Герман Садулаев

Бич Божий. Партизанские рассказы

День, когда звонишь мертвым

Проснулся, когда смеркалось. В целом доме не было никого. Вышел на веранду и во двор. Никого не было. Нигде. Я понял, что меня оставили. Меня оставили все, одного, навсегда. Почему они оставили меня? Куда все подевались, пока я спал? Что я сделал? Где все? Некоторые предметы были разбросаны, как если бы они собирались в спешке. Чтобы уйти, пока я не проснусь. А сколько я спал и почему проснулся только сейчас, к вечеру?

Мать, отец, сестры, дядя — все пропали. Как же я буду теперь один? Как я со всем управлюсь?

В сарае замычала корова. Я подумал, что время дойки, а я не могу доить, не умею, корову всегда доили сестры. Я могу кормить корову, могу выгребать навоз, но я не умею доить! А, значит, она так и будет мычать, мучаться. Мычать и мучиться, мучиться и мычать. И мучить меня мычанием. О!

Вдруг корова перестала мычать, я услышал звон, такой звон, который бывает, только когда струя теплого молока ударяет в подставленное под вымя эмалированное ведро. Значит, кто-то остался! Кто-то доит корову!

Я побежал к сараю, открыл дверь и заглянул внутрь. Я увидел, что нашу корову доит тетя Мария, соседка. Тетя Мария была дородная и румяная женщина из Омска, где у нее остались родители и все близкие. Она вышла сюда замуж и родила пятерых детей. И жили они ближе всех к нам, через хлипкий забор только. И веранды наши были смежные, а дверь между верандами не закрывалась никогда. Тетя Мария ходила к нам в гости и приносила молоко, когда наша корова была недойная. А когда наша корова была дойная, тетя Мария раз в неделю выдаивала ее, из жалости, потому что сестры мои доили неумело, и не выдаивали до конца, отчего корова могла заболеть. Еще тете Марии на наш телефон звонила ее омская родня. Тогда мы бежали звать ее, а она спешила и очень радовалась.

Я вспомнил, что тетя Мария умерла два года назад, и проснулся.

Очень хотелось пить.

Очень хотелось пить, и я обошел дом, я пришел к крану с водой, который есть в нашем дворе, с другой стороны дома. Рядом с краном есть железная кружка, я смогу попить воды, сырой и холодной. Вкусной. Водокачка стоит прямо на роднике, источнике. Я завернул за дом и увидел Учителя.

Там был Учитель. И я упал ниц.

Он сказал, что мне совсем не обязательно так ему кланяться, падать прямым как палка, чтобы выразить свое почтение. Потому что я теперь мирской человек, а для мирских людей это вовсе не обязательно. Я сказал, что мне хотелось поклониться ему так. Что я виноват, я подвел его, я пропал и мне очень плохо.

Он сказал, что я его не подвел и не пропал, я сделал все, что должен был сделать. Я уже сделал все, выполнил свое предназначение. А теперь я просто доживаю эту жизнь. Поэтому так тоскливо. Он сказал: «Многие так. Выполняют свое предназначение, завершают миссию, может, за год или два, а потом просто живут, доживают эту жизнь. Долгие годы, иногда до самой глубокой старости. Это уже как повезет. Вроде как если ты поедешь в чужой город с важным заданием. Сделаешь то, что должен сделать. А потом ждешь поезда. Сидишь на скамейке, прогуливаешься по перрону. Или по улице, разглядываешь витрины. Можно сходить в кино. Делать-то тут больше нечего! А обратный поезд — это смотря какое время в билете. Можно и надолго застрять».

Он был очень добрый, Учитель, и мне стало хорошо. Я еще хотел его спросить, но проснулся.

Почему-то совсем не хотелось пить, но я встал и насильно влил в себя полстакана тепловатой кипяченой воды из электрического чайника на кухне. Вода была невкусная.

Мне стало хорошо. Вода разбавила алкоголь в моем организме, и новая доза поступила в кровь и в мозг. У меня не бывает похмелья. Мне всегда хорошо наутро. У меня бывает похмелье, только если я ничего не пил вчера.

В последнее время такое похмелье случается со мной очень редко.

Нужно только иметь достаточно жидкости по утрам. До самого обеда надо много пить, чтобы заново бодяжить внутренний алкоголь.

На улице было не очень солнечно, скорее облачно и хмуро, но я надел темные солнечные очки. Я всегда надеваю темные солнечные очки по утрам, если только у меня нет похмелья. В темных очках хорошо, яркий дневной свет не так давит на глазные яблоки, как если снять очки. В очках всегда сумрачно и уютно.

В этих темных очках я, видимо, похож на наркомана. Девушка у метро сунула мне в руки листовку. Листовка была о вреде героина. О том, что меня ждет, если я буду употреблять героин. По ней выходило, что платой за героиновый кайф будут: бессонница, панкреотит, гастрит, гнилые зубы, импотенция, депрессия, преждевременная старость. Я снял на минуту очки и посмотрел на свое отражение в темном стекле вагона метро. У меня бессонница, которую я лечу алкоголем, панкреотит, который я ничем не лечу, гастрит, который я усугубляю острой пищей, гнилые зубы, сколько я их ни лечил, импотенция, просто потому что не стоит, депрессия, а как иначе, когда жизнь такое дерьмо, и старость, да, хотя еще не дотянул до сорока.

При этом я ни разу в жизни не кололся героином.

Значит, я все просрал.

А ведь у меня, по крайней мере, мог быть героиновый кайф! Все эти годы!..

Я даже пить начал не так давно.

Еще лет пять назад я пил довольно редко. А если посмотреть лет двенадцать назад, так и вовсе не пил.

Пить я смогу еще долго. Потому что я умею пить. Да, я подхожу к этому процессу разумно. Главное — утром нужно употреблять много жидкости и желательно ничего не есть. Поесть можно будет где-нибудь во второй половине дня. А пить надо постоянно. Очень помогает айран, этот кисломолочный напиток, который пили еще воины Чингисхана. В Ясе, своде правил, который оставил нам Темучин, сказано, что можно напиваться раз в месяц. Но можно ведь и каждый день, если не так, как раз в месяц. А айран помогает наутро, всегда помогал, со времен Чингисхана.

Я думаю, что я чингизид. Я один из потомков Темучина. Недаром же я так похож на него, когда у меня отрастают усы и бородка! Нас тысячи и миллионы чингизидов на этой земле. Потому что многие роды вымерли, не оставив потомков, а род Темучина завоевал эту землю. У Темучина было сто детей, у каждого из его детей было десять своих, так что уже внуков у Темучина была целая тысяча. Его правнуков было количеством десять тысяч, и через три поколения число потомков Чингиза перевалило за миллион.

Мы все — чингизиды, и мы должны жить по Ясе, которую дал нам наш вождь. Напиваться каждый месяц. А можно и каждый день.

Потому что мы уже завоевали весь мир и теперь нам просто нечего больше делать. Миссия выполнена.

Я зашел в магазин, не снимая очков, и попросил тан айран. Очень нужен по утрам человеку тан айран! Я сказал этот стих, и продавцы улыбнулись. Они тоже были раскосые и злые, как чингизиды.

Потом я думал про сон.

Когда-то в детстве, очень давно, со мной случился припадок эпилепсии. Этот день остался самым ярким воспоминанием в моей жизни. Было лето, я проснулся поздно, дома никого не было. Все, наверное, работали в огороде. Сквозь стекла светило солнце, зеленые ветви деревьев плыли на мягком ветру, пели и щебетали птицы. Я шел босиком по теплому полу веранды. И как-то сразу, волной тепла и сияния проникло внутрь, я распахнул глаза, я даже поднял руки, я почувствовал жизнь и счастье, и всю вселенную, и она была совершенной, лучшей из миров, и гармония — она не знала границ и пределов, и все это вместе было любовью, блаженством, и Бог был рядом со мной и держал меня в Своих ладонях. И мне захотелось сказать об этом, спеть, мне захотелось кричать от радости!

Но я не смог закричать, потому что я не смог набрать воздуха в легкие. Мою грудную клетку парализовало, плечи застыли как камень, диафрагма не двигалась.

Потом я хотел закричать от страха, хотел позвать кого-нибудь на помощь, но я не мог дышать. Я лишь слабо хрипел и упал, потеряв сознание.

Меня нашли на веранде еще живым, как-то откачали и повезли в больницу. В больнице я лежал целый месяц или даже больше. Меня лечили от какой-то «жидкости в легких», хотя никакие анализы и снимки диагноз не подтверждали. Потом меня просто выписали.

В больнице я завел некрепкую дружбу с курчавым грузинским мальчиком и испытал слабые эротические чувства по отношению к девочке из соседнего корпуса. Она выглядела бледной, утонченной, благородной и романтичной — ее лечили от почечной недостаточности.

Второй раз меня увезли на скорой, когда мне было лет двадцать пять — двадцать шесть. Приступ настиг меня дома. Это был сначала не то чтобы припадок. У меня были боли, рвота, лихорадка. Может, простыл или отравился. Но это все спровоцировало кризис, и я опять перестал дышать и потерял сознание.

Жена вызвала скорую, скорая привезла меня в приемный покой и выкинула в холодной комнате на голую кушетку. Была зима. Я раздетый, температура в комнате чуть выше нуля, у меня лихорадка, я лежу на кушетке, и меня трясет. Час, другой, третий. Когда я уже почти умер, за мной приехала тележка и отвезла в палату наверх. В палате было тепло, кровать с одеялом, мне вкололи что-то приятное, и я уснул. Счастье есть, да.

На этот раз врачи решили, что дело в моем желудке, и принялись его исследовать. Анализов было недостаточно, и мне сделали гастроэнтероскопию — кто знает, что это такое, того наверняка уже передернуло от одного слова. Ты заглатываешь шланг с трубкой, чтобы доктор посмотрел на твое чрево изнутри.

Доктор там ничего не увидел. И анализы не дали никаких результатов. Никто не мог поставить мне диагноз, тем не менее меня от чего-то лечили. Ставили капельницы и делали уколы.

Один раз ко мне пришел друг и принес пару яблок.

И еще один раз за все время ко мне пришла жена. Жена не принесла никакой еды, но принесла на руках ребенка. Она сказала, что ребенка не с кем оставить, поэтому она не может часто приходить в больницу. И еды она не принесла, потому что еды нет. Она спросила, нет ли у меня денег, потому что у нее деньги закончились, и ей с ребенком нечего есть.

У меня не было денег, все деньги остались дома, я не думал, что они закончатся так быстро. Впрочем, это все равно были совсем небольшие деньги, мы жили со дня на день, никаких накоплений.

На следующий день я ушел из больницы. Не выписывался, даже не сказал врачу. Спустился по лестнице черного хода, переоделся и вышел. Я сразу пошел на работу и скоро добыл немного денег.

Больше я не ложился в больницы. А когда получил деньги за немецкий перевод, то положил их в конверт, запечатал и отложил на случай, если я заболею или умру.

Недавно со мной опять случился приступ, но совсем маленький. Я собирался на работу, успел принять душ и рухнул уже в дверях. Не мог дышать.

В детстве мы рассказывали анекдот про динозавров, которые умерли, потому что забыли, как дышать. Со мной теперь тоже такое бывает.

Я это все про эпилепсию. Или параэпилепсию, как считают некоторые врачи. Вообще в этом вопросе много споров. Но, так или иначе. Позже я узнал про «священное безумие» и обычных «предвестников» — эйфорию перед припадком. Многие великие люди страдали такой болезнью. Достоевский страдал и Гоголь. Наполеон и Чингисхан, конечно, тоже. А еще мой сосед по улице в детстве. Сосед, правда, ничем другим не прославился. Он был тихий и глупый. Но регулярно падал на асфальт и пускал пену изо рта, а подбегавшие люди вытаскивали его язык, чтобы он не задохнулся.

И какое это все имеет отношение к моему сну. Начало сна: пустой дом, никого нет, я выхожу на веранду. Это обстоятельства первого припадка, и этот сюжет постоянно повторяется в моих снах. А дальше страх, одиночество. Еще дальше — чувство вины, которое снимает Учитель. Спасительное третье «Я» в структуре моей личности. Примерно так можно все это понимать.

А можно и по-другому.

Ведь в этом сне были коровы. И тетя Мария.

Вдруг я понял, что сегодня именно такой день. День, когда ты звонишь мертвым.

Утром я сидел на краю разобранной постели в квартире и держал двумя руками голову. Я держал ее, чтобы она не треснула посередине как перезрелый арбуз, а заодно, чтобы она не отломилась от шеи, как тыква от пересохшей пуповины стебля, ползущего по осеннему огороду.

Потом решил себя занять и взял в руки телефон. Надо было срочно что-нибудь привести в порядок, а прибраться в комнате — на это у меня не хватило бы сил. И я подумал прибраться в мобильном телефоне. Стер все СМС во всех папках. Фотографии, снятые на зыбкую и мутную встроенную камеру. И принялся за список контактов.

Удалить. Вы уверены, что хотите удалить контакт? Да.

Удалить. Вы уверены, что хотите удалить контакт? Да.

Удалить. Вы уверены, что хотите удалить контакт? Да.

Удалить. Вы уверены, что хотите удалить контакт?..

Чорт побери, да, да, да! Я уверен, я хочу удалить к чортовой матери!

Едва не выбрал опцию «удалить все».

Но на следующем контакте палец замер над кнопкой.

— Хочешь удалить этот контакт?..

Ну вот, опять… Стоп!.. Кто сказал это… вслух?!

Дочертыхался, вот и он, легок на помине!

Обернулся и увидел: он забрался с ногами на постель и смотрел в дисплей телефона из-за моего левого плеча.

— Ты хочешь удалить этот контакт?

Молча кивнул.

— Почему?..

— Он мертвый.

— В каком смысле? Пропал, не звонит, не перезванивает, не отвечает на СМС?

— И в этом тоже. Но не только. Он умер. Этот человек по-настоящему умер. Навсегда.

— А!..

— Да, вот так…

— И что, много у тебя таких… мертвых контактов?

— Пока всего несколько. Но их будет становиться все больше и больше, с каждым годом. Если только я сам не стану раньше мертвым контактом в чьем-то мобильном телефоне.

Чорт кивнул с понимающим видом и стал усиленно чесать свою лохматую голову, словно в ней на самом деле завелись вши. Потом он сказал, просто и как бы между прочим:

— А ты не стирай.

— ?..

— Разве ты не хочешь позвонить им, хотя бы еще раз? Разве ты не думал часами о том, что не успел сказать каждому из них, твоих мертвых?

— ???

— Бестолочь.

— Кто? Я — бестолочь?

— Гляди, язык развязался. Ты бестолочь, кто же еще? — И чорт с размаху отвесил мне подзатыльник; впрочем, скорее обидный, чем болезненный.

— Ну, ты, это… руки не распускай!

— Руки? Где ты видишь руки? — И чорт показал мне пару своих лап, когтистых и волосатых, он показал их сначала ладошками вниз, потом ладошками вверх, как дети показывают, что вымыли руки перед едой.

— Это софизм.

Чорт устало махнул рукой, вроде как ему надоела эта тема про подзатыльники и руки с лапами и совсем не это он собирался сказать.

— Ты наверняка слышал про то, что раз в год и незаряженное ружье стреляет?

— Ага. А еще папоротник цветет.

— Не. Про папоротник — это брехня все. Папоротниковые размножаются спорами, как грибы, и цветов у них не бывает. Это тебе любой ботаник скажет. Или даже просто школьник, если он, конечно, не двоечник и не бестолочь…

— Даже не думай шлепнуть меня еще раз! Я знаю такие мантры, что ты вот тут прямо сейчас превратишься в щепотку пепла!

— Очень надо было… — чорт сделал вид, что обиженно отворачивается, а сам украдкой почесал одну лапу о другую. — Какой чувствительный нашелся! Так вот, папоротник не цветет. А ружье действительно стреляет, раз в год, незаряженное. От этого много людей погибает вроде как случайно, но случайностей-то нет, ты знаешь, а есть карма. И телефон тоже, звонит. Раз в год. Даже у мертвых.

Чорт придвинулся ко мне и обнял, но осторожно, поглядывая на мои губы, не шепчут ли они мантру, и на руки, не складываются ли они в мудру, священный и магический жест.

— Вот ты, например. Ты же любишь, когда тебе звонят? Ждешь этого?

— Раньше любил. И ждал. Я ждал, что мне позвонят и скажут: ну, давай уже, хватит… того… мы ждем, и все такое. Без тебя никак. Ты нам очень нужен. Я долго ждал. Никто не звонил. И я перестал ждать. Теперь, когда звонит телефон, я не радуюсь. Всем этим людям, которые мне звонят я, конечно, тоже нужен. Но совсем не так, не потому и не для того, о чем я мечтал.

Чорт вздохнул, изображая сочувствие и понимание на своей подвижной морде. По комнате распространился запах сероводорода. Я непроизвольно поморщился. Чорт заметил и вынул откуда-то упаковку жевательной резинки «Адское дыхание». Показал мне и состроил гримасу: дескать, заставляют жевать эту гадость. Служба такая!

И тут же сменил выражение на романтическое и задумчивое:

— А знаешь, как, бывает, там ждут звонка! Повсюду носят свои мобильные телефоны. Ведь там бывает, что очень надолго и совершенно нечего делать! Нечего даже почитать. Только и читают, что свои старые СМС, даже если давно помнят их наизусть. И ждут, что кто-нибудь когда-нибудь позвонит. А никто не звонит. Даже в день, когда телефоны работают.

— Да как же они работают… там?

— Так это… роуминг!

— А, ну да.

— Ага.

— Роуминг.

— Он самый.

— Всегда это подозревал.

— Что?..

— Про Роуминг. Что это имя демона, который носит слова по воздуху на далекие расстояния. Оказывается еще и между мирами. Да и вся сотовая связь — бесенята, снующие между трубками. И еще про самолеты — как же они летают, а крыльями не машут? Я понял: их таскают по небу специальные демоны.

— Ты слишком много знаешь. Тебе, наверное, трудно жить.

— Я знаю.

— А ты подумай, что это не обязательно бесы… а вдруг это, как это, ну ангелы, например?..

— Ага.

— Ну вот. В обычный день, если ты позвонишь мертвому человеку, тебе ответят длинные гудки. Или музыка, если он успел поставить музыку вместо гудков. Или специально обученная девушка скажет, что абонент вне зоны действия сети. Или что номер отключен или не используется. Или что в сети нет уже такого номера. Реже бывает, что ответит совершенно другой человек. Потому что никто не берет симку мертвого человека, ее кладут в гроб, закапывают или сжигают вместе с покойником, как раньше ножи, горшки и другие самые нужные человеку вещи. А в день, когда работает Роуминг… ты просто набираешь этот номер и происходит Соединение… и можно услышать голос с той стороны.

— И как же я узнаю?!

— Что?

— Как я узнаю, когда наступит тот день?

— Ну, узнаешь как-нибудь… может, тебе больше некому будет звонить, некому, из тех, кто еще жив. Может, ты встретишь своего мертвого человека на улице, мельком, он будет идти мимо, и ты подумаешь: «Он?» И еще подумаешь: «Может, позвонить?» Или вот еще, например: тебе часто снятся… ну, коровы?

— Коровы? Какие коровы?

— Откуда я знаю? Это же твои сны и твои коровы. И мертвые твои. Что, думаешь, я должен знать всех твоих коров по именам?

— Нет, совсем не часто. По правде говоря, практически никогда.

— Ну вот. А тут приснятся.

— Почему коровы?

— Да это я так, к примеру. Может, и не коровы совсем…

Время научило меня разговаривать с мертвыми. Это произошло, когда «земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Да, лет в тридцать пять. Это половина жизни. Никто ведь не думает всерьез, что будет жить до ста лет. И когда времени от начала становится больше, чем до конца, когда ты становишься ближе смерти, чем рождению, ближе к мертвым, то начинаешь слышать их голоса, а они слышат твой.

Раньше я ничего не слышал. И не понимал. Когда приходил на кладбище, то скучал и недоумевал, слушая, как взрослые разговаривают с крестами или памятниками, поглаживают траву, как волосы, наливают воды в плошку и все рассказывают, рассказывают. Что с кем случилось, кто женился, у кого родилась дочь. А кто и преставился, так вы, наверно, свиделись уже…

Когда в Москве хоронили Илью, я не смог приехать. Все произошло быстро. Его тело доставили из Англии, из хосписа, в котором его не стало. Друг, бывший с ним до конца, утверждал, что Илья принял перед смертью ислам. Вдова и какие-то еще люди настаивали на христианском обряде. Похороны были гражданскими.

Я приехал в Москву через несколько дней. Позвонил бывшей сотруднице закрытого издательства Ильи. Она рассказала, на каком кладбище и как найти могилу.

Это было зимой, землю покрывал густой и глубокий снег. И на могиле был снег. Снег и венки. Кусок арматуры и табличка. Памятника не было. Памятник не ставят сразу. Сначала гроб с трупом должны сгнить и провалиться, могила — осесть. Только потом ставят памятник, чтобы его не покосило. Так делают всегда. Люди практичны, даже своих мертвых обустраивают наверняка.

Я встал в снег, положил две гвоздики к засыпанным снегом венкам. Потом достал из кармана пальто две чекушки водки. Открыл обе. Одну поставил у могилки — не знаю, Илья, может, если ты принял такую веру, тебе нельзя пить водку? С другой стороны, тебе уже все можно. А я по-любому выпью. С тобой и за тебя.

Я отхлебнул сразу на четверть и закусил глотком холодного воздуха.

Так вот, что я хотел тебе сказать, Илья, когда ты лежал в хосписе, я очень хотел позвонить, правда!.. Каждый день думал — позвоню сегодня!

Так я и сам не заметил, как стал разговаривать с могилой, как никогда не делал раньше, не умел. Не понимал и не слышал. Потому что был далеко, наверное. Теперь я гораздо ближе, теперь слышу.

Нет, ну честно, я собирался позвонить! Я вот только думал: а что я скажу тебе? Типа — держись, брат, все будет хорошо! И это… поправляйся?! Какое поправляйся, когда метастазы пошли… Понимаешь, я не могу в таких делах врать, подбадривать, ну и все такое. То есть я, может, верю, что все будет хорошо. Как раз таки я в это верю! Просто мое хорошо, оно отличается. И ему совсем не мешает смерть. Скорее, смерть — часть плана, по которому потом все обязательно станет хорошо. Я, Илья, когда был еще ребенком, совсем маленьким, если меня обижали или просто становилось грустно, я тогда думал себе: ничего. Это все ничего. Все равно я умру.

И становилось так сразу легко и спокойно. И так мелко, так ничтожно все остальное. Подумаешь, двойка… умру ведь! А тут — двойка!

И это такой оптимизм, правда! Только люди не понимают. Они считают меня мрачным пессимистом. А я не пойму, почему? Если я рад, что умру, то в чем тут мрачность, в чем пессимизм? Все равно ведь умру! И когда не рад этому, то тогда только горше! Вот уж точно мрачная депрессуха! А если подумать, то почему рад тому, что умру? Да потому, что знаю — после смерти буду жить вечно!

А те, которые думают, что после смерти сразу умрут и больше ничего не будет, и боятся смерти, и говорят: нет, нет, не сейчас! — вот они пессимисты!

Я, знаю, путано говорю. Я сейчас еще выпью, чтобы слова лучше связывались…

Выпил и колким воздухом заглотнул.

Я давно заметил, что люди меня не понимают. Например, не понимают моих шуток. Я сказал своему дантисту: «Поставьте мне зубной протез так, на живой корень». Она говорит: «Давайте лучше сделаем имплантат, имплантат — это навечно!» Я ответил: «Мне не нужен вечный протез. Я не собираюсь жить вечно».

Правда ведь, хорошая шутка?

А она смутилась: «Что вы говорите, вы еще такой молодой…»

А что я такого сказал? Разве это неправда, что я умру? И зачем мне тогда вечные зубы? Зачем мне вообще что-нибудь вечное — здесь, когда вечен я буду в другом месте?

Вот там и надо копить себе богатства, открывать счета, накопительные, депозиты, пакеты акций скупать, обзавестись недвижимостью и можно даже вставить себе зуб. Вечный.

А ты понимал! Ты сам был такой, только лучше! Я мог бы сказать тебе все так, как думаю. Но… все же чего-то боялся. А надо было попробовать. Попробовать, начать говорить, а там… там все бы само… и ведь это было так просто! Вот он, твой номер, до сих пор в моем телефоне. Только не ответит больше никто. Не поднимет трубку. Абонент вне зоны действия сети. Вне зоны. Вне действия. Вне сети. Вырвался.

Почему же я не позвонил тебе, Илья?.. Какой же я мудак, прости меня Господи!..

Выходит, я уже все сказал. А он ответил. Он продолжает говорить со мной: его стихи в песнях по радио каждый день. Горят над нами, горят, бриллиантовые дороги. Чтобы идти по ним вслед за богами, нужны золотые ноги.

Все не просто так.

Нужны золотые ноги!

Там ведь тоже нужны ноги, чтобы ходить за богами и оставлять следы на бриллиантовых дорогах.

Выходит, что я спросил, а он ответил — еще раньше.

Поэтому я не стал ему звонить. Вместо этого я набрал другой номер:

2-11-36.

Вообще-то у меня плохая память на цифры. Я не помню номера дома и квартиры по месту своей постоянной регистрации. Не помню госзнака своего автомобиля. Не запоминаю номера телефонов. Но этот номер я запомнил на всю жизнь.

2-11-36. Номер телефона в нашем доме. В Шали была небольшая телефонная станция. Пятизначных номеров хватало. У нас был телефон. Его номер был: 2-11-36. Я запомнил его. Теперь вы тоже запомнили.

Сейчас в нашем доме нет телефона. Уже давно нет, телефонную станцию взорвали, ни проводов, ни столбов не осталось. Это ничего. Теперь у всех сотовая связь. И все же я очень хочу, чтобы когда-нибудь у нас снова поставили стационарный телефон, протянули линию, из далека, из прошлого, и обязательно восстановили номер: 2-11-36.

Этот номер я набирал, после междугородних кодов, на переговорном пункте около Дворцовой площади. Вечно голодный и мерзнущий студент. Пришедший пешком, ночью, от общежития на Петроградской стороне. Отстоявший очередь к кабинке. Чтобы набрать номер и услышать дом, родное, любовь.

Прошло почти двадцать лет, и я набрал этот номер снова. Для чего? Как и тогда, чтобы услышать дом. Родное. Любовь. Без кодов, просто пять цифр. Меня соединят правильно. Если сегодня действительно тот самый день.

И когда я услышал «алло» с той стороны, я снова зарыдал. Тихо и без слез, просто онемело горло, и тряслись плечи. Как в тот вечер.

…Врач сказал, что у нее началась гангрена. Если ампутировать обе ноги… все равно, кровь заражена и… но, тогда, может, еще полгода…

— Мама, родная, любимая, пожалуйста! Соглашайся на операцию! Не уходи от нас! Мы же не сможем… я… я не смогу жить, если ты… если тебя… мааааамааааа…

Это в трубку телефона, за полторы тысячи километров, на том конце на заднем плане сдавленные причитания сестры. И неожиданно холодное, спокойное:

— Сможешь. Ничего, все могут, и ты сможешь. А мне пора. И как я пришла в этот мир, с двумя ногами, так и уйду, вся, целая. Что же мне, по частям умирать? И ноги в одном месте похоронят, а остальное все в другом? Как же потом меня собирать на Страшный Суд, по разным местам из земли выковыривать? Кто же это будет? Архангелы будут кости мои таскать?.. Нет. Сама встану, как была.

А дальше уже с раздражением:

— Хватит, я устала разговаривать.

Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту. Ту…

И больше никогда…

Сегодня же такое еще молодое, дерзкое: «Алло! Алло, кто это?». А на заднем плане, фоном — гуси гогочут. Играет магнитофон. И по двору метелка из прутьев — шарк, шарк, шарк. Я знаю: это мама стоит в белой зале, где телефон, у окна, а окно открыто, гуси в птичнике, и сестра метет под музыку: «Челенджэ постмэн, бринг ми э леттер…»

Мама! Это я!.. Это я, знаешь… ту вазу разбил… черт, да не разбивал я вазы, это маленький Володя Ульянов из книжки так сделал, а потом честно признался. А я не про вазу, но что я тоже. В чем-то важном тебя обманул.

В том что… стал взрослым? В том, что не спас тебя от смерти? И не умер вместе с тобой?

Я ведь ушел от тебя, я искал Бога и вечную жизнь — но для тебя, мама! Чтобы вечная жизнь. А ты думала, я предал тебя? Нет!

Но я не успел. Или не нашел. А все прошло, я стал взрослым. Которые уже ни во что, а просто так — чингизиды на этой земле. Ты думала: буду всегда твой, с тобой. А я обманул, вырос.

И в том, что не стал взрослым.

Так и не вырос.

А ты, мама, все правильно… гордо жила и умерла гордо. А я не могу… я вот так… тут… ты же видишь… и я тебе позвонил, потому что… для того, чтобы сказать, чтобы ты знала, что я…

— Мама, кто это?

— Не знаю, сына. Ничего не слышно. Шипение и треск, как будто очень издалека. Может, это тете Марии звонят, из Омска?..

Бич Божий

Это было давно. Очень давно. В те далекие, уже мифические годы, когда одному человеку было еще дело до другого. Это было время тотальной несвободы. Казалось, что каждому человеку есть дело до каждого другого. И всему обществу есть дело до каждого человека. И, что закономерно, каждому человеку было дело до общества.

Сейчас мы живем в другом, абсолютно свободном мире. Мире, где каждый человек свободен упасть до самого низа. Никто не остановит его, не будет тянуть вверх, толкать дальше от края пропасти. Человек сейчас может быть бездомным, быть нищим. Никто не нарушит его священного права. Многие даже помогут ему утвердиться в своей решимости. Например, если человек остается один и начинает пить, о нем узнают квартирные аферисты и с помощью отработанной схемы переписывают на себя квартиру этого человека, а самого человека отвозят в далекий пригород или просто выкидывают на улицу. Потому что мы живем в свободной стране и каждый свободен катиться по наклонной до самого дна.

Раньше было не так. Раньше человеку мешали. Если человек переставал ходить на работу, спивался или зачитывался книгой «Роза Мира», его вызывали на профком, фабком, учком, чуть ли не совнарком занимался его вопросом. Он бросал одну работу — ему давали другую. Он горько пил — его забирали в ЛТП и лечили. От человека уходила жена — другая жена находила этого человека, а коллектив брал на поруки. Иначе было нельзя.

Ведь то, прошлое, тоталитарное общество было основано на отвратительной несвободе и эксплуатации человека. Оно совершало насилие над душой человека. Люди были главным богатством государства, и каждый человек государству был нужен. Оно не могло позволить, чтобы люди, эта ценная валюта, пропадали просто так. Нет, дело не в каком-то особенном гуманизме. Просто люди были действительно нужны: чтобы поднимать целину, вкалывать на стройках века, прокладывать магистрали через тайгу и от Венеры до Марса, точить оружие на станках, служить в самой большой армии мира; даже для того, чтобы устраивать величественные парады два раза в году — без людей никак нельзя было обойтись. Общество спектакля — это было общество спектакля, но с большой массовкой. Каждому находилось дело.

Сейчас общество камерного спектакля. Господам нужно только какое-то количество прислуги, да статистов, возвещающих: кушать подано!

Сейчас жизнь человека ничего не стоит. Ведь человек состоит из аминокислот. А аминокислоты ничего не стоят. Вот если бы человек состоял из углеводородов! Теперь люди не нужны, и когда людей становится меньше, то от этого только лучше, потому что на оставшихся приходится больше углеводородов.

Когда-то из-за похожей причины развалился рабовладельческий строй. Рабов стало невыгодно кормить — они не окупали своим трудом даже стоимости похлебки. Похлебка стала очень дорогой, а рабы — ненужными. Так пал Рим.

Вот и в наше время, если человек — учитель или почтальон, он не оправдывает стоимости затрачиваемых на него углеводородов. Углеводороды очень дороги, а люди не стоят ничего. Поэтому всем будет гораздо лучше, если учителя и почтальоны умрут. Что говорить о пенсионерах? Им должно быть стыдно, что они еще живы.

Но человек умирает не сразу. И наше общество, свободное общество, милосердно. Оно вовсе не обязывает к немедленной физической смерти всех лишних людей. Вполне достаточно скатиться на самое дно. И не потреблять углеводородов. И можете жить. Никто не запрещает вам жить. Если вы не посягаете на святое. На углеводороды.

Это свободный мир.

И я ничуть не удивляюсь, встречая нищих в метро, бродяг на Невском проспекте, бомжей у Ленинградского вокзала, в самом центре самой дорогой столицы Европы, и отвратительных оборванцев, навечно оккупировавших Казанский вокзал.

Но тот, прошлый, мир был несвободным.

Поэтому для меня до сих пор остается загадкой: откуда тогда появлялись бичи?

Социальных предпосылок действительно не было. Напротив. Этим людям было нелегко, им приходилось прорываться против течения, сквозь плотные шеренги профкомов, домкомов и трудовых коллективов. Им было очень трудно. Требовалось большое упорство, чтобы стать бичом, в то время.

И все же они были.

Можно привести психиатрическое основание. Дромомания — известная и достаточно хорошо изученная болезнь. Ее симптомами являются тяга к бродяжничеству, склонность к антиобщественному образу жизни. «Им овладело беспокойство, охота к перемене мест». Дромомания весьма распространена, но чаще всего не выходит за пределы акцентуации. На социально приемлемой форме дромомании — туризме — даже делаются деньги.

Все, на чем можно делать деньги, считается в свободном обществе социально приемлемым. Собственно, это и есть критерий социальной приемлемости.

Все, что никак не может быть приспособлено к извлечению прибыли, объявляется опасным отклонением и отвергается.

Покупая путевку на курорт, с билетом на чартерный рейс, трансфером от аэропорта до гостиницы в две, три, четыре или пять звезд мы получаем от общества лицензию на дромоманию и можем удовлетворить свою склонность к бродяжничеству в социально приемлемой форме. Только так это можно объяснить. Все эти сонмы отдыхающих, устремляющихся на время отпуска кто к теплым морям, а кто — в заснеженные горы.

Но я хотел рассказать совсем не об этом. Речь шла о бичах.

Что я знал о бичах тогда, в далекие восьмидесятые, будучи учащимся средней школы в селе Шали, пионером и активистом, юным интеллектуалом в далекой провинции Четвертой и последней Римской империи? Очень немного.

Я слышал в песне Высоцкого про «напарника, бича», который посоветовал лирическому герою, тоже бичу, поехать на Вачу, золотые прииски, чтобы заработать денег на новую светлую жизнь. Помню еще статью в местной газете, где слово бич — в шутку, наверное — расшифровывалось как «бывший интеллигентный человек».

Все это мало помогало мне понять социальную сущность явления. До сих пор не помогает. А с самим феноменом, в его физическом воплощении, я был знаком: бичами у нас называли работников, неофициально батрачивших в индивидуальных хозяйствах селян. Это были люди, большей частью сильно пьющие, деградировавшие. Они работали за еду и кров — в сарае или старом коровнике. За водку. Реже за деньги, копеешные, на которые покупали ту же водку. Они копали огороды, чистили коровники от навоза, выполняли черную работу на стройке. Их вид был ужасен: немытые, небритые, со спутанными волосами, в обвисших лохмотьях. Их лица были красными с синевой, от загара и алкоголя. От них разило отвратительной смесью псины и перегара.

Настоящие чандала, неприкасаемые.

Ни один из них не был чеченцем.

Никакая чеченская семья, даже бедная, вырождающаяся, не допустила бы такого падения и самого непутевого из своих отпрысков. Чеченцу, исполнившемуся решимости стать падшим бродягой, пришлось бы кроме профкомов и трудовых коллективов преодолеть еще одну преграду — семью и общину. Перешагнуть через этот барьер не удавалось никому. Были чеченцы пьющие, мало, но были. Их отправляли в ЛТП и иногда, если они умудрялись к тому же совершить противоправное деяние, в тюрьму. Но, вернувшись из ЛТП и тюрьмы, они снова попадали к себе домой, в семью, где их бранили и пытались перевоспитать, но на улицу не выкидывали. Ни один не становился бичом.

Бичами были люди, не помнящие родства. В большинстве своем русские.

Молодым чеченцам, если они не покидали родных сел, было трудно понять, что русские — культурная, свободная, великая нация. Русские, которых они видели, были опущенными бродягами, затюканными рабами.

Казаки, жившие по соседству с чеченцами, не в счет. Казаки не считались русскими. Их быт, обычаи, жизненные стратегии и поведенческие стереотипы были практически такими же, как у горских народов. Да и сами казаки относились к русским презрительно — называли их москалями, чалдонами и еще как-то, тоже оскорбительно. Сами казаки считали себя именно казаками, не русскими.

Старые чеченцы, помнившие войну и выселение, взглядов молодежи не разделяли. Они понимали, что огромной России достаточно пошевелить неосторожно мизинцем, чтобы гордый чеченский народ просто перестал существовать.

Но молодость не прислушивается к сединам. Это так, даже на Кавказе. И в девяностые чеченцам казалось, что никто не сможет им противостоять — во всяком случае, не тихие и забитые русские «мужики». Наверное, думая о русских, они вспоминали бесправных бичей из своих сел.

Бичи естественным образом вписались в структуру национальной чеченской общины. Историки пишут, что до вхождения в состав России в Чечне было распространено рабство, имевшее патриархальный характер. То есть невольник становился членом семьи, правда, с очень ограниченными правами. Впоследствии он мог сочетаться браком с местной женщиной, и их потомство по-настоящему входило в общину. Но нельзя сказать, что об их происхождении забывали. Уже в советское время и первому секретарю райкома партии могли напомнить, что он потомок «лайев», рабов. И отказать ему в руке своей дочери или в уважении. Потомки лайев должны были знать свое место.

Сами чеченцы считают, что в их среде никогда не было ни князей, ни батраков. И это почти так. Предания, однако, сохранили истории об «элах», князьях, к которым нанимались пасти стада родоначальники некоторых чеченских фамилий. Но эти элы, скорее всего, чеченцами не были. В те времена чеченцы в который раз возвращались с гор на свои равнины — а равнины были уже заняты, земля была собственностью кабардинских или тюркских феодалов. Равнинным чеченцам приходилось становиться их вассалами. Но это длилось недолго. Предания заканчиваются обычно тем, что чеченцы убивали князя и дальше жили на этой земле уже сами, без господина. А друг у друга чеченцы не батрачили — пасти их стада нанимались «пришлые люди», из Дагестана и других краев.

Российские историки, да и чиновники Российской империи, считали, что все чеченцы принадлежат к единому сословию «узденей» — вольных горских дворян. Чиновников можно понять. В России ездить верхом и носить оружие имели право только благородные люди. А на Кавказе каждый мужчина на коне, в седле, с шашкой. Каждый уздень, дворянин. И нет над ним господина, кроме Аллаха.

Но лайи были. И потомки лайев тоже были и знали свое место.

Прикочевавшие к теплу советские бичи прочно заняли в сознании и обществе чеченцев место лайев, пришлых батраков.

В советское время чеченцы, конечно, стали работать по найму, в совхозах и на социалистических предприятиях. Как рабство это не воспринималось, тем более что властью декларировалась общенародная собственность на землю и средства производства. Но в домашнем хозяйстве если и батрачили на других, то только иноплеменники.

Очень распространенным среди активных, пассионарных чеченских мужчин стало выезжать целыми бригадами на заработки в другие области. Это называлось «шабашка». Газеты клеймили такую практику как «погоню за длинным рублем», но пропаганда никого не останавливала. За три летних месяца на сдельной работе можно было заработать денег на целый год.

Кстати, о песне Высоцкого: видимо, Владимир Семенович не знал точного значения терминов. Либо в его среде эти слова имели другой смысл. Герой его песни, судя по всему, был не бич, а именно шабашник.

Итак, мужчины уезжали на шабашку, чаще всего строить фермы для колхозов-миллионеров которые, по сдаче объекта, расплачивались наличными. Получив расчет, они возвращались. Иногда к ним прибивался кто-нибудь из аборигенов или бродячих бичей.

Видимо, так в Шали попал и Колька.

И этот рассказ о нем.

Колька появился в Шали осенью, с окончанием сезона выездной шабашки. Он поселился у бригадира, Султана. Идя из школы, мы видели его вскапывающим под зиму большой участок, огороженный проволочной сеткой. На его предплечье был вытатуирован синий якорь. Видимо, в прошлой жизни Колька был моряком. Когда Колька, оголенный по пояс, распрямлялся, воткнув лопату в землю и положив руки на черенок, мы, если он стоял близко к сетке, могли видеть на его груди еще одну татуировку: большой крест и на кресте силуэт человека, склонившего голову и поджавшего одну ногу. Что это значило, нам было не известно.

Жил Колька у Султана, в одной из пристроек к дому. Если он не работал, то выходил на улицу и сидел у султановых ворот, на скамеечке. Скамеечку эту сам Колька и сколотил. На нашей улице ни у кого не было скамеечек рядом с воротами. Считалось стыдным: кто будет сидеть и бездельничать, точить лясы, когда дома и во дворе всегда много работы. Однако сидели и бездельничали. И поскольку скамеек не было, — просто на корточках. А вот Колька сделал себе скамейку и сидел со всеми удобствами.

Посмотрев на это, вся улица скоро выставила скамейки перед своими воротами.

Старики, проходя мимо, качали неодобрительно головами. Но технического прогресса и модернизации остановить не могли.

Колька сидел и смотрел на мир своими светлыми, голубыми глазами. Он улыбался спокойно и безмятежно. Со всеми проходящими Колька здоровался, это ему нравилось.

Некоторые старики плохо понимали по-русски. Соседи объяснили Кольке, что со старшими лучше здороваться по-чеченски и при этом вставать. Он принял поучения со всей серьезностью. Теперь, при виде седобородого дедушки, Колька привставал со скамейки и говорил: «Хо вогхш ву!». Мальчишки смеялись над его коверканным произношением и требовали, чтобы он, здороваясь с ними, тоже вставал. Но Кольку было не провести: он только улыбался и качал головой. А иногда грозил пальцем: чего удумали, пострелята!

Бывало, мальчишки баловались и швыряли в Кольку камешки. Тогда он заходил во двор и возвращался, держа в руках большие садовые ножницы, секатор. Он напускал на себя грозный вид и говорил: «Вот поймаю, уши отрежу!»

Старшие мальчишки не верили, но кидаться камнями на всякий случай переставали. А маленькие начинали плакать и разбегались по своим дворам. Скоро мамаши приспособили угрозы Кольки для своих воспитательных целей. Если дети сильно шалили, они говорили им строго: «Будешь себя так вести, отведу тебя к Кольке, он тебе уши отрежет!» На малышей это действовало отрезвляюще. Они даже закрывали свои уши ладошками, хлопали глазами с длинными ресницами и вертели головами, что должно было означать: я больше не буду, только не надо отрезать мне уши! Это было смешно. Особенно в случае с крошкой Магомедом, который был ужасно лопоухим; вот чьи уши стали бы только красивее, если бы их немного укоротить! Но именно Магомед за свои уши дрожал больше прочих детей и сразу становился паинькой.

Пришла зима. В одну декабрьскую ночь искристый снежок спустился с неба и накрыл дома и улицы пелеринкой толщиной в детскую ладошку. Утром Колька стоял у ворот с деревянной лопатой и расчищал дорогу для автомобиля хозяина. Султан выдал ему старую меховую шапку, ватник и шерстяные варежки. На ногах у Кольки были серые валенки, обутые в новенькие резиновые калоши. Он был особенно радостен и даже брал снег в руки, подносил к лицу, нюхал и, не удержавшись, лизнул. Наверное, снег напоминал ему о родном доме, о детстве.

Покончив с делами, Колька нагреб из снега большую кучу. Вечером он облил ее двумя ведрами воды. К утру на улице была настоящая горка для катания! Колька сам показал, как нужно делать: он скатился с горки на заднице и плюхнулся лицом в снег. Весело! А было как раз воскресенье, в школу идти было не нужно, и мы целый день катались с горки, кто на санках, кто просто так — на собственных попах. Насилу взрослые загнали нас домой.

К следующим выходным потеплело. Горка подтаяла, осела. Колька ходил вокруг нее, пытался подправить лопатой и грустил. Конечно, в наших краях не бывает такого снега, таких румяных морозцев, такой волшебной белой зимы, какая, наверное, случалась каждый год на родине Кольки. Даже нам, мальчишкам, стало жалко и горку, и Кольку. И себя за то, что у нас не бывает настоящей зимы.

За зимой пришла весна. Заполыхали белым огнем акации, вишни и яблони зацвели. Зеленая травка быстро выбралась из-под дерна, украсилась желтыми одуванчиками и лютиками. Колька работал на огороде и в саду у Султана: сажал помидоры и огурцы, окапывал деревья, разбрасывал по участку навоз. А когда настало лето и было уже по-настоящему тепло, Колька от Султана ушел.

«Не обижал я его, кормил-поил за своим столом, вместе с семьей — оправдывался перед соседями Султан, — а работал он не больше, чем мои сыновья. Хочу, говорит, свободно жить, как птица и всякая тварь Божия».

Султан давал ему немного денег, собрал вещей и еды. Но Колька денег не взял, вещей только узелок и еды на день. Бог питает каждую душу — так сказал. Если делать запасы, значит, на Бога не уповать, на себя только. А что человек и что ему ведомо в дне завтрашнем?

Далеко уходить Колька не стал. Близ села, прямо за нашей улицей, через совхозное поле перейти только, да мимо электростанции, был лес. Лесок маленький, из тутовых деревьев. Там и стал жить Колька. Сделал себе шалаш из веток, покрыл старой пленкой от парников. Летнее время у нас теплое, можно спать на земле. Бывают дожди, но под пленкой в шалаше сухо.

Занятие для пропитания Кольке само нашлось: листом тутового дерева, и только им, питается червь-шелкопряд. В селе было шелковое хозяйство. Колька лист собирал и сдавал за деньги. На деньги покупал еды и еще что понадобится. Но лес не насиловал — только тогда начинал заготовку, когда еда кончалась. А так — сидел у шалаша или бродил по лесу, по лугам, вдоль полей, засеянных пшеницей. Мы бегали в лес погулять, поиграть. И Кольку встречали. Он здоровался и мимо шел. Бывало, сам с собой разговаривал.

Колька был особенный бич. Прежде всего, он не пил. Даже не курил, «Беломор» и «Приму», как остальные. В одежде держал себя аккуратно. Мылся. Когда стал жить в лесу, то в канаве или речке, но омовение делал. Я никогда не видел в его руке книжки. Но прочел он, наверное, много. Это было заметно по разговору. Он много знал. И сама его речь была необычная, книжная.

Когда Колька, примерно раза два в неделю, появлялся в селе и отоваривался в продуктовом магазине на нашей улице, взрослые лезли к нему с расспросами и советами. Часто и мы вертелись под ногами, слушали. Слушать Кольку было интересно и удивительно.

— Почему ты не устроишься на работу, Колька? — спрашивал какой-нибудь сосед, серьезный отец семейства. — Вот, совхозу сторож нужен. Сможешь в будке жить. Тебя возьмут, ты же непьющий!

Колька улыбался, махал рукой:

— Птицы небесные не сеют, не жнут, а Господь кормит их. Лилия полевая тоже нигде не работает, а одета в шелка и пурпур, как Соломон не одевался во всей красе и славе своей!

Слова Кольки поражали, и долго потом я думал над ними, глядя, как бесстыдные тунеядцы-голуби атакуют стаями барханы зерна на току. И про Соломона. Кто такой был этот Соломон? Может, Колька говорил про Салмана? Салман был завскладом и одевался красиво: по праздникам в костюм с галстуком или даже в джинсы, а зимой на нем была дубленка.

А, бывало, и так отвечал Колька:

— Упаси Боже! Начнут бумаги писать. Нумер присвоят, да в книгу свою занесут. Тут оно и все, пропала душа грешная!

— Что же плохого если и впишут тебя в ведомость?

— То и плохого, что есть одна настоящая книга, она у Господа на небесах, скрижали! В ней каждый человечек записан, вся судьба его, от рождения до смерти. По этой книге и нужно жить. А дьявол, антихрист, от Бога на землю ушедши, все хочет свою скрижаль составить, против Боговой. И вписывает в нее каждого заблудшего человека. Посчитает тебя, именем твоим завладеет и через имя — душой. И уведет за собой в геену огненную. Вот тебе и ведомость!

Почтенные сельские матроны, наплодившие по пяти детей, не понимали, как мужчина может быть счастлив без семьи, и полагали такой казус нарушением космического порядка. Они тоже пытались принять участие в судьбе Кольки:

— Как же ты живешь без жены, без детишек? Ни кола ни двора у тебя. Слушай, Колька, у нас за водокачкой жьеро живет, вдова. Она, конечно, не красавица, но характером спокойная. У нее и дом есть, и участок. Давай, мы тебя на ней женим!

Колька смущался перед женщинами, но говорил откровенно:

— Жена — это сосуд дьявольский, великий соблазн. О том святые старцы много писали!

— Так то старцы! А ты молодой еще, работящий. Непьющий. Тебе жену нужно, с женой веселее!

— Я и так хорошо живу, милостью Господней… на небо смотрю, о вечной жизни думаю… мне не скушно.

Скоро пошла слава о Кольке, что он ненормальный или святой. К первому больше склонялись мужчины. Мужчины, озабоченные тем, как прокормить семью, всегда очень далеки от духовности. Да и завидуют втайне, потому что каждый мужчина хотел бы так жить: свободным.

Женщины любят своих мужей, которые приносят деньги в семью, помогают воспитывать детей и вообще, обеспечивают женщине социальный статус-кво. Но каждая женщина сердцем тянется к святости. В глубине души она понимает, что только просветленный мужчина смог бы привести ее в царство Бога.

Хозяйки перестали лезть к Кольке с советами о женитьбе; зато, напекши пресных лепешек с соленым творогом, чепелкаш, звали кого-нибудь из детей, давали лепешек, завернутых в тряпицу, чтобы не остыли, и молока в стеклянной банке с пластмассовой крышкой.

— Ну-ка, сбегай, отнеси Кольке.

Пацаненок находил Кольку у шалаша и вручал ему еду, произнося по обычаю:

— Сахин!

Колька подаяние с достоинством принимал и отвечал, как положено:

— Дэр ез хыл!

Слух о Кольке дошел и до сельского муллы, который один знал арабский язык и мог читать священный Коран. Поговаривали, однако, что и он арабского не знает, а поет только по заковыристым буквам, не вникая в смысл. Но такое если и говорили, то не при нем, а так, конечно, уважали.

Мулла решил обратить отшельника, раз уж он все равно отрекся от материальной жизни, в истинную веру пророка Мухаммеда, слава и победа Ему. Он сходил к скиту Кольки и долго с ним беседовал по теологическим вопросам. Вернулся мулла ни с чем, но довольный: Колька сказал, что Аллах велик и каждый славит Его по-своему. А прыгать из веры в веру — значит, уподобляться козлищу или неразумной корове, которой все мнится, что трава на другой стороне дороги зеленее. Если человек не может достичь благости в своей вере, то в том не писания и пророки виноваты, а грязное сердце и порочный ум.

Не могло обойтись и без еще одного визита. Когда бичи жили при хозяевах, то милиция их не трогала — каждый селянин был милиционеру друг или родственник. Да и мог легко сказать, что это его гость из России, помогает немного и отдыхает в приятном кавказском климате. Но когда Колька стал совсем бродягой, его должны были привлечь к ответственности за нарушение паспортного режима и тунеядство. О тунеядстве в советском уголовном кодексе была целая специальная статья. И осудить по ней могли любого, кто не имел официальной советской работы.

Поэтому милиционер Кольку нашел и задал ему свои неприятные вопросы.

Но Колька к посещению работником правоохранительной системы оказался подготовленным. У него был при себе паспорт, в полном порядке, правда, с пропиской в Омской области. На обвинение об отсутствии работы Колька предъявил еще один документ — справку об инвалидности. Непонятно, по какой болезни — Колька выглядел вполне здоровым, — но бумага у него была. Отшельник еще упомянул, что кавказский климат присоветовали ему советские врачи, потому он и не живет в своей Сибири.

Милиционер не унимался: все равно, бродяжничать не положено! А если человек болен, то советская система здравоохранения может выписать ему направление в санаторий, законно и официально.

И тут Колька совсем огорошил милиционера:

— А я цыган. И мне, как малой народности, для сохранения своей самобытной культуры, о чем говорилось и на партийном съезде, позарез нужно кочевничать. Мы же, слава Богу, не в капиталистической Америке живем, где бесправных индейцев загоняют в резервации, а негров, так тех вообще вешают!

— Какой же ты цыган… — возражал милиционер, уже не так уверенно, — цыгане вроде бы черненькие, кучерявые…

— Много вы понимаете в цыганах!

И Колька достал из кармана настоящую серебряную серьгу, да не только достал, а и приладил ее в ухо — в ухе оказалась просверлена дырка!

— Так похож?

Милиционер выругался, закрыл свою папку и ушел.

А дома жена устроила ему промывание мозгов за то, что он, вместо того чтобы ловить хулиганов, пристает к Божьему человеку, который живет — никому не мешает.

Чеченские жены только на людях молчаливые и демонстративно покорные своим мужьям. Мало кто знает, что творится в доме, когда двери закрыты…

Так минуло два года. А, может, и три. Я переходил из класса в класс. Соседские малыши подрастали. Совхоз каждый год собирал рекордные урожаи пшеницы, ржи, овса. Селяне молотили кукурузу, ухаживали за скотом, строили новые дома для обженившихся детей и коровники для скотского приплода.

Колька на холодное время нанимался к одному ли, другому крепкому собственнику помогать по хозяйству и стройке. Чтобы жить в тепле. А с приходом лета вновь уходил в леса и луга, отшельничать. Кроме тутовой зелени он собирал ягоду тутового дерева, дикие абрикосы и яблоки. Сдавал в заготконтору и тем себя обеспечивал. А нужно ему было немного. Еда, питье, да совсем чуть-чуть из одежды, чтобы не ходить голым или оборванцем, не смущать общества. Все привыкли к Кольке и духовному подвигу его не мешали.

Но потом Колька пал.

Только духовные люди могут пасть. Только для них приберегает враг рода человеческого самые хитрые свои соблазны. Мирские люди, ползающие по дну обусловленного существования, дьявола не интересуют. Они и так в его власти.

И началось падение Кольки с обычной привязанности, выглядевшей вначале безобидно, вызывавшей даже умиление.

Однажды Колька появился на нашей улице с мокрым слепым щеночком на руках. Колька выглядел растерянно и объяснял каждому встречному:

— Сука старая в канаве разродилась… да и померла… а я лицо омывал. Гляжу — вроде все щенки дохлые. А один нет, шевелится! И вот — тоже тварь Божья… ишь, толчется носиком, титьку ищет… молочка бы ему!..

Молочка Кольке дали. Нашел он и алюминиевую миску, приучил щенка лакать. И после ходил долго с собачонком на руках. Спал с ним, по ночам согревал своим телом. В общем, стал щенку вместо матери. Привязался.

Это было ошибкой. Вставши на путь освобождения, человек не должен привязываться ни к чему в этом бренном мире. Стоит ли бросать жену и детей, бросать старых родителей, чтобы потом полюбить безродного пса?

Подобная история случилась тысячи лет назад, в Индии, с великим царем Бхаратой, оставившим дворец и семью, а привязавшимся в лесу к олененку. И закончилась история Кольки так же трагично.

Щенок подрос и бегал повсюду за Колькой на своих кривых мохнатых ножках, смешно виляя хвостиком. Колька продолжал исповедовать эскапизм, на советскую работу не нанимался и говорил чудно. Но, когда он глядел на свою собаку, в глазах его читались обычная земная любовь, тепло и забота.

Так Колька, сам того не зная, пошел против Божьего промысла. Ведь в небесной книге, если она не только о людях, но и о животных написана, сказано было, что щенок должен был умереть. Но Колька спас его тогда и потому вставал на пути провидения.

Раз, когда собака была уже подростком, Колька зашел в дом наших соседей чаевничать, а пса оставил бегать на улице. У нас не город, у нас собакам в дом ход воспрещен. Каждый должен знать свое место.

А мальчишки устроили собачьи бои.

— Спорим, что твой Борзик не победит Колькиного пса!

— Да мой Борзик его на клочки порвет!

— А давай их стравим!

Стравили.

Борзик, молодой, но крупный пес дворянских кровей, с заметной примесью волчьего семени, науськанный хозяйским сыном, тем самым лопоухим Магомедом, набросился на приемыша и вмиг повалил его наземь. Тут бы и оставить, как обычно делают собаки, не дерущиеся до смерти, удовлетворяющиеся унижением побежденного. Но, то ли приемыш сдаваться не хотел и, хоть и визжал отчаянно, продолжал кусаться, то ли в Борзике сбилась его собачья программа, а вспомнил он о своем волчьем происхождении, но стал Борзик рвать собаку Кольки в кровь и мясо. Уже и Магомед не натравливал, не кричал: «Хаец, фас!», а вопил истошно: «Дадал, фу, оставь!». Но Борзик не унимался.

Еще минута, и все было бы кончено. Но из дому выбежал Колька, ринулся на сцепившихся собак и, без страха отбросив голыми руками Борзика, поднял своего окровавленного любимца на руки. Приемыш скулил, скулил и сам Колька да бросал злые взгляды на ребят. Потом удалился. И долго в село не заходил.

Он снова выходил пса.

Другой раз совхозный грузовик на повороте сшиб зазевавшегося приемыша, задев его бампером. И Колька опять лечил, опять спасал пса от смерти.

Но не жить ему было, не жить! Это же было ясно с самого начала. Не было приемыша в книге жизни, а была о нем строка в мертвой ведомости.

И приемыш все равно погиб.

Ядами, взятыми за маленькую денежку у завскладом Салмана, селяне травили хорьков, портивших огороды. Надо было приемышу начать охоту на хорьков! Он поймал и съел отравленного, вялого грызуна, и умер сам. Приемыш умирал долго, в мучениях. Агония длилась больше дня. Желтая пена хлопьями сыпалась из его пасти.

Когда тельце собаки остыло и закоченело, Колька появился на улице, неся его перед собой на руках. Собрались люди, и он сказал:

— Что же вы, ироды! Землю травите ядом, Божьих созданий губите! Горе тебе, Вавилон, блудница грешная!

Слезы текли по его небритым щекам.

Все думали, что Колька пса похоронит, но он оставил труп посредине улицы и ушел. Султан взял мертвого пса за заднюю ногу и закинул в мусорку.

А Колька стал пить. С тех пор пил беспробудно. И курил непрерывно ядреные папиросы без фильтра. Стал хуже всех бичей, вонючий и грязный.

На выпивку нужны постоянно деньги, и Колька стал у селян подворовывать. Сначала его журили только, помня прошлый духовный подвиг. Потом стали поколачивать. А скоро уже били всерьез всем, что попадалось под руку. Но Колька не унимался. Воровал и пил. Пришлось его сдать в милицию.

Колька не выдержал заточения и сразу, от тоски и похмелья, помер прямо в сельском КПЗ. Ненадолго пережив своего пса.

Его закопали без могил и обрядов, за оградой сельского кладбища. Мусульманином он так и не стал, а как отпевать по-русски в нашем селе не знал почти никто. А если кто и знал — были ведь и русские в селе — то не захотел связываться. Ближайшая церковь и православный священник были только в городе Грозном. Кому охота таскать тело бродяги? Тем более что и крест свой нательный серебряный Колька пропил.

На том история Кольки кончилась.

А началась другая история, которую я и не знаю, как объяснить. Снова в канаве, за селом, щенилась сука. Было в помете четыре щенка, но трех из них собака сама съела. Остался только один щен, крупный, черный, с серыми подпалинами на боках. Все молоко матери досталось ему, и вырос он здоровым и злым.

В нашем селе, особенно на его окраинах, всегда жили бродячие псы. Изредка приезжали живодеры и их отлавливали, в целях предотвращения распространения всякой заразы. Но настало время смерти большой страны, все службы захирели, включая санитарную, и черного пса никто не ловил. Он и вырос, роясь по помойкам, да давя потерявшихся кур. И дожил до смутного времени, когда ветер принес с севера сладкий запах пороха, вонь войны.

Однажды ночью черный пес вышел посереди нашей улицы и громко завыл. Домашние собаки со дворов ответили ему заливистым лаем. Он повыл да и ускакал в лес.

А наутро был налет. Российские самолеты сбросили бомбы на рынок, убив сотни людей сразу, сотни покалечив.

Пес стал появляться часто. Остановится у чьих-то ворот, поднимет вой.

А на следующий день сына несут товарищи, мрачные, в копоти, не остывшие от боестолкновения с федеральными войсками. И мать заходится криком.

Хотели черного пса пристрелить. Но старики остановили: не собака приносит беду, собака только весть приносит, предупреждает.

Пробовали забирать сыновей из ополчения. Да ничего не помогало. Черный пес повоет — русские придут, сына заберут из дома, безоружного, и увозят. Обратно никто не возвращался.

Матери старикам сказали: что толку в его вести, когда ничего поделать нельзя!

Черного пса отловили. Связали веревкой. Принесли на нашу улицу, решить его судьбу. Селяне стояли толпой. У многих были охотничьи двустволки, у некоторых автоматы и пистолеты. Но никто не решался стрелять, боясь еще большей беды от черного пса.

Тогда вперед вышел Султан, поседевший от лет и горя и, кажется, обезумевший, после того как увезли его сыновей.

Он сел перед связанным псом на корточки, держа в руках широкий нож, заглянул в его злые глаза и сказал:

— Здравствуй, это я, твой хозяин, Султан. Помнишь меня? Возвращайся домой, Колька. Мы тебе ничего плохого не сделали. Уходи отсюда! Уходи туда, откуда пришел.

Султан перерезал веревки, связывавшие лапы псу. Черный пес вскочил на ноги и побежал. Он побежал на север.

Что было дальше, я знаю только из своих снов. Вот пес трусит вдоль дороги, в свете фар грузовиков и бронетранспортеров. Вот он останавливается у воинской части и кормится остатками от полевой кухни. И бежит дальше, в степь. Он пробегает деревни, минует города, пока не добирается до самой главной столицы. И там, ускользнув от милиции и живодеров, он вбегает ночью на главную площадь, вдоль которой кирпичные стены с зубцами. Он садится на древний булыжник, задирает пасть к небу и воет.

Судя по тому, что я вижу вокруг, когда просыпаюсь, пес пока не добрался до конца своего пути. Он в дороге. И если вы заметите в своем дворе или парке у дома, или на лесной поляне, или у школы, куда вы отводите своих детей, бездомного пса, черного, с серыми подпалинами на боках, теперь вы знаете: это он, Колька. Бич Божий.

Оставайтесь на батареях!

Небеса готовы разверзнуться сверху…

Священный Коран, Сура 42, Аят 5

Двадцать шестого апреля, в понедельник, солнце поднималось над континентальным горизонтом особенно медленно, как будто выталкиваемое из ночи заржавелым подъемным механизмом артиллерийского орудия, рукоять которого вращала усталая рука седого и бессильного Бога. Когда косые лучи зари пробрались сквозь плотную атмосферу и легли в изнеможении на мягкую пыль города, пыль показалась серой и больше похожей на пепел; словно Бог галлюцинировал или предчувствовал. Если это не одно и то же, ведь самые страшные кошмары Его снов обречены стать нашей явью.

Город еще не вышел из оцепенения ночи: лежащие по обочинам улиц коровы не торопились вставать, только мотали своими рогатыми головами, отгоняя непонятные сны о длинных ножах и мужчинах в кожаных передниках, забрызганных кровью. Людей на улицах практически не было видно. В конце улицы, сидя на корточках перед затухшим костром, бодрствовал патруль, прокалывая сумерки огоньками папирос. Полусонная девушка искала свою корову, чтобы подоить. Безумный мальчишка, вышедший вместе с сестрой, уже начал играться в пыли, возводя крепости и тут же разрушая их ударами прутика, изображавшего, по всей видимости, разрывы снарядов. Закутанный в одеяло беженец шел с пустой бутылью к гидранту с водой. И все, пожалуй. Остальные спали.

Таким увидел мир в то утро лейтенант Хосе Баррос, кадровый артиллерийский офицер. Он был одним из тех, кому не спалось. Всю ночь лейтенант бродил около позиций, осматривая свои батареи, а к утру возвратился в квартиру, чтобы умыться и сменить рубашку.

В умывальной стоял большой металлический кувшин с водой. Лейтенант взял кувшин и вышел в патио, где к стволу высохшего деревца было прикручено тусклое зеркало. Раздевшись до пояса, он стал поливать водой голову, набирать воду в горсти, плескать на лицо и подмышки, охая и фыркая. Посмотрев на себя в зеркало, он после минутного колебания решил побриться. Развел в плошке мыльный раствор, нанес его толстой кистью на щербатую кожу и соскоблил щетину опасной бритвой. После бритья пришлось умываться заново. Процедура не приносила мужчине особого удовольствия, но установленный ритуал заметно успокоил мятущееся сознание. Одевшись в чистое, он снова посмотрел на себя в зеркало и пригладил волосы.

Лейтенант Баррос не был красив. Низкорослый, но не коренастый, а скорее пухловатый. Облысение не собирало еще урожай на его голове, но жесткие волосы были неприятно редки. Лицо, белое, с тонкими черными бровями над глубокими карими глазами и удлиненным подбородком, заметно портил нос, плоский, с широко расставленными, как у негра, ноздрями.

Говорят, что метисы бывают необычайно красивы. Хосе мог бы с этим поспорить. Но в этом не было необходимости — сама его внешность была слишком очевидной иллюстрацией антитезы. Действительно, красота детей от смешанных браков — скорее, редкое исключение, чем правило. То, что мы воспринимаем как человеческую красоту, чаще всего наиболее правильное и стандартное воплощение расовых и френологических типажей: нордического или азиатского, франкского или славянского. Когда природа мешает краски и бросает с размаху на палитру, то только изредка, случайно, получается картина оригинального эстетического совершенства. Чаще это нескладность, граничащая с уродством.

Мать лейтенанта, урожденная Мария Хуанита Гомес Феррарис, была наследницей славного и древнего, но столь же бедного рода малоземельных каталонских дворян, идальго. В чистоте ее крови можно было не сомневаться. Но по линии отца, торговца из Андалузии, Хосе Альберто Барроса, чего только не было намешано! Помимо испанских крестьян и ремесленников, в формировании своей родословной Хосе не без оснований подозревал мавров, чернокожих из самого центра Африки, французов и даже андалузских евреев. Семья сеньора Барроса в разные века исповедовала то католичество, то ислам, то иудаизм и снова католичество — в зависимости от того, какая религия в тех или иных обстоятельствах была наиболее благоприятна для торговли и снижения налогов. Сеньор Баррос при всем этом, а скорее благодаря всему этому, был зажиточен, держал торговый дом в Валенсии, где сейчас жила семья Хосе: молодая жена Исабель Соледад и крошечка-дочка, прекрасноликая принцесса с белыми локонами на смуглых щеках, названная по испанскому обычаю именами матери и бабушки: Исабель Мария. Отец лейтенанта скончался года за два до начала Гражданской войны, от сердечной болезни. Мать была жива и поселилась в доме Хосе и Исабель. Она не очень ладила с невесткой, но души не чаяла во внучке.

Сеньор Баррос оставил после себя достаточные средства и процветающее торговое дело. Однако в обстановке нынешней неразберихи, войны и экономического упадка состояние семьи быстро исчерпывалось, утекало как морская вода из ладоней, оставляя после себя только быстро выпаривающуюся на солнце соль разочарования и беспокойства о будущем. Беспокойства, которое и здесь, недалеко от линии фронта, не оставляло лейтенанта.

В семье сеньора Хосе Альберто было трое дочерей и только один сын. Заводить пятого и шестого ребенка сеньора де Баррос отказалась, сказав, что она потомственная аристократка, а не племенная крестьянская кобыла. Хосе Альберто при жизни удачно выдал всех троих дочерей в дома своих торговых партнеров, успешных буржуа. И готовил сына принять фамильное дело в свои руки.

Молодой Хосе, в пику желаниям отца и следуя советам своей матери, пошел в военное учебное заведение. Однако его карьера на военной службе не сложилась. Хосе не имел ни протекции в штабах, ни таланта к интригам, ни особого служебного рвения и оставался лейтенантом, хотя возраст его приближался к сорока. Его возраст приближался к сорока, когда Испанию расколола война.

Шестнадцатого февраля 1936 года, в воскресенье, Народный фронт, объединивший либеральных демократов, анархистов и коммунистов, одержал победу на выборах в кортесы, испанский парламент. Правые партии получили всего 205 мест, а партии Народного фронта — 263. Большинство в кортесах сформировало правительство Мануэля Асаньи и восстановило действие конституции 1931 года. По всей Испании начались самозахваты земель помещиков и церкви.

Десятого апреля, в пятницу, кортесы лишили президента Замору полномочий главы государства и через месяц, десятого мая, президентом страны был избран Асанья. Двенадцатого июля в Мадриде пролилась первая кровь: республиканцы арестовали и убили депутата кортесов от правой партии сеньора Сотело. Шестнадцатого июля правительство Асаньи отменило отпуска военнослужащим и запретило им покидать свои части в связи с угрозой антиправительственного мятежа.

Но мятеж был неизбежен. Восемнадцатого июля, в субботу, из Марокко по радио был передан условный сигнал к выступлению: «Над всей Испанией безоблачное небо». В Мадриде взбунтовалась казарма Ла Монтанья. На следующий день казармы были взяты республиканцами. Выступление подавили и в Кампаменто. А в Севилье благодаря подкреплению, полученному из Марокко — Пятая бандера Иностранного легиона и Второй марокканский табор, войска мятежников, возглавляемые генералом Кейпо де Льяно, одержали верх. Пал и Кадис под натиском десанта марокканцев, высадившихся с пароходов «Чуррука» и «Сиудад де Алхесирас». Уже двадцатого июля по странному стечению обстоятельств, которые иногда творят историю, в авиакатастрофе погиб генерал Санхурхо, и руководство мятежом принял генерал Франко.

Казалось, сдвинулись вековые тектонические плиты, разлом удлинялся, шел по всему Пиренейскому полуострову, расширялся, вовлекая в адские волны кипящей лавы войны тысячи и тысячи жертв.

Девятнадцатого августа в Гранаде мятежные франкисты расстреляли поэта Федерико Гарсиа Лорку, а тридцатого августа в Бадахосе марокканцы и солдаты Иностранного легиона зверски расправились на арене для боя быков с пленными республиканцами. Немецкие бомбардировщики начали налеты на Мадрид. Бои велись в нескольких провинциях. Почти вся Испания стала одной ареной боя быков, залитой кровью.

С двадцать третьего по двадцать восьмое сентября шла битва за замок Альксар в Толедо. Альксар переходил из рук в руки; трупы убитых с обеих сторон громоздились валами. Такого избиения не знало и кровавое средневековье.

Двадцать девятого сентября хунта национальной обороны назначила генерала Франко верховным главнокомандующим и главой правительства. Первого октября Франко был провозглашен руководителем национального правительства Испании.

А в Мадриде шестого декабря республиканские кортесы утвердили автономию Страны Басков. В первый и в последний раз за свою историю баски получили свое государственное образование. И, конечно, они поддержали республику в ее борьбе с франкистами.

Пятнадцатого октября армия Тахо войск Франко перешла в генеральное наступление на Мадрид; началась оборона Мадрида, которой было суждено длиться до двадцать восьмого марта 1939 года, когда город пал.

Восемнадцатого ноября все еще 1936 года Германия и Италия признали правительство генерала Франко в Испании. Объем военной помощи Германии и Италии войскам Франко постоянно увеличивался. Из боевой техники и военнослужащих германских люфтваффе был сформирован легион «Кондор». В операциях на стороне франкистов принимали участие регулярные части итальянской армии. Помощь республиканцам оказывал только Советский Союз — поставками вооружения и присылкой военных специалистов, не решаясь открыто вступить в войну. Демократические державы Запада придерживались политики «нейтралитета». По собственному желанию в Испанию направлялись добровольцы со всего мира, чтобы в составе интернациональных бригад защищать республику. Прибывали добровольцы и в армию Франко. Бой между фашизмом и миром был начат.

Первого апреля 1937 года на Северном фронте войска Франко окружили Бильбао, столицу Страны Басков. Автономия Басков была отрезана от республики. Бильбао будет обороняться три с половиной месяца и падет восемнадцатого июля, в годовщину начала мятежа.

Лейтенант Баррос не присоединился к мятежу. Он остался верен Республике. Хотя большинство его коллег, кадровых офицеров, в особенности артиллеристов, оказались по другую сторону фронта. И это были — лейтенант с горечью осознавал — лучшие офицеры, профессионалы, вояки.

Он никогда не был принятым в их элитарный клуб. Для благородного офицерского сообщества Хосе всегда оставался бастардом с крестьянскими грубыми ладонями, недоноском. Они были красивы и эффектны, молодые девушки в тавернах кружили вокруг офицеров как пчелки у корыта с сиропом и часто залипали в их объятьях, на постелях дешевых отелей, квартир или даже просто под лунным небом в теплые испанские ночи. А Хосе знал только одну девушку, свою жену, Исабель — милую простушку из семьи школьного учителя. Военная наука давалась им легко, и большую часть времени офицеры проводили в гулянках или играя в карты. Хосе ночами штудировал математику, подолгу занимался с солдатами, возмещая природный недостаток талантов усердием.

Офицеры за глаза называли его «Пепе». Это было детское прозвище, так Хосе называла мать. В устах коллег, обращенное к взрослому мужчине, Пепе звучало как издевательство.

Все это, возможно, и не было главной причиной того, что Хосе не присоединился к мятежной кадровой армии. Лейтенант Баррос по убеждениям был противником монархии и диктатуры. Во время выборов в кортесы он голосовал за социалистов. Но, очевидно, сыграло свою роль.

Теперь он искренне сражался за Республику, думая о том, что он воюет и за будущее своей семьи, своей любимой Исабель Соледад и за свободную страну для малютки Исабель Марии. Хотя его, профессионального военного, привыкшего к дисциплине, раздражал бардак, творившийся в республиканских войсках. Особенно, рохо-негро, «красно-черные», названные так по цвету их рубашек и головных уборов, анархисты. Эти бравые парни, опоясанные пулеметными лентами, толком не слушались никаких приказов, шли в атаку шеренгой в полный рост, как на демонстрации, а потеряв пару человек убитыми, сразу возвращались — предать тела товарищей земле. И никакими уговорами было невозможно убедить их продолжить бой.

Городок, в котором оказался лейтенант Баррос, находился в Стране Басков к северо-востоку от Бильбао и не представлял стратегического значения ни для одной, ни для другой воюющей стороны. Основное сражение шло у Бильбао. Двадцать три батальона армии басков занимали позиции к востоку. В самом городке были расквартированы два батальона. Кроме басков, в городке находились разрозненные остатки интербригад и республиканских соединений на переформировании. И две батареи артиллерии под начальством Хосе. В каждой батарее было по четыре семидесятишестимиллиметровых дивизионных орудия образца 1902 года. В последнем сражении половина личного состава расчетов орудий была убита и ранена в артиллерийской дуэли с батареями франкистов; лейтенанту требовалось пополнить расчеты и обучить новых солдат. Этим он и занимался в городке уже три недели. Новобранцы были, в основном, из басков, крестьяне и лесорубы, сильные, но не слишком сведущие в науках. А артиллерийское дело — это, прежде всего, математика. Тригонометрия. Хорошо, удалось заполучить трех студентов — одного француза и двух каталонцев. Лейтенант занимался со своими артиллеристами по десять часов в день, обучая пользоваться панорамой, прицелом, планшетом и таблицами стрельбы.

Гражданских лиц в городке было около пяти тысяч; это только местные. Помимо местных, городок заполнили беженцы из районов, занятых франкистами, их никто не считал, но, кажется, их было примерно столько же. Сегодня, в понедельник, людей обещало быть еще больше. Понедельник — базарный день, и, хотя республиканское правительство, чтобы предотвратить заторы на дорогах, а также проникновение шпионов, запретило базарные дни, окрестные люди все равно собирались, чтобы продать или обменять вещи и еду. Война войной, а люди всегда хотят кушать.

В последние дни Хосе часто с тревогой глядел в небо. Да, городок был не бог весть как важен в этой войне. Но все же в нем располагались три фабрики, одна из которых производила авиабомбы. Неподалеку — стратегически важный мост в деревне Рентериа. К тому же это потенциальный путь для отхода республиканских войск. Мрачные предчувствия особенно сильно стали терзать его после того, как по республиканской армии прокатилось известие о случае под Бильбао: республиканцы сбили самолет немецкого легиона «Кондор» и устроили самосуд над спустившимся на парашюте пилотом — ожесточенные потерями от бомбардировок баски повесили пленного. Месть басков могла вызвать еще большую месть немцев.

Так что возможность массированных бомбардировок нельзя было исключать. А городок был совершенно лишен противовоздушной обороны. Ни одного зенитного орудия! Никаких истребителей, контролирующих воздушное пространство! Перед атакой с воздуха город был совершенно беззащитен.

С зенитными орудиями в республиканской армии с самого начала было очень плохо. Их практически не было. Только недавно стали поступать советские среднекалиберные зенитные установки. Они неплохо показали себя в Харамской операции, в феврале. Но здесь зениток не было. Лейтенант Баррос отправлял докладную записку в Мадрид, начальнику артиллерии республиканской армии подполковнику Фуэнтесу, но никакого ответа не последовало. Командиры республиканских частей поговаривали, что подполковник вообще мало утруждает себя фронтовыми делами, занимаясь ведомственной перепиской. Советовали обратиться к русскому военспецу по артиллерии, известному под конспиративным именем Вольтер. Но возможности найти контакт с русским Вольтером у лейтенанта не было.

Еще неделю назад Хосе самостоятельно принял решение приспособить имеющиеся в его распоряжении орудия для поражения воздушных целей. Прежде всего, для каждого орудия выкопали яму глубиной в полтора метра. Обрадовавшиеся привычной работе крестьяне взялись за лопаты и быстро сделали правильный окоп. Местные рабочие сбили по чертежу лейтенанта зенитные станки — из досок, перехваченных железными полосами. Благодаря подставке наибольший угол стрельбы сильно возрос. Однако «мертвая воронка», непростреливаемая часть воздушного пространства над орудием, оставалась очень большой.

С большим трудом, но удалось раздобыть угломер зенитной артиллерии. По его шкалам можно было определить одновременно азимут самолета и угол места, то есть вертикальный угол между линией горизонта и линией цели. Но для точного определения самолета одного угломера мало, нужен второй, чтобы засечкой самолета построить два треугольника, тригонометрическое решение которых дает возможность навести прицел.

С утра лейтенант Баррос думал о том, как наловчиться наводить орудия для стрельбы по воздушным целям, используя только один угломер и бинокль.

Когда над городом окончательно рассвело, лейтенант вернулся на батареи. Большая часть солдат и командиров еще не вернулась с квартир. Хосе знал, что некоторые появятся только после сиесты. В окопе на лафете ближайшего орудия сидел пожилой доброволец в гражданской одежде.

— Доброго утра, Пепе! — приветствовал он своего командира, не вставая.

Хосе передернуло. Он обиженно поджал губы, выпрямился и уже был готов устроить подчиненному разнос за фамильярность в обращении к офицеру. Но взглянул в теплые глаза старика и мгновенно обмяк. Это было совершенно не похоже на «Пепе» его бывших коллег офицеров; скорее напоминало «Пепе» из уст матери Хосе.

— Доброго утра, сеньор Пако! — ответил лейтенант и усмехнулся.

Солдата звали Франциско. Пако — так, наверное, в детстве его звала мать.

Старик широко улыбнулся, показав белые зубы, чередующиеся с черными провалами там, где зубов не осталось — выдернул ли местечковый зубодер, выбили ли в драке на улице, когда Пако был помоложе, а может, сами выпали, от времени.

— Можешь называть меня Лагарто, лейтенант. Меня все так зовут.

«Лагарто» значит «ящерица». Хосе пригляделся к старику. В нем действительно было что-то от ящерицы — холоднокровного и мудрого существа, сливающегося с камнем, когда греется на солнышке, и готового юркнуть в расселину раньше, чем ты успеешь сморгнуть.

— Хорошо, Лагарто. Собери мне всех командиров батарей и расчетов на командно-наблюдательном пункте, мы начнем сегодняшние занятия.

Франциско-Пако Лагарто был лучшим помощником лейтенанта в командовании батареями. Старик был испанец, родом с побережья, в прошлом то ли рыбак, то ли матрос торгового судна. Никакого звания он не имел, прибился к батарее уже в городке: его часть понесла большие потери и была расформирована. Он, казалось, знал и жизнь, и смерть, а к войне относился как к самому обычному делу. Его почему-то слушались все новобранцы, даже хмурые баски, не признающие авторитетов.

Командно-наблюдательный пункт своих батарей Хосе устроил на окраине города, где небольшой холм венчала церковь Сан Хуана — святого мученика. Никакой религиозной подоплеки в этом не было, лейтенант не искал покровительства святого. Просто с холма хорошо просматривались окрестности, а батареи были окопаны неподалеку. Но его подопечные все равно шутили, собираясь к холму:

— Пойдемте скорее, наш святой Хосе уже бродит около церкви как призрак.

Прошло еще не менее часа, пока все подтянулись на командно-наблюдательный пункт: восемь командиров расчетов, два командира батарей, сам Хосе и его правая рука, Лагарто.

— Ну вот, двенадцать апостолов в сборе, — провозгласил Лагарто с ехидцей.

По кучке воинов прошел добрый смешок.

— Труднее всего было со святым Мануэлем. Непросто было вытащить его из постели достопочтенной сеньоры Фелисидад, тоже, надо полагать, святой. Он многажды поминал дьявола и все время путался в ризах.

Бойцы хохотали, а молодой брюнет Мануэль, командир первого расчета второй батареи, победно глядел поверх голов.

— Вы мне просто завидуете.

— Альто! — громко сказал Хосе и поднял правую руку.

Смешки и разговоры смолкли. Лейтенант оглядел своих «апостолов». У многих были опухшие глаза, выдававшие, что вечер и ночь прошли за распитием деревенского вина из кладовых местных жителей. Лейтенант покачал головой.

— Доставайте тетради, пишите.

Командиры примостились кто на земле, кто на брошенных бочках и ящиках, открыли тетради и изготовили карандаши. Записывать не собирался только Лагарто. Он по умолчанию выполнял в подразделении и на импровизированных курсах функции заведующего хозяйственной и административной частью.

— Итак, вчера мы разобрали, как установить три координаты самолета. Таким образом, мы можем зафиксировать, где находится самолет в момент наблюдения. Но этого мало: нам нужно знать, где он будет находиться в момент, когда его зоны достигнет снаряд. Для этого нам нужно знать скорость самолета.

Хосе с удовлетворением отметил, как все его гуляки превратились в серьезных студентов и царапают тетради, чуть не высунув языки от усердия. Ему подумалось, что у него есть педагогические способности. Если бы не эта война, сеньор Баррос рано или поздно преподавал бы в артиллерийской академии…

— По высоте и угловым координатам на планшет наносим точку — проекцию самолета на горизонт. Через несколько секунд снова измеряем координаты самолета. Заносим на планшет вторую точку. Теперь измеряем расстояние на планшете между двумя точками и делим его на число секунд, которое прошло между двумя измерениями. Это и будет скорость движения самолета. Мы знаем скорость самолета и работное время, то есть время, необходимое для выполнения всей подготовительной к выстрелу работы. Это десять секунд. А задачу встречи самолета и снаряда считаем с помощью таблиц стрельбы…

— Постойте, лейтенант, — Мануэль даже поднялся со своего бочонка, — а если заряжающий, мой Бето, этот баскский медвежонок, промедлит? Если он не уложится в десять секунд?

Неожиданно Лагарто ответил вместо Хосе:

— Лучше бы он укладывался, Маноло! Лучше бы он укладывался в десять секунд, твой сонный медведь. Иначе мы расстреляем все снаряды по ангелам небесным. А у нас не так много снарядов. Если ты не знал, у нас всего по сорок снарядов на орудие.

Студенты уставились на лейтенанта, выжидая реакции их ревнивого преподавателя на вмешательство старика Лагарто в педагогический процесс.

Но лейтенант Баррос, против ожидания своих слушателей, не разозлился и не накричал на Лагарто; напротив, он напустил на себя серьезный вид, даже поднял зачем-то указательный палец и, кивая головой, произнес, поддерживая теологические измышления Лагарто:

— Если мы будем палить в небо, а не по самолетам, пара снарядов может залететь в райские кущи или даже к престолу Самого Господа Бога! Господу Богу может не понравиться, что мы выбиваем перья из Его ангелов и разносим в щепки рай, вместо того чтобы валить на землю немецких чертей. Ради чего Я даровал вам по сорок снарядов на орудие? — спросит Он, — знаю, это не много, но при нашей бедности даже на фронте не всегда артиллерия имеет такой боезапас. А знали бы вы, чего эти снаряды стоили вашему лейтенанту, сколько он молился и клал поклоны по штабам! Если вы ночами кутите, а днем засыпаете со снарядом в руках, не можете правильно выставить прицел и вовремя подготовить орудие к выстрелу, — пожалуй, стоит поджарить ваши задницы на сковороде без масла!

— Вот святой Хосе и произнес свою нагорную проповедь!

— Баста, баста! — лейтенант замахал руками.

Бойцы угомонились, и занятие продолжилось.

— Итак, командиры расчетов держат в руках таблицы стрельбы. Командир батареи отдает команду: высота 32, скорость 50! Командиры расчетов находят нужные страницы по клапанам с надписями 32 и 50. В соответствующих строках и столбцах напечатаны вычисленные заранее установки орудия. Артиллеристы принимают установки и наводят орудия. В ту секунду, когда стрелка секундомера пробегает назначенное работное время, командир батареи командует: «Фуэго!» Орудия стреляют, но не туда, где находится самолет сейчас, а в упрежденную точку, где по расчетам должны встретиться снаряд и летящий самолет. Запомните, стрелять надо не в ту точку, где находится самолет в момент определения его координат или в момент выстрела, а в упрежденную точку на пути самолета. Мы стреляем из настоящего в будущее, вот как я вам скажу!

…А когда он был совсем маленьким, зима была чудом. На южной окраине огромной страны только далекие горы были всегда одеты снегом и льдом. Холода спускались в долину совсем ненадолго: два коротких месяца с неба мог падать мягкий пушистый снег. Та земля не знала жестоких морозов.

Снегопадение, волшебная белая сказка! Словно лепестки цветов акации кружили снежинки, дети выходили на улицы, даже дворовые псы не могли усидеть в деревянных будках, таращились на свои холодные носы и хватали снег алыми языками прямо в воздухе. Если долго смотреть в вертикальный столб света под уличным фонарем, начинало казаться, что снег не падает, он возносится к небу!

Что же случилось с миром? Почему эта грязная каша под ногами, колючая мокрость за воротником, зябкая кожа и тусклый северный свет теперь называются так же — зима? В новой земле на два месяца приходит лето, да и как — приходит: потопчется только в прихожей, не снимая плаща, и спешит уйти, захватив непросыхающий зонтик.

Наверное, дело во взрослости. Ведь его маленькая дочь еще совсем недавно, года четыре назад, тоже умела радоваться снегу. И первый снег в ту зиму был как первый грех, но — прощенный. Они наспех оделись и выбежали во двор. У самых окон, среди голых ветвей сирени, они катали громадные комья снега с налипающей палой листвой и собрали даже снеговика — с крюкастыми руками из сучьев.

Когда прошла пара лет и шли мимо, держась за руки:

— Помнишь, папа, здесь мы с тобой лепили снежную бабу!..

Почему захотелось рыдать, закрывая лицо руками, обнять и прижать ребенка, молить о прощении за то, что так мало простого счастья, что всегда далеко и этим обманул и предал ее любовь? А годы ушли, и она стала совсем большой, и не рисует смешные картинки. Смешные картинки из шариков и крюкастых палок, выведенных на бумаге карандашом, и подписи, такие же кривые, внизу: папа, я, снеговик. Потом она научилась писать целыми предложениями: папа и я лепим снеговика! И скоро, вкусив плод речи, Ева уже фантазировала: мама, папа и я лепим снеговика! И мама нарисована с большими глазами, потому что это красиво, и ее крюкастая рука перекрещена с палкой, торчащей из овального тельца папы. Чистый художественный вымысел, ведь мамы не было рядом. Мама была дома, наверное. Или в гостях. А папа — такой редкий, воскресный, почти чужой, но тогда — непонятно.

И так хотелось, чтобы она скорее стала взрослой, чтобы смогла понять. Совсем уже скоро она поймет. И все поздно.

Эти картинки раньше она дарила папе на каждый праздник, зимой и летом.

Теперь она рисует только холодных кукол в дерзких нарядах, с бриллиантами в волосах и коровьими глазами. Потому что это красиво. И кукол зовут, как арэнбишных красоток: Синди, Джессика, почему-то мужское — Сэм.

Что же ты за человек, как ты просрал свою жизнь, как просрал ее детство?

А скоро мы все умрем.

Серый снег за окном опадает как пепел.

Анвар Берзоев оторвал свой взгляд от окна и посмотрел прямо перед собой, на сидящего рядом с журнальным столиком человека с крохотной чашкой кофе в ладони.

В маленький кабинет без стука зашла высокая девушка в черном костюме.

— Георгий Анатольевич, ваш водитель спрашивает, можно ему отлучиться на полчаса пообедать?

— Конечно, Ксения. Спасибо. Передайте Михаилу, пусть заедет за мной в три.

Девушка вышла. Мужчина, кивнув головой в сторону закрывшейся двери, спросил:

— Ебешь ее?

Берзоев скривил лицо укоризненно и ничего не ответил.

— Ну, поебываешь ведь, признайся, старый развратник. Или уже не стоит? Сколько там тебе лет?

— Ты, я вижу, совсем разошелся…

Мужчина достал из кармана пиджака пачку сигарет, щелкнул по днищу и поймал выскочивший фильтр губами. Пошарил в карманах брюк, достал дешевую одноразовую зажигалку и закурил.

— Ладно, забудь. Это нервное.

— Проехали.

— Что скажешь насчет речи?

— Гоша, по-моему, ты злоупотребляешь националистской риторикой.

— Ты, Ваня, меня не обижай. Риторика — это у педросов и прочих холуев, они тебе какую хочешь риторику изобразят: хоть националистскую, хоть коммунистическую. Им до пизды, лишь бы остаться у кормила, которое одновременно кормушка. А я русский националист. И никогда этого не скрывал.

Берзоев покачал головой и стал перебирать лежавшие на столе перед ним листы с текстом.

— Ты хочешь, чтобы тебе бил морду именно русский полицейский? Для тебя это главное? Так те омоновцы, которые на митингах дубинками мозги массажируют, в большинстве своем русские. Чем тебе не русский мир и порядок?

— Если я предам Россию, то пусть меня русские парни отпиздят до смерти. А сейчас они сами служат предателям и врагам нации.

Мужчина докурил сигарету до половины и затолкал ее в пепельницу, уже полную окурков.

— И потом, Ваня, ты же сам националист. Просто не русский. Ты должен меня понимать.

— Нет, Гоша. Мой национализм мне отбили еще в детстве, вместе с почками. Когда в одном городе меня мордовали за то, что мать звала меня Ваней, а в другом — за то, что отец называл Анваром. В конце концов, я пошел в спортивную секцию и занялся боксом, чтобы защищать оба своих имени, мочиться на два фронта.

— О, да! Ты же принц-полукровка. А я Гарри Поттер. И все-таки ты мыслишь национально, я всегда это отмечал.

— Наверное, да. Но это только потому, что сейчас все не так, как во времена классического марксизма, сейчас все наоборот. Тогда буржуазия защищала национальные интересы, а пролетариат был интернационален; во всяком случае, в теории. А теперь буржуазия космополитична — не на словах, а на деле. И широкие массы инстинктивно противопоставляют идеологии глобальной элиты свой частный национализм.

— Ты сам это признаешь! Левый протест против глобализма неэффективен. Только националистические идеи могут быть ресурсом новой революции.

— Гоша, не заставляй меня повторять банальности. В России революции всегда одного цвета, красного, цвета крови. Коричневыми могут быть только погромы. А погромы — это еще не революция. Или уже никогда не революция. Погромы — то, что нужно власти: это ресурс ее легитимации, сам прекрасно понимаешь.

— Я не призываю к погромам.

— Слава Аллаху, этого еще нам не хватало.

У Берзоева на столе зазвонил телефон. Он поднял трубку, но услышал только шипение, которое сменилось короткими гудками. Георгий посмотрел понимающе.

— Прослушка глючит.

Берзоев опустил трубку на рычаг и пожал плечами.

— Да и не будет никакой революции.

Минут через сорок Берзоев все же отредактировал речь Георгия Анатольевича Невинного, кандидата в губернаторы. Невинный забрал листки, исчерканные карандашом Анвара, и уехал. Почти сразу вслед за Невинным сам Берзоев вышел из редакции оппозиционной газеты, надев бежевое пальто и шарф.

Он пошел по улице, немного боком и подняв ладонь к лицу, пытаясь защититься от холодного ветра со снегом, который, казалось, шел горизонтально. Небо было серо-голубое, пустое, как глаза идиота, и делало вид, что не имеет к происходящему внизу никакого отношения.

Над проезжей частью колыхалась огромная растяжка, залепленная снегом. Слоган призывал голосовать за кандидата от партии власти. Сам кандидат присутствовал неподалеку — в виде огромных билбордов с его фотографией: он жмет руку президенту. Или президент жмет ему руку. Пес их разберет. Но оба улыбаются в объективы фотокамер и в глаза электората: кандидат улыбается широкой, открытой улыбкой, президент — немного сурово, но в целом тоже доброжелательно. Жирная подпись под фотографией гласит: «Мы — вместе!»

«Вместе — с кем?» — подумал Берзоев. Друг с другом, наверное. Не с нами. Дружат против своего народа. Да и дружат ли? Каждый как волк готов вцепиться в глотку вожаку стаи, стоит только Акеле промахнуться… вместе…

«Все говорят, что мы вместе, все говорят, но не многие знают — в каком…» — вспомнил Берзоев строку из песни Виктора Цоя. Интересно, а Цой был русским националистом?

Город прятался от непогоды за стеклами кафе, за стенами домов. Редкие прохожие спешили свернуть во двор или зайти в парадную. Машины двигались медленно, ожесточенно работая дворниками на лобовом стекле.

Анвар Берзоев жил в этом городе уже почти двадцать лет. Он остался в России — в большой России — после окончания института. В этот город его привезла женщина. Русская женщина. Мать Евы. Его дочери.

Ее зовут Ева. Ева Анваровна Берзоева. Так написано во всех документах. Так написано в школьном журнале. Мать Евы не сменила свою русскую фамилию, не взяла фамилию Берзоева, когда они зарегистрировали брак. Но дочь носит фамилию отца.

Может быть, только до совершеннолетия. Может, когда ей будут выдавать паспорт, она возьмет фамилию матери. Он поймет — дочери жить среди русских, с фамилией Берзоева она будет чувствовать себя неуютно. Может, нет. Пусть решает сама.

Не очень-то у них получилось. Все это — семейная жизнь, совместные походы в магазины, воспитание ребенка, супружеские долги. Сначала они часто скандалили. Потом стали жить отдельно — каждый своей жизнью. Говорят, всегда виновны оба. Но Берзоев главным виновником считал себя. И не потому, что позволял себе много, нарушал чистоту и святость супружеских уз — хотя и это было. Просто потому, что мужчина. Женщины и дети не могут быть ни в чем виноваты.

Вот только зря все родственники — с той и с другой стороны — покачивали головами с выражением всезнайства. Мол, мы-то всегда понимали. Не живут в одном гнезде орел и ласточка. Это тут ни при чем. Разве мало русских мужчин, расстающихся со своими русскими женами? Да еще тяжелее, грязнее, кошмарнее.

Просто разные люди.

А Ева — Ева вырастает красавицей. Умницей. Говорят, что метисы бывают необычайно красивы и талантливы. Анвар — тоже метис, но на нем природа отдохнула. По крайней мере, сам он считал так. А Еву вознаградила всем, что упрятала от отца.

Если бы не Ева…

Если бы не Ева — жизнь была бы простой. Не так ныло бы сердце. Ночами не мучила бы бессонница. Не терзало бы чувство вины. Жить было бы легко.

Только в душе дул бы холодный северный ветер, ветер пустоты.

Такой же зябкий и мерзкий, как тот, что сейчас пробирается за воротник пальто, накладывает свои холодные пальцы на тело и начинает медленно сжимать грудную клетку, душить.

Берзоев распрямился, открывшись летящему снегу, и обхватил голову обеими руками, как будто стараясь выдавить из нее лишние мысли, чтобы вернуться к делам.

Город — не очень большой, даже не миллионник, был тем не менее центром области. Здесь располагалось областное правительство. Недавно прошел первый тур выборов губернатора. Число зарегистрированных кандидатов было беспрецедентно большим. Несколько кандидатов было вброшено самой партией власти, спешно сформировавшей для этой цели даже какие-то подобия политических движений и общественных организаций, симулякров политической активности.

В избирательном штабе партии власти этих кандидатов называли «ловушками» или «ложными целями» — по аналогии с военно-ракетными терминами. Когда стратегическая ракета с ядерной боеголовкой оказывается над объектом, она выстреливает несколько ложных боеголовок: чтобы отвлечь ракеты-перехватчики противовоздушной обороны противника. Так же и кандидаты от симулякров должны были, по замыслу технологов партии власти, отвлечь голоса протестного электората от реальной оппозиции.

Берзоев и его нынешние соратники называли псевдокандидатов по-своему — пиявками. Отсосав кровь народной воли, они должны были отвалиться от тела больного. А как в медицине утилизируют использованных пиявок? Знакомый медик рассказал, что часто их просто сливают в унитаз.

Хитромудрые технологи на этих выборах переусердствовали. Запустили слишком много ловушек-пиявок. В результате голоса избирателей так распылились, что главный — настоящий — кандидат от партии власти не смог одержать убедительную победу в первом туре. Более того, во второй тур вышел не засланный казачок, а представитель действительно оппозиционных сил. Георгий Невинный.

Это было, конечно, парадоксом. Где-то не успели вовремя среагировать, подрисовать результаты голосования, вбросить фальшивые бюллетени или как-нибудь иначе выдать ожидаемый результат. На следующее утро результаты выборов стали известны. Слетело несколько голов чиновников, но повернуть время вспять партия власти не могла. Пришлось готовить второй тур.

Теперь уже под пристальным наблюдением и непосредственным руководством центрального аппарата партии власти.

Город и область сами по себе не имели никакого стратегического значения. Чахлая, разваленная после краха Советского Союза промышленность, вяло вымирающее население, удаленность от торговых путей. Но на носу выборы в российский парламент. Партия власти хотела быть уверенной, что на местах — нужные люди, которые при необходимости используют для закрепления навечно ее руководящей и направляющей роли фактор, который в России по-иезуитски называют «административным ресурсом». Во всем мире то же самое явление известно как «фальсификация результатов выборов» и преследуется по уголовному законодательству.

В тихом губернском городе началась настоящая вакханалия. Настойчивость агитации партии власти стала сравнима разве что с пропагандой своего учения тоталитарными сектами. С той только разницей, что никакого учения не было и в помине, даже Рон Хаббард с его дианетикой дал бы сто очков вперед «программе» кандидата от партии власти в конкурсе на реалистичность и внутреннюю логику. Зато партия власти могла себе позволить в агитации поистине державный размах.

Простого очернения оппозиции и обвинения ее участников во всех смертных грехах, от распятия Иисуса Христа до убийства Джона Кеннеди, было уже мало. Начались прямой шантаж и силовые акции. Тираж газеты, главным редактором которой был Анвар Берзоев, дважды арестовывали. За самую осторожную критику в адрес кандидата партии власти против газеты и журналистов возбуждались дела о клевете. Суд был готов усмотреть нарушения избирательного законодательства в каждой запятой статей оппозиции. Не замечая, конечно, все изыски властвующих, которые играли вообще против всех правил.

Берзоев и его авторы не сдавались, старались приспособиться. Они заново осваивали эзопов язык, который, казалось, уже никогда не понадобится после победы в России «демократических реформ». Последняя редакционная статья была выдержана в самых радужных и оптимистических тонах, в подражание текстам партии власти. Она называлась «Всем табором на выборы!» и рассказывала о том, как жители пригорода Большая Коневка массово получают открепительные удостоверения и готовятся к голосованию под руководством авторитетного бизнесмена Давыдова, поддерживающего партию власти.

Всем жителям области было известно, что Большая Коневка населена почти полностью цыганскими семьями; в пригороде открыто торгуют героином и скупают краденое. А Давыдов — цыганский барон, глава преступного сообщества.

Народ уже похохатывал в кулачки, тиражи газеты Берзоева, которые не успевали арестовать, раскупались как жареные семечки, рейтинг партии власти падал прямо пропорционально наглым акциям политтехнологов, призванным его поддержать и повысить любой ценой.

В стане самой оппозиции единства, как водится, не было. «Либералы», «почвенники», «социалисты» с большим трудом пошли на перемирие, тактический союз, чтобы поддержать альтернативного кандидата.

Берзоев много раз выступал на объединенных заседаниях политбюро и эмоционально доказывал, что враги либералов — не почвенники и националисты, враги социалистов — не либералы и демократы. Сторонники различных путей развития российского общества могут вступить друг с другом в диалог, даже если этот диалог будет жесткой дискуссией. В конечном итоге народу выбирать, за кем он пойдет. Если российский народ захочет капитализм и частное предпринимательство — пусть так и будет. Если решит снова строить коммунизм — это его право. Если завтра проголосует вернуть Романовых на царство — пусть будет монархия, мы должны будем это принять. Надо уважать свой народ и доверять ему. Иначе гроша не стоят все наши заверения в том, что мы боремся за народное счастье. Только это должен быть сознательный и свободный выбор, а не зомбирование или железная рука, набрасывающая поводья на шею населения.

А настоящие враги и либералов, и демократов, и левых — всех, кто искренне любит Россию — вот эти иуды с лоснящимися от внутреннего жира мордами. С ними дискуссия невозможна. Потому что у них нет никакой позиции, никакой идеологии. И вместе с тем они могут занять любую позицию и примерить любую идеологию. Когда споришь с ними, то все равно, что стреляешь в тени — все пули проходят мимо. Они — оборотни. У них только одна цель — продолжать обманывать, обкрадывать, насиловать нашу родину. Им безразлично, под каким флагом это делать. Они циники и постмодернисты от политики. Они воры и негодяи.

Мы должны свалить их, свалить вместе, чтобы открыть России путь к свободному выбору своей судьбы, своего будущего. Пусть это будет пока только на нашем маленьком участке фронта. Войны выигрывают не маршалы, войны выигрывают лейтенанты.

А пока мы грызем друг другу глотки, они пристроились сзади и методично имеют нас в жопу, нас и всю страну.

Берзоеву удалось убедить в необходимости союза многих. Отчасти даже самого Невинного — яростного сторонника русской идеи, которую он, впрочем, никак не мог однозначно сформулировать. Часто они спорили:

— Гоша, в чем твоя идеология, объясни мне, нерусскому человеку, — спрашивал Берзоев.

Невинный начинал нервничать:

— Я вижу, что мой народ вымирает, каждый год на миллион или больше. Мой народ теряет свои территории. Мне не нужна идеология, чтобы любить свою мать, не нужна идеология, чтобы любить свою родину!

— Чтобы любить мать, идеология действительно не нужна. Но, чтобы идти во власть, нужны и программа, и философия, которая будет понятна и принята народом. Если ты, конечно, не хочешь просто власти ради власти. Но тогда чем ты отличаешься от наших отцов-иезуитов?

— Я знаю, Ваня, ты все подводишь опять к своему ебаному марксизму, который уже чуть не уничтожил нашу страну.

— Страну уничтожал не марксизм. Страны не может уничтожать ни марксизм, ни теория конвергенции, даже учение Платона не может ничего уничтожить. Это всего лишь теории. Ты знаешь, кто уничтожал страну и народ. Это такие же и те же оборотни, приспособленцы, что и сейчас.

— А вот хуй тебе! Ты сам себе противоречишь. То кричишь, брызгая слюной, что нужна теория, а то сам признаешь, что все теории — говно, главное — личности. Как тебе удобнее! Это же софистика. А ты сам — первый иезуит. Ты и все твои левые, пикейные жилеты. А ты скажи, Ваня, у тебя — такая программа есть?

— У меня — есть.

— Да ладно!

— Есть.

— Ну, давай, излагай!

— Даю. По пунктам. Первое — то, чего все боятся — пересмотр итогов приватизации. Убить «священную» корову нынешней власти.

— Ага, снова твое двуличие. Меня в подстрекательстве к погромам обвиняешь. А то, что ты говоришь, — не призыв к погромам? Никто не отдаст ничего сам, всех придется убивать и отдирать собственность с кровью! Собственность быстро прирастает к телу! Это снова бойня, революция, экстремизм.

— Нисколько! Ни разу не экстремизм. Я юрист, законник. Все должно быть сделано по закону. И даже наше действующее российское законодательство предоставляет все возможности для применения правовых методов пересмотра итогов приватизации. У нас нормальное, цивилизованное законодательство, уголовное и гражданское. Его составляли умные люди, с учетом мирового опыта.

— Да, либерасты и дерьмократы. С учетом опыта мировой либерастии и дерьмократии.

— Гоша, право само по себе не бывает ни либеральным, ни социалистическим. Право, как говорили древние римляне, это воплощенный разум. Нет логики мужской и женской, европейской и африканской — есть логика и идиотизм. Так есть право и есть беспредел. Все. Прихватизация народной собственности — это не право, это беспредел. С беспределом нельзя бороться другим беспределом. Только законностью.

— Да, и как же?

Берзоев продолжал втолковывать, не обращая внимания на сарказм:

— Это даже проще, чем может показаться. Практически ко всем актам захвата народной собственности могут быть применены правила о недействительной сделке. А какие последствия влечет недействительная сделка? Правильно, никаких. Какое же решение должен принять суд? Двойная реституция.

— Двойная кто?

— Не делай вид, что не понимаешь. Лучше меня все понимаешь. Двойная реституция — возврат сторон в первоначальное положение. То есть если наш олигарх путем махинаций на залоговых аукционах или еще как-то приобрел сталелитейный завод за цену, скажем, двухкомнатной квартиры в Воронеже, то ему законно и справедливо выплачивается сумма, равноценная стоимости двухкомнатной квартиры в Воронеже, а сталелитейный завод возвращается в народную собственность. И все. Никого не сажаем, не расстреливаем. Уважаем право частной собственности. Никаких конфискаций! Только реституции. И для этого хватило бы даже Кодекса Юстиниана, а наше гражданское законодательство развито все же лучше, чем законы Рима.

— Да ты знаток римского права!

— Еще бы. У меня зачет по нему сам полупреемник принимал, когда еще был преподавателем.

— Ага. Только у нас не Рим. У нас без ОМОНа хуй какая реституция получится.

— Ну что ж… а не ты ли мне что-то про Третий Рим толкал?

— Приплел тоже. Давай лучше дальше.

— Хорошо. Дальше. Выплата вкладов Сбербанка с индексацией по реальным потребительским ценам. В Советском Союзе четверть работающего населения имела на книжке деньги, чтобы купить себе домик в пригороде. Вот на домик в пригороде и вернуть. Сразу появится так долго ожидаемый средний класс. Народ же беспардонно ограбили на эти деньги! Сбербанк был государственным банком. Сбербанк и сейчас есть, и сейчас принадлежит государству. Российская Федерация провозгласила себя правопреемницей СССР по всем обязательствам. Почему же она исполняет свои обязательства перед всеми, кроме своего собственного народа?

— Демагогия. Это невозможно.

— Все возможно. Если вклады не вернут, тогда — народный дефолт. Отказ населения, всего сразу, делать выплаты по всем кредитам, особенно государственным и полугосударственным банкам. Если государство может объявить дефолт и перестать выполнять свои обязательства, почему народ не может сделать то же самое?

— Это крах банковской системы. В текущем году россияне понабрали столько кредитов, что потратили в полтора раза больше, чем заработали.

— Значит, тем более, безопаснее вернуть нашим старикам их гробовые с советских сберкнижек. Третье: реформа уголовных наказаний. Амнистировать тех, кто сидит за мешок картошки. Есть прописанное в законе смягчающее обстоятельство: стечение тяжелых жизненных обстоятельств.

— Что же, понемногу воровать можно?

— Воровать вообще нельзя. Ни картошку, ни мобильники, ни кошельки в автобусах, ни миллионы из госбюджета. Просто, если кто своровал мешок картошки, чтобы накормить детей, — его не надо сажать в тюрьму. Его нужно наказать — тот, у кого он украл картошку, может, сам едва сводит концы с концами! Отправить вора на принудительные работы, чтобы вернул потерпевшему четыре мешка картошки и в то же время продолжал кормить собственную семью. А за миллион из госбюджета судить по другой статье, за нанесение ущерба национальной безопасности. Ему придется сесть, чтоб другим неповадно было.

— Ты забыл, что и миллионы воровать, и судить будут все те же — мрази. Они друг с другом договорятся, а посадят твоего голодного бедолагу.

— Те же мрази — не будут. Четвертое: закон о люстрации. Запрет чиновникам, занимавшим в нынешней, антинародной, по сути оккупационной администрации должности выше определенного уровня, поступать на государственную службу. Всех членов партии власти, по списку, обязать написать объяснительную: как и почему они вступили в партию. Если докажет, что имело место принуждение со стороны начальства по работе, а активистом не был — реабилитировать. Нет — тоже попадает под закон о люстрации.

— То, что ты сейчас предлагаешь, Ваня, — это похуже погромов будет. Ты смотри, не разглашай свои тайные планы. А то одного бойца мы не досчитаемся. Тебя замочат.

— А как иначе, Гоша? Как — иначе?..

Берзоев и Невинный были знакомы и дружили давно, задолго до того, как оказались связанными с политикой. Их дружба началась еще в лихие девяностые, когда они, тогда молодые парни, просто старались выжить в этом новом мире, куда их вытолкнули, не спрашивая, чего они сами хотят. Они, как многие тогда, пытались заниматься торговлей — перепродажей импортных товаров, которые попадали в Россию практически контрабандой. Приходилось и давать взятки чиновникам, и договариваться с бандитами. Так что на святого ни один, ни другой не тянул.

В начале нулевых Берзоев купил долю в местной газете и стал ее редактором. Невинный вложил свой капитал в консолидационный склад на границе с Польшей, освободился от ежедневных коммерческих забот и увлекся националистическими идеями.

Если кто и был святым, так это их третий друг из девяностых, Алик Васильев. Несмотря на чисто русскую фамилию, Васильев был большей частью татарин, и даже немного еврей. Тогда, в девяностые, Алик еще не был святым. Алик был завзятым кутилой и донжуаном. Чуть ли не первым в губернской столице Алик подсел на кокаин, когда все — и братва, и коммерсанты — еще только глушили водку.

Но миллениум произвел в душе Алика настоящий переворот. Конец века — простую календарную смену дат — он принял очень близко к сердцу. Алик бросил даже курить, не говоря уже о наркотиках. Еще через пару лет он принял ислам и стал практикующим суфием, забросив бизнес. Чтобы поддерживать душу и тело вместе, он работал охранником в банке, сутки через трое. В свободные дни он молился, изучал Священный Коран и жизнеописания святых шейхов.

Они продолжали поддерживать связь, встречались втроем. Чаще всего собирались поздно вечером в редакции Берзоева. В последний раз это было на прошлой неделе. Выслушав своих разгоряченных спором друзей, Алик сказал тогда:

— Пацаны, вы так об этом говорите, как будто это все действительно имеет значение. Как будто вы собираетесь жить здесь вечно. Но все мы умрем. Умрем и оставим все — и эти тела, и эту землю. Россия, родина… we don’t belong here. Мы не принадлежим этому миру — ни России, ни Китаю, ни какой другой стране. Мы слуги Всевышнего и должны вернуться к Нему. Вот о чем надо думать. Вот к чему прилагать усилия, джихад. А не грызться за власть в этом бренном мире.

Берзоев задумался. Действительно, от престола Бога, от вечной жизни вся политика и мирская деятельность вообще выглядели как мышиная возня. Но он чувствовал, что Алик не совсем прав. Не может быть, чтобы пусть даже и для духовной жизни это было все равно — жить ли в деспотии, под властью воров, либо в свободном обществе.

— Алик, эту жизнь и эту землю дал нам Всевышний. Люди умирают. Но пока мы живы, нам не должно быть безразлично, как устроено общество. Добро и справедливость — Его пути, ведущие к свету. Зло, насилие, ложь уводят нас в противоположном направлении.

Невинный поддержал Берзоева:

— Ты что, не видишь, что происходит? Если эти выродки укоренятся во власти, и «духовной» жизни никакой не будет, кроме разрешенной и контролируемой ими самими. Будет одна религия, гэбульное «православие». А шейха Алика отправят на лесоповал и будут кормить тухлой свининой.

Алик только пожал плечами.

— Всевышний даст вам все, что захотите. Если это действительно нужно. А настоящую духовную жизнь нельзя разрешить или запретить. Даже на лесоповале. Это между мной и Богом.

Алик остался при своем мнении. Это был оппонент, против которого у Берзоева не было стопроцентных доводов. Но и Берзоева нельзя было убедить в том, что гражданская активность бессмысленна и бесполезна.

Георгий недавно спросил его: если ты, Ваня, сам не веришь, что революция возможна, зачем ты во все это вписался?

Зачем?

Тогда Анвар ничего не ответил.

Сейчас Анвар подумал, что, возможно, просто затем, чтобы не было стыдно. В конце жизни, перед взрослой дочерью, или после смерти — перед престолом Бога. Если после смерти душа не исчезает, если Бог есть.

Берзоев подошел к выходящей на улицу двери офиса на первом этаже, который занимал штаб оппозиции, и нажал кнопку звонка.

Вестовой должен был, по твердому мнению лейтенанта Барроса, бегать в мыле, добравшись до офицера, рапортовать громко и четко, из последних сил, и тут же падать, как первый марафонский гонец. А этот республиканский штабист забирался на холм не спеша, подошел вразвалочку и обратился к нему, как будто они цепляли вместе шлюх на набережной, а не служили в армии:

— Буэнос диос, лейтенант! Тебе приказано срочно явиться в штаб.

— Хорошо. Я сейчас же буду.

Вестовой достал пачку папирос и закурил, перебрасываясь шуточками с артиллеристами. Хосе собрал свои бумаги в кожаную сумку с планшетом и распорядился:

— На сегодня занятия окончены. Все к орудиям. Почистить и смазать. Лагарто — проследи!

— Будет сделано, лейтенант. А что у них там, опять совещания?

— Кто знает… необходимые распоряжения командования будут доведены до вас в должное время.

Хосе закончил сухо и покинул командно-наблюдательный пункт, направившись к городскому штабу. Низ живота неприятно стягивало физическое чувство страха, предчувствия беды. Хосе подумал, что надо позавтракать. Его немного подташнивало — он сказал себе, что это от голода.

Штаб располагался в старой ратуше, минутах в двадцати быстрой ходьбы. Лейтенант шел быстро, да.

Постовой у дверей ратуши приветствовал его молчаливым кивком головы и посторонился, пропуская внутрь. Лейтенант по каменному полу дошел до залы с дубовой мебелью, где на резных креслах сидели командиры подразделений, расположенных в городе, — временный штаб республиканских войск в городе. Два командира батальонов с заместителями, три командира интернациональных формирований, представитель республиканского командования. Начальником штаба был комендант города, баск, но выглядящий необычно для баска — субтильный интеллигент в очках, больше похожий на учителя или священника, чем на офицера.

Все без исключения дымили, кто папиросами, кто толстыми, в два пальца, сигарами. На длинном столе стояли большая бутыль с вином и тарелка с домашним сыром, нарезанным крупными ломтями. Бокалы пустели и наполнялись вновь. Кто-то говорил с соседом о чем-то своем. То ли деревенская посиделка, то ли клуб джентльменов. Только свежих газет не хватало.

Вместо газет на столе была разложена карта местности, вся в хлебных и сырных крошках, залитая кроваво-красными пятнами. Вином, конечно.

Начальник штаба не пил и не закусывал, его сигара дымилась на кофейной чашке: казалось, он ее раскурил и забыл о ней. Он смотрел в одну точку карты, удивленно и испуганно, как будто увидел на столе в своем чистеньком и ухоженном доме невесть откуда взявшегося наглого таракана.

— Все пришли? Хорошо. Господа… ммм… товарищи, скорее всего, это провокация, но я счел своим долгом собрать всех вас и сообщить…

Из путаной речи начальника штаба следовало следующее: неподалеку от позиций республиканской армии был захвачен итальянский легкий танк «Ансальдо». В полевой сумке убитого офицера обнаружен оперативный приказ и подробный план операции.

Приказ был адресован командиру легиона «Кондор» оберлейтенанту Вольфраму Фрейхерру фон Рихтхофену от штаб-квартиры испанского командования мятежников в Саламанке.

Немецким летчикам предписывалось разбомбить город.

Начало бомбардировки назначено на 16.30. В первой волне с юга должны пойти Dornier Do 17, потом их поддержат итальянские SM.79s с грузом легких зажигательных бомб. Третью, четвертую, пятую волну бомбардировок должны осуществить самолеты Heinkel He 111s, Ju 52 «Behelsbombers» и, конечно, Messershmidt Bf.109 в сопровождении истребителей из 5 Aviazone Legionaria Fiat fighters под началом капитала Коррадо Ричи.

Заявленные цели бомбардировки: мост в Рентериа, дорога на север, штаб-квартира партии Izquierda Republicana, Республиканская Левая. Храм San Juan, тот самый, возле которого расположил свой командный пункт лейтенант Хосе. Но планировалось сбросить около восьми тысяч тонн пятидесяти- и двухсотпятидесятикилограммовых бомб — количество, явно избыточное для поражения локальных целей.

Город будет обращен в прах и пепел.

Выслушав донесение, командиры зашумели:

— Это дезинформация!

— Полный бред, зачем им понадобилось уничтожать нашу деревню? Решающие бои идут под Бильбао!

— Отвлекающий сброс информации! Какого дьявола этот макаронник с секретным планом разъезжал взад-вперед прямо перед носом наших бойцов?

— Да, но зачем?

— Чтобы наше командование оттянуло свои силы с места настоящего удара?

— Какие силы? Сил-то никаких нет! Ни зенитных батарей, ни истребителей.

— Просто запугать? Запутать?

Один лейтенант Баррос сидел с отсутствующим видом, как будто не мог понять, что происходит. Хотя он давно уже думал об этом и боялся, что именно так и произойдет. Наконец, как будто очнувшись, он, среди общего гвалта, тихо спросил начальника штаба:

— Простите, а дата?

— Что? Не слышу.

Лейтенант спросил громче.

— Дата налета. Когда, на какой день назначена бомбардировка?

Комендант взял большим и указательным пальцами свою сигару, которая уже успела потухнуть, и просунул ее между своими тонкими губами. И даже попытался потянуть дым.

— А, черт! Потухла! Дерьмовая сигара!

— Комендант!

— Дата бомбардировки — двадцать шестое апреля, понедельник. Сегодня, лейтенант.

Берзоев нажал на кнопку звонка и постоял перед дверью пару минут. Потом позвонил еще. Никто не выходил. Он толкнул дверь — дверь была открыта. Вошел в офис и по маленькому коридору, в котором горело только аварийное освещение, добрался до конференц-зала. Помещение было наполовину заполнено людьми. Люди выглядели ошарашенно, даже испуганно. Курили, кто-то тыкал в клавиши мобильного телефона, пара человек сидели с раскрытыми ноутбуками на коленках и листали — пэйдж ап, пэйдж даун.

— Вы что, оглохли? — недовольно спросил Анвар вместо приветствия.

— Проходи, садись. — Мужчина встал навстречу Анвару и протянул ему руку для пожатия. — Плохие новости.

— Это тавтология, — пробормотал Берзоев, — новости плохие, масло масляное.

— Невинный…

— Что? Я видел его полчаса назад, мы правили речь.

— Полчаса назад… значит, сразу после тебя.

— Да что случилось, черт вас возьми?

— Только что звонила Соня.

Соней звали жену Георгия.

Соня позвонила в штаб в истерике. Недалеко от дома Георгий попал в аварию. Его «Вольво» столкнулось с грузовиком. Хотя столкнулось — не совсем правильное слово. Грузовик просто переехал седан и скрылся.

— Он… жив?..

— Слава Богу… переломы, болевой шок, но жизнь вне опасности. Он в реанимации.

— А Михаил?

— Водитель успел выскочить.

По правилам делового этикета место важной персоны — на заднем сиденье, за водительским креслом. Но Георгий не особо соблюдал приличия — он любил сидеть впереди, рядом с шофером, как все русские начальники, и давать руководящие указания, как и куда рулить. Это его и спасло. Задняя часть салона автомобиля была смята, когда грузовик ударил в бок с правой стороны.

Анвар хотел спросить: «Вы думаете, это…» или: «похоже на?..»

Но оглядел присутствующих и смолчал. Все и так было ясно.

Молодой, подтянутый парень из социалистической партии, в майке с Че Геварой и чем-то вроде кожаной портупеи, встал с кресла и вышел в середину зала, держа в руке несколько свежих лояльных партии власти газет.

— Позвольте сделать короткое сообщение по обстановке.

Берзоев хмыкнул. Маскарад какой-то. Они думают, здесь спектакль или снимают шоу. А здесь грузовики переезжают людей. Они доиграются… мы доиграемся… уже доигрались.

Берзоев чувствовал заливающую сердце тоску и страх, внутренний, животный, головокружительный, как будто бы он летел в черную пропасть.

Майка Че, не дожидаясь ответа, начал докладывать, тыкая ладонью в полосы газет.

— В город стянуты подразделения ОМОН с других регионов, якобы для проведения антитеррористических учений. Для той же цели из гарнизонов выдвинуты части Внутренних войск и зачем-то танки — танки встали у города со стороны Большой Коневки.

— Чего они боятся, — собравшиеся нервно шумели, — что народ выйдет на улицы поддер жать оппозицию?

— Бред, никто не выйдет!

— Мы выйдем!

— Раз боятся, значит, знают то, чего мы и сами не знаем.

— Перестраховываются.

Майка Че развернул другую газету:

— А вот материал о принуждении к голосованию за партию власти в бюджетных учреждениях, массовой выдаче открепительных талонов, готовящихся нарушениях в подсчете голосов и фальсификации выборов.

— Странно, для чего такие статьи печатают проправительственные СМИ?

Анвару стало холодно. Хотя в помещении было тепло. Это была внутренняя зябкость. Может, грамм двести коньяку?.. Мысли метались между крашенных в синее стен, как ошалевшие птицы, случайно залетевшие в открытую форточку.

Господи, зачем, зачем?.. У Гоши жена, у Гоши трое маленьких детей — он сумасшедший папаша, дома всегда держит одного ребенка на руках, смотрит вместе с ними мультфильмы, собирает конструкторы «Лего»… Куда нас всех занесло, в эту политику! Какая политика? Никакой политики уже нет, ее у нас отняли, теперь это просто самоубийство или дурное пари — сколько я еще проживу? Я сам, газета, материалы, агитация — и вот, эти мальчики в маечках, вместо того чтобы сидеть в кофейне с большеглазыми девушками, похожими на кукол, натянули дурацкие кожаные ремни, как мазохисты, готовятся идти на Голгофу, на стеклянные щиты и дубинки… безумие!

Алик, Алик… наверное, Алик был прав.

Голоса стали стихать. Берзоев сидел в углу, нахохлившись, как старый воробей. И вдруг понял, что все присутствующие смотрят на него и ждут, что он скажет…

— Для чего… зачем… — Анвар повел головой, разминая шею по боксерской привычке, — есть такая стратегия в информационной войне. Правдиво слить угрожающую информацию. Со времен князя Святослава — «иду на вы». Все предрешено. Пять волн самолетов, восемь тысяч тонн бомб. Город будет обращен в прах и пепел. Бегите, забейтесь в щели. Сопротивление бесполезно.

— Анвар, ты о чем?

— У вас есть родные? Возвращайтесь к ним. Я еду в больницу к Георгию. Закрывайте штаб. Газета тоже пока не будет выходить.

Берзоев встал и направился к выходу.

Это была война испанцев с испанцами; это была испанская война. Ни немцы, ни итальянцы, ни русские не смогли ее изменить. Случалось, что с двух до четырех часов пополудни боевые действия с обеих сторон прекращались. Сиеста.

Гул стрельбы у Бильбао стих. Лагарто сидел на теплом камне, щурясь на тусклое весеннее солнце, и крутил соломинку на пальце. Лейтенант ходил перед ним взад-вперед, словно маятник. Старик был единственным, кому Хосе рассказал о донесении, поступившем в штаб.

Франциско, если и был обеспокоен, то не подавал виду. Его поза и выражение лица говорили: мальчик, я столько раз обманывал смерть, ускользну и теперь. Сольюсь вот с этим камнем, и что сделают мне бомбы и самолеты? А даже если и нет, если пришло мое время — что с того?..

Но вдруг морщины на лбу старика сложились в страдальческое выражение, и он спросил:

— Лейтенант, но мы ведь не зря вырыли эти ямы и учились стрелять по небесным тварям? Мы защитим город?

Хосе покачал головой. Он уже не чувствовал ни страха, ни отчаяния — в груди была только холодная пустота, в голове — математика.

— Смотри, Лагарто! — лейтенант раздвинул руки, отмеряя сектор горизонта, — вот это поражаемое пространство. А это — мертвый сектор. И это — мертвый сектор. С помощью ям и станков мы увеличили зону обстрела раз в шесть, но этого мало!

Франциско вздохнул и сбросил соломинку с пальца. Хосе продолжал, громко, надтреснутым голосом, но четко и внятно, как если бы вел урок в сельской школе.

— Слушай, Лагарто! Самолеты с их скоростью пройдут поражаемое пространство за две минуты. Теоретически скорострельность наших орудий — двадцать выстрелов в минуту. Практически мы сможем делать один залп в двенадцать секунд, то есть за две минуты мы успеем сделать десять залпов. Помножить на восемь орудий — каждая волна самолетов встретит в небе восемьдесят выпущенных нами снарядов. В прошлую войну на европейских фронтах, чтобы сбить один самолет, приспособленная к поражению воздушных целей артиллерия тратила в среднем две тысячи снарядов, сейчас зенитным батареям требуется для того же самого, по статистике, всего сто пятьдесят. Но это зенитные орудия, а у нас нет даже второго угломера, и наши пушки — не зенитки, обычные дивизионные орудия. У нас всего триста двадцать снарядов, мы можем встретить огнем батарей четыре волны — но это опять чисто теоретически, потому что, может, после первой и второй волны стрелять будет уже некому. Наш командный пункт и батареи значатся в числе первых целей авианалета. В рулетке у нас было бы больше шансов, поставь мы на красное или черное, чет или нечет.

— Что же, вот мы и узнаем, на чьей стороне тот бородатый держатель игорного дома на облаках!

— А, — Хосе рубанул воздух рукой. — Он всегда на стороне больших батальонов.

— И что же нам теперь делать, Пепе? Прятаться в подвалах?

— Я не знаю, Лагарто! Если смотреть правде в глаза, своими залпами мы только еще больше озлобим немецких летчиков. Может, стоит эвакуировать людей.

— Куда и как, лейтенант? Ты сам сказал — первая волна пойдет через полчаса после окончания сиесты. Это будет не эвакуация, а бегство и паника, запруженные дороги, одно попадание бомбы в беззащитную толпу — несколько сот убитых, вот как это будет. Именно этого хотят франкистские черти. Именно поэтому они подкинули нашим разведчикам подробный план авианалета. Они хотят выиграть бой еще до того, как сделают первый выстрел. Выиграть его в наших умах и сердцах, сжавшихся от страха, как у кроликов перед мясником с забойной дубиной в руке.

Они помолчали пару минут. Лейтенант перестал ходить и сел прямо на землю напротив Лагарто. Старый испанец посмотрел на Хосе теплыми, чуть слезящимися глазами и сказал с нежностью, почти материнской:

— Пепе…

— Лагарто?..

— Пепе, мы пришли сюда воевать. Воевать и, если надо, — умереть за Республику и свободу. Мы будем стрелять. Мы должны стрелять. Даже если успеем сделать всего десять залпов или восемь, или пять, даже если мы успеем сделать всего один залп! Мы будем стрелять.

Хосе кивнул и уткнул взгляд в землю. Ему вдруг стало спокойно. Когда все предрешено и ты знаешь, что ничего не можешь изменить, но все же решаешь действовать так, как велят тебе долг и совесть, — страх уходит. Становится легко и спокойно.

— Хорошо, Пако. Мы будем стрелять. Мы солдаты, и это наш долг. Мы будем стрелять и умрем.

Но старику не понравился тон усталой обреченности лейтенанта. Он покачал головой.

— Нет, лейтенант, не так. Мы будем стрелять, и мы будем стараться делать это как можно лучше. Не бывает заранее проигранных войн, кроме тех войн, в которых ты решаешь сдаться. Мы будем сбивать самолеты. Ты никогда не знаешь, что принесет твой поступок, как он изменит мир, изменит будущее. Даже если мы не отразим атаку, даже если мы собьем всего один самолет, — может, это будет тот самый самолет, который потом, может, даже не здесь, а далеко-далеко отсюда, не сможет сбросить свою бомбу, одну-единственную бомбу, которая решила бы все в пользу дьявола. А он не сбросит, потому что будет ржаветь в пыли под этим Богом забытым местечком. И дьявол проиграет свою войну.

Берзоев сидел в кресле с потрепанной обшивкой, в единственной комнате своей квартиры. Его ноги укрывал шотландский клетчатый плед, на коленях лежала книга по истории гражданской войны в Испании. Но Берзоев уже не читал, а смотрел в пустоту, поверх строк. Свет ночной лампы образовывал вокруг него желтый круг, похожий на нимб ангела, только распластанный по горизонтали пола.

Ветер за окном стих. Улица была пуста. В окнах домов напротив зажигался и гас свет. Анвар чувствовал уютное одиночество, хотя он и не был один. Никто не бывает один — так устроена жизнь.

Он побывал в больнице. Соня сидела в коридоре перед палатой и тихо плакала. Медсестра разрешила Берзоеву войти, но ненадолго. Георгий спал, под действием уколов обезболивающего и снотворного. В аппаратах поддержания жизни не было необходимости, но капельница стояла у койки и медленно вливала в Невинного что-то безвредное и бесполезное — может, физраствор.

Берзоев постоял у кровати друга пару минут и вышел. Рядом с Соней уже сидели двое ребят из штаба, наверняка решили дежурить всю ночь. Берзоев ничего им не сказал, а Соне только пожал сочувственно руку.

— Все обойдется.

Вернувшись в свою квартиру, он не стал ужинать. Сон тоже не шел. Анвар взял книгу и читал, час или два. Потом просто сидел с книгой на коленях и смотрел в никуда, ни о чем не думая. Так прошло еще минут двадцать или, может, полчаса.

Анвар отложил том в красном переплете, снял плед и свернул его, встал и положил на кресло. Когда Анвар вышел в прихожую и снял с вешалки пальто, Ксения проснулась и пробормотала:

— Ты куда?

— Спи. Я в редакцию.

— Я с тобой…

— Не надо, сегодня постараюсь справиться без тебя. Спи. Увидимся утром.

Девушка упала головой на подушку и отключилась.

Берзоев вышел на холодный ночной воздух и пошагал по улице. До редакции минут двадцать, если идти быстро. Берзоев шел быстро.

Материалы готовы, верстальщики за работой. Верстка будет готова к раннему утру. Берзоев сам отвезет верстку в типографию. Тираж напечатают уже к полудню. С утра в редакции наверняка будет обыск, изъятие жестких дисков с редакционных компьютеров, проверка финансовой документации — пятая за месяц. Но верстка будет уже в печати.

Скорее всего, тираж арестуют. Или сети распространения откажутся брать газету. Сайт газеты заблокируют. Что-нибудь придумают. Они всегда что-нибудь придумывают.

Анвар понимал: эти люди никогда не отдадут власть. Уже никогда не отдадут. Они обольют все и всех вокруг себя грязным вонючим дерьмом, извращениями, посулами и клеветой. Если им будет надо, — зальют улицы кровью. Они готовы уничтожить город, но не уйти. Они никогда не уйдут. Не уйдут — сами.

Но когда-нибудь встанет солнце. И алчные вурдалаки зашипят, испаряясь в его лучах, как в серной кислоте. Тени отступят. Станет слишком ясно, слишком видно — каждого и какой он сделал выбор. В чьем оказался стане.

Может, он никогда не увидит. Может, только Бог увидит, когда поднимет свое старое затухающее солнце над горизонтом.

А может, Бога нет и солнце не встанет.

И что же?

Тогда он просто скажет в космическую пыль и темную пустоту, в разверзнутую пасть нежилого неба:

Я, Анвар Берзоев, маленький человек, потерянный в мире и потерявший все, что мог потерять, несчастный и усталый, не верящий в себя и не имеющий никакой надежды, — делал то, что считал правдой и долгом. Все, можете выключать освещение.

И шагнет за границы круга, в старость и смерть. В пустую и неблагодарную вечность.

Лагарто собрал все расчеты у храма Святого Хуана и сам встал между солдат и командиров, как один из них. Лейтенант прошелся перед кривым строем. Он нисколько не чувствовал себя Бонапартом. Его оборванцы были еще меньше похожи на гвардию. Расслабленные сиестой, молча ожидающие. Остановившись, он постарался заглянуть в глаза каждому. И сказал:

— Геррерос!

Воины. Хосе не захотел называть их солдатами. В слове гуэрэрро, витязь, ратник — было что-то величественное, древнее. Эмпавесадо — еще одно старинное испанское слово: так называли воинов с щитами.

Им предстояло стать последним щитом обреченного города.

— Меньше чем через полчаса начнется налет авиации. Немецкий легион. Они хотят уничтожить город. Я научил вас всему, чему смог. Что успел. Для многих из нас эта битва станет последней. Нам неоткуда ждать помощи. У врага десятки самолетов, самые лучшие самолеты. Они будут сбрасывать бомбы, они будут расстреливать нас из пулеметов. А мы — мы должны оставаться на батареях. У нас есть наши орудия, есть снаряды и вера в Республику в наших сердцах. Мы будем стрелять по самолетам. Мы будем сбивать самолеты. Делайте то, что должны делать. Заряжайте, наводите, стреляйте, залп за залпом. Оставайтесь на батареях. Что бы вы ни увидели сегодня в небе. Даже если вам покажется, что вас атакует стая огненных драконов, — оставайтесь на батареях. Если вы увидите в небе самого дьявола, такого, каким вас пугали священники, во всей его славе и могуществе, предвещающем конец света, — оставайтесь на батареях. Что бы ни происходило вокруг вас, даже если эта земля превратится в пекло, станет такой, как в свой последний день. Оставайтесь на батареях. Оставайтесь на батареях.

Никто не промолвил ни слова.

Они разошлись по орудиям и заняли места согласно боевому расписанию.

С востока послышался глухой гул моторов. Лейтенант поднял бинокль и вгляделся в сереющий горизонт. На небе появились две первые едва различимые черные точки.

Partyzanы & Полицаи

Эту правдивую историю я услышал от жителей деревни Спорово. Хотя вы, может, скажете, что вовсе это не правдивая история, а фантастический рассказ. Я поначалу и сам так думал. Но теперь, наблюдая самые актуальные тренды в общественной и политической жизни своей страны, склонен полагать, что такое и в прошлом вполне могло произойти.

Деревня Спорово находится в Березовском районе Брестской области Республики Беларусь. Вам это о чем-нибудь говорит? Вот и я о том же. По идее я не должен был туда попасть никогда. Но попал. И виной тому мой товарищ, затащивший меня на утиную охоту в осенний сезон.

Звал он меня давно, но я все отнекивался. А тут вдруг решил: поеду! Устал, замотался на работе, хотелось развеяться. Я взял билет на поезд до Бреста. Поезд на Брест отходит с Витебского вокзала. Восемнадцать часов в пути, и наш состав докатился до окраин пограничного городка, красивых предместий с красными черепичными крышами.

Сразу с вокзала я поехал селиться в гостиницу «Интурист». Это был единственный знакомый мне бренд в списке имен местных отелей. Встретивший меня друг неодобрительно покачал головой. Предложил найти место потише и поспокойнее. Дескать, «Интурист» — это вертеп и логово, гнездо и малина. Услышав такую лестную характеристику, я утвердился в своем желании жить в «Интуристе».

Надо сказать, что гостиница своей сомнительной славы за все три дня моего пребывания ничем не подтвердила. Она была тихой и спокойной. И я до сих пор задумываюсь: если «Интурист» самое шумное и беспокойное место в городе Брест, то как же тихо и спокойно должно быть в других гостиницах?!

Брест встретил меня теплой солнечной погодой. После сырого и мерзкого сентября в Петербурге это было похоже на сказку! «Майами! Просто Майами!» — говорил я про себя, а зачастую и вслух. Кинув вещи в номер, надев шорты и шлепанцы, я отправился искать водоем для купания.

И очень скоро нашел чудесную речку Мухавец и прекрасный песчаный пляж! Волшебство просто переливало через край. Мне нравилось в Бресте все больше и больше, с каждым часом.

Цена за стандартный номер со всеми удобствами в лучшей гостинице города, в гостинице «Интурист», оказалась значительно меньше, чем я ожидал. В отелях Бреста, пожалуй, только президентские люксы дотягивали по цене до уровня самых дешевых питерских и московских номеров. А по уровню комфорта любой стандартный номер был оборудован как люкс.

Такси вызывалось по телефону, появлялось в течение десяти минут и стоило копейки. В барах и ресторанах все, что хочешь, и все недорого. Был и еще один важный бонус.

Я не знаю про Иваново. Я в Иваново не был. Но я знаю точно, что Брест — город невест. По улицам ходят тысячи молодых красивых девушек. И — внимание, джентльмены! — они практически все блондинки.

Уже закружилась голова? Погодите, я вас сейчас добью.

Все поголовно в голубых джинсах и розовых кофточках.

Только иногда, для разнообразия, джинсы розовые, а кофточка голубая.

Тысячи прекрасных блондинок в одинаковом розовом и голубом, жара, пляжи, холодное живое пиво: представили себе этот парадиз? Если представили, то понимаете, что мне уже никуда не хотелось уезжать из прекрасного города Бреста! Я бы с удовольствием провел все время до отъезда обратно в суровую реальность России и Питера здесь, путешествуя между отелем, баром и пляжем.

Но рано утром следующего же дня мой фанатичный товарищ барабанил в дверь номера, где я спал. Пора было ехать, чтобы успеть засветло, потому что дорога длинная…

О, Господи! И далась мне эта утиная охота!

Сначала мы поехали к нему домой и загрузили джип всевозможной боевой амуницией: ружьями разных систем и калибров, коробками патронов, ножами, сапогами, теплой одеждой. Потом в супермаркете мы набрали воды и пищи. Было впечатление, что мы собираемся не меньше месяца партизанить в белорусских лесах.

Товарищ объявил мне, что мы едем в Спорово. Это всего километров эдак сто сорок от Бреста, а охота там бесподобная! Места дикие, до батьки Лукашенко туда даже дороги нормальной не было. Дорога теперь есть, но места все равно дикие. В основном, благодаря жителям Спорова. Которые тоже дикие, и у каждого есть ружье. Чужих они не любят, никогда не любили. Но с нами все будет хорошо, потому что мы едем не просто так, а в гости к отставному полковнику из местных, который у споровцев в большом авторитете. В Беларуси быть военным, тем более офицером, до сих пор выгодно и почетно.

Про Спорово и его жителей товарищ обещал рассказать интересные истории, но запамятовал, сбился на обычные россказни про охоту и рыбалку.

Когда мы приехали, полковник уже ждал и держал моторную лодку чуть ли не под парами. Мы быстро переоделись, вооружились и вышли в лодке на озерную гладь. Подошли вплотную к плавням, и началась охота.

Мне достался восьмизарядный дробовик американского производства. Когда утки поднимались в воздух, я бил их влет. А дробовик бил меня, прикладом в плечо. Отдача была очень сильной. А еще звук выстрела был оглушительно громок и неприятен, в нем было много железного лязга; совсем не так, как звучат выстрелы в кино. С этим ружьем я походил на персонаж компьютерной стрелялки. Я палил и палил, пустые гильзы летели вбок, когда я, клацая, перезаряжал ружье.

Мой товарищ тоже стрелял без передышки. А полковник управлял лодкой. Но время от времени тоже не выдерживал и хватался за оружие. И вся эта огневая мощь была направлена на худосочных черных уток-лысух, которых называют еще водяными воронами. После боя мы подбирали добычу — трупики, а зачастую агонизирующих птиц. Мне стало жалко. Я решил не бить влет, а добивать подранков. Теперь я смотрел, когда падала на воду раненная моими товарищами лысуха, и всаживал в нее свой заряд, чтобы прекратить мучения несчастного существа.

Так за пару часов мы набили полную лодку птицы и вернулись к берегу.

Я невесело размышлял о том, сколько жизней моей душе придется воплощаться в теле белорусской лысухи и быть подстреленной кровожадными охотниками, чтобы искупить карму сегодняшнего вечера. Мои товарищи, напротив, были веселы и возбужденны.

О, блаженное неведение, незнание индийской философии, нечтение Шопенгауэра и неверие в метемпсихоз! Иногда я завидую обыкновенным людям, которые грешат радостно, как умственно отсталые дети, не умеющие в своем уме связать проступок и наказание. Они весело писают в чан с компотом и смеются, а потом горько рыдают, когда работники воспитательного учреждения избивают их за это. Но им невдомек, что бьют не просто так, а именно что «за это». Теперь они страдают и сетуют на жестокость мира. Зато когда они писали в компот или душили кота колготками, им было очень весело. Тень кары не нависала над ними. Им не понять, что такое кара. Так и люди.

Я тоже грешу, но печально, в мрачном предвкушении грядущей расплаты.

Накрыли поляну. Причем в буквальном смысле, расстелив клеенчатую скатерть на примятой траве. Наскоро выпили водки и закусили колбасой. И снова засобирались: не пропустить вечерний лет!

Я отказался, и охотники отправились к лодке без меня. Просил их оставить мне одно ружье, на всякий случай, но они, подумав, отказали: мало ли будет проверка, а у меня лицензии нет. Все ружья и патроны забрали в лодку. Скоро плоскодонка скрылась в плавнях, и только настойчивый рокот мотора долго не покидал эфир.

Я лежал на теплой траве рядом с импровизированным дастарханом и смотрел в небо. Вечерело. Как говорится, смеркалось. Я не заметил, как задремал.

Проснулся от ощущения близкого присутствия незнакомого мне человека. Небо было темным, показались первые звездочки. Мотор лодки то жужжал вдалеке, то стихал, и тогда раздавались приглушенные плавнями выстрелы. Человек стоял надо мной и держал в руке весло.

— Значит, поохотиться приехали?

Вот так, ни тебе здрасте, ни добрый вечер.

— Все твои в плавнях? А ты один тут, вроде как машину сторожишь и вещи? И даже ружьишка тебе не оставили?

Положение дел было настолько очевидным, что я не счел нужным отвечать.

— А что если я тебя сейчас огрею веслом по башке да и заберу все, что мне понравится?

Человек не то чтобы угрожал, а как если бы думал вслух или разговаривал сам с собой. Я заговорил, поддерживая его абстрактную интонацию и играя роль внутреннего голоса, альтер эго визитера.

— Можно, конечно, попробовать. Так ведь потом найдут, в тюрьму посадят. Оно тебе надо?

Человек с веслом засмеялся.

— А ты молодец, психолог! Спорить не стал, отыграл «подстройку» по НЛП.

— Ну, так! Учился.

— То, что учился, — это правильно. Мы тоже учились. Не смотри, что глухомань. Книги читаем. И языки учим, особенно итальянский. А вот то, что найдут, — это вряд ли. У нас тут никого не находят. Ни живых, ни мертвых. До нас никакая власть добраться не может. И никогда не могла. Мы всегда сами по себе, споровцы! Слыхал, может, про Республику Спорово?

— Нет, вроде бы не слыхал…

— Да ты что?! Так я тебе сейчас расскажу!

Человек без приглашения уселся к дастархану, зато отложил в сторону весло.

— Ну-ка, плесни мне водки вот в этот стакан. Он чистый?

— Ага.

— Так давай.

— Лей сам.

— Можно?

— Отравы не жалко.

Человек — уже без весла — налил себе водки в пластиковый стакан на три четверти, опрокинул залпом, зажевал черным хлебом и начал рассказывать.

Через четверть часа подошел еще один споровский абориген, с ведром раков и вилами. Предложил на выбор: купить у него раков или он проколет вилами шины. Ни одна из оферт промысловика меня не заинтересовала, зато абориген с вилами, узнав, о чем рассказывает предыдущий абориген, который был ранее с веслом, отложил вилы, налил себе водки и стал вклиниваться в повествование, то детализируя его, то отчаянно споря с первым докладчиком.

Скоро вернулись мои охотники. Они свалили новую гору уток, разожгли костер, поставили вариться раков, которых человек с вилами отдал бесплатно в общий кошт, достали еще водки из машины. И присоединились к беседе. Местный полковник, пользуясь своим авторитетным положением, особенно настаивал на своей версии. Однако мой городской друг тоже имел свое мнение и часто перебивал и полковника, и человека с веслом, и человека с вилами.

Все услышанное мною в тот незабываемый вечер чрезвычайно меня взволновало. Еще несколько месяцев я изучал обозначенную рассказами тему, стараясь быть предельно объективным и непредвзятым, хотя мне и мешали некоторые прямые аналогии с современностью.

Приведенная ниже короткая повесть является авторской реконструкцией подлинных событий споровской истории; реконструкцией, основанной на тщательном исследовании всех доступных источников, сопоставлении и сведении воедино различных сюжетов и версий.

В отношении основания деревни Спорово, а также происхождения топонима существует, как это водится, множество теорий. Краеведческая наука выделяет четыре основные гипотезы: норманнскую, славянскую, тюркскую и автохтонную.

Согласно первой гипотезе, Спорово основали заблудившиеся на болоте варяги. И первоначально поселение называлось Стокгольмом. Название веками искажалось, пока не стало звучать как «Спорово». Зато позже, в память о своем далеком анклаве, шведы назвали тем же именем столицу своего государства.

По славянской гипотезе деревню заложил древлянский князь Избор. Только она была тогда не деревня, а город. И называлась, очевидно, Изборово. И быть бы Изборову столицей Древней Руси и матерью городов русских, которые по народному обычаю всегда должны строиться в дремучих лесах и на болотах, подальше от ВТО, единого рынка, генеральной системы преференций и прочей мирской суеты, да подгадили враги-норманны, разбойники и коммерсанты, сделав стольным градом Киев, что был на торговых путях.

Тюркскую гипотезу выводят из системного исследования топонимов. Например, ближайший к Спорово поселок именуется Обры. Понятно, что назван он по имени пропавшего народа («сгинули, аки обры» — пишет летописец об исчезнувших племенах). Выходит, что обры не сгинули вовсе, и не обернулись аварами, ныне живущими в Республике Дагестан, а спрятались от истории в лесных болотах, основав поселения Обры и Оброво (Спорово).

Таких мнений придерживаются ученые-краеведы.

Что касается большинства жителей деревни Спорово, то они убеждены в своем автохтонном происхождении: дескать, никогда мы ниоткуда не прикочевывали и не прятались ни от кого. А всегда тут жили. Спокон веков. Как изгнал Господь Бог из рая, так и живем тут, на болотах. А если человек, как Дарвин, произошел от обезьяны, значит, и обезьяны у нас были свои, споровские.

Топоним Спорово автохтонная теория не объясняет: незачем. Если он остался от праязыка, то может означать все что угодно или вообще ничего не означать.

Официальная наука в лице столичных ученых отчасти подтверждает мнение споровских жителей о своем автохтонном происхождении: согласно данным археологии, поселения людей около деревни Спорово и на берегу реки Ясельда существовали с IV тысячелетия до нашей эры. Ученые также локализуют в районе Спорова античное «Геродотово море», на берегах которого оседали разные племена и народы. «Споры» — значит, рассеянные. Это были анты, палы, авары и готы. Оттого и деревня — Спорово.

Озвучивать прямолинейную догадку о том, что название навеяно нравом жителей, склонных к диспутам по любому вопросу и не принимающих никакого авторитета в последней инстанции и никакого решения раз и навсегда, никто не станет: обвинят в профанстве и профанации серьезной научной проблемы.

Вас может удивить, что такое многообразие суждений имеет место быть в отношении деревеньки, которая в XIX веке насчитывала всего пятьдесят три податных двора, а ныне двести пятьдесят моторных лодок и, видимо, столько же семей. Однако же надо принимать во внимание равноудаленность Спорово от всех центров цивилизации и шоссейных дорог. А сообщество, исключенное из мировых процессов, почти всегда и самым естественным образом лелеет идеи своей избранности и особого пути. Что служит стимулом к развитию общественно-исторических наук.

Так, в деревне Спорово чрезвычайно развито краеведение. В самой деревне есть сразу два краеведческих музея. В одном из них собраны преимущественно ржавые немецкие каски, а также костяной гребень с рунами и бронзовый наконечник стрелы. Хранитель музея придерживается в основном норманнской теории, а по пятницам — тюркской. По пятницам он вспоминает, что великий Темучин в Ясе разрешил своим воинам напиваться раз в месяц. Ну, или раз в неделю.

Экспозицию второго музея составляют гильзы патронов от винтовки системы Мосина и ППШ, ржавый пулемет «Максим», пробитое пулями знамя 75-й отдельной стрелковой дивизии РККА, а также костяной гребень без рун и бронзовый наконечник стрелы. Хранитель второго музея укоренен в автохтонной гипотезе, допуская некоторым образом и славянскую, так как все славянские племена во время оно вышли из споровских болот, а споровцы остались на своей прародине.

Но все вышеприведенные рассуждения — не более чем преамбула. Собственно же амбула, то есть история республики Спорово, как это общественно-политическое образование условно называют местные краеведы, произошла не в незапамятные времена и не при царе Горохе, а сравнительно недавно, во время Второй мировой войны.

На рассвете 22 июня 1941 года войска Германии и ее союзников обрушились на советские погранзаставы и гарнизоны по всей протяженности западной границы СССР. Одновременно авиация агрессора уничтожала аэродромы, базы, склады, и объекты инфраструктуры в глубине советской территории.

Споровская школа истории Второй мировой войны не концентрируется на причинах быстрого разгрома Красной Армии у границы, не сетует и не ищет виноватых. Споровские ученые считают, что и без них на данную тему издано немало провокационных, сенсационных, научных и псевдонаучных, политически ангажированных и всяких разных работ. Споровцы воспринимают данный факт как историческую трагедию и данность. Вместе с тем споровцы не испытывают восхищения перед «гениальным» блицкригом по плану «Барбаросса», разработанному ставкой Гитлера.

Споровские историки, похоже, единственные историки Второй мировой войны, которые утверждают, что именно блицкриг, молниеносная операция по захвату западных регионов СССР, особенно Беларуси, содержал в себе зародыш гибели всей немецкой военной машины и стал причиной неизбежного поражения Гитлера на Восточном фронте.

Всего за несколько недель лета 1941 года войска гитлеровской коалиции прошли сотни километров от границы почти до самой Москвы, оккупировали тысячи квадратных километров советской территории, заняли несколько крупных городов. При этом, как принято считать, практически все советские военные формирования были разгромлены, боевая техника захвачена или уничтожена, солдаты и офицеры Советской Армии убиты или взяты в плен. Действительно, самым обидным образом в плен попадали целые батальоны, полки и дивизии. Называют кошмарную цифру: около двух миллионов советских военнослужащих сдались в плен только в Белостокском котле на территории Беларуси в самые первые дни войны! Такого разгрома и такого пленения не знала мировая история!

Но все же разгром и уничтожение советской военной силы в западных областях не были такими тотальными, как представляла в свое время геббельсовская пропаганда и как теперь вслед за Геббельсом утверждают новые модные историки. Далеко не все солдаты и командиры, крупные и мелкие подразделения в страхе и отчаянии складывали оружие, даже и оказавшись без связи со штабами, без руководства, без плана действий и понимания общей обстановки.

Нет.

Многие группы советских военных, отделения и взводы, роты и батальоны, даже остатки полков и дивизий или сборные, смешанные соединения, будучи отрезанными от главных сил и лишившись связи со штабами, продолжали вести войну. Свою войну.

Оттого может быть и разница в цифрах. Современные историки, как указывалось выше, говорят о двух миллионах пленных из Белостокского котла. Но само германское командование, вовсе не заинтересованное в занижении своих реальных успехов, объявляло, что в результате двух операций — Белостокской и Минской — было взято в плен триста двадцать четыре тысячи красных солдат и командиров. Это фантастически много, но все же меньше, чем два миллиона.

Видимо, историки исходят из численности окруженных частей РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии). И считают, что, если они не прорвались на Восток и не были убиты, значит, сдались в плен. Но многие тысячи бойцов «потерялись» от немцев и от исторической статистики, укрылись в лесах или просто в стороне от направлений основного удара фашистских войск. И не сложили оружие.

Раненый командир, собрав в лесу у знамени остатки своей части, поняв, что помощи и указаний ждать неоткуда, сам назначал себе участок фронта, формировал штаб, разведку, организовывал снабжение и даже проводил призыв среди местных жителей, мобилизуя военнообязанных для пополнения своего отряда.

Все это позже и назовут «партизанским движением». Споровские историки утверждают, что партизаны белорусских лесов не были абреками и Робин Гудами, не были и толстовскими крестьянами с вилами и дубинами народной войны. Ядром партизанских армий становились боеспособные регулярные части РККА, оставшиеся в тылу увлекшихся «натиском на Восток» немцев.

В этом и состояла фатальная ошибка германского командования. Моторизованные части вермахта быстро продвигались по шоссейным дорогам. Следующая за ними пехота захватывала крупные населенные пункты, узловые станции. Главное — обеспечить продвижение вперед. Гитлер полагал, что, стоит взять Москву, и коммунистический режим рухнет. Оккупация вначале проводилась весьма приблизительно. Видимо, не уделялось достаточно времени и внимания тщательной «зачистке» оккупированной территории. Не было поставлено цели, да не было и практической возможности отследить и добить все остатки разгромленных советских подразделений. Враг считал, что полностью деморализованные русские солдаты, даже пока не добитые, не способны будут организовать серьезное сопротивление оккупантам и сдадутся сами или будут легко уничтожены позже.

Когда блицкриг был провален и войска гитлеровской коалиции увязли в снегах под Москвой, захваченную территорию стали осваивать и «зачищать» гораздо более аккуратно. Но было уже поздно. Первый шок у советских воинов прошел. Оставшиеся в тылу врага боевые части смогли перегруппироваться, реорганизоваться, приспособиться к ведению партизанской войны, наладить связи с местным населением и подпольем. И стали пускать поезда под откос, препятствовать снабжению фронтовых частей вермахта, так что псу под хвост пошла вся продуманная немецкая логистика. Нападали на полицейские управы, штабы, тыловые аэропорты. Оттягивали на себя значительные военные силы.

Задолго до высадки союзников в Европе второй фронт был открыт. Он был открыт в тылу войск гитлеровской коалиции партизанскими армиями.

До 1944 года всего 6 % войск фашистской коалиции были заняты во всех остальных, кроме советского фронта, операциях против союзников. А партизаны отвлекали на себя около 20 %!

Самое удивительное в этой истории — это то, что в ставке Верховного Главнокомандующего Советской Армии и Генштабе довольно долго не понимали масштабов наладившейся совершенно без их помощи, участия и руководства партизанской войны. Да, уже 29 июня 1941 года была принята совместная Директива СНК СССР и ЦК ВКП(б), по которой при Ставке Верховного Главнокомандования был создан Центральный штаб партизанского движения во главе с первым секретарем ЦК КП Белоруссии товарищем Пономаренко. Но мало ли какие директивы принимались в первые дни войны: например, директива о срочном контрударе, уничтожении агрессора и захвате польских городов. Какой центральный штаб, когда вплоть до 1943 года менее трети партизанских отрядов имели регулярную радиосвязь с Большой землей!

Говорят о снабжении партизан, но за все время войны за линию фронта было доставлено меньше ста тысяч единиц стрелкового оружия! А численность партизан достигала одного миллиона ста пятидесяти тысяч, в шести тысячах партизанских отрядов! Значит, как минимум девять из десяти партизан добывали оружие в бою либо имели свое — если это были бойцы РККА, списанные со счетов и врагом, и своими.

Командование пыталось организовать «правильное» партизанское движение, для этого в тыл врага забрасывали один за другим отряды НКВД. Смертность этих групп составляла в 1941–1942 годах больше 90 %. То есть немцы их практически сразу обнаруживали и ликвидировали.

Еще одну попытку взять народную стихию под партийный и административный контроль предприняли в 1942 году. Сталин издал Приказ от 05.09.42 «О задачах партизанского движения». Как будто без него никто в лесах не понимал этих задач. В Москве учредили должность главнокомандующего партизанским движением и назначили на нее Ворошилова. Ворошилов сразу же выступил с бредовой идеей организовать из партизан регулярную армию и заставить их воевать по уставу. Затея благополучно провалилась, и уже в ноябре пост главкома партизан упразднили.

В помощь партизанам забрасывали инструкторов, специалистов-диверсантов, связистов, но и «особистов», чтобы и в лесах следили, стучали и блюли. Последним работать в лесах было не так уютно, как при штабах в тылу. Ведь если засланный блюститель чистоты идеологии и прямизны партийной линии оказывался чересчур надоедливым, то с ним могла произойти какая-нибудь неприятность вроде случайной немецкой пули из засады.

Особисты отыгрались на партизанах после войны. Тысячи героев Сопротивления пошли по этапу.

Не хотелось бы идеализировать партизанские армии. Но в них было найдено удачное сочетание преимуществ регулярных воинских частей с духом народного ополчения. Партизанские отряды в основном вели разумную войну, стараясь сберечь свои силы и людей, не штурмуя и не обороняя безнадежные высоты, как это было принято на фронте. Больше было человеческого в отношениях внутри отрядов, меньше уставщины и страха перед начальством. Надо заметить, что не все партизанские отряды боролись за советскую власть. Были в лесах и противники коммунистического режима. Были анархисты и просто бандиты. Но даже криминальные отряды сражались против захватчиков советской земли.

Партизанское движение, а вернее, второй фронт, росло и усиливалось. Целые районы переходили под полный контроль партизан, в других власть немцев сохранялась только днем, а ночью хозяйничали лесные братья.

Споровские историки, а вслед за ними и я, не утверждают, что победу над гитлеровскими полчищами одержали одни партизаны. Однако обращают внимание добросовестных исследователей на несомненную связь между ростом партизанского движения в тылу и успехами на фронтах.

Что касается деревни Спорово и ее обитателей, то они не сразу были вовлечены в общее партизанское движение. Этому предшествовали события, которые будут подробно описаны далее.

В Брестской области врага встретила 4-я армия Западного особого военного округа, состоявшая из двух стрелковых дивизий 28-го стрелкового корпуса, 22-й и 30-й танковых дивизий, 205-й моторизованной дивизии. 49-я отдельная стрелковая дивизия находилась на правом фланге, на левом — 75-я стрелковая дивизия. Войска немецкой группы армий «Центр» легко опрокинули соединения РККА у границы и стали развивать наступление на Минск, закрывая части 4-й армии в «котлах» окружения. Продвижение шло по шоссейной дороге Брест — Минск. Немцы торопились наступать и даже не обратили особого внимания на остатки гарнизона Брестской крепости, оставшейся спустя всего несколько дней после начала войны в глубоком тылу.

Местные жители рассказывают, что поначалу немецкая комендатура даже не воевала с героическими защитниками, и те спокойно ходили к реке за водой, а жители приносили им еду. Говорят, что сам Адольф Гитлер приезжал в Брест и гулял по крепости, а в подвалах было еще много живых и вооруженных русских солдат. Перемирие было нарушено, когда один советский сержант застрелил немецкого ефрейтора, причем на почве личной ссоры. Только тогда казематы были заблокированы и начались штурмы.

Впрочем, возможно, это апокрифы, каких бывает немало о каждой войне.

Неоспоримый факт, однако, то, что немцы двигались вперед, мало заботясь о том, что они оставляют за своей спиной.

Или сбоку.

Спорово было как раз сбоку, южнее направления основного удара группы армий «Центр». И севернее направления движения группы армий «Юг». Через Спорово не проходило ни одного шоссе, пригодного для переброски танковых и моторизованных соединений. В Спорово отродясь не было ни железной дороги, ни, соответственно, железнодорожной станции.

Да вообще ничего не было, только лес с грибами да ягодами, озеро с рыбой и утками, и вокруг этого всего там и сям — болота и топи. А в самой деревне пара сотен мужиков, у каждого ружьишко с боезапасом на четыре охотничьих сезона, каждый навскидку бьет летящую утку, даже и в сумерках.

Сунулись в Спорово братцы-поляки из Армии Крайовой. Поляков встретили на площади перед сельсоветом, окружили и расстреляли из берданок. Поехали «зачищать» Спорово немцы-каратели на мотоциклах, окружали-окружали, заблудились да увязли в трясине. Споровцы подобрались к ним в плетеных болотоступах и баграми затолкали в вонючую топь. Иногда прилетали немецкие самолеты, бомбить Спорово. Но эффект от бомбежки был совсем не тот, как если бомбить, к примеру, Дрезден. Большинство авиабомб утонуло в озерах и болотах или попадало в лес.

Разбитые и отступающие советские военные части до Спорово тоже не добрались. В лесах близ Спорово укрывалось много гражданских беженцев, около десяти тысяч! Военных было меньше. Прикочевали маленькие отряды солдат, принесли своих раненых. Были среди них командиры и даже один комиссар, но с тяжелым ранением. Споровцы воинов приютили, о раненых позаботились. Но начальствовать над собой не позволили, дали гостям понять, что у них свой устав. Когда над болотом эскадрилья советских бомбардировщиков каким-то чудом сбила итальянский истребитель «Макки» (M.C.200 Saetta), споровцы подобрали спустившегося на парашюте итальянского пилота и не позволили комиссару его расстрелять. Летчика научили немного говорить по-русски, пить самогон и играть на баяне.

Так споровцы остались сами по себе, сами себе хозяева, с полной лесной независимостью и болотным суверенитетом.

Очень скоро выяснилось, что у споровцев нет единого мнения относительно внутреннего устройства своей нечаянной республики и ее внешней геополитической ориентации.

Как только гром орудий линии фронта отдалился на восток, подняли голову монархисты. Предводительствовал ими Демьян Фундуков. Фундуков был отчаянный русский патриот и славянофил. Один его дедушка был ирландец, другой немец, барон фон Дюк. От фон Дюка и пошла коверканная на русский лад фамилия Фундуковых. Всем давно известно, что самые верные сыны России, лучшие патриоты и наиболее искренние славянофилы получаются от смешения ирландской и немецкой кровей.

Демьян Фундуков призывал собрать ополчение и сражаться с захватчиками, изгнать псов-рыцарей с родной земли. Но прежде, чтобы получить благословение Божье, вернуть на трон — пока на трон Спорова, дальше видно будет — потомка династии Романовых и возобновить церковь, в которой коммунисты по своему богомерзкому обыкновению устроили кино и клуб.

И вроде бы споровцы приняли идеи Фундукова и загорелись невиданным энтузиазмом. Поскольку внешних сношений с иностранными государствами, где могли бы проживать последние Романовы, не было еще установлено, решили пока начать с клуба. Вынесли и поскидывали в канаву все книги расположенной в клубе библиотеки. Были там и труды основоположников марксизма-энгельсизма, были и тома диккенсизма, фениморизма-куперизма, толстизма, чеховизма, гоголизма и прочая ересь. Порезали на лоскуты холщовый киноэкран, наделали из него портянок и пыжей для патронов.

У итальянца, которого прежде сами научили играть на баяне, чтобы в клубе были танцы, баян отобрали. А самого побили за то, что католик. Но не сильно: все же не без креста.

Нашли старого попа-расстригу, объявили его обмирщение недействительным, достали из сундука рясу, облачили, на руках принесли освящать клуб. Нашлись у споровцев и кадило, и молитвенники, и икон на приличный иконостас. Освятили, провели службу, наставили свечей и отметили свое воцерковление.

Все были радостные, братались и сестрились, даже итальянца простили, напоили самогоном и крестили в истинную православную веру, окунув в озеро, которое теперь стало купелью.

Но скоро православно-монархический угар у споровцев прошел, им захотелось спуститься с идеологических небес на землю экономики, и тут как раз вылезли недобитые кулацкие отродья: Орест Соснищев, Колька Чубатов, Терентий Байдаркин да их подпевалы. Они назывались подпевалами, потому что кулаки, когда пьяные, любили петь народную песню «Ой, Дуня!», а подпевалы с ними задарма пили и подпевали, кто басом, кто тенором, а кто фальцетом.

Стали народу объяснять, что он, народ, живет плохо, потому что все общее. А если все будет частное, у каждого свое, то каждый будет о нем заботиться, и в целом народ будет жить гораздо лучше. Это казалось весьма логичным, но народ не сразу пошел ломать замки амбаров. Потому что вроде и так неплохо жилось милостью Господней: и утки хватало, и рыба не переводилась.

Тогда Соснищев поднял крик, что председатель сельсовета Миха Лапоть позволяет себе привилегии: давеча на служебной плоскодонке жену катал по озеру, кувшинки срывал и пел романтически на гитаре. И народ взыграл.

Раньше в Спорово была артель. Охотничье-рыболовецкий колхоз «Сполохи Коммунизма». В действительности каждый мужик сам себе промышлял. Но были общие сторожки в лесу, коптильни у озера и разный простой инвентарь. А что до самого леса или озера, так это вообще было всегда ничье. Или, как старики говорили, Богово.

Но вот кулацкая партия объявила обобществление недействительным и стала имущество распределять. Байдаркин сам стоял у артельной сарайки, которой дверь споровцы назло Михе Лаптю снесли, и раздавал колхозное имущество: кому лопату или вилы, кому багор или оселок.

А поутру на сторожках и коптильнях висели новые замки. И предупреждения: «Ни втаргатся! Часная собсвинасть!» Народ пошел было бузить, но Чубатов с Байдаркиным объяснили, что коптильни со сторожками теперь ихние по полному праву, вот и ведомость с цифрами: три на пять, да один на двянадцать, семь держим в уме, четыре отнимаем — все справедливо поделено, законно. И вроде правда так. Вот и Орест Соснищев согласно головой кивает, как китайский болван.

Народ успокоился.

И уже не удивился, когда через неделю озеро и лес были поделены в собственность кулакам и их подпевалам и кругом натыканы таблички. Все, что добыто с озера и земли, считалось теперь частным имуществом владельца ресурса. А обосновали Байдаркин с Чубатовым так, что лесу с озером тоже нужен крепкий хозяин, который назначит умных приказчиков, чтобы имуществом правильно управлять.

И тоже поверили.

Хотя деревенский дурак Соломон Королицый глазами хлопал и, слюну пуская, медленно рёк, что не может быть у леса приказчика, а то попробуй ягоде прикажи расти быстрее или грибу не прятаться! И озером никак нельзя управлять, это же не плоскодонка! Опять все перепутали! И не может никто болотом владеть, болото одеть, болото скушать. А вот болото, оно может, если что, любого владетеля заглотить…

Королицего сочли подстрекателем к классовой вражде и на всякий случай закрыли в погреб.

Помимо владения угодьями и причитающейся мзды, кулаки, которые теперь именовали себя не иначе как «споровские деловые круги» и «крупные рыбоохотозаводчики», хотели, чтобы им обязательно кто-то прислуживал и работал на них. Жен было им уже маловато, да и неоригинально это: на каждого простого споровского мужика дома работала его жена. И сами жены крупных кругов, собираясь у самовара, теперь подолгу беседовали о том, что вот как трудно нынче найти хорошую прислугу.

Споровцы в прислугу идти не хотели. Тогда заводчики сделали своим слугой пленного итальянца. Одели его во фрак, как официанта, и сказали ему, чтобы стоял с полотенцем на руке и всячески прислуживал за столом. А поскольку господ было трое, а итальянец один, кулакам приходилось обедать по очереди.

Все это время коммунисты были в оппозиции. Миха Лапоть разочаровался в политике и окончательно погрузился в личную жизнь со своей молодой и красивой супругой. Но ячейка продолжала свою работу. Коммунисты вырыли из канавы книгу Маркса и стали ее читать. Бумага была сильно попорчена, однако «Критику Готской программы» на три четверти можно было разобрать. Маркс убедительно доказывал, что готы были не правы. А самым революционным классом является угнетенный пролетариат, среди которого надо проводить разъяснительную работу.

Последователи антигота-Маркса научно исследовали споровское общество и решили проводить разъяснительную работу среди итальянского летчика, баяниста и официанта, потому что он был самым угнетенным пролетариатом во всей деревне. Агитация была нелегким занятием, так как итальянец все еще очень плохо понимал по-русски. А споровские метания и вовсе загнали его в тупик. Но он честно старался понять, чего хотят от него эти странные люди?

А когда понял, то весело рассмеялся и сказал: «Всего-то? Уно моменто, мейн плезир, камарада кабальеро!» И в тот же день устроил пролетарскую революцию. У Соснищева на обед были щи, так итальянец опрокинул ему на голову горшок со щами. У Чубатова на обед была уха, бунтарь надел кулаку на голову котелок с ухой. А у Байдаркина на обед была горячая каша, и наш герой свалил ему на лысину всю кастрюлю.

Тогда прозревший народ аннулировал замки и таблички. Лес и озеро снова стали ничьи. Споровцы радостно отметили свое освобождение от оков капиталистической экономики: пели хором матерные песни, плясали прямо в церкви, перед иконами, заставляя батюшку махать кадилом в такт, дурака Соломона Королицего выпустили из погреба, а итальянца объявили гегемоном и вернули ему баян.

Потом оказалось, что прежние увлечения и разногласия жителей деревни Спорово были детскими играми по сравнению с новой бедой. На смену отвергнутому и разрушенному в ходе пролетарской революции промысловому капитализму пришел гораздо более хитрый и коварный финансовый капитализм, густо замешанный на самом беспардонном коллаборационизме. И проводником нового порядка стал бывший бухгалтер артели «Сполохи Коммунизма» Федька Овинов.

В самом начале войны Федька скрысил артельную кассу. Он как раз должен был отвезти деньги в Березовский райкоопсоюз. И даже приехал в райцентр, где остановился у своего кума. Но как услышал канонаду и бомбежки, так деньги сдавать передумал. Вернулся в Спорово с кассой, хотя артельщикам сказал, что все сдал. И вот он сидел на сумке с мятыми рублями и трешками и поначалу не знал, что с этим богатством будет делать. Думал, скорее всего, новые власти и деньги советские отменят. А вдруг нет?

Вскоре после установления оккупационного режима Федька узнал от своего березовского кума, что, как это ни удивительно, немцы советские рубли не отменяют, а признают в качестве законного платежного средства. И даже конвертируют в собственную валюту. Вернее, в специальную валюту, установленную для оккупированных территорий.

Такой валютой для всех завоеванных земель стала «оккупационная марка». Правильно она называлась: Reihkreditkassenscheine, билет имперской кредитной кассы, сокращенно RKKS. Один RKKS равнялся (теоретически) одной рейхсмарке, то есть настоящей немецкой марке. Обменный курс был установлен в соотношении один RKKS за десять советских рублей. Это был грабительский курс, так как покупательная способность одной немецкой марки до начала войны соответствовала покупательной способности двух советских рублей. То есть курс оккупационной марки был завышен минимум в пять раз.

В этом и была причина такой странной лояльности немецких властей к валюте захваченных территорий. Помимо прямых реквизиций и просто грабежей оккупанты осуществляли и «закупки» необходимого для армии провианта и прочего у местного населения. Ведь иногда купить легче, чем отобрать: продавец сам принесет к тебе свои надежно припрятанные запасы. А «специальный» курс валют гарантировал, что такая закупка по затратам не менее, а то и более эффективна, чем силовые реквизиционные операции.

Во внешней политике любого государства война, торговля и обмен валют всегда настолько тесно связаны, что порой бывает трудно понять, где заканчивается война и начинается торговля, а где игра на курсовой разнице превращается в открытый грабеж. Для капиталистического общества смысл и войны, и торговли, и обмена валют един — обогащение. Способ, который оно выбирает в каждом конкретном случае, зависит от соотношения сил и сравнения сопутствующих затрат и нормы прибыли.

Все это отлично знал бухгалтер артели «Сполохи Коммунизма» Федор Овинов, который, в отличие от споровских коммунистов, читал не только «Критику Готской программы», но и весь «Капитал» Карла Маркса. Книга в свое время вдохновила его, но не на разрушение власти капитала на земле, а на приобретение оного капитала в личную собственность.

В распоряжении Федьки уже находилась значительная сумма присвоенных им под шумок войны артельных денег. И Федька решил умножить капитал путем игры на курсах валюты. Для осуществления своей затеи Овинов прибег к финансированию торговых операций с захватчиками. Для чего ему пригодились бывшие кулацкие подпевалы, после революции итальянца оставшиеся ни с чем.

Федька ссужал торговцев рублями из ворованной кассы. Те закупали у споровских добытчиков рыбу, птицу, прочий продукт — за обычную кооперативно-заготовительную цену, к которой охотники и рыболовы привыкли за годы советской власти. Надо понимать, что цена эта, установленная советским государством, была заниженной. Далее торговцы сдавали товар интендантам немецких войск и получали оплату оккупационными марками. Цена в марках, установленная немцами, была также ниже рыночной. Но обменяв в тот же день в имперской кредитной кассе вырученные RKKS обратно на рубли по курсу один к десяти коммерсанты получали огромный барыш! Значительную часть прибыли забирал себе Овинов в виде процентов за пользование кредитом, причем по его требованию половину выручки торговцы должны были сдавать обратно свободно конвертируемой валютой — RKKS.

Валютный резерв очень пригодился финансовому предприятию вороватого бухгалтера, когда немецкие кредитные кассы перестали осуществлять обратный обмен RKKS на советские рубли. Тогда Федька смог наконец осуществить свою мечту и приступил к чистому, прямому, бестоварному извлечению дохода из денег. Его операции стали строиться не по классической формуле «Деньги — Товар — Деньги», а по совершенно постиндустриальной и постмодернистской схеме: «Деньги — Деньги — Деньги».

Через березовского кума Овинов менял в немецкой кассе рубли на марки по официальному курсу десять рублей за одну марку. А желающим совершить обратный обмен на рубли отдавал одну оккупационную марку за двадцать советских рублей. И снова отправлял рубли для обмена на марки, каждый раз удваивая свой капитал, за вычетом только разумных комиссионных кума.

Овинов отошел от финансирования торговли, но споровские купцы-компрадоры успели подняться на своей доле прибыли, а также скрысив часть выручки, положенной к сдаче, скрысившему кассу бухгалтеру. И занялись внешнеэкономической деятельностью. Они скупали у деревенских мужиков дары озера и леса и везли на продажу в оккупированные города Беларуси и даже в Польшу. А там покупали в торговых фирмах поляков и немцев европейский товар: папиросы, шоколад, галеты, одежду и обувь, граммофоны и прочее, импортировали эти предметы роскоши в Спорово и продавали втридорога споровским аборигенам.

Вместе с товаром проникали в Спорово и чуждые веяния. Вот уже и ходят мужики в австрийских ботинках вместо исконных лаптей. Читают оккупационные газеты и рекламные материалы о том, как хорошо остарбайтерам на работах в Германии, как чисто, тепло и уютно в трудовых лагерях. А из церкви-клуба граммофон орет немецкие походные марши.

Сами немцы в Спорово еще зайти не могли. Но, подчинив республику финансово и экономически, установили в ней свой марионеточный режим. Через посредство того же кума из Березова, который был женат на свояченице березовского волостного старшины, бургомистра, оккупационные власти передали своим пособникам ярлык на княжение в Спорово. А те избрали старостой Павлика Утина, который был Овинову помощник и товарищ еще Чубатову в его кулацких делах по разделу общей собственности.

Павлик решил занять сельсовет под свою управу, но его не пустил итальянец, который сидел там на правах гегемона и играл на баяне, куртуазно манерничая с женой Михи Лапотя, который тут же пил самогон и плакал от чувств.

Тогда Утин занял хату напротив сельсовета и повесил на ней флаг суверенной республики Спорово, который был шит из пяти лоскутов разного цвета, чтобы всех запутать. На самом деле Утин не был суверенным, а подчинялся березовскому бургомистру, которого назначили немцы.

Тогда случилось пробраться в Спорово бойцу Рабоче-Крестьянской Красной Армии Прохору Залепину. На момент начала войны Залепин служил по призыву в 75-й отдельной стрелковой дивизии, которая занимала позиции на левом фланге от 4-й армии, прямо перед Березовским районом. После разгрома своей части Залепин неоднократно попадал в окружение, но всякий раз с боями прорывался. Потеряв в последнем бою с оккупантами всех товарищей, Прохор долго бродил по Пинским болотам и чудом вышел к деревне Спорово.

Так рассказывал о себе сам Залепин.

По другой версии, которую я не могу не привести, хотя не склонен в нее верить хотя бы потому, что ее придерживались споровские антисоветчики и коллаборационисты, настоящее имя бойца Прохора было Венедикт Фаинский, он был высокопоставленным сотрудником НКВД, специально заброшенным в Спорово самолетом с Большой земли.

Залепин, обладая лидерской харизмой и человеческой привлекательностью, быстро обратил на себя внимание споровских жителей, а также укрывшихся в Спорово солдат и беженцев. Прежде солдаты, командиры и даже раненый комиссар в Спорово голов особенно не поднимали. Им с самого начала объяснили, что у споровцев своя жизнь и порядки. Не разрешили казнить итальянца. Дали кров и еду, но оружие отобрали. Теперь военные сидели тихо, боялись немцев, боялись и своих, что пойдут по суду за дезертирство.

Прохор военных приободрил, так, что они стали даже хорохориться. И на вечеринке в сельсовете молоденький командир решился пригласить на гопак самую красивую споровскую девицу, а когда ее сосед, чубатовский приказчик, пошел на красного командира, то все военные встали вокруг своего. В тот раз до драки дело не дошло. Итальянец перепил самогону, упал с лавки, музыка смолкла, и вечеринка закончилась.

Но главное было в том, что Залепин выступил с эмоциональной и убедительной критикой споровского двуличия, соглашательства с оккупантами и потакания немецким прихвостням. Чувствуя, что его влияние на деревенских под угрозой, бухгалтер Овинов выступил перед споровцами, призывая не слушать опасного бунтовщика, который накличет на деревню беду.

Споровский народ призадумался.

И тогда старик Пичужкин вспомнил про древний обычай. Издавна споровцы, когда не могли прийти к соглашению, устраивали прилюдные дебаты между защитниками двух противоположных мнений, которые так у них и назывались — спор. О том знали все их соседи, за что и прозвали деревню Спорово (оговоримся — это только одна из версий). И кто в споре победит, той стороны позицию и следует признать истинной и принять. Еще древние греки говорили, что в Спорово рождается истина! (Это уже совершенный каламбур, который старик Пичужкин придумал на ходу.)

Споровцы согласились. Пичужкина назначили судьей, а победу должны были определить голосованием. Каждый житель Спорово, включая беженцев и солдат, получал камень. И должен был положить его на стороне того спорщика, чья аргументация показалась ему наиболее убедительной. В воскресный полдень осенью 1943 года состоялась эта эпическая схватка. Согласно официальной истории Второй мировой войны и Великой Отечественной войны Советского Союза, перелом в битве с фашистскими захватчиками уже наступил и инициатива перешла к Советской Армии. Но здесь, вдали от фронта, в глубине оккупированной немцами территории, победа советских войск была еще далеко не очевидна. Гнет фашистов и давление нового порядка усиливались день ото дня.

Бухгалтер Федька Овинов не стал сам выходить на спор. Сослался на то, что ему не по чину. Выставил вместо себя поединщика, Синая Мергеева. Синай Мергеев был из тех, про кого говорят: молодой, да ранний! Он был потомком шинкарей, сделавших себе состояние на водочном откупе и спаивании крестьян. При советской власти Синай, следуя зову крови, устроился в винно-водочный магазин в городе Березе. По национальности Мергеев был семит, поэтому поначалу от немцев бежал, укрылся в деревне Спорово. Но позже вступил в деловые контакты и нашел гитлеровцев весьма выгодными клиентами своего бизнеса.

Мергеев поставлял господам офицерам вермахта и СС редкие настойки и наливочки, а также местных девиц беспринципного поведения, которых Синай называл «телочками».

Офицеры платили исправно, оккупационными марками, которые Мергеев обменивал на рубли у Овинова по специальному дружественному курсу один к восьми; рублями ресторатор расплачивался с поставщиками наливочек и с телками. Мергеев был доволен сотрудничеством вообще и немецкой аккуратностью в частности. А что по поводу еврейского вопроса, так в своем кругу Синай Мергеев говорил: это неправда, что Гитлер уничтожает всех евреев. Гитлер уничтожает только бедных евреев, быдло, скот! Бедный еврей — это плохой еврей, это пародия на еврея! Бедный еврей хуже гоя! Гитлер помогает настоящим евреям избавиться от этого балласта, нищего сброда. Если у еврея нет миллиарда рейхсмарок, то пусть такой еврей идет в жопу! Пусть его сожгут в газенвагене, туда ему и дорога. Кому нужен еврей-неудачник? Никому, даже родной маме не нужен! А богатый еврей нужен всем. Даже Гитлеру нужны богатые евреи! Все его банкиры, промышленники — они евреи, но за ними никогда не приезжает газенваген! Или вот я, Синай Мергеев, сижу у березовского бургомистра, пью коньячок. А почему? Потому что занимаюсь своим делом, таки да, делаю деньги!

В общем и целом позиция Синая Мергеева сводилась к тому, что при любой власти можно хорошо устроиться. Надо только не бузить, а заниматься делом. Зарабатывать денежку. Для себя и своих родных. И если каждый будет так трудиться, то всем будет хорошо. И при фашистах можно жить не хуже, чем жилось при коммунистах, а то и гораздо лучше!

— У меня, — говорил Мергеев, — дом в Спорове и квартира в Березове. Везде мебель и граммофоны. Бричка с кучером, дети в немецкой гимназии, жена толстая, в шкафах сахару на год! Все купил! А как да почему? Потому что работал, старался, себя не жалел! А возьми, к примеру, голытьбу споровскую, Сережку Шуганова, что у него? Хата завалилась, живет в подполе, да в том подполе и пары картофелин не найти! А это почему? Да потому, что вместо того, чтобы работать на новую власть и торговать с господами немецкими оккупантами, он по лесам бегал, партизан искал, в деревне митинги устраивал да в райцентре на столбы листовки расклеивал! Голодно теперь? Таки сам виноват!

Синая Мергеева поддержали кулаки с подпевалами, они согласно кивали и носили в его сторону свои голосовальные камни. А цыганка Манделаки даже взяла слово и тоже сказала, что надо не партизанить, а работать, и если у человека есть талант и усердие, то он обязательно добьется успеха! Но споровцы только посмеялись над ней, так как знали, какими талантами и усердием живет Манделаки. У цыганки даже прозвище было «Мина», потому что знающему споровцу страшно было на нее лечь, столько было в ней заразной начинки.

Прохор Залепин говорил устало, даже без куража. О том, что родина, география и другие науки. А фашисты враги. Сегодня соседа убили и ограбили, значит, завтра твой черед. А власть должна быть своя, народная. Которая заботится о своем народе и о каждом в нем человеке, а не о чужой стране и своем кармане. Не продает родину и соплеменников за толстозадую жену и бричку с кучером.

Сначала за Прохора стояли только военные. Потом прочие беженцы и среди них самый шумный, Франц Балалаев (который говорил о себе что он — чеченец, но это вряд ли), принесли свои камни на его сторону. Зажигательно выступил Сережка Шуганов, тот самый подпольщик, и споровские коммунисты приняли сторону Залепина. Это было понятно, все же они за советскую власть. Но все удивились, когда свой камень к Залепину отнес Демьян Фундуков, вождь монархистов.

Фундуков сказал: это мы потом разберемся, какая должна быть в России форма правления. Прежде сама Россия должна быть. И здесь мы с красными заодно!

Многие споровские бабы — а и бабы имели право голоса — несли свои камни к Залепину, потому что Прохор был красивый мужчина, вроде нынешнего Брюса Уиллиса, Фундуков — вообще Аполлон, как Киану Ривз, а Овинов — противный дядька, Мергеев — тоже весьма неприятный тип.

Когда же свой камень на сторону Залепина отнес итальянский летчик, с Синаевской пропагандой все было кончено. Оставшийся женский пол определился с выбором. Даже некоторые жены коллаборационистов проголосовали за Прохора и против своих мужей.

В конце спора у сельсовета Михи Лапотя, где стоял Прохор Залепин, высилась гора камней. А у суверенной управы Павлика Утина, откуда спорил Синай Мергеев, — только жалкая кучка.

По результатам спора сход постановил:

1. Ликвидировать должность старосты и управу;

2. Всю власть вернуть совету;

3. Прервать торговые отношения с немецкими оккупантами;

4. Запретить обмен и хождение оккупационных марок;

5. Написать официально березовскому бургомистру, что он предатель, изменник родины, немецкий холуй, жид, униат и свинья;

6. Начать вооруженную борьбу с фашистскими захватчиками и продолжать до полного уничтожения врага;

7. Сразу после победного окончания войны таки определиться, будет ли у нас в клубе церковь или в церкви клуб?

Проигравшему меньшинству предложили на выбор: присоединиться душой и телом к всенародному порыву либо подвергнуться остракизму из СССР — новой Споровской Советской Социалистической республики.

В зарубежных источниках этот спор, кардинально изменивший историю деревни Спорово и повлиявший на все последующие события Второй мировой войны, носит имя процесса «партизаны vs полицаи», или «народ против банкиров и рестораторов».

Спорово активно выступило против оккупантов, сыграв немаловажную роль в партизанском движении. Уже в агонии и предчувствии краха немецкие захватчики пытались расправиться с плацдармом Сопротивления в Пинских болотах. В апреле 1944 года мощная группировка из нескольких отборных отрядов СС, десяти артиллерийских и минометных батарей, танков и бронемашин, при массированной поддержке с воздуха штурмовала партизанский район. У деревень Здитово и Спорово гитлеровских псов встретили две партизанские бригады, имени Дзержинского и «Советская Белоруссия», и 345-й партизанский отряд. Только на седьмой день боев немцы вошли в деревни. И остановились, а затем повернули обратно, не осмеливаясь начать штурм второй линии обороны армии партизан.

16 июля 1944 года город Береза и весь Березовский район были освобождены 48-й гвардейской стрелковой дивизией 28-й армии 1-го Белорусского фронта.

Как сложились судьбы героев нашей истории, интересных и противоречивых фигур, деятелей республики Спорово? Точных архивных данных в нашем распоряжении нет, однако из рассказов и воспоминаний современников и догадок потомков известно следующее.

Синай Мергеев и Мина Манделаки после поражения в дебатах эмигрировали из Спорова в Березу, под протекцию бургомистра Свиньи. С ними, пользуясь случаем, споровцы и передали бургомистру свою официальную ноту. Перед отступлением немцев Мергеев и Манделаки подали немецкому комиссару оккупационной зоны прошение об эвакуации их с имуществом в цивилизованную Европу. Немцы прошение удовлетворили: имущество погрузили в эшелон, но вспомнили о том, что Синай — еврей, а Мина — цыганка, и эвакуировали их в европейский концентрационный лагерь, где из Мергеева успели сделать кожаные перчатки для господ офицеров, а от Манделаки остались только волосы в шиньоне немецкой дамы.

Федор Овинов долго прятался в лесах от советской власти, перетаскивая с места на место свои мешки и коробки с денежными знаками в двух валютах. Однажды, спасая тонущую в болоте коробку с RKKS (мало ли, вдруг еще пригодятся!..), утонул сам.

Павлик Утин ушел вместе с немцами, попал в западную зону оккупации и спокойно дожил свой век в ФРГ, отлично выучив немецкий язык и устроившись сначала работать на автомобильный завод, а потом получая хорошую пенсию.

Бургомистра Свинью повесили то ли отступающие немцы, за растраты и махинации, то ли наступающие русские, за предательство и измену родине. А вот кум остался жив и неплохо устроился. Другая его свояченица оказалась замужем за первым секретарем Березовского райкома партии.

Чубатова случайно застрелил из ружья споровский охотник, промахнувшись по утке. Соснищев утонул в озере по пьяному делу. Байдаркину повезло, он выжил и стал после войны преподавателем в техникуме советской торговли.

Это все «полицаи». А что стало с «партизанами»? Их судьбы также сложились непросто.

Прохор Залепин закончил войну в Кракове, с двумя орденами Боевого Красного Знамени на груди. Но годом позже был арестован по доносу и расстрелян. Сергей Шуганов был отправлен в лагеря сразу по освобождении Беларуси, отсидев двенадцать лет, вернулся в родные края и стал егерем.

Деревенский дурак Соломон Королицый так и жил в Спорово, пока не умер сам, от усталости. Последнее его убеждение состояло в том, что любая общественно-политическая и экономическая система привела бы народ Спорова к процветанию, если бы дать ей время вызреть и настояться, а беда споровцев, что они бросают на полпути одну идею и хватаются за другую, чтобы и ее бросить на полпути и ухватиться за третью. Потому всегда пьют недобродившее вино, едят кислые яблоки и бьют худую утку, не нагулявшую жир. Квинтэссенцию своего учения Королицый излагал в виде короткого анекдота:

— Хочешь вчерашний борщ? Приходи завтра!

Эту фразу он твердил каждому встречному-поперечному. Только перед самой смертью он изменил себе и сказал стоявшим над ним фельдшеру со священником:

— Приходите вчера…

С чем и испустил дух.

Франц Балалаев собрался после войны вернуться домой, но уехал не в Чечено-Ингушетию, которая тогда вся уже переехала в Казахстан, а почему-то в Ленинград.

Говорят, он сильно сдружился с Демьяном Фундуковым, у которого потом все было хорошо: воевал в кавалерии, покорил Европу, освободил славян на Балканах и вступил в переписку с домом Романовых, после чего от плана вернуть их на российский трон отказался.

Итальянца, как положено, отправили в лагерь для военнопленных. Он вместе с пленными немцами строил русским город Северодвинск и отморозил себе… да ладно, хорошо руки-ноги целы остались. Через несколько лет он смог вернуться в родную Италию.

Под ласковым южным солнцем все отмороженное в холодной России у него согрелось и ожило. Итальянец женился и родил пятерых детей. Он навсегда запомнил Споровскую республику и ту важную роль, которую он лично сыграл в ее необыкновенной истории. Бывший летчик прожил длинную и интересную жизнь, но никогда больше не случалось в его судьбе таких важных событий и таких великих поступков! Часто он думал, что годы, проведенные в Спорово, были самыми счастливыми в его жизни. И это понятно: ведь это были годы его молодости!

Он любил рассказывать своим детям о тех удивительных временах, а дети любили его слушать. Потом он рассказывал те же самые истории внукам, и внуки тоже слушали. А вот правнукам россказни старого чудака показались неинтересными: новые итальянские тинейджеры даже не знали, что была такая война на востоке, они думали, что всех фашистов убили американские рейнджеры, которые спасали рядового Райана.

Тогда итальянец записал свои воспоминания и издал в Италии книгу мемуаров: «Respublica de la Sporovo».

Когда Михаил Лапоть позвонил итальянцу в Неаполь и сказал, что умерла супруга, итальянец бросил все и прилетел в Беларусь. Он успел на похороны и стоял у гроба вместе со вдовцом. Оба старика плакали.

Перед отъездом итальянец подарил споровцам несколько экземпляров своей книги: по одному для каждого из двух краеведческих музеев, один школе, один сельсовету, один правлению артели «Сполохи (просто Сполохи)», один клубу, который построили отдельно от церкви, один церкви, которую построили отдельно от клуба (в прежнее здание церкви-клуба в апреле 1944 угодила немецкая бомба; дилемма снялась сама собой), и последний экземпляр лично Михе. Завершая свое исследование, я пришел к выводу, что эта книга и послужила основным источником всех достоверных сведений о республике Спорово, а что касается разногласий и противоречий, то это легко объясняется различными версиями перевода.

Это делает бог дождя

С высоты птичьего полета Независимый Университет Ассоциаций предстает в виде замысловатого солярного знака, закрученного слева направо, по часовой стрелке и ходу небесного светила. Еще он напоминает рельефный слепок следа четырехпалой конечности гигантской птицы из неизученного этнографами мифа.

Снаружи по всему периметру территория Университета огорожена частоколом железных пик. Ворота и проходная надежно прикрыты постами круглосуточной охраны. От ворот к главному входу в здание ведет аллея, украшенная по обе стороны бестуловищными головами деятелей науки и искусства; некоторые из воплощенных в скульптуре знаменитостей еще живы, но мраморные лики, выполненные в одной классической манере, делают аллею, а из-за аллеи и всю территорию вокруг университета, похожей на колумбарий.

Изгиб монолитного когтя птицы образует у главного входа внутренний дворик, украшенный бассейном и фонтаном, впрочем, не действующими по причине холодного сезона. В дворике редкие группы, пары и отдельные единицы студентов обоего пола курят сигареты, принесенные с собой из внешнего мира.

В комплексе университета табак и алкоголь не продаются ни в одном из магазинов, кафе, баров. Курение запрещено во всех помещениях, даже в ресторане и туалетах.

Большинство обучающихся не курит, предпочитая курению занятия в фитнесс-зале, бассейне и гимнастических студиях.

Ангелина курит.

Ангелина курит в дворике, одна, стоя у кирпичной стены, морщась на мерзкую погоду — с неба накрапывает дождик, ветер бросает влагу в лицо, как хозяйка, прыскающая изо рта на разложенные для глажения брюки; сигарета еле тлеет и, кажется, вот-вот погаснет.

У Ангелины перерыв в занятиях. Следующая пара — то есть сдвоенные академические часы — по пустому и бесполезному предмету. Дисциплина называется «Концепции современного естествознания». В конце курса предусмотрен зачет. Просто зачет. Никакого экзамена. Предмет непрофильный. Его обязательность обусловлена только утвержденными стандартами высшего образования. Такие предметы для общего развития студенты всех вузов проходят на первом курсе.

Ангелина на первом курсе.

На «Концепции…» можно было бы совсем не ходить. Наверняка для получения зачета будет достаточно представить реферат. Реферат можно скачать в Интернете. Конечно, в Университете Ассоциаций с этим серьезно борются. Но в случае с непрофильными курсами могут посмотреть сквозь пальцы.

Ангелина посещает все лекции по предмету «Концепции современного естествознания».

Ангелине восемнадцать лет.

Все дело в лекторе.

Сигарета вконец отсырела и потухла. Ангелина достала другую сигарету и прикурила от китайской турбозажигалки. Она курит рассеянно, не затягиваясь, просто выпуская дым вместе с паром изо рта.

Он скоро должен появиться, и Ангелина случайно встретит его у главного входа. Поздоровается и пойдет в аудиторию вместе с ним, по пути разговаривая о чем угодно.

Дождь пошел сильнее. Внезапный порыв ветра плеснул целую пригоршню воды прямо в лицо Ангелине, и она зажмурилась. Когда Ангелина открыла глаза, он появился на аллее, в коротком сером плаще и лакированных туфлях. Он раскрыл над головой трость-зонт. Во второй руке лектор несет кожаный портфель, новый, но искусно состаренный под vintage.

— Здравствуй, Ангелина!

— Здравствуйте, Аристарх Эмпедоклович!

— Ты не продрогла? Погода-то какая! Дождь… пойдем, лекция скоро начнется — и подает согнутую в локтевом суставе руку, обозначая ей место под широким зонтом.

Нет, конечно, лектора зовут не Аристархом Эмпедокловичем, а как-то проще. Эдуардом Валентиновичем, например.

Он останавливается под козырьком у входа и лишь едва заметно кивает студентке, курящей у стены, закрывая свой зонт.

Ангелина заходит следом за преподавателем, провожает его до гардероба, идя в нескольких шагах, и далее к лекционному залу.

До начала занятий несколько минут. Аристарх садится, закинув ногу на ногу, раскладывает перед собой на столе листы, исписанные от руки.

Листы бумаги желтые, как будто тоже искусно состаренные; это снова vintage.

Студенты собираются и заполняют аудиторию: на треть или четверть, не больше.

Ангелина усаживается в глубине зала, раскрывает тетрадь для конспектов и смотрит в окно. За окном идет дождь.

Лектор выходит в центр аудитории.

— Добрый день! Тихо, пожалуйста! Да, спасибо.

Занятие начинается.

— Итак, сегодня у нас заключительная лекция. И я хотел бы посвятить ее эволюции мировоззрения людей, их представлений о себе и окружающем мире.

Независимый Университет Ассоциаций был основан в 1992 году ученым среди предпринимателей и предпринимателем среди ученых, одиозной личностью, человеком с громкой и далеко не однозначной репутацией, Евгением Заславским.

Евгений Заславский известен своей самой богатой в России коллекцией запонок, элитарными вкусами и благосклонностью к юным красивым девушкам. Невозможно достоверно узнать, какие из циркулирующих о нем слухов являются правдой, какие — его собственными уловками в целях publicity, а какие — просто досужими или грязными сплетнями.

Но Университет — его детище, воплощение его концепции образования и воспитания.

Университет Ассоциаций готовит не просто юристов, экономистов, финансистов и управленцев. Нет, в его стенах лепится новый человек.

Новый человек «по-заславскому» умен, практичен, тонок, здоров и красив. Занятия по пластике обязательны на всех факультетах. Он разбирается в живописи и музыке не хуже, чем в маркетинге. Образовательная евгеника.

Случайный гость, увидев хорошо сложенных юношей и девушек в коридорах Университета, задается вопросом: только ли образовательная? И что за лаборатории скрыты в глубинах здания? Уж не клонируют ли там человека, экспериментируя с генным материалом и улучшая природу?

В Университете есть все.

От лучшего оборудования для научных исследований до инфракрасных саун.

На стенах фотографии знаменитостей, побывавших в стенах Университета.

На фотографиях запечатлены все наличествующие знаменитости.

Только одной личности нет и не может быть ни в каком виде: ни на картине, ни в скульптуре, ни в барельефе, ни в буквах имени.

Здесь нет места печальному гимнасту, распятому на римском кресте.

Это храм Аполлона.

Обитель язычества.

— С древних времен человек пытался найти объяснение явлениям природы. Да, но не только. Человек пытался найти свое место в этом мире. Исторгнутый из мира открытием в себе индивидуального сознания, Эго, насильно поставленный в позицию стороннего наблюдателя по отношению ко всему сущему, человек бессознательно стремился снова войти в бытие, найти свое тождество со всем сущим. Там, где ум по природе своей находит только различия. Вы спросите, зачем?

— Зачем? — молчаливо вопрошали стены, украшенные портретами персонажей истории философии, пока студенты думали о своем, ты кали в клавиши мобильных телефонов или старательно, но бездумно конспектировали.

— Затем, что у индивидуального сознания есть один неискоренимый недостаток. Первое, что оно понимает о себе, проснувшись от глубокого сна растительного существования и ярких, но мимолетных и не связанных воедино сновидений животной жизни, это то, что оно — конечно. Оно смертно. И это ужас. А вселенная остается необъятной и вечной. И вернуться в ее лоно значит приобщиться к вечности. Жажда бессмертия. Вот ключ к духовным поискам человечества. Даже если это бессмертие оказывается всего лишь невежеством в отношении собственной смерти.

«…Собственной смерти» — выводят шариковые и гелевые ручки студентов в клетчатых тетрадках.

— Итак, поиск тождества. Человек осознал в себе волю и разум, выделяющие его из сущего. И что же он делает? Он делает изящный финт: сообщает сущему волю и разум. Берите, не жалко! Мне одному этой тяжести не вынести на своих плечах. Браво! Теперь все снова едино. И человек — умозрительно — тождествен миру, ибо мир, так же как и он, обладает сознанием. Это сознание всеобще и потому бессмертно. Что и требовалось доказать.

Дождь за окном стихает. Ангелина ничего не записывает, просто слушает.

— Вначале восприятие человеком мира партикулярно и плюралистично. То есть мир предстает как коллекция. Предметов, явлений, событий, мест. И каждая такая семантическая единица наделяется собственной душой. Так удобно. Помимо прочего, это все объясняет, вполне удовлетворительно для первобытного человека. Почему идет дождь? Это делает бог дождя. Почему гремит гром? Это делает бог грома. Почему дует ветер? Это делает бог ветра. Et cetera.

«Et cetera — это латынь», — думают умные студенты.

На первой лекции в начале семестра лектор рассказывал про астрономию. Показывал слайды звездного неба и комментировал: то, что мы видим как Млечный Путь, есть завиток спирали нашей Галактики. В Галактике Млечный Путь около двухсот миллиардов звезд. Ее диаметр составляет около ста световых лет. В ночном небе можно увидеть и другие галактики: Магеллановы Облака на юге и галактику Андромеды на севере. Потом на экране появились слайды фотографий, сделанных в космосе телескопом «Хаббл». Если Вселенная имеет размер, то он равен примерно двенадцати миллиардам световых лет. И примерно столько же времени она существует. Увидеть окраину Вселенной, значит одновременно увидеть ее в момент зарождения.

Ангелина слушала про далекие туманности, черные дыры и сверхновые звезды как завороженная. В детстве она любила астрономию. И даже мечтала сама стать астрономом. Но ее никто не понимал. Окружающие считали это блажью. Мама говорила: «Пройдет».

Прошло. Ангелина пошла учиться на менеджера, как все.

А новый преподаватель рассказывал обо всем серьезно и увлеченно. Девушка почувствовала — как это говорится — родственную душу.

После занятия она подошла к лектору. У нее было много вопросов. Полчаса они беседовали в пустой аудитории. О гравитации и гамма-излучении, о кометах и астероидах. Лектор поглядывал на часы: он торопился. И пригласил ее позаниматься дополнительно.

У него дома.

— С развитием и усложнением общественных отношений сознание человека становилось все более тоталитарным. И мировоззрение стремилось к унификации опыта. Единая власть на земле не могла терпеть представления о космосе, как о взаимодействии бесчисленного количества субъектов, наделенных волей и независимых. Появилась идея главного Бога, который затем стал единым и единственным. Монотеизм объявил смертельную войну языческим верованиям. Самая молодая из монотеистических религий, ислам, стала и самой последовательной в этом отношении.

«Ислам наиб-е послед-но борется с многобем», — пишут студенты в своих тетрадях.

— Но монотеизм, возвысив теистическую доктрину, одновременно удалил ее от повседневного опыта и тем обнажил слабое место религии, чем не преминула воспользоваться материалистическая наука. С развитием науки и техники все стороны жизни человеческого общества были секуляризированы, то есть лишены религиозной основы. С одним-единственным Богом, к тому же поселенным в трансцендентную реальность, оказалось легче справиться, чем с сонмом богов и духов, обитавших рядом с человеком и принимавших участие в его житейских делах. Человек, по видимости, стал атеистом.

В голосе лектора не было ни сожаления, ни ликования. Только сомнение.

— Куда же делась первобытная вера человека, которая, как утверждают, составляла глубинный пласт его психики? Была ли она действительно изжита прогрессом?

— Куда же? — вопрошают лики со стен. — Неужели изжита?

— Едва ли. Едва ли все так просто, — отвечает лектор своим безмолвным собеседникам.

У Ангелины пересохло во рту. Она достает из сумочки пластиковую бутылку с газированным напитком и делает пару глотков. Лектор смотрит на нее и облизывает губы.

— Посмотрим на то, во что превратился мир, окружающий человека. То есть непосредственно вмещающий его. Я говорю о среде обитания, ландшафте. Современная география выделяет три вида ландшафтов по степени трансформации человеческой деятельностью: полностью антропогенные ландшафты — как, например, большие города; ландшафты, подвергнутые значительному влиянию антропогенного фактора; ландшафты, сравнительно мало измененные человеком.

Лектор тоже достает бутылочку из портфеля и пьет.

— Сравнительно мало! То есть совершенно девственных ландшафтов на планете не осталось. Куда не ступала нога человека, туда досягала рука человека. На дне глубоких океанских впадин покоятся останки кораблей и смятые жестянки от пепси-колы. В крови антарктических пингвинов находят ядохимикаты, применяемые в сельском хозяйстве. Все уже случилось. Природы нет. Мы живем в искусственном мире, который создали сами. И неверно думать, что глобальная трансформация была осуществлена только в последние два-три века. Человек тысячелетиями менял облик земли. То, что мы считаем природными пустынями, — следствие коррозии почв из-за сельскохозяйственной активности нашего предка. Поля и луга ныне там, где человек вырубил леса. Реки текут не по своим руслам. Флора и фауна были приспособлены человеком к своей жизни или приспособились, чтобы выжить. Этот мир создан нашими руками. И не было пустых земель. Вся планета последние двести тысяч лет заселена людьми, все материки и острова. Когда европейцы открывали новые земли, они только мнили себя первопроходцами — везде: и в Америке, и в Австралии — они находили уже живущего там человека. Африка не была пустой никогда. Джунгли не были дикими. Задолго до западных открытий все ландшафты были включены в хозяйственную деятельность человека. Вся земля — его огород. Также неверно думать, что раньше людей было очень мало и только теперь стало так много. Конечно, население увеличилось — за счет многоэтажных построек в мегаполисах. Но потеряло в равномерной плотности заселения. Безлюдные места можно найти только сейчас, потому что все люди уезжают в города. Раньше безлюдных мест практически не было. Везде жил человек. И везде его было много. И ему всегда было тесно. Войны и эпидемии выкашивали человека миллионами, но он плодовит и быстро восстанавливал численность популяции.

Ангелине стало немного не по себе, оттого что Аристарх говорит о человеке в третьем лице и как-то отстраненно. Словно сам принадлежит к существам другого порядка. Лектор как будто бы понял и осекся.

— Ладно. О чем я? Итак, человек создал искусственный мир. И вот следующий финт. Человек персонализирует предметы, сотворенные его собственным разумом! Дает имена кораблям и ласкательные прозвища автомобилям. Разговаривает с кофеваркой. Это не образ, не преувеличение! Многие люди разговаривают с вещами и бытовыми приборами. И психологи говорят, что — внимание! — это вовсе не помешательство. Напротив, очень полезно. Люди, разговаривающие с чайниками и холодильниками, гораздо менее подвержены стрессам. Но подумать только, какая злая ирония! От первобытного анимизма через поклонение персонифицированным стихиям человек поднялся до идеи Единого Всеблагого Духа, Бога. Затем восстал, освободил свой разум от религиозных догм. И для чего?.. Для того лишь, чтобы обожествить автомобиль и одухотворить микроволновую печь! Это, по крайней мере, обидно.

Ангелина подумала, что ей было, по крайней мере, обидно, когда, придя на дополнительное занятие домой к лектору, она попала действительно на дополнительное занятие. Мало того, она была не одна! Не наедине, нет. Еще три девушки, какие-то дурнушки.

И что же Аристарх Эмпедоклович? Он как ни в чем не бывало предложил собравшимся экзотический напиток. Собственноручно разлил по чашкам пахучий отвар. Рассказал что-то об удивительных свойствах китайского высокогорного чая.

У него была роскошная квартира в старом фонде на набережной Мойки. Никакого евроремонта. Никакой пластиковой пошлости. Только антикварная мебель, слегка рассохшаяся, но не реставрированная, живая. Широкий коридор со стеллажами книг, большой кабинет с высоким потолком. Пыль на подоконниках. Ангелина отметила, что лектор живет, скорее всего, один.

Откуда такое богатство и великолепие? В Независимом университете преподавателям платили хорошо, но все же не настолько. Значит, родители. Наследство. Сыночек семьи советской номенклатуры. Или, что более вероятно, научной элиты. Так, конечно, проще. А у Ангелины родители — бывшие «челноки», те самые, что с клетчатыми сумками в Турцию и обратно. Потом открыли магазинчик. Не бедствуют. Но в натяг, в натяг живут. Вот и оплата учебы ежегодно подтачивает семейный бюджет. Но папа с мамой стараются, чтобы доче, чтобы не таскала клетчатые сумки, а сразу — оп! — в красивость и легкость, сливки и золото. А если в Турцию, то только на курорт.

Занятие было обо всем понемногу. Аристарх Эмпедоклович рассказывал о язычестве и про разные страны, в которых во всех он бывал. Потому что просто путешествовал и изучал различные культуры.

«Вот это жизнь», — завистливо подумали все студентки, и Ангелина тоже.

Он еще показывал разные сувениры. Какие-то перья и кости, медные зеркала, гремящие бусы, маленький барабан — купил у африканских туземцев, продавцы утверждали, что барабан обтянут человеческой кожей и с его помощью можно вызывать духи умерших. Обычные выдумки, рассчитанные на западных туристов. Хотите поиграть?

Нет, никто не захотел бить в маленький барабан. Все, напротив, как-то боязливо от него отодвинулись. Аристарх Эмпедоклович засмеялся:

— Ладно, не будем духов. Давайте лучше посмотрим на богов.

— У вас есть барабан, обтянутый кожей бога?

— Нет. Конечно, нет.

Все смеялись, всем было уже не так жутко.

— В одной высокогорной индийской деревеньке мне продали это.

Лектор достал замотанные в тряпье веточки.

— Благовония. Но не обычные.

Кривые ветки действительно были необычными, во всяком случае, не похожими на ароматические палочки, которые продаются в нью-эйджевских магазинах.

— Их дым призывает богов и позволяет увидеть их простому смертному. Зажжем?

— Да!

— Давайте!

— Здорово!

— Ой, как я люблю всякие вонючие палочки!

Аристарх Эмпедоклович закрепил четыре веточки на специальной подставке для благовоний, из меди, потускневшей от времени, выудил из вазы зажигалку ZIPPO и поочередно поджег. Он стоял, несколько прислонившись к бюро, студенты сидели в креслах и на стульях, поставленных без порядка.

Запах, который стал распространяться в помещении, был смесью ароматов топленого масла и конопли. Ангелина знала, как пахнет и то и другое. Было еще что-то. Кизяк? Да, как в деревне, когда топят подсохшими коровьими лепешками, это как у бабушки, давно. Ангелина помнила смутно. И парфюм. Камфора? Мускус?.. Все вместе напоминало винтажные духи из редкой коллекции.

Аромат был тяжелый, плотный, обволакивал, усыплял.

У Ангелины сами собой прикрылись веки. Ненадолго, может, на минуту или две.

Когда Ангелина открыла глаза, она увидела все как есть.

Он был обнажен выше пояса. Только белый шнур вился через плечо. Украшенный золотом и каменьями ремень удерживал на бедрах короткий блестящий меч. До колен струился желтый шелк короткой повязки. Босые ноги парили в нескольких сантиметрах над землей. Потому что пол стал землей, а бюро превратилось в антрацитовый выступ скалы. Там, где еще две минуты назад была лампочка, теперь светило жаркое солнце, но над его головой грозовая туча сохраняла тень и прохладу.

Они же, в белых хитонах, коленопреклоненные. Пели.

Через час Аристарх Эмпедоклович провожал студенток к двери, учтиво подавая сумочки. И как будто ничего не было. Ангелине даже показалось, что все приснилось, и только ей, одной. Весталки вышли из подъезда и повернули каждая в другую сторону, не попрощавшись.

Только ночью, выйдя покурить на балкон, Ангелина снова открыла глаза. Да, такое было ощущение. Когда у тебя закрыты глаза, а потом ты их открываешь, но оказывается, что это глаза опять были закрыты, есть еще одна пара век, их тоже нужно поднять, ты поднимаешь вторые веки — и вот.

В небе переливались светом священные звери, луна оказалась прекрасным юношей, ветерки крутились и смеялись как мальчишки.

— Дождь! — сказала Ангелина. — Дождь!

И пришел дождь.

Он сошел на балкон, оставаясь в то же время на облаке, закрывшем Созвездие Лебедя.

— Я выбрал вас четверых, потому что вы чисты, непорочны и отмечены небом. Выбрал в невесты. Вы будете также юны еще триста лет. Таков мой дар. Будьте радостны! Расстаньтесь со знаками скорби! Снимите с себя! Но берегитесь скверны! Ибо потеряете все…

Три дня после играла музыка. Она все время играла где-то рядом. И пахло свежими розами. Больше не хотелось курить. Есть и пить не хотелось тоже, но Ангелина ела и пила, чтобы не волновать родителей. С ней что-то происходило. Тело как будто бы утончалось, как если бы становилось своим собственным сном.

На четвертый день Ангелина увидела фигуру гимнаста. На кресте. На маленьком серебряном крестике, который висел у нее рядом с зеркалом. Ангелина улыбнулась.

Вечером Ангелина вошла в общежитие мальчиков и с первым же, встреченным в коридоре, уединилась.

Мальчик был удивлен и раздосадован: его белая простыня была залита кровью.

Ангелина же, выйдя на улицу, больше не видела ни богов, ни духов, ни священных зверей, но захотела курить.

Ангелина осталась в лекционном зале после окончания последнего занятия. Она смотрела в окно. Эдуард Валентинович шел через двор к ограде, в мороси, и, казалось, вокруг него вода почтительно образует кокон. Потом он исчез из виду. И тогда закончился дождь.

Survivor

Виктор Калкин понимал, что все это должно закончиться. Скоро. Проезжая на автомобиле по улицам города, особенно ночью, когда все вокруг выглядит празднично — светящиеся рекламы, витрины магазинов, гирлянды на домах и деревьях, — Калкин испытывал странное ощущение. Зыбкости, марева. Как в знойный полдень, когда воздух струится и колеблет образы. Однажды с ним уже было такое.

Много лет назад. Проходя мимо деревянного дома в пригороде, он рассеянно посмотрел. И дом вдруг дрогнул, закачался, потерял четкость, расплылся по горизонталям. Калкин сморгнул, и наваждение исчезло.

Утром на месте строения, в грудах обгорелых бревен и золы, залитых пеной, суетились запоздалые пожарные. Калкин тогда сказал себе, что у обреченных вещей прежде их физической гибели разрушается образ, матрица, по которой налеплены молекулы вещества. Иногда можно случайно подсмотреть, как колышется образ: так проявляются предвестники скорого распада. И еще так можно понять о близкой смерти человека. Или самого себя. Если начинаешь замечать дыры в своей собственной тени или встаешь перед зеркалом, а отражение появляется не сразу. И подрагивает, как если бы амальгама была водой, потревоженной слабым ветром.

Этот город уже не отбрасывал вовсе никакой тени и не отражался ни в одном из зеркал. Все зашло слишком далеко. Непоправимо.

И, чем быстрее вырастали комплексы новых торговых центров, перестраивались целые кварталы, чем активнее и суетливее были все эти люди, зарабатывавшие и тратившие с каждым днем все больше и больше денег, чем увереннее звучали по радио, телевидению и с первых полос газет провозглашения новых успехов и достижений, заклинания о стабильности, тем сильнее Калкин утверждался в своем предчувствии. Иногда он шептал: «Господи, даже я не думал, что все будет так плохо и так быстро».

Калкин не был уверен, что в точности должно произойти. Он допускал множество сценариев. Самыми вероятными были финансовый крах существующей экономики и цепная реакция развала и хаоса, которую этот крах породит. По сути, у экономики, насквозь виртуализированной, фальшивой, дутой, не могло быть никакого иного будущего, кроме скорого краха. Но вполне вероятна была и техногенная катастрофа: взрыв электростанции и паралич энергоснабжения как вариант. Неуправляемый социальный конфликт, уже перезревший в обществе, разделенном непроходимой границей на господ и быдло и ежедневно готовом взорваться гноем, как огромный волдырь. Национальные беспорядки — дело только времени, когда город заселен людьми, половина из которых не говорит на твоем языке и смотрит на тебя, как на чужого и лишнего. Террористические акции или просто погромы. Путч и последующие тотальные репрессии, для устрашения. Даже нападения извне невозможно было совершенно исключить.

Что будет запалом, первым сломанным зубчиком шестеренки вращающейся жизни обреченного города, было не столь важно. В любом случае все компоненты катастрофы будут накладываться друг на друга, пока не настанет полный коллапс.

Если катастрофа начнется с массовых волнений, то к ней скоро присоединятся и техногенные факторы, — системы жизнеобеспечения будут разрушены. Если, наоборот, катастрофа начнется с выхода из строя систем жизнеобеспечения города, то все равно — это спровоцирует массовые волнения, погромы и резню. Начавшись с чего угодно, катастрофа будет развиваться, пока не станет тотальной, абсолютной и не достигнет своего апогея в совершенной деструкции.

И главный фактор катастрофы, зародыш гибели города, гарантия его полного уничтожения — это люди, населяющие город. Калкин видел это, читал по лицам. Если во всем городе отключат электричество, перестанут работать освещение и охранная сигнализация, эти люди отправятся громить супермаркеты. Если правительство объявит о денежной реформе и деноминации на два порядка, обесценив все доходы и вклады, эти люди отправятся громить супермаркеты. И если революционеры низложат продажную власть, эти люди не соберутся силами, чтобы переустроить прогнившее государство, — нет, они отправятся громить супермаркеты.

Они в любом случае будут громить супермаркеты, взламывать кассы, выносить продукты и растаскивать по домам цветные телевизоры, а по пути они будут поджигать автомобили и убивать друг друга.

Это будет происходить в течение месяца или дольше. Потом в город войдут войска, свои или чужие, ремонтные службы и спасатели. Энергоснабжение и коммуникации постепенно заработают, витрины вставят, мародеров расстреляют, порядок восстановят.

Калкин понимал, что его задачей будет выжить, продержаться этот месяц. И готовился.

В первую очередь, нужно было оружие. Виктор не собирался убивать и грабить, но оружие было необходимо для самозащиты. От тех, кто, несомненно, будет грабить и убивать. Страшнее всего будут банды подростков — мужчины среднего возраста, как правило, ведут обособленную жизнь, одни или в своих семьях. Им будет трудно объединиться. Подростки уже сейчас живут сворами, они лучше всех подготовлены к хаосу — хаос только развяжет им руки и высвободит агрессию. Группы подростков обоих полов, вооруженные всем, что они смогут достать, будут охотиться на взрослых, убивать их ради вещей или просто так, а также устраивать кровопролитные стычки друг с другом.

Другой опасностью будут бывшие милиционеры. Они станут бывшими, когда беспорядки хлынут через край, и защитники правопорядка поймут, что не в силах справиться с хаосом. Тогда копы сами превратятся в мародеров — они тоже, как подростки, организованы в шайки, и у них уже есть оружие.

Калкин сделал все по закону, чтобы не наживать себе преждевременно лишних проблем. Он оформил охотничий билет и приобрел многозарядный гладкоствольный карабин. Несмотря на то, что карабин считался охотничьим, у него были внушительные боевые характеристики: скорострельность, прицельная дальность, калибр. К карабину Виктор приобрел две коробки патронов, по пятьдесят штук в каждой коробке. Через неделю раздумий Виктор снова отправился в оружейный магазин и приобрел еще шесть коробок патронов. Теперь он был готов к длительной обороне.

Карабин, оптический лазерный прицел и боеприпасы Калкин поместил в специально приобретенный стальной шкаф, запирающийся на ключ: все, как требовалось по правилам хранения гражданского оружия в домах частных лиц.

В другом оружейном магазине Калкин купил себе два метательных ножа. Еще недавно метательные ножи не поступали в свободную продажу, считались запрещенным холодным оружием и имелись только на вооружении военных и силовиков. Теперь такие ножи, с направленным центром тяжести, открыто лежали на прилавке. Продавец объяснил Калкину, что по длине и ширине лезвия эти экземпляры не подпадают под холодное оружие. Калкин купил для ножей и набедренные чехлы на ремнях. Метать ножи он научился еще в детстве.

Калкин не собирался вести наступательных боевых действий, поэтому посчитал, что карабина и ножей в качестве вооружения хватит. Дальше стоило подумать о минимальных запасах продовольствия.

И, даже важнее — воды. Человек может жить без еды неделями, без воды — погибнет всего за несколько дней. Когда начнется катастрофа, водопровод перестанет работать рано или поздно. Калкин купил двадцать пятилитровых пластиковых канистр с водой. Этого должно было хватить на какое-то время. Если расходовать экономно, то на месяц вполне.

Калкин любил мыться дважды в день: утром он принимал душ, выдавливал на губку гель и натирал все тело, вечером погружался в ванну с морской солью. Он с горечью думал о том, что на время бедствия от гигиенических пристрастий придется отказаться. Он сможет позволить себе только обтирание намоченным в воде полотенцем. Гелем, шампунем и мылом Виктор не запасался — на смывание мыла тратится слишком много воды. Чтобы не беспокоили грязные засаленные волосы, Калкин приучил себя стричься очень коротко, почти под ноль. Он также сбривал лишние волосы в паху и подмышками.

Очень важно будет экономить воду! Пока остается вода, можно жить, не выходя в разбушевавшийся мир. На мытье посуды драгоценную воду тратить глупо. Калкин запасся ящиком одноразовых тарелок.

С едой было сравнительно просто. Делать запасы скоропортящихся и замороженных продуктов не имело смысла — когда прекратится подача электричества, холодильник перестанет работать и все стухнет. Но современная пищевая индустрия предлагала огромный выбор консервов и прочих продуктов длительного хранения.

Виктор отправлялся в продуктовые супермаркеты почти каждый день и пополнял свои запасы. Он был готов, если продавщица станет смотреть на него с подозрением, обмолвиться, что кормит бригаду рабочих, делающих у него ремонт. Но продавщицы бесстрастно пробивали товар и на Калкина совсем не смотрели. К тому же, обратив свое внимание на других покупателей, Калкин заметил, что многие из них катят к кассе тележки, с верхом груженные всякой всячиной, как будто тоже собираются пережить длительную осаду или как минимум предвидят серьезный скачок цен.

Он купил ящик лапши быстрого приготовления. Тридцать банок разнообразных рыбных и мясных консервов. Крупы и макарон. Сушеную и вяленую рыбу. Большую банку меда, бутыль разливного подсолнечного масла, два килограмма топленого масла — дома Калкин масло еще раз перетопил и очистил, хорошо очищенное топленое масло можно хранить без холодильника годами. Хлеб покупать не стоило — быстро почерствеет или того хуже заплесневеет. Сушить сухари Калкин не хотел. Он купил дюжину пакетиков готовых сухариков, к пиву. На них тоже не стоило особенно рассчитывать: усиливают жажду, а воду придется экономить. Но стали продавать сушеные хлебцы из цельномолотого зерна, диетическое питание, и Калкин купил сорок упаковок. Конфеты хранятся долго, Калкин купил конфет. А также несколько килограммов сахара и пару банок сиропа, чтобы разбавлять воду для питья. Килограмма чая и двух литровых банок кофе хватит, посчитал он. Вообще не стоит особо рассчитывать на то, что в квартиру будут подавать газ.

Чтобы была возможность готовить, Калкин купил миниатюрный мангал и четыре мешка древесного угля — он продавался в супермаркетах, для любителей пикников. На растопку пойдут книги и журналы, они у Калкина были.

Виктор планировал устраивать и небольшие праздники. Поэтому не отказал себе в ящике пива, нескольких бутылках вина и конь яка.

Мысли о еде неизбежно привели к вопросу об экскрементах и прочих отходах. Когда прекратится водоснабжение, канализация тоже перестанет работать. Калкин решил, что будет пользоваться горшком, а ночью вываливать его содержимое в пакет и выбрасывать в окно вместе с накопившимся мусором. Запас туалетной бумаги был сделан, пятнадцать рулонов. Мочиться можно будет в освобождающиеся канистры из-под воды и также выбрасывать их в окно по мере наполнения. Только зашвыривать надо будет подальше, чтобы невозможно было установить, в какой квартире скрывается жилец.

Калкин готовился к самому худшему, но молил, чтобы бедствие не пришлось на суровую зиму. Центральное отопление работать не будет, а обогревать квартиру мангалом долго не получится. К тому же придется открывать окно, чтобы выходил дым. Калкин запасся теплыми вещами — одеялами на синтепоне, овчинным тулупом, шерстяными носками, варежками, теплой шапкой.

Лекарства. Необходимы были лекарства. Виктор собрал внушительную аптечку из жаропонижающих, обезболивающих, антисептиков, антибиотиков, сосудорасширяющих и прочих препаратов, купил бинты, вату, марлю и бактерицидные пластыри. Он часто думал, в какое ужасное положение человека, удаленного от благ цивилизации, может поставить внезапно разболевшийся зуб. В книгах и фильмах у Робинзонов зубы не болят. Но в жизни это может произойти с очень большой вероятностью.

Калкин посещал стоматолога несколько месяцев, превентивно перелечил все зубы, а наиболее подозрительные удалил.

Калкин с трудом нашел в хозяйственном магазине хорошие, толстые свечи и купил два больших ящика. Свечи будут освещать квартиру по ночам и немного согревать. Он подумал об опасности пожара и купил огнетушитель. Придется быть начеку, ведь совсем без открытого огня обойтись не удастся!

Виктор подумал и о своем досуге, и о связи с внешним миром. Вся его бытовая техника — радиоприемник, телевизор, магнитофон — работали на батарейках. Запас элементов питания был сделан внушительный. В своей фонотеке он держал дюжину нераспечатанных кассет с музыкой — преимущественно классической. На книжной полке дожидался времени, когда досуга будет хоть отбавляй, десяток новых книг, толстых, в массивных переплетах. После прочтения они пойдут на растопку мангала — двойная польза.

Маленькая однокомнатная квартира Калкина превратилась в подобие мелкооптового склада. Вдоль стен громоздились ящики, коробки, канистры, банки. Часть мебели пришлось выкинуть, иначе запасы не помещались. Виктора это не смущало. Он давно перестал приглашать к себе друзей и даже девушек. Семьи Виктор не заводил.

О какой семье можно было думать сейчас, на пороге катастрофы? Какое будущее планировать? Калкин с грустью думал о мужчинах, которым, когда придет беда, будет нужно заботиться не только о себе, но и о беспомощных орущих детях, о бьющихся в истерике женщинах, которых станут отлавливать и насиловать банды ментов и подростков. Им будет точно не выжить, не выдержать, не спастись. Они погибнут — все вместе. Семья — тяжкая обуза, кандалы, балласт. Семьи быть не должно. Только одному можно хотя бы попытаться выжить. С семьей на спасение не останется ни единого шанса.

Дом — крепость. Виктор вставил двойные железные двери. Но, чтобы не привлекать внимания, оббил внешнюю дверь самым дешевым дермантином, да еще и расцарапал его. Квартира не должна выглядеть так, как будто в ней живет богач. Седьмой этаж, без балкона. Решетки можно было не ставить. Но на случай, если выбьют стекла, Калкин вырезал и поставил у окон щиты фанеры. С внутренней стороны он закрыл окна тяжелыми светонепроницаемыми шторами. Такие шторы будут хранить тепло и скрывать свет огня, зажженного в квартире.

Вечерами после работы Калкин, если не шел в магазин, сидел дома, в одиночестве. Осматривал свои запасы, пересчитывал, заносил в журнал. Проверял сроки годности продуктов. Если срок годности подходил к концу, Калкин нес упаковку на кухню, для употребления в ближайшее время, а в журнал записывал, что надо заменить запас этого продукта свежим.

И еще Калкин думал, мучительно: «Что еще? Чего он не учел, не предусмотрел? Самая незначительная ошибка могла стать неисправимой, фатальной, когда катастрофа настанет».

Деньги. Калкин ничего не держал на банковских счетах и картах. Только наличные. С самого начала кризиса банкоматы будут взломаны, банки перестанут работать. А наличные еще будут в ходу, по крайней мере, какое-то время. Калкин хранил в квартире накопленные деньги в трех самых распространенных валютах: отечественной, долларах и евро. Однажды, получив зарплату, Калкин подумал и разменял часть денег на китайские юани.

Еще у него было немного золотых украшений. Он не был богат и не мог позволить себе бриллианты или что-то подобное.

Но что, если и через месяц помощь не придет, инфраструктуры не будут восстановлены, беспорядки не прекратятся? Или катастрофа будет развиваться так, что для того, чтобы выжить, необходимо будет еще раньше покинуть город?

На автомобиль рассчитывать не приходилось. Много автомобилей — не исключено, что и его собственный — будут сразу разбиты, сожжены. Заправки работать не будут. К тому же даже если и будет автомобиль, и бензин в баке — когда из города на машинах попытаются выехать сразу все, это парализует движение. Летом, стоя в пробке, Калкин думал, что городские трассы не приспособлены, не готовы к массовой эвакуации. Если даже одни дачники и отдыхающие по выходным закупоривают движение на всех выездах из города, то что будет твориться, когда объявят об эвакуации?

Следовательно, выбираться из города нужно пешком. И держаться подальше от магистралей. Калкин изучил карту и наметил путь личного спасения. Мимо гаражей, по пустырям и дальше — на юг. Идти надо на юг, туда, где мягче климат.

Калкин купил хорошие крепкие ботинки, непромокаемый комбинезон, вместительный рюкзак и палатку. Выходить надо в предутреннее время, не днем, когда светло, но и не ночью. Перед самым утром человек вял, даже если этот человек — злодей. В предрассветные часы удастся избежать встречи с шайками погромщиков. Если не удастся — у него будет с собой карабин и дешево он свою жизнь не продаст.

В рюкзак он сложит патроны, палатку, небольшой запас продуктов, воды. Надо не забыть документы.

Калкин был готов. Но ожидание томило его, неопределенность угнетала.

В один сырой осенний вечер он пришел домой, опустил свое усталое тело на маленький диван, еле помещавшийся в комнате меж груд запасов, и включил телевизор. Шло старое кино, которое Калкин видел уже раз двести. Калкин стал засыпать.

Его разбудил экстренный выпуск новостей. С экрана к гражданам обращалось первое лицо государства. Было не совсем понятно, о чем оно говорит. Фразы звучали как ритуальные заклинания: «Мы призываем сохранять спокойствие… принимаются все необходимые меры… ситуация полностью контролируется правительством… у нас достаточно ресурсов, чтобы обеспечить… все возможные провокации получат адекватный ответ… затруднения носят временный характер… мы гарантируем, что в течение ближайших…»

Тогда впервые за несколько последних месяцев, а может, и лет, ему стало легко и спокойно. Он подумал: «Наконец…» Улыбнулся светло. И сказал: «Храни нас, Господи!»

Блокада

Гул тяжелых бомбардировщиков не стихал уже ни днем, ни ночью. Иногда слышались визг и скрежет железа, крики и ругань, потом выли сирены пожарных и милицейских машин — стало быть, сбили супостата!

Маленькая девочка до вечера сидела у мутного окна, крест-накрест заклеенного желтой бумагой: светомаскировка. Однако свет и вечером не включался. Лампочка в комнате давно перегорела. Зато и счет за электричество платить не приходилось.

Собрав на сморщенной ладони крошки черного хлеба, девочка отправила их в беззубый рот и долго жевала деснами, смачивая тугой и бедной слюной. В сумерки, пересчитав в который раз деньги — несколько мятых бумажек и горсть железных монет, — она упрятала кошелек в облезлую сумку, натянула на себя пальто фабрики «Большевичка» с разодранной подкладкой, шерстяную шапку, обула ноги в резиновые сапоги и вышла в коридор.

За соседней дверью пел и плясал телевизор, муж с женой разговаривали матом. Другой жилец только зашел в коммунальную квартиру и, проходя на кухню, неловко задел девочку плечом. Она отшатнулась к стенке и, кажется, услышала бормотание:

— Когда ты уже сдохнешь, старая ведьма!

Девочка боком, по стеночке, прошла к выходу и долго возилась с замками двери. Наконец, на лестничной площадке она вызвала лифт, скрипящую клетку, и спустилась на первый этаж.

Дверь подъезда выходила прямо на улицу, к дороге, по которой неслись сплошным потоком машины. Легковые авто, длинные фуры, грохочущие самосвалы, катки и бульдозеры. Почти на всех машинах было написано что-то по-немецки.

Девочка подумала сначала — трофейные. Но люди в машинах не были похожи на русских солдат. Все были злые и страшные. И девочка опустила голову: стало быть, фашисты все же прорвали оборону.

Девочка пошла по улице, оглядывая вывески, и в который раз удивляясь: как быстро оккупанты поменяли все названия! Вот здесь, кажется, еще вчера была «Булочная». Теперь «Coffee shop» и из-за зеркальной витрины слышна иностранная музыка. А тут, где недавно висело вырезанное из жести теплое «Молоко», светилось ядовито-синим написанное по-русски незнакомое страшное слово: «Супермаркет». Девочка шла дальше, туда, где на углу улицы была аптека. Аптека осталась. Над входом было обозначено крупными буквами — «Drug Store», а ниже мелкими буковками, для населения захваченного города, — «Аптека». И часы работы.

За прилавком стояла девушка, по виду русская. «Ох, как много наших согласилось сотрудничать с оккупантами!» — подумала девочка. С другой стороны, как их винить? Каждому жить хочется.

Она подошла к прилавку и, вытащив из кармана пальто много раз мятый и сложенный рецепт, протянула продавщице:

— Милая, вот тут мне доктор прописал, от сердца…

— Сколько вам говорить, бабушка, мы бесплатные рецепты не отовариваем! У нас коммерческое предприятие. Вам надо в государственную аптеку, она в четырех кварталах отсюда. Да и там бесплатных лекарств почти никогда нет. Город средства не выделяет.

Девочка поняла только, что лекарства ей не дадут. Вздохнула и засеменила к выходу. Понятно, станут еще фрицы нас врачевать? Им своих солдат надо латать и штопать, потому что Красная Армия воюет без продыху и наносит большой урон врагу. Ничего, вот придут наши и подлечат. Надо дотерпеть только, дождаться.

Голова кружилась от голода, в глазах темнело, и ныло в желудке. А что, всем сейчас тяжело, такое время. Уже неделю не была в продуктовом, можно бы и купить еды, должны завезти норму по карточкам.

В магазине великолепие било в глаза и в ноздри. Сыры, колбасы, да все пакеты какие-то, пакеты. Бутыли разноцветные. Весело закупались оккупанты и их пособники. Везли тележки, горой нагруженные. Девочка положила в корзину половинку хлеба и молоко, подошла к кассе. Нашарила в сумке кошелечек, раскрыла и высыпала деньги на железную миску.

За кассой сидела тетка, толстая, холеная. Эх, разъелась-то как, на распределении!

— Женщина, что вы мне тут опять кладете? Это старые деньги, такие больше не ходят! И где вы их берете только? Вам что, пенсию не выдают?..

Пенсия… как же не выдают, вот почтальон приходит, каждый месяц. И сразу следом заходит сосед — Мамаша, на сто грамм, фронтовых, выдай!

Разве жалко? Все для фронта, все для победы. А я уж как-нибудь. Главное, чтобы нашим бойцам в траншеях согреться, поддержать боевой дух.

Кассирша повела головой на крупной шее и, собрав деньги, засунула их в руку девочке:

— Берите свой хлеб с молоком и идите, идите уже! Вот, в пакет сложите. Да идите вы, не задерживайте мне очередь!

И, повернувшись к соседней кассе:

— Старушка тутошняя, блаженная. Каждую неделю ходит. Жалко ее! Я доложу денег в кассу, как закроемся.

Девочка взяла пакет и вышла из магазина.

Однако есть же и добрые люди, даже которые на фашистов работают. Когда наши вернутся, их оправдают! Девочка сама пойдет и напишет об этой тетеньке заявление куда следует, чтобы ее не наказывали за пособничество.

Так она подумала, но тут же укорила себя и тихо заулыбалась:

Ах, я глупая, глупая! Спасительница нашлась! Да это наша тетенька, она же на нашу разведку работает! Вот вернется советская власть — ей орден дадут.

Девочка пошла по улице, хитро и мечтательно щурясь на блеклое солнышко.

А как оно будет, когда Красная Армия город освободит?! Вот будет праздник! Потому что мы победим, обязательно! Снова красные знамена вывесят, в парках будут оркестры играть, и паек увеличат, и лекарства будут! Надо только дожить, вытерпеть!

Навстречу по тротуару шли двое мужчин в синей форме и с дубинками на поясе.

Полицаи!

Девочка испуганно прижала к себе сумку и пакет с продуктами, прислонилась к стене и застыла.

Отберут еду! Лишь бы тетеньку эту нашу не раскрыли, а то узнают ведь, что она своим помогала, расстреляют!

Полицаи поравнялись с девочкой и остановились.

— Что за бомжиха? Проверим документы?

— Охота тебе с этой дрянью возиться? Что с нее взять? Пошли лучше…

Они ушли, и девочка, оторвавшись от стены, сделала пару шагов.

Но тут тисками сдавило сердце, широко раскрылся, хватая последние глотки морозного воздуха, сведенный судорогой рот, и тело сползло, осело на тротуар.

Холодно, холодно, Господи, как же холодно… и темно.

А в город со всех сторон: и от Веселого Поселка, и от Ржевки с Пороховыми, и с берегов Финского залива — заходили войска. Гремели гусеницами по асфальту советские танки, а на броне сидели веселые красноармейцы, и ветер трепал их локоны, выбивающиеся из-под пилоток и касок.

Шум

И тогда что-то черное, вязкое включило его в себя, увлекло за собой.

Он пытался сопротивляться, но очень скоро сами мысли о сопротивлении увязли, замедлились и вовсе замерли в оцепенении, застыли на атональной ноте; поток восприятия сузился до тонкой ниточки, которая тут же стала неограниченной берегами полосой, всем и ничем одновременно. Вербальное мышление застопорилось на единственном слове, почему-то латинском или английском: final, но в мгновение дрогнуло, рассыпалось и перестало существовать.

В ту же минуту его глаза открылись и нервными импульсами передали в мозг статичную картинку потолка, серого в неясном предутреннем свете. Он не ставил будильника, полагаясь на проверенные многолетним опытом биологические часы, и, проснувшись, даже не протянул руки за телефоном или часами, чтобы убедиться: шесть тридцать. Но присел на кровати и в сонном автоматизме стал нащупывать ступнями оставленные с вечера шлепанцы — тут.

Весь сон был еще ярок в памяти, сохранившей и ситуацию, болезненно правдоподобную, и действующих лиц. Он чувствовал, что сон содержит сообщение, критически важное, и попытался восстановить сюжет в его внутренней логике, обнажающей содержание, додумать развитие сна и найти выход, который единственно мог спасти от фатальной предопределенности.

Молодая женщина, заметив, что он проснулся, зашла в комнату из прихожей, где она стояла перед зеркалом, нанося слои макияжа, и коротким движением безошибочно нашла на тумбочке пульт. Протянув руку в магическом жесте к одному из темных предметов в обстановке комнаты, она нажала кнопку включения и тут же вернула пульт на тумбочку, а сама вышла в прихожую, где продолжила свое занятие у широкого зеркала.

Предмет издал тонкий, на грани ультразвука, сигнал и обнажил экран, выплеснувший в комнату новое и неверное освещение.

Прогноз погоды по Санкт-Петербургу и области: от минус трех до минус семи, возможно выпадение осадков в виде мокрого снега, гололед, на дорогах гололедица.

Он подумал, наверное, в тысячный раз за свою жизнь: «Интересно, чем гололед отличается от гололедицы? Ха, наверное, гололедица — это жена гололеда. Если бы я был автором скетчей, я бы вставил такую шутку в свой монолог. Ха!»

«Это была бы самая тупая шутка во вселенной», — тут же сказал он сам себе. И сразу ответил:

Именно потому я бы и вставил ее в свой скетч. Чем же еще известны авторы юмористических монологов, как не тем, что собирают по всей вселенной самые тупые шутки и вставляют их в свои скетчи?

Тогда, будь уверен, кто-то уже вставил в свой скетч и эту шутку.

Сюжет сна совершенно выветрился из памяти, осталось только смутное ощущение беды. Но и оно развеялось, когда на экране появилась певица, танцующая под дерганую музыку и бормочущая по-английски:

«Мне не нужны мужчины, чтобы быть счастливой, мне не нужны мужчины, чтобы чувствовать себя хорошо».

— Если тебе не нужны мужчины, для кого ты вихляешь своей голой задницей? — сказал он вслух и досмотрел клип до конца.

— Для мужчин, которые купят твои диски и билеты на твой концерт себе и своим подружкам, вот для кого ты кривляешься, маленькая лгунья! — продолжил он, встав, наконец, с кровати.

Молодая женщина завершала у зеркала свой ритуал. Она молчала. Она всегда молчала по утрам, не говорила даже «доброго утра, зайка!», но не переносила общей тишины и включала для фона телевизор.

— Доброго утра, зайка! — сказал он, обращаясь больше к самому себе, потому что молодую женщину полагалось называть кисей, таковы были принятые между ними условности; проходя мимо зеркала в ванную, он молча ткнулся в ее щеку сухими губами.

Шум падающей в душе воды заглушил завывания телевизора в комнате: там как раз началась реклама.

Он встал под воду и начал думать.

Какого черта человек должен вставать в половине седьмого, особенно зимой, особенно здесь, почти у полярного круга, когда солнце еще не проснулось в своей космической люльке, а все живое, даже тараканы и крысы, — спит?

Когда я в последний раз видел живого таракана? И куда они все подевались? Раньше их было не извести, не помогала никакая химия. А теперь просто исчезли из всех квартир, сами. В одном журнале писали, что люди непроизвольно истребили тараканов. Хотя сознательные усилия в том же направлении столетиями не давали ощутимого результата. Оказалось, тараканы восприимчивы к излучению мобильных телефонов и микроволновых печей. Это излучение блокирует их репродуктивные функции. Когда количество находящихся в пользовании людей мобильников и микроволновок зашкалило за пороговое значение, они просто перестали размножаться. И исчезли.

Влияние того же самого излучения на людей никто серьезно не изучал. Или, может, результаты исследований не публиковались, чтобы не помешать росту продаж мобильных телефонов и микроволновых печей.

Вот крысы пока остались. Крысы копошатся в мусоропроводе и у помойных баков на улице. Если возвращаешься домой очень поздно, они переходят дорогу прямо перед тобой, без всякого страха.

Ничего, цивилизация нащупает и у них слабое место.

Смыв пену с головы, зайка выключил душ, снял с крючка жесткое полотенце и стал обтираться. Хлопнула дверь. Кися ушла на работу, как всегда, не сказав «до свидания!».

Все было гораздо лучше, когда они просто встречались. Все-таки свидание — это особая обстановка и, что самое важное, настрой. Разве можно назвать свиданием ежевечернюю встречу двух усталых и замотанных работой людей в общем месте их проживания?

Пролетариат лишен права на любовь, лишен возможности любви и вообще романтических отношений. Для романтических отношений нужен неограниченный досуг. В жизни класса трудящихся, не важно, трудятся они на фабрике или в офисе, такой досуг невозможен. Только молодежь из семей пролетариата, живущая еще на средства родителей, может позволить себе и досуг, и романтику. С переходом к среднему возрасту и самостоятельной в экономическом плане жизни пары теряют условия для сохранения романтических отношений. Поэтому все сентиментальные романы пишутся о жизни паразитирующего сословия, это вполне объяснимо.

Он подумал, что надо написать эссе по этому поводу. Эссе можно было бы разместить в Интернете, на одном из левоинтеллектуальных ресурсов. Их, правда, почти никто не посещает. И гонораров авторам не платят. Принципиально. Да и платить их не из чего — рекламу на таких ресурсах тоже никто не размещает.

Зайка давно хотел написать эссе на эту тему. И еще на несколько тем. Но руки не доходили.

Зато журнал «Специалист» платит неплохие гонорары. Они хорошо зарабатывают на рекламе, почему бы и не платить? Интересно, мою статью в доработанном согласно пожеланиям редактора виде, возьмут в центральный журнал? Или опубликуют только в региональном выпуске?

Гонорар сравнительно хороший. Но все равно несопоставимый с регулярной заработной платой от работы в офисе. Поэтому в обозримом будущем оставить работу и уйти журналистом «на вольные хлеба» не удастся.

Да и вольные ли они, эти хлеба, в журналистике? Если зарабатывать журналистикой на жизнь, придется писать заказные статьи. Делать имиджевую рекламу какому-нибудь предприятию, торгующему мобильными телефонами. Или микроволновками.

Зайка вернулся в комнату голый, включил свет и стал искать в шкафу трусы. В телевизоре бегал по сцене уже немолодой певец, со своим набившим оскомину «хитом восьмидесятых», выжимая из себя вместе с потом последние остатки харизмы и привлекательности.

Может, тогда, десять лет назад, не стоило оставлять сцену? Времена были трудные, но возможность пробиться, попасть в обойму продаваемых рок-исполнителей еще была. Некоторым из тогдашних приятелей повезло. Раньше они так же, как он, таскали свои гитары из клуба в клуб, добираясь до места концертов на троллейбусе. Зато теперь им не приходится каждый день работать в офисе. Записывают альбомы и дают интервью. Колесят по всей стране с гастролями. Самых раскрученных приглашают на корпоративные мероприятия, платят хорошие гонорары. День рождения банка «Восход» — у нас в гостях группа «Кронштадтский мятеж»! На жизнь хватает.

Хотя, как это должно быть грустно, перепевать самого себя, молодого. Дергаться на сцене, превозмогая одышку. Нет, в таком возрасте хорошо петь только блюзы. Блюз можно играть, даже будучи маразматическим стариканом, — смотришься вполне естественно.

Надо позвонить музыкантам из последней команды, они все не при делах. Можно было бы составить программу из ритм-энд-блюзов, новых и старых, обкатать в клубах. Глядишь, и лед тронется. На следующих выходных можно позвонить.

Зайка собирался сделать это давно. Но каждые выходные были заняты — то везти машину на техобслуживание в автосервис, то забрать ребенка, а иногда просто хотелось тупо поваляться на диване перед телевизором или почитать книгу.

Когда дверь подъезда, угрожающе заскрежетав, замкнулась за спиной, включив свои блокираторы, снимаемые только набором комбинации цифр на кодовом замке, он окунулся в звучание улицы. Заводились и трогались с места автомобили, шелестели по грязи ботинки пешеходов, мать волокла в детский сад ребенка, по дороге воспитывая его.

Сев в автомобиль и включив зажигание, он подумал, что, возможно, мог бы стать примерным папашей. Отвозил бы своего сына в школу по утрам. Что помешало? Как начался этот неостановимый распад отношений в его семье и есть ли пути назад? Может, нужно просто обдумать это, додумать все мысли до конца, без страха, и выход найдется?..

Зайка привычно достал из широкого кармана пальто панель автомагнитолы и вставил ее. Включилось радио, и из динамиков зазвучал голос диктора. Это было радио-шоу. Хотя, какое шоу может быть на радио? Show — значит показывать. А радио передает только звук.

«Ты нудный педант», — сказал он сам себе и стал вслушиваться в передачу. Ведущие принимали звонки и всячески издевались над звонящими. Тем это нравилось. Многие пытались дозвониться, чтобы быть опущенными перед всем городом. Одна шутка показалась ему забавной, и он улыбнулся, трогаясь с места.

На время опять забыв о своей поломанной жизни.

Осталось только смутное беспокойство от того, что какая-то важная мысль недодумана до конца.

Поток машин двигался утомительно, медленно. Радиоведущий сообщил, что, по данным с вертолета их станции, на проспекте, который он должен был проехать по пути на работу, мертвая пробка. Зайка посмотрел на часы. Времени до начала рабочего дня оставалось мало.

Свернув с магистрали, он направил машину к перехватывающей парковке у метро.

Перехватывающие парковки! Газеты писали об их открытии с таким пафосом, с пеной у рта! Губернатор помпезно перерезала ленточки. Людям внушали, что это поможет предотвратить транспортный коллапс в мегаполисе. Как же! Парковка у станции метро «Ладожская» на двести парковочных мест!

И это для города, где уже два миллиона автомобилей и каждый год их становится на двести тысяч больше.

Зайка с трудом нашел место, оставил машину и спустился в метро. Весь путь вниз на эскалаторе его сопровождала громкая назойливая реклама. Хотелось заткнуть уши.

В вагоне было тихо. Час пик, коробейники с уникальными фонариками и ручками, по специальной рекламной цене, и попрошайки, потерявшие обе ноги на чеченском фронте, в метро не совались. Только гудел натужно сам состав, везущий массу плотно упакованных человеческих тел.

Было скучно. Он безотчетно поискал глазами интересную рекламу. На стекле напротив был прилеплен плакат страхового общества «Русская Земля».

Спокойствие для вас, уверенность в завтрашнем дне для ваших близких.

Страхование жизни.

Что такое в сути своей страхование жизни? Пари со страховой компанией, что ты не окочуришься. Если ты сдохнешь — твоим наследникам выплатят премию. Дьявольская махинация!

Еще две остановки он ехал, вперив свой взгляд в рекламу, на которой была изображена счастливая молекулярная семья — он, она, бесполый ребенок. Все блондины.

После третьей остановки он стал думать.

Наверное, стоило бы застраховать свою жизнь и здоровье в пользу сына. Что будет, если он умрет или утратит работоспособность? Мать одна не способна нормально обеспечить ребенка. Да она и не особо старается.

Нужно зайти в офис страховой компании и оформить полис. Отчисления небольшие, а жить будет действительно спокойнее. Сегодня же, после работы, не откладывая…

Двери вагона открылись, и он вышел на своей станции. На платформе он задел плечом приторможенную девушку, которая дочитывала журнал. Извинился. Журнал был из дешевых глянцев, тех, что называются «Люся» или «Крутая девчонка». Он бросил взгляд на заголовок статьи. Судя по названию, статья была о том, как «выйти замуж за три недели».

Все девчонки хотят выйти замуж. Это нормально. Кися тоже хочет. В последние месяцы их отношения становятся все более натянутыми. Понятно, она не знает, какого будущего ей ожидать. Для него штамп в паспорте всегда был чистой формальностью, но Кися, Кися думает иначе.

Надо разъяснить этот вопрос. Нет, не стоит принимать непродуманных решений. Напротив, сесть друг напротив друга, все взвесить и обсудить. Они же разумные люди. И смогут договориться: на каком-то этапе нужно либо прекращать отношения, либо нести заявление в ЗАГС. Сколько еще может продолжаться эта неопределенность?

Он ступил на эскалатор. Диктор оглушил его порцией объявлений. Концерт. Та самая группа из Германии, нужно будет заказать билеты. Зайка давно не был на концертах. И подумал — это будет здорово, тряхнуть стариной, попрыгать в толпе фанатов у самой сцены.

Выйдя из метро, зайка направился к офису. Проходя мимо аптеки, немного замедлил шаг. В последнее время его все чаще беспокоило сердце. В портфеле уже месяц валялся рецепт, выписанный врачом после обследования. Доктор говорил, что принимать лекарство регулярно не обязательно, достаточно пока подумать о своем питании, режиме, умеренных физических нагрузках. Но, на всякий случай, советовал всегда иметь таблетки при себе.

Зайка решил, что сядет на диету в отпуске. Лекарство… ладно, времени мало, можно купить в другой раз.

У дверей конторы курили сослуживцы, пришедшие раньше. Он поздоровался, с мужчинами за руку. Это было неприятно. Дикий обычай. Никто уже не носит булыжников в закрытых ладонях, зачем проверять?

Зайка взялся за ручку двери левой рукой и потянул ее на себя.

Сначала вспыхнула адская боль в груди, потом в глазах потемнело. Он стал оседать на порог. Рука разжалась. Тело сползло по двери и рухнуло.

Зайка увидел над собой обеспокоенные лица, кто-то пытался поднять зайку на ноги, другой, расталкивая толпу, рвался к нему, чтобы расстегнуть на зайке рубашку, все что-то кричали.

Боль тупела и сливалась с самим чувством существования, а от низа живота поднимался страх. Странно, раньше он никогда не думал, что в животе обитают мысли, разве им не положено жить в голове? Мысли были страх и отчаяние, что ничего, ничего не доделано до конца, все на полпути, даже недодумано, не решено! Только шум, шум, все кричат, толпятся, вот включен телевизор, вот радио, реклама, выпуски новостей, орут, вызовите скорую, это уже было, в каком-то фильме, всю жизнь, шум снаружи, шум изнутри, не прекращавшийся ни на минуту, не позволявший сосредоточиться, и ничего не доделано, недодумано, ему нужно было только несколько часов, несколько часов тишины, чтобы сделать все правильно, а теперь он плывет, за границы шума, туда, где властвует тишина, но все уже не так и слишком поздно.

И тогда что-то черное, вязкое, включило его в себя, увлекло за собой. Он пытался сопротивляться, но очень скоро сами мысли о сопротивлении увязли, замедлились и вовсе замерли в оцепенении, застыли на атональной ноте; поток восприятия сузился до тонкой ниточки, которая тут же стала неограниченной берегами полосой, всем и ничем одновременно. Вербальное мышление застопорилось на единственном слове, почему-то латинском или английском: final, но в мгновение дрогнуло, рассыпалось и перестало существовать.

Content

Герман Садулаев
Бич Божий. Партизанские рассказы

День, когда звонишь мертвым

Бич Божий

Оставайтесь на батареях!

Partyzanы & Полицаи

Это делает бог дождя

Survivor

Блокада

Шум