

Ева Линд снова опустилась в кресло, и Эрленд бросился ее обхаживать. Он услыхал, как она простонала:

— Что за треклятая жизнь!

Эрленд вынырнул из своих воспоминаний. В памяти всплыли слова, сказанные гостиничным служащим. Детектив хотел узнать, что тот имел в виду, но позабыл. Эрленд встал, вышел в коридор и увидел, что служащий заходит в лифт. Евы Линд и след простыл. Он позвал мужчину. Тот придержал двери лифта и вышел. Эрленд стоял перед ним босой, в нижнем белье, все еще закутанный в одеяло.

— На что это вы намекали, сказав «из-за того, что произошло»? — спросил Эрленд.

— Из-за того, что произошло? — недоуменно переспросил мужчина.

— Вы сказали, что я не могу принимать девиц у себя в номере из-за того, что произошло.

— Да.

— Вы имели в виду из-за того, что произошло с Дедом Морозом в подвале.

— Да. Как вы узнали о?..

Эрленд посмотрел на свои трусы и немного замялся.

— Я веду расследование, — сказал он. — Я инспектор уголовной полиции.

Служащий уставился на него. На его лице отразилось сомнение.

— Почему вы связываете эти два события?

— Не могу вам объяснить, — ответил мужчина, переминаясь с ноги на ногу.

— То есть, если бы Деда Мороза не прикончили, девицам не возбранялось бы проходить в номера. Вы ведь выразились таким образом. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Нет. Я сказал «из-за того, что произошло»? Я не помню.

— Вы именно так сказали. Девицам нельзя находиться в номерах «из-за того, что произошло». Вы подумали, что моя дочь… — Эрленд старался выбрать выражение помягче, но ему не удалось. — Вы решили, что моя дочь — потаскуха, и явились сюда, чтобы выкинуть ее вон, потому что Дед Мороз был убит. Если бы этого не произошло, девицы могли бы заходить в номера. Вы разрешаете таким женщинам навещать постояльцев? Когда все в порядке?

Мужчина смотрел на Эрленда:

— Кого вы называете девицами?

— Шлюх, — сказал Эрленд. — Шлюхи расползаются по отелю и скрываются в номерах, вы допускаете это. Но вот теперь, «из-за того, что произошло», это запрещено, так? Какое отношение ко всему этому имеет Дед Мороз? Он каким-то образом связан со шлюхами?

— Я не понимаю, — уперся служащий из отдела регистрации. — О чем вы говорите?

Эрленд изменил тактику.

— Я допускаю, что вы стали осторожничать после произошедшего в отеле убийства. Вы не хотите привлекать внимание даже к чему-то, по сути, совершенно невинному, если с вашей точки зрения это ненормально. Тут нечего возразить. По-моему, заплатив, люди вольны поступать как хотят. Но мне нужно знать, был ли Дед Мороз связан с гостиничной проституцией.

— Я ничего не знаю ни о какой проституции, — возразил мужчина. — Вы же сами могли убедиться в том, как мы отслеживаем молодых женщин, которые поднимаются наверх одни. Она и вправду ваша дочь?

— Да, — сказал Эрленд.

— Она послала меня ко всем чертям.

— Очень на нее похоже.

Эрленд закрыл за собой дверь в номер, улегся на кровать и тут же заснул. Ему снилось, что небо над ним прорвалось и до него донесся скрип флюгеров.

День второй

5

Старший администратор еще не появился на работе, когда на следующее утро Эрленд спустился вниз и справился о нем. Никто ничего не знал о причинах его отсутствия. Он не звонил, не ссылался на болезнь и не просил дать ему свободный день для улаживания личных дел. Дама лет сорока за регистрационной стойкой сообщила Эрленду, что отсутствие начальника на работе в это время чрезвычайно странно. Всегда такой пунктуальный. Необъяснимо, почему он не предупредил, если ему потребовался выходной.

Она излагала все это Эрленду в перерывах, пока специалист из научного отдела Национальной больницы брал у нее образцы слюны. Три медицинских работника собирали образцы слюны у гостиничного персонала. Другая группа ездила домой к тем, кто не работал в этот день. Когда биологи получат образцы всех служащих отеля, анализы сравнят со слюной с презерватива Деда Мороза.

Полицейские из криминального отдела расспрашивали служащих об их отношениях с Гудлаугом и о том, где каждый из них находился накануне вечером. Все подразделение участвовало в расследовании. Требовалось собрать информацию и найти улики.

— Что будем делать с теми, кто был знаком с Дедом Морозом, но только что уволился или работал здесь год назад и более? — задался вопросом Сигурд Оли. Он сидел рядом с Эрлендом в ресторане и смотрел, как тот уписывает селедку с ржаным хлебом, ветчину, тосты и запивает все это дымящимся кофе.

— Посмотрим, что мы сможем извлечь хотя бы из уже известного, — отозвался Эрленд и отпил горячего кофе. — Ты раскопал что-нибудь еще об этом Гудлауге?

— Не так много. Вообще, мало что можно о нем сказать. Сорок восемь лет, холост, бездетен. Проработал в отеле больше двадцати лет. Сдается мне, что все эти годы он прожил в своем подземелье. Поначалу это было лишь временное решение, так вроде объяснил Толстяк. И еще он сказал, что плохо знает обстоятельства, и предложил нам пообщаться с директором, работавшим до него, который и договаривался с Дедом Морозом. Толстяк полагает, что Гудлауга в свое время выгнали из его съемной квартиры и он умудрился перетащить свое барахло в эту комнатку, а потом так оттуда и не выехал.

Сигурд Оли помолчал.

— Элинборг сказала мне, что ты провел ночь в отеле, — начал он.

— Я бы не советовал следовать моему примеру. В номере холодрыга, и персонал все время достает. Зато еда превосходная. Где Элинборг?

В ресторане царило шумное оживление. Постояльцы торопились на завтрак. Большинство из них — иностранцы, одетые в шерстяные свитера, ботинки для горных прогулок и в толстые зимние куртки, несмотря на то, что никто из них не собирался идти дальше центра города, находящегося в десяти минутах ходьбы от отеля. Официанты доливали кофе в чашки и уносили грязные тарелки. Из громкоговорителей лилась неумолкающая рождественская музыка.

— Суд начинается сегодня, знаешь? — сказал Сигурд Оли.

— Да.

— Элинборг там. Как, думаешь, все пойдет?

— Надеюсь, дадут не условный срок на несколько месяцев, как это водится у этих бездельников судей.

— Вряд ли ему оставят мальчишку.

— Не знаю, не знаю, — ответил Эрленд.

— Вот скотина, — проворчал Сигурд Оли. — Они должны поставить его к позорному столбу на Ручейной площади.

Расследование вела Элинборг. Восьмилетний мальчик попал в больницу с серьезными травмами. Он не осмелился рассказать об обидчиках. Версия на первых порах заключалась в том, что после школы его изловили старшеклассники и беспощадно отлупили. Результат: перелом руки, трещина в скуле, два верхних передних зуба выбиты. Ребенок добрался до дому в ужасном состоянии. Его отец, вернувшийся в скором времени с работы, вызвал полицию. «Скорая» увезла мальчика в травматологическое отделение.

Малыш был единственным ребенком. Мать его находилась в психиатрической клинике «Клепп», когда произошла трагедия. Он жил с отцом, владельцем и директором интернет-компании, в районе Широкого пригорка, в красивом двухэтажном коттедже с чудесным видом из окон. Отец был вне себя от ярости и все повторял, что отомстит хулиганам, так ужасно избившим его сына. Он требовал, чтобы Элинборг «схватила их за жабры».

Элинборг никогда бы не докопалась до истины, если бы не то обстоятельство, что в доме было два этажа и комната ребенка находилась наверху.

— Элинборг приняла эту историю слишком близко к сердцу, — сказал Сигурд Оли. — У нее самой ведь пацану столько же лет.

— Не следует поддаваться эмоциям, — ответил Эрленд с отсутствующим видом.

— Кто бы говорил.

Умиротворение, царившее за завтраком, было нарушено шумом на кухне. Гости подняли головы и переглядывались. С кухни доносился громовой голос. Там ругался мужчина. Но нельзя было разобрать, в чем причина. Эрленд и Сигурд Оли встали и отправились на кухню. Голос, как оказалось, принадлежал старшему повару, застукавшему Эрленда, когда тот запихивал в себя говяжий язык. Он поливал бранью биотехника, пытавшуюся взять у него образец слюны.

— …и уберите отсюда эту гадость! — Повар орал на женщину лет пятидесяти, осмелившуюся поставить открытую коробку с пробирками на стол. Она старалась вежливо вразумить начальника кухни. Но он не унимался, а увидев Эрленда и Сигурда Оли, вскипел с новой силой.

— Вы с ума сошли? — громыхал он. — Вы полагаете, что я был у Гулли в подвале и натягивал кондом ему на пенис? У вас что, мозги отшибло? Придурки! Даже и речи быть не может! Никаких разговоров! Мне наплевать на то, что вы там несете! Можете засадить меня в кутузку и выбросить ключ, но я не собираюсь участвовать в этом чертовом цирке! Поняли меня? Кретины!

Он выбежал из кухни, воплощение оскорбленного мужского достоинства. Впрочем, высокий поварской колпак на голове несколько портил торжественность образа, и Эрленд не сдержал улыбки. Он посмотрел на биотехника. Женщина улыбнулась в ответ, а потом залилась смехом. Это разрядило напряжение на кухне. Столпившиеся там повара и официанты дружно расхохотались.

— Дело идет с трудом? — спросил Эрленд у биотехника.

— Нет, вовсе нет, — ответила она. — Собственно, большинство относится с пониманием. Это первый случай, когда мне закатили истерику.

Она снова улыбнулась, и Эрленду понравилась ее улыбка. Женщина была с ним примерно одного роста. Густые светлые волосы коротко острижены. Одета в пеструю вязаную кофту на пуговицах. Под кофтой видна белая блузка, джинсы. Превосходного качества черные кожаные туфли.

— Эрленд, — представился он почти машинально, протянув ей руку.

Это ее немного смутило.

— Очень приятно, — ответила она, обмениваясь с ним рукопожатием. — Меня зовут Вальгерд.

— Вальгерд? — повторил он, обратив внимание на отсутствие обручального кольца.

У него в кармане зазвонил мобильный телефон.

— Прошу прощения. — Инспектор выудил аппарат. В трубке раздался давно знакомый ему голос.

— Это ты?

— Да, это я, — ответил Эрленд.

— Ничего не понимаю в этих мобильниках, — проворчал голос в трубке. — Ты где сейчас? В гостинице? Может, идешь куда-то? Или в лифте?

— Я в отеле. — Эрленд прикрыл ладонью трубку и попросил Вальгерд немного подождать. Он прошел через ресторан и вышел в холл. Марион Брим на связи.

— Поселился в отеле? — фыркнула трубка. — А дома что? Почему не идешь домой?

Марион Брим и Национальная криминальная полиция составляли неразрывное целое еще в те годы, когда организация так называлась. Марион с Эрлендом были коллегами. Поступив на службу в полицию, Эрленд убедился, что Марион Брим — не человек, а суровая школа ремесла. Теперь же ему приходилось периодически терпеть звонки и упреки в том, что он никогда не заходит. Эрленд так и не научился непринужденно общаться с бывшим начальством и не испытывал особого желания навещать старческое логово оного. Может быть, из-за схожести их характеров, а может быть, потому, что он предчувствовал столь же безрадостную старость, которую гнал от себя. Марион — удручающий пример одинокой жизни и смертельной скуки на пенсии.

— Почему ты звонишь? Чего тебе надо? — раздраженно бросил Эрленд.

— Есть еще люди, которые держат меня в курсе событий. От тебя ведь не дождешься.

Эрленду хотелось поскорее закончить этот разговор, но он медлил. Марион вечно лезет в его дела, но эта непрошеная помощь не раз оказывалась кстати. Он не мог грубо оттолкнуть ее.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил Эрленд.

— Скажи мне, как звали этого человека. Попробую найти что-нибудь о нем. Вдруг вы пропустили какую-нибудь деталь.

— Ты никогда не угомонишься.

— Мне скучно, — был ответ. — Ты даже представить себе не можешь, как мне скучно. Скоро стукнет десять лет, как я на пенсии, и скажу тебе, каждый день в этом аду тянется вечно. Каждый день как тысяча лет.

— Для пожилых людей ведь придумана куча всего, — возразил Эрленд. — Как насчет лото?

— Лото! — раздался негодующий вопль в трубке.

Эрленд сообщил имя Гудлауга, в общих чертах обрисовал картину и попрощался, стараясь быть тактичным. Телефон зазвонил снова практически в ту же секунду.

— Да, — ответил Эрленд.

— Мы нашли записку в комнате убитого, — сказал начальник отдела криминалистики.

— Записку?

— Там было написано: «Генри 18:30».

— Генри? Подожди-ка, в котором часу горничная обнаружила Деда Мороза?

— Около семи.

— Этот Генри не мог оказаться у него в комнате в момент убийства?

— Не знаю, не знаю. Есть еще кое-что.

— Слушаю.

— Похоже, что презервативы принадлежали самому Деду Морозу. В кармане его ливреи нашлась упаковка в десять штук. Трех не хватало.

— Еще что-нибудь?

— Нет. Ну, вот еще бумажник с пятисоткой и старое удостоверение личности да вчерашний чек из супермаркета. Ах да, еще связка из двух ключей.

— Какие ключи?

— Мне кажется, один от какой-то входной двери, а второй, возможно, от шкафа или чего-то в этом роде. Он значительно меньше.

Прервав связь, Эрленд поискал глазами биотехника, но она уже ушла.

Среди иностранцев, поселившихся в отеле, двоих звали Генри. Один — американец по имени Генри Бартлет, другой — англичанин Генри Уопшот. Этот последний не поднял трубку, когда ему позвонили в номер. Зато Бартлет находился у себя и был удивлен желанием исландских полицейских переговорить с ним. Очевидно, сработала утка, запущенная директором отеля, по поводу якобы инфаркта, случившегося у швейцара.

На встречу с Генри Бартлетом Эрленд взял с собой Сигурда Оли, поскольку тот обучался криминалистике в Соединенных Штатах и очень этим гордился. По-английски он говорил как на своем родном языке, и хотя Эрленда особенно раздражало бульканье американского выговора, пришлось потерпеть.

По дороге наверх Сигурд Оли сообщил Эрленду, что уже опрошена большая часть гостиничного персонала, находившегося на службе в то время, когда на Гудлауга было совершено нападение, что все они предоставили объяснения и назвали имена тех, кто может подтвердить их показания.

Бартлет оказался мужчиной лет тридцати. Брокер из Колорадо. Пару лет назад они с женой увидели репортаж об Исландии в утренней программе американского телевидения и были потрясены величественной красотой природы и Голубой Лагуной. И вот они уже в третий раз приезжают сюда. Решили воплотить в жизнь свою мечту — отпраздновать Рождество и Новый год в этом далеком царстве зимы. Они покорены красотой страны, хотя цены в ресторанах и бутиках им кажутся заоблачными.

Сигурд Оли покачал головой. Он считал Штаты страной мечты и был рад поболтать с четой о бейсболе и приготовлениях к рождественским праздникам в Америке, пока наконец Эрленд, у которого лопнуло терпение, не подтолкнул его. Сигурд Оли рассказал об обстоятельствах смерти швейцара и упомянул о записке, найденной в его комнате. Генри Бартлет и его супруга уставились на полицейских так, будто те вдруг превратились в инопланетян.

— Вы ведь не были знакомы со швейцаром? — спросил Сигурд Оли, глядя на их потрясенные лица.

— Убийство? — переспросил Генри. — Здесь, в отеле?

— Oh my god,[7] — проговорила женщина, опустившись на двуспальную кровать.

Сигурд Оли не стал упоминать о презервативе. Он объяснил, что, согласно записке, Гудлауг должен был встретиться с человеком по имени Генри, но они не знают, на какой день была назначена встреча — состоялась ли она или должна была состояться через два дня, неделю, десять дней.

Генри Бартлет с супругой уверили полицейских, что впервые слышат о швейцаре. Они даже не видели его, когда приехали в отель четыре дня назад. Вопросы Эрленда и Сигурда Оли их явно расстроили.

— Jesus! — причитал Генри. — А murder![8]

— You have murders in Iceland?[9] — спросила жена («Синди», — представилась она, здороваясь с Сигурдом Оли) и покосилась на туристический проспект авиакомпании.

— Rarely,[10] — ответил Сигурд Оли и попытался улыбнуться.

— Этот Генри не обязательно должен быть постояльцем отеля, — начал Сигурд Оли, пока они ждали лифт, чтобы спуститься вниз. — Никаких указаний на то, что он иностранец. Есть и исландцы, которых зовут Генри.

— Точно, — сказал Эрленд. — И он родом со Склона беглецов.

6

Сигурд Оли вышел на бывшего директора отеля, и, как только они с Эрлендом спустились вниз, он попрощался с боссом и отправился на встречу. Эрленд поинтересовался, не появился ли старший администратор, но его все еще не было на работе, и он не подавал признаков жизни. Генри Уопшот рано утром оставил ключ от номера на стойке у дежурного так, что никто его и не заметил. Он уже две недели проживал в отеле и намеревался остаться еще на два дня. Эрленд попросил, чтобы его предупредили, как только Уопшот появится в поле зрения. Директор отеля, тяжело переваливаясь, доковылял до Эрленда.

— Вы, надеюсь, не собираетесь беспокоить наших гостей, — сказал он.

Эрленд отвел его в сторонку.

— Каковы у вас тут правила относительно проституток? — спросил напрямую инспектор, когда они уединились под елкой в холле.

— Проститутки? О чем это вы толкуете? — Толстяк тяжело вздохнул и провел обтрепанным носовым платком по шее. Эрленд смотрел на него и ждал. — Не надо только все мешать в одну кучу, — возмутился директор.

— Швейцар был как-то в этом замешан?

— Прекратите, — начал директор. — Нет никаких б… никаких проституток в отеле.

— Во всех отелях есть проститутки.

— Да ну? — язвительно фыркнул директор. — По своему опыту знаете?

Эрленд не стал ему отвечать.

— Вы хотите сказать, что швейцар поставлял девиц? — продолжал негодовать толстяк. — В жизни не слыхал подобную чушь! Это вам не стриптиз-клуб! Это второй по величине отель в Рейкьявике!

— Так здесь нет женщин, которые подсаживаются к мужчинам в баре или в холле, а потом поднимаются с ними в номера?

Директор задумался. Меньше всего ему хотелось настраивать Эрленда против себя.

— Это огромный отель, — наконец произнес он. — Мы не в состоянии проследить за всем, что здесь происходит. В случаях, когда речь явно идет о проституции, мы стараемся препятствовать такому безобразию, но это непросто. Если мы замечаем что-то ненормальное, мы разбираемся. В остальном мы предоставляем нашим гостям полную свободу действий в их номерах.

— Иностранцы и судовладельцы из провинции, так вы охарактеризовали ваших клиентов?

— Да, и еще многие другие, конечно. К тому же у нас не дешевый пансион. Это отель высокого класса, и гостям обычно предоставляются все удобства. Здесь не случается никаких грязных историй, и не дай вам бог выносить сор из избы. Конкуренция слишком велика. Нам и так уже досталось с этим убийством.

Директор помолчал.

— Вы намерены и дальше ночевать в отеле? — спросил он. — Разве это нормально?

— Ненормально найти мертвого Деда Мороза у вас в подвале, — сказал Эрленд и улыбнулся.

Он заметил, как биотехник, с которой он познакомился на кухне, выходит из бара на цокольном этаже с ящичком для пробирок. Детектив кивнул директору и пошел за женщиной. Она направлялась к гардеробу около входной двери.

— Как дела? — спросил он.

Она обернулась, не останавливаясь, и сразу же его узнала.

— Это вы возглавляете расследование? — спросила женщина и вошла в гардероб. Вальгерд сняла пальто с вешалки и попросила Эрленда подержать ящик с пробирками.

— Приходится этим заниматься.

— Не все были в восторге от требования сдать образцы слюны, — заметила она, — и я говорю не только о поваре.

— Мы должны в первую очередь исключить персонал отеля, чтобы сосредоточиться на других вариантах. Я думал, вас заранее вооружили этим объяснением.

— Оно не действует. У вас другого не найдется?

— Вальгерд — это ведь древнее исландское имя, не так ли? — поинтересовался Эрленд, уклоняясь от ответа.

Она улыбнулась:

— Вы не можете говорить о следствии?

— Нет.

— Вам не нравится, что Вальгерд — старинное имя?

— Мне? Нет, я… — Эрленд растерялся.

— Что-то еще? — спросила Вальгерд и протянула руку за ящичком. Она улыбнулась мужчине, который стоял перед ней в застегнутой вязаной кофте под поношенным пиджаком с вытертыми локтями и смотрел на нее печальными глазами. Они были одного возраста, но он выглядел лет на десять старше.

Что-то такое было в этой женщине. К тому же Эрленд не видел у нее обручального конца. Сам того не ожидая, он выпалил:

— Мне хочется узнать, могу ли я пригласить вас сегодня вечером в здешний ресторан. Очень вкусно кормят.

Он произнес все это, ничего не зная о ней, вовсе не рассчитывая на положительный ответ. Но он все же высказался и теперь ждал, что она наверняка рассмеется. Что, вполне вероятно, она замужем, мать четверых детей. Живет в отдельном доме, а летом переезжает на дачу, празднует конфирмацию и устраивает студенческие вечеринки для своих детей, собирается женить старшего и хочет дожить до старости в мире и покое со своим обожаемым мужем.

— Спасибо за приглашение, — сказала она. — Очень приятно. Но… к сожалению, я не смогу. Но все равно спасибо.

Она взяла у него ящичек, задумалась на мгновение и посмотрела на него. Потом пошла к выходу. Сникший Эрленд остался стоять в гардеробе. Уже много лет он не приглашал вот так женщину. В кармане пиджака заверещал мобильный телефон. Помешкав, он вытащил его и ответил. Звонила Элинборг.

— Он появился в зале, — прошептала она в трубку.

— Что? — переспросил Эрленд.

— Папаша. Явился с двумя адвокатами, меньшим ему не обойтись, чтобы обелить себя.

— А так народу много? — спросил Эрленд.

— Да нет. Кажется, родственники мальчика по матери и журналисты.

— Как он выглядит?

— Как всегда, невозмутим. В костюме и при галстуке, как будто собирается на торжество. Нет у него ни капли совести.

— Ну-ну! Конечно, совесть у него есть.

Эрленд ездил вместе с Элинборг в больницу поговорить с мальчиком, как только врачи дали разрешение. Малыша прооперировали, и он лежал в педиатрическом отделении вместе с другими детьми. На стенах были развешены детские рисунки. На кроватях лежали игрушки. Около постелей сидели родители, уставшие от бессонных ночей и бесконечных треволнений за своих чад.

Элинборг подсела к кровати ребенка. У мальчика была забинтована голова. Лица было практически не видно, только уголок рта и один глаз, который недоверчиво смотрел на полицейских. Рука в гипсе подвешена к маленькому крючку. Под одеялом скрывалось забинтованное тело: пришлось сделать операцию, чтобы спасти селезенку. Врач предупредил их, что они-то могут поговорить с мальчиком, а вот будет ли он с ними разговаривать — это уже другой вопрос.

Элинборг принялась сначала рассказывать про себя, кто она такая и чем она занимается в полиции и что она хочет наказать тех, кто обошелся с ним подобным образом. Эрленд стоял в стороне и слушал. Мальчик в упор глядел на Элинборг. Она знала, что не должна допрашивать его без родителей. Они договорились встретиться с отцом в больнице, но прошло полчаса, а он так и не появился.

— Кто же это был? — спросила наконец Элинборг, выбрав момент, чтобы перейти к делу.

Мальчик молчал, не сводя с нее глаз.

— Кто так поступил с тобой? Все будет в порядке, если ты расскажешь мне об этом. Они не посмеют снова на тебя напасть. Обещаю.

Ребенок взглянул на Эрленда.

— Мальчишки из школы? — спросила Элинборг. — Старшеклассники? Мы уже знаем, что двое из тех, кто, по нашему мнению, мог напасть на тебя, считаются трудными подростками. Они и раньше избивали других детей, хотя не так сильно, как тебя. Но ребята утверждают, что ничего тебе не делали. Впрочем, мы знаем, что они были в школе в то время, когда произошло нападение. У них как раз закончился последний урок.

Мальчик молча слушал Элинборг. Инспектор побывала в школе, поговорила с директором и учителями, сходила домой к тем двум мальчикам и посмотрела, как они живут. Отец одного из них сидел в тюрьме «Малая Лава». Дети категорически отрицали свою причастность к инциденту.

В этот момент в палату вошел врач и сказал, что ребенку требуется покой и чтобы они зашли позже. Элинборг кивнула, и они попрощались.

В тот же день Эрленд поехал с Элинборг домой к мальчику, чтобы встретиться с отцом. Мужчина объяснил, что ему было необходимо провести важную телеконференцию со своими сотрудниками в Германии и США и из-за этого он не смог приехать в больницу. Свалилась неожиданно, добавил он. Когда же он наконец освободился, Эрленд и Элинборг уже выходили из больницы.

Пока он все это объяснял, комната осветилась зимним солнцем. Оно залило светом мраморный пол гостиной и ковер на лестнице, ведущей на верхний этаж. Элинборг стояла, слушала отца и тут заметила пятнышко на ковре, а потом еще одно, ступенькой выше.

Маленькие пятнышки, практически незаметные, если бы не зимнее солнце.

Пятнышки, почти сведенные с ковра и неотличимые на первый взгляд от текстуры материала.

Пятнышки, попавшие в луч света, были следами маленьких ног.

— Ты слушаешь? — спросила в трубку Элинборг. — Эрленд? Алло?

Эрленд вернулся в действительность.

— Держи меня в курсе, — сказал он и отключил телефон.

Метрдотель оказался сорокалетним мужчиной, тощим как спичка. Он был одет в черный костюм и черные, натертые до блеска, лаковые туфли. В данный момент он изучал список продуктовых заказов на вечер в маленьком закутке около ресторана. После того как полицейский инспектор представился и спросил, можно ли его ненадолго отвлечь, метрдотель оторвался от потрепанных журналов учета, и Эрленд увидел тонкую полоску черных усиков, темную щетину, которую наверняка приходится сбривать дважды в день, карие глаза и смуглое лицо.

— Я не был толком знаком с Гулли, — сказал мужчина, представившийся Розантом. — То, что с ним случилось, ужасно. Вы уже что-нибудь выяснили?

— Ничего, — ответил Эрленд коротко. У него из головы не выходила биотехник Вальгерд. Да еще эта история с отцом, избившим сына. Он подумал о своей дочери Еве Линд, которая сказала ему, что больше не выдержит. Эрленд понимал, что это означало, хотя в глубине души надеялся, что ошибается. — Много дел во время праздников, не правда ли? — спросил он.

— Мы стремимся извлечь в этот период максимальную прибыль. Пытаемся продать трижды одно место в ресторане, что удается с большим трудом, поскольку некоторые полагают, что раз уж они заплатили за стол, то могут и с собой уносить. Убийство в подвале нам вовсе не на руку.

— Да уж, — равнодушно отозвался Эрленд. — Вы, видно, работаете тут недавно, раз толком не знакомы с Гудлаугом?

— Да, всего два года. Я не имел с ним никаких дел.

— Кто, по-вашему, знал его лучше всех в отеле? Или вообще в жизни?

— Боюсь, что понятия не имею, — ответил метрдотель и провел указательным пальцем по черной полоске над верхней губой. — Я ничего не знаю об этом человеке. Может быть, уборщицы что-то слышали. Когда станут известны результаты анализа слюны?

— Станет известно что?

— Ну, кто был с ним. Это ведь тест на ДНК?

— Да, — сказал Эрленд.

— Вам придется посылать анализы за границу?

Эрленд кивнул.

— Вы не знаете, к нему в подвал приходили гости? Люди, не имеющие отношения к отелю?

— Здесь столько разного народа ходит. В отелях всегда так. Как в муравейнике, входят и выходят, поднимаются и спускаются, никогда никакого покоя. В колледже нам говорили, что отель — это не здание и не комнаты, и даже не обслуживание. Это люди. Отель — это только люди. Ничего другого. Мы обязаны их хорошо принять, чтобы они чувствовали себя как дома. Вот что такое отель.

— Постараюсь это запомнить, — сказал Эрленд и поблагодарил его за беседу.

Он справился, не появился ли Генри Уопшот, но тот еще не вернулся. Зато старший администратор пришел наконец на работу и поздоровался с Эрлендом. Еще один автобус, наполненный туристами, подъехал к отелю, и люди столпились в дверях. Администратор смущенно улыбнулся Эрленду и пожал плечами, как бы оправдываясь: мол, не его вина, что им не удается поговорить, лучше выбрать другое время.

7

Гудлауг Эгильссон работал в гостинице с 1982 года. Ему было тогда двадцать восемь лет. Он успел сменить несколько работ, в последний раз подвизался ночным сторожем в Министерстве иностранных дел. Когда было решено нанять швейцара в постоянный штат отеля, его приняли на это место. То было время расцвета туризма. Расширение отеля подходило к концу. Набирали персонал. Предыдущий директор не помнил точно, почему взяли именно Гудлауга. По его воспоминаниям, выбор кандидатов был невелик.

Гудлауг понравился директору. Он производил впечатление предупредительного и вежливого человека, прекрасного исполнителя и сразу же показал себя хорошим служащим. Был холост, ни жены, ни детей, что немного беспокоило директора, поскольку люди семейные обычно более надежны. С другой стороны, Гудлауг был не очень разговорчив и о своем прошлом не рассказывал.

Вскоре недавно нанятый швейцар пришел к директору и спросил, нет ли в отеле какого-нибудь помещения, которое он мог бы использовать, пока не найдет нового пристанища. Ему велели как можно быстрее съехать со съемной квартиры, и он вот-вот окажется на улице. Гудлауг выглядел удрученным. Напомнил директору о каморке в конце подвала, где он мог бы перекантоваться, пока не подыщет себе что-нибудь. Они пошли посмотреть помещение. Оно было забито всяким хламом, но Гудлауг сказал, что знает, куда все это пристроить на хранение, и что большую часть можно вообще выбросить.

Так вот и получилось, что Гудлауг — швейцар, а потом еще и Дед Мороз — вселился в кладовое помещение и прожил там до самой смерти. Директор отеля думал, что он проведет там максимум пару недель. Гудлауг и сам так говорил. Комната мало подходила для длительного проживания. Но он все никак не мог найти себе подходящее жилье, и в скором времени постоянное присутствие Гудлауга в отеле стало само собой разумеющимся фактом, тогда как его должность швейцара совместилась с обязанностями охранника. Со временем оказалось, что очень кстати иметь его под рукой и днем и ночью, когда возникают какие-нибудь неисправности, требующие умелых рук.

— Вскоре после того, как Гудлауг вселился в каморку, прежний директор ушел со своего поста, — завершил свой отчет о встрече Сигурд Оли, сидевший в номере у Эрленда. День клонился к вечеру.

— Ты знаешь почему? — спросил Эрленд. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. — После ремонта отель расширили, набрали персонал, а он тут же ушел с работы. Тебе это не кажется странным?

— Я не допытывался. Спрошу у него, если ты считаешь, что в этом есть какой-то смысл. Бывший директор не имел представления о том, что Гудлауг разыгрывал роль Деда Мороза. Такая традиция сложилась уже после его ухода. Старик был искренне огорчен известием об убийстве Гудлауга в подвале.

Сигурд Оли обвел взглядом пустую комнату:

— Ты намерен встречать Рождество здесь?

Эрленд не ответил.

— Почему ты не возвращаешься домой?

Молчание.

— Наше приглашение все еще в силе.

— Спасибо тебе еще раз и передай привет Бергторе, — задумчиво проговорил Эрленд.

— Что ты раскапываешь?

— Тебя не касается, если я что-то… раскапываю, — огрызнулся Эрленд. — Мне надоело Рождество.

— Я, во всяком случае, хочу уйти домой, — сказал Сигурд Оли.

— Как продвигается пополнение семьи?

— Так себе.

— Проблема в тебе или в несовместимости?

— Я не знаю. Мы не ходили обследоваться. Но Бергтора постоянно заводит об этом разговор.

— Ты действительно хочешь ребенка?

— Да. Не знаю. Не знаю я, чего хочу.

— Который час?

— Около половины седьмого.

— Иди домой, — сказал Эрленд. — А я пойду посмотрю на нашего второго Генри.

Генри Уопшот вернулся в гостиницу, но в номере его еще не было. Эрленд попросил дежурного администратора позвонить ему в комнату. Потом инспектор поднялся к нему на этаж и постучал в дверь, но ответа не получил. Он подумал было, не заставить ли директора открыть номер, но для этого сначала нужно получить разрешение на обыск у судьи, что может затянуться до ночи. Кроме того, неизвестно, тот ли это Генри, с которым у Гудлауга была назначена встреча на 18:30.

Эрленд стоял в гостиничном коридоре и размышлял об имеющихся у него в запасе вариантах, как вдруг из-за угла вышел мужчина лет пятидесяти-шестидесяти и направился в его сторону. Он был в поношенной коричневой твидовой куртке, брюках цвета хаки и темно-синей рубашке с ярко-красным галстуком. Лысина на полголовы, но прядь поседевших волос старательно зачесана на проплешину.

— Так это вы? — спросил он по-английски, подойдя к Эрленду. — Мне сказали, что меня разыскивал один человек. Исландец. Вы коллекционер? Вы хотели встретиться со мной?

— Вас зовут Уопшот? — спросил Эрленд. — Генри Уопшот?

С английским у Эрленда было не очень. Он более или менее понимал этот язык, но говорил плохо. Вследствие интернационализации преступлений полицейских обязали пройти специальный курс английского языка, который Эрленд посещал и которым остался доволен. Он даже начал читать книги по-английски.

— Меня зовут Генри Уопшот, — ответил мужчина. — Что же вы хотели?

— Может быть, лучше поговорить в другом месте, — сказал Эрленд. — Зайдем в номер? Или?..

Уопшот посмотрел на дверь своего номера, потом на Эрленда.

— Может быть, лучше спустимся вниз в вестибюль? — предложил англичанин. — Что же вы хотите от меня? Кто вы?

— Давайте спустимся, — согласился Эрленд.

Генри Уопшот в замешательстве последовал за ним к лифту. Когда они спустились в вестибюль, Эрленд прошел к местам для курения около ресторана, и они уселись за столик. Тут же появилась официантка. Народ начинал собираться у буфета, который, на взгляд Эрленда, был не менее аппетитным, чем накануне. Они заказали кофе.

— Как странно, — начал Уопшот. — Я назначил встречу именно на этом месте, но прошло уже полчаса, а человек не пришел. От него никаких известий, и тут вы стоите у меня перед дверью и приводите меня сюда.

— С кем вы собирались встретиться?

— Он исландец. Живет прямо в отеле. Зовут Гудлауг.

— И вы назначили встречу здесь сегодня в половине седьмого?

— Точно, — удивился Уопшот. — Как?.. Кто вы?

Эрленд объяснил, что он из полиции, сообщил о смерти Гудлауга и о том, что у него в комнате была найдена записка, в которой говорилось о встрече с человеком по имени Генри, и что, очевидно, он и есть тот самый Генри. Поэтому полицейский инспектор хотел бы узнать, зачем они собирались встретиться с Гудлаугом. Эрленд не стал распространяться о своем подозрении, что Уопшот вполне мог оказаться в комнате Деда Мороза в момент убийства. Он лишь сказал, что Гудлауг проработал в отеле двадцать лет. Уопшот в упор смотрел на Эрленда, пока тот говорил, и недоверчиво потряхивал головой, будто не понимал до конца то, что слышал.

— Он умер?

— Да.

— Убит?!

— Да.

— Боже мой! — воскликнул Уопшот.

— Как вы познакомились с Гудлаугом?

Казалось, Уопшот погрузился в свои мысли, и Эрленд повторил вопрос.

— Я знаю его уже много лет, — ответил наконец Уопшот и улыбнулся, обнажив мелкие пожелтевшие от табака зубы, местами черные у десен. Эрленд подумал, что он, должно быть, курит трубку.

— Когда вы впервые встретились? — спросил Эрленд.

— Мы никогда не встречались, — возразил Уопшот. — Я никогда не видел его. Надеялся увидеть сегодня, впервые. Поэтому я и приехал в Исландию.

— Вы приехали в Исландию, чтобы встретиться с ним?

— Да, в том числе.

— Но каким образом вы познакомились? Если вы никогда не встречались, что за отношения были между вами?

— Никаких отношений не было, — ответил Уопшот.

— Я не понимаю, — растерялся Эрленд.

— Не было никакой связи, никогда, — повторил Уопшот и сделал кавычки пальцами при слове «связь».

— Как это? — удивился Эрленд.

— Только одностороннее обожание, — сказал Уопшот. — С моей стороны.

Эрленд попросил его повторить последние слова. Он никак не мог взять в толк, почему этот человек, никогда не встречавший Гудлауга и проделавший весь путь из Великобритании в Исландию, поклонялся гостиничному швейцару. Человеку, жившему в подвальном чулане и нашедшему смерть от удара ножом в сердце со спущенными штанами. Неразделенное обожание. К Деду Морозу, выступавшему на детских праздниках в отеле.

— Не понимаю, о чем вы, — произнес Эрленд. И тут он вспомнил, как Уопшот спросил его в коридоре наверху, не коллекционер ли он. — Почему вы поинтересовались, не коллекционер ли я? — спросил он. — Коллекционер чего? Что вы имели в виду?

— Я полагал, что вы коллекционируете пластинки, — ответил Уопшот, — так же, как и я.

— Что значит «коллекционирую пластинки»? Пластинки? То есть?..

— Я собираю старые пластинки, — объяснил Уопшот. — Старые грампластинки. Виниловые пластинки. Таким образом я и узнал о Гудлауге. Я собирался с ним встретиться прямо сейчас и предвкушал значимость этого события, как вы понимаете, и вдруг такой шок — узнать, что он умер. Убит! Кто мог желать его смерти?

Его потрясение было неподдельным.

— Возможно, вы повидались с ним вчера? — спросил Эрленд.

Уопшот сначала не понял, к чему тот клонит, а когда до него дошло, он уставился на полицейского.

— Вы считаете… Вы думаете, я лгу? Я?.. Вы намекаете, что подозреваете меня. Вы полагаете, что я причастен к его смерти?

Эрленд смотрел на него и молчал.

— Но это чушь! — воскликнул Уопшот, повысив голос. — Я так долго мечтал о встрече с этим человеком. Многие годы. Это несерьезно.

— Где вы были вчера в это же время? — спросил Эрленд.

— В городе, — ответил Уопшот. — Я был в городе. В антикварном магазине на центральной торговой улице, а потом обедал в индийском ресторане неподалеку.

— Вы ведь уже несколько дней живете в отеле. Почему вы не попробовали встретиться с Гудлаугом сразу?

— Но… разве вы мне не сказали, что он умер? Что вы имеете в виду?

— Вы не захотели встретиться с ним сразу же? Хотя так мечтали о встрече с ним, по вашим словам. Почему вы так долго тянули?

— Он сам назначил время и место. Боже всемогущий, куда я вляпался?

— Как вы установили контакт с ним? И что вы подразумеваете под «односторонним обожанием»?

Генри Уопшот посмотрел на Эрленда.

— Я имею в виду… — начал Уопшот, но Эрленд не дал ему закончить.

— Вы знали, что он работал в этом отеле?

— Да.

— Откуда?

— Выяснил. Я всегда стараюсь получше изучить предмет моего интереса. Коллекционер не может иначе.

— И по этой причине вы поселились в данном отеле?

— Да.

— Вы намеревались купить у него пластинки? — продолжал Эрленд. — Для этого вы и познакомились? Два коллекционера, объединенных общей страстью?

— Как я сказал, я не был с ним знаком лично, но собирался познакомиться.

— Объясните точнее.

— А, вы не имеете ни малейшего представления, кем был этот человек, ведь так? — проговорил Уопшот, похоже удивленный невежеством Эрленда.

— Он был сторожем, швейцаром и Дедом Морозом, — ответил Эрленд. — Есть еще что-то, что мне следовало бы знать?

— Вы знаете, на чем я специализируюсь? — спросил Уопшот. — Не думаю, что вам многое известно о коллекционерах вообще и о собирателях пластинок в частности. Так вот, как правило, коллекционер является экспертом в какой-то определенной области. Просто уму непостижимо, что люди могут собирать. Я слышал об одном человеке, который собирал пакеты для блевотины всех авиакомпаний мира. Я также знаю одну женщину, коллекционирующую волосы кукол Барби.

Уопшот посмотрел на Эрленда.

— Вы знаете, на чем специализируюсь я? — повторил он.

Эрленд покачал головой. Он не был полностью уверен, что правильно понял про пакеты для блевотины. И что это еще за история с куклами Барби?

— Я специализируюсь на хорах мальчиков, — провозгласил Уопшот.

— Хоры мальчиков?

— И не только хоры мальчиков. Моя истинная страсть — певчие мальчики.

Эрленд засомневался, все ли он понимает, что говорит ему собеседник.

— Певчие мальчики?

— Да.

— Вы собираете пластинки с голосами мальчиков?

— Да. Я, конечно, собираю и другие пластинки, но поющие мальчики, как бы это сказать, — моя страсть.

— Какое отношение ко всему этому имеет Гудлауг?

Генри Уопшот улыбнулся. Он потянулся за черным кожаным портфелем, который был при нем. Открыл его и достал маленький конверт с пластинкой на сорок пять оборотов. Затем извлек очки из нагрудного кармана, и Эрленд заметил, как на пол выскользнул белый листок. Эрленд нагнулся за ним и прочитал зеленую надпись: «Бреннер».

— Благодарю вас, — сказал Уопшот. — Салфетка из немецкого отеля. Собирательство — это настоящая болезнь, — добавил он, как бы извиняясь.

Эрленд кивнул.

— Я намеревался попросить его подписать этот конверт для меня. — Уопшот протянул Эрленду пластинку.

На конверте золотыми буквами дугой значилось имя «Гудлауг Эгильссон»; с черно-белой фотографии Эрленду улыбался аккуратно причесанный веснушчатый мальчик от силы лет двенадцати.

— У него был сильный чувственный голос, — с некоторым сожалением заметил Уопшот. — А потом наступил период полового созревания и… — Он разочарованно пожал плечами. — Странно, что вы не слышали о нем и не знаете, кем он был, хотя расследуете причину его смерти. В свое время его имя было довольно известно. По моим сведениям, можно даже сказать, что он был звездой.

Эрленд перевел взгляд с конверта на Уопшота:

— Звездой?

— Были записаны две пластинки с его выступлениями, соло и с церковным хором. Он должен был пользоваться широкой известностью в Исландии. В свое время.

— Вундеркинд? — уточнил Эрленд. — Как Ширли Темпл, вы хотите сказать? Такая же знаменитость?

— Возможно, в ваших масштабах, в Исландии, я имею в виду — в такой малонаселенной и удаленной ото всех стране. Здесь-то его не могли не знать, хотя, похоже, теперь все о нем забыли. Ширли Темпл, конечно, была…

— Маленькая принцесса, — пробурчал Эрленд себе под нос.

— Простите?

— Я не знал, что он был знаменитым в детстве.

— Это было давным-давно.

— И что? Он записал пластинки?

— Да.

— Которые вы коллекционируете?

— Пытаюсь раздобыть экземпляры. Я специализируюсь на поющих мальчиках, таких как он. У него в детстве был выдающийся голос.

— Певчий мальчик? — переспросил Эрленд будто у самого себя. Он вспомнил афишу с «Маленькой принцессой» и собирался расспросить Уопшота поподробнее о Гудлауге-вундеркинде, но тут его перебили.

— Вот вы где! — услышал он голос над собой и поднял глаза. Перед ним стояла Вальгерд и улыбалась. У нее больше не было ящика с пробирками. Она была в тонком пальто черной кожи и нарядном красном свитере, на лице едва заметный легкий макияж.

— Предложение еще в силе? — спросила она.

Эрленд вскочил с кресла. Но Уопшот как-то умудрился встать еще раньше.

— Прошу прощения, — сказал Эрленд. — Я не ожидал… Безусловно. — Он улыбнулся. — Само собой разумеется.

8

Поужинав и выпив кофе, они прошли в бар рядом с рестораном. Эрленд заказал ликер, и они сели в глубине бара. Вальгерд сказала, что не может задерживаться, и Эрленд расценил это как вежливое предостережение. Не то чтобы он собирался пригласить ее к себе в номер, такое ему и в голову не приходило, и она это знала. Но он чувствовал недоверчивость с ее стороны, ощущал стену сопротивления, как у тех, кто приходил к нему на допрос. Возможно, она сама толком не понимала, что делает.

Разговор с инспектором криминальной полиции казался ей занимательным, и она хотела узнать все об этой профессии, о преступлениях и о том, как ловят преступников. Эрленд ответил ей, что в основном это скучная работа, связанная с писаниной.

— Но преступления становятся все более жестокими, — возразила она. — Об этом пишут в газетах. Мерзкие преступления.

— Не знаю, — ответил Эрленд. — Преступления всегда омерзительны.

— Все время говорят о наркодилерах и о том, как они расправляются с подростками, задолжавшими за наркотики, а если юнец не в состоянии расплатиться, они нападают на его родственников.

— Все так, — подтвердил Эрленд, который в числе прочего и по этим причинам тревожился временами за свою дочь Еву Линд. — Мир здорово изменился. Насилия стало больше.

Они помолчали.

Эрленд пытался подобрать тему для разговора, но он плохо знал женщин. Те, с кем он общался, не могли подготовить его к так называемому романтическому вечеру вроде этого. С Элинборг они были добрыми друзьями и коллегами, и за долгие годы совместной службы между ними установилось определенное взаимопонимание. Ева Линд была его ребенком и постоянным источником беспокойства. От своей жены Халльдоры он ушел целую вечность назад, и с тех пор она его люто ненавидела. Вот и все женщины в его жизни, если не считать случайных связей, не приносивших ничего, кроме разочарования и досады.

— А вы? — спросил он, когда они устроились в баре. — Почему вы передумали?

— Не знаю, — ответила она. — Уже давно мне не делали подобных предложений. Почему вам пришло в голову пригласить меня?

— Не имею представления. Просто не удержался и ляпнул сдуру. Я тоже уже давно никого никуда не приглашал.

Они оба улыбнулись. Он рассказал ей о Еве Линд и своем сыне Синдри, а она сказала, что у нее двое сыновей, уже взрослых. Эрленд понял, что ей не хочется слишком подробно распространяться о себе и своих жизненных обстоятельствах. Ему это скорее импонировало. Он не собирался совать нос в ее личные дела.

— Вы что-нибудь разузнали по поводу этого человека, который был убит?

— Нет, практически ничего. Господин, с которым я разговаривал до вашего прихода…

— Я вам помешала? Я не знала, что он имеет отношение к следствию.

— Ничего страшного, — успокоил ее Эрленд. — Он коллекционирует диски, то есть грампластинки. Выяснилось, что наш обитатель подвала был вундеркиндом. Много лет назад.

— Вундеркиндом?

— Записывал пластинки.

— Мне кажется, трудно быть вундеркиндом, — сказала Вальгерд. — Ребенок оказывается средоточием всевозможных мечтаний и надежд, которые редко оправдываются. И что из этого выходит?

— Хоронишь себя в чулане и надеешься, что никто не вспомнит о тебе.

— Вы полагаете?

— Не знаю. Возможно, кто-то и помнит о нем.

— Думаете, это как-то связано с его убийством?

— Что именно?

— То, что в детстве он был чудо-мальчиком.

Эрленд старался как можно меньше говорить о расследовании, однако боялся выставить себя высокомерным занудой. Он и сам еще не задумывался над этим вопросом и не знал, насколько важен ответ на него.

— Мы не знаем пока, — сказал он. — Увидим.

Они помолчали.

— А вы, случайно, не были вундеркиндом? — поддразнила его она.

— Нет, — ответил Эрленд. — Полная бездарность.

— И я тоже. До сих пор рисую, как трехлетний ребенок. А что вы делаете, когда не работаете? — помолчав немного, спросила она.

Вопрос застал Эрленда врасплох, и он сидел в растерянности, пока она не улыбнулась.

— Я не хотела вас смущать, — извинилась Вальгерд, видя, что он медлит с ответом.

— Да нет, просто… я не привык говорить о себе, — промямлил Эрленд.

Он не мог похвастаться, что играет в гольф или занимается другим видом спорта. Когда-то интересовался боксом, но это прошло. Он никогда не ходит в кино или театр, да и телевизор смотрит не часто. Раньше летом ездил в одиночку по стране, но в последние годы редко выбирался из города. Что он делает, когда не работает? Он и сам этого не знал. Проводит время в одиночестве, сам с собой.

— Я много читаю, — вдруг сказал он.

— И что же вы читаете?

Он опять задумался, а Вальгерд снова улыбнулась:

— Это такой трудный вопрос?

— Я читаю о гибели людей во время опасных путешествий. О смерти в горах. О людях, которые замерзли. Это, можно сказать, отдельный литературный жанр. В свое время был очень популярен.

— О гибели людей во время опасных путешествий? — повторила Вальгерд.

— Ну и о многом другом, естественно. Я много читаю. Историческую литературу. Правоведение. Хроники.

— Все, что устарело и прошло, — подытожила она.

Он покачал головой.

— Прошлое — это то, на чем мы стоим, — объяснил Эрленд, — хотя оно и может обернуться ложью.

— А почему о гибели людей? О замерзших людях? Невеселое чтение.

— Вам бы работать в полиции, — криво усмехнулся Эрленд.

За этот короткий вечер незнакомая женщина умудрилась заглянуть в такие уголки его души, которые были заперты и труднодоступны даже для него самого. Он не хотел об этом говорить. Только Ева Линд знала о его причуде, но не очень понимала и не строила никаких предположений в связи с повышенным интересом отца к пропавшим людям. Эрленд долго молчал.

— С возрастом приходит, — сказал он наконец и тут же пожалел, что покривил душой. — А вы? Что вы делаете, когда не засовываете ватные палочки людям в рот?

Он попытался обернуть все в шутку и начать разговор сначала, но контакт между ними разладился, и в этом была его вина.

— На самом деле у меня ни на что, кроме работы, времени не хватает, — ответила Вальгерд. Она чувствовала, что нечаянно затронула больную тему, но не понимала, как именно. Ею овладело смущение, и он это видел.

— По-моему, нам надо так посидеть еще раз, — сказал Эрленд, чтобы выйти из щекотливого положения. Собственная неискренность тяготила его.

— Непременно, — отозвалась Вальгерд. — Я долго сомневалась перед тем, как принять ваше предложение, но совсем не жалею о проведенном вечере и хочу, чтобы вы знали это.

— Я тоже очень доволен, — ответил Эрленд.

— Вот и хорошо, — сказала Вальгерд. — Спасибо вам большое за все. Спасибо за ликер. — Она глотнула из своего бокала. Эрленд тоже заказал себе «Драмбуи», но не притронулся к нему.

Он лежал на кровати в гостиничном номере и смотрел в потолок. В комнате все еще было холодно, и Эрленд не стал раздеваться. За окном шел снег. Снег был мягкий и теплый. Он красиво падал на землю и тут же таял. Совсем не тот колкий, тяжелый, беспощадный снег, калечащий и уничтожающий.

— Что это за пятна? — спросила Элинборг у отца избитого мальчика.

— Пятна? — переспросил он. — Какие пятна?

— Вон там, на ковре, — показала Элинборг. Они с Эрлендом только что покинули больницу после напрасных попыток поговорить с мальчиком. Зимнее солнце осветило ковер на лестнице, ведущей на верхний этаж, где располагалась детская. В ярком свете проступили пятна.

— Я не вижу никаких пятен, — заявил папаша, наклонился и принялся осматривать ковер.

— Они более заметны на свету, — продолжала Элинборг, следя за солнечным лучом, проникшим сквозь окно гостиной. Низкое солнце, почти лежащее на земле, било в глаза. Оно отражалось в тяжелых плитах из мраморной крошки, и казалось, будто пол гостиной объят пламенем. Около лестницы стоял изящный шкафчик для бутылок. Там хранилось крепленое вино и дорогие ликеры. Бутылки красного и белого вина были уложены в ряд горлышком наружу. У шкафчика были две стеклянные дверцы, и Эрленд обратил внимание на неприметный след от тряпки на одном из стекол. На стенке шкафчика со стороны лестницы застыла капля сантиметра в полтора. Элинборг дотронулась до нее пальцем — жидкость оказалась клейкой.

— Тут что-то произошло, около бара? — спросил Эрленд.

Хозяин посмотрел на него:

— Что вы имеете в виду?

— То, что на шкаф что-то брызнуло. Вы его недавно протерли.

— Нет, не недавно, — ответил мужчина.

— Этот след на лестнице, — встряла Элинборг, — по-моему, это след ребенка, или мне померещилось?

— Я лично не вижу никаких следов на лестнице, — возразил отец. — То вы говорите о пятнах, теперь это уже следы. К чему вы клоните?

— Вы были дома, когда на мальчика напали?

Мужчина не отвечал.

— Это произошло после школы, — продолжала Элинборг. — Учебный день закончился, но он остался поиграть в футбол, и вот когда он пошел домой, на него напали. Именно так нам представлялось развитие событий. Ребенок не в состоянии поговорить с вами, да и с нами тоже. Я думаю, он не хочет. Не осмеливается. Возможно, подростки пригрозили убить его, если он разболтает полиции. А может быть, кто-то другой припугнул его, что прибьет, если мальчик поговорит с нами.

— На что вы намекаете?

— Почему вы ушли с работы домой раньше в тот день? Вы вернулись в середине дня. Ваш сын добрался до дому и поднялся в свою комнату. Вы пришли почти в то же время и позвонили в полицию и «Скорую помощь».

Элинборг уже и раньше задумывалась над тем, что папаша делал дома в разгар рабочего дня, но до настоящего времени держала вопрос при себе.

— При этом никто не видел, как мальчик возвращался из школы, — добавил Эрленд.

— Уж не думаете ли вы, что это я напал на него и с такой жестокостью избил собственного ребенка? Не на это же вы намекаете, в самом деле?!

— Вы позволите нам взять кое-какие образцы с ковра?

— Я думаю, вам лучше уйти.

— Я ни на что не намекаю, — проговорил Эрленд. — Мальчик рано или поздно расскажет о том, что произошло. Возможно, не сейчас и даже не через неделю или месяц, может быть, даже и не через год, но все-таки расскажет.

— Вон! — вспылил хозяин, теперь он был рассержен и нетерпим. — Что вы себе позволяете… Вы не имеете права допускать… Вам пора. Уходите. Вон!

После этого Элинборг отправилась прямиком в больницу, в детское отделение. Мальчик спал с подвешенной рукой. Она подсела к его кровати и стала дожидаться его пробуждения. Она просидела у кровати минут пятнадцать, прежде чем мальчик зашевелился и заметил инспекторшу из полиции с усталым лицом. Но мужчины с грустными глазами в вязаной кофте, который сопровождал ее днем, нигде не было видно. Мальчик посмотрел Элинборг прямо в глаза, и она улыбнулась ему, а потом спросила как можно мягче:

— Это был твой папа?

Уже поздно вечером она вернулась в дом, где жили отец с сыном, с ордером на обыск. Ее сопровождали техники-криминалисты. Они осмотрели пятна на ковре, мраморный пол и винный бар, сняли отпечатки. Специальным пылесосом прошлись по мрамору. Отлепили капельку со шкафчика. Поднялись наверх в комнату мальчика и сняли отпечатки со спинок кровати. Прошли в ванную комнату, осмотрели тряпки и полотенца. Перетряхнули грязное белье. Открыли пылесос. Сняли образцы со швабры. Пошли к помойке и поковырялись в отбросах. В мусорном контейнере обнаружился детский носок.

Отец ждал на кухне. Как только появились полицейские, он позвонил своему приятелю адвокату. Адвокат примчался на всем скаку и проверил разрешение на обыск, выданное судьей. Он посоветовал своему подопечному не разговаривать с полицией.

Эрленд и Элинборг ходили по комнате вместе с техниками. Элинборг бросала на папашу испепеляющие взгляды, а тот опускал голову и отводил глаза.

— Не понимаю, чего вы хотите, — твердил он. — Не понимаю.

Мальчик не выдал своего отца, но когда Элинборг задала ему вопрос, его глаза тут же наполнились слезами. Такова была его первая реакция.

Через два дня позвонил начальник отдела криминалистики.

— По поводу пятен на лестничном ковре, — сказал он.

— Слушаю, — отозвалась Элинборг.

— «Драмбуи».

— «Драмбуи»? Ликер?

— Он был разбрызган повсюду в гостиной и даже на ковре в детской.

Эрленд все еще смотрел в потолок, когда в дверь постучали. Он встал и пошел открывать. Ева Линд тут же проскочила внутрь. Эрленд оглядел коридор и закрыл дверь.

— На этот раз меня никто не видел, — сказала Ева. — Но было бы проще, если бы ты соизволил перебраться домой. До меня не доходит, с чего ты тут застрял.

— Я вернусь домой, — ответил Эрленд. — Ты переживаешь из-за этого? Какое тебе дело? Тебе что-то нужно?

— Мне требуется какая-то особо веская причина, чтобы увидеться с тобой? — спросила Ева, усаживаясь у журнального столика и доставая пачку сигарет. Она бросила на пол пластиковый пакет и мотнула головой в его сторону. — Я тут принесла тебе кое-какие шмотки, — сказала она. — Если ты решил зависнуть в этом отеле, тебе нужно что-то на смену.

— Спасибо, — поблагодарил Эрленд, сел на кровать напротив Евы и взял сигарету из ее пачки. Ева закурила и поднесла ему зажигалку.

— Я рад видеть тебя, — сказал Эрленд, выпустив колечко дыма.

— Как продвигается дело Деда Мороза?

— Еле ползет. Что скажешь про себя?

— Ничего.

— Маму видела?

— Да. Все то же самое. В ее жизни ничего не происходит. Работа, телик и сон. Работа, телик, сон. Работа, телик, сон. И это все? Все, к чему стремится человек? Держишься на правильном пути до тех пор, пока, превратившись в раба, не свалишься, так, что ли? А посмотри на себя самого! Срешь, как болван, в гостиничном номере, вместо того чтобы опорожняться у себя дома!

Эрленд выпустил дым и втянул его в себя через нос.

— Я не желаю, чтобы…

— Да, я знаю, — перебила его Ева Линд.

— У тебя не получается? — спросил он. — Вчера, когда ты пришла…

— Не знаю, вынесу ли я это.

— Что «это»?

— Эту гребаную жизнь!

Какое-то время они просто сидели и курили.

— Ты вспоминаешь иногда о ребенке? — спросил наконец Эрленд.

Прошло уже семь месяцев с того времени, как у Евы случился выкидыш и она впала в глубокую депрессию. После больницы Ева переехала жить к отцу. Эрленд знал, как тяжело ей пришлось. В смерти ребенка она винила себя. В тот вечер, когда это произошло, она позвонила отцу с просьбой о помощи, и он нашел ее, упавшую по дороге в родильное отделение и лежащую в луже крови около Национального госпиталя. Еще немного, и она сама рассталась бы с жизнью.

— Что за жизнь треклятая! — проговорила она и затушила сигарету о столешницу.

На ночном столике затрещал телефон. Ева Линд уже ушла, и Эрленд улегся спать. И вот, пожалуйста, — Марион Брим.

— Ты знаешь, который сейчас час? — спросил Эрленд и посмотрел на свои наручные часы. Было уже за полночь.

— Не знаю. Я все думаю о слюне.

— Слюне на презервативе? — уточнил Эрленд, насилу сдерживая раздражение.

— Они, конечно, и сами разберутся, но, возможно, было бы нелишним им напомнить про кортизол.

— Я поговорю с криминалистами. Они наверняка скажут нам что-нибудь о кортизоле.

— В таком случае ты сможешь отбросить то или иное. Сразу поймешь, что произошло в подвале.

— Хорошо, Марион. Еще что-нибудь?

— Я просто звоню напомнить о кортизоле.

— Спокойной ночи, Марион.

— Спокойной ночи.

День третий

9

Эрленд, Сигурд Оли и Элинборг встретились в отеле рано утром на следующий день. Они уселись за круглый столик немного на отшибе и завтракали. Ночью валил снег, а теперь потеплело, и снегопад прекратился. Прогноз погоды обещал новогодние праздники без осадков. Рождественские ярмарки были переполнены. Длинные очереди из машин скапливались перед каждым перекрестком. По городу шатались толпы людей.

— Этот Уопшот, — начал Сигурд Оли, — кто он такой?

Много шуму из ничего, подумал Эрленд, отпил кофе и посмотрел в окно. Странное это место — отель. Проживание вне дома освежило его, но при этом Эрленда смущало, что в его отсутствие кто-то приходит в его комнату и все приводит в порядок. Он покинул номер утром, а когда снова зашел туда, там кто-то побывал и все прибрал: заправил кровать, поменял полотенца, положил новое мыло на умывальник. Он ощущал присутствие уборщицы, но не видел ее, не был знаком с тем, кто вторгался в его жизнь.

Утром, спустившись к стойке регистрации, Эрленд заявил, что нет необходимости убирать в его номере.

Уопшот выразил желание встретиться с ним около полудня, чтобы рассказать подробнее о своей коллекции пластинок и о музыкальной карьере Гудлауга Эгильссона. Накануне вечером, когда Вальгерд прервала их беседу, они попрощались, пожав друг другу руки. Уопшот выпрямился как палка и ждал, когда Эрленд представит его даме, но поскольку этого не произошло, англичанин протянул руку, представился и наклонил голову. Потом извинился, сославшись на усталость и голод. Он, мол, хочет подняться к себе в номер, чтобы закончить кое-какие дела до ужина и отхода ко сну.

Однако в ресторан он не спустился — его нигде не было видно. За ужином Эрленд и Вальгерд решили, что, должно быть, он заказал еду в номер. Вальгерд заметила, что у него и впрямь был усталый вид.

Эрленд проводил ее до гардероба, помог надеть кожаное пальто и дошел с ней до входных дверей, у которых они постояли еще некоторое время, прежде чем Вальгерд исчезла в снежном тумане. Когда после ухода Евы Линд он заснул, то во сне снова увидел улыбку Вальгерд и почувствовал слабый аромат духов, оставшийся у него на руке после прощального рукопожатия.

— Эрленд? — позвал Сигурд Оли. — Ку-ку! Кто такой Уопшот?

— Единственное, что я знаю, это что он коллекционер пластинок, — ответил Эрленд, рассказав им вкратце о своей встрече с Генри Уопшотом. — И завтра он уезжает. Позвони-ка англичанам и собери о нем информацию. Я встречаюсь с ним около полудня, попробую вытянуть из него побольше.

— Певец? — повторила Элинборг. — Кому понадобилось убивать хориста?

— Гудлауг, естественно, больше не пел в хоре, — заметил Сигурд Оли.

— В свое время он был знаменит, — проговорил Эрленд. — Вышли пластинки, редкие на сегодняшний день и имеющие, очевидно, спрос. Генри Уопшот из-за них и из-за Гудлауга приехал из Англии в Исландию. Он специализируется на юных певчих и хорах мальчиков по всему миру.

— Я знаю только Венский, — заявил Сигурд Оли.

— Специализируется на мальчиках, — протянула Элинборг. — Что же это за человек такой, который коллекционирует поющих мальчиков на пластинках? Есть о чем задуматься, не правда ли? У таких людей, как правило, не все дома.

Эрленд и Сигурд Оли уставились на нее.

— Ты о чем? — спросил Эрленд.

— В каком смысле? — удивилась Элинборг.

— Ты считаешь ненормальным собирать грампластинки?

— Не грампластинки, а певчих мальчиков, — уточнила Элинборг. — Голоса мальчиков на пластинках. Мне кажется, разница существенная. Ты не видишь тут психического отклонения?

Она по очереди посмотрела на своих коллег.

— Я бы не преувеличивал до такой степени, — возразил Сигурд Оли, покосившись на Эрленда.

— Не преувеличивал бы до такой степени! Дед Мороз в чулане со спущенными штанами и презервативом на причинном месте — тоже плод моего воображения? Теперь обнаруживается, что в этом отеле присутствует человек, который боготворил Деда Мороза, но только когда тому было лет двенадцать или даже меньше, и что он приехал из Великобритании специально ради встречи с ним. У вас глаза есть?

— Ты связываешь эту историю с сексуальными проблемами? — спросил Эрленд.

Элинборг закатила глаза:

— Вы будто монахи!

— Он ведь только коллекционирует пластинки, — возразил Сигурд Оли. — Как сказал Эрленд, некоторые собирают гигиенические пакетики в самолетах. Какую сексуальную жизнь ведут они в соответствии с твоей теорией?

— Не возьму в толк, вы ослепли или у вас куриные мозги? Почему мужчины всегда такие узколобые?

— Э-э, не начинай, — огрызнулся Сигурд Оли. — Почему это женщины все время называют мужчин узколобыми? Будто женщины не демонстрируют свою ограниченность извечным «ой, ну где же моя помада», и…

— Два тупых и слепых старых девственника, — отрезала Элинборг.

— Что значит быть коллекционером? — прервал их Эрленд. — С чего это у людей возникает желание собирать определенные предметы вокруг себя и почему они видят в одном предмете большую ценность, чем в другом?

— Некоторые вещи и правда дороже других, — отозвался Сигурд Оли.

— Они должны искать что-то ценное и особое, — продолжал Эрленд. — Что-то такое, чего ни у кого другого нет. Разве не в этом их конечная цель? Владеть сокровищем, которого больше нет ни у кого в целом мире.

— Разве эти люди не чудики? — спросила Элинборг.

— Чудики?

— Одиночки такие. Не как все? С приветом?

— Ты ведь нашла пластинки у Гудлауга в шкафу? — спросил ее Эрленд. — Что ты с ними сделала? Ты их перебрала?

— Я только увидела их в шкафу, но не трогала. Если хочешь их изучить, они все еще там, — ответила Элинборг. — Как такой коллекционер, как Уопшот, мог выйти на связь с таким человеком, как Гудлауг? — продолжала она. — Как он вообще узнал о нем? Имеются ли какие-нибудь посредники? Откуда у него информация о записях грампластинок с хоровым пением в Исландии шестидесятых? Об исландском мальчике-солисте, певшем более тридцати лет назад?

— Из журналов? — предположил Сигурд Оли. — Через интернет? По телефону? От других коллекционеров?

— Нам еще что-нибудь известно о Гудлауге? — спросил Эрленд.

— У него была сестра, — ответила Элинборг. — Его отец все еще жив. Им, естественно, сообщили о его смерти. Сестра приходила на опознание.

— Нам, безусловно, требуется образец слюны Уопшота, — напомнил Сигурд Оли.

— Да-да, я займусь этим, — пообещал Эрленд.

Сигурд Оли отправился собирать информацию о Генри Уопшоте. Элинборг взяла на себя разговор с отцом и сестрой Гудлауга. А Эрленд спустился в подвал в комнату швейцара. Он прошел мимо стойки регистрации, увидел, что старший администратор на месте, и решил, что поговорит с ним позже.

Грампластинки лежали в шкафу Гудлауга. Их было две, малого формата. На одной написано: «Гудлауг поет Ave Maria Шуберта». Это была та же пластинка, которую ему показывал Уопшот. На футляре другой было изображение мальчика-солиста, стоящего перед небольшим детским хором. Дирижер хора, молодой человек, держался поодаль. «Гудлауг Эгильссон поет соло» было написано большими буквами поперек конверта.

С обратной стороны имелась короткая заметка о столь юном и многообещающем исполнителе:

Гудлауг Эгильссон вызвал живой и заслуженный интерес, выступая с Детским хором Портового Фьорда,[11] и можно с уверенностью сказать, что у двенадцатилетнего певца большое будущее. Это уже вторая пластинка, на которой записан его прекрасный голос. Он поет от чистого сердца под управлением Габриэля Херманнссона, руководителя Детского хора Портового Фьорда. Перед вами ценнейшая вещь для всех тех, кто любит красивую музыку. Гудлауг Эгильссон, как певец, продемонстрировал свое несомненное мастерство и теперь готовится совершить турне по Северным странам.

Чудо-ребенок, подумал Эрленд и посмотрел на киноафишу с «Маленькой принцессой» Ширли Темпл. «Что ты здесь делаешь? — спросил он у афиши. — Почему он сохранил тебя? Почему ты единственное, что он оставил после себя?»

Эрленд достал свой телефон.

— Марион, — сказал он, когда на другом конце сняли трубку.

— Алло, — ответил голос в телефоне. — А, это ты?

— Что-нибудь выяснилось?

— Ты в курсе, что Гудлауг выпускал грампластинки, когда был подростком?

— Только что узнал об этом, — ответил Эрленд.

— Студия звукозаписи обанкротилась примерно двадцать лет назад и исчезла без следа. Владельцем и управляющим был некий Гуннар Ханссон. Фирма называлась «ГХ-грампластинка». Издавала всякую чушь во времена хиппи и «Битлз», и все коту под хвост.

— А ты не знаешь, что стало с музыкой?

— С музыкой?

— Ну, с пластинками.

— Естественно, пошли на оплату долгов. Разве так не всегда бывает? Со мной согласились поговорить его наследники, ну, этого Гуннара, двое сыновей. Студия никогда не выпускала большие тиражи, и они были просто ошарашены моими расспросами о прошлом. С десяток лет никто не вспоминал об этой студии. Гуннар умер в середине восьмидесятых и, по их словам, ничего, кроме долгов, после себя не оставил.

— Здесь, в отеле, оказался один человек, который коллекционирует пластинки с записями хоровой музыки, хоров мальчиков и мальчиков-солистов. Он намеревался встретиться с Гудлаугом, но не вышло. Вот я и подумал: могут ли пластинки, записанные Гудлаугом, представлять какую-нибудь ценность? Где бы мне это узнать?

— Найди коллекционеров и поговори с ними, — был ответ. — Хочешь, я займусь этим?

— И еще одно дело. Можешь отыскать человека по имени Габриэль Херманнссон? Он руководил хором Портового Фьорда в шестидесятые годы. Ты наверняка найдешь его в телефонном справочнике, если он еще жив. Возможно, он был учителем Гудлауга. Передо мной конверт от пластинки, и здесь его фотография. По-моему, ему в то время было лет тридцать. Если он умер, тогда, естественно, и разговора нет.

— Так и происходит, как правило.

— Что?

— Если человек умирает, то и разговора нет.

— Точно. — Эрленд поколебался секунду. — С чего ты вдруг о смерти?

— Просто так.

— Все в порядке?

— Спасибо, что бросил мне крошки, — язвительно фыркнули в трубке.

— Разве тебе не этого хотелось, Марион? Продолжать расследования, будучи на пенсии?

— Это скрасит мой день. Тебе удалось выяснить насчет кортизола в слюне?

— Я собираюсь этим заняться, — ответил Эрленд и попрощался.

Кабинет старшего администратора находился в вестибюле, в маленьком закутке за регистрационной стойкой. Когда Эрленд вошел к нему и закрыл за собой дверь, тот сидел и разбирал бумаги. Администратор встал и начал объяснять, что у него совсем нет времени на разговоры с инспектором. Он готовится к совещанию. Но Эрленд уселся и скрестил на груди руки.

— Почему вы от меня бегаете? — спросил его Эрленд.

— О чем вы говорите?

— Вчера в самый разгар трудового дня вы не появились на работе. Пытались сбежать во время нашего разговора в тот вечер, когда был убит швейцар. Теперь вы весь как на иголках. По моему мнению, ваше поведение в высшей степени подозрительно. Мне было сказано, что вы лучше всех в отеле знали Гудлауга. Вы не признали этого. Напротив, сказали, что плохо знали его. Я полагаю, что вы лжете. Он был вашим подчиненным. Вам следует проявить хотя бы видимость сотрудничества со следствием. Провести рождественские праздники в кутузке — невеселая перспектива.

Старший администратор уставился на Эрленда, еще не очень понимая, какую позицию ему следует занять. И все же он осторожно присел на стул.

— У вас ничего нет против меня, — заявил он. — Это же безумие — предполагать, что я сотворил такое с Гудлаугом. Что я заходил к нему в чулан и… я имею в виду всю эту историю с презервативом.

Эрленду не нравилось, что, похоже, подробности дела расползлись по всему отелю и теперь гостиничный персонал их обмусоливает. Шеф-повар прекрасно понимал, с какой целью берутся образцы слюны. Старший администратор смог в своем воображении составить картину произошедшего в каморке швейцара. Возможно, директор отеля все разболтал, а может быть, горничная, обнаружившая труп, или полицейские.

— Что с вами случилось вчера? — спросил Эрленд.

— Приболел, — ответил администратор. — Я провел дома всю первую половину дня.

— Вы никого не предупредили. Врача вызывали? Он дал вам справку? Я могу поговорить с ним? Как его зовут?

— Я не вызывал врача. Полежал в постели. Теперь мне лучше.

Он выжал из себя кашель. Эрленд улыбнулся. Этот человек был самым неумелым вруном из всех, кого ему доводилось встречать на своем пути.

— Зачем вы врете?

— У вас ничего нет против меня, — повторил администратор. — Единственное, что вы можете делать, так это сыпать угрозами в мой адрес. Я требую оставить меня в покое.

— Я ведь могу поговорить и с вашей женой, — сказал Эрленд. — Спросить ее, подавала ли она вам вчера чай в постель.

— Оставьте ее в покое, — процедил мужчина голосом, приобретшим вдруг угрожающие и жесткие нотки. Лицо его побагровело.

— Я не оставлю ее в покое, — продолжал Эрленд.

Администратор выпучил глаза.

— Вы не будете с ней разговаривать, — прошипел он.

— А почему нет? Что вы скрываете? Вы ведете себя слишком подозрительно, так вам от меня не избавиться.

Мужчина уставился в одну точку и вздохнул:

— Отстаньте от меня. Это не имеет никакого отношения к Гудлаугу. У меня возникли трудности личного порядка, с которыми я пытаюсь справиться.

— Какие?

— Я не обязан вам давать объяснения по этому поводу.

— Позвольте мне судить самому.

— Вы не можете принудить меня к этому.

— Как я сказал, я могу отправить вас в следственный изолятор или попросту поговорить с вашей женой.

Старший администратор тяжело вздохнул. Затем посмотрел на Эрленда:

— Это останется между нами?

— Если это не касается Гудлауга.

— Это не связано с ним.

— Тогда все в порядке.

— Позавчера позвонили моей жене, — начал мужчина. — В тот же день, когда вы обнаружили Гудлауга.

В трубке послышался женский голос, незнакомый его жене. Попросили позвать мужа. Ничего странного не было в том, чтобы дозвониться к нему домой в середине рабочего дня. Друзья знали о его скользящем графике. Его жена, врач, отработала ночную смену, и телефонный звонок разбудил ее; она должна была выходить на вечернее дежурство. Женщина, казалось, была хорошо знакома со старшим администратором, однако она возмутилась, когда жена попросила ее представиться.

— Назовите ваше имя, пожалуйста, — попросила она. — Почему вы звоните сюда?

Полученный ответ вызвал удивление и еще больше вопросов.

— Он должен мне, — отрезал голос в телефонной трубке.

— Она уже грозилась позвонить мне домой, — закончил свой рассказ администратор.

— И кто же это?

Десять дней назад, когда его жена была на медицинском конгрессе в Швеции, он устроил себе свободный вечер, чтобы отдохнуть. С тремя друзьями он пошел ужинать в ресторан. Они хорошо провели время в теплой компании, после ресторана прошлись по барам и в конце концов осели в популярном клубе в центре города. Там он откололся от своих приятелей, пошел к стойке бара поболтать с народом, знакомым ему по гостиничному бизнесу, постоял у маленькой танцплощадки и поглядел на танцующих. Он был немного навеселе, но все-таки не до такой степени, чтобы утратить рассудок. С ним никогда такого раньше не случалось.

К нему, точно как в фильмах, подошла женщина, с сигаретой между пальцев, и попросила прикурить. Он не курит, но вследствие служебной привычки всегда держит при себе зажигалку. Привычка сохранилась еще с тех пор, когда курить можно было где угодно. Женщина заговорила с ним о чем-то, он уже забыл, о чем, а потом спросила, не предложит ли он ей стаканчик. Он посмотрел на нее. Да, конечно. Они стояли у бара. Он купил выпивку, и они присели за освободившийся столик. Она была как-то особенно привлекательна и тонко заигрывала с ним. Он принял участие в игре, не осознавая, куда это заведет. Женщины вообще-то так себя с ним не ведут. Она села вплотную к нему, была настырна и уверена в себе. Когда он встал, чтобы принести еще выпивки, ее рука скользнула по его бедру. Он взглянул на нее, и она улыбнулась. Красивая, интересная женщина, знающая, чего она хочет. Она была, может быть, лет на десять моложе его.

Когда наступила ночь, она спросила, не проводит ли он ее до дому. Она жила поблизости. И они отправились туда. Он — все еще сомневающийся и нерешительный, но в то же время переполненный нетерпением. Все это было так далеко от него, как будто он унесся на луну. Двадцать три года он хранил верность своей жене. Дважды или трижды за все эти годы мысленно поцеловал другую женщину, но ничего подобного этой истории у него раньше не было.

— Я был совершенно сбит с толку, — признался старший администратор. — Часть меня хотела бежать домой и забыть ее как страшный сон. Но другая часть тянула меня за ней.

— Догадываюсь, какая из них победила, — усмехнулся Эрленд.

Они стояли перед дверью ее квартиры на лестничной площадке нового многоквартирного дома. Она вставила ключ в замок. Даже в каждом движении ее рук чувствовалось сладострастие. Дверь открылась. Она подошла к нему. «Пойдем со мной», — пригласила она и провела ему рукой между ног.

Он вошел вслед за ней. Для начала она приготовила для них коктейль. Он сел на диван в гостиной. Она поставила музыку, подошла к нему с бокалом и улыбнулась так, что красивые белые зубы блеснули на фоне красной помады. Потом села около него, поставила бокал, расстегнула ему брюки и мягко скользнула по его мужскому достоинству.

— Я… Это было… Она умеет проделывать невероятные штуки, — продолжал администратор.

Эрленд молча слушал его.

— Я хотел незаметно смыться на следующее утро, но она была настороже. Меня мучили угрызения совести. Я чувствовал себя полным ничтожеством из-за того, что изменил жене и детям. У нас трое детей. Я жаждал уйти и забыть позор. Надеялся больше никогда не встретить эту женщину снова. Она проснулась в бодром настроении в тот момент, когда я попытался выскользнуть в темноте из комнаты.

Женщина приподнялась на локтях и зажгла ночник.

— Уже уходишь?

Он кивнул. Довольно поздно. Важное совещание. Сказал что-то в этом духе.

— Ночь хорошо провел? — спросила она.

Он посмотрел на нее, держа свои брюки в руках.

— Превосходно, — ответил он. — Но я не могу так продолжать. Не могу. Прости меня.

— Восемьдесят тысяч крон, — медленно произнесла она, будто это само собой разумелось и вообще-то ей даже не стоило утруждать себя напоминанием.

Он посмотрел на нее так, словно не расслышал.

— Восемьдесят тысяч, — повторила она.

— Что ты имеешь в виду?

— За ночь, — уточнила она.

— За ночь? — переспросил он. — Ты что, продаешь себя?

— А ты как думаешь?

До него никак не доходило, о чем она толкует.

— Ты думаешь, что можешь трахать такую женщину, как я, бесплатно? — продолжала она.

Мало-помалу он стал понимать, куда она клонит.

— Но ты ничего не сказала!

— Мне требуется что-то говорить? Заплати мне восемьдесят тысяч и, может быть, придешь ко мне как-нибудь еще раз.

— Я отказался платить, — сказал администратор, — и ушел. Она была вне себя. Звонила сюда на службу и угрожала мне, что, если я не заплачу, позвонит домой.

— Как называются такие женщины? — спросил Эрленд. — Какое-то английское слово: «дейтинг». Секс-знакомства? Она была из таких? Вы это хотите сказать?

— Я не знаю, кем она там была, но эта тварь знала, что делала, и позвонила в конце концов мне домой и все рассказала моей жене.

— Почему вы попросту не заплатили ей? Она отстала бы от вас.

— Я не уверен, что она оставила бы меня в покое, если бы я заплатил ей, — сказал администратор. — Мы с супругой обсудили это дело вчера. Я рассказал, что произошло, так же как рассказал все вам. Мы прожили вместе двадцать три года. Даже если мне нет прощения, то все-таки, с моей точки зрения, тут была какая-то ловушка. Если бы эта женщина не охотилась за деньгами, ничего бы не произошло.

— Так что все надо списать на ее счет?

— Нет, естественно, нет, но все же… это была ловушка.

Они помолчали.

— Что-то подобное есть в отеле? — спросил Эрленд. — Проститутки по вызову?

— Нет, — ответил заведующий.

— Может быть, вы просто не в курсе?

— Мне доложили, что вы уже интересовались этим вопросом. Здесь такого не случается.

— Отлично, — сказал Эрленд.

— Вы сохраните мою историю в тайне?

— Мне нужно имя этой женщины, если вы его знаете. И адрес. Это останется между нами.

Мужчина поколебался мгновение.

— Чертова потаскуха! — взорвался он, сбросив маску благовоспитанного гостиничного служащего.

— Вы намерены заплатить ей?

— Тут мы едины с супругой: она не получит ни кроны.

— Вы думаете, здесь какой-то подвох?

— Подвох? — переспросил мужчина. — Я вас не понимаю. Что вы имеете в виду?

— Я допускаю, может статься, что кто-то желает вам зла и устраивает неприятные сюрпризы. Кто-нибудь, с кем у вас, возможно, произошел конфликт.

— Мне это не приходило в голову. Вы предполагаете, что у меня есть недруг, который мог все подстроить?

— Необязательно недруг. Какой-нибудь приятель-шутник.

— Нет, у меня таких приятелей нет. Помимо того, шутка затянулась и перешла уже все границы.

— Это вы сообщили об увольнении Деду Морозу?

— О чем вы?

— Это вы преподнесли ему новость? Или он получил письменное уведомление, или?..

— Я сам сказал ему.

— И как он это воспринял?

— Не очень радостно. Оно и понятно. Он долго проработал здесь. Гораздо дольше, чем я, к примеру.

— Не думаете ли вы, что Гудлауг мог подшутить над вами подобным образом, если ваша история была и в самом деле спланирована?

— Гудлауг? Нет, даже представить себе не могу. Гудлауг? Замешан в этом? Не думаю. Он был совершенно не похож на шутника. Совершенно.

— Вы знали, что Гудлауг был вундеркиндом? — спросил Эрленд.

— Вундеркиндом? Как это?

— Записывал пластинки. Был солистом хора.

— Я не знал этого, — ответил старший администратор.

— Еще одна просьба напоследок, — сказал Эрленд и встал.

— Я вас слушаю.

— Вы можете принести мне в номер проигрыватель? — попросил Эрленд, чем окончательно вогнал собеседника в ступор.

Когда Эрленд вышел в вестибюль, то увидел начальника бригады криминалистов, поднимающегося по лестнице из подвала.

— Что происходит с анализом слюны, взятой с презерватива? — спросил Эрленд. — Вы определили процент кортизола?

— Мы работаем над этим. Что ты хочешь выяснить по поводу кортизола?

— Я знаю, что если в слюне много кортизола, значит, человек чувствовал себя в опасности.

— Сигурд Оли спрашивал насчет орудия убийства, — продолжал криминалист. — Патологоанатом полагает, что был использован самый обычный нож, ничего особенного. Не очень длинный, лезвие узкое и зазубренное.

— Случайно, не охотничий нож? Или может быть, большой мясной?

— Нет, весьма заурядный инструмент, как мне сказали, — ответил криминалист. — Самый обычный нож.

10

Эрленд поднялся в свой номер, забрав с собой две пластинки из комнаты Гудлауга. Он позвонил в больницу, чтобы поговорить с Вальгерд. Эрленд набрал номер отделения, в котором она работала, но трубку взяла другая женщина. Эрленд попросил пригласить к телефону Вальгерд. Женщина велела ему подождать, и наконец Вальгерд взяла трубку.

— У вас остались еще ватные палочки? — спросил Эрленд.

— Произошел горный обвал или снежная буря?

Эрленд усмехнулся:

— В отеле есть один иностранец, которого надо проверить.

— Это срочно?

— Нужно сделать сегодня.

— Вы там будете?

— Да.

— До скорого.

Эрленд отключил телефон. Горный обвал или снежная буря, подумал он и улыбнулся про себя. У него была назначена встреча с Генри Уопшотом в баре на первом этаже. Он спустился вниз, устроился за столиком и стал ждать. Официант спросил, не желает ли он чего-либо, но Эрленд отказался. Потом передумал, подозвал официанта и попросил стакан воды. Чтобы скрасить ожидание, он принялся разглядывать полки с алкогольными напитками, ряды винных бутылок всех цветов радуги, выставку ликеров.

Полицейские обнаружили крошечный осколочек стекла, незаметный на мраморном полу гостиной. Капли ликера «Драмбуи» прилипли к дверце шкафчика, оказались на носке мальчишки и на лестнице. Криминалисты нашли осколки на швабре и в пылесосе. Все указывало на то, что бутылка с ликером разбилась о мраморный пол. Мальчик, похоже, наступил в образовавшуюся лужу и побежал прямиком по лестнице к себе в комнату. Пятна на лестнице свидетельствовали о том, что ребенок скорее бежал, чем шел. Испуганные маленькие ножки. Вследствие этого полицейские пришли к заключению, что мальчик разбил бутылку, а отец вышел из себя и избил его до такой степени, что ребенок оказался в больнице.

Элинборг вызвала подозреваемого на допрос в полицейское отделение на Окружной улице. Там она и сообщила ему о выводах криминалистов, о реакции мальчика, когда его спросили, не папа ли так жестоко обошелся с ним, и о своем собственном мнении, что именно он является виновным. Эрленд присутствовал на допросе. Элинборг объявила мужчине, что он находится на положении обвиняемого и может вызвать своего защитника. Более того, ему следует заручиться поддержкой адвоката. Однако папаша заявил, что пока не собирается никому звонить. Он невиновен и, повторяет, удивлен тем, что разбитая об пол бутылка ликера используется в качестве улики против него.

Эрленд включил магнитофон в кабинете, где шел допрос.

— Мы полагаем, что события развивались следующим образом, — произнесла Элинборг так, будто зачитывала рапорт, пытаясь не давать воли чувствам. — Мальчик вернулся из школы домой. Около шестнадцати часов. Вы пришли в скором времени. Нам известно, что вы ушли с работы рано в тот день. Возможно, вы уже были дома, когда это случилось. По каким-то причинам мальчик уронил большую бутылку с ликером «Драмбуи» на пол. Он испугался и скрылся в своей комнате. Вы разозлились и вышли из себя. Полностью утратили контроль над собой и побежали за ребенком, чтобы наказать его. Вы как с цепи сорвались и набросились на сына с такой яростью, что теперь он вынужден лечиться в больнице.

Папаша в упор смотрел на Элинборг, не произнося ни слова.

— Вы использовали какую-то палку, которую мы пока не нашли, округлой формы, по крайней мере не острую. Возможно, прижали мальчика к спинке кровати. Несколько раз пнули его ногой. Прежде чем позвонить в «Скорую», вы прибрали в гостиной. Вытерли ликер тремя полотенцами, которые потом выбросили в мусорный контейнер перед домом. Пропылесосили мельчайшие осколочки стекла. Поспешно подмели мраморный пол. Тщательно вытерли шкафчик. Сняли с ребенка носки и выбросили их в помойку. Вы использовали чистящее средство для выведения пятен на лестнице, но до конца не смогли их смыть.

— Вам не удастся доказать, — возразил мужчина. — Да и вообще это абсурдно. Мальчик ничего не подтвердил. Он не проронил ни слова о том, кто на него напал. Почему вы не пытаетесь вывести на чистую воду его школьных приятелей?

— А почему вы не рассказали нам о разлитом ликере?

— Он не имеет отношения к делу.

— А выброшенные носки? Детские следы на лестнице?

— Да, действительно, разбилась бутылка с ликером, но это я уронил ее. И произошло это за два дня до нападения на моего ребенка. Я наливал себе стаканчик, а она выскользнула у меня из рук на пол и разбилась вдребезги. Адди увидел и подскочил к ней. Я велел ему быть осторожнее, но он умудрился наступить в ликер, потом побежал по лестнице к себе в комнату. Вся эта история не имеет ничего общего с нападением, и должен сказать, я поражен тем, как вы сфабриковали дело. У вас никаких улик! Разве Адди сказал, что это я избил его? Сомневаюсь. И он никогда этого не скажет, поскольку это был не я. Я никогда не сделал бы с ним подобного. Никогда.

— Почему вы сразу все это не рассказали?

— Сразу?

— Когда мы заметили пятна, вы ничего не сказали.

— Я подумал, что именно так и произойдет. Был уверен, что вы свяжете это происшествие с нападением на Адди. Я не хочу запутывать дело. Его избили мальчишки из школы.

— Ваша фирма на пороге банкротства, — сказала Элинборг. — Вы уволили двадцать человек и готовите еще увольнения. Я думаю, что вас это сильно угнетает. Еще чуть-чуть, и вы останетесь без дома…

— Это всего лишь бизнес, — ответил мужчина.

— Мы также считаем, что вы проявляли насилие по отношению к мальчику и раньше.

— Нет, послушайте…

— Мы изучили медицинские заключения. Два раза за четыре года у него были сломаны пальцы.

— У вас есть дети? Дети вечно умудряются себя травмировать. Какое-то безумие!

— Один специалист-педиатр сделал заключение по поводу перелома пальца во второй раз и поставил в известность Службу защиты детей. Это был тот же самый палец. Работники службы пришли к вам домой, изучили бытовые условия, но ничего подозрительного не обнаружили. Детский врач нашел следы от уколов иголкой на тыльной стороне руки ребенка.

Отец молчал.

Элинборг вышла из себя.

— Поганая скотина! — прошипела она.

— Я хочу поговорить со своим адвокатом, — произнес мужчина, опустив глаза.

— I said, good morning![12]

Эрленд вернулся к действительности и увидел подошедшего Генри Уопшота, который приветствовал его. Он так глубоко задумался о мальчике, убежавшем вверх по лестнице, что не заметил Генри и не услышал, как тот произнес «доброе утро».

Эрленд поднялся и пожал ему руку. Уопшот был одет так же, как накануне. Редкие волосы. Утомленный вид. Англичанин заказал кофе, и Эрленд последовал его примеру.

— Мы говорили о коллекционерах, — напомнил инспектор.

— Yes, — подтвердил Уопшот, изобразив кривую улыбку. — Bunch of loners, like myself.[13]

— Каким образом британский коллекционер вроде вас мог узнать о существовании в Исландии более тридцати лет назад мальчика-солиста с чудным голосом, родом из Портового Фьорда?

— О, он обладал больше чем чудным голосом, — воскликнул Уопшот, — гораздо, гораздо больше! У него был уникальный голос, у этого мальчика.

— Как вы узнали о Гудлауге Эгильссоне?

— От людей, которые увлекаются тем же, чем и я. Коллекционеры, специализирующиеся на музыкальных записях, имеют самые разные пристрастия, о чем, если не ошибаюсь, я упоминал вчера. Возьмем, к примеру, хоровую музыку. Так, существуют коллекционеры, которые собирают только определенные мелодии или определенные аранжировки, другие же собирают определенные хоры. А третьи, как я, солистов. Одни коллекционируют солистов, записанных только на пластинках на семьдесят восемь оборотов, которые перестали производить в шестидесятые годы. Другие собирают пластинки на сорок пять оборотов, но только определенных производителей. Специализация бесконечна. Некоторые ищут все записи какой-то одной мелодии, скажем, к примеру, Stormy Weather,[14] вы ее, естественно, знаете. Все это я говорю для того, чтобы вы представляли, о чем идет речь. Я узнал о Гудлауге от сообщества японских коллекционеров, которые владеют мощным информационно-коммерческим сайтом в Сети. Никто из коллекционеров не собирает столько западной музыки, сколько японцы. Катаются по всему миру и скупают все, что попадает им в руки, из выпущенного на звуковых носителях. Как пылесосы! Особенно если это относится ко временам хиппи и «Битлз». Их знают на музыкальных рынках, и главное — у них есть деньги.

Эрленд прикидывал, можно ли курить в баре, и решил попробовать. Уопшот заметил, что его собеседник собирается достать сигарету, и вытащил свою помятую пачку «Честерфилда» без фильтра. Эрленд поднес ему зажигалку.

— Вы думаете, здесь можно курить? — спросил Уопшот.

— Узнаем, — ответил Эрленд.

— У японцев оказалась первая пластинка малого формата с записью Гудлауга, — продолжал Уопшот. — Та, которую я показал вам вчера вечером. Я купил ее у них. Безумно дорогая, но я не жалею. Когда я поинтересовался происхождением пластинки, они ответили, что купили ее на музыкальном рынке в Ливерпуле, в Великобритании, у норвежского коллекционера из Бергена. Я связался с норвежцем, и выяснилось, что он приобрел пластинку у наследников владельца студии звукозаписи в Тронхейме. А те, вероятно, получили ее прямо из Исландии, возможно, от кого-нибудь, кто хотел, чтобы мальчик стал известен за рубежом.

— Основательное расследование из-за какой-то старой пластинки, — ухмыльнулся Эрленд.

— Коллекционеры подобны составителям генеалогий. Один из аспектов удовольствия — докопаться до истоков. Потом я попробовал раздобыть другие пластинки, но это оказалось трудной задачей. Было всего два выпуска с записями песен в исполнении Гудлауга.

— Вы сказали, что японцы продали вам экземпляр по очень высокой цене. Эти пластинки имеют какую-то ценность?

— Только среди коллекционеров, — ответил Уопшот. — Речь не идет о какой-то чрезмерной дороговизне.

— Но все-таки пластинки достаточно дорогие, чтобы ради них стоило забираться на север, в Исландию, и пытаться разыскать другие экземпляры. Вы собирались встретиться с Гудлаугом для того, чтобы узнать, остались ли у него какие-то пластинки?

— Уже какое-то время я переписываюсь с двумя-тремя исландскими коллекционерами. Это началось задолго до того, как во мне проснулся интерес к Гудлаугу. К сожалению, пластинок с его исполнением больше не сохранилось. Исландские коллекционеры ничего не нашли. Мне, возможно, удастся заполучить один экземпляр из Германии через интернет. Я приехал сюда, чтобы встретиться с этими коллекционерами, увидеться с Гудлаугом, чьим пением я восхищаюсь, и для того, чтобы пройтись по блошиным рынкам, изучить ассортимент.

— И вы живете доходами от собирательства?

— Нет, едва ли, — ответил Уопшот, придвинув к себе пачку «Честерфилда»; его пальцы побурели от многолетнего курения. — Я унаследовал состояньице. Недвижимость в Лондоне. Веду дела, но большую часть времени посвящаю своей коллекции пластинок. Можно сказать, у меня такая слабость.

— И вы собираете мальчиков-солистов.

— Да.

— В эту поездку нашли что-нибудь интересное?

— Нет, ничего. В Исландии не берегут древности. Все тут должно быть новым. К старому относятся как к хламу, не представляющему никакой ценности. По-моему, в вашей стране с пластинками обращались плохо. Их выбрасывали. После смерти владельца, к примеру. Никто не проявлял к ним интереса. Прямиком на помойку. Я долгое время считал, что рейкьявикское предприятие «Сорпа» — это сообщество коллекционеров. Его часто упоминали в электронной рассылке. Потом выяснилось, что это концерн, который занимается переработкой мусора. Здешние коллекционеры находят в отбросах всевозможные сокровища и продают их через интернет за хорошую цену.

— Исландия представляет какой-то особый интерес для коллекционера? — спросил Эрленд. — Есть ли здесь что-то единственное в своем роде и неповторимое?

— Главный козырь Исландии для собирателя пластинок — ограниченный рынок. Каждая пластинка выходила небольшим тиражом и долго не залеживалась в магазинах, а потом пропадала полностью и навсегда. Как записи Гудлауга.

— Должно быть, увлекательно собирать что-либо в таком мире, который ненавидит все старое и ветхое. Наверное, чувствуешь удовлетворение от того, что считаешь себя спасителем культурных ценностей.

— Мы маленькая группка чудаков, пытающихся противостоять обезличиванию, — ответил Уопшот.

— Так ведь это еще и прибыльно.

— Иногда.

— Что случилось с Гудлаугом Эгильссоном? Кем стал этот чудо-ребенок?

— То, что обычно происходит со всеми чудесными детьми, — ответил Уопшот. — Он стал взрослым. Я в точности не знаю, что с ним случилось, но он больше никогда не пел, ни в юношеском возрасте, ни будучи взрослым. Карьера певца оказалась короткой, но прекрасной, а потом он сделался как все и перестал быть единственным и неповторимым. Больше никто не носил его на руках, и ему этого наверняка недоставало. Требуется сильный характер, чтобы выдержать славу и почитание в таком юном возрасте, но когда люди поворачиваются к тебе спиной — нужно быть железным.

Уопшот посмотрел на часы, висевшие над стойкой бара, потом на свои наручные и кашлянул.

— Я улетаю в Лондон вечерним рейсом, и мне надо закончить кое-какие дела, прежде чем я сяду в самолет. Вы хотели узнать еще о чем-нибудь?

Эрленд взглянул на него:

— Нет, я думаю, это все. Мне казалось, что вы улетаете завтра.

— Если я могу быть еще чем-либо полезен, вот моя визитка, — сказал Уопшот, доставая карточку из нагрудного кармана и протягивая ее Эрленду.

— Рейс поменяли? — поинтересовался детектив.

— Во-первых, я не встретился с Гудлаугом, — начал Уопшот. — Во-вторых, я закончил большинство из тех дел, которые наметил на эту поездку, так что сэкономлю ночь в отеле.

— Еще одна мелочь, — сказал Эрленд.

— Какая?

— Сейчас подойдет биотехник и возьмет у вас образец слюны, если вы не возражаете.

— Образец слюны?

— В связи с расследованием убийства.

— Почему слюны?

— Не могу вам пока сказать.

— Вы меня подозреваете?

— Мы берем анализы у всех, кто был знаком с Гудлаугом. В связи с расследованием. Не воспринимайте на свой счет.

— Понимаю, — ответил Уопшот. — Слюна! Странно.

Он улыбнулся, и Эрленд увидел его нижние зубы, потемневшие от табачного дыма.

11

Они вошли в отель через парадный вход — тщедушный старик в инвалидном кресле, а позади него невысокая женщина, такая же тощая, с орлиным носом, тонким и заостренным. Ее глаза, суровые и просверливающие насквозь, оглядывали вестибюль. Женщине было лет шестьдесят; одета в толстое коричневое зимнее пальто, высокие черные кожаные сапоги. Она толкала инвалидное кресло перед собой. Старику на вид за восемьдесят. Седые пряди волос торчали из-под шляпы, изможденное лицо было почти белым. Он сидел в кресле, сгорбившись. Бледные, костлявые руки выступали из рукавов его черного пальто. Вокруг шеи обвязано черное кашне. Толстые очки в черной роговой оправе увеличивали его глаза, делая их похожими на рыбьи.

Женщина толкала кресло к стойке регистрации. Старший администратор уже вышел из своего кабинета и наблюдал за их приближением.

— Я могу быть вам полезен? — спросил он, когда они подошли к стойке.

Мужчина в кресле даже не удостоил его взглядом, а женщина спросила, где они могут найти полицейского инспектора по имени Эрленд, который, как ей сказали, находится по долгу службы в отеле. В тот момент, когда эти двое появились в вестибюле, Эрленд как раз выходил из бара в сопровождении Уопшота. Странная пара сразу же привлекла его внимание. В них было что-то такое, что напоминало ему убитого.

Он подумал, что ему следует посадить Уопшота под арест и запретить ему пока что лететь в Лондон, но не мог найти достаточно веских оснований для задержания англичанина. «Кем могут быть эти люди — мужчина с глазами как у трески и женщина с орлиным носом?» — гадал Эрленд. И тут старший администратор увидел полицейского инспектора и помахал ему рукой. Эрленд собрался попрощаться с Уопшотом, но того и след простыл.

— Эти господа спрашивают вас, — сказал администратор, когда Эрленд подошел к стойке.

Эрленд шагнул вперед. Рыбьи глаза уставились на него из-под шляпы.

— Вы Эрленд? — старческим глухим голосом спросил мужчина в инвалидном кресле.

— Вы хотели поговорить со мной? — поинтересовался полицейский. Женщина с орлиным носом выпрямилась.

— Это вы расследуете дело о смерти Гудлауга Эгильссона в этом отеле? — спросила она.

Эрленд утвердительно кивнул.

— Я его сестра, — сказала женщина. — А это наш отец. Мы можем поговорить наедине?

— Вы позволите помочь вам с коляской? — предложил Эрленд, но она взглянула на него так, будто он оскорбил ее, и сдвинула кресло с места. Они прошли вслед за Эрлендом в бар и сели за тот же столик, за которым он разговаривал с Уопшотом. Кроме них, в баре никого не было. Более того, даже бармен исчез. Эрленд не знал, открыто ли тут вообще до полудня. Но поскольку двери не были заперты, он решил, что бар работает, просто мало кто знает об этом.

Женщина придвинула кресло к столу и заблокировала колеса. Потом села напротив полицейского.

— Я как раз собирался к вам, — соврал Эрленд, который рассчитывал на то, что Сигурд Оли и Элинборг поговорят с семьей Гудлауга. Наверное, он не дал четких указаний на этот счет.

— Мы не хотим пускать полицейских к себе в дом, — заявила женщина. — Такого никогда не случалось. Нам позвонила женщина, похоже, ваша коллега, Элинборг, если не ошибаюсь, так она представилась. Я спросила, кто руководит расследованием, и мне сказали, что вы один из начальников. Я надеюсь, мы покончим с этим делом и вы оставите нас в покое.

В том, как эти люди держали себя, не было и тени печали. Никакого сожаления по поводу потери любимого и близкого человека. Только ледяная ненависть. Они считали необходимым выполнить свой долг, дать показания, но были настолько не расположены к этому, что даже не пытались скрыть свою неприязнь. Как будто труп, обнаруженный в подвале отеля, их не касался ни в коей мере. Словно они были выше этой грязи.

— Вам известно, при каких обстоятельствах Гудлауг был найден? — поинтересовался Эрленд.

— Мы знаем, что он был убит, — ответил старик. — Заколот. Мы знаем, что его зарезали.

— У вас есть предположения, кто бы мог это сделать?

— Не имеем ни малейшего представления, — сказала женщина. — Мы не общались с ним, и нам неизвестно, с кем он знался. Мы не знакомы ни с его друзьями, ни с его врагами, если они вообще у него были.

— Когда вы видели его в последний раз?

В этот момент в бар вошла Элинборг. Она подошла к ним и села около Эрленда. Он представил ее, но странная пара никак не отреагировала на появление Элинборг. Оба старательно демонстрировали полное безразличие.

— Ему было лет двадцать, когда мы виделись в последний раз, — ответила женщина.

— Двадцать?! — Эрленд подумал, что ослышался.

— Как я вам уже сказала, мы не поддерживали с ним связь.

— Почему? — спросила Элинборг.

Сестра Гудлауга даже не взглянула на нее.

— Разве разговора с вами одним не достаточно? — обратилась она к Эрленду. — Присутствие этой женщины тоже необходимо?

Эрленд посмотрел на Элинборг. Его передернуло.

— Не похоже, чтобы вы оплакивали участь покойного, — сказал он вместо ответа на ее вопрос. — Гудлауг — ваш брат! — продолжал он, глядя на женщину. — Ваш сын! — Эрленд перевел глаза на старика. — Из-за чего, по каким причинам вы не виделись с ним тридцать лет? И, как я уже сказал, это Элинборг. Если у вас есть еще замечания, мы проедемся с вами до полицейского участка и пообщаемся там, и вы сможете подать официальную жалобу. Полицейская машина стоит у входа.

Орлиный нос вытянулся еще больше от негодования. Рыбьи глаза закрылись.

— У него была своя жизнь, у нас своя, — ответила сестра Гудлауга. — Больше нечего сказать по этому поводу. Никаких отношений. Вот так. Нас это устраивало. Его тоже.

— Вы хотите сказать, что видели его в последний раз в середине семидесятых годов? — уточнил Эрленд.

— Никаких отношений, — повторила она.

— Никакого общения ни разу за все это время?! Ни единого телефонного звонка?! Ничего?

— Ничего, — подтвердила женщина.

— Почему?!

— Это семейная история, — вставил пожилой господин. — Не имеет отношения к делу. Ни малейшего. Старая и забытая история. Что еще вы хотели узнать?

— Вы знали, что он работал в этом отеле?

— До нас иногда доходили вести о нем, — ответила женщина. — Мы были в курсе, что он работал швейцаром в этом отеле. Надевал дурацкую форму и открывал дверь перед постояльцами. И вроде бы еще изображал Деда Мороза на елках.

Эрленд смотрел на нее в упор. Она говорила так, будто Гудлауг не мог придумать лучшего способа унизить свою семью, чем позволить найти себя убитым в подвале отеля, да еще и без штанов.

— Нам мало что известно о нем, — произнес Эрленд. — Кажется, у него почти не было друзей. Он жил здесь, в отеле, в крохотной комнатке. Похоже, его ценили. Говорят, он хорошо ладил с детьми. Его попросили быть Дедом Морозом на рождественских праздниках в отеле, верно. С другой стороны, мы узнали, что его считали многообещающим певцом. Мальчиком он записал пластинки — у нас есть две; но вам, конечно, это известно лучше моего. На конверте от пластинки, который я держал в руках, написано, что он собирался в музыкальное турне по Северным странам или что-то вроде того и что он «положит мир к своим ногам». Потом по какой-то причине все кончилось. Сегодня никто не помнит того мальчика, кроме редких чудаковатых собирателей пластинок. Что случилось?

Пока Эрленд говорил, орлиный нос вытягивался все больше, а рыбьи глаза вжались в кресло. Отец Гудлауга посмотрел на инспектора, потом на стол, на свою дочь, которая еще пыталась держать фасон и сохранять остатки хладнокровия, но уже не казалась такой самоуверенной.

— Что произошло? — повторил Эрленд, вдруг вспомнив, что пластинки на сорок пять оборотов из шкафа Гудлауга лежат у него в номере.

— Ничего не произошло, — сказал старик. — Он потерял голос. Рано стал взрослеть, и голос переломился в двенадцать лет. На этом все и кончилось.

— После этого он не мог петь? — удивился Эрленд.

— Его голос сделался неприятным, — раздраженно ответил отец Гудлауга. — Было нелегко учить его. Еще труднее было что-либо сделать для него. Он возненавидел пение. В нем проснулось упрямство, и он взбунтовался против всех и вся. Против меня. Против сестры, которая пыталась помочь ему, как только могла. Он набросился на меня, обвинил во всем.

— Если у вас больше нет вопросов… — вмешалась сестра Гудлауга и посмотрела на Эрленда. — Разве мы уже не достаточно наговорили? Вы разве не достаточно всего узнали?

— Мы мало чего нашли в комнате у Гудлауга, — сказал Эрленд, сделав вид, что не расслышал ее слов. — В шкафу оказались пластинки с записями его пения и два ключа.

Эрленд попросил криминалистов отослать ему ключи, как только они закончат их исследовать. И вот он достал их из кармана и положил на стол. Вместе с ключами на колечке висел маленький перочинный ножик. Рукоятка была сделана из бледно-розовой пластмассы. С одной стороны на ней был изображен морской разбойник на деревянной ноге, с саблей и повязкой на глазу. Под картинкой написано слово «пират».

Сестра Гудлауга взглянула одним глазом на ключи и сказала, что не узнает их. Старик поправил очки на носу, посмотрел на связку и отрицательно покачал головой.

— Один из них похож на ключ от входной двери дома, — заметил Эрленд. — Другой как будто от шкафа или какого-то сейфа.

Эрленд смотрел на своих собеседников, но их лица не выражали никаких эмоций. Он взял ключи и опустил их обратно в карман.

— Вы нашли его пластинки? — спросила женщина.

— Две, — ответил Эрленд. — Он записал больше?

— Нет, больше не было, — сказал старик и бросил на Эрленда быстрый взгляд прищуренных глаз, прежде чем снова опустить их.

— Мы можем забрать эти пластинки? — осведомилась сестра.

— Я полагаю, вам достанется все, что он оставил после себя, — ответил Эрленд. — Когда мы сочтем, что следствие закончено, вы получите все его имущество. У него ведь не было других родственников? Детей? Мы ничего по этому поводу не обнаружили.

— По моим сведениям, он был холост, — сказала женщина. — Мы можем чем-либо еще быть полезны? — спросила она таким тоном, будто они внесли неоценимый вклад в расследование, явившись в отель.

— Ведь это не его вина, что он повзрослел и потерял голос, — заметил Эрленд, который больше не мог выносить их безразличие и чванство. Умер сын! Убит брат! А для них будто вообще ничего не случилось. Словно это их не касается. Точно его жизнь уже давно перестала быть частью их жизни из-за чего-то, чего Эрленд не мог разгадать.

Женщина посмотрела на полицейского.

— Если мы закончили… — произнесла она и сняла блокировку с колес инвалидного кресла.

— Увидим, — отозвался Эрленд.

— Вы считаете нас бесчувственными?! — вдруг вырвалось у нее.

— Да, мне кажется, вы не проявляете достаточного участия, — ответил Эрленд, — но это не мое дело.

— Да, это не ваше дело.

— Но мне все же хотелось бы знать, питаете ли вы хоть какие-то чувства к этому человеку. Ведь он был вашим братом! — Эрленд повернулся к пожилому человеку в инвалидной коляске. — И вашим сыном.

— Для нас это был незнакомец, — отрезала женщина и встала. Старик криво усмехнулся.

— Из-за того, что он не оправдал ваших ожиданий? — Эрленд тоже встал. — Из-за того, что он изменился после двенадцати лет? Оказался просто ребенком? И что вы сделали? Прогнали его? Вышвырнули на улицу?

— Как вы смеете так с нами разговаривать? — прошипела женщина сквозь зубы. — Судить нас? Кто уполномочил вас вершить суд?

— Кто отобрал у вас совесть? — не остался в долгу Эрленд.

Она обожгла Эрленда гневным взглядом, а потом вдруг как-то сникла. Потянула кресло к себе, вывезла его из-за стола и стала толкать перед собой к выходу из бара. Они быстро пересекли холл по направлению к парадным дверям. Из громкоговорителей раздавалась грустная песня в исполнении исландской оперной певицы: «…коснись моей арфы, небом рожденная Диса…».[15] Эрленд и Элинборг наблюдали, как мужчина в инвалидном кресле и женщина выходят из отеля, и видели, что женщина высоко вздернула подбородок, а старик еще глубже вжался в кресло, так что из-за спинки торчала только его голова.

«…и некоторые навсегда остаются детьми…»

12

Старший администратор распорядился принести в номер Эрленда проигрыватель и два динамика. Детектив поднялся к себе сразу после полудня. В отеле осталось несколько старых проигрывателей, ставших ненужными в наши дни. У самого Эрленда тоже был такой, и он быстро разобрался, как этот аппарат работает. У него никогда не было проигрывателя компакт-дисков, да и пластинок он уже давно не покупал. Современную музыку Эрленд не слушал. На работе говорили о хип-хопе, и он долгое время считал, что так иначе называется хулахуп.

Элинборг уехала в Портовый Фьорд. Эрленд попросил ее отправиться туда и посмотреть, что представляют собой начальная и средняя школы, в которых учился Гудлауг. Он хотел спросить об этом отца и дочь, но не успел, поскольку их встреча закончилась внезапно. Ничего, поговорит с ними позже. Пока что он рассчитывал на то, что Элинборг разыщет людей, знавших Гудлауга во времена, когда тот был звездой, побеседует с его бывшими одноклассниками. Эрленд хотел узнать, какой отпечаток наложила на такого юного мальчика эта пресловутая слава и как его школьные товарищи относились к нему. И помнит ли кто-нибудь из них, что произошло после того, как Гудлауг потерял голос, и что с ним сталось впоследствии. Эрленд надеялся выяснить — может быть, кто-нибудь из них вспомнит, — не было ли у Гудлауга врагов в то время.

Все эти соображения он изложил Элинборг в вестибюле отеля и заметил, как ее раздражают его подробные инструкции. Она прекрасно понимала, что к чему, и была в состоянии самостоятельно составить план действий.

— И можешь купить себе мороженое по дороге, — добавил Эрленд, чтобы еще больше раздразнить ее.

Она пробурчала что-то вроде «старый хрыч» и исчезла за дверью.

— Как мне найти этого Уопшота? — произнес голос за спиной у Эрленда.

Обернувшись, он увидел Вальгерд, подошедшую к нему с ящичком для пробирок, который она держала в руке.

— Пожилой плешивый англичанин с прокуренными зубами, который собирает поющих мальчиков, — ответил Эрленд. — Вы его ни с кем не спутаете.

Она улыбнулась.

— Прокуренные зубы? — повторила она. — И собирает мальчиков?

— Это очень долгая история, я вам как-нибудь расскажу. Что-нибудь слышно по поводу образцов слюны? На это может уйти уйма времени, да?

Он был на удивление рад снова видеть ее. Его сердце даже замерло на секунду, когда он услышал ее голос. Вялость вмиг улетучилась, и на душе стало веселее.

— Я не знаю, как обстоят дела, — сказала она. — Ведь собрано огромное количество образцов.

— Я тут… — Эрленд искал способа извиниться за то, что произошло накануне. — Вчера вечером вы захватили меня врасплох. По поводу людей, пропавших без вести… Когда вы спросили меня, почему я интересуюсь погибшими в горах, я вам не все сказал.

— Вы не обязаны со мной откровенничать, — ответила она.

— Нет, я как раз должен был рассказать вам об этом, — настаивал Эрленд. — Может быть, повторим нашу встречу?

— Но… — Она замолчала. — Не придавайте значения. Все было замечательно. Забудем это. Ладно?

— Ладно, как скажете, — против своей воли согласился Эрленд.

— А где же Уопшот?

Эрленд подвел ее к стойке регистрации, и ей сообщили номер комнаты. Он пожал руку Вальгерд, и она пошла к лифту. Эрленд смотрел ей вслед. Она ждала лифт и не оглядывалась. А он думал про себя, не попробовать ли еще раз пригласить ее на ужин, и уже почти решился, но тут двери лифта открылись, и Вальгерд вошла в кабину. Она смотрела на него, пока двери не закрылись, с едва заметной улыбкой.

Какое-то время Эрленд не двигался с места. Он увидел, что лифт доехал до этажа, где находился номер Уопшота. Потом нажал на кнопку и вызвал лифт вниз. В кабине еще витал запах ее духов.

Поднявшись в свой номер, Эрленд поставил пластинку с сольным выступлением Гудлауга Эгильссона и попробовал настроить проигрыватель на сорок пять оборотов. Потом лег на кровать. Пластинка была как новая. Похоже, ее вообще не слушали. Никаких царапин или загрязнений. Только вначале немного заскрежетало, потом прозвучала прелюдия и, наконец, чистый, несказанно прекрасный детский голос запел Ave Maria.

Он стоял в коридоре один. Потом осторожно открыл дверь в спальню отца и увидел, что тот сидит на краю кровати, уставившись в одну точку в немом ужасе. Отец не принимал участия в поисках. Он с трудом вернулся домой на ферму после того, как потерял из виду своих двух сыновей на плоскогорье во время неожиданно налетевшего бурана. Он бродил по склону и звал их, но было темно, хоть глаз выколи, и шум ветра заглушал его крики. Его отчаянию не было границ. Он взял мальчиков с собой, чтобы они помогли собрать овец. У них имелось небольшое стадо, и несколько овец убежали на плато. Он хотел пригнать скотину к дому. Стояла зима, но метеорологи дали благоприятный прогноз, и когда они тронулись в путь, погода была замечательная. Но это был только прогноз, только предположения. Буря разыгралась без всякого предупреждения.

Эрленд подошел к отцу и встал рядом с ним. Он не понимал, почему тот сидит на кровати, почему не продолжает поиски вместе со всеми наверху в горах. Его брата все еще не нашли. Хотя и маловероятно, но он мог еще быть жив. Эрленд прекрасно понимал это по выражению изможденных лиц возвращавшихся на ферму мужчин, которые, отдохнув и подкрепившись, снова уходили на поиски. Из соседних хуторов и деревушек собрались все, кто был способен передвигаться, с собаками и длинными кольями, чтобы протыкать снег. Так они нашли Эрленда. Таким же образом рассчитывали найти и его брата.

Люди поднимались на плоскогорье группками по восемь-десять человек, протыкали жердями снег и выкрикивали имя его брата. Прошло уже два дня с того времени, как они нашли Эрленда, и три дня с того момента, как буря разметала их троих по плато. Братья долго держались вместе. Стараясь перекричать завывания метели, они звали отца и пытались расслышать его голос. Эрленд, двумя годами старше, вел своего брата, но пальцы окоченели от холода, и он не заметил, как выпустил руку мальчика. Ему казалось, что он все еще держит его, но, когда он оглянулся, брата не было рядом. Много лет спустя ему все еще мерещилось, будто он почувствовал, как рука брата выскальзывает из его руки, но это было плодом его воображения. Он ничего тогда не почувствовал.

Эрленд считал, что должен был погибнуть десяти лет от роду в снежной буре, которая, как ему казалось, так никогда и не ослабила свою мертвую хватку. Нападала на него со всех сторон, разрывала его, раздирала и ослепляла, холодная, непреклонная и беспощадная. В конце концов он упал в снег и попытался закопаться в него. Лежал и думал о своем брате, который погибал где-то на плато.

Он очнулся от резкого удара в плечо, и вдруг перед ним возникло совершенно незнакомое лицо. Эрленд не слышал, что говорил человек. Он хотел только спать. Его извлекли из снега, и люди по очереди несли его с плоскогорья вниз, но он почти ничего не помнил о возвращении домой. Лишь слышал звуки голосов. Голос своей матери, которая хлопотала вокруг него. Его осматривал врач. Отмороженные участки на ногах и на руках, но ничего более серьезного. Эрленд заглянул в родительскую спальню. Отец, уединившись, сидел на краю кровати, будто ничто из происходящего вокруг его не касалось.

Через два дня Эрленд встал на ноги. Он устроился около отца, беспомощный и напуганный. Как только он начал поправляться и набираться сил, его охватило странное, щемящее чувство вины. Почему он? Почему он, а не его брат? А если бы они не нашли его, Эрленда, возможно, нашли бы брата? Ему не терпелось расспросить обо всем этом отца, и он хотел узнать, почему тот не принимал участия в поисках. Но Эрленд ничего не спросил. Просто смотрел на него, на глубокие морщины на лице, на щетину и на глаза, почерневшие от тоски.

Прошло довольно много времени, пока отец не заметил его. Эрленд положил ладонь на руку отца и спросил, виноват ли он в случившемся. В том, что его брат погиб. Из-за того, что он недостаточно крепко держал его. Ему следовало лучше присматривать за ним, и тогда наверняка его братик был бы рядом, когда его, Эрленда, откопали. Он говорил тихо, неуверенно и не мог сдержать всхлипываний. Отец низко опустил голову. Его глаза наполнились слезами. Он прижал Эрленда к себе и тоже зарыдал; его большое могучее тело сотрясалось в объятиях сына.

Все это промелькнуло в сознании Эрленда, пока он слушал пение и пока пластинка снова не начала скрежетать. Уже давно он не допускал подобных мыслей, но вдруг навалились воспоминания, и его охватила гнетущая печаль, от которой ему не избавиться до конца своих дней.

Такова была сила детского голоса, звучавшего с пластинки.

13

На прикроватной тумбочке задребезжал телефон. Эрленд встал, поднял иглу и выключил проигрыватель. Звонила Вальгерд. Она сообщила, что Уопшота в номере не оказалось. Она звала его, потом поискала по отелю, но так и не нашла.

— Он собирался подождать, — ответил Эрленд. — Разве этот тип уже выехал из отеля? Я так понял, что он забронировал самолет на сегодняшний вечер.

— Я не спрашивала, — сказала Вальгерд. — Я не могу надолго здесь задерживаться…

— Да, конечно, извините, — ответил Эрленд. — Как только я его найду, отправлю к вам. Простите меня.

— Ничего страшного. Тогда я пойду?

Эрленд помедлил. Он не знал, что должен сказать, но не хотел вот так сразу прощаться с ней. Молчание затягивалось, и вдруг в дверь постучали. Он подумал, что это Ева Линд пришла его навестить.

— Мне очень хочется увидеть вас снова, — сказал он, — но я пойму, если вы не захотите продолжать эту историю.

В дверь снова постучали, настойчивее.

— Я бы рассказал вам настоящую историю, связанную с гибелью людей в горах, — настаивал Эрленд. — Если вы готовы выслушать.

— Что вы имеете в виду?

— Вы согласны?

Он и сам толком не знал, что имел в виду. Почему он хочет рассказать этой женщине то, что не рассказывал никому, кроме своей дочери? По какой причине он не бросит эту затею, не продолжит жить своей жизнью сегодня, завтра без всяких там треволнений?

Вальгерд не ответила сразу, и тут в дверь постучали в третий раз. Эрленд отложил трубку и открыл дверь, даже не посмотрев на гостя, полагая, что это может быть только Ева Линд и никто другой. Когда он снова взял трубку, Вальгерд уже ушла.

— Алло? — позвал он. — Алло?!

Никакого ответа. Эрленд положил трубку и обернулся. В номере стоял мужчина, которого он никогда раньше не видел. Мужчина был невысокого роста, одет в толстое темно-синее зимнее пальто и шарф, на голове синяя кепка. На кепке и пальто блестели капельки растаявшего снега. У незнакомца было довольно полное лицо, толстые губы, и под небольшими уставшими глазами выделялись огромные мешки. Он напомнил Эрленду поэта У. X. Одена. Крохотная капля висела у гостя под носом.

— Вы Эрленд? — спросил он.

— Да.

— Мне посоветовали приехать в этот отель, чтобы поговорить с вами, — сказал мужчина, снял кепку и слегка отряхнул ее, хлопнув по пальто. Потом вытер нос.

— Кто это вам посоветовал? — растерялся Эрленд.

— Некто по имени Марион Брим. Я не знаю, кто это. Сказали, что это по поводу расследования дела Гудлауга Эгильссона, что допрашивают всех, кто знал его раньше или в последнее время. Я был знаком с Гудлаугом в прошлом, и этот человек… Марион… в общем, меня попросили поговорить с вами.

— Кто вы? — Эрленд чувствовал, что лицо ему знакомо, но не мог вспомнить, где он его видел.

— Меня зовут Габриэль Херманнссон. Я был руководителем Детского хора Портового Фьорда, — представился мужчина.

— Габриэль? Ну конечно! Садитесь, пожалуйста.

Мужчина расстегнул пальто и развязал шарф. Эрленд взял конверт от второй пластинки Гудлауга и внимательно рассмотрел фотографию хора Портового Фьорда. Дирижер весело смотрел в объектив фотоаппарата.

— Это вы? — спросил Эрленд, протягивая конверт.

Мужчина взглянул на снимок и кивнул.

— Где вы это раскопали? — спросил он. — Пластинки уже давно нигде нельзя найти. Свои экземпляры я потерял из-за проклятой неорганизованности. Дал кому-то послушать. Никому ничего давать нельзя.

— Это пластинки Гудлауга, — пояснил Эрленд.

— Сколько же мне лет на этой фотографии? Не больше двадцати восьми, — вздохнул Габриэль. — Невероятно, как бежит время.

— Так что Марион? О чем вы говорили?

— Да мало о чем. Я рассказал, что знал о Гудлауге, и понял, что мне надо поговорить с вами. У меня были дела в Рейкьявике, и я решил воспользоваться случаем.

Габриэль замялся.

— Я не смог точно определить по голосу и мучаюсь вопросом. Марион — это мужчина или женщина? Что за чудное имя? Мне казалось невежливым спрашивать об этом, но у меня не идет из головы. По голосу — скорее мужчина. Это мужское или женское имя? Похоже, эта особа примерно моего возраста или постарше, но я не стал спрашивать. Странное имя — Марион Брим.

В голосе дирижера сквозило мучительное, жгучее любопытство, как будто для него это было делом жизни и смерти.

— Я как-то не задавался подобным вопросом, — ответил Эрленд. — По поводу имени «Марион Брим». Я прослушал эту пластинку, — продолжал он, указывая на конверт. — Впечатляющий голос, ничего не скажешь. Учитывая юный возраст исполнителя.

— Гудлауг, пожалуй, лучший из юных солистов, известных на сегодняшний день, — отозвался Габриэль, рассматривая конверт. — После долгих размышлений я пришел к выводу, что мы не понимали, какое золото держали в руках, и осознали это много позже, возможно, только сейчас.

— Когда вы впервые встретились с ним?

— Его привел ко мне отец. Их семья жила тогда в Портовом Фьорде и, по-моему, все еще там живет. Мать вскоре умерла, и отец полностью посвятил себя воспитанию детей, Гудлауга и девочки, которая была постарше. Он узнал, что я только что вернулся из-за границы, где получил музыкальное образование. Я занимался преподаванием музыки в начальной школе Портового Фьорда и окрестностей, давал частные уроки и был назначен дирижером детского хора, когда его начали собирать. Как всегда, там было больше девочек, но мы специально объявили о наборе мальчиков, и Гудлауг однажды пришел ко мне домой со своим отцом. Тогда ему было десять лет, и у него был очаровательный голос. Завораживающий. Он уже умел петь. Я сразу же заметил, что отец имел большие виды на мальчика и что он был строг с ребенком. Он заявил, что обучил сына всему, что сам знал о пении. Позже я узнал, что он воспитывал мальчика в строгости, наказывал его, держал взаперти, когда тот хотел пойти на улицу поиграть. Я думаю, что воспитание было однобоким, что от Гудлауга, вероятно, слишком многого ждали и не разрешали встречаться со сверстниками. Классическая ситуация: родители берутся все решать за своих детей и хотят формировать их в соответствии со своими идеалами. Мне кажется, детство Гудлауга было не особенно счастливым.

Габриэль замолчал.

— Похоже, вы долго обдумывали это, — заметил Эрленд.

— Просто все происходило на моих глазах.

— Что?

— Нет ничего ужаснее, чем держать ребенка в ежовых рукавицах, ради того чтобы он воплощал несбыточные чаяния. Я здесь не говорю о строгой дисциплине в том плане, когда дети непослушны и требуются воздействие и проработка, это совсем другая история. Конечно, детей следует приучать к дисциплине. Но я говорю о том случае, когда ребенку не дают быть ребенком. Когда детей не хотят воспринимать такими, какие они есть или какими хотят быть, а ломают и сгибают, чтобы получить кого-то другого. У Гудлауга был прекрасный голос, детское сопрано, и отец возлагал на его будущее большие надежды. Я не утверждаю, что он сознательно и расчетливо обращался с ребенком плохо, скорее присвоил его жизнь. Лишил детства.

Эрленд подумал о своем отце, который только и делал, что постоянно прививал ему хорошие манеры и демонстрировал свою любовь. У него была лишь одна надежда — что Эрленд станет самостоятельным и будет ладить с другими людьми. Его отец никогда не пытался сделать из него кого-то другого. Эрленд вспомнил о папаше, который ждал суда за то, что в гневе избил сына, и представил себе Гудлауга, все время пытавшегося соответствовать притязаниям собственного родителя.

— Может быть, лучше всего такие вещи заметны в среде последователей религиозных движений, — продолжал Габриэль. — Дети, рожденные в семьях верующих, обязаны исповедовать религию родителей и, таким образом, в реальности живут скорее их жизнью, чем своей собственной. Им никогда не предоставляется возможность стать свободными, вырваться из того мира, где они родились, и принимать самостоятельные решения. Естественно, дети отдают себе в этом отчет слишком поздно, а некоторые — вообще никогда. Но часто происходит и так, что, будучи в подростковом возрасте или даже взрослыми, они говорят «я так больше не хочу» и дело заканчивается конфликтом. Вдруг ребенок отказывается жить жизнью своих родителей, и это порой оборачивается трагедией. Такое можно наблюдать повсюду: врач надеется, что его ребенок станет врачом, адвокат — что ребенок будет адвокатом. То же самое можно сказать и о чиновниках, пилотах и прочих. Повсеместно люди проецируют на детей свои несбывшиеся мечты.

— Это и произошло с Гудлаугом? Он сказал «стоп» и устроил бунт?

Габриэль немного помолчал.

— Вы уже познакомились с отцом Гудлауга? — спросил он.

— Я общался с ними сегодня утром, — ответил Эрленд. — С ним и его дочерью. Полны злости и ненависти. Похоже, они не испытывают ни малейшего сострадания по отношению к Гудлаугу. Не проронили ни единой слезинки.

— Старик был в инвалидной коляске? Отец Гудлауга?

— Да.

— Это случилось спустя несколько лет, — сказал Габриэль.

— Спустя несколько лет после чего?

— После того жуткого концерта. Концерта, по завершении которого мальчик должен был поехать в турне по Северным странам. Такого раньше никогда не случалось — чтобы ребенок из Исландии выступал солистом с хорами других Скандинавских стран. Его отец послал первую пластинку в Норвегию, и студия звукозаписи проявила интерес к мальчику; они организовали серию концертов, рассчитывая сделать юное дарование известным в Скандинавии. Отец Гудлауга однажды сказал мне: его заветная мечта — чтобы сын пел с Венским хором мальчиков. Заметьте, его мечта, а не Гудлауга. И этот человек добился бы своего, вне всякого сомнения.

— И что же случилось?

— То, что всегда рано или поздно происходит с мальчишескими сопрано, — вмешалась природа. В самый решающий момент жизни ребенка. Перелом мог настичь его на репетиции или дома, когда он был в полном одиночестве. Но сложилось иначе, и это уязвило мальчика…

Габриэль посмотрел на Эрленда.

— Я был с ним за кулисами. Хор должен был исполнить вместе с Гудлаугом несколько произведений. В зале было много детей из Портового Фьорда, приехали уважаемые музыканты из Рейкьявика, даже несколько журналистов. Концерту была сделана широкая реклама, и отец Гудлауга, естественно, сидел в середине первого ряда. Будучи уже молодым человеком, Гудлауг пришел ко мне через несколько лет после того, как ушел из дома, и рассказал, что он пережил в тот трагический вечер. С тех пор я часто размышляю о том, как одно-единственное событие может оставить в душе отпечаток на всю жизнь.

* * *

В Городском кинотеатре Портового Фьорда некуда было яблоку упасть. Стоял шум. Гудлауг уже два раза приходил в это импозантное здание посмотреть фильмы и восхищался всем увиденным: изумительным светом зрительного зала и находящейся на возвышении сценой, на которой выступали артисты. Он был здесь с мамой, когда показывали «Унесенные ветром», а в другой раз смотрел с отцом и сестрой новый диснеевский мультфильм.

Но сейчас люди пришли не для того, чтобы увидеть героев экрана. Они собрались, чтобы послушать его голос. Он сам будет выступать на сцене, и его пение уже записано на двух пластинках на сорок пять оборотов. Чувство неловкости прошло, но неуверенность осталась, хотя он уже выступал перед публикой в церкви Портового Фьорда и в школе, где было еще больше народу. Раньше он ужасно смущался и паниковал, но когда понял, что он вызывает у людей восхищение, то смог преодолеть робость. Вся эта публика собралась здесь, чтобы послушать его пение, зрители хотели услышать его голос. Тут нечего стыдиться. Люди пришли ради его голоса и его умения петь. Он был звездой.

Отец показал ему заметку в газете: «Сегодня вечером выступает лучшее детское сопрано Исландии». Ему не было равных. Отец не скрывал радости и ждал вечера с еще большим нетерпением, чем он сам, целыми днями только и говорил об этом. «Если бы твоя мать была жива и увидела тебя на сцене Городского кинотеатра, она была бы так счастлива. Это бы ее несказанно обрадовало», — повторял он.

Даже за границей восхитились его пением и предлагали приехать для выступлений. Они хотели выпустить пластинку с его исполнением. «Я знал это, — твердил отец снова и снова, — я знал это». Он работал не покладая рук для организации поездки. Концерт в Городском кинотеатре был апогеем этой подготовки.

Режиссер показал Гудлаугу, откуда он может наблюдать за залом и смотреть, как рассаживаются зрители. Он прислушивался к шуму. Множество людей, с которыми он незнаком и которых никогда больше не увидит. Он заметил супругу дирижера и их троих детей, усевшихся в конце третьего ряда, разглядел своих школьных приятелей с родителями и даже нескольких человек, с которыми враждовал. Гудлауг увидел своего отца, устраивавшегося в центре первого ряда, и старшую сестру, смотревшую в пустоту. В зале также были родственники его матери — тетушки, которых он едва знал, и дядюшки, державшие свои шляпы в руках в ожидании открытия занавеса.

Гудлауг делал все, чтобы папочка им гордился. Он знал, что отец принес себя в жертву ради того, чтобы его сын занял самое почетное место в списке солистов. И вот теперь настал день, когда все увидят плоды его усилий. Это было оплачено бесконечными репетициями. Жалобы не допускались. Он пробовал, но только вызывал гнев своего родителя.

Гудлауг полностью доверял отцу. Так было всегда. Даже когда ему приходилось, вопреки желанию, петь прилюдно. Папа подталкивал его, вдохновлял и укреплял его волю. Когда Гудлауг впервые выступал перед аудиторией, это для него было похоже на пытку: он боялся ступить на сцену, стеснялся всех этих незнакомых людей. Отец был непреклонен, даже когда над мальчиком посмеивались из-за занятий пением. Когда он стал выступать все чаще и чаще, в школе или в церкви, мальчишки и даже некоторые девчонки дразнили его, обзывали, подражали его пению, но отец ничего не хотел знать о том, что происходило вокруг. А Гудлауг не хотел его сердить.

Мальчик не мог оправиться после смерти матери. У нее обнаружили лейкемию, которая унесла ее за несколько месяцев. Отец сутки напролет проводил в больнице. Он поехал в клинику вместе с мамой и ночевал там, пока жизнь уходила из нее. Вечером перед уходом на концерт отец сказал: «Вспомни о маме. Как бы она гордилась тобой!»

Хор занял свое место на сцене. Все девочки в одинаковых платьях, оплаченных мэром Портового Фьорда. Мальчики в белых рубашках и черных брюках, так же как и он сам. Дети перешептывались, возбужденные всеобщим интересом к их коллективу, и готовились выступить как можно лучше. Габриэль, руководитель и дирижер хора, разговаривал с режиссером. Конферансье затушил сигарету об пол. Все было готово. Скоро поднимут занавес.

Габриэль позвал его.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да. Зал переполнен.

— Конечно. Все пришли посмотреть на тебя. Помни об этом. Люди собрались, чтобы посмотреть на тебя и послушать не чей-нибудь, а твой голос. И ты должен гордиться этим и быть довольным собой. Не стесняйся. Возможно, ты немного нервничаешь, но как только начнешь петь, станет легче. Сам знаешь.

— Да.

— Ну что, начинаем?

Он кивнул.

Габриэль положил руку ему на плечо.

— Тебе наверняка будет трудно смотреть в зал, где столько людей. Главное, начни петь, и все будет в порядке.

— Да.

— Никаких представлений не будет, пока не закончится первое произведение. Мы хорошо все отрепетировали. Ты начнешь петь, и все будет отлично.

Габриэль подал знак режиссеру, махнул хору, который тут же затих и успокоился. Все было готово. Они были во всеоружии.

Свет погас. В зале воцарилась тишина. Занавес поехал вверх.

Вспомни о маме.

Пока зал не предстал перед ним, Гудлауг вспомнил маму на больничной койке, какой он видел ее в последний раз, и на мгновение отключился. Он пришел с отцом, они оба сели на край кровати. Мама была так слаба, что с трудом открывала глаза. Когда они закрылись, Гудлауг подумал, что она заснула, а потом мама медленно подняла веки и посмотрела на него, пытаясь улыбнуться. Они не могли остаться надолго. Когда пришло время расставаться, они с отцом поднялись, и Гудлауг впоследствии всегда жалел о том, что не поцеловал ее на прощание, — тогда они были вместе в последний раз. Он просто встал и вышел из палаты вслед за папой, и дверь за ними закрылась…

Занавес был поднят, и он встретился глазами с отцом. Зал исчез, только колючий взгляд родителя неотступно сверлил мальчика.

Из зала послышались смешки.

Гудлауг пришел в себя. Хор начал петь, и дирижер подал знак, а он не вступил. Дирижер попытался сделать вид, что ничего не случилось, и продолжал управлять хором. На следующем куплете солист вступил точно вовремя. Но тут что-то произошло.

Что-то случилось с его голосом.

* * *

— Дал петуха, — сказал Габриэль в холодном гостиничном номере Эрленда. — В голосе прорезались «флейты и свирели». Прямо с первого же произведения, и на этом все закончилось.

14

Габриэль неподвижно сидел на кровати и смотрел в одну точку. Мысленно он вновь стоял на сцене Городского кинотеатра перед затихающим хором. Гудлауг не понял, что произошло с его голосом, он откашлялся и попробовал запеть снова. Его отец вскочил, а сестра побежала на сцену, чтобы заставить брата остановиться. Народ поначалу стал перешептываться — у мальчика возникла какая-то проблема, но вскоре в зале то тут, то там послышались приглушенные смешки, все громче, потом кто-то засвистел. Габриэль подошел к Гудлаугу, хотел увести его со сцены, но тот стоял как вкопанный. Режиссер пытался опустить занавес. Конферансье выскочил на сцену с непотушенной сигаретой, не зная, что предпринять. В конце концов Габриэлю удалось увести Гудлауга, подталкивая его перед собой. Сестра мальчика пришла ему на помощь, взяла брата за руку и крикнула в зал, чтобы прекратили смеяться. В первом ряду отец солиста, точно окаменев, не двигался с места.

Габриэль очнулся и посмотрел на Эрленда.

— У меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю об этом, — сказал он.

— Дал петуха? — повторил Эрленд. — Я совсем не спец…

— Так говорят, когда ломается голос. Голосовые связки растягиваются во время полового созревания, и если продолжаешь петь по-прежнему, то голос становится на октаву ниже. Получается не очень красиво, что-то вроде трели. Проблема, с которой сталкиваются все хоры мальчиков. Гудлауг мог бы петь еще два или три года, но повзрослел до времени. Созревание началось слишком рано, и в результате тот вечер стал самым несчастным в его жизни.

— Похоже, он считал вас хорошим другом, раз пришел поговорить после всего, что случилось.

— Можно и так сказать. Он мне доверял. Потом мы разошлись, как это бывает. Я пытался от всего сердца помочь ему, и он продолжал брать у меня уроки пения. Его отец не хотел прекращать занятий. Все еще надеялся сделать из своего сына певца. Поговаривал о том, чтобы послать его учиться в Италию или Германию, даже Англию. Англичане лучшие в этой области, по части мальчишеского сопрано. В Англии много выдающихся хористов. Только вот у чудо-детей звездная жизнь не очень длинная.

— Но Гудлауг так и не стал певцом?

— Нет, все было кончено. Его взрослый голос остался достаточно приятным, но, по правде, ничего особенного. А главное — у него совсем пропал интерес к пению. Все время, посвященное музыке, по большому счету все его детство было уничтожено этим вечером. Его отец пробовал подобрать других учителей, но из этого ничего не вышло. Искра потухла. Он шел на поводу у отца, а потом полностью остановился. Мне он поведал, что на самом деле вообще никогда не хотел заниматься музыкой. Ни становиться певцом и петь в хоре, ни выступать перед публикой. Все это были идеи его отца.

— До этого вы обмолвились о том, что что-то произошло впоследствии, — перебил Эрленд. — Через несколько лет после концерта в Городском кинотеатре. Мне кажется, вы как-то связываете это событие и тот факт, что отец Гудлауга сидит в инвалидном кресле. Или я ошибаюсь?

— Мало-помалу между Гудлаугом и его отцом образовалась пропасть. Вы точно уловили его настроение, когда он пришел к вам со своей дочерью, чтобы поговорить. Однако я не знаю всей истории. Только отдельные моменты.

— Но мне показалось, с ваших слов, что с сестрой у Гудлауга были теплые отношения.

— Никакого сомнения, — подтвердил Габриэль. — Она часто приходила вместе с ним на репетиции хора и всегда ходила на его концерты и в школу, и в церковь. Она была добра к нему, но занимала сторону отца. У того был невероятно сильный характер, неуступчивый и твердый как камень, когда он хотел чего-либо добиться. Но временами этот человек мог проявлять мягкость. Сестра в конце концов полностью перешла в его лагерь. Мальчик поднял настоящий бунт против отца. Я точно не знаю, что там произошло, но в итоге Гудлауг возненавидел родителя и упрекал его за все случившееся. Не только на сцене, но и вообще за все-все-все.

Габриэль немного помолчал.

— В одну из последних наших встреч с Гудлаугом он мне сказал, что отец украл у него детство. Сделал из него посмешище.

— Посмешище?

— Он употребил именно это слово, но так же, как и вы, я не совсем понимаю, что он имел в виду. Это было вскоре после несчастного случая.

— Несчастного случая?

— Да.

— И что произошло?

— Гудлаугу было, наверное, лет двадцать. Он бросил школу и вскоре уехал из Портового Фьорда. Собственно, мы уже не общались, но я полагаю, что несчастный случай был следствием выказанного Гудлаугом протеста. В нем пробудился гнев.

— Он ушел из дома после несчастного случая?

— Думаю, да.

— Так что же случилось?

— У них в доме была высокая крутая лестница. Я заходил к ним однажды. Лестница вела из гостиной на второй этаж. Деревянная, узкая. Возможно, между Гудлаугом и его отцом разгорелась ссора в кабинете на втором этаже. Они вышли к лестничному пролету, и, похоже, Гудлауг толкнул отца так, что тот полетел вниз по лестнице. Серьезное падение, после которого он не смог больше ходить. Перелом позвоночника и паралич нижних конечностей.

— Вы полагаете, это был несчастный случай?

— Точно это знал только Гудлауг. И его отец. После этого отец и дочь полностью отгородились от Гудлауга, прекратили все отношения с ним и больше не желали его знать. Может быть, Гудлауг преднамеренно напал на отца и это был не просто несчастный случай.

— Как вы узнали их историю, если больше не общались с этими людьми?

— По всему городу говорили, что Гудлауг спустил своего отца с лестницы. Даже расследование велось.

Эрленд посмотрел на своего гостя:

— Когда вы виделись с Гудлаугом в последний раз?

— Как раз в этом отеле, совершенно случайно. Мне не было известно, где он осел. Мы ходили с друзьями в ресторан, и по дороге я заметил тут у дверей Гудлауга в форме швейцара. Я не сразу узнал его, слишком давно не видел. Да и эта встреча произошла пять или шесть лет назад. Я подошел к нему, спросил, помнит ли он меня, и мы перекинулись парой слов.

— О чем вы говорили?

— Да так, пустая болтовня ни о чем. Я спросил, как его дела и тому подобное. Он особенно не распространялся об обстоятельствах своей жизни. Чувствовал себя неловко, когда разговаривал со мной. Я ведь напоминал ему о прошлом, которое он больше всего хотел забыть. У меня было такое чувство, что он стесняется своей ливреи. А может быть, какая-то другая проблема его беспокоила. Не знаю. Спросил его о семье, и он ответил, что не поддерживает связи с ними. Больше было не о чем говорить, и мы распрощались.

— Может быть, у вас есть какие-нибудь соображения, кто бы мог убить его? — спросил Эрленд.

— Никаких, — признался Габриэль. — Как его убили? Каким образом на него напали?

Он задал вопрос осторожно, с печалью в глазах, вовсе не для того, чтобы обсосать эту историю, вернувшись домой или встретившись с друзьями. Он просто хотел знать, как оборвалась жизнь талантливого мальчика, которого он обучал пению.

— К сожалению, ничего не могу вам сказать, — вздохнул Эрленд. — Мы скрываем информацию в интересах следствия.

— Да, конечно, — согласился Габриэль. — Понимаю. Расследование… Вы уже что-то выяснили? Глупый вопрос, вам об этом, естественно, тоже нельзя говорить. Просто не могу представить, кому потребовалось убивать его, хотя я, конечно, уже давно не общался с ним. Знал только, что он работал в этом отеле.

— Гудлауг проработал здесь много лет швейцаром и вообще мастером на все руки. Например, изображал Деда Мороза.

Габриэль вздохнул:

— Какая судьба!

— Помимо грампластинок, мы нашли в его комнате только киноафишу, которую он повесил на стену. Фильм 1939 года, «Маленькая принцесса», с Ширли Темпл в главной роли. Вы не знаете, почему он хранил эту афишу или почему он восхищался этой девочкой? Можно сказать, кроме нее, в комнате больше ничего не было.

— Ширли Темпл?

— Чудо-ребенок.

— Сходство бросается в глаза, — ответил Габриэль. — Гудлауг воспринимал себя как вундеркинда, и на все вокруг он смотрел сквозь эту призму. Я не вижу тут другого объяснения.

Габриэль встал, надел кепку, застегнул пальто и обвязал шарф вокруг шеи. Мужчины помолчали. Эрленд открыл дверь и вышел с гостем в коридор.

— Спасибо, что пришли поговорить со мной, — сказал Эрленд и протянул руку.

— Не за что, — отозвался Габриэль. — Это самое малое, что я могу для вас сделать. Несчастный мальчик.

Он замялся, будто хотел еще что-то добавить, но не знал, как лучше сформулировать.

— Гудлауг был потрясающе наивен, — наконец сказал он. — Совершенно невинный мальчик. Был убежден в том, что он единственный и неповторимый, что он станет знаменитым, положит мир к своим ногам. Будет петь в Венском хоре мальчиков. Подавляющее большинство в этой стране ничего собой не представляет, особенно теперь, в наши дни. Какая-то особенность национального характера — никогда не стремиться к победе. Над ним насмехались в школе, поскольку он был «другим», и он наверняка переживал из-за этого. А потом оказалось, что он просто обычный ребенок, и его мир обрушился в течение одного вечера. Надо иметь стальные нервы, чтобы выдержать подобное.

Эрленд попрощался с музыкантом. Габриэль повернулся и пошел по коридору к выходу. Эрленд смотрел ему вслед и думал, что история с Гудлаугом Эгильссоном, похоже, сразила старого учителя.

Эрленд закрыл дверь и сел на кровать. Он представил себе мальчика-хориста и вспомнил, в каком виде обнаружили Гудлауга — в наряде Деда Мороза, со спущенными штанами. Эрленд размышлял о том, какой путь привел этого человека в крохотную каморку в отеле, и о его смерти после стольких разочарований в жизни. Он вспоминал парализованного отца Гудлауга в инвалидном кресле и очках с толстыми стеклами в роговой оправе, сестру с острым орлиным носом, ее неприязнь к родному брату. Жирный директор отеля не имел ни малейшего понятия о том, кем был Гудлауг на самом деле. А Генри Уопшот прилетел издалека, чтобы отыскать юного певца, поскольку Гудлауг, который в детстве обладал чудесным нежным голосом, был еще жив, и его голос будет жить вечно.

Как-то незаметно для себя Эрленд стал думать о своем брате.

Он снова поставил пластинку, лег на кровать, закрыл глаза и мысленно вернулся в родительский дом. Может быть, это сам Эрленд пел вместе с мальчиком Гудлаугом.

15

Вернувшись к вечеру из Портового Фьорда, Элинборг отправилась прямиком в отель, чтобы встретиться с Эрлендом. Она поднялась на этаж, где находился его номер, и постучала в дверь. Никакого ответа. После того как она постучала в третий раз и собралась уже уходить, дверь наконец открылась, и Эрленд впустил ее в комнату. Он только что очнулся от своих размышлений и витал в облаках. Элинборг начала рассказывать о том, что она раскопала в Портовом Фьорде. Ей удалось поговорить с бывшим директором начальной школы, человеком весьма преклонного возраста, который хорошо помнил Гудлауга. Кроме того, его жена, почившая больше десяти лет назад, была лучшей подругой матери мальчика. С его помощью инспектор отыскала троих одноклассников Гудлауга, все еще живущих в городке. Один из них присутствовал на концерте в Городском кинотеатре. Элинборг опросила старых соседей семейства Гудлауга по Портовому Фьорду, а также людей, с которыми они общались в то время.

— В нашем карликовом государстве никто не должен выделяться из общей массы! — воскликнула Элинборг, опускаясь на кровать. — Никто не имеет права быть другим.

Все знали, что Гудлаугу предначертано нечто особое в жизни. Он о себе мало что рассказывал, не распространялся о своей жизни, но шила в мешке не утаишь. Мальчик занимался фортепиано и пением, сначала с отцом, потом с руководителем детского хора и, наконец, с известным певцом, который долго работал в Германии, а потом вернулся на родину. Народ расхваливал Гудлауга, ему аплодировали, и он благовоспитанно и чинно кланялся, облаченный в белую рубашечку и черные брючки. «Гудлауг — такой замечательный ребенок», — говорили люди. Его пение записали на грампластинки. Вскоре он должен был прославиться и за границей.

В Портовом Фьорде они были чужаками. Семья приехала с севера и некоторое время обитала в Рейкьявике. Говорят, что отец Гудлауга был сыном органиста и сам в молодости обучался пению за границей. Ходили сплетни, что он купил дом на деньги, унаследованные от отца, который разбогател после войны благодаря американским войскам. Поговаривали, мол, наследство так велико, что обеспечило его до конца дней, хотя своим богатством он не кичился. Отец семейства мало участвовал в общественной жизни города, но, когда прогуливался с супругой, снимал шляпу и вежливо здоровался. По слухам, его жена была дочерью судовладельца, но никто не знал какого. В городе у них было мало друзей. Приятели, если таковые имелись, остались скорее в Рейкьявике. Кажется, гостей в их доме не особенно любили.

Когда окрестные мальчишки и одноклассники Гудлауга звали его гулять, им обычно отвечали, что тому нужно остаться дома, чтобы сделать уроки либо позаниматься пением и музыкой. Иногда Гудлауга все-таки выпускали на улицу, и дети удивлялись тому, что он, в отличие от них, никогда не грубил и был до странности аккуратным. Его ботинки всегда оставались чистыми, он никогда не шлепал по лужам, в футбол играл как девчонка, изъяснялся сложными фразами. Иногда упоминал о людях с иностранными именами, о каком-то Шуберте. А когда мальчишки рассказывали ему о новых приключенческих историях, которые они читали или смотрели в кино, он им отвечал, что читает стихи. Возможно, делал он это не потому, что сам того хотел, просто его отец считал, что поэзия полезна. Дети подозревали, что отец Гудлауга установил строгое правило — одно стихотворение каждый вечер.

Сестра мало походила на него. Она была более жесткая, вся в отца. Но видимо, родитель не требовал от нее столько, сколько требовал от сына. Она тоже занималась фортепиано и, так же как и брат, начинала петь в детском хоре, когда тот был создан. Подруги говорили, что иногда она завидовала брату, потому что отец с ним нянчился; кроме того, их мать, по-видимому, тоже больше выделяла сына, чем дочь. Людям казалось, что Гудлауг и его мама были очень близки. Она оберегала его, как ангел-хранитель.

Как-то раз его одноклассник, стоя в прихожей, услышал спор по поводу того, можно ли разрешить Гудлаугу пойти поиграть на улицу. Отец в толстых очках стоял на лестнице, Гудлауг внизу, а мать в проеме двери, выходящей в прихожую. Она говорила, что ничего страшного не произойдет, если мальчик погуляет. У него не так много друзей, и не так уж часто они зовут его. Он может продолжить занятия позже.

— Продолжить занятия! — передразнил отец. — Ты думаешь, это что-то такое, что можно делать, когда вздумается? Разве ты не понимаешь, к чему это приведет? Ты никогда этого не поймешь!

— Он ведь еще ребенок, — возразила мать, — и ему недостает общения. Ты не можешь запирать его на весь день, не имеешь права лишать его детства.

— Ничего страшного, — вмешался Гудлауг и подошел к своему гостю. — Я, может быть, выйду попозже. Ты иди, а я потом приду.

Мальчик шагнул за порог, но прежде чем дверь захлопнулась, он услышал, как отец Гудлауга крикнул вниз с лестницы:

— И не смей спорить со мной при посторонних!

Со временем Гудлауг сделался изгоем в школе, и мальчишки из старших классов стали его дразнить. Поначалу шутки носили безобидный характер. Дети часто подтрунивают над другими. Как водится, на школьном дворе завязывались драки. Но через два года, когда Гудлаугу исполнилось одиннадцать, он уже служил главным объектом шуточек и насмешек. По сегодняшним меркам школа была небольшая, и все знали, что Гудлауг «не такой». Он занимался музыкой и пением, выступал с детским хором и никогда не выходил играть на улицу. Он рос взаперти, вечно болезненный на вид, бледный. Соседские мальчишки и одноклассники перестали заходить за ним, но как только он появлялся в школе, над ним смеялись. Его портфель исчезал или оказывался пустым, когда Гудлауг находил его. На улице его обзывали, портили ему одежду, задевали и колотили. Его никогда не приглашали на дни рождения.

Гудлауг не умел защищаться. Не понимал, что ему делать. Отец пожаловался директору школы, который пообещал прекратить безобразие, но это было не в его силах, и Гудлауг снова возвращался после уроков в ссадинах и с пустым портфелем. Отец подумывал забрать его из школы, даже уехать из города, но он был упрям и не хотел уступать. Ведь он принимал участие в создании детского хора и, кроме всего прочего, был очень доволен молодым человеком, руководителем коллектива. Отец Гудлауга знал, что хор — подходящее место для его сына, что благодаря хору мальчик сможет развиваться и со временем вызовет к себе интерес. Что же касается «издевательств» — такого слова, заметила Элинборг, в исландском языке в ту эпоху даже не было, — то Гудлауга со временем оставят в покое.

И мальчик совсем перестал сопротивляться, замкнулся и ушел в себя. Целиком сосредоточился на пении и музыкальных упражнениях и, казалось, частично обрел таким образом душевный покой. Он делал успехи. Он осознал свой талант. Но большую часть времени ему было плохо. После смерти матери мальчик словно угас.

Когда его видели на улице, то он шел всегда один и натянуто улыбался, встречая ребят из школы. Его пение записали на грампластинку. Даже в газетах напечатали об этом. Выходило, что отец и в самом деле прав — Гудлауга ждет незаурядная судьба.

Одна из его одноклассниц, пришедшая в Городской кинотеатр с родителями, плакала — в то время как большинство зрителей смеялись, — когда сестра Гудлауга и дирижер пытались увести неудачника со сцены.

И вскоре по неизвестным причинам Гудлаугу дали новое прозвище.

— Какое же? — спросил Эрленд.

— Директору школы оно было неизвестно, — ответила Элинборг, — а одноклассники говорят, что забыли, или же не хотят признаваться. Но все сходятся во мнении, что оно оказало глубокое влияние на мальчика.

— А который час, кстати? — вдруг всполошился Эрленд.

— Семь с чем-то, кажется, — сказала Элинборг. — Что-то не так?

— Черт подери! Я проспал целый день! — Эрленд вскочил на ноги. — Мне нужно найти Генри Уопшота. У него должны были взять образец слюны около полудня, а его не оказалось на месте.

Элинборг бросила взгляд на проигрыватель, динамики и пластинки.

— В этом что-то есть? — спросила она.

— Он великолепен, — ответил Эрленд. — Ты должна послушать его.

— Я бы хотела пойти домой, — сказала Элинборг и тоже встала. — Ты собираешься все праздники провести в этом отеле? Тебе-то домой не хочется?

— Не знаю, — отмахнулся Эрленд. — Посмотрим.

— Мы будем рады, если ты придешь к нам. Сам знаешь. Я приготовила буженину и говяжьи языки.

— Не бери в голову. — Эрленд открыл ей дверь. — Иди домой. Я займусь Генри.

— А где это Сигурд Оли болтался весь день? — поинтересовалась Элинборг.

— Собирался узнать, нет ли чего на Генри у британской полиции. Он, наверное, уже дома.

— Почему у тебя в номере так холодно?

— Отопление не работает, — сказал Эрленд и закрыл за собой дверь.

Спустившись в вестибюль, Эрленд попрощался с Элинборг и отыскал старшего администратора в его кабинете. Выяснилось, что Генри отсутствовал целый день. Ключа от его номера не было на месте. Из отеля англичанин еще не выписался. Он должен был оплатить счет. Эрленд знал, что Уопшот собирался лететь в Лондон вечерним рейсом, но у него не было никаких причин задерживать британца в Исландии. Сигурд Оли тоже не звонил. Эрленд топтался в вестибюле.

— Вы не можете пустить меня к нему в номер? — спросил он старшего администратора.

Тот покачал головой.

— Он мог сбежать, — сказал Эрленд. — Вы знаете, когда улетает последний самолет в Лондон? В котором часу?

— Вечерний рейс сильно задерживают, — ответил администратор. В его обязанности входило следить за расписанием самолетов. — Диспетчеры полагают, что он вылетит часов в девять.

Эрленд сделал несколько телефонных звонков. Он узнал, что Генри Уопшот забронировал билет в Лондон, но еще не прошел регистрацию. Эрленд распорядился, чтобы Уопшота задержали на паспортном контроле в аэропорту и доставили в Рейкьявик. Полиции Кевлавика требовались основания для ареста. Эрленд поколебался, обдумывая, стоит ли что-нибудь сочинять. Он знал, что, если скажет правду, средства массовой информации растиражируют ее жирным шрифтом, но убедительная ложь в голову не приходила, и в итоге он честно сообщил, что Уопшот подозревается в убийстве.

— Так вы не можете пустить меня к нему в номер? — снова спросил Эрленд у старшего администратора. — Я ничего не трону. Я просто хочу знать, не смылся ли он. У меня уйдет уйма времени на оформление разрешения на обыск. А мне позарез нужно сунуть туда нос.

— Может статься, он еще вернется, чтобы выписаться из отеля, — заупрямился служащий. — Еще целый час до самолета. Достаточно времени, чтобы заскочить в отель, собрать вещи, оплатить счет, сдать номер и доехать до кевлавикского аэропорта. Подождите еще немного.

Эрленд задумался.

— А не могли бы вы послать кого-нибудь убрать в его номере, а я бы прошелся перед открытой дверью? Это трудно сделать?

— Войдите в мое положение, — взмолился администратор. — В первую очередь мы заботимся об интересах наших клиентов. Они имеют право на частную жизнь, как дома. Если я нарушу правило и это выплывет наружу или дело дойдет до суда, наши гости перестанут доверять нам. Проще и быть не может. Поймите меня правильно.

— Мы расследуем убийство, совершенное в отеле, — напомнил Эрленд. — Разве слухи об этом еще не дошли аж до самого дьявола?

— Покажите разрешение на обыск, тогда и никаких проблем не будет.

Эрленд вздохнул и отвернулся. Достал телефон и позвонил Сигурду Оли. Целую вечность никто не отвечал. Наконец Сигурд взял трубку. Эрленд услышал голоса на заднем плане.

— Что там у тебя происходит? — спросил Эрленд.

— Рождественский пирог, — ответил Сигурд Оли.

— Пирог?

— Я разрезаю рождественский пирог. У нас в гостях семья Бергторы, все тем же составом, как и на каждое Рождество. Ты вернулся домой?

— Что там выяснилось у англичан по поводу Генри Уопшота?

— Я еще жду известий. Получу информацию завтра утром. Он в чем-то замешан?

— Я подозреваю, что он пытается избежать анализа слюны, — сообщил Эрленд и увидел, что к нему идет старший администратор с листком в руке. — Сдается мне, что он намерен улизнуть из страны, не попрощавшись с нами. Поговорим завтра утром. Смотри не отрежь себе пальцы.

Эрленд убрал телефон в карман. Администратор подошел к нему.

— Мне пришло в голову проверить кое-что насчет Генри Уопшота, — сказал он, протянув листок Эрленду. — Вдруг вам это как-то поможет. Я не должен бы так поступать, но…

— Что это такое? — спросил Эрленд, взглянув на бумажку. Там было указано имя Генри Уопшота и какие-то даты.

— Он приезжает в наш отель на каждое Рождество в течение последних трех лет, — ответил старший администратор. — Может быть, это говорит вам о чем-нибудь.

Эрленд уставился на даты.

— Уопшот сказал, что никогда раньше не бывал в Исландии.

— Я не в курсе, — отозвался служащий, — но он бывал в этом отеле и раньше.

— Вы не помните его? Если он постоянный клиент…

— Не припомню, чтобы именно я регистрировал его. В отеле более двухсот номеров, и на Рождество всегда столько хлопот. Он запросто мог слиться с толпой, кроме того, он не задерживался надолго. Всего на несколько дней. Я не обратил на него внимания в этот раз, но вспомнил, кто он такой, поглядев на регистрационную запись. В каком-то отношении вы с ним похожи. С некоторыми индивидуальными запросами.

— Что значит — похожи? Какие еще индивидуальные запросы? — Эрленду трудно было представить, что могло бы объединять его с Генри Уопшотом.

— Он, кажется, интересуется музыкой.

— О чем вы говорите?

— Посмотрите сюда, — сказал администратор, указывая на листок. — Мы отмечаем особые пожелания наших гостей. В большинстве случаев.

Эрленд прочитал записи.

— Этот господин попросил проигрыватель к себе в номер. Но не новый плеер для дисков, а старую рухлядь. Как вы.

— Проклятый лгун! — прошипел Эрленд, вытаскивая телефон.

16

Разрешение на арест Генри Уопшота было получено поздно вечером. Его задержали при посадке на рейс в Лондон и отправили в камеру при полицейском участке на Окружной улице. Техники-криминалисты пришли в отель около полуночи. Они тщательнейшим образом обыскали номер на предмет орудия убийства, но овчинка выделки не стоила. Полицейские обнаружили только дорожную сумку, которую Уопшот, очевидно, решил оставить, и бритву в ванной комнате. В номере нашелся старый проигрыватель, похожий на тот, который Эрленд позаимствовал в отеле, телевизор и магнитофон, несколько британских газет и журнал Record Collector.

Специалист по отпечаткам пальцев искал доказательства того, что Гудлауг приходил в номер. Он обследовал края стола и дверной проем. Эрленд стоял в коридоре и наблюдал за работой техников. Ему хотелось курить. Он мечтал о своем кресле и книгах и о бокале ликера «Шартрёз», потому что наступило Рождество. Ему захотелось вернуться домой. Он не понимал, почему поселился в этом безжизненном отеле. Он совсем не знал, что ему с собой делать.

Техники рассыпали по полу белый порошок для снятия отпечатков пальцев.

Эрленд увидел, как директор отеля вперевалку идет по коридору, пыхтя и отдуваясь, сжимая свой носовой платок. Толстяк заглянул в номер, где работали техники, и растянул рот до ушей.

— Я слышал, что вы поймали его, — сказал он и провел платком по шее. — И что это иностранец.

— Откуда вы узнали? — спросил Эрленд.

— Только что передали по радио, — выдохнул директор, не скрывая радости. У него был повод для торжества. Предполагаемый преступник найден, и, как оказалось, он не исландец и не принадлежит к персоналу отеля. — В новостях сообщили, что его задержали в аэропорту Кевлавика, когда он садился на рейс в Лондон. Англичанин?

У Эрленда зазвонил телефон.

— Мы не знаем, тот ли это, кого мы ищем, — проговорил он и ответил на звонок.

— Ты не мог бы потом спуститься вниз? — сказал Сигурд Оли в трубку. — Это не срочно.

— А как же твой рождественский пирог? — спросил Эрленд, отойдя подальше от директора.

— Он пьян, — сообщил Сигурд Оли. — Я имею в виду — Генри Уопшот. Бессмысленно говорить с ним. Не лучше ли дать ему проспаться до утра и допросить его завтра?

— Он поднял шум?

— Нет, вовсе нет. Мне сказали, что он шел за сотрудниками аэропорта спокойно и молча. Они задержали его на паспортном контроле и отвели в комнату для обыска, а когда пришел полицейский, его препроводили прямиком в машину, которая доставила Уопшота в Рейкьявик. Никакого шума. Он был неразговорчив и даже заснул по дороге в город. Спит теперь в своей камере.

— Я узнал, что в новостях прошло сообщение о задержании, — сказал Эрленд, взглянув на директора. — Люди надеются, что мы поймали нужного человека.

— У него с собой был только ручной багаж. Большой портфель для бумаг.

— А что в портфеле?

— Пластинки. Старые, некоторые вообще виниловые, как и те, которые мы нашли в подвальной комнате.

— Ты имеешь в виду пластинки Гудлауга?

— Мне так показалось. Не много. Среди других пластинок. Завтра все сам увидишь.

— Значит, он охотился за пластинками Гудлауга.

— Возможно, он украсил свою коллекцию, — предположил Сигурд Оли. — Увидимся завтра утром в участке?

— Нам надо взять у него анализ слюны, — напомнил Эрленд.

— Я займусь этим, — заверил его Сигурд Оли и попрощался.

Эрленд спрятал телефон в карман.

— Он признался? — спросил директор. — Да?

— Не помните, вы не видели его раньше в отеле? Генри Уопшот. Из Великобритании. Около шестидесяти лет. Мне этот тип сказал, что впервые приехал в Исландию, но, как выяснилось, он и раньше останавливался в этом отеле.

— Не припомню человека с таким именем, — отозвался директор. — У вас есть его фотография?

— Мне бы нужно ее раздобыть. Чтобы выяснить, кто из служащих знал его. Может, кто-нибудь вспомнит этого человека. Хоть какие-то мелочи.

— Будем надеяться, что вы скоро закончите это дело. — Директор тяжело вздохнул. — У нас пошли отказы вследствие убийства. В основном от исландцев. Иностранцы пока не очень в курсе. Но в ресторане стало меньше посетителей, и количество забронированных мест тоже сократилось. Мне не следовало разрешать ему жить здесь. Вот к чему приводит человеческая доброта. Проклятая мягкосердечность.

— Она из вас прямо-таки сочится, — заметил Эрленд.

Директор уставился на него, не зная, как расценивать это высказывание, но полицейский инспектор не обратил на это никакого внимания. Начальник отдела криминалистики вышел в коридор, поприветствовал директора отеля и отвел Эрленда в сторону.

— Здесь все такое же, как в любом другом небольшом двуспальном гостиничном номере в Рейкьявике, — доложил шеф криминалистов. — Ножа на тумбочке не оказалось, если ты на это надеялся, да и окровавленной одежды в сумке нет, никаких признаков того, что он контактировал с убитым в подвале. Тут просто масса отпечатков пальцев. Но очевидно, что гость решил смыться. Он оставил номер в таком состоянии, будто просто спустился в бар. Электробритва воткнута в розетку. Запасные ботинки стоят на полу вместе с тапочками, которые он привез с собой. Пока ясно одно — человек торопился. Он собирался бежать.

Криминалист вернулся в номер, а Эрленд подошел к директору.

— Кто отвечает за уборку коридора? — спросил он. — Кто наводит порядок в комнатах? Этажи делят между уборщицами или уборщиками?

— Я точно не знаю, кто какой коридор убирает, — сказал он. — Но парни такой работой не занимаются. В силу разных причин.

Он произнес последние слова с сарказмом, будто уборка естественным образом является женской работой.

— И кто же эти уборщицы? — добивался Эрленд.

— Вот, к примеру, девушка, с которой вы уже беседовали.

— Девушка, с которой я уже беседовал?

— Которая обнаружила в подвале покойника, — уточнил директор. — Горничная, которая нашла убитого Деда Мороза. Это, кстати, кажется, ее коридор.

Когда Эрленд поднялся к себе в номер двумя этажами выше, в коридоре его ждала Ева Линд. Девушка сидела на полу, опершись о стену, уткнув подбородок в колени. Эрленд подумал, что она спит. Но когда он приблизился, Ева посмотрела вверх и выпрямила ноги.

— Черт меня подери, таскаться в этот отель, — проворчала она. — Ты не собираешься перебраться домой?

— Начинаю думать об этом, — ответил Эрленд. — Мне тоже надоело это заведение.

Он сунул карту в щель на дверной ручке, и дверь открылась. Ева Линд поднялась на ноги и прошла за ним в номер. Эрленд закрыл за ней дверь, и Ева бросилась с ногами на кровать. Эрленд присел к столу.

— Как продвигается кейс? — спросила Ева, лежа на животе с закрытыми глазами, будто собиралась заснуть.

— Еле движется, — ответил Эрленд. — И перестань использовать все эти английские «кейсы». Почему бы просто не сказать: «Как идет расследование?»

— Не парься, чувак, — отозвалась Ева Линд, все еще не открывая глаз. Эрленд усмехнулся. Он смотрел на свою дочь, лежащую на кровати, и размышлял, каким воспитателем он для нее был. Возлагал ли он на нее большие надежды? Записал ли он ее в свое время на занятия балетом? Побуждал ли к игре на пианино? Мечтал ли о том, что она станет маленьким гением? Побил бы он ее за то, что она уронила бутылку с ликером на пол?

— Ты тут? — спросила она.

— Да, здесь, — устало ответил Эрленд.

— Почему молчишь?

— А что тут скажешь? Зачем все время разговаривать?

— Ну, к примеру, чтобы рассказать, что ты делаешь в этом отеле. Серьезно.

— Я не знаю. Мне не захотелось возвращаться к себе в квартиру. Такая вот маленькая перемена.

— Перемена? Какая разница, торчать одному в этом номере или у себя дома?

— Хочешь послушать музыку? — предложил Эрленд, пытаясь замять тему.

Он начал излагать Еве Линд ход расследования шаг за шагом, чтобы самому получить какое-то общее представление. Он рассказал ей о горничной, которая обнаружила Деда Мороза, заколотого ножом, и о том, что в свое время этот человек был необычайно многообещающим хористом, а выпущенные с его пением две пластинки разыскиваются коллекционерами. Исключительный голос.

Он достал пластинку, которую еще не слушал. На ней были записаны два псалма. Пластинка, скорее всего, была выпущена к Рождеству. На конверте был изображен Гудлауг в шапке Деда Мороза. Мальчик улыбался во весь рот. Ирония судьбы, подумал Эрленд. Он включил проигрыватель, и детский голос разлился по комнате, наполняя ее звуком, полным любви и печали. Ева Линд открыла глаза и села на кровати.

— Ты шутишь?

— Ты чувствуешь силу этого голоса?

— Я никогда не слышала, чтобы ребенок так красиво пел, — призналась Ева. — Думаю, я в жизни не слышала, чтобы кто-нибудь так превосходно пел.

Они молча сидели и слушали произведение, пока оно не закончилось. Эрленд дотянулся до проигрывателя и перевернул пластинку, чтобы послушать второй псалом. Когда музыка стихла, Ева Линд попросила отца проиграть пластинку еще раз.

Эрленд рассказал ей о родственниках Гудлауга, о концерте в Городском кинотеатре, о том, что отец и сестра прервали всякие контакты с ним более тридцати лет назад. Сообщил об англичанине-коллекционере, который намеревался сбежать из Исландии, но был одержим юным хористом. Сказал, что пластинки Гудлауга сегодня превратились в антикварную редкость.

— Ты думаешь, его из-за этого прикончили? — спросила Ева Линд. — Из-за пластинок? Из-за того, что в наши дни они дорого стоят?

— Я не знаю.

— Их много сохранилось?

— Не думаю, — ответил Эрленд, — и именно поэтому они так ценны. Элинборг говорит, коллекционеры ищут то, что уникально в мире. Но это еще ничего не доказывает. Кто-то из отеля тоже мог напасть на него. Кто-то, кто ничего не знал о мальчике-певце.

Эрленд решил не рассказывать дочери о том, в каком виде Гудлауг был найден. Он знал, что в периоды, когда она принимала наркотики, Ева занималась проституцией и хорошо представляла себе, как это происходит в Рейкьявике. Но он не хотел обсуждать с ней эту тему. У нее была своя жизнь, и она шла своей дорогой, не нуждаясь в его комментариях по этому поводу. Но Эрленд все-таки упомянул, что Гудлауг, возможно, платил за кое-какие услуги, и спросил, не знает ли она, не крутятся ли вокруг отеля проститутки.

Ева Линд уставилась на своего отца.

— Бедняга, — произнесла она, не ответив на вопрос. Ее мысли занимал юный хорист. — В моей школе училась похожая девочка. В начальной школе. Она тоже записала какие-то диски. Ее зовут Вала Дёгг. Помнишь ее? С ней ужасно поступали. Она пела рождественские куплеты. Белокурая, приятная маленькая девочка.

Эрленд кивнул.

— Она тоже была своего рода чудо-ребенком. Выступала в детских передачах и телевизионных программах и очень хорошо пела, маленькая куколка. Ее отец был какой-то шишкой в эстрадном бизнесе, а мать была просто помешана на том, чтобы сделать из дочки поп-звезду. Так что девочка без конца трудилась. Она действительно была миленькой и лишенной всякого высокомерия и жеманства, но ее вечно дразнили. Даже дьявол вызывает зависть в этой стране! Ее стали травить. Она бросила школу и начала работать. Я часто встречала ее, когда принимала наркотики. Полное убожество. Хуже, чем я. Потухшая и забытая. Сказала мне, что то время было самым страшным для нее.

— Когда она выступала?

— Это уничтожило ее. Она так никогда и не оправилась. Никогда не могла быть просто сама собой. Ее мать оказалась страшно властной. Никогда не спрашивала, чего хочет ее дочь. Девочке казалось забавным петь в свете прожекторов, но она и понятия не имела о том, что при этом происходило. Что ее считали всего-навсего маленькой куколкой из детской передачи. Она имела право только на один образ — «милашка» Вала Дёгг. И из-за этого над ней подтрунивали, но почему, она поняла, только когда стала старше и осознала, что навсегда останется маленьким обаятельным поющим пупсом в детском платьице. Однако при этом ей не удастся стать всемирно известной эстрадной певицей, о чем всегда трезвонила ее мамаша.

Ева Линд замолчала и посмотрела на отца.

— В общем, совершенно опустилась. Все время повторяла, что самое худшее — это травля. Она выматывает человека. Естественно, начинаешь смотреть на самого себя в том же свете, что и те, кто тебя преследует.

— Гудлауг испытал нечто похожее, — заметил Эрленд. — В молодости он сбежал из дома. Для ребенка, должно быть, невыносимо оказаться в подобной ситуации.

Эрленд помолчал.

— Естественно, в этом отеле есть шлюхи, — вдруг заявила Ева Линд, снова падая на кровать. — Ты же не вчера родился!

— Что тебе об этом известно? Ты можешь мне чем-то помочь?

— Шлюхи есть везде. Достаточно позвонить по телефону, и они будут ждать тебя в отеле. Проститутки с шиком. Они себя не называют шлюхами, а именуют «службой сопровождения».

— Ты знакома с кем-нибудь из тех, кто связан с этим отелем? Девицы или женщины, занимающиеся подобным «бизнесом»?

— Не все они исландки. Бывают и иностранки. Приезжают на несколько недель — как бы в «командировку», тогда не нужно разрешение на проживание в стране, — возвращаются через полгода.

Ева Линд взглянула на отца:

— Поговори со Стиной. Она моя подруга, и ей знаком этот круг. Думаешь, его убила проститутка?

— Не знаю.

Они замолчали. За окном в темноте искрились снежинки, падающие на землю. Эрленд вспомнил, что где-то в Библии говорилось о снеге. О грехах и о снеге. Он попытался припомнить: «…если будут грехи ваши, как багряное, — как снег убелю».[16]

— Я взорвусь, — произнесла Ева Линд спокойно, без малейшего напряжения в голосе.

— Ты в одиночку не решишься на лечение, — сказал Эрленд, который подталкивал дочь к тому, чтобы она обратилась за помощью. — Может быть, нужен кто-то другой, а не я, чтобы помочь тебе.

— Не начинай со своей психологической чушью, — огрызнулась Ева.

— Ты не поправилась, я же вижу, тебе плохо. Скоро ты примешься заглушать терзания старым способом и вернешься, естественно, к тому же самому душевному расстройству, что и прежде.

Эрленд был почти готов произнести то, что еще ни разу не осмелился высказать дочери вслух.

— Опять твои проповеди! — бросила Ева Линд, вдруг разозлившись и вскочив на ноги.

И тут он выпалил, не раздумывая:

— Ты предашь умершего ребенка.

Ева Линд впилась в отца черными от гнева глазами.

— Ты могла бы примириться с этой, как ты ее называешь, «треклятой жизнью». Но тогда нужно терпеть все вытекающие отсюда страдания, постоянно испытывать свойственные нам всем мучения для того, чтобы их преодолевать, чтобы почувствовать, несмотря ни на что, даруемые нам жизнью радость и счастье и суметь ими воспользоваться.

— Болтай, сколько хочешь! Сам-то ты даже не смог пойти домой на Рождество, потому что там пусто! Ничего нет. Тебе не хочется туда идти, потому что ты знаешь — это просто пустая нора. Там никого нет! И ты больше не хочешь заползать туда.

— Я всегда проводил Рождество дома, — сказал Эрленд.

Ева Линд растерялась. Она не понимала, куда он клонит.

— О чем ты?

— Самое неприятное в Рождестве как раз то, что я всегда отмечаю его дома, — объяснил Эрленд.

— Я не понимаю тебя, — сказала Ева Линд и открыла дверь. — Наверное, так никогда и не пойму.

Она вышла, хлопнув дверью. Эрленд поднялся и хотел было догнать ее, но передумал. Знал, что она все равно потом придет. Вместо этого он подошел к окну и стал смотреть на свое отражение в стекле, пока глаза не привыкли к темноте и не увидели снежинки, искрящиеся за окном.

Он уже забыл, что собирался вернуться домой, в свою, по словам Евы Линд, одинокую, пустую нору. Эрленд отошел от окна, поставил иголку на пластинку с псалмами в исполнении Гудлауга, улегся на кровать и стал слушать голос мальчика, которого много лет спустя, всеми забытого, найдут мертвым в помещении отеля. Эрленд пытался представить себе грехи — белые, как первый снег.

День четвертый

17

Эрленд проснулся рано; он, как был в одежде, так и спал поверх одеяла и долго не мог освободиться от ночных видений. Сон об отце смешался с утренней темнотой, и Эрленд силился вспомнить, что ему снилось, но уловил только обрывки: отец, почему-то совсем молодой и крепкий, улыбался ему в диком лесу.

В гостиничном номере было темно и холодно. До восхода солнца оставалось еще несколько часов. Эрленд лежа размышлял о приснившейся сцене, о своем отце и о потере брата. О том, что в его душе образовалась пустота от этой невыносимой утраты, и о том, что пустота непрерывно увеличивалась, а он избегал приближаться к ее краю, чтобы не смотреть вниз, в пропасть, которая могла поглотить его, если бы он в конце концов туда угодил.

Он стряхнул с себя утренние терзания и подумал о предстоящих днем делах. Что скрывает Генри Уопшот? Почему он солгал и предпринял тщетную попытку к бегству, напившись и бросив багаж? Поведение англичанина оставалось загадкой для Эрленда. Потом его мысли перенеслись к мальчику на больничной койке и к его отцу; к делу, которое Элинборг описала ему в мельчайших подробностях.

Элинборг заподозрила, что мальчик и раньше подвергался жестокому обращению. Явные признаки указывали на то, что это происходило с ним дома. Под подозрение попал отец. Элинборг требовала взять его под арест на время проведения расследования. Было решено поместить отца в изолятор на неделю, несмотря на горячие протесты со стороны обвиняемого и его адвоката. Как только вышло постановление, Элинборг отправилась за ним в сопровождении четырех полицейских в униформе и доставила его в участок на Окружной улице. Она провела его по тюремному коридору и сама закрыла за ним дверь на ключ. Потом заглянула в окошко на двери и увидела, что мужчина остался стоять на том же месте, спиной ко входу, потерянный и в каком-то смысле обезоруженный, как и все люди, вырванные из общества и запертые подобно зверю в клетке.

Он спокойно повернулся, посмотрел Элинборг прямо в глаза через стальную дверь, и она захлопнула окошко.

На следующее утро Элинборг вызвала его на допрос. Эрленд участвовал в процедуре, но коллега сама вела беседу. Оба следователя сидели напротив арестованного в служебном кабинете. На разделявшем их столе стояла пепельница, крепко ввинченная в столешницу. Папаша был небрит, его костюм помялся. Белая измятая рубашка была застегнута на все пуговицы до самого горла. Казалось, единственное, что осталось у него от собственного достоинства, — это безупречно завязанный галстук.

Элинборг включила магнитофон и проговорила сначала имена присутствующих и номер дела, потом началась запись допроса. Она хорошо подготовилась. Поговорила с классным руководителем мальчика, который сказал, что у ребенка дислексия, нарушение внимания и плохая успеваемость. Посоветовалась со своей подругой, психологом, которая объяснила ей, что это может быть вызвано огорчениями, давлением со стороны взрослых и чувством одиночества. Расспросила друзей мальчика, соседей, родственников, всех, кто, по ее мнению, мог что-либо рассказать о ребенке и его отце.

Мужчина не реагировал. Он заявил, что подвергается преследованию со стороны полиции, что собирается выдвинуть против них иск, и отказался отвечать на вопросы. Элинборг переглянулась с Эрлендом. Появился конвоир и увел арестованного обратно в камеру.

Через два дня его снова привели на допрос. Адвокат принес ему из дома более удобную одежду, и он переоделся в джинсы и футболку с фирменным логотипом на груди — ни дать ни взять медаль за необычайно дорогую покупку. Теперь этот человек выглядел совсем по-другому. Три дня в кутузке — словно это специально для того и было сделано — сбили с него спесь, и он понял, что вопрос о его дальнейшем пребывании в камере зависит от него самого.

Элинборг позаботилась о том, чтобы он пришел на допрос босым. У него забрали ботинки и носки без всяких объяснений. И теперь, сидя перед полицейскими, он старался убрать ноги под стул.

Эрленд и Элинборг невозмутимо сидели, как и прежде, напротив него. Слегка потрескивал магнитофон.

— Я разговаривала с учительницей вашего сына, — сказала Элинборг. — Несмотря на то что содержание ваших с ней бесед и личное дело ребенка не разрешается предавать огласке, педагог все же выразила желание помочь мальчику и следствию. Она рассказала, что однажды вы избили ребенка прямо в ее присутствии.

— Избил! Да я слегка шлепнул его. Какое там избиение! Он просто не слушался, постоянно крутился. Трудный ребенок. Вам этого не понять. Такой стресс.

— Разве это дает вам право наказывать его?

— Мы с сыном добрые друзья, — сказал отец. — Я люблю его. Один целиком и полностью забочусь о нем. Его мать…

— Мне известна история его матери, — оборвала Элинборг. — Воспитание ребенка в одиночку, естественно, может вызывать трудности. Но то, как вы с ним обращаетесь, это… не поддается описанию.

Мужчина молчал.

— Я ничего ему не делал, — в конце концов произнес он.

У Элинборг на ногах были сапоги на платформе с острыми каблуками, и, переставляя ноги под столом, она как бы нечаянно наступила на голую ступню допрашиваемого. Тот вскрикнул от боли.

— Прошу прощения, — извинилась Элинборг.

Он посмотрел на нее с перекошенным от боли лицом, не в силах определить, сделала она это преднамеренно или случайно.

— Учительница сказала, что у вас были завышенные требования к ребенку, — как ни в чем не бывало продолжала Элинборг. — Это правда?

— Что значит завышенные? Я хочу, чтобы он получил образование, стал человеком.

— Это понятно, — кивнула Элинборг. — Но ему только восемь лет, у него речевые нарушения, и он близок к показателям умственно отсталого. А вы сами даже гимназии не закончили.

— Я являюсь владельцем и руководителем фирмы.

— Которая прогорела. Вы вот-вот потеряете свой дом, джип и прочее имущество, которое обеспечивает вам известное положение в обществе. Вы привыкли к тому, что на вас смотрят снизу вверх. Когда старый школьный приятель увидел вас на поле для гольфа, где вы были с друзьями, вы выглядели преуспевающим бизнесменом. Но все это от вас уходит, и становится невыносимо, особенно когда вспоминаешь о том, что жена в психиатрической лечебнице, а сын отстает в учебе. Стресс накапливался, и наконец вы взорвались, когда мальчик, который наверняка всю свою жизнь проливает молоко и роняет на пол тарелки, разбил бутылку «Драмбуи» о мраморный пол гостиной.

Мужчина смотрел на Элинборг. На лице его не дрогнул ни единый мускул.

— Моя жена тут ни при чем, — отрезал он.

Элинборг навестила ее в психиатрической больнице «Клепп» в пригороде Рейкьявика. Она страдала шизофренией, и время от времени, когда появлялись галлюцинации и слышались голоса, ей требовалось проходить лечение в стационаре. Когда Элинборг увидела ее, женщина находилась под действием таких сильных препаратов, что практически не могла говорить. Она сидела и раскачиваясь взад и вперед. Только спросила, нет ли у Элинборг сигареты, так и не поняв, зачем та пришла к ней.

— Я пытаюсь растить его, как могу, — сказал отец ребенка.

— Втыкая иголки ему в руки?!

— Прекратите!

Элинборг поговорила с сестрой папаши, и та сказала, что мальчика, как иногда ей кажется, воспитывают слишком жестко. Она привела один пример, когда однажды зашла к ним в гости. Малышу тогда было четыре года, и он жаловался на боль. Ребенок так громко плакал, что она подумала, уж не грипп ли у него. Карапуз продолжал капризничать, и ее брат потерял терпение. Он поднял его и сильно сжал.

— В чем дело? — резко спросил он мальчика.

— Ни в чем, — ответил ребенок еле слышно и неуверенно, будто сейчас лишится чувств.

— Тогда тебе незачем плакать.

— Да, — сказал мальчик.

— Если незачем плакать, тогда прекрати капризничать.

— Да.

— Что-то еще?

— Нет.

— Все в порядке?

— Да.

— Хорошо. Не реви без причины.

Элинборг пересказала эту историю, но папаша и бровью не повел.

— У нас с сестрой не очень хорошие отношения, — возразил он. — Я не помню такого случая.

— Это вы избили сына до такой степени, что его пришлось отправить в больницу? — спросила Элинборг напрямик.

Мужчина поднял на нее глаза. Элинборг повторила свой вопрос.

— Нет, — ответил он. — Это сделал не я. Вы полагаете, что родитель способен на такое? Его избили в школе.

К этому времени мальчика выписали из больницы. Служба защиты детей нашла ему приемную семью, и Элинборг поехала туда после допроса. Она села рядом с ребенком и поинтересовалась его самочувствием. Он не проронил ни слова с того момента, как она впервые увидела его, но теперь паренек смотрел на нее так, будто собирался что-то сказать. Он неуверенно кашлянул.

— Я скучаю по папе, — прошептал он со слезами в голосе.

Эрленд завтракал, когда увидел приближающегося Сигурда Оли и следующего за ним Генри Уопшота. Их сопровождали двое полицейских — они присели за соседний столик. Британский коллекционер выглядел еще более помятым, чем прежде. Волосы всклочены и торчат во все стороны. На лице — выражение муки, свидетельствующее о полном уничижении и проигранной борьбе с похмельем за тюремной решеткой.

— Что происходит? — спросил Эрленд, вставая. — Зачем ты привел его сюда? И почему он не в наручниках?

— В наручниках?

— Да, в наручниках.

— По-твоему, это необходимо?

Эрленд оглядел Уопшота.

— Мне надоело ждать тебя, — сказал Сигурд Оли. — Мы можем держать его только до вечера, так что тебе придется принять решение об обвинении как можно быстрее. И он хотел встретиться с тобой. Отказывается со мной разговаривать. Только с тобой желает общаться. Будто вы друзья с детства. Он не требует освободить его из-под стражи, не просит адвоката или ходатайства из посольства. Мы объяснили ему, что он может связаться со своим посольством, но он только покачал головой.

— Ты раскопал что-нибудь на него у британцев? — спросил Эрленд, покосившись на Уопшота. Тот стоял позади Сигурда Оли с опущенной головой.

— Займусь этим, как только ты освободишь меня от него, — ответил Сигурд Оли, который еще и не приступал к работе. — Дам тебе знать, если что-то есть.

Сигурд Оли распрощался с Уопшотом, на секунду задержался около двух полицейских и исчез. Эрленд предложил англичанину присесть. Уопшот опустился на стул.

— Я не убивал его, — тихо сказал англичанин. — Я бы никогда не смог убить его. Я никого не могу убить, даже муху, не говоря уже об этом восхитительном юном хористе.

Эрленд взглянул на Уопшота:

— Вы говорите о Гудлауге?

— Ну да, естественно.

— Он больше не был похож на того мальчика-певца, — заметил Эрленд. — Гудлаугу было почти пятьдесят, и он изображал Деда Мороза на детских праздниках.

— Вы не понимаете! — воскликнул Уопшот.

— Не понимаю, — согласился Эрленд. — Но может быть, вы мне объясните?

— Меня не было в отеле, когда его убили, — сказал Уопшот.

— Где же вы были?

— Искал пластинки. — Уопшот поднял глаза, и на его лице появилось подобие улыбки. — На блошином рынке. Вынюхивал то, что вы привыкли выкидывать. Исследовал содержимое центральной помойки — вашей перерабатывающей станции. Там мне сказали, что им отдали «наследство» — среди прочего и пластинки, предназначенные для уничтожения.

— Кто?

— Что «кто»?

— Кто вам сказал про «наследство»?

— Рабочие. Я им дал кое-какую мелочь за информацию. У них есть моя визитка. Я вам уже говорил об этом. Мы обследуем антикварные лавки, встречаемся с другими коллекционерами и ходим по рынкам. «Угольный двор» — так, кажется, у вас называется блошиный рынок. Я поступаю так же, как другие коллекционеры, — пытаюсь найти что-то такое, что стоило бы приобрести.

— С кем вы были в тот момент, когда на Гудлауга было совершено нападение? Кто-то может подтвердить ваши слова?

— К сожалению, нет, — ответил Уопшот.

— Но кто-то, по крайней мере, должен вспомнить вас, если вы действительно там находились.

— Само собой разумеется.

— И вы нашли что-нибудь интересное для вас? Юных хористов?

— Ничего. В эту поездку я не нашел ничего.

— Почему вы пытались от нас сбежать?

— Захотелось домой.

— И оставили все свое барахло в отеле?

— Ну да.

— Кроме пластинок Гудлауга.

— Именно.

— Почему вы мне сказали, что никогда раньше не бывали в Исландии?

— Не знаю. Я не хотел возбуждать лишних подозрений. Я не имею отношения к убийству.

— Очень легко доказать обратное. Вы, когда солгали, должны были отдавать себе отчет в том, что я доберусь до правды и выясню, что вы уже останавливались в этом отеле.

— Я не причастен к убийству.

— Но вот теперь я почти уверен, что вы как-то замешаны в том, что произошло.

— Я не убивал его.

— Что за отношения у вас были с Гудлаугом?

— Я вам уже рассказывал эту историю, без всяких выдумок. Его голос пробудил во мне интерес и любовь к старым записям детского хорового пения, и, узнав, что он еще жив, я связался с ним.

— Почему вы солгали? Вы приезжали в эту страну и раньше, останавливались в этом отеле и наверняка встречались с Гудлаугом.

Уопшот задумался.

— Я не имею отношения к убийству. Услышав об этом, я испугался, что полиция пронюхает о нашем с ним знакомстве. Страх возрастал с каждой минутой, и мне приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы не сбежать сразу и не навлечь на себя подозрений. Надо было подождать еще несколько дней, но я не выдержал и бросился наутек. Нервы сдали. Но я его не убивал.

— Насколько хорошо вам были известны обстоятельства жизни Гудлауга? — спросил Эрленд.

— Так себе.

— Разве задача коллекционера не в том, чтобы найти информацию о потенциальной добыче? Разве вы не так поступали?

— Я знаю не так уж много, — сказал Уопшот. — Мне известно, что Гудлауг потерял голос на концерте и что он записал только две пластинки. И что он поссорился с отцом…

— Постойте-ка, откуда вы узнали, каким образом он умер?

— Что вы имеете в виду?

— Постояльцам отеля не говорили об убийстве, дело представили как несчастный случай, инфаркт. Как вы узнали, что он убит?

— Как я узнал? Вы мне сказали.

— Да, я сообщил вам об этом, и вы были в высшей степени удивлены, так мне помнится. Но теперь вы утверждаете, что, как только вам стало известно об убийстве, вас охватил страх, что мы найдем связь между вами. Это произошло до нашей встречи, до того, как мы установили факт вашего с Гудлаугом знакомства.

Уопшот уставился на полицейского инспектора. Эрленду была знакома ситуация, когда люди пытаются выиграть время, и он предоставил Уопшоту столько времени, сколько тому требовалось. Два полицейских спокойно сидели на некотором расстоянии от них. Эрленд припозднился на завтрак, и в ресторане почти никого не было. Перед ним промелькнул колпак шеф-повара, негодовавшего, когда у него хотели взять анализ слюны. Эрленд вспомнил Вальгерд с ее ватными палочками. Что-то она сейчас делает? Уколы детям, которые сдерживают слезы или пытаются пинать ее ногами?

— Может быть, вас связывает что-то еще, помимо увлечения пластинками? — спросил Эрленд.

— Я не хочу быть втянутым в это историю, — ответил Уопшот.

— Что вы скрываете? Почему вы не захотели обратиться в британское посольство? По каким причинам вы отказываетесь от адвоката?

— Я услышал разговор между гостями здесь, внизу, в холле. Они обсуждали убийство. Какие-то американцы. Таким образом я и узнал. И забеспокоился, как бы полиция не вышла на меня и как бы мне не попасть в то самое положение, в котором я сейчас нахожусь. Поэтому я попробовал уехать. Все проще простого.

Эрленд вспомнил пару из Штатов, Генри Бартлета и его супругу. Синди, с улыбкой представилась она Сигурду Оли.

— Сколько стоят пластинки Гудлауга?

— В каком смысле?

— Они должны дорого стоить, раз вы забрались сюда на север в зимний холод для того, чтобы их заполучить. Сколько они стоят? Одна пластинка? Какова ее цена?

— Если вы хотите продать пластинку, ее надо сначала выставить на аукцион, хотя бы в Сети, поэтому невозможно сказать, сколько за нее дадут в конечном счете.

— Ну, примерно. По вашим предположениям, за сколько она могла бы уйти?

Уопшот задумался:

— Не могу сказать.

— Вы встречались с Гудлаугом до его смерти?

Уопшот замялся.

— Да, — сказал он наконец.

— В записке, которую мы нашли, было указано: восемнадцать часов тридцать минут. Ваша встреча была назначена на это время?

— Да, за день до его смерти. Мы сидели у него в комнате. Разговор был короткий.

— О чем вы говорили?

— О его пластинках.

— И что именно вы обсуждали?

— Я хотел прояснить давно интересовавший меня вопрос: сохранил ли он другие пластинки, или те редкие экземпляры, которыми обладаю я и некоторые другие коллекционеры, единственные в мире. Но он почему-то не хотел отвечать. Впервые я осведомился об этом в письме несколькими годами ранее, и когда встретился с ним три года назад, в первую очередь спросил о том же.

— И что, у него были пластинки для вас?

— Он не хотел говорить на эту тему.

— Гудлауг знал, сколько стоят его пластинки?

— Я достаточно ясно дал ему это понять.

— И сколько же они стоят на самом деле?

Генри ответил не сразу.

— Когда я встретил его в этот раз, ну, два или три дня назад, он наконец согласился поговорить, рассказать о своих пластинках. Я…

Генри помешкал, оглянувшись на двух своих конвоиров.

— Я передал ему полмиллиона.

— Полмиллиона?

— Крон. Как аванс или…

— Вы же сказали, что речь не идет о колоссальных суммах.

Уопшот пожал плечами, и Эрленду показалось, что он усмехнулся.

— Вы лгали, — констатировал Эрленд.

— Да.

— Аванс в счет чего?

— За его экземпляры пластинок, если у него хоть что-то сохранилось.

— И вы передали ему эту сумму во время вашей встречи, даже не будучи уверенным, есть ли у него пластинки?

— Именно так.

— И что потом?

— А потом его убили.

— Никаких денег при нем не было, когда мы нашли его.

— Об этом мне ничего не известно. Я отдал ему полмиллиона крон в его комнате за день до убийства.

Эрленд вспомнил, что просил Сигурда Оли навести справки о состоянии банковского счета Гудлауга. Не забыть бы поинтересоваться, что там выяснилось.

— Вы видели пластинки у него в комнате?

— Нет.

— Почему я должен вам верить? Вы все время врете. С какой стати мне верить хоть одному вашему слову?

Уопшот пожал плечами.

— Значит, у него было полмиллиона крон в тот момент, когда на него напали?

— Этого я не знаю. Знаю только, что передал ему пятьсот тысяч, а потом его убили.

— Почему вы сразу не рассказали мне об этих деньгах?

— Я хотел, чтобы меня оставили в покое, — ответил Уопшот. — Зачем мне было наводить вас на мысль, будто я убил его из-за денег?

— Это правда? Вы убили его?

— Нет.

Они помолчали.

— Вы собираетесь обвинить меня? — спросил Уопшот.

— По-моему, вы еще что-то скрываете, — ответил Эрленд. — Я продержу вас до вечера. А там посмотрим.

— Я бы никогда не смог убить маленького хориста. Я восхищался им и до сих пор восхищаюсь. Никогда ни у какого другого мальчика я не слышал столь чудного голоса.

Эрленд посмотрел на Уопшота.

— Странно, что вы так в этом одиноки, — неожиданно вырвалось у него.

— Это вы о чем?

— Вы одиноки в этом мире.

— Я его не убивал, — повторил Уопшот, — не убивал.

18

Полицейские увезли Уопшота из отеля. Тем временем Эрленд узнал, что горничная Осп, которая обнаружила труп, работает на четвертом этаже. Он поднялся на лифте и, выходя на площадку, увидел, как она выносит из одного номера тюк с грязным бельем. Осп была погружена в работу и не замечала присутствия Эрленда, пока тот не подошел и не поздоровался. Девушка взглянула на него и тут же узнала.

— А, это вы, — произнесла она без всякого выражения.

Девушка казалась еще более уставшей и подавленной, чем в тот раз, когда он разговаривал с ней в кафетерии для персонала. Эрленд подумал, что Рождество для нее, как и для него, не самое счастливое время в жизни, и у него сорвалось с языка:

— Рождественские праздники утомляют вас?

Не ответив, она толкнула тюк к следующей двери, постучалась, подождала немного, прежде чем открыть своим ключом. Войдя в номер, Осп еще раз спросила, есть ли кто в помещении, на случай, если постоялец не услышал стука. Потом она приступила к уборке: застелила кровать, поменяла полотенца в ванной, побрызгала спреем зеркало. Эрленд блуждал по номеру, наблюдая, как она работает, и только через некоторое время Осп заметила, что он все еще тут.

— Вы не должны заходить в номер, — сказала она, — это частная территория.

— Ведь это вы убираете этажом ниже, в триста двенадцатом? — спросил Эрленд. — Там жил чудаковатый англичанин. Генри Уопшот. Вы не заметили в его номере чего-нибудь необычного?

Она взглянула на него, точно не понимая, о чем он говорит.

— К примеру, окровавленного ножа? — продолжил Эрленд, изобразив подобие улыбки.

— Нет, — ответила Осп, — ничего такого.

Потом, немного подумав, добавила:

— Какой еще нож? Это он убил Деда Мороза?

— Я не помню, какие именно слова вы употребили, когда мы с вами разговаривали в прошлый раз, но вы высказались в том духе, что некоторые постояльцы «лапают» вас. Мне кажется, вы имели в виду сексуальные домогательства. Он был тоже из таких?

— Нет, я видела его только один раз.

— И ничего…

— Он разозлился, когда я вошла в номер, — сказала Осп.

— Разозлился?

— Я побеспокоила его, и он выставил меня вон. Я поинтересовалась у администрации, что происходит, и выяснила, что он специально просил не убирать его номер. Но мне никто ничего не передал. Эти чертовы придурки никогда нас не предупреждают! Поэтому я и вошла в номер, а он, как увидел меня, вышел из себя. Набросился на меня, старый козел! Как будто это я устанавливаю правила в отеле. Пусть бы высказывал свои претензии директору.

— Он немного скрытный.

— Больной!

— Я говорю о Уопшоте.

— Оба больные.

— Так что, вы ничего необычного в его номере не заметили?

— Там был полный бардак, но в этом нет ничего необычного.

Осп оторвалась от работы, постояла некоторое время и задумчиво посмотрела на Эрленда.

— Вы что-то выяснили? По поводу Деда Мороза? — спросила она.

— Почти ничего, — ответил Эрленд. — А что?

— Этот отель со странностями, — сказала Осп, выглянула в коридор и понизила голос.

— Со странностями? — Эрленд вдруг почувствовал: не так уж она и самоуверенна. — Вас что-то пугает? В этом отеле?

Осп не ответила.

— Вы боитесь потерять работу?

Она взглянула на Эрленда:

— Ну да, конечно. Такую работу кому ж захочется терять.

— Тогда в чем же дело?

Поколебавшись, Осп, похоже, приняла решение. Как будто то, что она собиралась ему поведать, не стоило слишком уж напряженных размышлений.

— На кухне воруют, — сказала она. — Столько, сколько смогут. Не удивлюсь, если им целый год не нужно покупать для себя никаких продуктов.

— Воруют?

— Все, что не привинчено к полу.

— Кто «они»?

— Не говорите, что это я вам рассказала. Шеф-повар. Он в первую очередь.

— Как вы узнали?

— Мне сказал Гулли. Он знал обо всем, что происходило в отеле.

Эрленд припомнил, как он стащил говяжий язык из буфета, а шеф-повар застукал его и отчитал, и представил себе его суровый голос.

— Когда он вам сказал об этом?

— Месяца два назад.

— И что? Это беспокоило его? Он собирался жаловаться? Почему он поделился с вами? Я полагал, что вы были едва знакомы.

— Я плохо его знала.

Осп помолчала.

— Ребята с кухни подшучивали надо мной, — сказала она, — дразнились. «И как тебе внутри?» и все в таком духе. Всякие гадости, какие только можно выдумать. Это дошло до Гулли, и он поговорил со мной. Посоветовал не обращать внимания, потому что все они воры и он может, если захочет, их всех заложить.

— Он грозился их сдать?

— Да нет, просто хотел подбодрить меня.

— Что же они воровали? — спросил Эрленд. — Гудлауг упоминал что-то конкретное?

— Директор в курсе, но ничего не предпринимает. Он сам ворует — покупает контрабанду для бара. Метрдотель тоже замешан. Это мне все Гулли сказал.

— Гудлауг рассказал вам все это?

— Они прикарманивают разницу.

— Почему вы умолчали об этом, когда мы с вами разговаривали в прошлый раз?

— А разве это важно?

— Возможно.

Осп пожала плечами:

— Откуда ж я знала? К тому же я была не в себе, после того как нашла его, Гудлаута, заколотого ножом, да еще и с презервативом.

— Вы не заметили деньги в его комнате?

— Деньги?

— Незадолго до убийства он получил довольно солидную сумму, но я не знаю, были ли деньги при нем, когда на него напали.

— Я не видела ни кроны.

— Точно? Это ведь не вы взяли деньги, когда зашли к нему? — спросил Эрленд.

Осп снова прервала уборку и опустила руки.

— Вы хотите сказать, что я их украла?

— Так иногда бывает.

— Вы полагаете, что…

— Это вы взяли деньги?

— Нет.

— У вас была такая возможность.

— Так же как и у того, кто его убил.

— Верно, — заметил Эрленд.

— Я не видела ни кроны.

— Что ж, ладно.

Осп стала наводить порядок дальше. Она побрызгала чистящим средством на унитаз и принялась усердно его тереть, будто Эрленда и вовсе тут не было. Некоторое время он наблюдал за ней, потом поблагодарил за беседу.

— Что вы подразумевали под словами «побеспокоила его»? — спросил он уже в дверях. — Я о Генри Уопшоте. Вряд ли вы вошли бы в номер, если бы вначале не позвали хозяина, как вы сделали только что здесь.

— Он не услышал меня.

— Чем же он занимался?

— Не знаю, должна ли я…

— Это останется между нами.

— Он смотрел телевизор, — сказала Осп.

— Возможно, он не хотел, чтобы об этом узнали, — прошептал Эрленд тоном заговорщика.

— Скорее, видео, — поправилась Осп. — Порно. Омерзительное.

— В отеле показывают порнофильмы?

— Такие фильмы запрещены повсюду.

— Какие такие?

— Это было порно с детьми. Я доложила директору.

— Порно с детьми? Какого рода?

— Как «какого рода»? Вам в подробностях описать?

— В какой день это было?

— Чертов извращенец!

— Когда это было?

— В тот день, когда я нашла Гулли.

— Что сделал директор?

— Ничего, — сказала Осп. — Велел мне держать рот на замке.

— Вы знаете, кем был Гудлауг?

— О чем вы? Швейцаром он был. Или… кем-то еще?

— Да, кем-то еще, когда был маленьким. Он обладал очень красивым голосом. Я слушал его записи на пластинке.

— Он был певцом?

— Настоящим чудо-ребенком. Из-за этого вся его жизнь пошла кувырком. Он вырос, и все кончилось.

— Я не знала.

— Никто уже не помнит, кем был Гудлауг, — сказал Эрленд.

Они помолчали немного, думая каждый о своем.

— Вас не угнетает рождественская суматоха? — спросил Эрленд. Ему показалось, что он нашел родственную душу.

Она отвернулась:

— Рождество для счастливых.

Эрленд посмотрел на Осп, и едва заметная улыбка осветила его лицо.

— Вы бы сошлись с моей дочерью, — сказал он, вытаскивая телефон.

Сигурд Оли удивился, услышав от Эрленда о деньгах, якобы находившихся в каморке Гудлауга. Они решили, что необходимо проверить, действительно ли Уопшот бродил по антикварным лавкам в момент убийства. Звонок Эрленда застал Сигурда Оли как раз перед камерой, где сидел Уопшот. Он описал боссу, при каких обстоятельствах у англичанина взяли анализ слюны.

Камера, в которой пребывал Уопшот, предназначалась для разного рода неудачников, начиная с убогих пьяниц и заканчивая насильниками и убийцами. Они разрисовали стены граффити и исцарапали изречениями относительно своего жалкого существования в тюрьме. Унитаз находился прямо в камере, кровать была прикручена к полу. На ней лежал тонкий матрас и твердая подушка. Окно отсутствовало, но на потолке, прямо над заключенным, постоянно горел ослепляющий неоновый свет, чтобы тот не мог отличить день от ночи.

Генри Уопшот, выпрямившись, стоял у стены напротив тяжелой металлической двери. Его охраняли два полицейских. Элинборг и Сигурд Оли тоже присутствовали; у них было разрешение судьи на снятие отпечатков пальцев и прочие анализы. Здесь же находилась и Вальгерд с ватной палочкой в руке, готовая взять образец слюны.

Уопшот смотрел на нее так, будто она воплощение дьявола, явившееся за ним, чтобы унести в преисподнюю на вечные муки. Его глаза вылезали из орбит, он уворачивался от нее изо всех сил и, несмотря на все усилия полицейских, не давал открыть себе рот.

В конце концов его уложили на пол и заткнули ему нос, и тогда он был вынужден открыть рот, чтобы вдохнуть. Вальгерд воспользовалась моментом, сунула ватную палочку в раскрытый рот, основательно ею повозила и, как только появился рвотный рефлекс, мгновенно ее вытащила.

19

Когда Эрленд снова спустился в вестибюль, по дороге на кухню он увидел знакомое лицо. Марион Брим. Стоит у стойки регистрации в поношенном пальто и шляпе. Костлявые пальцы непрерывно дрожат. Эрленд поздоровался и предложил присесть в ресторане. За те годы, что они не виделись, бывшее начальство заметно сдало. Но глаза все еще живые, проницательные. Как и раньше, на пустые светские беседы не тратится ни минуты.

— Отвратительно выглядишь. Что тебя так сильно гложет?

Откуда-то из недр пальто вынырнули короткая сигарета и коробок спичек.

— Здесь вроде как запрещено курить, — сказал Эрленд.

— Скоро нигде нельзя будет курить.

Марион, что вы хотите. Ворчит и, разумеется, закуривает. Вид нездоровый. Кожа посеревшая, отвисшая, морщинистая. Бледные губы сжимают сигарету. Костлявые пальцы с обескровленными ногтями вытаскивают отраву изо рта, когда легкие получают свою дозу.

Знакомы они были давно, многое пережили вместе, и все же отношения между ними складывались не совсем гладко. Долгие годы Эрленд находился в положении подчиненного и ученика в этом тандеме. Он был несговорчив и плохо выполнял инструкции. В те дни он терпеть не мог начальство и до сих пор не выносил его. Это раздражало босса и часто приводило к конфликтам, но мудрость подсказывала: лучшего сотрудника, чем Эрленд, Марион никогда не найдет. Не последнюю роль здесь играло и то обстоятельство, что он не был связан семейными узами и поэтому располагал неограниченным количеством времени. У Эрленда не было в жизни ничего, кроме работы. Да и Марион Брим из тех странников, что до конца проходят свой путь в одиночку.

— Что с тобой происходит? — Очередная затяжка.

— Ничего, — буркнул Эрленд.

— Рождество на тебя плохо влияет?

— Никогда не понимал смысла этого праздника, — произнес Эрленд, думая о своем. Он смотрел в сторону кухни и искал глазами шеф-повара.

— Нет, — уж Марион просто так не отстанет, — для тебя в этом празднике слишком много веселья и радости, на мой взгляд. Почему бы тебе не сойтись с какой-нибудь женщиной? Ты еще не стар. Куча баб готова ухаживать за занудой и брюзгой вроде тебя. Поверь мне.

— У меня уже был опыт, — сказал Эрленд. — Что тебе удалось раскопать?

— Ты имеешь в виду свою жену?

Эрленду вовсе не хотелось обсуждать личную жизнь.

— Прекрати, — сказал он.

— До меня дошли слухи…

— Я сказал, прекрати, — разозлился Эрленд.

— Ладно. Меня не касается, как ты живешь. Единственное, что я знаю, так это то, что одиночество обрекает на медленную смерть.

Повисло молчание.

— Но у тебя есть дети, правда ведь?

— Может, сменим тему? — сказал Эрленд. — Ты…

Он не стал продолжать.

— Что я?

— Что ты тут делаешь? Не проще было позвонить?

Проницательные глаза изучали Эрленда; на старческом лице появился намек на улыбку.

— Мне сказали, что ты ночуешь в отеле и не вернешься домой на праздники. Что с тобой происходит? Почему ты здесь застрял?

Эрленд не ответил.

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

— Мне ли не знать, каково это — тяготиться собой. Когда не можешь выкинуть из головы собственную скотскую сущность. Бывает, забудешься ненадолго, но потом опять вспоминаешь и начинаешь заново пережевывать старую жвачку. Пытаешься заглушить вином, сменить обстановку, ночевать в отеле, когда становится совсем невыносимо.

— Марион, — попросил Эрленд, — оставь меня в покое.

— Владелец пластинок с записями Гудлауга Эгильссона сидит на золоте, — последовал внезапный переход к делу.

— Почему?

— Сегодня они стали редкостным сокровищем. Конечно, очень мало тех, у кого есть эти пластинки, или тех, кто хотя бы знает об их существовании. Но тот, кто в курсе, готов отдать за них невероятную сумму. Пластинки Гудлауга — настоящий раритет в мире коллекционеров и пользуются большим спросом.

— Насколько сумма «невероятна»? Несколько десятков тысяч крон?

— Может быть, несколько сотен тысяч. За каждый экземпляр.

— Несколько сотен тысяч? Ты шутишь?

Эрленд выпрямился на стуле и подумал о Генри Уопшоте. Он понял, зачем тот приехал в Исландию встречаться с Гудлаугом и для чего хотел получить его пластинки. Уопшотом руководило не только восхищение юным певцом, как он пытался это представить. Эрленд осознал, почему англичанин на авось передал Гудлаугу полмиллиона.

— По моим сведениям, мальчик выпустил только эти две пластинки. Благодаря маленькому тиражу и тому, что они почти не продавались, пластинки так и ценятся, не говоря уже о невероятном голосе ребенка. Мало у кого можно найти экземпляры сегодня.

— А сам голос-то имеет значение?

— Мне кажется, что качество записанной музыки не так важно, как сама пластинка. Музыка может быть дурной, но если подходящий отрывок должным образом воспроизведен известной студией звукозаписи в нужное время, ее ценность не будет знать границ. Так что вопрос таланта исполнителя не первостепенный.

— Что сталось с остатками тиража, ты не знаешь?

— Неизвестно. Потерялись в потоке времени или просто угодили на свалку. Такое случается. К тому же тираж был невелик, возможно, всего сотня-две экземпляров. Причина, по которой пластинки так дороги, как раз в том, что их сохранилось во всем мире лишь несколько штук. Вдобавок певческая карьера мальчика оборвалась рано, и речь идет только об этих двух пластинках, выпущенных в один и тот же год. Сдается мне, что потом он потерял голос и больше никогда не пел.

— Бедняга опозорился во время концерта, — сказал Эрленд. — Дал петуха — так это называется, когда ломается голос.

— И вот много лет спустя его находят убитым.

— Если цена этих пластинок достигает нескольких сотен тысяч?..

— Да?

— Разве это не подходящий мотив для убийства? Мы нашли у него в комнате по экземпляру каждой пластинки. В помещении больше практически ничего не было.

— Это указывает скорее на то, что его враг вряд ли представлял себе ценность пластинок.

— Ты полагаешь, он их не крал? — усомнился Эрленд.

— В каком они состоянии, эти пластинки?

— Как новенькие. Никаких пятен или загибов на конвертах, и я даже затрудняюсь сказать, слушал ли их кто-нибудь раньше…

Эрленд и Марион Брим переглянулись.

— Может быть, оставшийся тираж хранился у Гудлауга? — продолжил следователь.

— Почему бы и нет?

— Мы нашли у него ключи, но не можем определить, от чего они. Где он мог хранить эти пластинки?

— Совсем не обязательно, чтобы это был весь тираж. Возможно, только какая-то часть. У кого же еще они могли сохраниться, как не у самого исполнителя?

— Не имею представления, — сказал Эрленд. — Мы задержали одного коллекционера, приехавшего из Великобритании, чтобы встретиться с Гудлаугом. Скрытный старикан, пытался ускользнуть от нас. Почитатель юного хориста. Он единственный, насколько мне известно, представляет себе цену пластинок Гудлауга. Собирает пластинки с записями юных хористов.

— Он нигде не засветился?

— Сигурд Оли как раз сейчас это выясняет, — ответил Эрленд. — Гудлауг был Дедом Морозом при отеле, — добавил он таким тоном, будто назвал официальную должность покойного.

Старческое лицо скривилось в усмешке.

— Мы нашли у убитого записку. Там значилось имя Генри и время — восемнадцать тридцать. Похоже, у него была назначена встреча. Генри Уопшот признался, что виделся с Гудлаугом за день до убийства в половине седьмого вечера. — Эрленд замолчал и глубоко задумался.

— Эй, ты где завис?

— Уопшот сказал мне, что передал Гудлаугу полмиллиона крон в доказательство серьезности своих намерений купить пластинки. Что-то вроде того. Возможно, деньги были в комнате в момент нападения.

— Ты предполагаешь, что кто-то узнал о сделке между Уопшотом и Гудлаугом?

— Не исключено.

— Другой коллекционер?

— Возможно. Понятия не имею. Уопшот — человек со странностями. Я уверен, что он от нас что-то скрывает. Но не знаю, имеет ли это отношение к Гудлаугу или к нему самому.

— И эти деньги, естественно, исчезли, когда вы нашли его.

— Да.

— Мне пора.

Заметив, что Марион уже на ногах, Эрленд встал.

— Я теперь полдня еле протягиваю. Падаю от усталости. Как дела у твоей дочери?

— У Евы? Не знаю. Думаю, так себе.

— Тебе бы побыть с ней на праздники.

— Да, наверное.

— А как на любовном фронте?

— Отстань со своим любовным фронтом, — огрызнулся Эрленд, подумав о Вальгерд. Ему очень хотелось позвонить ей, но он никак не мог собраться с духом. Что он скажет? Как соединить ее со своим прошлым? Каким боком его жизнь может ее касаться? Что за вздор — приглашать ее в ресторан! Он сам не понимал, что на него нашло.

— Сдается мне, ты ужинал здесь с какой-то женщиной. Тысячу лет такого не случалось, насколько мне известно.

— Кто тебе донес? — спросил Эрленд, как громом пораженный.

— Что это за женщина? — Допрос продолжался как ни в чем не бывало. — Мне сказали, что она красивая.

— Никакой женщины, — рявкнул Эрленд и пулей вылетел из ресторана.

Как Марион Брим провожает его взглядом и медленно идет к выходу из отеля, усмехаясь себе под нос, он уже не видел.

По дороге в вестибюль Эрленд размышлял, как бы поделикатнее обсудить вопрос о воровстве с шеф-поваром. Но Марион разозлить умеет: как только Эрленду удалось увести повара в угол кухни, все его приличные манеры улетучились без следа.

— Воруем? — выпалил он без обиняков. — Все до единого, кто здесь пасется? Тащим все, что не привинчено к полу?

Шеф-повар уставился на Эрленда:

— О чем это вы?

— Я толкую о том, что, может быть, Деда Мороза прикончили из-за того, что он пронюхал о масштабном воровстве в отеле. Возможно, его пришили из-за того, что он знал, кто стоит за этим. Вы проскользнули в подвал и закололи его, чтобы он никому ничего не сболтнул. Как вам такая версия? И мимоходом грабанули его.

Шеф-повар не сводил с Эрленда ошеломленного взгляда.

— Чокнутый! — выдавил он наконец.

— Ну, так вы тырите продукты с кухни?

— С кем это вы поговорили? — серьезно спросил повар. — Кто вам лапши на уши навешал? Кто-то из местных?

— Вы сдали анализ слюны?

— Кто вам наплел такое?

— Почему вы отказывались открыть рот для анализа?

— Успокойтесь, анализ у меня взяли. Вы полный идиот, вот что я вам скажу. Брать слюну на анализ у всех, кто работает в отеле! Зачем? Выставить нас всех на посмешище?! А потом еще являетесь сюда и называете меня вором. Да я даже кочана капусты не унес с кухни! Ни разу! Кто оболгал меня?

— Если Дед Мороз узнал о вас нелицеприятные вещи, допустим, что вы подворовываете, могло так статься, что он принуждал вас оказывать ему кое-какие услуги, например, со…

— Заткнись! — заорал повар. — Это сутенер меня грязью облил?!

Казалось, он вот-вот набросится на Эрленда, уже придвинулся так близко, что их лица почти соприкасались. Его поварской колпак съехал на лоб, и полицейский смотрел на него снизу вверх.

— Так это был чертов сутенер? — шипел повар.

— Какой такой сутенер?

— Э-т-а-ж-и-р-н-а-я-г-а-д-и-н-а-д-и-р-е-к-т-о-р-о-т-е-л-я, — процедил повар сквозь зубы, не разделяя слов.

У Эрленда в кармане зазвонил телефон. Они смотрели друг другу в глаза — ни один не желал отступать первым. Наконец Эрленд достал телефон. Повар отпрянул, взбешенный до предела.

На проводе был начальник отдела криминалистики.

— Звоню по поводу слюны на презервативе, — сказал он.

— Ага, — обрадовался Эрленд. — Вам удалось определить хозяина?

— Нет, до этого еще далеко. С другой стороны, мы подробнее изучили состав слюны с презерватива и, помимо прочего, обнаружили наличие в ней табака.

— Табак? Ты говоришь о курительном табаке?

— Нет, скорее о прессованном, — сказали в телефоне.

— В смысле?

— Химическая смесь. Раньше его можно было найти в табачных лавках, а сейчас — не знаю. Возможно, в киосках, только я не уверен, разрешено ли до сих пор его продавать. Нужно это выяснить. Табак закладывают за губу, либо целиком, либо щепотками. Да ты наверняка о таком слышал.

Повар ударил ногой по дверце шкафчика и излил поток ругательств.

— А-а, ты говоришь о жевательном табаке, — дошло наконец до Эрленда. — В образце слюны с презерватива обнаружился жевательный табак, так?

— Точно, — подтвердил криминалист.

— И что это значит?

— Тот, кто был с Дедом Морозом, жует табак.

— Что мы можем отсюда извлечь?

— Ничего. Пока ничего. Просто хотел сообщить тебе об этом. И еще. Ты интересовался уровнем кортизола в слюне.

— И?..

— Немного. На самом деле в пределах нормы.

— О чем это говорит? О том, что обстановка была спокойная?

— Если уровень кортизола высок, значит, повышено кровяное давление вследствие напряжения или стресса. Тот, кто находился с убитым, был совершенно спокоен. Никакого стресса, никакого напряжения. Возможно, он дал себе слово ничего не бояться.

— До тех пор, пока чего-нибудь не произойдет, — добавил Эрленд.

— Да, пока чего-нибудь не произойдет, — подтвердил криминалист.

Эрленд попрощался с коллегой и убрал телефон в карман. Повар по-прежнему стоял и смотрел на него.

— Вы не знаете, кто тут в отеле пользуется жевательным табаком? — спросил он.

— Хватить нести чушь! — завопил повар.

Эрленд сделал глубокий вздох, закрыл лицо руками и устало помассировал его. Вдруг он представил пожелтевшие от табака зубы Генри Уопшота.

20

У стойки регистрации Эрленд спросил, где можно найти директора, и узнал, что того нет в отеле. Шеф-повар отказался дать объяснения по поводу якобы сутенерства э-т-о-й-ж-и-р-н-о-й-г-а-д-и-н-ы-д-и-р-е-к-т-о-р-а-о-т-е-л-я. Эрленду редко попадались вспыльчивые люди, и он вдруг понял, что в запале повар ляпнул лишнее, о чем не собирался говорить. Но на этот раз следователю не удалось вытянуть из него большего. Тот только огрызался и отшучивался, тем более что на кухне он был на своей территории. Для того чтобы немного уравнять позиции и, главным образом, чтобы еще больше разжечь злобу повара, Эрленд решил вызвать на подмогу четырех полицейских: пусть явятся в отель, препроводят строптивца к машине и отвезут на допрос в участок на Окружной улице. Некоторое время он обдумывал эту идею, но потом отложил ее до следующего раза.

Вместо этого детектив поднялся в номер Генри Уопшота и снял полицейскую печать с двери. Техники проследили за тем, чтобы ни один предмет не был сдвинут. Эрленд долго стоял без движения на одном месте, осматриваясь. Он искал какой-нибудь намек на упаковку от жевательного табака.

Номер был двухместный, с двумя кроватями, и обе были использованы, как будто Уопшот спал и в той, и в другой или принимал у себя ночных гостей. На одном столике стоял проигрыватель для пластинок, подключенный к усилителю и двум динамикам, на другом — четырнадцатидюймовый телевизор и видеомагнитофон. Рядом лежали две кассеты. Эрленд вставил одну из них в магнитофон и включил телевизор, но, как только появилось изображение, тут же выключил. Осп была права насчет порнографии.

Эрленд вытянул ящики прикроватной тумбочки и внимательно изучил содержимое дорожной сумки Уопшота. Осмотрел платяной шкаф, заглянул в ванную комнату, но никаких признаков жевательного табака не нашел. Окинул взглядом помойное ведро. Там было пусто.

— Элинборг права, — сказал Сигурд Оли, неожиданно возникший в комнате.

Эрленд обернулся:

— В каком смысле?

— Британцы наконец прислали информацию. — Сигурд Оли огляделся вокруг.

— Я ищу жевательный табак, — объяснил Эрленд. — Криминалисты нашли что-то такое на презервативе.

— Я догадываюсь, почему он не захотел связываться ни со своим посольством, ни с адвокатом и надеялся, что пронесет, — продолжал Сигурд Оли и изложил сведения о коллекционере пластинок, полученные от британской полиции.

Генри Уопшот, холостой и бездетный, родился незадолго до Второй мировой войны, в 1938 году, в Лондоне. Семейству его отца принадлежало несколько дорогостоящих объектов недвижимости в центре города. Некоторые из них были разрушены во время войны, но потом восстановлены под качественное жилье и офисные помещения, что обеспечивало значительный доход. Уопшоту никогда не приходилось зарабатывать себе на жизнь. Он был единственным ребенком и учился в лучших школах, в Итоне и Оксфорде, но университет не окончил. После смерти отца Генри взял на себя руководство семейным бизнесом, но, в отличие от старика, его мало интересовали сделки с недвижимостью, и вскоре он уже посещал только важнейшие собрания, а там и вовсе перестал этим заниматься и передал ведение дел в руки своих управляющих.

Уопшот жил в родительском доме. Соседям он казался эксцентричным холостяком, дружелюбным и вежливым, но своеобразным, скрытным и не сующим нос в чужие дела. Единственный его интерес заключался в собирании пластинок, которыми он заполнил свое жилище. Пластинки он покупал у наследников или на развалах. Уопшот много путешествовал ради приумножения своей коллекции и утверждал, что является обладателем самого большого собрания пластинок во всей Великобритании.

Дважды он нарывался на проблемы с законом, в результате чего был зачислен в группу сексуальных извращенцев, находящихся под особым наблюдением британской полиции. Первый раз его обвинили и посадили в тюрьму за изнасилование двенадцатилетнего подростка. Мальчик жил по соседству с Уопшотом. Они познакомились благодаря общему увлечению пластинками. Инцидент имел место в доме Уопшота, и когда его мать узнала о поведении сына, ее хватил удар. Дело муссировалось в британских газетах, особенно в желтой прессе, и Уопшот, выходец из привилегированного класса, был выставлен диким чудовищем. В ходе следствия выяснилось, что он платил мальчикам и юношам за разного рода сексуальные услуги.

Когда Уопшот отбыл срок, мать его уже умерла. Он продал родительский дом и переехал в другую часть города. Через несколько лет его имя снова попало в прессу, после того как два подростка рассказали о том, что Генри Уопшот предложил им за деньги раздеться у него дома. Ему снова предъявили обвинение в изнасиловании. Когда всплыло это дело, Уопшот находился в Баден-Бадене. Его арестовали в гостинице «Бреннер».

Однако факт второго изнасилования доказать не удалось, и Уопшот покинул страну. Он уехал в Таиланд, сохранив свой британский паспорт и оставив свою коллекцию пластинок в Англии, куда временами наведывается в рамках «собирательских экспедиций». Уопшот — фамилия матери, а его настоящее имя — Генри Уилсон. После того как он покинул Великобританию, у него больше не было проблем с законом, а о его жизни в Таиланде практически ничего не известно.

— Не удивительно, что он хотел скрыть свою личность, — сделал вывод Эрленд, когда Сигурд Оли закончил свой рассказ.

— Оказался оригиналом скверного толка, — добавил Сигурд Оли. — Нетрудно догадаться, почему он выбрал Таиланд.

— И сейчас у британцев на него ничего нет? — спросил Эрленд.

— Нет. Они, само собой разумеется, только рады от него избавиться, — сказал Сигурд Оли. — Элинборг была права.

— В чем?

— В том, что интерес Генри к Гудлаугу, точнее, к Гудлаугу — хористу, а не к Деду Морозу, носил сексуальный характер. Она обозвала нас старыми девственниками за то, что у нас нет такой силы воображения, как у нее.

— Таким образом, Генри запросто мог оказаться у Гудлауга в подвале и убить его? Мальчика-хориста, которого он боготворил? Ерунда какая-то получается!

— Я в этом не разбираюсь, — заявил Сигурд Оли. — Не понимаю людей, которые позволяют себе такое. Для меня они наихудшие из извращенцев.

— По нему так не скажешь, с первого взгляда, — заметил Эрленд.

— По ним никогда не скажешь. Чертовы уроды.

В это время они уже сидели в маленьком баре на первом этаже. Эрленд пил ликер «Шартрёз». У стойки толпились посетители. Иностранцы светились радостью и шумели. Было ясно, что они довольны всем, что видят и переживают. Раскрасневшиеся щеки и исландские вязаные свитера.

— Ты нашел какой-нибудь банковский счет на имя Гудлауга? — спросил Эрленд. Он зажег сигарету и, оглянувшись вокруг себя, понял, что он единственный, кто курит в баре.

— Еще не успел, но займусь, — сказал Сигурд Оли и отхлебнул пива.

В дверях появилась Элинборг, и Сигурд Оли помахал ей рукой. Она кивнула им и направилась к стойке бара, купила себе большую кружку пива и присела к ним за стол. Сигурд Оли кратко пересказал коллеге, что он выяснил по поводу Генри у британской полиции, и она позволила себе улыбнуться:

— Черт возьми, я так и знала.

— Что?

— То, что его интерес к юным хористам носит сексуальный характер. Интерес к Гудлаугу наверняка был того же рода.

— Ты подозреваешь, что они с Гудлаугом там внизу развлекались? — спросил Сигурд Оли.

— Возможно, Гудлауга вынудили принимать участие, — сказал Эрленд. — У кого-то из них был при себе нож.

— Подумать только! Рождественские праздники, а нам приходится ломать голову над такими вещами! — вставила Элинборг.

— Ничего веселого, — согласился Эрленд и допил свой «Шартрёз». Ему хотелось заказать еще бокал. Он посмотрел на часы. Будь он сейчас в участке, его рабочий день уже бы закончился. Очередь у стойки бара немного рассосалась, и Эрленд подозвал к себе официанта.

— В таком случае их было по меньшей мере двое у него в комнате. Затруднительно угрожать человеку ножом, стоя на коленях.

Сигурд Оли с опаской покосился на Элинборг: не перешел ли он границы?

— Еще лучше, — хмыкнула та.

— Подпортим немного вкус рождественского пирога, — сказал Эрленд.

— Хорошо, но зачем он убил Гудлауга? — спросил Сигурд Оли. — И не один раз ударил ножом, а несколько раз. Как будто потерял над собой контроль. Если Генри напал на него, значит, что-то произошло между ними или Гудлауг что-то сказал, что взбесило британского чудика.

Эрленд собирался заказать еще выпивки, но его коллеги отказались и оба посмотрели на часы. Рождество приближалось семимильными шагами.

— Я все же думаю, что он был в компании женщины, — сказал Сигурд Оли.

— Криминалисты измерили уровень кортизола в слюне с презерватива, — вставил Эрленд. — Он был в пределах нормы. Особа, предававшаяся любовным утехам с Гудлаугом, могла уйти до того, как его убили.

— Мне кажется, это маловероятно, учитывая позу, в которой его нашли, — заметила Элинборг.

— Тот, кто был у него в гостях, ни о чем не беспокоился, — продолжал Эрленд. — Я думаю, это ясно. Если бы уровень кортизола был хоть немного повышен, это служило бы признаком чрезмерного волнения или давления.

— Ну так проститутка просто выполняла свою работу, — вставил Сигурд Оли.

— Может, поговорим о чем-нибудь приятном? — предложила Элинборг.

— Похоже, персонал отеля регулярно прикарманивает разное добро и Дед Мороз узнал об этом, — сказал Эрленд.

— И поэтому его убили? — поинтересовался Сигурд Оли.

— Не знаю. Также, возможно, в отеле под покровительством директора допускается проституция в умеренном масштабе. Я не совсем уверен, так ли обстоят дела, но нужно проверить и эту сторону медали.

— Гудлауг как-то в этом замешан? — спросила Элинборг.

— Если положение, в котором он был найден, что-нибудь да значит, то такая связь, естественно, не исключена, — откликнулся Сигурд Оли.

— Как идут дела с твоим подсудимым? — спросил Эрленд.

— В районном суде он сидел тише воды ниже травы, — сказала Элинборг, отпивая глоток пива.

— Мальчик так и не дал показаний против отца? — уточнил Сигурд Оли, который также был в курсе дела.

— Нем как рыба, бедный ребенок. А этот черт в человечьем обличье стоит на своем, категорически отрицает, что избил мальчика. К тому же у него хорошие адвокаты.

— И ему вернут ребенка?

— Вполне возможно.

— А ребенок? — спросил Эрленд. — Он хочет вернуться к отцу?

— Во всем деле это самое удивительное, — ответила Элинборг. — Он все еще привязан к отцу. Как будто ему кажется, что он заслужил взбучку.

Они помолчали.

— Ты все еще собираешься встречать Рождество в отеле, Эрленд? — спросила Элинборг с укором в голосе.

— Нет, думаю вернуться домой, — ответил босс. — Может быть, Ева зайдет. Потушу мясо.

— Как она, кстати?

— Да как… — промямлил Эрленд. — Вроде ничего.

Он видел, что коллеги сразу раскусили его вранье. Они были прекрасно осведомлены о проблемах его дочери, но редко затрагивали эту тему. Понимали, что Эрленд старательно избегает разговоров о своих детях, и никогда не выспрашивали подробностей.

— Завтра месса святого Торлака,[17] канун Рождества, — сказал Сигурд Оли. — У тебя уже все готово, Элинборг?

— Ничего еще не готово, — вздохнула та.

— Я вот все думаю об этом увлечении пластинками, — проговорил Эрленд.

— И что в этом такого? — спросила Элинборг.

— Разве интерес к коллекционированию не пробуждается еще в детстве? — спросил Эрленд. — Если я что-то в этом смыслю. Я сам никогда ничего не собирал. Но разве такое увлечение не рождается в детском возрасте, когда собираешь фотографии артистов или модели самолетов, почтовые марки, театральные программки, диски? Большинство перерастает эту детскую страсть, но некоторые продолжают собирать книги и диски до самой смерти.

— К чему ты клонишь?

— Я размышляю о коллекционерах вроде Уопшота, пусть и не все они с приветом, как он. Может, это у них тоска по юности так выражается? Может, их одержимость вызвана потребностью удержать нечто такое, что иначе может исчезнуть из их жизни? А им хочется это сберечь. Разве эксперименты с собиранием не служат сохранению каких-то моментов детства? Чего-то, связанного с воспоминаниями? Человек боится их растерять, постоянно культивирует и подпитывает подобными пристрастиями.

— Ты думаешь, что собранная Уопшотом коллекция пластинок с записями поющих мальчиков связана с какой-то его детской манией? — спросила Элинборг.

— А когда детское увлечение явилось ему во плоти в этом отеле, его переклинило, так, что ли? — добавил Сигурд Оли. — Мальчик трансформировался в мужчину не первой юности. Ты толкуешь о чем-то в этом роде?

— Не знаю.

Погруженный в свои мысли, Эрленд наблюдал за туристами около стойки бара и заметил мужчину средних лет с азиатской внешностью, который говорил по-английски с американским акцентом. Он снимал своих приятелей новой видеокамерой. Вдруг Эрленду пришло на ум, что отель наверняка оснащен камерами видеонаблюдения. Он не подумал об этом раньше. Ни директор отеля, ни старший администратор ничего ему не сказали по этому поводу. Эрленд взглянул на Сигурда Оли и Элинборг.

— Вы не узнавали, оснащен ли отель камерами видеонаблюдения? — спросил он.

Сигурд Оли и Элинборг переглянулись.

— Разве не ты собирался этим заняться? — растерянно отозвался Сигурд Оли.

— Я совсем забыл, — признался Эрленд. — Со всей этой рождественской возней… Начисто вылетело из головы.

Старший администратор посмотрел на Эрленда и покачал головой. Он сказал, что в отеле приняты особые правила на этот счет. В здании не установлено никаких камер видеонаблюдения, включая парадный вход, стойку регистрации, подъемные лифты, коридоры и номера. Особенно в номерах, разумеется.

— Иначе бы у нас не было клиентов, — объяснил он серьезным тоном.

— Да понятно, понятно… — протянул Эрленд разочарованно. На какое-то время он размечтался: вдруг камеры видеонаблюдения зафиксировали что-нибудь такое, что могло бы прояснить дело, которое никак не клеилось, что-нибудь неестественное или странное, что противоречило бы информации, собранной полицией.

Эрленд развернулся и собрался снова в бар, но тут администратор его окликнул.

— В южном крыле, с другой стороны здания, находится филиал банка. Там тоже есть сувенирные лавки, и через банк можно войти в отель, но мало кто пользуется тем входом. Банк наверняка оборудован камерами. Но вряд ли они покажут что-либо, кроме клиентов банка.

Эрленд нашел банк и сувенирные магазинчики и отправился прямо туда, однако отделение было закрыто. Он посмотрел наверх и увидел над дверью практически незаметный глазок видеокамеры. В помещении банка никого не было. Эрленд постучал в стеклянную дверь, так что она затряслась и задребезжала, но все без толку. Тогда он достал телефон и потребовал разыскать начальника отделения.

Чтобы убить время, Эрленд принялся изучать ассортимент сувенирных магазинов, продававших товар по завышенным ценам. Здесь были тарелки с Золотым водопадом и Гейзером,[18] вырезанные фигурки бога Тора, брелоки с лисьим мехом, постеры с изображением китов, обитающих в прибрежных водах, куртки из тюленьих шкур ценой в его месячную зарплату. Он подумал было купить себе что-нибудь на память об этой удивительной «Исландии для туристов», существующей лишь в воображении богатых иностранцев, но не нашел ничего более или менее недорогого.

Начальником банковского отделения оказалась женщина лет сорока. Она собиралась ехать на рождественский ужин и была крайне недовольна тем, что ее побеспокоили. Когда два полицейских в форме постучались к ней в дверь и пригласили поехать с ними, она сначала решила, что банк ограбили. Ей не сообщили, зачем и кому она понадобилась. Выслушав объяснение Эрленда, что ему, дескать, нужно просмотреть записи камер видеонаблюдения, она метнула на инспектора свирепый взгляд. Банкирша прикурила новую сигарету от окурка предыдущей, и Эрленд подумал, что давно не встречал такого заядлого курильщика.

— До завтра нельзя было подождать? — спросила она так холодно, что Эрленду почудилось, будто от этого голоса аж сосульки попадали на пол. Не хотелось бы ему иметь долги перед этой женщиной.

— Это погубит вас, — сказал Эрленд, указывая на сигарету.

— Не сейчас, — отрезала банкирша. — Зачем вы вытащили меня сюда?

— Это связано с убийством в отеле.

— И-и?.. — протянула она, совершенно равнодушная ко всяким там убийствам.

— Мы пытаемся ускорить следствие. — Эрленд изобразил подобие улыбки. Зря старался.

— Черт-те что! — фыркнула она и велела Эрленду следовать за ней.

Оба полицейских уехали, довольные тем, что отделались от ведьмы, которая поливала их грязью всю дорогу. Эрленд прошел за ней в банк через служебный вход. Она ввела код, открыла дверь и велела следователю поторопиться.

Отделение оказалось скромным; в кабинете начальника были установлены четыре маленьких экрана, соединенные с камерами видеонаблюдения напротив двух банковских окошек, в зале и над входом. Женщина включила экраны и объяснила Эрленду, что камеры работают круглые сутки и все, что записывается на кассеты, хранится в течение трех недель, а потом кассеты используются заново. Видеопроектор находится в подвале под банком.

Начальница проводила Эрленда вниз, закуривая третью сигарету, и показала ему кассеты, на которых было аккуратно подписано место расположения камеры и день регистрации. Кассеты хранились в запертом сейфе.

— Каждый день банк проверяет охранник, — закончила она. — Он и занимается кассетами. Я не в курсе всех этих дел и настоятельно прошу не трогать того, что вас не касается.

— Очень вам признателен, — смиренно проговорил Эрленд. — Я бы хотел начать со дня убийства.

— Пожалуйста, — ответила женщина и бросила окурок на пол, ловко наступив на него.

Эрленд нашел кассету с нужной датой, на ней была подпись «входная дверь». Он вставил ее в видеопроектор, подключенный к небольшому телевизору. Про себя он решил, что нет необходимости просматривать кассеты, установленные напротив банковских окошек.

Начальница взглянула на свои наручные часы в золотом браслете.

— На каждой кассете записаны сутки, — со вздохом произнесла она.

— Как вы справляетесь с этим на работе? — спросил Эрленд.

— С чем? О чем вы говорите?

— С курением. Как вы поступаете?

— Разве вас это касается?

— Никоим образом, — выпалил Эрленд.

— Вы не могли бы забрать кассеты с собой? — попросила она. — Я не могу тут торчать. Я уже давно должна быть в другом месте и не собираюсь сидеть с вами, пока вы не просмотрите весь материал.

— Да, вы правы, — сказал Эрленд. Он взглянул на кассеты в шкафу. — Я возьму записи за две недели до убийства, четырнадцать кассет.

— Вы знаете, кто убийца?

— Еще нет.

— Я помню этого человека, швейцара. Я уже семь лет работаю в этом отделении, — объяснила она. — Неплохой мужик, мне кажется.

— Вы с ним не разговаривали в последнее время?

— Мы вообще никогда не разговаривали. Ни словом не обменялись.

— У него был счет в этом банке? — спросил Эрленд.

— Нет, мы не вели его дел, насколько мне известно. Я его ни разу не видела у нас в отделении. У него был капитал?

Эрленд принес кассеты к себе в номер и попросил установить телевизор и видеопроектор. Вечером, когда он начал просматривать первую кассету, зазвонил телефон. На проводе был Сигурд Оли.

— Мы должны либо предъявить Уопшоту обвинение, либо отпустить его, — напомнил он. — И у нас действительно ничего против него нет.

— Он жалуется?

— Не произнес ни единого слова.

— Попросил адвоката?

— Нет.

— Подготовь обвинение за хранение детской порнографии.

— Детской порнографии?

— У него в номере были кассеты с детской порнографией. Хранение подобного рода вещей запрещено. У нас есть свидетель того, что он просматривал эту гадость. Арестуем его за порнографию, а там посмотрим. Я не хочу, чтобы он отправился прямиком в Таиланд. Нам нужно выяснить, когда он уходил в город в день убийства Гудлауга. Заставим его попотеть еще немного в камере, а дальше — по обстоятельствам.

21

Большую часть ночи Эрленд просматривал записи.

Он перематывал пленку, когда на ней никого не было. Как и следовало ожидать, наибольшее оживление в банке царило между девятью утра и четырьмя пополудни, а потом оно заметно спадало, особенно после закрытия двух сувенирных магазинов в шесть часов вечера. Вход в отель был открыт круглые сутки, там располагался банкомат, которым иногда пользовались до поздней ночи.

Эрленд не обнаружил ничего примечательного в день, когда Гудлауг был найден мертвым. Людей, проходивших через вестибюль, было видно достаточно четко, но Эрленд никого из них не узнал. Когда он проматывал в ускоренном темпе пленку с ночной записью, люди вбегали в дверь со скоростью молнии, останавливались у банкомата и снова убегали. Некоторые из них проходили в отель. Он внимательно рассматривал этих людей, но не мог их связать с Гудлаугом.

Он обратил внимание на то, что этим выходом пользовался гостиничный персонал. Эрленд увидел старшего администратора, и толстяка-директора, и несущуюся вприпрыжку Осп и подумал, что она, похоже, рада убежать после работы домой. В одном кадре он различил Гудлауга, пересекавшего вестибюль, и остановил пленку. Это было за три дня до убийства. Он был один, медленно прошел перед камерой, взглянул на дверь банка, повернул голову, посмотрел в сторону сувенирных магазинов и снова исчез в отеле. Эрленд отмотал пленку назад и просмотрел запись с Гудлаугом еще раз, потом еще раз, и еще, и так четыре раза. Странно было видеть его живым. Эрленд остановил пленку на том месте, где Гудлауг заглядывал в банк, и принялся разглядывать его замершее на экране лицо. Так вот этот некогда юный хорист во плоти, человек, обладавший в свое время ангельски нежным детским голосом. Мальчик, своим пением заставивший Эрленда погрузиться в глубину самых болезненных воспоминаний.

Раздался стук в дверь, Эрленд выключил проектор и открыл Еве Линд.

— Ты спал? — спросила она и проскользнула мимо него. — Что это за пленки? — Ева Линд показала на стопку кассет.

— По делу.

— Продвигается?

— Нет, никак.

— Ты поговорил со Стиной?

— Со Стиной?

— Ну, Стина, о которой я тебе рассказывала. Ты спрашивал о проститутках в отеле.

— Нет, я не говорил с ней. Скажи-ка мне вот что. Не знаешь ли ты такую девушку, твоего возраста, по имени Осп, которая работает в этом отеле? У вас схожие взгляды на жизнь.

— Что ты имеешь в виду? — Ева Линд предложила отцу сигарету и огоньку и плюхнулась на кровать.

Эрленд сел у стола и посмотрел в окно, в непроглядную темноту ночи. Два дня до Рождества, подумал он. Потом все встанет на свои места.

— В плане негатива, — сказал он.

— Ты находишь, что я до такой степени отрицательна? — усмехнулась Ева.

Эрленд не ответил, и Ева, фыркнув, выпустила клубы дыма через нос.

— А ты, можно подумать, цветешь от счастья, — буркнула она.

Эрленд улыбнулся.

— Я не знакома ни с какой Осп, — сказала Ева. — Какое отношение она имеет к делу?

— Она не имеет отношения к делу, — ответил Эрленд. — То есть я так думаю. Осп обнаружила труп и, похоже, знает кое-что о том, что творится в этом отеле. Неглупая девочка. За словом в карман не полезет, да еще и покусает. Немного тебя напоминает.

— Я не знаю ее, — повторила Ева Линд.

Потом она молча уставилась прямо перед собой в пустоту. Эрленд смотрел на нее и тоже молчал. Так постепенно наступила ночь. Иногда им нечего было сказать друг другу. Иногда отец с дочерью бурно выясняли отношения. Но они никогда не говорили о том, что не имело для них значения. Никогда не обсуждали погоду или цены в магазинах, политику или спорт, моду и прочие подобного рода темы, на которые люди тратят уйму времени. В их глазах это была лишь бессмысленная болтовня. Только их прошлое и настоящее, семья, которая никогда не была семьей, потому что Эрленд бросил их, печальная история Евы и ее брата Синдри, ненависть их матери к Эрленду — только это имело для них значение, давало им темы для разговоров и питало их отношения.

— Какой подарок ты хочешь на Рождество? — вдруг нарушил тишину Эрленд.

— Подарок? — удивилась Ева.

— Ну да.

— Мне ничего не нужно.

— Что-то тебе все-таки да требуется.

— А что тебе дарили на Рождество, когда ты был маленький?

Эрленд задумался. Он вспомнил о варежках.

— Всякую мелочь, — ответил он.

— Мне кажется, что мама всегда дарила Синдри больше подарков, чем мне, — проговорила Ева. — Потом она вообще перестала делать мне подарки. Говорит, что я все продаю за дурь. Однажды мама подарила мне кольцо, которое я загнала. А твой брат получал больше подарков, чем ты?

Эрленд почувствовал, как осторожно Ева пытается достучаться до глубин его души. Чаще всего она брала быка за рога и сбивала его с толку своей прямотой. В других случаях — гораздо реже — она как будто хотела проявить деликатность.

Когда Ева лежала в реанимационном отделении в глубокой коме после того, как потеряла ребенка, врач посоветовал Эрленду почаще бывать у нее и говорить с ней. Вполне возможно, она услышит его голос и ощутит его близость, хотя и неизвестно, доходит ли до нее смысл его слов. Среди прочего Эрленд поведал тогда Еве историю исчезновения своего брата на горном плато и собственного спасения. Когда Ева пришла в себя, она переехала жить к нему. Эрленд поинтересовался, знает ли она, о чем он говорил ей в больнице, но она ничего не помнила. Однако он возбудил ее любопытство, и Ева приставала к отцу, требуя повторить все заново. Раньше Эрленд никогда и никому не рассказывал эту историю. Прежде он не говорил с дочерью о своем прошлом, и Ева, неустанно призывавшая его к ответу, чувствовала, что стала чуть ближе к отцу, что теперь может чуть лучше разобраться в нем, хотя и осознавала, что до полного понимания ей пока очень далеко. Оставался еще вопрос, мучивший Еву все время, доводивший ее до бешенства и злости на отца и задававший тон их бесед больше, чем что-либо другое. Разводы — дело вполне обычное, Ева отдавала себе в этом отчет. Люди постоянно разводятся. Одни разводы более болезненные, чем другие. В результате люди прекращают общаться. Ева понимала это, и тут ничего не скажешь. Но она почему-то никак не могла уяснить себе, из-за чего Эрленд покинул своих детей. Почему не проявлял к ним никакого интереса после ухода. Почему пренебрегал ими все время, пока Ева сама не разыскала его, одинокого, в темной квартире. Ева постоянно обсуждала это с отцом, но до сих пор не получила ответов на свои вопросы.

— Больше подарков? — переспросил Эрленд. — Да нет, все было одинаково. Точно как в стихотворении: «По крайней мере, свечи и открытки».[19] Иногда хотелось получить что-то более дорогое, но мы были довольно бедны. Все были небогатыми в то время.

— А после того, как твой брат погиб?

Эрленд не ответил.

— Эрленд? — позвала Ева.

— После того, как он пропал, больше не было рождественских праздников, — ответил он.

После гибели его брата никаких праздников в честь рождества Спасителя больше не устраивалось. Целый месяц прошел с его исчезновения, и в доме не было ни веселья, ни гостей, ни подарков. Обычно в сочельник к ним приходили родственники матери. Пелись рождественские песнопения. Дом был небольшой, и люди садились вплотную друг к другу, излучая тепло и радость. В тот злополучный год мама отказалась кого-либо приглашать. Отец погрузился в глубокую депрессию и несколько дней пролежал в постели. Он не принимал участие в поисках младшего сына, будто знал, что это ни к чему не приведет. Будто ему было известно, что сын погиб. Он оказался бессилен, и ни он, ни кто-либо другой не смогут ничего с этим поделать, никогда. И виноват в этом только он, он один.

Мать была неутомима. Она следила за тем, чтобы Эрленда выхаживали как следует. Подбадривала поисковые группы и сама ходила в горы. Обессиленная, спускалась с плато уже в сумерках, когда продолжать поиски было бессмысленно, и снова шла в горы, как только рассветало. Когда стало ясно, что мальчик ее, скорее всего, умер, она продолжала искать его с неменьшей энергией. Только когда наступила зима и всей своей снежной тяжестью завалила двор, а погода сделалась непредсказуемой, мать прекратила свои походы. Нужно было посмотреть правде в глаза: ребенок погиб в горах, и ей придется ждать до весны, чтобы начать поиски его тела. Каждый день она смотрела вверх на плоскогорье и иногда шептала проклятие: «Чтоб вас тролли сожрали за то, что вы взяли моего мальчика!»

Мысль о гибели брата была невыносимой, и Эрленду стали сниться кошмары, в которых он пробивался сквозь метель, тонул в снегу, подставлял свою маленькую спину вьюге и умирал под ее завывания. Он просыпался с криками, в слезах.

Эрленд не понимал, как его отец мог сидеть спокойно дома, пока другие выбивались из сил. Казалось, трагедия уничтожила его, превратила в апатичную развалину. Эрленд размышлял о силе скорби — ведь отец его был человеком стойким и энергичным. Утрата сына мало-помалу высасывала из него жизненные соки, и он так никогда и не оправился полностью.

Позже, когда все вошло в свое русло, его родители в первый и последний раз поссорились по поводу случившегося, и Эрленд узнал, что мама не хотела отпускать отца в горы в тот день, но он не послушал ее. «Ну, раз уж ты все-таки уходишь, — сказала она, — оставь хоть мальчиков дома». Он лишь отмахнулся от ее слов.

И рождественские праздники больше никогда не были такими, как прежде. Родители со временем волей-неволей примирились с трагедией. Мать никогда не напоминала отцу о том, что он не прислушался к ее советам. Отец ни словом не обмолвился о том, что в нем взыграло упрямство, когда она запретила ему идти в горы и брать с собой детей. Погода не предвещала ничего дурного, и ее опасения казались ему необоснованными. Родители решили никогда не говорить о прежних временах, как будто нарушение молчания могло оборвать связи, соединявшие их. В этом безмолвии Эрленд боролся в одиночку со всепоглощающим чувством вины за то, что он выжил.

— Почему здесь так холодно? — спросила Ева Линд, запахивая поплотнее куртку.

— Отопление не работает, — ответил Эрленд. — Что у тебя слышно?

— Ничего. Мама сошлась с каким-то отморозком. Познакомилась с ним на вечере баянной музыки в «Пивной хижине». Ты даже представить себе не можешь, что это за прощелыга. Прикинь, до сих пор бриолинит волосы, да еще начес сооружает, носит рубашку со стоячим воротничком и начинает щелкать пальцами, как только услышит по радио какое-нибудь старье типа: «Гордо плывет мой корабль…».[20]

Эрленд улыбнулся. Когда речь заходила об «отморозках» матери, которые, казалось, с каждым годом становились все ущербнее, Ева превосходила себя в язвительных комментариях.

Они снова помолчали.

— Все пытаюсь вспомнить, какой я была в восемь лет, — ни с того ни с сего сказала Ева. — На самом деле я ничего не помню, кроме дня рождения. То есть самого праздника тоже не помню, просто помню день. Я стояла на площади перед домом и думала: «Вот день моего рождения, и мне исполнилось восемь лет». И почему-то это совершенно незначительное воспоминание с тех пор преследует меня. Одна только мысль: «Вот мой день рождения, и мне восемь лет».

Она взглянула на Эрленда:

— Ты сказал, что твоему брату было восемь лет, когда он погиб.

— Мы отмечали его день рождения летом.

— Почему его никогда так и не нашли?

— Не знаю.

— Но он все еще там, на плоскогорье?

— Да.

— Его останки?

— Да.

— Восьми лет от роду?

— Да.

— Ты был виноват в этом? В том, что он погиб?

— Мне было десять лет.

— Да, но…

— Никто не был виноват.

— Но ты наверняка думаешь, что…

— Куда ты клонишь, Ева? Что ты хочешь выяснить?

— Почему ты не встречался со мной и с Синдри после того, как ушел от нас? — спросила Ева Линд. — Почему ты не пытался остаться с нами?

— Ева…

— Мы ничего не значили, так?

Эрленд не ответил и посмотрел в окно. На улице опять повалил снег.

— Ты связываешь эти два события? — спросил он наконец.

— Я до сих пор не получила объяснений по этому поводу. Мне пришло в голову…

— Что это как-то связано с моим братом? С тем, как он погиб? Ты хочешь провести параллель?

— Не знаю, — сказала Ева. — Я не понимаю тебя. Я с тобой познакомилась всего несколько лет назад, и это я тебя разыскала. Трагедия с твоим братом — единственное, что мне известно о тебе, исключая тот факт, что ты легавый. Я никогда не могла понять, как ты мог оставить нас с Синдри, своих детей.

— Я предоставил твоей матери право решать. Возможно, мне надо было проявить твердость, чтобы получить разрешение на встречи с вами, но…

— Ты не подумал об этом, — догадалась Ева.

— Неправда.

— Точно. Почему? Почему ты не позаботился о своих детях, как положено?

Эрленд молчал и смотрел в пол. Ева вытащила третью сигарету. Она встала, подошла к выходу и открыла дверь.

— Стина может встретиться с тобой завтра, здесь, в отеле, — сказала она. — В полдень. С этой новой грудью ты ее ни с кем не спутаешь.

— Спасибо, что поговорила с ней.

— Не за что, — бросила Ева.

В дверях она замешкалась.

— Что ты хочешь? — спросил Эрленд.

— Не знаю.

— Нет, я имею в виду рождественский подарок.

Ева взглянула на отца.

— Я бы хотела вернуть своего ребенка, — прошептала она и тихонько закрыла за собой дверь.

Эрленд тяжело вздохнул и долго сидел без движения на краю кровати, но потом вернулся к просмотру кассет. На экране мелькали человеческие существа, озабоченные предпраздничными хлопотами, большинство с пакетами и коробками с рождественского базара. Эрленд добрался до пятого дня перед убийством Гудлауга — и тут увидел ее. Он не сразу заметил эту женщину, но что-то сработало в его мозгу, и он остановил кадр, отмотал пленку назад и пересмотрел эпизод. Внимание Эрленда привлекло вовсе не ее лицо, но скорее ее поведение, походка. Высокомерие! Он снова нажал на «пуск» и разглядел отчетливее, как она вошла в отель. Эрленд заново прокрутил пленку в ускоренном режиме. Через полчаса она снова появилась на экране, выходя из отеля. Быстро прошла мимо банка и сувенирных магазинов, не оборачиваясь ни направо, ни налево.

Эрленд поднялся с кровати и уставился на экран.

Это была сестра Гудлауга.

Которая в глаза не видела своего брата уже много лет.

День пятый

22

На следующий день поздно утром Эрленда разбудил шум. Он долго отходил от тяжелого сна без сновидений и поначалу никак не мог понять, откуда исходит это невыносимое дребезжание, заполнившее весь его маленький номер. Эрленд всю ночь просматривал кассеты, одну за другой, но сестра Гудлауга больше нигде не появилась. Эрленд даже и мысли не допускал о том, что она пришла в отель по чистой случайности, что у нее могли быть другие дела, помимо встречи с братом, с которым, по ее словам, она десятилетиями не поддерживала связи.

Эрленд обнаружил ложь. Он знал, что нет ничего ценнее при расследовании, чем разоблачение лжи.

Трезвон не прекращался, и мало-помалу Эрленд осознал, что звонит телефон. Он взял трубку и услышал голос директора отеля.

— Вам нужно спуститься на кухню, — сказал толстяк. — Здесь человек, с которым вы должны поговорить.

— Кто? — спросил Эрленд.

— Юнец, который заболел и ушел домой в тот день, когда мы нашли Гудлауга, — сообщил директор. — Приходите скорее.

Эрленд вылез из постели. Он так и спал в одежде. Прошел в ванную комнату и взглянул в зеркало. Столько дней не брит, щетина отросла. Когда он провел по ней рукой, то услышал такой звук, будто наждачной бумагой потерли по неотесанному дереву. Борода была густой и жесткой, как у его отца.

До того как спуститься, Эрленд позвонил Сигурду Оли и попросил его вместе с Элинборг съездить в Портовый Фьорд и привезти сестру Гудлауга на допрос в полицейский участок на Окружной улице. Он сам подойдет туда позже. Эрленд не объяснил, по какой причине хочет потолковать с ней, опасаясь, что коллеги проговорятся. Хотелось увидеть выражение ее лица, когда она узнает, что не сумела его обмануть.

На кухне Эрленда ждал директор отеля в обществе тощего мужчины не старше тридцати. Полицейский подумал, что, возможно, такое впечатление создается на фоне толстяка-директора: всякий, кто вставал около него, выглядел худышкой.

— А, вот и вы, — выдохнул директор. — А то мне уже начинает казаться, будто это я веду ваше расследование, нахожу свидетелей и все такое прочее.

Он взглянул на своего служащего:

— Расскажи, что тебе известно.

Молодой человек начал рассказывать. Педантично вдаваясь в детали, он поведал о том, как почувствовал недомогание около полудня в тот день, когда Гудлауга нашли в подвале. Закончилось тем, что его вырвало — он еле-еле успел добежать до помойного ведра на кухне.

Служащий смущенно покосился на начальника.

Ему разрешили уйти домой, где он и пролежал больной с температурой и болью в костях. Живет он один и новостей не слушал, поэтому и молчал до сих пор. А сегодня утром он снова вышел на работу и узнал о смерти Гудлауга. Известие потрясло его до глубины души, хотя он плохо знал швейцара. Молодой человек работал в отеле всего год. Но время от времени они разговаривали с покойным, и он даже спускался к Гудлаугу в комнату и…

— Да, да, да, — нетерпеливо перебил его директор. — Все это неинтересно, дорогой Денни. Продолжай.

— В то утро до того, как я ушел домой, на кухню пришел Гулли и спросил, не могу ли я дать ему нож.

— Он просил нож с кухни? — уточнил Эрленд.

— Да. Вообще-то он хотел ножницы, но я не нашел их и предложил ему нож.

— Он объяснил, зачем ему понадобились ножницы или нож?

— Ему нужно было что-то подправить в костюме Деда Мороза.

— В костюме Деда Мороза?

— Он толком ничего не объяснил, вроде собирался распороть какие-то швы.

— Он вернул нож?

— Нет, при мне не возвращал. Но я ушел в полдень и не знаю, что было дальше.

— Что это был за нож?

— Гулли сказал, что ему нужен острый, — ответил Денни.

— Вот такой, — вмешался директор, который дотянулся до ящика и вытащил оттуда небольшой нож для мяса с деревянной ручкой и тонким зазубренным лезвием. — Мы кладем эти ножи на стол, если заказывают говяжий антрекот. Не пробовали? Пальчики оближешь! Эти ножи режут как по маслу.

Эрленд взял нож и внимательно осмотрел его, размышляя о том, что, возможно, Гудлауг сам предоставил убийце оружие, которым его прикончили. Подумал также, что швы на наряде Деда Мороза, возможно, служили лишь благовидным предлогом, а на самом деле Гудлауг поджидал кого-то у себя в комнате и хотел иметь нож под рукой. Но нож мог остаться на столе, если он и впрямь подпарывал им что-то, а нападение произошло неожиданно, без подготовки, было чем-то спровоцировано на месте. В таком случае выходит, что убийца Гудлауга пришел на встречу безоружным, далеким от кровожадных намерений.

— Мне нужен этот нож, — сказал Эрленд. — Мы должны сопоставить величину и форму лезвия с раной. Это возможно?

Директор кивнул.

— Так это не британец? — осведомился он. — У вас есть кто-то другой на подозрении?

— Я бы хотел поговорить с Денни наедине, — заявил Эрленд, проигнорировав вопрос.

Директор снова кивнул, но с места не сдвинулся, а когда до него дошло, о чем его просят, бросил на Эрленда обиженный взгляд. Он привык к тому, что все крутится вокруг него, и сразу не разобрался, к чему ведет полицейский. А разобравшись, громогласно посетовал на срочные дела и исчез. Денни точно вздохнул свободнее, ведь начальник больше не стоял над душой. Рано радовался.

— Это вы спустились в подвал и зарезали его? — спросил Эрленд.

Денни смотрел на Эрленда, остолбенев от изумления.

— Нет, — проговорил он так, будто и сам сомневался в своих словах. Следующий вопрос поверг его в еще большую растерянность.

— Вы пользуетесь жевательным табаком? — осведомился Эрленд.

— Нет, — ответил несчастный. — Жевательный табак? Почему?..

— У вас взяли анализ?

— Простите?

— Вы пользуетесь презервативами?

— Презервативами? — переспросил Денни, вообще ничего не понимая.

— Разве у вас нет подружки?

— Подружки?

— Как вы предохраняетесь, чтобы детей не было?

Денни молчал.

— У меня нет девушки. — У Эрленда мигом сложилось впечатление, что для него это больная тема. — Почему вы задаете такие странные вопросы?

— Не берите в голову, — ответил Эрленд. — Вы общались с Гудлаугом. Что он был за человек?

— Замечательный человек.

Денни поведал Эрленду, что Гудлаугу хорошо жилось в отеле, он не хотел уезжать и переживал из-за необходимости покинуть насиженное место после увольнения. Он брался за любое дело и был единственным из служащих, кто сроднился с отелем за годы службы. Питался здесь же за копейки, одежду свою стирал вместе с гостиничным бельем и ни кроны не платил за комнату. Увольнение повергло его в шок, но он утверждал, что сможет перебиться и не нуждается в работе.

— Что он имел в виду? — поинтересовался Эрленд.

Денни пожал плечами:

— Этого я не знаю. Временами он бывал очень загадочным. Говорил всякие непонятные вещи.

— К примеру?

— Не знаю, что-то о музыке. Когда выпивал. Но чаще он был нормальным.

— Он много пил?

— Нет, вовсе нет. Иногда по выходным. Он никогда не уходил с работы. Никогда. И гордился этим, хотя, может быть, швейцар и не самая значительная должность.

— Что он вам рассказывал о музыке?

— Он обожал красивую музыку. Не могу точно вспомнить, что он говорил.

— Почему, по-вашему, он сказал, что ему не надо будет больше работать?

— Похоже, что у него водились кое-какие деньжата. Он почти ни за что не платил и мог копить, сколько угодно. Полагаю, он это и имел в виду — свои сбережения.

Эрленду вспомнилось, что он просил Сигурда Оли справиться насчет банковского счета Гудлауга, и захотелось ускорить дело. Он попрощался с ошарашенным Денни, оставив его на кухне размышлять о жевательном табаке, презервативе и девушках. А сам направился прямиком в вестибюль и наткнулся взглядом на молодую женщину, препиравшуюся со старшим администратором. Было похоже, что служащий хочет выставить ее вон из отеля, но она не собирается уходить. У Эрленда мелькнула мысль, что, вероятно, это та самая женщина, которая требовала с него деньги за ночь блаженства. Он уже собрался развернуться и уйти, но молодая женщина его заметила и окинула нахальным взглядом.

— Эй, легавый! — позвала она.

— Убирайся вон! — неожиданно грубо выкрикнул администратор.

— Ева Линд описала тебя довольно точно, — заявила женщина, не сводя глаз с Эрленда. — Меня зовут Стина. Ева просила поговорить с тобой.

Они устроились в баре. Эрленд заказал им обоим кофе. Он пытался не смотреть на ее грудь, но взгляд так и съезжал в неподобающем направлении. Никогда в жизни он не видел бюста такого размера на таком тонком и хрупком теле. На Стине было длинное, до полу, драповое пальто с меховым воротником, а когда она сняла его и бросила на стул, глазам открылся красный, зауженный книзу жакет, который еле-еле прикрывал живот, и широченные черные брюки, обтягивавшие ягодицы. Она была ярко накрашена, на губах — толстый слой темной помады. Стина улыбалась, сияя красивыми зубами.

— Триста тысяч крон, — сказала она и осторожно потерла под правой грудью, будто там чесалось. — Ты ведь пялишься на мою грудь?

— Что-то беспокоит?

— Швы, — ответила она и состроила гримасу. — Мне нельзя слишком их расчесывать. Надо сдерживаться.

— Что?..

— Новенький силикон, — перебила его Стина. — Операцию сделали три дня назад.

Эрленд честно старался игнорировать эту свежевылепленную грудь.

— Как ты познакомилась с Евой Линд? — спросил он.

— Она предупредила меня, что ты наверняка спросишь, и сказала, что тебе лучше этого не знать. Ева права. Trust me.[21] Еще она пообещала, что ты сможешь мне подсобить в одном дельце в обмен на помощь. Идет?

— Нет, — отрезал Эрленд. — Я не знаю, в чем дело.

— Ева сказала, что ты в курсе.

— Ева наврала. О чем речь? Что за дельце?

Стина вздохнула.

— Мой приятель попался с гашиком в Кевлавике. Не много, так — ерунда. Но хватило, чтобы упечь его на три года за решетку. Судят, как за убийство, чертовы придурки. Подумаешь, гаш! И немного кислотишки. Посадили на три года! Три года! Педофилам дают три месяца, и то условно! Дебилы! Мудозвоны!

Эрленд не знал, чем он может помочь Стине. Она походила на маленького ребенка, который не представляет, насколько мир огромен и запутан и как трудно противостоять всем его мерзостям.

— Его поймали в аэропорту Лейва Эйрикссона?

— Да.

— Я ничего не могу сделать, — сказал Эрленд. — И даже не имею никакого желания. У тебя не очень подходящая компания. Наркотики и проституция! Как насчет того, чтобы устроиться просто секретаршей?

— Ну что тебе стоит хоть попробовать, — не отступала Стина. — Поговори с кем-нибудь. Ему грозит три года!

— Чтобы расставить все точки над «i», — кивком остановил ее Эрленд, — ты ведь занимаешься проституцией?

— Проституция проституции рознь, — ответила Стина, вынимая сигарету из маленькой черной сумочки, висевшей у нее на плече. — Я танцую в ночном клубе «Граф».

Она наклонилась вперед и прошептала, как будто хотела поделиться секретом с Эрлендом:

— Но это приносит больше денег.

— И ты бывала в этом отеле со своими клиентами?

— Да миллион раз, — ответила Стина.

— Ты работала здесь?

— Никогда.

— Я имею в виду, ты знакомилась здесь или приходила с клиентами из города?

— Как мне захочется. Раньше меня сюда спокойно пускали, пока Толстяк не выставил вон.

— Из-за чего?

Стине снова захотелось почесать под грудью, и она, сморщившись, аккуратно погладила себя. Потом попыталась улыбнуться Эрленду, но было очевидно, что она чувствует себя неважно.

— Одной моей знакомой тоже сделали такую операцию, но неудачно, — призналась Стина. — Ее сиськи стали похожи на пустые полиэтиленовые пакеты.

— Тебе и в самом деле нужна была такая грудь? — не удержался Эрленд от вопроса.

— Разве тебе не нравится? — Девушка приподняла свои груди, но скорчилась в гримасе. — Вот только швы добьют меня, — вздохнула она.

— Да… грудь… большая, — утешил ее Эрленд.

— И совсем новенькая, — самодовольно подтвердила Стина.

Эрленд увидел директора, вплывавшего в бар в сопровождении старшего администратора. Толстяк несся на них, преисполненный ощущением собственного могущества. Он оглянулся и, убедившись, что в баре никого нет, зашипел на Стину с расстояния нескольких метров:

— Вон! Убирайся, красотка! Сию же минуту! Чтобы духу твоего здесь не было!

Стина взглянула через плечо на директора, потом повернулась к Эрленду и закатила глаза:

— О господи!

— Нам не нужны в отеле потаскухи вроде тебя! — бушевал директор.

Он схватил ее, намереваясь вывести вон.

— Оставь меня в покое, — возмутилась Стина и поднялась. — Я разговариваю с человеком.

— Осторожно с грудью! — воскликнул Эрленд, не зная, что еще сказать.

Директор удивленно посмотрел на него.

— Она новая, — пояснил Эрленд.

Он встал между Стиной и директором и попытался оттолкнуть толстяка, но безуспешно. Стина, как могла, защищала свою грудь, а старший администратор стоял в стороне и наблюдал за стычкой. В конце концов он пришел Эрленду на помощь, и им удалось слегка оттеснить от девушки взбешенного директора.

— Все, что… она… наговорила… обо мне… наглая ложь! — выдул толстяк. Напряжение лишило его сил, по лицу струился пот. Он задыхался после борьбы.

— Она ничего не говорила о вас, — попытался успокоить его Эрленд.

— Я хочу… чтобы… она… убралась… отсюда. — Директор опустился на стул, достал носовой платок и отер себе лоб.

— Отвянь, Жиртрест! — бросила Стина. — Ты знаешь, что он pimp?[22]

— Pimp? — Эрленд не сразу понял значение этого слова.

— Он стрижет нас, когда мы работаем в отеле, — заявила Стина.

— Стрижет? — удивился Эрленд.

— Денежки! Проценты! Он стрижет нас себе в карман.

— Ложь! — заорал директор. — Убирайся вон, чертова шлюха!

— Он и его метрдотель хотели получать больше половины, — сказала Стина, осторожно поправляя свою грудь. — А когда я отказалась, он мне велел проваливать и больше здесь не появляться.

— Она врет, — повторил толстяк, слегка успокоившись. — Я всегда гонял путан, и ее в том числе. Нам не нужны проститутки в отеле.

— Метрдотель? — повторил Эрленд и представил узкую полоску усов. Розант, вспомнил он его имя.

— Гонял он нас! — передразнила Стина, повернувшись к Эрленду. — Да это он нам звонит! Если видит подходящих гостей при деньгах, звонит нам и сообщает об этом, а потом проводит в бар. Говорит, что так повышается популярность отеля. Командированные, иностранцы, холостяки. Если проходит большая конференция, он тоже нас зовет.

— Вас много? — спросил Эрленд.

— Несколько человек, работающих по вызову, — объяснила Стина. — Высший класс!

Можно было подумать, Стина гордится своей профессией как ничем другим. За исключением разве что новой груди.

— Никаких девушек по вызову у нас нет, — возразил директор, восстановивший наконец дыхание. — Они зависают в отеле, сидят здесь в баре и пытаются подцепить клиентов, чтобы подняться с ними в номер. И она врет насчет того, будто я им звоню. Грязная потаскуха!

Эрленд посчитал нецелесообразным продолжать беседу со Стиной в баре и предложил уступить ему на некоторое время кабинет старшего администратора или проехаться всем вместе до полицейского отделения, чтобы завершить разговор. Директор тяжело вздохнул и злобно посмотрел на Стину. Эрленд прошел с ней в кабинет. Толстяк остался сидеть в баре. Он чувствовал себя опустошенным и отослал прочь старшего администратора, норовившего похлопотать вокруг расстроенного начальства.

— Эрленд! Она врет! — прокричал он вслед. — Все, что она тут наговорила, — ложь!

Эрленд уселся за стол старшего администратора, а Стина осталась стоять и закурила, будто не знала, что в отеле повсюду, кроме бара, курить запрещено.

— Ты была знакома с гостиничным швейцаром? — спросил Эрленд. — С Гудлаугом?

— Он был душка. Тряс нас для Толстяка. А потом его убили.

— Он был…

— Думаешь, это Толстяк прикончил его? — не дослушала Стина. — Вот уж мерзавец каких поискать. Знаешь, почему мне нельзя находиться в этом сраном отеле?

— Нет.

— Он не только стрижет нас, он еще хочет… ну, сам понимаешь…

— Чего?

— Ну, чтобы мы еще оказывали ему лично кое-какие услуги. Понимаешь…

— И что?

— Я отказалась. Категорически! Похотливое животное. Он омерзителен. Запросто мог прикончить Гудлауга. Я вполне допускаю, что он способен на такое. Спорим, сел на него и придавил.

— А какие у тебя были отношения с Гудлаугом? Ты оказывала ему услуги?

— Не-ет. Его это не интересовало.

— М-да, — протянул Эрленд, вспомнив труп со спущенными штанами. — Боюсь, иногда все-таки интересовало.

— Во всяком случае, мне казалось, что я не в его вкусе. — Стина мягко подправила грудь.

— А метрдотель тоже в этом замешан?

— Розант? Да.

— А старший администратор?

— Он не хочет, чтобы в отеле ошивались проститутки. Он против нас, но все решают те двое. Администратор хотел бы избавиться от Розанта, но Толстяк благодаря ему хорошо зарабатывает.

— Скажи-ка мне вот что. Ты пользуешься жевательным табаком? Такой в обертке, как пакетики для чая. Его закладывают за губу, к деснам.

— О нет! — воскликнула Стина. — Рехнулся, что ли? Я слежу за своими зубами!

— А из твоих знакомых кто-нибудь им пользуется?

— Нет.

Они помолчали. Эрленд не смог удержаться от наставлений. Он подумал о Еве Линд, о том, как она накачивалась наркотиками и наверняка занималась проституцией, чтобы заработать на них, хотя вряд ли доходила до того, чтобы околачиваться в фешенебельных отелях столицы. Он размышлял о жалком уделе женщин, продающих свои прелести первому встречному где придется и когда получится.

— Почему ты этим занимаешься? — спросил Эрленд, стараясь смягчить назидательные нотки в голосе. — Зачем тебе силиконовая грудь? Зачем тебе ложиться под командированных в гостиничных номерах? Зачем?

— Ева Линд предупредила меня, что ты станешь докапываться. Не твоего ума дело, — отрезала Стина, кидая сигарету на пол. — Даже не пытайся понять.

Через приоткрытую дверь кабинета она бросила быстрый взгляд в вестибюль. В этот момент мимо прошмыгнула Осп.

— Осп все еще работает здесь? — удивилась Стина.

— Осп? Ты знакома с ней?

В кармане у Эрленда зазвонил телефон.

— Я думала, она уволилась. Иногда, когда я тут бывала, мы с ней разговаривали.

— Как вы познакомились?

— Просто мы были вместе…

— Она ведь не занималась проституцией? — Эрленд достал телефон, собираясь ответить.

— Она нет, а вот ее младший братец…

— Брат? — переспросил Эрленд. — У нее есть брат?

— Ага, ее братец — шлюха похлеще меня.

23

Эрленд смотрел на Стину, переваривая ее комментарий в адрес брата Осп. Стина постукивала ногой.

— Ну что? — сказала она. — В чем дело? На звонок-то ответишь?

— Почему ты думала, что Осп уволилась?

— Да так, дурацкая работа.

Эрленд ответил на телефонный звонок, думая при этом о другом.

— Это слишком! — выпалила в трубку Элинборг.

Они с Сигурдом Оли ездили в Портовый Фьорд и намеревались доставить сестру Гудлауга на допрос в полицейский участок в Рейкьявике. Но женщина воспротивилась. Потребовала объяснений, а полицейские не хотели ничего говорить. В конце концов она заявила, что не может оставить больного отца в инвалидном кресле без присмотра. Они предложили ей прислать кого-нибудь посидеть со стариком и даже посоветовали обратиться к адвокату, но, казалось, сестра Гудлауга не отдавала себе отчет в серьезности происходящего. Она наотрез отказалась ехать в участок, и тогда, вопреки желанию Сигурда Оли, Элинборг предложила компромисс — привезти ее в отель к Эрленду, чтобы после разговора с ним принять решение о дальнейших действиях. Сестра Гудлауга задумалась. Сигурд Оли начал терять терпение и собирался уже забрать ее насильно, но тут она согласилась. Позвонила соседке, которая тотчас же пришла и для которой, очевидно, было обычным делом присматривать за стариком, когда возникала в том необходимость. Но потом сестра Гудлауга снова заартачилась, чем вывела из себя Сигурда Оли.

— Он везет ее к тебе, — закончила Элинборг свою тираду по телефону. — Сигурд был готов замуровать ее. Она засыпала нас вопросами, о чем с ней хотят поговорить, и не поверила, когда мы ответили, что не знаем. А правда, зачем она тебе понадобилась?

— Она приходила в отель незадолго до убийства Гудлауга, а нам сказала, что много лет не видела его. Я хочу знать, почему она не сообщила нам об этом, почему она лжет. Хочу посмотреть на выражение ее лица.

— Старуха может развоняться, — заметила Элинборг. — Сигурд Оли был очень недоволен ее выходками.

— Что произошло?

— Он сам расскажет.

Эрленд выключил телефон.

— Что ты имела в виду, говоря, что этот парень «шлюха похлеще тебя»? — обратился он к Стине, которая копалась в своей сумке и раздумывала, не закурить ли новую сигарету. — Брат Осп? Что это значит?

— А?

— Брат Осп. Ты сказала, что он «шлюха похлеще тебя».

— Спроси у нее, — ответила Стина.

— Я спрошу, но все-таки… Ее младший брат, говоришь?

— Ну да, и он — би.

— «Би»? Что значит «би»?..

— Это значит — бисексуал.

— То есть он продает себя? — уточнил Эрленд. — Как ты?

— Хуже. Он колется, и за ним вечно кто-то бегает, чтобы поколотить его за долги.

— А Осп? Как ты с ней познакомилась?

— Мы учились в одной школе. И брат ее тоже. Он ведь всего на год младше нас. Мы с Осп ровесницы и были в одном классе. Она не совсем того. — Стина постучала пальцем по голове. — Там у нее пусто, — добавила она. — Осп бросила школу после экзаменов. Все провалила. А я выдержала все экзамены и получила аттестат.

Стина широко улыбнулась. Эрленд смерил ее взглядом.

— Я понимаю, что ты подруга моей дочери и ты мне помогла, — начал он, — но все же не стоит сравнивать себя с Осп. У нее, по крайней мере, не чешутся швы.

Стина посмотрела на него, улыбнулась уголком рта и молча вышла из кабинета в вестибюль. На ходу она накинула на себя пальто с меховым воротником, но в ее движениях больше не было никакого величия. По дороге Стина натолкнулась на вошедшего в отель Сигурда Оли с сестрой Гудлауга. Эрленд отметил, как Сигурд Оли вытаращился на грудь Стины, и подумал, что она все ж таки не зря потратила свои денежки.

Директор отеля стоял в отдалении, видимо ожидая окончания их беседы. Осп дожидалась лифта. Она заметила Стину, выходящую из отеля. По Осп было видно, что она узнала бывшую одноклассницу. Когда Стина проходила мимо прилипшего к своей стойке старшего администратора, тот проводил ее взглядом, пока она не исчезла за дверью, затем посмотрел в сторону директора — толстяк вперевалку поплыл на кухню. Осп вошла в лифт, и двери закрылись за ней.

— К чему весь этот вздор, могу я поинтересоваться? — услышал Эрленд голос подошедшей к нему сестры Гудлауга. — Чем объясняется такая бесцеремонность и грубость по отношению ко мне?

— Бесцеремонность и грубость? — повторил Эрленд. — О чем это вы?

— Вот этот человек, — продолжала женщина, которая, очевидно, все еще не знала, как зовут Сигурда Оли, — этот человек нагрубил мне, и я хочу, чтобы он принес извинения.

— Даже и не подумаю! — откликнулся Сигурд Оли.

— Он повысил на меня голос и вывел меня из моего дома, будто какую-то преступницу.

— Я надел на нее наручники, — признался Сигурд Оли. — И не собираюсь приносить извинения. Пусть забудет об этом. Она обзывала по-разному меня и Элинборг и оказывала сопротивление. Я бы посадил ее за решетку. Она препятствует расследованию.

Женщина посмотрела на Эрленда, но промолчала. Он знал, что ее зовут Стефания, и про себя гадал, как же ее называли в детстве.

— Я не привыкла к подобному обращению, — произнесла она наконец.

— Отвези ее в участок, — приказал Эрленд Сигурду Оли. — Посади под замок по соседству с Генри Уопшотом. Завтра поговорим с ней. — Он бросил взгляд на женщину. — Или послезавтра.

— Вы не можете так поступить, — возмутилась Стефания, явно потрясенная. — У вас нет оснований так обращаться со мной! Почему вы думаете, что можете посадить меня в тюрьму? Что я сделала?

— Вы солгали, — ответил Эрленд. — Будьте здоровы. На связи, — бросил он Сигурду Оли.

Он повернулся к ним спиной и направился в ту же сторону, куда ушел директор. Сигурд Оли взял Стефанию за локоть и попытался увести ее, но женщина стояла неподвижно и следила за Эрлендом.

— Хорошо, — окликнула она Эрленда, пытаясь сбросить руку Сигурда Оли. — Это излишне, — добавила Стефания. — Мы можем сесть где-нибудь и поговорить обо всем этом по-человечески.

Эрленд остановился и развернулся.

— О чем же? — спросил он.

— О моем брате, — ответила женщина. — Мы поговорим о моем брате, ведь вы этого хотите. Но не знаю, какой вам с того прок.

Они устроились внизу в каморке Гудлауга. Стефания сама предложила пойти туда. Когда Эрленд спросил, приходила ли она сюда раньше, Стефания ответила отрицательно. Он переформулировал вопрос — встречалась ли она со своим братом в этом году? — но женщина повторила сказанное ранее: у нее не было никакой связи с Гудлаугом. Эрленд был убежден, что она говорит неправду. Какие дела привели ее в отель за пять дней до убийства швейцара? Два события были как-то связаны, и случайным совпадением здесь не пахло.

Стефания без всяких эмоций, не проронив ни слова, смотрела на афишу с Ширли Темпл в фильме «Маленькая принцесса». Открыла шкаф, где висела ливрея. В конце концов она села на единственный стул в комнате, а Эрленд остался стоять у шкафа. У Сигурда Оли была назначена встреча с несколькими одноклассниками Гудлауга в Портовом Фьорде, и он уехал, как только Эрленд со Стефанией ушли.

— Он умер здесь, — произнесла она, но в голосе ее не мелькнуло даже намека на горечь, и Эрленд, как и при первой встрече, задался вопросом, почему эта женщина не питает никаких чувств к брату.

— Заколот прямо в сердце, — уточнил Эрленд. — По-видимому, ножом с кухни.

В комнате еще оставались следы крови.

— Какое жалкое убожество! — воскликнула она, оглядываясь по сторонам. — И он столько лет прожил здесь! Что творилось в его безумной голове?!

— Я как раз надеялся, что вы поможете мне разобраться в этом.

Она взглянула на него, ничего не ответив.

— Не знаю, — продолжал Эрленд. — Он утверждал, что ему хватало и этого. Некоторые могут жить только на пятисотметровой вилле. Мне говорили, что ему было удобно проживать и работать в отеле. Помимо зарплаты у него имелись и другие подработки.

— Вы нашли орудие убийства? — спросила Стефания.

— Нет, но, похоже, добыли аналогичный предмет, — ответил Эрленд.

Он замолчал в надежде, что теперь она что-нибудь скажет. Но Стефания тоже молчала, и прошло довольно много времени, прежде чем она возобновила разговор.

— Почему вы обвинили меня во лжи?

— Не могу судить, насколько это ложь, но я знаю, что вы мне рассказали не все, что вам известно. Вы не сказали мне правду. И вообще, вы мне ничего не говорите. Я чрезвычайно удивлен вашей реакцией и реакцией вашего отца на смерть Гудлауга. Будто вас все это не касается.

Она смерила Эрленда долгим взглядом, а потом словно бы приняла решение.

— Между нами было три года разницы, — вдруг начала Стефания, — и хотя я еще была совсем маленькая, помню, как родители принесли его домой. Пожалуй, это мое первое воспоминание в жизни. И с первого же дня он стал папиным любимчиком. Отец ему всегда столько позволял, мне кажется, он с самого рождения прочил брату великое будущее. И само собой, позже, когда Гудлауг стал подрастать, у отца в голове зрели большие планы, будто по-другому и быть не могло.

— А вы? — спросил Эрленд. — Ваш отец видел в вас какой-нибудь талант?

— Он всегда был добр ко мне, — ответила она. — Но Гудлауга он боготворил.

— И погонял его, пока тот не надорвался?

— Вы упрощаете, — возразила Стефания. — Ничего никогда не бывает просто, и я полагаю, что вы, как полицейский, отдаете себе в этом отчет.

— Думаю, мои воззрения тут ни при чем, — заметил Эрленд.

— Разумеется.

— Как получилось, что Гудлауг оказался в этой каморке, одинокий и всеми забытый? Почему вы так возненавидели его? Можно понять позицию вашего отца, если из-за него он лишился здоровья. Но я никак не возьму в толк, почему у вас сложилось такое отношению к брату?

— Потерял здоровье? — переспросила она и изумленно взглянула на Эрленда.

— Когда Гудлауг столкнул его с лестницы, — пояснил Эрленд. — Я слышал эту историю.

— От кого?

— Не имеет значения. Это правда? Гудлауг покалечил вашего отца?

— Мне кажется, это вас не касается.

— Никоим образом, — согласился Эрленд. — Если только это не имеет отношения к расследованию. В противном случае, боюсь, это касается не только вас и вашего отца.

Стефания промолчала и опустила взгляд на кровавое пятно на кровати. Эрленд пытался понять, почему она изъявила желание вести с ним разговор в комнате, где был убит ее брат. Его подмывало спросить ее об этом, но он все никак не мог уловить подходящий момент. Вместо этого он сказал:

— А ведь когда-то между вами все было иначе. Вы бросились на помощь брату, когда он потерял голос на сцене Городского кинотеатра. В то время вы дружили. Тогда он был вашим братом.

— Откуда вам известно, что произошло в Городском кинотеатре? Как вы раскопали все это? С кем вы разговаривали?

— Мы пытаемся разобраться во всей этой истории. Жители Портового Фьорда прекрасно помнят те события. В детстве вы не были такой, как сейчас.

Стефания молчала.

— Это был кошмар, — сказала она наконец. — Чудовищный кошмар.

* * *

Перед выступлением Гудлауга в Городском кинотеатре Портового Фьорда в доме весь день царило радостное волнение. Стефания проснулась рано, приготовила завтрак, думая о маме, и испытала такое чувство, будто она заняла мамино место в домашнем хозяйстве. Ее переполняла гордость. Отец сегодня даже сказал, что после смерти матери она умело заботится о нем и о брате, отметил, насколько ответственно и по-взрослому она все делает. Обычно он не хвалил ее. Просто не видел в упор. Никогда.

Стефания тосковала по маме, последние слова которой, обращенные к дочери с больничной койки, были о том, что теперь ей придется заботиться об отце и брате. Нельзя их подводить. «Обещай мне, — просила мама. — С отцом нелегко, зачастую будет невыносимо. Твой папа очень упрямый и требовательный, и я не уверена, выдержит ли Гудлауг. Если дойдет до этого, будь ему опорой, помоги Гудлаугу, обещай мне». Стефания кивнула и дала слово следовать ее наставлениям. Она держала мать за руку, пока та не уснула. Тогда Стефания погладила ее по голове и поцеловала в лоб.

Через два дня мама умерла.

— Пускай Гудлауг поспит еще немного, — сказал отец, спустившись вниз на кухню. — У него сегодня важный день.

«Важный день». Она не могла припомнить, чтобы в ее жизни были такие вот значительные дни. Все крутилось вокруг него, любимого сыночка. Запись концертов, пластинки вот-вот выйдут. Турне по Северным странам. Концерт в Портовом Фьорде. Гудлауг будет солировать в Городском кинотеатре. У него голос! Во время распевок она должна на цыпочках передвигаться по дому, чтобы не мешать его занятиям с отцом в гостиной. Гудлауг стоял у пианино, а папа аккомпанировал ему, поучал его и подбадривал. Если отцу казалось, что у мальчика все хорошо получается, он излучал любовь и понимание. Но если, по его мнению, Гудлауг не желал как следует сосредоточиться, отец становился непреклонным. Иногда он выходил из себя и ругался. Иногда обнимал сына и называл его чудом.

Если бы только ей уделялась хоть малая толика того внимания, которое целиком и полностью было направлено на ее брата, если бы ее поощряли хоть изредка, как ежедневно поощряли Гудлауга за его чудный голос! Стефании казалось, что она ничего не значит, ведь она не отличалась талантами, которые могли бы вызвать интерес у отца. Иногда папа сожалел об отсутствии у нее певческого голоса. Он говорил, что бесполезно учить ее пению, но она была уверена в обратном. Стефания знала, что он не хотел утруждать себя понапрасну, поскольку в ее голосе не было ничего особенного. Она не была гением, в отличие от брата. Она пела в хоре и могла наиграть мелодию на пианино, но и учитель музыки, к которому папа определил ее, чтобы не тратить собственное время, и он сам утверждали, что ей не хватает музыкальности.

А вот ее брат, напротив, обладал удивительным голосом и тонко чувствовал музыку, но вместе с тем он был самым обыкновенным мальчиком, так же как она была самой обыкновенной девочкой. Стефания никак не могла взять в толк, в чем различие. Они ведь похожи. В какой-то степени сестра занималась воспитанием брата, особенно после того, как мама заболела. Гудлауг слушался ее и делал, как она просила. Он уважал ее. Стефания любила брата, но вместе с тем завидовала ему, когда тому дозволялось все, что угодно. Это чувство пугало ее, и она никому о нем не говорила.

Стефания услышала, как Гудлауг спускается вниз по лестнице. Он появился на кухне и уселся рядом с отцом.

— Совсем как мама, — произнес он, наблюдая за сестрой, наливающей кофе в папину чашку.

Брат часто вспоминал маму, и она знала, как сильно Гудлауг тоскует по ней. Он искал у нее защиты, когда что-то шло не так, когда его дразнили, или когда отец выходил из себя, или когда ему хотелось ласки — просто так, а не в награду за успехи.

Весь тот день семья изводилась от переживаний, и к вечеру, когда они наряжались, чтобы пойти на концерт в Городской кинотеатр, ожидание стало почти невыносимым. Они проводили Гудлауга за кулисы. Отец поздоровался с руководителем хора, а потом они пробрались в зал, наполняющийся публикой. Потушили свет. Подняли занавес. На сцене уже стоял Гудлауг, довольно крупный для своего возраста, прекрасный и на удивление спокойный. Наконец он запел своим пронизывающим душу детским голосом.

У Стефании перехватило дух, и она прикрыла глаза.

Очнулась она, только когда отец до боли сжал ей локоть, и услышала, как он простонал: «Боже праведный!»

Стефания открыла глаза и увидела папино лицо — белое как полотно. А на сцене перед ней стоял Гудлауг, пытавшийся петь. Но с его голосом что-то случилось, и он выводил рулады на тирольский манер. Она встала и оглянулась на публику. Народ улыбался, а некоторые даже начали смеяться. Стефания побежала на сцену к брату и попыталась увести его прочь. Руководитель хора пришел ей на помощь, и в конце концов они ушли с Гудлаугом за кулисы. Она видела, что отец так и не сдвинулся со своего места в первом ряду и смотрел на нее в упор, подобно громовержцу.

Ложась вечером спать, Стефания снова вспомнила те страшные минуты, и сердце бешено заколотилось. Но не от страха или возмущения и не из-за сочувствия к брату и его страданиям, а скорее от необъяснимой радости, которую она с тех пор тщательно подавляла как нечто постыдное.

* * *

— Вы испытывали угрызения совести из-за таких мыслей? — спросил Эрленд.

— Подобные чувства были чужды мне, — ответила Стефания. — Прежде я никогда их не испытывала.

— По-моему, нет ничего противоестественного в том, чтобы радоваться неудачам других, — заметил Эрленд, — даже если речь идет о самых близких людях. Это как неосознанная реакция, своего рода защитный рефлекс, когда мы оказываемся в состоянии шока.

— Мне, наверное, не стоило излагать вам все это так подробно, — сказала Стефания. — Вряд ли у вас сложилось обо мне благоприятное впечатление. Возможно, вы и правы. Это был шок для всех нас. Такой колоссальный шок, что и представить нельзя.

— Как изменились отношения Гудлауга с отцом после случившегося? — поинтересовался Эрленд.

Стефания вместо ответа спросила:

— Вам известно, что значит быть нелюбимым? Быть заурядностью и никогда не вызывать никакого интереса? Как будто тебя вообще нет. К тебе относятся как к предмету, без особого внимания и заботы. А рядом постоянно присутствует человек, которого ты считаешь ровней, но все почему-то носят его на руках, точно избранного, будто он рожден только для того, чтобы бесконечно радовать своих родителей и всех прочих. Ты наблюдаешь это день за днем, неделю за неделей и год за годом, но ничего не меняется, и более того, с годами восхищение лишь растет, становясь чуть ли не… благоговением.

Стефания посмотрела на Эрленда.

— Зависть должна была проснуться, — продолжала она. — Иначе и быть не могло. И вместо того, чтобы ее подавлять, вдруг осознаешь, что подпитываешь ее, потому что от этого каким-то поразительным образом чувствуешь себя лучше.

— Вы пытаетесь оправдаться за то, что ликовали, когда неудача постигла вашего брата?

— Не знаю, — сказала Стефания. — Я не могла бороться с новым чувством. Оно обдало меня точно струей холодной воды. Я тряслась и дрожала, пытаясь отогнать от себя это ощущение, но оно не проходило. Я и не думала, что такое возможно.

Повисло молчание.

— Вы завидовали брату, — констатировал Эрленд.

— В то время — возможно. Потом мне стало его жалко.

— И наконец, вы возненавидели его.

Стефания посмотрела на Эрленда.

— Что вам известно о ненависти? — усмехнулась она.

— Немного, — признался Эрленд. — Но я знаю, что это может быть опасно. Почему вы сказали нам, что не общались с братом около тридцати лет?

— Потому что это правда, — ответила Стефания.

— Это ложь, — заявил Эрленд. — Вы говорите неправду. Зачем?

— Значит, за эту ложь вы собирались посадить меня за решетку?

— Если будет нужно, я так и поступлю, — ответил Эрленд. — Нам известно, что вы приходили в отель за пять дней до смерти Гудлауга. Вы же сообщили, что не видели брата и не общались с ним десятки лет. И тут мы обнаруживаем, что вы были в отеле незадолго до его смерти. Что за дела привели вас к нему? Почему вы солгали нам?

— Вам не приходило в голову, что я могла прийти сюда вовсе не за тем, чтобы встретиться с Гудлаугом? Это большой отель.

— Сомневаюсь. Я полагаю, что ваше появление здесь чуть ли не накануне его гибели неслучайно.

Он видел, что она колеблется, ломает голову, стоит ли делать следующий шаг. Очевидно, Стефания морально подготовилась к необходимости сообщить более подробную информацию, чем во время первой встречи, и теперь ей оставалось либо продолжать, либо отступить.

— У него остался ключ, — прошептала она так тихо, что Эрленд с трудом разобрал ее слова. — Тот, что вы показывали нам с отцом.

Эрленд вспомнил о связке ключей, найденной в комнате Гудлауга, о брелоке — маленьком перочинном ножике с изображением морского разбойника на розовой ручке. Там было два ключа. Один был, судя по виду, от дверного замка, а другой мог подходить к какому-нибудь сейфу, шкафу или ящику.

— Так что же с ключом? — заинтересовался Эрленд. — Вы узнали его? Вам известно, от чего он?

Стефания холодно улыбнулась.

— У меня точно такой же, — заявила она.

— И что это за ключ?

— Это ключ от нашего дома в Портовом Фьорде.

— От дома, где вы живете?

— Да, — подтвердила Стефания. — Мы с отцом. Это ключ от двери в подвал, на заднем дворе. Из подвала по узкой лестнице можно подняться в коридор на первом этаже, а оттуда попасть в гостиную и на кухню.

— То есть вы хотите сказать?.. — Эрленд быстро сообразил, что из этого следует. — Вы хотите сказать, что он наведывался домой?

— Да.

— И он заходил внутрь?

— Да.

— Но я думал, вы разорвали отношения. Вы утверждали, что вы с отцом не общались с Гудлаугом много лет, что у вас не было с ним никакой связи. Почему вы все-таки солгали?

— Потому что папа не знает.

— Чего именно?

— Что Гудлауг приходил иногда. Должно быть, скучал по нам. Я не спрашивала его ни о чем, но, наверное, дело было в этом, раз он приходил.

— О чем конкретно не догадывается ваш отец?

— О том, что Гудлауг иногда по ночам приходил домой, тайком от нас. Сидел в гостиной без единого звука, а потом исчезал до нашего пробуждения. Он делал так в течение многих лет, и мы ничего не знали.

Она посмотрела на кровавое пятно на кровати.

— Пока однажды ночью я не проснулась и не увидела его.

24

Эрленд смотрел на Стефанию, вновь и вновь прокручивая в голове ее слова. Она уже не казалась ему такой высокомерной, как во время их первого разговора. Тогда Эрленд злился на нее за полное равнодушие к судьбе брата. Но теперь думал, что, возможно, суждение о ней составил преждевременно. Ведь он совсем не знал ни эту женщину, ни ее историю, чтобы вот так сразу заклеймить ее. Эрленд уже жалел о том, что обвинил Стефанию в отсутствии совести. Не ему осуждать других, хотя он частенько поддавался искушению. Но на самом-то деле ему ничего не было известно об этой женщине, которая вдруг предстала перед ним такой несчастной и бесконечно одинокой. Он понял, что путь ее едва ли был усыпан лепестками роз. Ребенком она росла в тени своего брата, когда стала подростком, потеряла мать и, наконец, взрослой осталась с отцом, пожертвовав ради него устройством собственной жизни.

Прошло много времени, а они все сидели, и каждый думал о своем. Дверь в комнату была открыта. Эрленд вышел в коридор. Ему вдруг захотелось удостовериться, что там никого нет и никто их не подслушивал. Он осмотрел слабо освещенный закуток, но никого не увидел. Эрленд повернулся, вглядываясь в конец коридора. Там царила непроницаемая тьма. Он подумал, что для того, чтобы пройти туда, нужно прошмыгнуть мимо открытой двери в комнату Гудлауга. Но тогда они заметили бы постороннего. В коридоре никого не было, и Эрленд вернулся в комнату. Однако его не оставляло явственное ощущение того, что они не одни. В коридоре чувствовался тот же запах, как и тогда, когда он впервые спустился сюда. Запах жжения, который он не мог определить. Ему было не по себе в этом месте. В его памяти отпечатался момент, когда он с коллегами увидел покойника, и чем больше он узнавал о жизни человека в наряде Деда Мороза, тем этот образ становился ярче и печальнее. И Эрленд знал, что вряд ли когда-нибудь забудет его.

— Все в порядке? — спросила Стефания, которая тихо сидела на стуле.

— Да вроде бы, — отозвался Эрленд. — Ерунда. Мне показалось, будто в коридоре кто-то прячется. Давайте-ка уйдем отсюда. Может быть, выпьем по чашечке кофе?

Стефания обвела взглядом комнату и встала. Они молча прошли по коридору и поднялись по лестнице, потом вышли в вестибюль и направились к ресторану. Эрленд заказал два кофе. Они сели в стороне, чтобы туристы не мешали им.

— Папа на меня рассердится, — сказала Стефания. — Он всегда запрещал мне рассказывать о том, что происходит в семье. Терпеть не может вторжений в его частную жизнь.

— Как у него со здоровьем?

— Он в хорошей форме для своего возраста. Но я не знаю…

Стефания не договорила.

— Для следствия не существует никакой частной жизни, — заметил Эрленд. — Особенно если речь идет об убийстве.

— Теперь я это осознаю. Мы надеялись стряхнуть с себя эту историю, как будто она нас не касается, но мне кажется, что никто не может оставаться в стороне при таких ужасающих обстоятельствах. Об этом просто нельзя молчать.

— Если я правильно вас понимаю, — начал Эрленд, — вы с отцом прервали всякие контакты с Гудлаугом, но он проникал по ночам в ваш дом, причем так, что вы не замечали его присутствия. Что с ним творилось? Что он делал? Зачем приходил?

— Он так и не дал мне вразумительного ответа. Просто беззвучно сидел в гостиной час или два. Иначе я засекла бы его гораздо раньше. В течение многих лет он проделывал это по нескольку раз в год. Гудлауг приходил не каждую ночь. Однажды, года два назад, меня почему-то мучила бессонница, и в четвертом часу утра в полусне мне почудился какой-то шорох в гостиной. Естественно, я испугалась. Спальня отца внизу, ночью дверь всегда открыта. Я подумала, может быть, он пытается позвать меня. А когда снова услышала скрип, мне пришло в голову, что в дом забрался вор. Я прокралась к лестнице и увидела, что дверь в комнату отца по-прежнему открыта так, как я ее оставила. Но, спустившись в прихожую, я заметила, что кто-то метнулся вниз по ступенькам в подвал. Я окликнула его. К моему ужасу, он остановился, обернулся и стал подниматься.

Стефания замолчала, глядя прямо перед собой, будто мысленно перенеслась в ту ночь.

— Мне показалось, что он собирается наброситься на меня, — сказала она наконец. — Я стояла в дверях кухни и включила свет. И тут я узнала его. Много лет мы не встречались с ним лицом к лицу, с тех пор как он был юношей. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это мой брат.

— Как вы отреагировали? — спросил Эрленд.

— Я была совершенно выбита из колеи. Мысль о том, что в доме грабитель, так меня напугала, что я повела себя неправильно. Надо было сразу позвонить в полицию. Дрожа от страха, я вскрикнула, когда включила свет и разглядела его. Должно быть, перепуганная и близкая к истерике, я выглядела комично, потому что Гудлауг рассмеялся.

* * *

— Не буди папу, — попросил он шепотом, приложив палец к губам.

Она не верила своим глазам.

— Это ты? — выдохнула Стефания.

Гудлауг был совсем не похож на того юношу, чей образ сохранила ее память. Брат заметно постарел. Синяки под глазами, тонкие губы стали бесцветными. Волосы стояли дыбом. Гудлауг смотрел на нее глазами, полными бесконечной грусти. Непроизвольно ей вспомнилось, что он и в самом деле уже не мальчик. Но он казался еще старше, чем был.

— Что ты здесь делаешь? — прошептала она.

— Ничего, — ответил Гудлауг. — Я ничего не делаю, просто иногда мне хочется прийти домой.

* * *

— Только так он и объяснил, почему приходит и сидит по ночам в гостиной, не подавая признаков жизни, — сказала Стефания. — Мол, иногда его просто тянет домой. Не знаю, что он хотел этим сказать. Связано ли это с детскими воспоминаниями, когда мама еще была жива, или же брат тосковал о нашей жизни до того, как он столкнул папу с лестницы. Я не знаю. Возможно, дом сам по себе имел для него значение, поскольку другого у него не было — только жалкая каморка в подвале отеля.

* * *

— Тебе лучше уйти, — сказала Стефания. — Папа может проснуться.

— Да, понимаю, — ответил Гудлауг. — Как он? С ним все в порядке?

— Он прекрасно держится, но ему необходим постоянный присмотр. Нужно кормить его, умывать, одевать, вывозить на прогулку и сажать перед телевизором. Папа обожает мультфильмы.

— Ты себе не представляешь, как я переживал из-за случившегося, — сказал Гудлауг. — Все эти годы. Я не хотел, чтобы так вышло. Все это было большой ошибкой.

— Да, безусловно, — ответила она.

— Я никогда не хотел славы. Это была его мечта. От меня требовалось только одно — воплотить ее в жизнь.

Они помолчали.

— Папа хоть иногда про меня спрашивает?

— Нет, — ответила Стефания. — Никогда. Я пыталась заводить разговор о тебе, но он не желает ничего слышать.

— Отец все еще ненавидит меня.

— Думаю, он никогда не изменит своего отношения.

— Из-за того, что я такой, какой есть. И таким он не может меня терпеть.

— Между вами…

— Я готов был что угодно сделать для него, ты же знаешь.

— Да.

— Всегда.

— Да.

— Все вложенные в меня усилия, бесконечные занятия, музыка, записи… Все это были его мечты, не мои. Когда он был доволен, все было в порядке.

— Я знаю.

— Почему он не может простить меня? Почему не хочет помириться со мной? Я скучаю по нему. Можешь передать ему это? Я тоскую по тому времени, когда мы были все вместе. Когда я пел для него. Вы моя семья!

— Я попробую поговорить с ним.

— Ты поговоришь с ним? Скажешь, что я скучаю по нему?

— Скажу.

— Он не выносит меня таким, какой я есть.

Стефания молчала.

— Может быть, это был протест против него. Я не знаю. Я пытался бороться с собой, но я не могу стать другим человеком.

— Тебе пора, — сказала Стефания.

— Да.

Но он медлил.

— Как ты?

— А что я?

— Ты тоже ненавидишь меня?

— Тебе пора. Папа может проснуться.

— Ведь это я во всем виноват. В том, что ты тут застряла, вынужденная постоянно присматривать за ним… Ты, наверное…

— Уходи, — велела Стефания.

— Прости меня.

* * *

— А что было потом, после несчастного случая, когда он ушел из дома? — поинтересовался Эрленд. — Вы просто вычеркнули Гудлауга из памяти, будто его никогда не существовало?

— Более или менее. Я знаю, что папа иногда слушал его пластинки. Он скрывал это от меня, но время от времени, приходя с работы, я обнаруживала оставленный конверт от пластинки. Иногда папа забывал снять пластинку с проигрывателя. Порой до нас доходили кое-какие известия о Гудлауге, а однажды, много лет назад, мы прочитали интервью с ним в одном журнале. В статье обсуждались судьбы чудо-детей. «Кем они стали?» — так она была озаглавлена, или что-то нелепое в том же духе. Журналисты вышли на Гудлауга, и он согласился рассказать о своей былой славе. Не понимаю, почему он решился на это. Все его откровения сводились к тому, что находиться в центре внимания было приятно.

— Значит, кто-то все-таки помнил о нем. Не совсем уж его забыли.

— Всегда есть кто-то, кто помнит.

— В этом интервью Гудлауг, случайно, не жаловался на насмешки в школе или на чрезмерную требовательность отца? Рассказал ли он о смерти матери и о своих несбывшихся надеждах, которые, как я полагаю, были навязаны отцом, или о том, как он сбежал из дома?

— Что вам известно о насмешках в школе?

— По нашим сведениям, его дразнили за то, что он не такой, как все. Это правда?

— Не думаю, что отец пробуждал в нем какие-то ожидания. Папа достаточно здравомыслящий и реалистичный человек. И не пойму, почему вы так говорите. В какой-то момент казалось, что брату предстоит серьезная певческая карьера, что он будет выступать за границей и привлечет к себе куда больше внимания, чем это возможно в нашей маленькой стране. Отец пытался растолковать ему это и наверняка предупреждал, что труда, таланта и усердия придется вложить много, однако строить радужные иллюзии все же не стоит. Так что не вздумайте считать папу наивным глупцом.

— Я и не считаю, — заверил ее Эрленд.

— Хорошо.

— Пытался ли Гудлауг за все эти годы возобновить отношения с вами? Или может быть, вы с ним?

— Нет. Я ведь уже говорила, разве нет? Никогда и ничего, за исключением его тайных ночных посещений. Гудлауг сказал мне, что проделывал это много лет подряд.

— И вы с отцом никогда не пытались разыскать его?

— Нет.

— Он был любимчиком вашей матери? — спросил Эрленд.

— Она была для него центром вселенной, — ответила Стефания.

— Он очень тосковал по ней?

— Мы все безутешно оплакивали ее. — Стефания тяжело вздохнула. — Мне даже кажется, будто что-то угасло внутри у каждого из нас после ее ухода. Что-то, что делало нас близкими и родными. Пожалуй, только много лет спустя я поняла, что именно она связывала нас между собой и уравновешивала наши отношения. Они с папой расходились во мнениях по вопросу воспитания Гудлауга и зачастую спорили, если можно так сказать. Мама считала, что мальчику надо дать возможность быть самим собой. И хотя он чудесно поет, не стоит его чрезмерно загружать. — Она взглянула на Эрленда. — Я думаю, отец никогда не видел в Гудлауге просто ребенка, он смотрел на него как на свой рабочий материал, будто он один был вправе создавать и моделировать его личность.

— А вы? Каково было ваше мнение?

— Мое? Меня никто никогда не спрашивал.

Наступила пауза. Стефания и Эрленд прислушивались к шуму в зале. Иностранцы болтали и смеялись. Эрленд взглянул на собеседницу, которая, казалось, ушла в себя и в свои воспоминания о сломанной семейной жизни.

— Вы как-то связаны с убийством вашего брата? — осторожно спросил Эрленд.

Похоже, она не услышала его вопроса, и он повторил. Стефания подняла глаза.

— Никоим образом, — сказала она. — Мне бы так хотелось, чтобы он был жив, чтобы я могла…

Стефания осеклась на полуслове.

— Что бы вы могли? — подстегнул ее Эрленд.

— Не знаю, возможно, попробовала бы исправить…

Она снова задумалась.

— Все это было так скверно. От начала и до конца. Все началось с какой-то ерунды, а потом усугублялось и разрасталось, пока не вышло из-под контроля. Гудлауг столкнул папу с лестницы, и я не умаляю его вины. Просто трудно изменить свою позицию. Да и не всегда хочется. А время бежит, годы уходят, и в конце концов чувства притупляются, изначальная причина конфликта забывается. Вольно или невольно упускаешь случай исправить порядок вещей, и вдруг оказывается, что уже поздно что-либо делать. Все эти годы ушли, а…

Она замолчала.

— Что было потом, после того, как вы обнаружили своего брата на кухне?

— Я попробовала поговорить с папой, но он и слышать ничего не хотел о Гулли. Так что на этом все и закончилось. Я не стала упоминать о ночных визитах. Несколько раз пыталась склонить отца к миру. Сказала, что столкнулась с Гулли на улице и что он хотел бы повидать нас. Но папа был непреклонен.

— И ваш брат в дом больше не приходил?

— Насколько мне известно, нет.

Стефания посмотрела на следователя:

— Это было два года назад, и тогда я видела его в последний раз.

25

Стефания поднялась и собралась уходить, словно уже сказала все, что должна была сказать. У Эрленда сложилось впечатление, что она делилась сведениями выборочно, сохранив все остальное для себя. Он также встал, обдумывая, имеет ли смысл продолжать допрос или отпустить ее на этот раз. Следователь принял решение оставить за женщиной право выбора дальнейших действий. Сестра Гудлауга казалась более сговорчивой, чем раньше, и ему этого было пока что достаточно. Эрленд все же не удержался от вопроса, над которым безуспешно ломал голову. Рассказ Стефании тоже мало что прояснил.

— Я могу понять, почему ваш отец на всю жизнь поссорился с сыном, если причина тому инцидент, окончившийся травмой, — начал полицейский. — Ведь Гудлауг покалечил отца так, что тот оказался прикованным к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь. Но я совсем не понимаю вашей позиции. Почему вы отреагировали так же? Почему заняли сторону отца? Почему отвернулись от него и не общались с ним все эти годы?

— Я полагала, что уже представила вам достаточно разъяснений, — ответила Стефания. — Смерть Гудлауга не имеет к нам ни малейшего отношения. Она связана с какой-то другой жизнью, которую вел мой брат и о которой ни мне, ни моему отцу ничего не известно. Надеюсь, вы оцените тот факт, что я старалась быть искренней и помочь вам. И я рассчитываю, что впредь вы не будете нас беспокоить и надевать на меня наручники в моем доме.

Она протянула Эрленду руку в знак того, что они заключили мирное соглашение, согласно которому отца и дочь оставят наконец в покое. Инспектор пожал ей руку и изобразил улыбку. Он был уверен, что договор рано или поздно придется нарушить. Слишком много вопросов, подумал про себя Эрленд. И слишком мало удовлетворительных ответов. Он не был готов полностью отпустить Стефанию. Он чувствовал, что она все еще лгала или, по крайней мере, говорила не всю правду.

— Так вы приходили в отель за несколько дней до убийства не на свидание с братом? — спросил он.

— Вовсе нет. Я встречалась со своей подругой в ресторане. Мы выпили кофе. Можете обратиться к ней и проверить, обманываю я вас или нет. Я даже и не вспомнила, что Гудлауг здесь работал, я его не видела, пока была здесь.

— Я подумаю над этим. — Эрленд записал координаты подруги. — Еще один вопрос. Знаком ли вам человек по фамилии Уопшот? Он британец и общался с вашим братом.

— Уопшот?

— Коллекционер пластинок. Интересовался записями вашего брата. Как нарочно, он коллекционирует пластинки с хоровым пением и специализируется на мальчиках-солистах.

— Никогда не слышала о таком человеке, — ответила Стефания. — Специализируется на мальчиках-солистах?

— Существуют и более странные коллекционеры, — пояснил Эрленд, но удержался от примера с пакетиками для блевотины. — Он считает, что пластинки вашего брата представляют сегодня значительную ценность. Вам что-то известно по этому поводу?

— Нет, не имею ни малейшего представления. Чего он хотел? Что все это значит?

— Я не все понял, — сказал Эрленд. — Но пластинки стоят так дорого, что Уопшот прилетел сюда специально, чтобы встретиться с Гудлаугом. У вашего брата сохранились пластинки?

— Не думаю.

— Вам известно, что случилось с тиражом?

— Полагаю, распродали, — сказала Стефания. — Разве они стоили бы дорого, если бы были в наличии?

Эрленду послышались азартные нотки в ее голосе, и он подумал: а не разыгрывает ли его Стефания? Может быть, она лучше его что-то знает и пытается понять, насколько он осведомлен?

— Не исключено, — пожал плечами Эрленд.

— А этот британец все еще в Исландии? — поинтересовалась Стефания.

— Он сидит у нас за решеткой, — ответил Эрленд. — Возможно, ему известно о вашем брате и его кончине гораздо больше, чем он нам говорит.

— Вы считаете, что это он убил Гудлауга.

— Вы не слушаете новости?

— Нет.

— Он под подозрением, не более того.

— Что он за человек?

Эрленд хотел было рассказать ей об информации, переданной британской полицией, и о порнографических фильмах, найденных в номере Уопшота, но передумал. Просто повторил, что Уопшот коллекционирует пластинки и специализируется на юных солистах, проживал в отеле и общался с Гудлаугом и что полиция имела достаточно оснований посадить его под арест.

Они со Стефанией распрощались на мирной ноте, и Эрленд провожал ее взглядом, пока она шла из ресторана в вестибюль. В этот момент у него в кармане зазвонил телефон. Он нащупал его и включил. К его удивлению, это была Вальгерд.

— Можно встретиться с вами сегодня вечером? — спросила она напрямую. — Вы будете в отеле?

— Да, хорошо, — ответил Эрленд, даже не скрывая изумления в голосе. — Я полагал, что…

— Скажем, часов в восемь? В баре?

— Хорошо, — повторил Эрленд. — Договорились. А что?..

Он хотел спросить Вальгерд, что случилось, но она уже бросила трубку, и Эрленд в ответ услышал только гудки. Он выключил телефон и принялся размышлять, что же такое ей от него понадобилось. Эрленд уже махнул рукой на возможность ближе познакомиться с этой женщиной и пришел к заключению, что ему всегда не везет с прекрасным полом. А тут неожиданно этот звонок. Он не понимал, как его можно истолковать.

Уже давно перевалило за полдень. Эрленд был голоден как волк. Но вместо того, чтобы поесть в гостиничном ресторане, он поднялся к себе и заказал обед в номер. Ему нужно было просмотреть еще несколько кассет. Он вставил одну из них в магнитофон и стал просматривать ее в ожидании пищи.

Вскоре его внимание рассеялось, мысли оторвались от экрана, и он вновь задумался над словами Стефании. Зачем Гудлауг приходил к ним по ночам? Сестре он сказал, что его тянуло домой. «Иногда мне хочется прийти домой». Что таится за этими словами? Известно ли это его сестре? Что значил «дом» в представлении Гудлауга? По кому он скучал? Он больше не был членом семьи, и мать, самый близкий ему человек, давно умерла. Гудлауг не беспокоил ни сестру, ни отца, когда приходил домой. Никогда не заходил днем, как поступил бы нормальный человек, если так называемые нормальные люди вообще существуют. Он приходил не для того, чтобы уладить дело, помириться с родными, справиться со взаимной ненавистью и злостью. Гудлауг наведывался под покровом ночи, чтобы никого не потревожить, и исчезал прежде, чем кто-либо мог обнаружить его присутствие. Похоже, он не искал примирения или прощения. По-видимому, Гудлаугу требовалось нечто еще более важное, о чем знал только он один и чем он ни с кем никогда не делился. Что-то, что заключалось в одном слове — дом.

Что же это могло быть?

Возможно, его влекли детские воспоминания о доме родителей в те времена, когда жизнь еще не навалилась на него с неразрешимыми проблемами, несчастьями и печальной судьбой. Когда он прыгал по этому дому, под присмотром отца, матери и сестры, бывших для него источником любви и тепла. Наверняка он возвращался сюда в поисках ощущений, которые не хотел растерять и которые питали его, поскольку повседневная его жизнь была невыносима.

Возможно, Гудлауг приходил домой для того, чтобы побороться с выпавшей ему долей. Завышенные претензии, предъявляемые отцом, насмешки из-за того, что он не похож на других, материнская любовь, которая была ему дороже всего на свете, и опека старшей сестры — вот что входило в его представления о доме. А потом — шок после концерта в Городском кинотеатре! Его мир был разрушен, надеждам отца пришел конец. Что может быть хуже для мальчика, чем несоответствие чаяниям своего родителя? После всех приложенных им стараний, усилий отца, забот всего семейства. Он пожертвовал своим детством ради чего-то, чего сам не понимал и на что не мог повлиять, — а оно в итоге так и не осуществилось. Отец использовал его нежный возраст для своих игр, то есть попросту украл у него детство.

Эрленд вздохнул.

Кому не хочется иногда прийти домой?

Эрленд лежал на кровати и вдруг услышал шуршание в номере. Он не сразу сообразил, откуда идет звук. Подумал, что, должно быть, включился проигрыватель и иголка не попадает на пластинку.

Эрленд поднялся, осмотрел проигрыватель и убедился в том, что он выключен. Шуршание продолжалось. Эрленд огляделся вокруг. В комнате было темно, и он с трудом различал предметы. Фонарь на противоположной стороне улицы тускло светился. Эрленд собрался уже включить ночник на прикроватной тумбочке, как вдруг снова услышал тот же звук, погромче. Он не смел пошевелиться. Он тотчас же вспомнил, где слышал этот звук раньше.

Эрленд сел на кровать и взглянул на дверь. При слабом освещении он увидел маленькое человеческое существо, съежившееся в углу, посиневшее от холода и смотревшее на него. Человечек дрожал всем телом, шмыгая носом. Это и был звук, который Эрленд узнал.

Он уставился на человечка, ответившего на его взгляд, и попытался улыбнуться, но не смог из-за сильного озноба.

— Это ты? — выдохнул Эрленд.

Но тут человечек исчез из угла, и Эрленд пробудился от сна, чуть не упав с постели. Он посмотрел на дверь.

— Это был ты? — простонал он и увидел перед собой, точно как во сне, шерстяные варежки, шапку, теплую куртку и шарф. Одежда, в которой они ушли из дому.

Одежда его брата.

Который дрожал от холода в нетопленном номере.

26

Эрленд долго стоял у окна, наблюдая за снегопадом.

Наконец он вернулся к просмотру кассет. Сестра Гудлауга больше не появилась на экране, да и вообще никто из знакомых лиц, за исключением нескольких встречавшихся ему в отеле служащих, которые либо торопились на работу, либо шли домой.

Зазвонил телефон внутренней линии. Эрленд снял трубку.

— Похоже, Уопшот говорил правду, — сказала Элинборг. — Он хорошо известен в антикварных магазинах и на блошином рынке.

— Его алиби подтверждается?

— Я показывала его фотографию и спрашивала, в какое время его видели. Все говорили примерно одно и то же. Достаточно для того, чтобы исключить его присутствие в отеле в момент нападения на Гудлауга.

— На меня он тоже не производит впечатления убийцы.

— Он педофил, но вряд ли мокрушник. Что ты собираешься с ним делать?

— Думаю, мы вышлем его в Великобританию.

После разговора с Элинборг Эрленд сидел и размышлял над убийством Гудлауга, но все еще не мог прийти к каким-либо выводам. Он подумал об Элинборг и тут же вспомнил о деле ребенка, избитого отцом. Элинборг просто возненавидела этого типа.

— Вы не единственный, кто ведет себя подобным образом, — заявила Элинборг отцу мальчика.

Однако инспектор вовсе не намеревалась утешать папашу. Ее осуждающий тон прозрачно намекал мерзавцу: он лишь один из многочисленных садистов, издевающихся над своими детьми. Приводя кое-какие цифры, Элинборг хотела дать ему возможность уяснить, к какой категории он отныне причислен.

Она подготовила статистику. Около четырехсот детей проходили обследование в Центральной детской больнице с 1980 по 1999 год вследствие жестокого обращения со стороны взрослых. Среди них двести тридцать два случая сексуального домогательства и сорок три случая нанесения телесных повреждений или физического насилия. Отравление лекарствами — Элинборг повторила для пущего эффекта, — отравление лекарствами и отсутствие должного ухода также включены в статистику. Она хладнокровно зачитывала текст с листка бумаги: травмы головы, переломы костей, ожоги, царапины, укусы. Элинборг прочла перечень еще раз и посмотрела мужчине прямо в глаза.

— Есть подозрение, что два ребенка скончались вследствие нанесения телесных повреждений за последние двадцать лет, — продолжала Элинборг. — Ни одно из этих дел не дошло до суда.

Она объяснила, что, по мнению специалистов, речь идет о латентной проблеме. В переводе на простой язык: на самом деле подобных случаев гораздо больше.

— В Великобритании, — продолжала Элинборг, — каждую неделю четыре ребенка погибают вследствие плохого обращения. Четыре ребенка, — повторила она. — Каждую неделю! Вы хотите знать, о каких обстоятельствах идет речь? — наступала Элинборг.

Эрленд сидел в кабинете для допросов, но ничего не говорил. Он присутствовал для оказания моральной поддержки в случае, если Элинборг потребуется помощь. Но было очевидно, что она и так прекрасно справляется.

Отец мальчика сидел опустив глаза. Он взглянул на магнитофон. Полицейские не включили его. Значит, это не допрос. Его адвокат не был предупрежден о сегодняшнем разговоре. Мужчина еще не подал протест и жалобу, но и не просил отпустить его.

— Я приведу несколько примеров, — сказала Элинборг и начала излагать причины, по которым родители проявляют жестокость в обращении с детьми.

— Стрессы, — говорила она, — денежные затруднения, болезни и безработица, изоляция и недостаток помощи со стороны партнера, временное помутнение рассудка.

Элинборг бросила взгляд на отца мальчика.

— Как вы думаете, вам что-нибудь из этого списка подходит? Временное помутнение рассудка, например?

Мужчина промолчал.

— Некоторые не способны контролировать свои действия. Известны случаи, когда родители испытывают такое сильное чувство вины из-за содеянного, что специально выдают себя. Вам известно об этом?

Мужчина молчал.

— Они идут с ребенком к врачу, возможно, даже к домашнему врачу под предлогом, скажем, постоянного насморка. Но в действительности они обращаются к доктору не из-за насморка. Они хотят, чтобы врач обратил внимание на синяки и ссадины. Они хотят, чтобы кто-то узнал, что происходит. Вам известно об этом?

Мужчина по-прежнему не проронил ни слова.

— Они хотят, чтобы ужас прекратился, чтобы кто-нибудь их обуздал, вмешался в этот кошмар, который они сами не в состоянии контролировать. Потому и рассчитывают, что врач заметит неладное.

Элинборг посмотрела на обвиняемого. Эрленд молча слушал коллегу. Он беспокоился, как бы Элинборг не зашла слишком далеко. Казалось, она собрала всю волю в кулак, чтобы проявить профессионализм и сделать вид, что инцидент никак не затрагивает ее лично. Однако это было бесполезно, и, похоже, она сама отдавала себе в этом отчет. Ее обуревали эмоции.

— Я поговорила с вашим семейным врачом, — сказала Элинборг. — Он признался, что дважды извещал о повреждениях на теле мальчика Службу защиты детей. Названная служба расследовала оба случая, но безрезультатно. Сыграл свою роль и тот факт, что мальчик ничего не говорит, а вы отказываетесь признать свою вину. Тайно желать разоблачения совсем не то же самое, что взять на себя ответственность за произошедшее. Я ознакомилась с отчетами. По поводу последнего случая вашему сыну задали вопрос о ваших с ним отношениях, но, похоже, он не понял, о чем его спрашивали. Потом поинтересовались, кому он больше всех доверяет, и он ответил: своему папе. «Больше всех я верю моему папе».

Элинборг сделала паузу, потом продолжила:

— Вы не находите, что это ужасно?

Она бросила взгляд на Эрленда, затем снова на отца ребенка и повторила:

— Вам это не кажется чудовищным?

Блуждая в своих мыслях, Эрленд подумал, что когда-то и он ответил бы так же, как этот мальчик. Назвал бы своего отца.

Когда наступила весна и снег сошел, отец пошел в горы на поиски тела сына, пытаясь определить его путь во время бури, отталкиваясь от того места, где был обнаружен Эрленд. Казалось, он в какой-то мере воспрянул духом, хотя терзался чувством вины.

Отец поднялся на плоскогорье и еще дальше в горы, куда мальчик вряд ли мог дойти, но не нашел ничего. Он поставил палатку в горах. Эрленда он взял с собой. Мать тоже принимала участие в поисках, а иногда приходили люди из окрестных поселений, чтобы помочь им разыскивать мальчика, но его не было на поверхности. Пока тело не найдено, человек считается лишь пропавшим без вести, а не погибшим. Рана не затягивалась и служила источником невыразимой боли.

Эрленд противостоял этой боли в одиночку. Ему было плохо, и не только из-за гибели брата. Собственное спасение он считал счастливой случайностью, но странное чувство вины из-за того, что нашли его, а не младшего брата, не покидало Эрленда. Его угнетала не только мысль о том, что он выпустил руку братишки во время пурги, но и убежденность, что это он должен был погибнуть. Эрленд, как старший, нес ответственность за младшего. Так было всегда. Он присматривал за братом, когда они оставались дома одни, когда играли или когда их посылали куда-нибудь по делам. Эрленд оберегал брата, и это было ему по силам. Но однажды он не справился, и, наверное, его не следовало удостаивать спасения, раз братик погиб. Эрленд не знал, почему он выжил, но иногда думал: лучше бы его потерянное тело лежало где-то в горах.

Эрленд никогда не делился подобными рассуждениями с родителями, но временами, из глубины своего одиночества, подозревал, что они думают то же самое. Отец был погружен в собственный комплекс вины и не терпел, когда его тревожили. Мать была охвачена печалью. Оба родителя винили себя. Между ними установилось странное молчание, которое было громче любого крика, а Эрленд вел свою одинокую борьбу, размышляя о чувстве долга, вине и удаче. Если бы его, Эрленда, не нашли, наткнулись бы они тогда на его брата?

Стоя у окна, Эрленд думал о том, какое влияние оказала гибель брата на его жизнь, и гадал, стало ли бы оно еще сильнее, если бы он осознал это раньше. Он часто спрашивал себя, почему Ева Линд проявляет такой интерес к его прошлому, забрасывая его вопросами. Он мало что мог сказать по этому поводу, но в глубине души понимал, где надо искать ответы. Зачастую Эрленд удивлялся, почему Ева прямо-таки сгорает от желания заставить отца испытывать чувство вины.

В дверь постучали, и он отвернулся от окна.

— Входите! — крикнул Эрленд. — Открыто.

Дверь распахнулась, и в номер вошел Сигурд Оли. Он провел весь день в Портовом Фьорде, беседовал с людьми, которые были знакомы с Гудлаугом.

— Какие новости? — спросил Эрленд.

— Я выяснил, какое прозвище дали Гудлаугу. Ну, помнишь, новая дразнилка, прилипшая к нему после того, как все пошло наперекосяк.

— Ага, и кто тебе рассказал об этом?

Сигурд Оли вздохнул и присел на кровать рядом с Эрлендом. Бергтора, его жена, зудела из-за того, что он недостаточно времени проводит дома, особенно теперь, в канун Рождества. Ей приходится самой заниматься всеми приготовлениями к празднику. Он собирался зайти за ней домой и вместе выбрать елку, но сначала нужно было повидаться с Эрлендом. По дороге в отель он позвонил Бергторе и обещал поторопиться, но она слишком часто слышала эти слова, чтобы верить им, и попрощалась с мужем весьма недовольным голосом.

— Ты собираешься провести все праздники в этом номере? — спросил Сигурд Оли.

— Нет, — ответил Эрленд. — Что ты там выяснил, в Портовом Фьорде?

— Почему здесь так холодно?

— Отопление не работает, — объяснил Эрленд. — Ты перейдешь наконец к делу?

Сигурд Оли улыбнулся:

— Ты покупаешь елку на Рождество?

— Если бы я собирался купить елку, то сделал бы это как раз на Рождество. — Эрленд раздражался все сильнее.

— Я вышел на одного человека, который после разных отговорок признался, что хорошо знал Гудлауга в былые времена, — объявил Сигурд Оли.

Он сознавал, что в его руках информация, которая может изменить ход расследования, и пользовался этим, чтобы немного подразнить Эрленда.

Они с Элинборг задумали переговорить со всеми, кто учился в школе вместе с Гудлаугом или кто знал его в то время. Большинство не забыло странного мальчика. Люди сохранили воспоминания о его многообещающей музыкальной карьере и о бесконечных насмешках в его адрес. А некоторые даже знали, что произошло, когда юное дарование покалечило своего отца. Один человек рассказал Сигурду Оли о своей дружбе с Гудлаугом такое, чего полицейский и вообразить не мог.

На этого мужчину указала одна из одноклассниц Гудлауга. Она жила в коттедже в районе новостроек Портового Фьорда. Сигурд Оли предупредил ее утром по телефону о своем визите, чтобы она не удивлялась. Когда полицейский пришел, они обменялись рукопожатием и женщина пригласила его в гостиную. Она была замужем за пилотом и на полставки работала в книжном магазине. Дети их уже выросли.

Хозяйка в общих чертах рассказала ему, что знала о Гудлауге, — не так уж много. Она слабо припоминала, что у него вроде была еще старшая сестра. И что Гудлауг потерял голос в тот период, когда все шло как нельзя лучше. Что с ним случилось после окончания школы, она не знала. Новость в газете о том, что мужчина, убитый в подвальном помещении отеля, — Гудлауг, поразила ее.

Сигурд Оли слушал ее вполуха. Он уже слышал большую часть всего этого из уст других однокашников убитого. Когда женщина закончила свою речь, Сигурд Оли спросил ее, не помнит ли она, каким прозвищем наградили Гудлауга в детстве. Она не могла сказать, но, когда полицейский уже собрался уходить, добавила, что еще тогда слышала кое-что о Гудлауге, что могло бы заинтересовать полицию, если им пока неизвестно о такой детали.

— И что же это за деталь? — спросил Сигурд Оли, поднимаясь.

Выложив свой козырь, женщина просияла — ей удалось-таки возбудить интерес полицейского.

— А этот человек жив? — спохватился Сигурд Оли.

Женщина назвала мужское имя и сказала, что уверена — он еще жив. Она поднялась, принесла телефонную книгу, и Сигурд Оли отыскал нужные имя и адрес. Упомянутый господин жил в Рейкьявике. Его звали Бальд.

— Это именно тот человек? — уточнил Сигурд Оли.

— Несомненно, — улыбнулась женщина, довольная, что сумела оказать помощь следствию. — Все болтали об этом, — добавила она.

Сигурд Оли решил сейчас же ехать в город, пусть вероятность застать этого человека дома и ничтожна. Дело шло к вечеру. Движение в сторону Рейкьявика было плотное, и по дороге он позвонил Бергторе, а она…

— Давай ближе к делу, — перебил в нетерпении Эрленд.

— Нет, тебя это тоже касается, — парировал Сигурд Оли с усмешкой. — Бергтора хотела узнать, пригласил ли я тебя к нам на сочельник. Я ответил, что приглашение передал, но не смог вытянуть из тебя ответ.

— Я собираюсь встречать Рождество с Евой Линд дома, — ответил Эрленд. — Вот тебе мой ответ. Переходи теперь к делу.

— О’кей, — сказал Сигурд Оли.

— И прекрати все время повторять «о’кей».

— О’кей!

Бальд жил в изысканном деревянном доме в районе Тингового холма.[23] Он только что вернулся с работы. Бальд был архитектором. Сигурд Оли нажал на кнопку звонка и, когда дверь открылась, представился инспектором криминальной полиции и объяснил, что пришел по поводу убийства Гудлауга Эгильссона. Мужчина не выразил никакого удивления. Он смерил взглядом Сигурда Оли, потом улыбнулся и предложил войти.

— Я был уверен, что вы или кто-то из ваших коллег нанесете мне визит, — сказал он. — Я даже подумывал наведаться к вам сам, но все время откладывал. Беседа с полицейскими не самое приятное дело.

Он снова улыбнулся и предложил Сигурду Оли снять пальто. В квартире все было прибрано. На столе стояли зажженные свечи. Рождественская елка была уже наряжена. Хозяин хотел угостить Сигурда Оли ликером, но тот, поблагодарив, отказался. Мужчина был среднего роста, худощавый, с веселым лицом. Начинающие редеть волосы были, очевидно, подкрашены в рыжий цвет, и их владелец пытался как можно лучше начесать то, что у него осталось. Сигурду Оли показалось, будто он узнал голос Фрэнка Синатры, доносившийся из динамиков в гостиной.

— Почему вы ожидали нашего прихода? — полюбопытствовал Сигурд Оли, присев на большой красный диван.

— Из-за Гулли, — ответил мужчина, усаживаясь напротив. — Я был уверен, что вы докопаетесь до этого.

— До чего? — спросил Сигурд Оли.

— До того, что мы с Гудлаугом были раньше вместе, — объяснил Бальд.

— В каком это смысле «они были раньше вместе с Гудлаугом»? — перебил Эрленд рассказ Сигурда Оли. — О чем речь?

— Он выразился именно таким образом, — ответил Сигурд Оли.

— Что он был вместе с Гудлаугом?

— Да.

— И что это значит?

— Что они были вместе.

— Ты хочешь сказать, что Гудлауг?..

Точно вспышки молний, рой мыслей пронесся в голове Эрленда и натолкнулся на суровое лицо сестры Гудлауга и на взгляд его отца в инвалидной коляске.

— Бальд так сказал, — продолжал Сигурд Оли. — Но Гудлауг не хотел, чтобы об этом стало известно.

— Он не хотел, чтобы узнали об их связи?

— Он предпочитал хранить в тайне свою ориентацию.

27

Бальд с Тингового холма рассказал Сигурду Оли, что их отношения с Гудлаугом начались, когда им было по двадцать пять лет. В то время господствовал стиль диско. Бальд снимал квартирку на первом этаже в районе Бухт. Они с Гудлаугом не афишировали свои чувства.

— Тогда иначе, чем сегодня, воспринимали однополую любовь, — сказал Бальд, улыбнувшись. — Но постепенно отношение общества менялось. И мы не жили вместе, — добавил он. — В те времена мужская пара не могла проживать совместно, как это происходит сегодня, иначе пошли бы кривотолки. Гомосексуалистам практически не было места в Исландии. Большинство, как вам, наверное, известно, эмигрировало. Скажем так, Гудлауг часто приходил ко мне в гости. Оставался на ночь. У него самого было какое-то жилище в Западном квартале, и я несколько раз навещал его там, но, на мой вкус, он не слишком заботился о порядке, так что я визиты прекратил, и мы стали встречаться в основном у меня.

— Как вы познакомились? — спросил Сигурд Оли.

— В те времена существовали специальные места, где знакомились гомосексуалисты. Одно такое пристанище находилось почти в центре, недалеко от Тингового холма. Это не был клуб, скорее место встреч, которое мы устроили в одном жилом доме. Все привыкли к тому, что тебя вышвыривают на улицу, если ты танцуешь с мужчиной. А этот притон служил нам кафе-баром, ночным клубом, ночлежкой, адвокатской конторой и службой доверия в одном флаконе. Гудлауг пришел туда однажды с каким-то своим знакомым. Тогда я и увидел его в первый раз. Ах, простите! Совсем забыл предложить вам кофе.

Сигурд Оли взглянул на настенные часы.

— Вы, наверное, очень торопитесь? — заметил хозяин, слегка поправив тонкую прядь крашеных волос.

— Нет, дело не в этом. Я бы выпил чаю, если можно, — сказал Сигурд Оли и подумал о Бергторе. Она выходила из себя, если кто-то опаздывал. Всегда болезненно пунктуальная, Бергтора могла бесконечно долго распекать его за задержку.

Хозяин ушел на кухню готовить чай.

— Гудлауг был ужасно зажатый, — донеслось из кухни. Бальд повысил голос, чтобы Сигурд Оли мог слышать его. — Иногда мне казалось, что он ненавидел свою ориентацию, как будто так до конца ее и не признал. По-моему, Гудлауг использовал нашу связь для того, чтобы разобраться в себе. Будучи взрослым, он все еще находился на распутье. Но это не ново. Случается, что люди обнаруживают в себе подобные сюрпризы на шестом десятке, прожив всю жизнь в браке и родив четверых детей.

— Да, всякое бывает, — согласился Сигурд Оли, который был совершенно не в курсе обсуждаемой темы.

— Ну, голубчик мой, вы пьете крепкий чай?

— Вы долго пробыли вместе? — спросил Сигурд Оли, подтвердив, что предпочитает крепкий.

— Около трех лет, но в последний год мы встречались гораздо реже.

— А потом вы больше не общались с ним?

— Нет. До меня, конечно, доходили разные слухи, — сказал Бальд, возвращаясь в гостиную. — Сообщество гомосексуалистов в нашей стране не такое уж многочисленное.

— Что значит «он был зажатым»? — спросил Сигурд Оли, пока хозяин ставил на стол чашки и вазочку с хорошо знакомым ему печеньем — Бергтора пекла такое же на каждое Рождество. Он попытался вспомнить, как оно называется, но так и не смог.

— Гудлауг был скрытен и откровенничал редко, только когда мы напивались. По-моему, это было как-то связано с его отцом. Он не общался с ним, но ужасно по нему скучал, так же как и по своей старшей сестре, которая отвернулась от него. Мать Гудлауга скончалась много лет назад, еще до нашего знакомства, но больше всего он говорил о ней. Он мог бесконечно рассказывать о своей маме, и, признаюсь, это было довольно утомительно.

— Почему он поссорился с сестрой?

— Уже так много времени прошло, и он не называл конкретной причины. Единственное, что мне известно, так это то, что он боролся со своей природой. Вы понимаете, о чем я? Будто он должен был быть кем-то другим.

Сигурд Оли кивнул.

— Он чувствовал себя дерьмом. Считал однополую любовь извращением.

— И боролся с этим?

— Да, и вместе с тем нет. В нем была какая-то раздвоенность. Думаю, он просто не знал, к какому берегу пристать. Бедняга! Ему не хватало уверенности в себе. Иногда мне казалось, что Гудлауг себя ненавидит.

— Вы знали о его прошлом, о том, что он был вундеркиндом?

— Да, — ответил Бальд, встал и принес из кухни дымящийся чайник. Он разлил чай по чашкам, отнес чайник на место, и они приступили к чаепитию.

— Родишь ты наконец? — набросился Эрленд на Сигурда Оли, не скрывая своего нетерпения. Он слушал повествование коллеги, сидя у стола в номере отеля.

— Я пытаюсь рассказать как можно подробнее, — объяснил Сигурд Оли и взглянул на часы. Он уже на сорок пять минут опаздывал домой к Бергторе.

— Да-да, давай, не тяни.

— Гудлауг вам когда-нибудь рассказывал о том времени, когда был звездой? — спросил Сигурд Оли, поставив чашку и протянув руку за печеньем.

— Он сказал, что потерял голос, — ответил Бальд.

— Гудлауг переживал из-за этого?

— Ужасно! Все произошло в самый неподходящий момент, но он не хотел вдаваться в подробности. Говорил, что над ним издевались в школе из-за его славы и он переживал по этому поводу. Впрочем, он не употреблял слово «слава». Вообще не считал себя знаменитостью. Отец хотел его таким видеть и чуть было не добился своего. Но Гудлауг чувствовал себя прескверно, а тут еще стали проявляться гомосексуальные пристрастия. Он неохотно вспоминал о том времени и о своей семье почти ничего не рассказывал. Возьмите еще печеньице.

— Нет, спасибо, — отказался Сигурд Оли. — Нет ли у вас идей, кто бы мог желать его смерти, напакостить ему?

— Боже мой! Понятия не имею. Гудлауг был душка, по-моему, он и мухи не мог обидеть. Даже и не знаю, у кого поднялась бы рука его убить. Несчастный, такой конец! У вас есть какие-то предположения?

— Ничего, — ответил Сигурд Оли. — Вы слышали записи его пения? Может быть, у вас есть пластинки?

— Точно, — ответил Бальд. — Гудлауг был великолепен. Потрясающий голос. Пожалуй, я никогда не слышал лучшего детского исполнения.

— Он гордился своим даром, будучи взрослым? В тот период, когда вы познакомились с ним?

— Гудлауг никогда не слушал свои пластинки. Никогда! Несмотря на мои уговоры.

— Почему?

— Невозможно было склонить его к этому. Он не объяснял причин, просто отказывался наотрез.

Бальд поднялся, подошел к шкафу в гостиной, отыскал две пластинки Гудлауга и положил их на стол перед Сигурдом Оли.

— Он подарил их мне после того, как я помог ему с переездом.

— С переездом?

— Гудлауг должен был освободить комнату в Западном квартале и попросил меня помочь ему с переездом. Он снял другое жилье и перетащил все свое добро туда. На самом деле у него ничего и не было, кроме этих пластинок.

— А их у него было много?

— Да, целая куча.

— Но что-нибудь он все-таки слушал? — спросил Сигурд Оли из чистого любопытства.

— Нет. Понимаете, это были одни и те же пластинки. — Бальд указал на два экземпляра на столе. — У Гудлауга таких было навалом. Он говорил, что забрал весь оставшийся тираж.

— У него был целый ящик пластинок? — присвистнул Сигурд Оли, не скрывая возбуждения.

— Даже два.

— Вы не знаете, что с ними стало?

— Я? Не имею ни малейшего представления. Эти пластинки что-то значат сегодня?

— Я знаком с одним англичанином, вот он готов убить за записи Гудлауга, — сказал Сигурд Оли и увидел, как на лице Бальда отразилось недоумение.

— Что вы имеете в виду?

— Да так, ничего. — Сигурд Оли посмотрел на часы. — Мне пора. Возможно, нам потребуется связаться с вами, если я упустил какие-нибудь детали. Если вспомните еще что-нибудь, позвоните мне, пожалуйста, какой бы малозначительной вам ни показалась информация.

— По правде сказать, в то время выбор партнеров был невелик, — сказал Бальд. — Не то что сейчас, когда каждый второй мужчина — гомосексуалист или хочет быть таковым.

Он улыбнулся Сигурду Оли, который поперхнулся чаем.

— Прошу прощения, — извинился полицейский. — Кажется, чересчур крепко получилось.

Сигурд Оли встал, и Бальд последовал его примеру. Он проводил инспектора до двери.

— Нам известно, что в школе Гудлауг подвергался насмешкам, — сказал Сигурд Оли, уже прощаясь. — Ему дали прозвище. Вы не помните, упоминал ли он что-нибудь в этом роде?

— Совершенно очевидно, что над Гудлаугом издевались, потому что он пел в хоре, обладал чудесным голосом, не умел играть в футбол и во многом был, так сказать, похож на девочку. Мне он казался очень неуверенным в себе, когда завязывал отношения с другими людьми. Именно этим он объяснял свои неприятности, из-за этого, дескать, его и дразнили. Но я не припоминаю, чтобы он говорил мне о каком-то особом прозвище…

Бальд на мгновение задумался.

— Да? — подстегнул его Сигурд Оли.

— Вот когда мы были вместе, ну, вы понимаете?..

Сигурд Оли машинально кивнул.

— В постели…

— И?..

— Ну так вот, Гудлауг хотел, чтобы я называл его своей маленькой принцессой, — сказал Бальд и чуть заметно улыбнулся.

Эрленд уставился на Сигурда Оли:

— Маленькой принцессой?

— Он так сказал, этот Бальд, — ответил Сигурд Оли, вставая с кровати Эрленда. — А теперь я, пожалуй, пойду. Бергтора устроит скандал. Так ты Рождество будешь отмечать дома?

— А что, кстати, сталось с пластинками в ящиках? — спросил Эрленд. — Куда они делись?

— Бальд не имеет ни малейшего представления об этом.

— «Маленькая принцесса»?! Как фильм с Ширли Темпл? Каким образом это связано? Этот тип дал тебе какие-либо объяснения?

— Нет, он не знает, что это означало.

— Может, и ничего особенного, — пробормотал себе под нос Эрленд. — Что-нибудь из лексики геев, чего никто не понимает. Может, тут и нет ничего странного. Так он презирал себя?

— Был не уверен в себе, со слов его приятеля, все время терзался сомнениями.

— Насчет своей сексуальной ориентации или из-за чего-то другого?

— Не могу сказать точно.

— Ты не спросил?

— Мы можем поговорить с этим Бальдом еще раз, но, похоже, он не так уж много знает о Гудлауге.

— Как и мы, — заключил Эрленд печально. — Если двадцать или тридцать лет назад Гудлауг скрывал, что он гей, вряд ли бы он стал кричать об этом на всех углах сейчас?

— Да, вот вопрос.

— Я еще ни разу не встречал человека, который бы представлялся как гей.

— Ну да. Ладно, я, во всяком случае, спешу откланяться, — сказал Сигурд Оли, направляясь к выходу. — Что-нибудь еще на сегодня?

— Нет, — ответил Эрленд. — На сегодня хватит. Спасибо за приглашение, и передай мое почтение Бергторе. Будь с ней поласковей!

— Всегда готов, — отозвался Сигурд Оли, вылетая из номера.

Эрленд посмотрел на часы и понял, что подошло время встречи с Вальгерд. Он вытащил последнюю кассету из видеомагнитофона и положил ее сверху на стопку пленок. И тут же заверещал его мобильник. Звонила Элинборг. Она переговорила с прокурором по поводу папаши, избившего сына.

— Сколько он получит, по их мнению? — поинтересовался Эрленд.

— Они думают, что эта тварь, скорее всего, сумеет выпутаться, — ответила Элинборг. — Его не осудят, если он будет стоять на своем. Вполне вероятно, что мерзавец и одной минуты не просидит в тюрьме.

— Но как же улики? Пятна на лестнице? Разбитая бутылка «Драмбуи»? Все указывает на…

— Я не знаю, к чему вообще наша работа. Вчера слушалось дело о нападении. Один человек пырнул ножом другого. Нападавший получил восемь месяцев заключения, из которых четыре — условно, то есть он отсидит всего два месяца. Где справедливость?

— Так папаша сможет забрать мальчика к себе?

— Наверняка. Единственный положительный момент, если можно так выразиться, это то, что мальчик, кажется, очень скучает по отцу. Я этого совсем не понимаю. Как он может тянуться к человеку, который издевается над ним? Уму непостижимо. Здесь чего-то не хватает, в этой истории. Что-то мы упустили. Поэтому и не клеится.

— Вернемся к этому позже, — пообещал Эрленд, еще раз взглянув на часы. Он опаздывал на свидание с Вальгерд. — Можешь кое-что сделать для меня? Стефания утверждает, что приходила на днях в отель, чтобы встретиться с подругой. Поговори, пожалуйста, с этой женщиной, проверь, правду ли она сказала.

Эрленд назвал имя подруги Стефании.

— Ты не собираешься выезжать из отеля? — спросила Элинборг.

— Прекрати немедленно нудить! — огрызнулся Эрленд и выключил телефон.

28

Спустившись в вестибюль, Эрленд увидел метрдотеля Розанта и остановился в нерешительности. Не стоит ли сразу с ним разобраться? Но Вальгерд наверняка уже в отеле. Эрленд взглянул на часы, скорчил гримасу и направился к метрдотелю. Это не должно занять много времени.

— Расскажите-ка мне о проститутках, — без обиняков выпалил Эрленд, прервав приторно-галантную беседу Розанта с двумя постояльцами.

Те были, по всей видимости, исландцами, поскольку они сначала изумленно взглянули на Эрленда, а потом вопросительно посмотрели на Розанта. Метрдотель улыбнулся, и его маленькие усики вздернулись вверх. Он вежливо извинился перед гостями, откланялся и отвел Эрленда в сторонку.

— «Отель — это прежде всего люди, и мы должны стараться, чтобы им было у нас хорошо». Это вы мне говорили всякую чушь в таком духе, не правда ли? — передразнил Эрленд.

— Это не чушь. Нас так учат в школе гостиничного бизнеса.

— И еще они учат, как получить должность, на которой удобно доить шлюх?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Не понимаете! Так я объясню. Вы заведуете притоном в отеле.

Розант улыбнулся.

— Притоном? — повторил он.

— Этот ваш рассадник добрых нравов как-то связан со смертью Гудлауга?

Розант пожал плечами.

— Кто был у Гудлауга в момент убийства?

Они смотрели друг другу в глаза. Розант первым отвел взгляд и опустил голову.

— Мне ничего не известно. Во всяком случае, об этом человеке, — сказал он наконец.

— Может быть, это были вы?

— Меня уже допрашивали ваши коллеги. У меня есть алиби.

— Гудлауг общался с проститутками?

— Нет. И я тоже не связан с девицами легкого поведения. Не знаю, откуда вы получили такие сведения про воровство на кухне и проституток. Но это полный вздор. И я не занимаюсь сутенерством.

— Но…

— У нас имеется определенная информация о гостях мужского пола. Иностранных командированных, равно как и исландцах. Они просят подыскать им компанию, и мы стараемся помочь. Если мужчины встречают в баре красивых женщин и чувствуют себя приятно в их обществе…

— И все довольны. Клиенты, я полагаю, в долгу не остаются?

— Ну что вы!

— Так что выходит, в определенном смысле вы маклер, торгующий проститутками, — заключил Эрленд.

— Я…

— Меня умиляет ваш романтический подход к делу. Директор отеля с вами заодно. А как насчет старшего администратора?

Розант замялся.

— Так как насчет старшего администратора? — повторил свой вопрос Эрленд.

— Он не разделяет наше желание удовлетворять особые нужды клиентов.

— «Особые нужды клиентов», — передразнил Эрленд. — Где люди учатся так изъясняться?

— В школе гостиничного бизнеса.

Эрленд посмотрел на часы.

— И как же ваши взгляды уживаются с принципами старшего администратора?

— Иногда возникают конфликты.

Эрленд вспомнил, что старший администратор отрицал присутствие проституток в отеле, и подумал, что он, пожалуй, единственный из руководящего звена, кто пытается сохранить лицо отеля.

— Но вы хотели бы избавиться от этих конфликтов, не правда ли?

— Я не понимаю ваших намеков.

— Он прижимал вас к стенке?

Розант молчал.

— Это вы подсунули ему проститутку, а? Такое маленькое предупреждение на случай, если он вздумает открыть рот. Вы вышли погулять, развлекались где-то, увидели его и подослали к нему одну из ваших красоток.

Розант медлил с ответом. Наконец он упрямо повторил:

— Я вас не понимаю.

— Ну еще бы!

— Он просто до безобразия честен, — произнес Розант, и его поползшие вверх усики открыли почти неприметную язвительную усмешку. — Он никак не хотел понять, что нам удобнее управлять отелем без его помощи.

Вальгерд ждала Эрленда в баре. Как и в прошлую их встречу, легкий макияж придавал четкость ее чертам. Под черным кожаным пальто виднелась белая шелковая блуза. Они поздоровались за руку, и Вальгерд застенчиво улыбнулась. Эрленд подумал, а вдруг это свидание позволит им начать знакомство с чистого листа. Он не понимал, что ей от него нужно. Ему казалось, что она распрощалась с ним тогда, в вестибюле. Вальгерд улыбнулась и спросила, может ли она угостить его чем-нибудь в баре, если, конечно, он не на службе.

— В фильмах полицейским запрещено пить, когда они при исполнении, — объяснила она.

— Я не смотрю фильмы, — сказал Эрленд и улыбнулся.

— Да, конечно. Вы читаете книги о страданиях и смерти.

Они выбрали столик в углу и сидели молча, наблюдая за входящими и выходящими посетителями. У Эрленда складывалось впечатление, что по мере приближения Рождества гости становятся все более шумными. Праздничная музыка безостановочно лилась из громкоговорителей. Иностранцы приходили с яркими разноцветными пакетами и пили пиво так, будто и ведать не ведали, что здесь оно самое дорогое в Европе, если не во всем мире.

— Вам все-таки удалось взять анализ слюны у Уопшота? — спросил Эрленд.

— Что это за человек? Полицейским пришлось повалить его на пол и открыть ему рот. Было ужасно смотреть на его поведение, как он боролся с ними в камере.

— Я тоже его не понимаю, — сказал Эрленд. — Я не знаю точно, что он здесь делает, и даже представить не могу, что он скрывает.

Эрленд не хотел вдаваться в подробности по поводу детской порнографии и судимостей за сексуальные домогательства в Великобритании. Ему казалось, что это неподходящая тема для разговоров с Вальгерд, а кроме того, Уопшот, несмотря ни на что, имеет право на тайну частной жизни, и нечего о нем сплетничать с первым встречным.

— Полагаю, вас таким зрелищем не удивить, — заметила Вальгерд.

— Я никогда не брал анализ слюны у человека, поваленного на пол, ревущего и вопящего.

Вальгерд засмеялась.

— Не знаю, не знаю, — сказала она. — По-моему, уже более тридцати лет я не сидела вот так, с мужчиной, если не считать моего мужа. Так что прошу простить меня, если я веду себя… неловко.

— Мы оба ведем себя неловко, — заверил ее Эрленд. — У меня тоже небогатый опыт. Скоро четверть века с тех пор, как я ушел от жены. Женщин в моей жизни можно пересчитать по пальцам одной руки, и то с остатком.

— Думаю, я уйду от него, — с трудом выговорила Вальгерд.

Эрленд смотрел на нее в недоумении.

— В смысле? — удивился он. — Вы уходите от мужа?

— Я пришла к выводу, что между нами все кончено, и хочу извиниться перед вами.

— Передо мной?

— Да, — вздохнула Вальгерд. — Я, наверное, похожа на психопатку. Собиралась использовать вас, чтобы отомстить ему.

— Я ничего не понимаю в ваших объяснениях.

— Я и сама не понимаю. Места себе не нахожу, с тех пор как узнала.

— О чем?

— Он мне изменяет.

Она произнесла это так, будто речь шла о чем-то привычном, с чем она сжилась, и Эрленд не мог угадать, что она чувствует. Слышал только пустоту в ее словах.

— Я не знаю, когда это началось и почему, — продолжала Вальгерд.

Потом она замолчала, и Эрленд, не зная, что сказать, тоже молчал.

— Вы изменяли своей жене? — ни с того ни с сего спросила Вальгерд.

— Нет, — честно ответил Эрленд. — Мы разошлись не из-за этого. Мы были молоды и не подходили друг другу.

— Не подходили друг другу, — повторила Вальгерд с отсутствующим видом. — Как это?

— И вы намерены развестись с ним?

— Я пыталась разобраться в себе, — ответила Вальгерд. — Возможно, все будет зависеть от того, что он предпримет.

— Как он вам изменял?

— Как? По-вашему, измены бывают разные?

— Это продолжалось годами или произошло впервые? Может быть, он изменял со многими женщинами, а не с одной?

— Он сказал, что встречается с одной и той же женщиной уже два года. У меня нет сил спрашивать его о прошлом, о том, были ли еще другие, о которых я никогда не подозревала. Ни в чем нельзя быть уверенной. Доверяешь своей семье, мужу, пока в один прекрасный день не узнаешь, что еще два года назад близкий тебе человек познакомился с другой женщиной. И он принимается рассуждать о семейных узах, а ты чувствуешь себя полной идиоткой. Никак не можешь взять в толк, о чем он говорит. Таким образом вылезает наружу, что они встречались в отеле вроде этого…

Вальгерд замолчала.

— Она замужем, эта женщина? — спросил Эрленд.

— Разведена. На пять лет моложе его.

— Он пытался как-нибудь объяснить свое поведение? Почему он?..

— Вы полагаете, в этом моя вина? — перебила его Вальгерд.

— Нет, я не…

— Может быть, я и виновата, — согласилась сама с собой Вальгерд. — Не знаю. Никаких объяснений не было. Только гнев и бессилие.

— А ваши сыновья?

— Мы еще не сказали им. Они уже не живут с нами. Может быть, вот оно, объяснение. Нам не хватало времени на себя, пока мальчики росли, а теперь, когда они стали взрослыми, времени оказалось слишком много. Возможно, мы плохо знали друг друга и даже столько лет спустя остались чужими.

Воцарилось молчание.

— Не надо просить у меня прощения, — в конце концов проговорил Эрленд и взглянул на нее. — Более того, это я должен извиниться за ложь, за то, что не был искренен с вами.

— За ложь? Вы мне лгали?

— Вы спросили меня, почему я интересуюсь погибшими в горах и на пустошах, но я не сказал вам правды. Это потому что я почти никогда не говорю на эту тему и, думаю, у меня сложился комплекс. Мне кажется, что это никого не касается. Даже моих детей. Моя дочь находилась при смерти, я боялся, что она не выживет. И вот тогда я испытал потребность поделиться с ней, рассказать обо всем.

— О чем? — спросила Вальгерд осторожно. — Что-то случилось?

— Мой брат погиб, когда ему было восемь лет, — сказал Эрленд. — Его так никогда и не нашли и вряд ли найдут.

Этой малознакомой женщине в гостиничном баре он рассказывал о том, что камнем лежало у него на сердце почти сколько он себя помнил. Может быть, он давно об этом мечтал. Может быть, он больше не хотел бороться в одиночку с этой бурей.

— Наша история описана в одной из тех книг о гибели людей, которые я все время перечитываю, — сказал Эрленд. — Повесть о том, как погиб мой брат, о его поисках и о глубокой скорби, охватившей наш дом. Замечательно точный отчет, сделанный предводителем поисковой группы и записанный другом моего отца. Там были названы наши имена и изложены реальные обстоятельства нашей жизни. Реакция моего отца вызывала всеобщее недоумение. Он погрузился в глубокую депрессию и самобичевание, сидел в комнате, уставившись в одну точку, не двигаясь с места, в то время как другие целыми днями вели поиск. У нас никто не спрашивал разрешения на публикацию, и мои родители очень болезненно ее восприняли. Могу как-нибудь показать вам книгу, если хотите.

Вальгерд кивнула.

Эрленд начал свою повесть, а она сидела и слушала. Когда он закончил, она откинулась на спинку стула и вздохнула:

— Значит, его так и не нашли?

Эрленд покачал головой.

— Мне еще долго потом казалось и даже сейчас порой кажется, что мой брат не умер. Что он спустился с плоскогорья вниз, несчастный и потерявший память, и однажды мы встретимся. Иногда я ищу его в толпе и пытаюсь представить себе, как он выглядит. Понятно, что нет ничего необычного в подобных реакциях, когда не находят тело. Уж этому служба в полиции меня научила. Надежда умирает последней.

— Вы были близки с братом? — спросила Вальгерд.

— Мы были друзьями, — ответил Эрленд.

Погрузившись в молчание, они прислушивались к гостиничному шуму и гаму, думая каждый о своем. Бокалы были пусты, но ни у одного из них не возникало желания заказать себе еще. Так прошло довольно много времени. Наконец Эрленд откашлялся, подался вперед и нерешительным тоном задал вопрос, который крутился у него на языке с того момента, как она заговорила о неверности мужа.

— Вы все еще хотите отомстить ему?

Вальгерд посмотрела на него и кивнула.

— Но не сразу, — сказала она. — Я не могу…

— Да, конечно. Вы правы, разумеется.

— Расскажите мне лучше о ком-нибудь из пропавших без вести. Раз уж вы о них столько читаете.

Эрленд улыбнулся, ненадолго задумался и начал рассказывать историю Йоуна Бергторссона, вора с Фьорда Плоского мыса, который пропал у всех на глазах.

Он вышел на лед у Плоского мыса в поисках акулы, вытащенной из полыньи накануне. Внезапно поднялся ветер с юга и принес с собой дождь. Льдина откололась, и ее повлекло в океан. Из-за непогоды послать лодку за Йоуном было невозможно. Сильные порывы южного ветра гнали льдину в открытое море.

Последний раз Йоуна видели прыгающим на льдине далеко-далеко на севере, на линии горизонта.

29

Тихая музыка действовала на них успокаивающе, и они сидели молча. Потом Вальгерд потянулась к нему и взяла его за руку.

— Мне пора, — сказала она.

Эрленд кивнул, и они поднялись. Она поцеловала его в щеку и на мгновение прильнула к нему.

Ни один из них не заметил, как Ева Линд вошла в бар и стала издалека наблюдать за ними. Она увидела, как они встали, как женщина поцеловала ее отца и, кажется, даже прижалась к нему. Ева Линд рванулась с места и быстрыми шагами направилась в их сторону.

— Что это еще за чертова баба? — накинулась на них Ева.

— Ева, — сказал Эрленд строго. Внезапное появление дочери в баре застало его врасплох. — Будь-ка повежливей.

Вальгерд протянула ей руку. Ева Линд посмотрела на протянутую руку, потом на Вальгерд и снова на руку. Эрленд, внимательно следивший за обеими, обжег Еву бешеным взглядом и сказал:

— Это Вальгерд, она мой хороший друг.

Ева Линд взглянула на отца, потом на Вальгерд, но так и не пожала ее руки. Вальгерд натянуто улыбнулась и повернулась к выходу. Эрленд проводил ее до дверей бара и смотрел ей вслед, пока она пересекала вестибюль. Ева Линд подошла к отцу и спросила:

— Что это еще такое? Ты стал покупать себе телок в гостиничных барах?

— Ты невоспитанная грубиянка, — возмутился Эрленд. — Что нашло на тебя, чтобы так себя вести? Тебя это не касается! Оставь меня, черт подери, в покое!

— Э! Значит, ты можешь совать нос в мои дела весь ё…й день, а я не должна знать, с кем ты трахаешься в отеле?!

— Прекрати эту грязную брань! С чего это ты решила, что можешь говорить со мной таким тоном?

Ева Линд промолчала и гневно посмотрела на отца. Он ответил ей таким же сердитым взглядом.

— Какого хрена тебе от меня надо, деточка?! — заорал он и помчался догонять Вальгерд.

Она уже вышла из отеля, и сквозь двухстворчатую дверь он увидел, как она садится в такси. Когда Эрленд шагнул на тротуар перед отелем, он различил только красные огни задних фар удалявшейся машины. Вскоре она исчезла за поворотом.

Он проводил взглядом такси, изрыгая в душе проклятия. Ему не хотелось возвращаться в бар, где его ждала Ева Линд, и он машинально спустился вниз в подвал. Эрленд пришел в себя, только когда оказался в коридоре, где находилась комната Гудлауга. Он нащупал выключатель и зажег свет. Несколько еще не перегоревших лампочек осветили коридор тусклым светом. Эрленд подошел к комнате, открыл дверь и включил свет. Прямо на него смотрел плакат с Ширли Темпл.

«Маленькая принцесса».

Эрленд услышал позади себя в коридоре легкий звук шагов и еще до появления Евы Линд почувствовал, что это она.

— Мне сказали наверху, что видели, как ты спускался в подвал, — объяснила Ева и заглянула в комнату. Ее взгляд застыл на пятнах крови, оставшихся на кровати. — Это произошло здесь? — спросила она.

— Да.

— Что это за плакат?

— Не знаю, — ответил Эрленд. — Я не понимаю, что на тебя нашло. Почему ты обозвала ее и отказалась пожать ей руку? Она ничего тебе не сделала.

Ева Линд молчала.

— Тебе должно быть стыдно.

— Прости, — сказала Ева.

Эрленд не отреагировал. Он смотрел на афишу. Ширли Темпл в красивом летнем платьице с бантом в волосах улыбалась во весь рот. The Little Princess — «Маленькая принцесса». Фильм вышел в 1939 году, снятый по одноименной книге Фрэнсис Ходгсон Бёрнетт. Темпл играла озорную девочку, которую отправили в лондонскую школу-пансион под надзор строгих наставников, потому что ее отец уехал.

Сигурд Оли поискал информацию о фильме в интернете, но собранные им сведения не давали объяснений, почему Гудлауг повесил к себе на стену эту афишу.

Маленькая принцесса, подумал Эрленд.

— Я сразу же вспомнила о маме, — сказала Ева Линд у него за спиной. — Когда я увидела эту женщину с тобой в баре. И о нас с Синдри, к нам ты никогда не проявлял никакого интереса. Я подумала обо всех нас. Мы ведь семья, как бы мало мы на нее ни походили. Во всяком случае, с моей точки зрения.

Она замолчала.

Эрленд повернулся к ней лицом.

— Я не понимаю этого пренебрежения, — бросила она. — Особенно по отношению к нам с Синдри. Не понимаю. И ты, прямо скажем, помочь мне в этом разобраться не хочешь. Никогда не хочешь говорить о том, что с тобой происходит. Никогда ничего не говоришь. Ничего не рассказываешь. Это все равно что беседовать со стеной.

— Почему ты вечно требуешь объяснений? — спросил Эрленд. — Объяснения не всегда возможны. Иногда их просто нет.

— И это говорит инспектор полиции!

— Люди слишком много болтают, — заметил Эрленд. — Нужно иногда и помолчать. Тогда меньше гадости выплывет наружу.

— Ты говоришь о преступниках. Ты все время сосредоточен на преступлениях. А мы, между прочим, твоя семья!

Повисло напряженное молчание.

— Возможно, я совершил ошибку, — нарушил его Эрленд: — Думаю, что не в отношении вашей матери, хотя, может быть, и это тоже. Не знаю. Время от времени люди ссорятся и расходятся, а жить с Халльдорой было невыносимо. Но перед тобой и Синдри я точно виноват. Возможно, я не отдавал себе отчета в этом, пока ты не нашла меня и не начала ходить ко мне в гости, иногда притаскивая с собой и брата. Прежде я как-то не осознавал, что у меня есть двое детей, которых я не видел с тех пор, как они были маленькими, и которые так рано сбились с пути. И я задаюсь вопросом, не сыграла ли тут роль моя безучастность. Я много думал, почему так произошло. Не меньше тебя. Почему я не пошел в суд и не добился права навещать вас, не бился как лев, чтобы взять вас к себе, или не заставил вашу мать прийти к согласию. Почему, в конце концов, не подстерег вас после уроков и не похитил.

— Просто мы тебе были неинтересны, — сказала Ева. — Разве дело не в этом?

Эрленд не отвечал.

— Разве не в этом дело? — переспросила Ева.

— Нет, — ответил он. — Если бы все было так просто.

— Просто? Что ты имеешь в виду?

— Я думаю…

— Что?

— Не знаю, как это выразить словами. Я думаю…

— Ну?

— Я думаю, что я тоже погиб на плоскогорье.

— Тогда же, когда потерялся твой брат?

— Это трудно объяснить, а может быть, и невозможно. Может быть, некоторые вещи не имеют объяснения и лучше оставить их как есть.

— В каком смысле «ты погиб»?

— Я не… что-то во мне умерло.

— Ты хочешь сказать…

— Меня нашли и спасли, но я все-таки умер. Какая-то часть меня. Что-то, что было во мне раньше. Не знаю точно что. Мой брат погиб, и мне кажется, что-то во мне погибло вместе с ним. Я всегда нес за него ответственность — и я предал его. До сих пор не могу воспринимать это иначе. Я виноват, что спасли меня, а не его. И хотя родители не бросили меня, как я бросил вас с Синдри, я как будто больше не был им нужен. Не знаю, прав ли я на сей счет, и никогда не смогу этого узнать, но именно такое чувство возникло, когда я спустился с плоскогорья, и оно не проходит по сей день.

— Спустя столько лет?

— Чувства не измеряются временем.

— Это из-за того, что выжил ты, а не он?

— Я, наверное, пытался вырваться из одиночества, когда встретил вашу мать, но вместо этого только еще глубже погрузился в него, потому что так удобнее, спокойнее. Ты ведь поэтому принимаешь наркотики? Так удобнее. Это твое убежище. Сама ведь знаешь, своя рубашка ближе к телу, хотя и отдаешь себе отчет в том, что делаешь больно близким. Поэтому ты и продолжаешь одурманивать себя наркотиками, а я все глубже и глубже погружаюсь в каменную могилу на том плоскогорье.

Ева Линд во все глаза смотрела на отца и, хотя не совсем его понимала, чувствовала, что он чистосердечно пытается объяснить ей то, что было для нее загадкой и заставляло постоянно искать ответа. Ева догадывалась, что заглянула в такие глубины, куда еще никто не заглядывал, разве что сам отец — но только чтобы удостовериться, что там ничего не тронуто.

— А та женщина в баре? Какое отношение она имеет ко всему этому?

Эрленд пожал плечами и закрыл приоткрывшуюся дверь.

— Не знаю, — сказал он.

Они не возобновляли разговор довольно долго. Потом Ева сообщила, что ей пора, и вышла в коридор. Она не очень-то помнила, куда ей теперь. Ева посмотрела в темный конец коридора, и вдруг Эрленд заметил, что она принюхивается точно собака.

— Чувствуешь запах? — спросила она, шумно втягивая воздух.

— Какой запах? — не понял Эрленд.

— Гашем несет, — объяснила Ева.

— Чем несет?

— Гаш, — повторила Ева Линд. — Наркота. Хочешь сказать, ты гашиш никогда не нюхал?

— Гашиш?

— Ты не чувствуешь запаха?

Эрленд вышел в коридор и тоже стал принюхиваться.

— Это гашиш?

— В общем, я знаю, о чем говорю, — ответила Ева Линд.

Она еще раз втянула в себя воздух.

— Кто-то приходил сюда покурить гашика, и не так давно, — резюмировала она.

Эрленд знал, что этот конец коридора специально осветили, когда осматривали место преступления, но ничего примечательного, что могло бы потребовать дальнейшего расследования, не нашли. Он взглянул на Еву Линд:

— Гашиш, значит?

— Та же вонь, — ответила она.

Эрленд снова зашел в комнату, взял стул, поставил его под одной из лампочек, освещавших коридор, и вывернул ее, натянув на руку рукав пиджака, чтобы не обжечься. Он нащупал перегоревшую лампу в темной части коридора и заменил ее. В ту же секунду мрак рассеялся. Эрленд спрыгнул со стула.

Поначалу они не заметили ничего интересного, но потом Ева Линд указала отцу на один угол, сияющий чистотой на фоне запущенного коридора. Эрленд кивнул. Такое впечатление, будто кто-то оттер каждое пятнышко на полу и вымыл стены.

Эрленд опустился на колени и внимательно осмотрел пол. По низу стен шли трубы с горячей водой, и он встал на четвереньки, чтобы заглянуть под них и между ними.

Ева Линд видела, как отец остановился и протянул руку за каким-то предметом, который привлек его внимание. Потом Эрленд встал на ноги, подошел к дочери и показал свою находку.

— Сначала я подумал, что это крысиный помет, — сказал он, держа маленький темный предмет между пальцами.

— Что это? — спросила Ева.

— Это маленький пакетик, — ответил Эрленд.

— Пакетик?

— Да, с жевательным табаком, который засовывают под губу. Кто-то выбросил или выплюнул табак в коридоре.

— И кто же? Кто здесь был?

Эрленд взглянул на Еву Линд.

— Шлюха похлеще меня, — сказал он.

Сочельник

30

Эрленд удостоверился, что Осп работает этажом выше, и после завтрака (кофе с бутербродом) пошел по лестнице вверх.

Он связался с Сигурдом Оли, чтобы тот нашел для него кое-какую необходимую информацию, и позвонил Элинборг, чтобы узнать, не забыла ли она о женщине, с которой Стефания якобы встречалась в отеле в тот день, когда ее сняли камеры видеонаблюдения. Элинборг выехала из дому и не отвечала на звонки.

Эрленд провел бессонную ночь, лежа на кровати в кромешной темноте. Поднявшись наконец, он выглянул в окно. Самая настоящая рождественская погода. Снег валил вовсю. Тяжелые хлопья кружились в свете фонарей и выглядели праздничным украшением сами по себе.

Ева Линд распрощалась с отцом в подвале. Они договорились встретиться у него дома сегодня вечером, на сочельник. Решили отварить баранину, и Эрленд с самого момента пробуждения пытался придумать подарок для дочери. Он дарил ей всякие мелочи с тех пор, как она стала приходить к нему отмечать Рождество. Ева преподносила ему носки, которые она, по ее признанию, воровала. Однажды принесла перчатки, якобы честно купленные, но Эрленд их быстро потерял. А она никогда не спрашивала о них. Возможно, больше всего Эрленду нравилось в дочери как раз то, что она никогда не задавала бессмысленных вопросов.

Сигурд Оли отзвонился и сообщил интересующую Эрленда информацию. Выяснить удалось мало, но Эрленду этого было достаточно. Он не знал точно, что искать, но чувствовал, что стоит проверить гипотезу.

Как и в прошлый раз, Эрленд какое-то время наблюдал за работой Осп, прежде чем она заметила его присутствие. Горничная не слишком удивилась его появлению.

— Вы уже на ногах? — приветствовала его она, будто он был самым знаменитым соней в отеле.

— Бессонница замучила, — ответил он. — Я, кстати, всю ночь думал о вас.

— Обо мне? — переспросила Осп, бросив груду полотенец в корзину с грязным бельем. — Надеюсь, ничего непристойного? Похотливых старикашек тут и без вас выше крыши.

— Нет-нет, ничего подобного, — уверил ее Эрленд.

— Толстяк донимал меня вопросами, что такое я вам на уши навешала. А повар наорал на меня, будто это я воровала с его стола. Они пронюхали о нашем разговоре.

— В этом отеле каким-то образом все обо всех всё знают, — заметил Эрленд. — И при этом никто ничего толком не говорит. Довольно трудно общаться с такими людьми. Вот с вами, к примеру.

— Со мной? — Осп вошла в номер, который она убирала. Эрленд, как и в прошлый раз, последовал за ней.

— Вы отвечаете на все вопросы, и вам верят, каждому слову, потому что вы производите впечатление честного человека, и кажется, что вы говорите правду. Но вы сообщаете только часть того, что вам известно, и это тоже своего рода ложь. Для нас, полицейских, подобная форма лжи не менее предосудительна, чем обычная. Вы понимаете, о чем я?

Осп молчала, целиком и полностью сосредоточившись на смене постельного белья. Эрленд наблюдал за ней. Он не мог догадаться, о чем она думает. Осп вела себя так, будто его не было в номере. Будто она могла избавиться от Эрленда, притворяясь, что его не существует.

— К примеру, вы мне не рассказали, что у вас есть брат, — продолжал Эрленд.

— А это вам зачем?

— Затем, что у него проблемы.

— Нет у него проблем.

— Есть, но не по моей вине, — не отступал Эрленд. — Я их ему не создавал. Он в трудном положении и время от времени приходит к своей сестре, когда нуждается в поддержке.

— Не понимаю, к чему все это, — сказала Осп.

— Я вам объясню. У него уже были две короткие отсидки, за взлом и кражу. Что-то всплывает, что-то, как водится, нет. Типичная мелкая уголовщина, характерная, в частности, для погрязших в долгах наркоманов. Он подсел на дорогие средства, и ему вечно не хватает денег. А наркоторговцы непреклонны в делах. Они уже неоднократно ловили вашего брата и нещадно избивали. Один раз дилеры даже угрожали размозжить ему колени. Поэтому, помимо воровства, чтобы купить наркотики, он вынужден еще как-то подрабатывать, чтобы расплатиться с долгами.

Осп отложила простыни в сторону.

— Он использовал любые средства, чтобы оплачивать свою привычку, — продолжал Эрленд. — Вам это известно не хуже, чем мне. Так поступают все юные опустившиеся наркоманы.

Осп не отвечала.

— Теперь догадываетесь, о чем я?

— Вам Стина рассказала? — спросила она. — Я видела ее вчера в отеле. Я часто вижу ее здесь. Вот уж всем шлюхам шлюха.

— Она мне ничего не говорила, — отрезал Эрленд, не давая Осп сменить тему. — Ваш брат недавно был в подвальном коридоре, где жил Гудлауг. Возможно, сразу же после убийства. В коридоре темно, туда никто не ходит. Не исключено, что он наведывался туда буквально вчера. Оставил после себя запах, хорошо знакомый тем, кто в этом смыслит. Кто курит гашиш, или злоупотребляет экстази, или колется героином.

Осп пристально смотрела на полицейского. Когда Эрленд собирался поговорить с ней, у него на руках было мало козырей. Разве только тот факт, что закуток коридора был тщательно вымыт. Но по ее реакции он видел, что недалек от истины. Эрленд размышлял, не стоит ли пойти еще разок ва-банк. Поколебавшись немного, он решил продолжить наступление.

— Также мы нашли оставленный вашим братом жевательный табак, — ляпнул наобум Эрленд. — Он давно им пользуется?

Осп все так же молча не сводила с него глаз. Наконец она опустила взгляд на простыню, которую держала в руках. Долго смотрела на нее; потом, словно сдаваясь, выпустила из рук.

— С пятнадцати лет, — произнесла Осп едва слышно.

Эрленд ждал, что она продолжит, но Осп молчала. Они стояли лицом к лицу в гостиничном номере, и Эрленд не хотел первым нарушать воцарившуюся тишину. Осп тяжело вздохнула и села на кровать.

— У него никогда нет денег, — сказала она тихо. — Одни долги. Всегда. Они и угрожали ему, и били его, а он продолжает накапливать долги. Иногда у него появляются деньги, и он старается кое-как расплатиться. Папа с мамой уже давно открестились от него, выставили его вон в семнадцать лет. Они послали его на реабилитацию, но он сбежал. Наверное, с неделю его не было дома, и родители стали разыскивать его через объявления в газетах. Но ему было наплевать. Так он стал бродяжничать. Из всей семьи только я поддерживаю с ним связь. Иногда пускаю его погреться в подвале, когда холодно. Он спал в углу, когда ему приходилось прятаться. Я запрещала ему таскать туда наркотики, но он меня не очень-то слушает. Он никого не хочет слушать.

— Вы давали ему деньги? Чтобы расплатиться с теми людьми?

— Иногда, но этого было мало. Они даже приходили к родителям домой, угрожали, разбили папину машину. Отец пытался откупиться от них, но сумма слишком большая. Они взыскивают невероятный процент с его долгов. И хотя родители обратились в полицию, ваш коллега им ответил, что ничего нельзя сделать, это ведь только угрозы. Как будто запугивать людей — в порядке вещей.

Она посмотрела на Эрленда.

— Если они убьют папу, вы, возможно, соблаговолите вникнуть в дело.

— Ваш брат был знаком с Гудлаугом? Они наверняка встречались в коридоре.

— Они были знакомы, — вздохнула Осп.

— Каковы были их отношения?

— Гулли платил ему за… — Осп замолчала.

— За что?

— За разные услуги.

— Сексуального характера?

— Да.

— Откуда вам это известно?

— Брат сказал.

— Он был у Гулли в тот вечер?

— Не знаю. Я не видела его уже несколько дней, с тех пор как… — Она осеклась. — Я не видела его с того дня, когда Гудлауга зарезали, — сказала Осп наконец. — Он не выходил на связь.

— Вполне вероятно, что ваш брат наведывался в коридор не так давно. После убийства Гудлауга.

— Я не видела его.

— Вы не думаете, что это он убил Гудлауга?

— Не знаю, — повторила Осп. — Но, насколько мне известно, брат никогда ни на кого не нападал. И он постоянно в бегах, а сейчас уж точно залег на дно, даже если он тут и ни при чем. Он никогда никому не делал ничего плохого.

— А вы знаете, где он сейчас?

— Нет, у меня нет новостей от него.

— А вы не в курсе, был ли он знаком с этим англичанином, о котором я вам говорил, с Генри Уопшотом? Который смотрел порно с детьми.

— Нет, они не были знакомы. По-моему, не были. Почему вы спрашиваете?

— Ваш брат проявляет гомосексуальные наклонности?

Осп взглянула на него.

— Я знаю, что он на все готов ради денег, — сказала она, — но не думаю, что он гомик.

— Передайте, пожалуйста, брату, что я очень хочу с ним встретиться. Если он заметил кого-то в подвале, мне необходимо расспросить его об этом. Я должен также поговорить с ним о его отношениях с Гудлаугом и узнать, не встречались ли они в день убийства. Вы можете передать ему это? Сказать, что он мне нужен?

— Вы подозреваете, что это он убил Гудлауга?

— Не знаю, — пожал плечами Эрленд. — Но если в ближайшее время у меня не будет о нем вестей, я объявлю его в розыск.

Осп и бровью не повела.

— Вы знали, что Гудлауг был гомосексуалистом? — спросил Эрленд.

Осп снова подняла на него глаза:

— Если верить рассказам брата, похоже на правду. Учитывая, что Гудлауг платил ему за…

Девушка замолчала.

— Вы уже знали, что Гудлауг мертв, когда вас попросили спуститься за ним? — вдруг спросил Эрленд.

Она смотрела прямо:

— Нет, не знала. Не пытайтесь повесить на меня убийство. Вы к этому ведете? Думаете, это я его прикончила?

— Вы утаили от меня, что ваш брат прятался в подвале.

— У него постоянно какие-то проблемы, но я уверена, что он не убийца. Он никогда не смог бы совершить подобное. Никогда.

— Должно быть, у вас близкие отношения, раз вы так заботитесь о нем.

— Мы всегда дружили, — подтвердила Осп, вставая. — Я передам ему, если он появится. Объясню, что вам необходимо переговорить с ним о случившемся.

Эрленд кивнул и сказал, что пробудет в отеле до вечера и что она в любой момент может найти его.

— И чем скорее, тем лучше, Осп, — заключил он.

31

Спустившись в вестибюль, Эрленд увидел Элинборг у стойки регистрации. Старший администратор как раз указывал ей на него. Элинборг повернулась, нашла взглядом босса и направилась к нему быстрыми шагами. Эрленд не часто видел ее такой озабоченной.

— Что случилось? — поинтересовался он, когда она приблизилась.

— Мы можем присесть где-нибудь? — спросила она. — Бар уже открыт? Боже, что за мерзкая работа! Не знаю, зачем люди этим занимаются.

— Что происходит? — Эрленд взял ее под руку и повел к бару. Дверь была закрыта, но не на ключ, и они прошли внутрь. Хоть и не запертый, бар, похоже, еще не работал. Эрленд посмотрел на объявление: кафе-бар откроется не раньше чем через час. Они уселись в уголке.

— Да, и рождественский вечер грозит накрыться медным тазом, — возмущалась Элинборг. — Еще никогда у меня не было так мало времени на праздничный ужин. А к нам приходит сегодня вся родня мужа…

— Скажи мне, что случилось, — повторил Эрленд.

— Проклятая работа! — негодовала Элинборг. — Я не понимаю его, просто не понимаю!

— Кого?

— Мальчика! Не понимаю, о чем он думает.

Она рассказала Эрленду, что накануне, вместо того чтобы поехать домой и заняться готовкой, она отправилась в психушку «Клепп», сама не зная зачем. Но история с этим мальчиком и его отцом не выходила у нее из головы. Когда Эрленд в шутку заметил, что ей просто надоело кормить своих родственников, она даже не улыбнулась.

Элинборг до этого уже приезжала в психиатрическую клинику, чтобы поговорить с матерью ребенка. Но женщина была в таком состоянии, что из нее ничего не удалось вытянуть. И на сей раз картина была прежняя. Женщина сидела, качаясь взад-вперед, в полной прострации. Элинборг не знала, что именно она хочет услышать от матери мальчика, но предполагала, что та может сказать что-то новое об отношениях отца с сыном. Ведь в клинике она лежала лишь время от времени. Ее госпитализировали периодически, когда дома она спускала в туалет свои лекарства. Если больная принимала медикаменты, то вела себя вполне адекватно, занималась домашним хозяйством. Школьные учителя, когда Элинборг беседовала с ними, благожелательно отзывались о ней, утверждая, что она хорошо заботится о ребенке.

Элинборг сидела в комнате отдыха. Медсестра привела туда мать мальчика, которая безостановочно наматывала свои волосы на указательный палец и что-то неразборчиво бормотала себе под нос. Элинборг пыталась заговорить с ней, но это было все равно что обращаться к пустому месту. Женщина никак не реагировала на вопросы. Она походила на лунатика.

Элинборг просидела с ней довольно долго, пока не вспомнила о рождественском печенье, которое ей еще предстояло испечь. Она поднялась, ища глазами кого-нибудь, кто мог бы отвести больную обратно в отделение, и углядела санитара в коридоре. На вид около тридцати, сложен как культурист, одет в белые штаны и белую рубашку. Здоровенные бицепсы напрягаются при каждом движении. Коротко остриженные волосы округляют и без того полное лицо. Маленькие глазки глубоко посажены. Элинборг не стала спрашивать, как его зовут. Санитар прошел за ней в комнату отдыха.

— А, вот и старушка Дора, — произнес он, подходя к женщине и подхватывая ее под локоть. — Что это ты такая спокойная сегодня?

Женщина встала, все такая же безучастная.

— Накачали тебя лекарствами, бедняжка, — продолжал мужчина.

Элинборг не понравился его тон. Как будто он обращался к пятилетней девочке. И что это значит — она сегодня спокойная? Элинборг не сдержалась.

— С какой стати вы говорите с ней как с маленьким ребенком? — заявила она несколько резче, чем собиралась.

Санитар посмотрел на нее.

— А ваше какое дело? — не остался в долгу он.

— Она имеет право на уважительное обращение, как любой другой человек, — возмутилась Элинборг и прикусила язык, чтобы не сказать, что она из полиции.

— Безусловно, — ответил санитар. — Но я не согласен с тем, что не выказываю ей должного почтения. Вот так, Дорочка, — ворковал он, уводя ее в коридор.

Элинборг последовала за ними.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что она сегодня спокойная?

— Спокойная? — переспросил санитар и повернул голову в сторону Элинборг.

— Вы сказали «ты сегодня такая спокойная», — гнула свое Элинборг. — Обычно она по-другому себя ведет?

— Я иногда называю ее Дора Беглянка, — сказал санитар. — Она все время убегает.

Элинборг не уловила юмора.

— В смысле?

— Вы не смотрели фильм?

— Она сбегает? Отсюда, из больницы?

— Или когда мы ездим на прогулку в город. Во время последней поездки вот улизнула. Мы с ума сходили, пока вы не обнаружили ее на центральной автобусной станции в Рейкьявике и не привезли обратно в клинику. Вы не очень-то с ней церемонились.

— Мы?

— Да вижу я, что вы из полиции. Ваши ребята просто швырнули ее нам.

— Когда это было?

Охранник задумался. Он сопровождал Дору и еще двух пациентов на прогулке по городу. Вот тогда она и ускользнула от них, на Ручейной площади.[24] Он хорошо помнил дату, потому что в тот день поставил личный рекорд со штангой. Тогда же избили мальчика.

— Ее мужа известили о побеге? — спросила Элинборг.

— Мы собирались позвонить ему, но тут вы ее и нашли. Мы всегда даем пациенту время вернуться. Иначе нам пришлось бы постоянно висеть на телефоне.

— Ее муж в курсе, что вы прозвали ее Беглянкой?

— Не мы. Только я. Муж не знает об этом.

— Но ему известно, что она убегает отсюда?

— Я ему ничего не сообщал. Она всегда возвращалась.

— Ушам своим не верю! — воскликнула Элинборг.

— Чтобы она не убегала, надо пичкать ее сильнейшими препаратами, — пояснил санитар.

— Но это все меняет!

— Пойдем, Дорочка, — позвал мужчина, и дверь больничного покоя закрылась за ними.

Элинборг смотрела на Эрленда.

— Я была совершенно уверена, что это он. В смысле — отец. Теперь выходит, что его жена явилась к себе домой, избила ребенка и смылась. Если бы только этот глупый мальчишка открыл рот!

— Зачем ей было избивать родного сына?

— Понятия не имею, — сказала Элинборг. — Может, она голоса слышит.

— А сломанные пальцы, а синяки? Все это на протяжении нескольких лет? Тоже она?

— Не знаю.

— Ты поговорила с отцом?

— Только что от него.

— И?..

— Естественно, мы с ним не лучшие друзья. Он не виделся с ребенком с тех пор, как мы устроили у них дома обыск и все перевернули вверх дном. Этот тип ругал меня на чем свет стоит…

— А что он сказал по поводу своей жены? — нетерпеливо оборвал коллегу Эрленд. — Он же должен был что-то подозревать.

— Мальчик ничего не говорит.

— Кроме того, что скучает по отцу, — заметил Эрленд.

— Да, только это. Отец обнаружил ребенка в детской и решил, что тот пришел из школы в таком виде.

— Ты ведь ходила к мальчику в больницу, спрашивала, не папа ли так его покалечил, и реакция малыша убедила тебя в том, что это он и был.

— Должно быть, я неправильно его поняла, — огорченно вздохнула Элинборг. — Не так истолковала его поведение…

— Но у нас нет никаких доказательств, что это была мать. Или, раз уж на то пошло, что это был не отец.

— Я рассказала ему, что ездила в клинику поговорить с его женой и что Дора бродила неизвестно где в тот день, когда был покалечен их сын. Он очень удивился. Будто и не догадывался о том, что она может сбежать из больницы. Папаша все еще полагает, что виноваты школьники и что, если бы это была мать, мальчик сказал бы нам об этом. Он уверен.

— Почему малыш не выдает ее?

— Он в шоке, бедняжка. Но я не знаю, почему он молчит.

— Любит маму? — предположил Эрленд. — Несмотря на то, что она с ним сделала.

— Или боится, — добавила Элинборг. — Может, он умирает от страха, что это повторится. Или пытается защитить мать. Трудно сказать.

— И что ты предлагаешь? Прекратить дело против отца?

— Я собираюсь обсудить это в прокуратуре. Посмотрим, что там скажут.

— Да, начни с этого. Слушай, а ты звонила подружке, с которой Стефания встречалась здесь за несколько дней до смерти Гудлауга?

— Да, — с отсутствующим видом кивнула Элинборг. — Стефания просила прикрыть ее, но подруга не смогла, когда дошло до дела.

— Она должна была прикрыть Стефанию своим враньем?

— Эта самая подруга начала было рассказывать, как они со Стефанией тут посидели, но она совершенно не умеет врать. Все время сбивалась, а когда я пригрозила вызвать ее в полицейский участок для дачи показаний, расплакалась прямо в трубку. И призналась, что Стефания позвонила ей и попросила подтвердить, что они встречались в отеле, если спросят. Это старая приятельница Стефании по какому-то музыкальному кружку. Она хотела отказаться, но, видимо, Стефания чем-то ее припугнула. Правда, я не смогла из нее вытянуть, чем именно.

— Да этот обман с самого начала был шит белыми нитками, — сказал Эрленд. — Мы с ней оба знали, что тут она прокололась. Не понимаю, зачем ей играть с нами в такие игры, если она невиновна.

— Ты думаешь, Стефания убила своего брата?

— Или знает, кто это сделал.

Коллеги посидели еще некоторое время, отхлебывая кофе и обсуждая трудные семейные обстоятельства избитого мальчика и его родителей. Естественно, Элинборг спросила Эрленда, как он собирается встречать Рождество. Он ответил, что к нему придет Ева Линд.

Он рассказал Элинборг о своей находке в подвальном коридоре и о подозрениях насчет брата Осп, который мог быть причастен к делу. Совершенно опустившийся тип, не вылезающий из финансовой дыры. Эрленд поблагодарил Элинборг за приглашение на рождественский ужин и предложил ей взять отгулы до начала праздников.

— Да ведь дней больше не осталось! Сочельник уже сегодня, — улыбнулась Элинборг и пожала плечами, будто праздник со всеми уборками, выпечкой и родственниками утратил для нее всякое значение.

— Подарок-то ты получишь? — спросила она.

— Наверное, носки, — ответил Эрленд. — Надеюсь.

Помедлив, он добавил:

— Не принимай эту историю с папашей слишком близко к сердцу. Так бывает. Нам кажется, что мы знаем правду, а потом непременно всплывает новая деталь и все переворачивает с ног на голову.

Элинборг кивнула.

Эрленд проводил ее до вестибюля, и они попрощались. Он собирался подняться к себе в номер, чтобы собрать свои пожитки. Отель ему надоел. Он вдруг страшно соскучился по своей пустой «норе, где ничего нет», по своим книгам, креслу и даже по развалившейся на диване Еве Линд.

Эрленд ждал лифт, когда к нему незаметно подкралась Осп.

— Я нашла его.

— Кого? Брата? — опешил Эрленд.

— Пойдемте, — сказала она и направилась к лестнице, ведущей в подвал.

Эрленд медлил. Подошел лифт, и двери открылись. Он заглянул в кабину. Возможно, разгадка убийства уже у него в руках. Может быть, брат пришел, чтобы сдаться по настоянию сестры. Парень, жующий табак. Но Эрленд не ощущал никакого волнения по этому поводу и ничего не ждал. Он не испытывал ни предвкушения, ни триумфа, обычных по завершении расследования. Только усталость и омерзение, потому что эта история вызвала массу ассоциаций с его собственным детством. Оказалось, в его личной жизни царит такой бардак, что он просто не знает, с чего начать наведение порядка. Больше всего ему хотелось забыть о работе и очутиться дома. Побыть с Евой Линд. Помочь ей выпутаться из ее вечных проблем. Прекратить думать о других и задуматься наконец о себе и о своей семье.

— Вы идете? — тихо окликнула его Осп, уже с лестницы.

— Иду, — ответил Эрленд.

Он спустился за ней вниз, в кафетерий для персонала, где они беседовали в первый раз. Там было все так же грязно. Девушка заперла дверь на ключ. Ее брат, сидевший за одним из столов, вскочил, когда вошел Эрленд.

— Я ничего ему не сделал, — визгливо запричитал он. — Осп сказала, что, по-вашему, я прикончил его, но я ничего не сделал. Я ничего ему не сделал!

Его засаленная синяя куртка была порвана на одном плече, так что виднелась белая подкладка. Давным-давно не стиранные джинсы казались черными. На ногах высокие бутсы со шнуровкой до икр, но, отметил Эрленд, без собственно шнурков. В длинных, потемневших от грязи пальцах парень сжимал сигарету. Он затягивался и выпускал из себя дым. Его голос выдавал нервное возбуждение. Он ходил из угла в угол, как загнанный зверь, настигнутый беспощадным охотником.

Эрленд посмотрел на стоявшую у двери Осп, потом на ее брата.

— Ты, должно быть, очень доверяешь своей сестре, раз решился прийти сюда.

— Я ничего не сделал! — повторил парень. — Осп сказала мне, что вы порядочный и что вам нужны только показания.

— Мне надо знать, в каких отношениях ты состоял с Гудлаугом, — сказал Эрленд. — Я не утверждаю, что это ты его зарезал.

— Не резал я его, — поспешил подтвердить парень.

Эрленд рассматривал его. Малый явно застрял между подростковым возрастом и зрелостью. Детская непосредственность сочеталась в нем с ожесточенностью и горькой злостью на что-то, о чем Эрленд не имел ни малейшего представления.

— Никто и не говорит, что это ты, — спокойно сказал он, пытаясь разрядить атмосферу. — Как вы познакомились? Какого рода были ваши отношения?

Парень покосился на сестру, но Осп молча стояла у двери. Тогда он бросил взгляд на Эрленда.

— Время от времени я оказывал ему услуги, за которые он мне платил, — сказал брат Осп.

— А как вы познакомились? И давно ли?

— Он знал, что я брат Осп. Как и всем, ему казалось забавным, что мы брат и сестра.

— Почему?

— Меня зовут Рейнир.

— И что же тут смешного?

— Осп и Рейнир, «осина» и «рябина», сестра и брат. Папины с мамой остроты, тоже мне, садоводы-любители.

— Так что же Гудлауг?

— В первый раз я увидел его здесь, в отеле, когда пришел навестить Осп. Это было примерно полгода назад.

— А дальше?

— Он знал, кто я. Осп, наверное, рассказывала ему обо мне. Она разрешала мне иногда спать в отеле, в коридоре у Гудлауга.

Эрленд повернулся к Осп и сказал:

— Вы очень основательно подготовили угол.

Горничная озадаченно посмотрела на полицейского и ничего не ответила. Эрленд снова повернулся к Рейниру:

— Итак, он знал, кто ты какой. Ты спал в его коридоре. Что было дальше?

— Я был ему нужен. Он сказал, что будет мне платить.

— Зачем ты ему был нужен?

— Для того, чтобы сосать ему иногда и…

— И?..

— Иногда он у меня сосал.

— Ты знал, что он гей?

— Разве это не очевидно?

— А презерватив?

— Мы всегда пользовались презервативом. У него была паранойя. Он говорил, что не хочет рисковать. Что, может быть, я заразный. Я не заразный, — с какой-то чрезмерной горячностью заверил Рейнир и взглянул на сестру.

— И ты жуешь табак.

Он удивленно вытаращился на Эрленда:

— А это тут при чем?

— Не важно. Ты пользуешься жевательным табаком?

— Да.

— Ты был у него в тот день, когда его убили?

— Да. Гулли попросил меня встретиться с ним, обещал заплатить.

— Как он разыскал тебя?

Рейнир достал из кармана мобильный телефон и показал Эрленду.

— Когда я пришел, он надевал костюм Деда Мороза, — объяснил парень. — Сказал, что торопится на елку, заплатил мне то, что был должен, посмотрел на часы и добавил, что у него есть немного времени, чтобы позабавиться.

— У него в комнате хранилась большая сумма денег?

— Насколько мне известно, нет. Я видел только то, что он мне дал. Но он хвастался, что получит целую кучу денег.

— Откуда?

— Не знаю. Он сказал, что сидит на золотой жиле.

— Что он имел в виду?

— Он собирался что-то продать. Но я не знаю, что именно. Он мне не говорил. Сказал только, что рассчитывает получить кучу денег или, скорее, просто много денег. Гулли никогда не употреблял слова «куча». Никогда так не выражался. Он всегда изъяснялся очень изысканно и употреблял сложные слова. Гулли был ужасно вежливый. Добрый малый. Всегда платил. Ничего плохого мне не делал. Иногда ему хотелось просто поболтать со мной. Он был одинок или, во всяком случае, так говорил. Жаловался, что у него нет ни одного друга, кроме меня.

— Он тебе что-нибудь рассказывал о своем прошлом?

— Нет.

— Он ничего не говорил о том, что когда-то в детстве был знаменит?

— Нет. Был знаменит? Чем?

— Ты видел у него нож, вроде тех, какими пользуются на кухне?

— Да, нож я у него видел, но не знаю, откуда он. Когда я пришел, Гулли что-то отрезал от своего наряда. На следующий год, сказал, справит себе новый костюм Деда Мороза.

— И у него не было других денег, кроме тех, что он заплатил тебе?

— Нет, по-моему.

— Ты его не грабанул, часом?

— Нет!

— Забрал у него из комнаты полмиллиона?

— Полмиллиона?! У него было полмиллиона?

— Мне известно, что тебе всегда не хватает денег. Совершенно очевидно, каким способом ты их добываешь. Кое-кто охотится за тобой. Ты им задолжал. Они угрожали твоим родителям…

Рейнир дико воззрился на сестру.

— Что ты на нее пялишься? Смотри на меня. У Гудлауга в комнате были деньги. Гораздо больше того, что он был должен тебе. Может быть, он уже успел продать свою «золотую жилу». Ты увидел деньги и захотел продаться подороже. Ты вытворял для него разные штучки, за которые, как тебе казалось, следовало бы заплатить побольше. Он отказался. Вы поссорились. Ты схватил нож и попытался ударить его, но он защищался, пока тебе не удалось наконец всадить в него нож по самую рукоятку и убить его. Потом ты забрал деньги…

— Что за чертовщина! — зашипел Рейнир. — Чушь какая-то!

— А потом выкурил косячок, укололся или что там у вас еще…

— Старый мудак! — заорал Рейнир.

— Давай, расскажи ему все! — крикнула Осп. — Скажи ему то, что ты мне говорил! Выкладывай всю историю!

— Какую еще историю? — вмешался Эрленд.

— Гудлауг попросил меня доставить ему маленькое удовольствие, перед тем как он пойдет на елку, — признался Рейнир. — Он сказал, что времени немного, но у него есть деньги и он хорошо заплатит. И вот когда мы начали, появилась старуха и набросилась на нас.

— Старуха?

— Да.

— Что за старуха?

— Она помешала нам.

— Скажи ему, кто это был! — услышал Эрленд голос Осп за своей спиной.

— О какой еще старухе ты толкуешь?

— Мы забыли запереть дверь, потому что торопились. И вдруг дверь открылась, и она набросилась на нас.

— Кто?

— Я не знаю кто. Какая-то тетка.

— И что произошло?

— Не знаю. Я смылся. Она стала орать на него, и я дал деру.

— Почему ты сразу не рассказал нам?

— Я стараюсь не встречаться с легавыми. За мной гоняются разные типы, и если они пронюхают, что я якшаюсь с полицией, подумают, что я сболтнул чего-нибудь, и проучат меня за это.

— Кто была эта женщина, которая вам помешала? Как она выглядела?

— Я не очень хорошо рассмотрел ее. Торопился. Гудлауг совершенно растерялся. Оттолкнул меня, закричал и съежился, как будто до смерти испугался. До смерти!

— Что он выкрикнул?

— Стеффи.

— Что?!

— Стеффи. Это единственное, что я услышал. Он назвал ее Стеффи, и она его напугала до смерти.

32

Она стояла у двери его номера, спиной к нему. Эрленд остановился и смотрел на нее некоторое время. Она сильно изменилась с того дня, когда он впервые увидел ее, стремительно входящую в отель с инвалидной коляской. Теперь это была просто унылая, уставшая, одинокая, стареющая женщина, которая всю жизнь прожила со своим калекой-отцом. По непонятным ему причинам эта женщина пришла в отель и убила своего брата.

Словно почувствовав его появление, она резко повернулась и встретилась с ним глазами. По ее лицу Эрленд не мог понять, о чем она думает. Он только знал, что именно эту женщину искал с того момента, когда вошел в отель и увидел Деда Мороза, сидящего в луже собственной крови.

Стефания спокойно стояла у двери и молчала, пока Эрленд не подошел к ней.

— Я должна сообщить вам еще кое-что, — проговорила она. — Вдруг это как-то поможет.

Эрленд решил, что она пришла к нему из-за неудавшейся истории с подругой, так как убедилась, что деваться некуда и пора рассказать ему правду. Он открыл перед ней дверь. Она прошла в номер и встала у окна, глядя на падающий снег.

— А говорили, что снега на Рождество не будет, — заметила она.

— Вас когда-нибудь называли Стеффи? — спросил Эрленд.

— Когда я была маленькой, — ответила она, продолжая смотреть в окно.

— Брат звал вас Стеффи?

— Да, всегда. А я называла его Гулли. Почему вы спрашиваете об этом?

— Что вы делали в отеле за пять дней до убийства вашего брата?

Стефания не отвечала.

— Я знала, что не стоит вас обманывать.

— Зачем вы приходили?

— По поводу его пластинок. Мы считали, что тоже имеем на них право. Мы знали, что у него их много, практически весь тираж, который не удалось продать в свое время, и хотели получить часть суммы, если бы он собрался их продать.

— Каким образом он получил все эти пластинки?

— Отец скупил их и хранил в нашем коттедже в Портовом Фьорде, и когда Гудлауг сбежал из дому, он прихватил ящики с собой. Брат считал, что пластинки принадлежат только ему и никому больше.

— Откуда вы узнали, что он собирается их продать?

Стефания замялась.

— Я соврала насчет Генри Уопшота, — объявила она. — Я с ним немного знакома. Очень поверхностно, но мне следовало рассказать о нем сразу. Он вам не говорил, что встречался с нами?

— Нет, — ответил Эрленд. — У него проблем по горло. Есть ли хоть немного правды в том, что вы мне тогда рассказывали?

Стефания ничего не ответила.

— Почему я должен верить вашим словам теперь?

Женщина молча смотрела, как снег ложится на землю, погруженная в свои мысли, словно вспоминала свою давно ушедшую жизнь, в которой не было лжи и все было правдиво и чисто, как только что выпавший снег.

— Стефания? — позвал Эрленд.

— Они поссорились не из-за музыки, — вдруг сказала она. — Когда папа упал с лестницы. Это произошло не из-за музыки. Вот последняя и самая большая ложь.

— Вы говорите о том, что произошло на лестничной площадке?

— Вы знаете, как дети обзывали его в школе? Какое у него было прозвище?

— Кажется, догадываюсь, — подтвердил Эрленд.

— Они называли его «маленькая принцесса».

— Потому что он пел в хоре, был неженкой и…

— Нет, они видели его в маминых платьях, — оборвала его Стефания.

Она отвернулась от окна.

— Это началось после маминой смерти. Он ужасно тосковал по ней, особенно после того, как перестал петь и стал обыкновенным мальчиком с заурядным голосом. Папа не знал, что происходило, но я видела. Когда папы не было дома, он надевал мамины украшения и иногда наряжался в ее платья, вертелся перед зеркалом и даже красился. И однажды летом проходившие мимо дома мальчишки засекли его. Некоторые были из его класса. Они подсматривали через окно гостиной. Они так иногда делали, потому что считали нас странными. Мальчишки начали смеяться. После этого в школе к нему стали относиться как к законченному кретину. Ребята прозвали его «маленькой принцессой».

Стефания помолчала.

— Я думала, что ему просто не хватало мамы, — продолжила она, — что все эти переодевания в ее наряды и украшения были своего рода способом ощутить ее близость. У меня и мысли не возникало, что у него… противоестественные потребности. Это выяснилось позже.

— Противоестественные потребности? — переспросил Эрленд. — Вы смотрите на это таким образом? Проблема в том, что ваш брат был гомосексуалистом? И вы не могли простить ему этого? По этой причине вы оборвали всякие отношения с ним на многие годы?

— Он был еще довольно юн, когда отец застукал его за не поддающимися описанию действиями в компании сверстника. Я знала, что Гулли со своим приятелем находились в его комнате, но думала, что они готовят вместе уроки. Отец вернулся неожиданно и стал что-то искать, вошел к нему в спальню, и перед ним открылся весь этот ужас. Он не захотел ничего мне рассказывать. Когда я прибежала, парень сбегал по лестнице вниз со спущенными брюками, а папа и Гулли вышли в коридор и кричали друг на друга. Я видела, как Гулли грубо пихнул отца. Папа потерял равновесие, покатился вниз по лестнице и с тех пор больше никогда не вставал на ноги.

Стефания снова повернулась к окну, за которым рождественский снег медленно падал на землю. Эрленд молчал и пытался представить, о чем она думает, когда погружается в себя, но воображение ему отказывало. Он решил спросить, но тут она сама прервала молчание.

— Я никогда ничего не значила для отца, — сказала Стефания. — Все, что я делала, было второстепенно. Я говорю это не для того, чтобы вызвать жалость к своей особе. Смею заверить, я уже давно от этого отказалась. Мне скорее хочется попробовать понять и объяснить, почему я прервала отношения с братом. Иногда мне кажется, что я восторжествовала от того, что все так обернулось. Можете себе представить?

Эрленд покачал головой.

— После того, как Гулли ушел, я стала значима. Не он, а я! Он больше никогда ничего не значил. И я была почему-то странным образом довольна, довольна тем, что он так и не достиг тех вершин, которые ему прочили. Наверное, я, сама того не сознавая, завидовала ему с самого начала. Завидовала вниманию, которым его окружали, завидовала его голосу. Но голос и вправду был божественный. Точно его сверх меры одарили талантом за мой счет. Я играла на пианино, как слон. Так говорил папа, когда пытался заниматься со мной. Он считал, что я полная бездарность. Вместе с тем я боготворила отца, считала, что он всегда прав. Чаще всего он был добр со мной, а когда он стал инвалидом, моих способностей хватило, чтобы ухаживать за ним. Я вдруг сделалась незаменимой. И так утекали годы, один за другим, без всяких изменений. Гулли ушел из дома. Папа был парализован, и я заботилась о нем. Мне никогда не приходило в голову подумать о себе, о собственных нуждах. Порой человек десятилетиями не видит вокруг ничего, кроме тех условий, в которые он сам себя поставил. Год за годом.

Стефания замолчала, наблюдая за снегом.

— Когда человек осознаёт, что это все, что у него есть, он начинает ненавидеть свою жизнь и ищет виноватых. И я решила, что во всем виноват мой брат. Со временем я стала относиться к нему враждебно, и мне казалось, что наша жизнь разрушена из-за его извращенности.

Эрленд хотел было вставить что-то, но она продолжала:

— Не знаю, как лучше это объяснить. Человек замыкается в собственной монотонной повседневности вследствие некой причины, которая годы спустя уже не имеет никакого значения. Абсолютно никакого.

— Насколько мы поняли, Гудлауг считал, что у него украли детство, — сказал Эрленд. — Он не мог стать тем, кем хотел, потому что его заставляли быть кем-то другим: певцом, чудо-ребенком. И он расплачивался за это в школе, над ним насмехались. К тому же у него ничего не вышло, да еще проявились его «противоестественные потребности», как вы изволили выразиться. Не удивлюсь, если он был несчастен. Может, его вовсе не радовало все то внимание, о котором вы так мечтали.

— Украли детство? — повторила Стефания. — Вполне возможно.

— Ваш брат когда-нибудь пытался поговорить о своих сексуальных наклонностях с отцом или с вами? — спросил Эрленд.

— Нет, но мы могли бы и сами догадаться. А вот он вряд ли отдавал себе отчет в том, что с ним происходило. Не знаю. Думаю, он и сам не знал, почему наряжался в мамины платья. Я понятия не имею, каким образом и когда такие люди осознают, что они… другие.

— Удивительно, но ему это прозвище нравилось, — заметил Эрленд. — Он повесил плакат у себя в комнате, и потом, нам известно, что…

Эрленд прикусил язык на полуслове. Он не был уверен, что стоит рассказывать о любовнике Гудлауга, которого тот просил называть себя «маленькой принцессой».

— А мне ничего не известно, — сказала Стефания, — кроме, разумеется, того, что у него на стене висело это изображение. Может быть, он мучился воспоминаниями о случившемся. Может быть, у него в душе творилось что-то такое, о чем мы никогда не узнаем.

— Как вы познакомились с Генри Уопшотом?

— Он заявился к нам однажды, чтобы поговорить со мной и с отцом о пластинках Гудлауга. Этот англичанин хотел выяснить, есть ли они у нас. Он приходил в прошлом году на Рождество. Сказал, что узнал о Гудлауге и его семье через каких-то коллекционеров, и сообщил нам, что пластинки Гудлауга очень дорого стоят за границей. Он уже говорил с моим братом. Тот отказался продавать ему свои записи, но потом передумал.

— И вам захотелось получить часть барыша, не так ли?

— Мы считали это в порядке вещей. С нашей точки зрения, у него было не больше, пусть и не меньше, прав на пластинки, чем у отца. Ведь папа приобрел остаток тиража на свои деньги.

— Речь шла о значительной сумме? Сколько Уопшот предлагал за пластинки?

Стефания задумчиво кивнула:

— Миллионы.

— Это совпадает с нашими данными.

— Этот Уопшот довольно богат. Мне показалось, что он не хотел, чтобы пластинки попали на коллекционный рынок. Если я его правильно поняла, он собирался стать владельцем всех имеющихся в наличии экземпляров и воспрепятствовать тем самым их широкому распространению. Уопшот не скрывал своих намерений и был готов заплатить невероятную сумму за все пластинки. Думаю, ему удалось уговорить Гудлауга как раз перед Рождеством. Но похоже, что-то изменилось, раз Уопшот напал на моего брата.

— Напал на вашего брата? О чем это вы?

— Ну, вы ведь его арестовали?

— Да, но у нас нет никаких доказательств его виновности, — возразил Эрленд. — Что вы имели в виду, говоря, что что-то изменилось?

— Уопшот приезжал к нам в Портовый Фьорд. Он сообщил, что ему удалось договориться с Гудлаугом о покупке пластинок, и, по-моему, хотел удостовериться, что других экземпляров нет. Мы сказали ему, что у нас ничего не осталось и что Гудлауг забрал весь тираж, когда ушел из дома.

— Поэтому вы и приехали в отель, чтобы встретиться с братом, — подытожил Эрленд, — чтобы получить свою часть от прибыли?

— На нем была швейцарская ливрея, — ответила Стефания. — Он стоял в дверях и помогал иностранцам носить чемоданы в автобус. Я довольно долго наблюдала за ним, прежде чем он заметил меня. Я сказала, что нам надо поговорить о пластинках. Он спросил об отце…

— Это отец послал вас к Гудлаугу?

— Нет, он бы никогда так не поступил. После травмы он не хотел слышать даже имени Гудлауга.

— Однако Гудлауг, увидев вас в отеле, первым делом спросил о нем.

— Да. Мы спустились к нему в комнату, и я поинтересовалась, где пластинки.

* * *

— Они в надежном месте, — ответил Гудлауг и улыбнулся сестре. — Генри сказал, что говорил с тобой.

— Он сообщил, что ты собираешься продать ему пластинки. Папа считает, что ему принадлежит половина экземпляров, и мы хотим получить пятьдесят процентов от суммы, которую ты за них выручишь.

— Я передумал, — ответил Гудлауг. — Никому я ничего не продаю.

— А как же Уопшот?

— Был ужасно недоволен.

— Он предложил за них солидную сумму.

— Я смогу получить больше, если сам стану продавать их по одной. Они вызывают бешеный интерес у коллекционеров. По-моему, Уопшот собирается сделать то же самое, а все его заверения, будто он хочет приобрести пластинки, чтобы они не дошли до рынка, — чушь собачья. Он намерен продать их и обогатиться за мой счет. Как и раньше, все так и норовят на мне нажиться, и не в последнюю очередь — папочка. Ничего не изменилось. Ничего.

Они долго смотрели друг другу в глаза.

— Приходи домой и поговори с отцом, — предложила Стефания. — Ему недолго осталось.

— Уопшот до него тоже добрался?

— Нет, они разминулись. Но я рассказала о нем папе.

— И что он сказал?

— Ничего. Только то, что он хочет свою долю.

— А ты?

— Что я?

— Почему ты так и не ушла от него? Почему не вышла замуж и не создала собственную семью? Это ведь не твоя жизнь, которой ты живешь! Это его жизнь! А твоя где же?

— Думаю, она в инвалидном кресле, в которое ты усадил отца, — выкрикнула в сердцах Стефания. — И не смей спрашивать о моей жизни!

— Он получил над тобой ту же власть, какую когда-то имел надо мной.

Стефанию охватил гнев.

— Кто-то должен был позаботиться о нем. Его любимец, его звездочка оказался безголосым педиком, который столкнул папочку с лестницы и с тех пор не осмеливается поговорить с ним. Который по ночам приходит домой, сидит там и смывается, пока отец не проснулся. Какую власть он имеет над тобой? Ты думаешь, что освободился от него целиком и полностью? Но посмотри на себя! Посмотри на себя самого! Что ты из себя представляешь? Скажи-ка мне! Ты ничтожество! Тряпка!

Она замолчала.

— Прости меня, — сказал он. — Я не хотел начинать этот разговор.

Стефания не стала ему отвечать.

— Он спрашивает обо мне?

— Нет.

— Никогда обо мне не говорит?

— Никогда.

— Его раздражает мой образ жизни! Его раздражает мое естество! Он не переносит меня! До сих пор!

* * *

— Почему вы мне сразу не рассказали? — спросил Эрленд. — Зачем было играть в прятки?

— В прятки? А разве это не очевидно? Я не имела никакого желания перетряхивать грязное белье своей семьи. Мне казалось, что таким образом я смогу защитить нас, нашу частную жизнь.

— Это был последний раз, когда вы виделись с братом?

— Да.

— Вы в этом совершенно уверены?

— Да.

Стефания посмотрела на него:

— Что у вас на уме?

— Разве вы не застукали его в компании молодого человека за тем же занятием, за каким его некогда застал ваш отец? И вы взорвались. Именно в этом была причина ваших несчастий, и вы решили положить этому конец.

— Нет, что вы?..

— У нас есть свидетель.

— Свидетель?

— Парень, который был с ним в тот момент. Молодой человек, оказывавший вашему брату различные услуги за вознаграждение. Вы обнаружили их в подвале. Парень сбежал, а вы набросились на брата. Увидели нож на столике и всадили ему в грудь.

— Нет, это ложь! — вскричала Стефания, понимая, что Эрленд говорит то, что думает, и чувствуя, как сети неудержимо стягиваются вокруг нее. Она смотрела на Эрленда так, словно не верила своим собственным ушам.

— Есть свидетель…

Она не дала ему закончить:

— Какой свидетель? О каком свидетеле вы говорите?

— Вы отрицаете свою причастность к убийству брата?

Вдруг зазвонил стационарный телефон в номере, и прежде чем Эрленд успел снять трубку, у него в кармане завибрировал мобильник. Он виновато посмотрел на Стефанию, которая отреагировала колким взглядом.

— Я должен ответить, — извинился Эрленд.

Стефания отошла в сторону, и он увидел, что она вынула из конверта одну из пластинок, лежавших на письменном столе. Пока Эрленд разговаривал по телефону, Стефания рассматривала пластинку. На стационарной линии был Сигурд Оли. Эрленд попросил звонившего по мобильному минутку подождать.

— Со мной только что связался какой-то человек по поводу убийства в отеле, и я дал ему номер твоего мобильного телефона, — объяснил Сигурд Оли. — Он уже звонил тебе?

— Как раз звонит, — ответил Эрленд.

— Сдается мне, что дело близко к завершению. Поговори с ним и перезвони мне. Я выслал три машины. Элинборг с ними.

Эрленд повесил трубку и взял мобильник. Он не узнал голос, но человек представился и стал говорить. Мужчина только начал свой рассказ, а подозрения Эрленда уже подтвердились, он понял, как все произошло. Они беседовали довольно долго, и под конец Эрленд попросил свидетеля зайти в полицейский участок и оставить Сигурду Оли свои показания. Потом он позвонил Элинборг, чтобы дать ей некоторые распоряжения. Наконец следователь отключил телефон и повернулся к Стефании, которая положила пластинку Гудлауга на диск проигрывателя и включила его.

— Раньше, когда создавались эти пластинки, вместе с музыкой записывались и различного рода шумы. Люди, похоже, работали не слишком аккуратно, а техника и студии записи были далеки от совершенства. Иногда можно даже услышать шум проезжающих на улице машин. Вы обратили внимание?

— Нет, — отозвался Эрленд, не понимая, к чему она ведет.

— Вот, к примеру, в этом произведении. Если прислушаться. Наверное, никто этого не замечает, кроме тех, кто точно знает, чего ждать.

Она увеличила громкость. Эрленд прислушался и уловил посторонний звук в середине песни.

— Что это? — спросил он.

— Это папа, — ответила Стефания.

Она проиграла отрывок еще раз, и Эрленд уже отчетливее услышал чью-то речь, хотя не мог разобрать слов.

— Это ваш отец? — спросил он.

— Говорит Гудлаугу, что он чудо, — отрешенно произнесла Стефания. — Папа стоял недалеко от микрофона и не удержался.

Она взглянула на Эрленда.

— Отец умер вчера вечером, — проговорила она. — После ужина он прилег на диван и задремал, как бывало с ним временами, но не проснулся. Когда я вошла в гостиную, то сразу же поняла, что он ушел из жизни. Поняла еще до того, как прикоснулась к нему. Врач объяснил, что он перенес сердечный приступ. Поэтому я и пришла сюда, в отель, к вам, чтобы выплакаться. Все это больше не имеет никакого значения. Ни для него, ни для меня. Больше ничего не имеет значения.

Она в третий раз проиграла отрывок, и на этот раз Эрленд различил произнесенные слова. Только одно слово, которое прилипло к песне, как подстрочное примечание.

Чудо.

— Я спустилась к Гудлаугу в комнату в тот день, когда он был убит, чтобы сообщить ему о желании отца встретиться с ним и помириться. Я рассказала папе о том, что у Гудлауга остался ключ от дома и что он тайком приходил к нам и сидел в гостиной, незаметно исчезая под утро. Я не знала, как воспримет это Гудлауг, захочет ли он повидаться с папой, или примирение невозможно. Но я решила попробовать. Дверь в его комнату была открыта…

Ее голос задрожал.

— И он там лежал в луже собственной крови…

Она прервалась.

— В этом наряде… со спущенными брюками… весь в крови…

Эрленд подошел к ней.

— Боже мой, — выдохнула она. — Никогда в жизни я не… это было так жутко, что словами не выразить. Не знаю, о чем я думала. Я была так напугана. Кажется, сосредоточилась на том, как бы поскорее уйти и забыть все это, как страшный сон. Забыть, как и все остальное. Я убеждала себя, что меня это не касается. Мол, не важно, была я там или нет, это произошло, и я не имею к этому никакого отношения. Я отмахнулась от этой истории, как маленький ребенок. Ничего не хотела знать, ничего не сказала отцу о том, что видела. Никому ничего не сказала.

Она взглянула на Эрленда.

— Я должна была позвать на помощь. Должна была, разумеется, вызвать полицию… Но… это… это было так мерзко, так противоестественно… что я сбежала от него. Это единственное, что мне пришло в голову. Поскорее уйти. Покинуть это жуткое место так, чтобы меня никто не заметил.

Она помолчала.

— Я думаю, что всегда убегала от него. Всегда, так или иначе, бросала его. Все время. К тому же…

Стефания зарыдала.

— Мы должны были попробовать уладить все это гораздо раньше. Мне следовало давно устроить их встречу. Вот мое преступление. Папа тоже хотел помириться, пока жив.

Наступила пауза. Эрленд посмотрел в окно и заметил, что снегопад стихает.

— Самое ужасное, что…

Стефания умолкла, точно сама мысль была невыносима.

— Он не был мертв, так?

Она тряхнула головой.

— Он произнес одно слово и умер. Гулли увидел меня в дверях и выговорил мое имя. Так, как он называл меня, когда мы были детьми. Он всегда звал меня Стеффи.

— А они услышали, как он назвал ваше имя перед смертью — Стеффи.

Она изумленно взглянула на Эрленда:

— Кто «они»?

Дверь в номер вдруг распахнулась, и на пороге появилась Ева Линд. Она уставилась на Стефанию, потом на Эрленда и снова на Стефанию. Покачала головой.

— И сколько же баб в твоем расписании? — вопросила она, бросая на отца испепеляющий взгляд.

33

Эрленд не заметил никаких изменений в поведении Осп. Он стоял и смотрел, как она работает, гадая, проявит ли она когда-нибудь хоть тень раскаяния или угрызений совести за содеянное.

— Вам удалось найти эту Стеффи? — спросила Осп, увидев Эрленда в коридоре.

Горничная вывалила груду полотенец в корзину для грязного белья, взяла чистые и шагнула с ними в номер. Эрленд подошел ближе и встал в дверях с рассеянным видом.

Он думал о своей дочери. Ему удалось втолковать ей, кто такая Стефания, и когда та ушла, он попросил Еву Линд подождать его. Он отлучится ненадолго, а потом они пойдут вместе домой. Ева уселась на кровать, и Эрленд сразу же понял, что в ней что-то изменилось, мгновенно почувствовал, что она вернулась к старым привычкам. Ева была возбуждена. Она с ходу принялась обвинять его во всем, что шло наперекосяк в ее жизни, а он стоял и слушал, ничего не говоря и не перебивая ее, чтобы не разозлить еще сильнее. Он прекрасно понимал, отчего она бесилась. Ева злилась не столько на него, сколько на саму себя, потому что не выдержала. Утратила контроль над собой.

Эрленд не знал, какую дрянь она приняла. Он посмотрел на часы.

— Ты куда-то торопишься? — скривилась Ева. — Бежишь спасать мир?

— Ты можешь подождать меня здесь?

— Исчезни, — огрызнулась Ева. Голос у нее был хриплый, неприязненный.

— Зачем ты это делаешь?

— Заткнись!

— Ты дождешься меня? Я ненадолго, а потом пойдем домой. Хорошо?

Ева не ответила. Сидела опустив голову и тупо смотрела в окно.

— Я скоро вернусь, — повторил он.

— Не уходи, — попросила она, и голос ее смягчился. — Почему ты все время уходишь?

— Что случилось? — спросил он.

— Что случилось?! — взорвалась Ева. — А то! Все! Чертова жизнь! Вот что — эта чертова жизнь! Все дело в этой жизни! Я не знаю, зачем она нужна. Я не знаю, зачем надо жить. Зачем?! Зачем?

— Ева, всё…

— Боже, как мне ее не хватает, — вздохнула она.

Эрленд обнял дочь.

— Каждый день, когда я просыпаюсь и когда ложусь спать, я думаю о ней. Каждый божий день. И о том, что я с ней сотворила.

— Это хорошо, — ответил Эрленд. — Ты должна думать о ней каждый день.

— Но это так тяжело, и отсюда никак не выпутаться. Никогда! Что мне делать? Что тут вообще можно сделать?

— Не забывай ее. Думай о ней. Всегда. Таким образом она тебе помогает.

— Боже, как же она мне нужна! Что я за человек такой? Каким чудовищем надо быть, чтобы так обойтись с собственным малышом?

— Ева!

Эрленд обнял ее крепче, и она прижалась к нему. Так они и сидели на краешке кровати, а снег тем временем тихо укутывал город.

Просидев так довольно долго, Эрленд шепнул Еве, чтобы она подождала его в номере. Он заберет ее, и они пойдут домой встречать Рождество. Эрленд посмотрел дочери в глаза. Ева, успокоившись, кивнула.

И вот теперь он стоял в дверях номера этажом ниже и следил за ловкими движениями Осп, но не мог отбросить мысли о Еве. Эрленд понимал, что нужно как можно скорее забрать ее и пойти домой, быть рядом с ней и отпраздновать вместе Рождество.

— Мы поговорили со Стеффи, — ответил он, проходя в номер. — Ее зовут Стефания, и она сестра Гудлауга.

Осп вышла из ванной:

— И она все отрицает, или как?..

— Нет, она ничего не отрицает, — сказал Эрленд. — Она признает свою вину и пытается понять, что сбило ее с пути, когда и почему. Она не очень хорошо себя чувствует, но хочет разобраться в себе. Трудная задача, поскольку исправлять ошибки уже поздно.

— Так она призналась?

— Да, — подтвердил Эрленд. — В общем и целом. По большому счету. Она сознается не напрямую, но все же признает долю своей вины в произошедшей трагедии.

— По большому счету? Что это значит?

Осп прошла мимо Эрленда в коридор, чтобы взять моющие средства и тряпку, и снова скрылась в ванной. Эрленд прошелся по номеру, наблюдая за тем, как девушка приводит комнату в порядок, так же как он делал раньше, когда преступление еще не было раскрыто и они общались почти по-дружески.

— Собственно, она призналась во всем, — объяснил Эрленд, — кроме убийства. Это единственное, что она не хочет брать на себя.

Осп побрызгала спреем на зеркало в ванной и тут же принялась его тереть.

— Но ведь мой брат видел ее, — напомнила она. — Он видел, как она набросилась на Гулли. Она не может отрицать этого. Не может отрицать того, что была там.

— Да, — согласился Эрленд. — Она была в подвале, когда Гудлауг умирал. Только это не она зарезала его.

— Как так? Ведь Рейнир все видел, — удивилась Осп. — Она не может отпираться.

— Сколько вы им должны?

— Должна?

— Большую сумму?

— Кому должна? О чем вы?

Осп терла зеркало, точно это был вопрос жизни и смерти, как будто, если она остановится, все будет кончено, маска слетит и ей придется сдаться. Так что она продолжала брызгать спреем и полировать зеркало, избегая смотреть себе в глаза.

Эрленд наблюдал за ней, и ему на ум пришла фраза из книги, которую он однажды читал о несчастных бедняках прошлых времен: «Она была выродком этого мира».

— Мою коллегу зовут Элинборг, и она только что навела справки о вас в Службе помощи жертвам, — сказал Эрленд. — Жертвам насилия. Это случилось примерно полгода назад. Их было трое. Вы оказались в хижине около Красного озера.[25] Больше вы ничего не рассказали. Только утверждали, что они вам незнакомы, что они схватили вас в пятницу вечером во время прогулки по центру города, привезли в эту лачугу и там по очереди надругались над вами.

Осп продолжала тереть зеркало, и Эрленд не видел, произвели ли его слова какое-нибудь впечатление.

— Вы так и не сообщили, кто это был, и отказались подавать заявление.

Осп не отвечала.

— Вашей работы в отеле недостаточно, чтобы отдавать долги и удовлетворять ваши потребности. Вам удается удерживать кредиторов на расстоянии благодаря маленьким выплатам и даже получать от них товар, но эти люди продолжают запугивать вас, и вы знаете, что они выполнят свои угрозы.

Осп не смотрела на Эрленда.

— Никто ничего не ворует в отеле, не правда ли? — продолжал Эрленд. — Вы специально придумали это, чтобы обмануть нас и направить по ложному пути.

Эрленд услышал шаги в коридоре и увидел Элинборг в сопровождении четырех полицейских, подходивших к номеру. Он дал им знак подождать.

— Ваш брат в таком же положении, как и вы. Возможно, у них на вас общий счет, я не знаю. Его уже ловили и нещадно били. Ему угрожали. Вашим родителям угрожали. Вы не осмеливаетесь выдать этих людей полиции, и полиция не может ничего сделать, поскольку пока речь идет только об угрозах. И даже после того, как они нападают на вас в центре города и насилуют на берегу Красного озера, вы не говорите, кто они такие. И ваш брат поступает так же.

Эрленд помолчал, наблюдая за ней.

— Мне сегодня позвонил один человек. Он работает в полиции, в отделе по борьбе с наркотиками. Ему звонят иногда, так скажем, «слухачи», люди, которые докладывают, о чем говорят на улице, в среде наркоманов. Вчера поздно вечером, практически ночью, он принял звонок от осведомителя, слышавшего, будто одна молодая особа, которую изнасиловали полгода назад и у которой были проблемы с покупкой товара, вдруг расплатилась по всем долгам два дня назад или около того. За себя и за своего брата. Вам что-нибудь об этом известно?

Осп покачала головой.

— Вам это о чем-то говорит? — спросил Эрленд снова. — Звонивший в отдел по борьбе с наркотиками сообщил имя девушки и добавил, что она работает в отеле, где был убит Дед Мороз.

Осп продолжала качать головой.

— Мы знаем, что в комнате у Гудлауга лежали полмиллиона крон, — сказал Эрленд.

Осп прекратила начищать зеркало, и ее руки безвольно повисли вдоль тела. Она смотрела на свое отражение.

— Я пыталась завязать.

— С наркотиками?

— Ничего не вышло. А они не ведают жалости, если ты им должен.

— Вы скажете мне наконец, кто они такие?

— Я не хотела его убивать. Он был всегда приветлив со мной. Но тут…

— Вы увидели деньги?

— Мне нужны были деньги.

— Вы убили его из-за денег?

Осп не ответила.

— Вы не знали о связи Гудлауга и вашего брата?

Осп молчала.

— Вы убили его из-за денег? Или из-за брата?

— Возможно, по обеим причинам, — тихо проговорила Осп.

— Вы позарились на деньги.

— Да.

— К тому же Гудлауг использовал вашего брата.

— Да.

* * *

Краем глаза Осп увидела стоящего на коленях брата и кучу денег на кровати. И нож. Не раздумывая ни секунды, она схватила нож и попыталась зарезать Гудлауга. Он выставил перед собой руки, но она, будто не замечая их, продолжала наносить ему удары, пока он не перестал сопротивляться и не привалился к стене. Кровь хлынула из раны на груди, в области сердца.

Нож был весь в крови, и ее руки тоже. Халат был забрызган кровью. Рейнир, ее брат, вскочил с пола и бросился в коридор к лестнице.

Гудлауг глухо застонал.

Потом в комнате воцарилась мертвая тишина. Она уставилась на Гудлауга, затем на нож в своих руках. Вдруг Рейнир снова появился в комнате.

— Кто-то спускается по лестнице, — прошептал он.

Рейнир сгреб деньги, схватил сестру, стоявшую в оцепенении на том же месте, и потянул ее вон из комнаты в тупик в конце коридора. Они только успели затаить дыхание, как появилась женщина. Она вглядывалась в темноту, но не увидела их.

Едва переступив порог, женщина вскрикнула, и они услышали голос Гудлауга.

— Стеффи? — простонал он.

Больше до них не донеслось ни звука.

Женщина вошла в комнату, но тут же вышла. Она пятилась назад, пока не наткнулась на стену коридора, потом поспешно развернулась и быстро пошла прочь, не оборачиваясь.

* * *

— Я выбросила халат и взяла другой. Рейнир испарился. Мне ничего не оставалось, кроме как снова взяться за работу. Иначе вы бы сразу обо всем догадались. Во всяком случае, я так думала. Потом меня попросили позвать его на елку. Я не могла отказаться. Мне нужно было держаться так, чтобы не привлекать к себе внимания. Я спустилась вниз и подождала в коридоре. Дверь по-прежнему была открыта, но я больше не заходила в комнату. Потом я поднялась наверх и сказала, в каком виде я нашла его и что, по-моему, он мертв.

Осп смотрела в пол.

— Самое ужасное, что он мне никогда не делал ничего плохого. Может быть, поэтому я и набросилась на него. Потому что он был одним из немногих, кто был добр со мной в отеле. А моего брата использовал, как шлюху. Я потеряла разум. После всего, что…

— После всего, что с вами сделали? — закончил за нее Эрленд.

— Разве имеет смысл выдвигать обвинения против свиней? Насильники, совершившие самые жестокие, самые кровавые преступления, отсидят, может, год, от силы полтора, а потом снова выйдут на свободу. Вы не можете ничего сделать. Бесполезно просить у вас помощи. Надо только платить. Не важно, откуда деньги. Я взяла деньги и расплатилась. Наверное, я убила Гулли из-за денег. Возможно, из-за Рейнира. Я не знаю. Ничего не знаю…

Она замолчала.

— Я потеряла разум, — повторила Осп. — Со мной такого никогда раньше не случалось. Я никогда не доходила до бешенства. Перед глазами встало все, что произошло там, в лачуге. Я все увидела, увидела заново, будто это все повторилось. Я схватила нож и попыталась его всадить в Гудлауга, всюду, куда могла достать. Я пыталась порезать его, а он защищался, но я все колола, колола и колола, пока он не перестал двигаться.

Осп посмотрела на Эрленда:

— Я не думала, что это так трудно. Что так трудно убить человека.

Элинборг появилась в дверях и жестами объяснила Эрленду, что не понимает, почему они не могут сейчас же арестовать девушку.

— Где нож? — спросил Эрленд.

— Нож? — повторила Осп, подходя к нему.

— Нож, которым вы воспользовались?

Она задумалась на мгновение.

— Я положила его на место, — ответила она. — Как следует вымыла его в служебном кафетерии и избавилась от него до вашего появления.

— И где же он находится?

— Я положила его на место.

— На кухню, где хранятся все ножи?

— Да.

— В отеле около пяти сотен таких ножей, — в отчаянии произнес Эрленд. — Как прикажете его искать?

— Можете начать с ресторана, — посоветовала Осп.

— С ресторана?

— Наверняка им сейчас кто-нибудь пользуется.

34

Эрленд передал Осп в руки Элинборг и других полицейских и поспешил наверх за Евой Линд, ждавшей его в номере. Он вставил пластиковую карту в щель замка, распахнул дверь и увидел, что Ева Линд открыла настежь окно и, сидя на подоконнике, смотрит, как снег падает на землю несколькими этажами ниже.

— Ева, — тихо окликнул ее Эрленд.

Она что-то ответила, но он не расслышал.

— Пойдем, дорогая, — сказал он, тихонько приближаясь к ней.

— Кажется, что так легко это сделать, — проговорила Ева Линд.

— Ева, пойдем, — ласково позвал Эрленд. — Пойдем домой.

Она обернулась и посмотрела на него, потом кивнула.

— Надо идти, — еле слышно сказала она, спрыгнула на пол и закрыла окно.

Эрленд подошел к дочери и поцеловал ее в лоб.

— Как ты думаешь, я украл у вас детство, Ева? — тихо спросил он.

— Что?

— Так, ничего.

Он долго смотрел ей в глаза. Иногда он видел в них белых лебедей.

Но сейчас они были черными.

В лифте у Эрленда зазвонил телефон. Он сразу же узнал голос.

— Я только хотела пожелать вам счастливого Рождества, — прошептала Вальгерд в трубку.

— И вам того же, — ответил Эрленд. — Счастливого Рождества.

Когда они спустились в вестибюль, Эрленд заглянул в ресторан, переполненный иностранными туристами, которые брали праздничное угощение в буфете и болтали одновременно на всевозможных языках, так что радостный гам разливался по всему первому этажу. Эрленд никак не мог избавиться от мысли, что кто-то из них держит сейчас в руке орудие убийства.

Он сообщил старшему администратору, что, возможно, Розант подослал к нему женщину, с которой он провел ночь и которая потом потребовала оплаты. Администратор ответил, что и сам подозревал нечто подобное. Он уже доложил владельцам гостиницы о самоуправстве директора и метрдотеля, но не знал, что они намерены предпринять.

Эрленд заметил, как директор изумленно разглядывает Еву Линд издалека. Следователь решил притвориться, будто не видит его, но толстяк на удивление шустро преградил им путь.

— Я лишь хотел поблагодарить вас. Вы, разумеется, не должны платить за проживание в отеле!

— Я уже заплатил, — ответил Эрленд. — Будьте здоровы.

— А что с Генри Уопшотом? — спросил директор, следуя за ним по пятам. — Что вы с ним сделаете?

Эрленд остановился. Ева Линд, которую он держал за руку, взглянула на директора пустыми глазами.

— Мы отошлем его британцам. Что-то еще?

Толстяк в нерешительности переминался с ноги на ногу.

— Вы намерены что-либо предпринять в связи с тем, что горничная ввела вас в заблуждение относительно командированных?

Эрленд чуть заметно ухмыльнулся.

— Вас это беспокоит? — спросил он.

— Это ведь ложь!

Эрленд обнял Еву за плечи, и они направились к выходу.

— Посмотрим, — бросил следователь.

Пока они пересекали вестибюль, Эрленд заметил, что люди останавливаются и растерянно оглядываются по сторонам. Слащавые американские рождественские песенки стихли, и Эрленд порадовался в душе. Похоже, старший администратор внял его пожеланиям и поменял музыку, доносившуюся из громкоговорителей. Он вспомнил о непроданных пластинках Гудлауга. Эрленд спросил Стефанию, где, по ее мнению, они могут храниться, но она не знала. Не могла даже вообразить, где брат мог их спрятать, и не особенно надеялась, что они когда-нибудь найдутся.

Постепенно шум в ресторане стих. Гости удивленно переглядывались и запрокидывали головы, пытаясь определить, откуда исходит это восхитительное ангельское пение, ласкающее слух. Официанты замерли, прислушиваясь к музыке. Точно само время на мгновение остановилось.

Эрленд и Ева Линд вышли из отеля. Эрленд напевал про себя псалом, так замечательно исполненный юным Гудлаугом, всей душой откликаясь на страстную мольбу в голосе мальчика.

«Отче, зажги во мне огонек жизни на миг…»

Примечания

1

Перевод А. Луначарского по книге: Фридрих Гёльдерлин, Гиперион. Стихи. Письма. Москва, «Наука», 1988.

2

Слова из известной рождественской песни «Тихая ночь» на музыку Франца Грубера (1818 г.).

3

Строчка из популярного стихотворения «Девять рождественских дедов спустились с горных вершин…» В буквальном переводе с исландского «Дед Мороз» — «рождественский дед» (jólasveinn). Считается, что эти существа — сыновья горного тролля. Всего их тринадцать, и каждый из них имеет имя в соответствии со своим характером. С 12 по 24 декабря «рождественские деды» по очереди навещают детей.

4

Улица в Рейкьявике, где находится морг.

5

«Бонус» — сеть супермаркетов.

6

Поэма Йоуна Магнуссона, рассказывающая об одиноком и брошенном всеми маленьком мишке.

7

Боже мой! (англ.)

8

Господи! Убийство! (англ.)

9

У вас случаются убийства? (англ.)

10

Редко (англ.).

11

Портовый Фьорд (исл. Hafnarfjörður) — третий по величине город в Исландии, расположен в 10 км от Рейкьявика на юго-западном побережье.

12

Я говорю, доброе утро! (англ.)

13

Да. Горстка одиночек вроде меня (англ.).

14

«Штормовая погода» (англ.) — песня, написанная в 1933 году Харальдом Арленом и Тэдом Кёлером и впервые исполненная Этель Уотерс. Впоследствии эту мелодию использовали Фрэнк Синатра, Клод Роджерс и другие.

15

Известная песня на слова исландского поэта Давида Стефанссона (1895–1964).

16

Цит. из: Исаия: Гл. 1:18.

17

23 декабря исландцы отмечают день смерти св. Торлака Торхаллссона, епископа в религиозном центре Скалхолт в 1178–1193 гг. В этот день устанавливается елка и совершаются последние рождественские закупки. На ужин подается самая простая еда.

18

Золотой водопад (исл. Gullfoss) и гейзер под названием Гейзер (исл. Geysir) — излюбленные места паломничества туристов.

19

Слова из стихотворения, которым открывается книга рождественских стихов и песен «Рождество приходит», выпущенная в 1932 г. и переизданная двадцать четыре раза. Стихотворение отражает атмосферу бедности, царившую в Исландии в 1930-е годы: «Каждый должен получить что-то приятное, по крайней мере, свечи и открытки».

20

Патриотическая исландская песня.

21

Поверь мне (англ.).

22

Сводник, сутенер (англ.).

23

Тинговый холм (исл. Þingholt) — один из районов Рейкьявика, примыкающий к так называемому Центральному кварталу.

24

Ручейная площадь (исл. Lækjartorg) — одна из центральных площадей в Рейкьявике.

25

Красное озеро (исл. Rauðavatn) находится недалеко от Рейкьявика.

Content

Арнальд Индридасон
Голос

День первый

1

2

3

4

День второй

5

6

7

8

День третий

9

10

11

12

13

14

15

16

День четвертый

17

18

19

20

21

День пятый

22

23

24

25

26

27

28

29

Сочельник

30

31

32

33

34

Примечания