Павел Пепперштейн

Весна

Авторский сборник

Скоро будет весна…

Песня

Пробуждение крестика

И вот пришла весна, и зазвучали,

Как лед о паперть, птичьи голоса.

В алмазах перепончатого наста

(Что словно ювелирный нетопырь

Связал бесформенные земляные комья

В одну гигантскую святую диадему)

Образовались ломкие окошки

И подтекания. И истончился сон.

Сугробы охнули, как охает старик,

Которого ногами бьют подростки

В зеленой подворотне. Номер первый,

Тот ослепительный огромный чемпион,

Который ежеутренне справляет

На небесах свой искренний триумф,

Стал жаркие лучи бросать на землю.

Еще недавно эти же лучи

Так деликатно в белый снег ложились,

Не повреждая белизны стеклянной,

Лишь украшая синими тенями

И искрами слепящими ее…

А что теперь? Осунулись снега.

Все посерело, потекло, просело.

В туннелях вздрогнули парчовые кроты

И пробудились вдруг от мрака снов

К другому мраку — жизни и труда.

В ходы земли проникла талая вода,

Засуетились мыши. Номер первый

В их глазках-бусинках зажег простые блики.

И крестик вздрогнул. Вздрогнул и ожил.

Стряхнул с металла негу зимних снов.

Что снится крестикам нательным

Во время зимней спячки? Тело.

Ключица женская, обтянутая нежной

Полупрозрачной кожей. Легкий жар.

Задумчивая шея, грудь, цепочка…

И, может быть, любовной страстной ночи

Безумие, которому он был

Свидетелем случайным, непричастным,

Затерянным меж двух горячих тел,

Блуждающим по их нагим изгибам —

Бесстрастный странник по ландшафтам страсти,

Случайный посетитель жарких ртов,

Открытых в ожиданье поцелуя…

Теперь тепло земли, тепло весны,

Простор полей и звон ручьев весенних

Сменили жар людских огромных тел.

Побеги, корни, зерна — все ожило.

Мир роста развернулся под землей —

Растут и вверх и вниз, внутрь и вовне растут,

Растут сквозь все и даже сквозь себя

В экстазе торопливо прорастают.

И крестик вышел на поверхность. Свет.

Самостоятельность. Движенье. Ножки тонкие

Вместо тюремной ласковой цепочки

Как знак свободы новой отрасли.

Он побежал. Бежит. И все быстрее.

Мелькают мимо трупы колосков,

Могилы воскресающей травы…

И все быстрее. Сладкий ветер.

О сладость ветра! Сладость ветра!

Свободной скорости святое упоенье!

Быстрей! Быстрей! Быстрей! Быстрей!

Они бегут. Их много. И мелькают ножки.

Они бегут и на бегу сверкают.

Все — крестики. Порвавшие цепочки,

Сбежавшие с капризных, теплых тел,

Прошедшие сквозь лед, навоз и уголь,

Сквозь нефть и ртуть, сквозь воск и древесину,

Сквозь мед, отбросы, шерсть и кокаин,

Сквозь алюминий, сквозь ковры и сало…

Теперь лишь бег, смех и сухие тропы.

Свобода! И любовь к свободе!

Огромный мир бескрайности своей

Уж не скрывает — он устал скрывать бескрайность.

Свобода! И любовь к свободе!

Я так люблю тебя, как оранжевый флажок

Свою железную дорогу любит.

Не знаю точно о флажке. Быть может,

Что он не любит никого. Но я

Люблю тебя так сильно, что флажки,

Дороги, рельсы, поезда, сторожки,

Ремонтники в оранжевых жилетах,

А также море, лодки, корабли —

Все это под давлением любви

В одну секунду может сжаться

В один гранитный шарик, что тебе

Я подарить смогу.

…СВОБОДА! И ЛЮБОВЬ К СВОБОДЕ!..

Возмущенно-снисходительный куб

Кто позволил людям, этим наглым тварям, хватать других существ, бесцеремонно вмешиваться в их дела, пожирать их, убивать, калечить, срать везде, все заполнять грязью и ядом?

Говорят, это позволил Бог. Но это люди так говорят. Так и быть, поверю, если подтвердит хоть один нечеловек: муравей, камень, ветерок, щель, зерно, водопад, газ, слон или кусок льда.

…ХОТЬ ОДИН НЕЧЕЛОВЕК…

Конечно, среди людей есть приятные, особенно некоторые девушки и дети, а также просветленные старушки и старички. За этих людям можно многое простить. Но все же, в целом, люди — это остервенелая, самодовольная, на всю голову ебнутая и охуевшая от жадности и зависти публика! Нагло порождают все новых себе подобных да еще гордятся этим, словно это доброе дело! И так уже заполонили всю планету, так что уткам и персикам, как говорится, скоро негде будет ни вздохнуть, ни пернуть!

А, с другой стороны, как-то глупо злиться на людей. Взглянешь, бывало, сквозь экран в лицо какого-нибудь из самых страшных — например военного преступника, диктатора или серийного убийцы — и в лице этом вдруг мелькнет неожиданная детская растерянность, или сухость щепки, или хрупкая подвешенность елочной игрушки… Расхохочешься да и перестанешь злиться на них.

Так думал один колоссальных размеров алмазный куб, которого, за ход его мыслей и нестойкость его гнева, прозвали «возмущенно-снисходительным». И что делает этот куб? Танцует себе свой кубический танец в центре некоей свежей пустоты. Блаженствует в своих сверканиях и переливах: то рассердится, то подобреет.

Бизвер

Бизвер был жестокого вида фатоморганин, с головой, чья форма и величина напоминали электрическую лампочку. Личико ему выпало эмбрионоподобное, но крайне порочное и злое, тело огромное, очень влажное, твердое, белое, напоминающее ожившую статую из мокрого мрамора. Он носил рубашку из собственной кожи, постоянно смачиваемую с изнанки его телесными соками. Прошло время большеголовых, злобных существ: Бизвер и его сородичи обладали крошечными головками при огромных телах. Объем мозга им заменяла так называемая «зеленая игла». Когда Бизвер думал, игла, словно антенна, выдвигалась из его головы, из любой ее точки. Угол наклона иглы и ее направление зависели от того, о чем и как он в этот момент думал.

Бизвер жил на планете, которую называли Могила Мерлина. Там выводили живые карикатуры на народы Земли — толстых, постоянно пердящих «немцев», тупых и наглых «американцев», вечно жующих разноцветную пленку, злобноразбитных «русских», жадных «жидов» с ядовитыми пейсами-змейками, непристойно гурманствующих «французов» и прочих. На самом деле все эти искусственные существа никогда не бывали на Земле и ничего не знали о тех, над кем призваны были поиздеваться. Бизвер и ему подобные выращивали этих существ без всякой корысти, из чистой нелюбви к людям Земли.

Значит, Бизвер, этот неласковый инопланетянин, был просто представителем зла? Не совсем. В глубине его души жил оранжевый стульчик, который век от века становился все пушистее. Бизвер называл его «Трон Веселья».

…ЗНАЧИТ, БИЗВЕР, ЭТОТ НЕЛАСКОВЫЙ ИНОПЛАНЕТЯНИН, БЫЛ ПРОСТО ПРЕДСТАВИТЕЛЕМ ЗЛА? НЕ СОВСЕМ. В ГЛУБИНЕ ЕГО ДУШИ ЖИЛ ОРАНЖЕВЫЙ СТУЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ВЕК ОТ ВЕКА СТАНОВИЛСЯ ВСЕ ПУШИСТЕЕ…

«Когда-нибудь — думал Бизвер, — придет долгожданное Веселье и воссядет на этом оранжевом ворсистом троне. Тогда космос расцветет, как букет ранних фиалок, и даже в глубине черных дыр зазвенит Хохоток».

Сфальц!

Некие проведали, что должна треснуть колоссальная статуя в центре площади. Узнали, что в тот миг из новорожденной трещины хлынет убивающий луч. Куда луч устремится — неведомо.

Нашлись усердные — подгадали, рассчитали, подстроили. В ожидаемый момент — сфальц! — трещина разъяла тело гиганта, и убивающий луч хлынул прямо в распахнутое окно весенней комнаты, где над бумагами сидел человек, на которого решили покуситься.

…УБИВАЮЩИЙ ЛУЧ ХЛЫНУЛ ПРЯМО В РАСПАХНУТОЕ ОКНО ВЕСЕННЕЙ КОМНАТЫ…

И не стало этого человека. Вот такое изощренное убийство. Убийство. А меня вот тошнит при одной лишь мысли о насилии! Сколько можно плескаться в жестокостях, как в жидком говне?! Поигрались в мутное — и хватит! Довольно, говорю, заигрывать с яростью.

Маскубинов и Сайбирский

Маскубинов и Сайбирский, на первый взгляд, типичные шестидесятники, немолодые, оттепельные парни. За плечами у обоих — бурные жизни. Студенческая молодость, стройотряды, алкоголь, песни, любовницы, жены… У каждого не сколько детей разбросаны по разным городам. Часто меняли место жительства и род занятий. Хоть жизнь и потрепала их, но есть в них что-то неизбывно бодрое, прочно-ворсистое, скрученное жгутом. Таким ребятам все трын-трава.

…ТАКИМ РЕБЯТАМ ВСЕ ТРЫН-ТРАВА…

На самом деле, если присмотреться, Маскубинов и Сайбирский — это вовсе не люди, а кончики усов австрийского гусара Отто фон Гурвинека, который во весь опор мчится на своем скакуне сквозь взвешенную дорожную пыль, приближаясь к замку Кинжварт жарким весенним днем 1868 года. Ох, весна, весна…

О-хо-хо!

Вот, что называется, ветви одного дерева! Одна из ветвей корявая и забавная, напоминает мужчину с изумленным лицом, с раскинутыми руками и ногами, с торчащим членом в виде сучка. Из области грудной клетки от него отходит другая ветвь — нежная, приятных очертаний, похожая на обнаженную девушку с протянутой рукой. «Девушка» словно бы тянется к румяному яблочку, которое рдеет в изумрудной листве, но дотянуться не может. К уху «девушки» из глубины кроны склонилась еще одна ветка — тонкая, извивающаяся и безлиственная, похожая на змею, что-то нашептывающую своим рассеченным язычком. Ну, и конечно же, над всем этим громоздится самая роскошная из ветвей, грозная и пышная, похожая на ангела с мечом. Ну вот, как говорится, каково дерево, таковы и ветви! О-хо-хо!

…О-ХО-ХО!..

Яйцо

Али талии тонкой мелькнут в зеркалах отраженья,

«Алиталия» в воздух поднимет свои самолеты,

Над коврами земли, над лугами небес совершая круженье,

В темных заводях Леты свои оставляя заботы.

Капитан Двадцать Восемь вызывает по рации землю.

Но ему отвечают лишь музыкой и канонадой.

Капитан Тридцать Три произносит «Не внемлю. Не внемлю».

Он теперь много спит. И во сне он, наверное, видит парады.

Да, я тоже хочу на парад, на Девятое Мая,

Чтобы шли мы с тобою, как малые дети, за руки держась.

В темном небе салют. И над этим салютом взмывая,

Будем плыть мы с тобой, над землею и небом смеясь.

Ветераны нам будут махать золотыми флажками,

И на башнях кремлевских в тот день парашюты раскроют зонты,

Будут плыть самолеты, будут танки струиться под нами.

Ты со мной? Ты со мной. Вот рука и мосты.

Здравствуй, город Москва. Я люблю твоих девочек нервных,

Я люблю твои темные воды и великих вокзалов кошмар.

И тебя я люблю. Ты меня тоже любишь, наверное.

Обними же меня, ибо скоро я сделаюсь стар.

В синих тапках я буду сидеть на веселом диване —

Весь седой и улыбчивый, словно Будда, что съел пирожок.

И земля с небесами будут вместе смеяться над нами.

Потому что мы глупые дети. И в руках наших красный флажок.

В тот восторженный день, залитый победным солнечным звоном, святые невидимые существа распахнули оконце, спрятанное в небесах, и какой-то дополнительный воздух стал падать на Красивое Подмосковье огромными охапками, хрустящими, свежими и холодными, как зимние пакеты со свежевыстиранным и окрахмаленным бельем. Огромный город, скромный, величественный и страшный, как худенький труп Суворова в бревенчатой горнице, лежал на своих вокзалах, где губы ежесекундно сливались с губами, создавая прощальные поцелуи. Как некогда колоссальный, толстый, раздувшийся и одноглазый труп Кутузова, висело небо-победитель, сверкая своими Голенищами. Как собранный воедино труп Нахимова шла мимо река. Как генерал Егоров, стояли ликующие дома. Боже, сколько было цветов! Как больно визжали от восторга все вещи в предчувствии весны! Помнишь, так же капал дождь много лет назад? Что такое «душа»? Не произошла ли она от «удушья», от «душить»? Теперь более не было душ, потому что вместо них был воздух — и дышать можно было без ограничений, с наслаждением, как будто в ветер подмешали сахар и тазепам. Киевский вокзал! Белорусский вокзал! Украина! Белоруссия! От Киевского вокзала, от его орлов и пыльных стекол идут пригородные поезда. От Белорусского, от его необъяснимых пустых ниш, от его зеленых простенков, напоминающих об ужасе одинокого железного дровосека, попавшего наконец в Изумрудный Город, тоже идет ртутный поток, уносящий с собой вагончики — вагончики, вагончики… С тех пор, как о них писал Блок, исчезли желтые и синие, которые молчали, исчезли страны Жевунов и Мигунов (Украина и Белоруссия), остались только зеленые, русские, в которых плакали и пели, и до сих пор плачут и поют. Остался Город — Великий, Изумрудный, Увенчанный Рубинами. Которые, как рубины в часах. Остался Разум и Изюм, осталось Изумление. Два железных потока идут от двух вокзалов, чтобы разойтись в разные стороны — один пойдет на Запад, и другой пойдет на Запад, но южнее. Но, прежде чем разойтись окончательно, они почти сходятся в прекрасном и веселом Подмосковье: в этом месте между ними остается промежуток, который долго был нашими угодьями — угодьями наших прогулок, наших сердец.

Мы жили в Переделкино, в писательском поселке, в дачном доме, аккуратном и просторном. Мы занимали его по праву, он принадлежал нашему деду, и мы обитали в нем — мы, внучки писателя, написавшего «Блокаду», написавшего «Парней с Торпедного». Наш дед, уважаемый всеми, обожаемый нами — начальственный, озабоченно-шутливый, справедливый. И мы — Настя и Нелли Князевы, однояйцевые близнецы, смешливые сероглазые копии друг друга.

Когда мы были малы, наши нежные светлые волосы заплетались в тугие косички, но пришло время им лечь вдоль наших стройных спин вольными волнами — эти две волны, живые, как платина Рейна, видимо, могли взволновать кое-какие пылкие души, но «души» от слова «душить», мы предпочитали теплый дачный душ — мы любили нежиться под его капризными колючими струйками, стоя вместе, тело к телу, так что соски касались сосков, стоя на мокрой деревянной решетке, сквозь которую (сквозь медленно набухающую, блестящую) водяные косички уходили, извиваясь и шепча молитвы, в металлическое отверстие водостока. Мы смеялись над мужчинами, над женщинами, над душами и телами — нам никто не был нужен, только мы сами, наш котенок, наш дедушка, наш утренний свет, только лепет елей, только старые книги в шкафах, только благовония, привезенные из дальних стран. Только переход зимы в весну, весны в лето, лета в осень, осени в зиму. Только смена дня и ночи. Другие девушки, не столь счастливые, часами стоят перед зеркалом. Вот она стоит, одинокая, испуганная — протягивает руку, но… Пальцы наталкиваются на стекло, которое даже рассмеяться или поежиться от щекотки не умеет. Мы же — живое зеркало друг друга, и никакая амальгама, никакая пленка, ничто не в силах встать между нами. Жизнь — это ветер. Ветер, сметающий все. Счастливы те, что сметены вместе. Счастливы двое, крепко сжавшие друг друга в объятиях! Двое — только двое — могут ответить на ветер — вихрем, на удар — ударом, на слезы — смерчем, на смех — хохотом.

Мы, внучки писателя, взращенные среди тропинок, веранд и заборчиков самой Литературы, конечно, желали и сами стать писательницами. Литература нашего деда и его друзей в ту пору не удовлетворяла нас — мы уважали ее, но не более. Глупенькие! Только сейчас мы начинаем понимать скромное величие, которое скрывалось в той литературе — ныне проклятой и забытой. Наш дед и его круг — то были аскеты, Большие Аскеты, и даже оргии их были оргиями аскетов. Они-то понимали, что такое человек и что такое Государство. Они знали, что такое Страна, Народ, они понимали, что означает слово Война. Они понимали, что человек себялюбив и подл, но есть то, что больше человека, и Оно творит чудеса с его душой и телом. Они понимали, что такое малое и что такое Большое. Они считали себя в глубине души малым, бесконечно малым, но они полностью отдали себя в распоряжение Большого. Дед наш говаривал: «Силен тот, кто знает, где Сила».

С нами не поделились аскезой, нас лелеяли, мы были девочки, внучки — нам было далеко до замаскированных высот и глубин социалистического реализма, до этих подлинных драгоценностей Самоотречения. Мы тогда учили французский, мы обожали Пруста. Пруст — волоокий, с маленьким лбом, с зализанными волосами — был нашим богом. Мы и сейчас его любим, этого проницательного астматика: из удушья рождается душа, а когда удушье становится хроническим, душа разрастается и занимает весь мир. Мы же предпочитаем обходиться без души. Зачем она нам, когда у нас есть два горячих сердца, которые бьются в унисон — два сердца, составляющие столь же блистательную пару, как Фрэд Астэр и Джинджи Роджерс? Пусть мир останется пуст (в детстве мы картавили и вместо «Пруст» говорили Пуст), пусть небо молчит, пусть все дышит — не станем душить их. Пруст, как и писатели-соцреалисты, был героем Самоотречения: в его случае оно переходило в самопожертвование — он принес себя в жертву Памяти, он пытался, как настоящий герой, вставить палки в колеса Богов, которые предпочитают Забвение.

Наши первые литературные опыты были подражаниями Прусту. Вдох нов ленные описаниями прогулок из «В сторону Свана», мы пытались описать столь же трепетно наши собственные прогулки: эти описания впитали в себя географию наших угодий — промежутка между линиями двух железных дорог, двух желтых дорог, уходящих в страны Жевунов и Мигунов. Любовь заставляла нас писать — любовь к местам, к освещениям и к себе, к двум фигуркам, бредущим по кусочку своей Родины в изменяющемся свете. Мы описали кладбище на холме, куда поднимались мокрые земляные ступеньки, и склоны, посыпанные кладбищенским мусором, словно кладбище испражнялось здесь, отрыгивая сплющенные венки, гниющие бумажные цветы и пустые обелиски. Мы проходили, взявшись за руки, меж могил, и надгробия провожали нас честными и добрыми взглядами своих овальных фотографий, этих тусклых и блестящих окошек, откуда смотрят умершие, навеки застыв перед фотографом, который накрыл себя своей темной пеленой, чтобы стыдливо совокупиться во тьме со своим аппаратом и стать Смертью. Далее был зеленый луг, и там мы фотографировали черно-белых коров.

У нас тоже, как и у Смерти, был фотоаппарат — отличная машинка, но мы всегда забывали проявить снимки; так они и остались валяться по комнатам темными катушечками отброшенных воспоминаний. Мы описали церковь и резиденцию патриарха. Описали станцию с урнами в форме пингвинов — их полые крашеные тела изнутри были изгажены плевками, окурками, скверной, но мы не протестовали, изумленные святотатством этого замысла: копить грязь в пингвинах. Это как плевать в ангелов, ведь пингвины — это ангелы. Река Сетунь, ветлы, наклонившиеся над ее пенными водами, и красные железные мостики, напоминающие о китайских шелкографиях.

Были и другие направления. Прогулка в сторону «Мичуринца», сумрачная, словно бы пропитанная поминальным запахом мичуринских яблок. Там, помним, нравилась нам черная гнилая деревянная водокачка — столь мрачная, что кладбище по сравнению с ней было как бал-маскарад. Прогулка в сторону деревеньки, вдоль пруда, мимо холма, где установлен был гонг — ржавая рельса, подвешенная между двух столбов.

Этот гонг мы называли Гон-Конг.

Мы гуляли с дедушкой, гуляли одни, но постепенно сделались еще прекраснее и незаметно вступили в тот возраст, когда мужчинам стало прилично ухаживать за нами. Уединение детства уступило место общению. Ровесников своих мы не очень любили, они порою бывали немногословны, а молчания мы не прощали — мы сами любили молчать и слушать, крепко взяв друг друга за руки. Поэтому мы предпочитали писателей. Незаметно мы оказались в вихре небольшой светской жизни дачного поселка.

…НЕЗАМЕТНО МЫ ОКАЗАЛИСЬ В ВИХРЕ НЕБОЛЬШОЙ СВЕТСКОЙ ЖИЗНИ ДАЧНОГО ПОСЕЛКА…

Мы посещали дом покойного Чуковского, сидели в креслах карельской березы, рассматривали оксфордскую мантию. Дочь Чуковского, принадлежавшая к диссидентской среде, относилась к нам, внучкам автора «Блокады» и «Солнца», сдержанно, с холодком. У нее собирались враги правительства. Быстров, один из наших «пажей», водил нас туда. Тогда мы не думали об этом, а теперь понимаем: те люди, жалкие и отважные, были героями — героями, над чьим героизмом жестоко подшутила история. Их подвиги расшатали великую страну, проложили путь для власти торгашей — эти моралисты обеспечили победу цинизма, эти серьезные, не умевшие улыбаться, порвали Священный Занавес, и в прорехах Завесы обнажилась перед миром колоссальная, чудовищная ухмылка — обезоруживающая, обаятельная, заразительная, и мир оледенел и в глубочайшем ужасе осознал, что времена, когда что-либо еще могло называться «нешуточным» — те времена со свистом канули навсегда. Мы посещали старика Катаева. Старик Каверин тогда затеял зачем-то изучать французский, и, встречаясь с ним, мы старались беседовать на этом языке. В доме писателей часто болтали мы со стариком Арсением Тарковским — его едкости заставляли нас звонко смеяться. Да, очень старые мужчины, такие как Катаев, Каверин, Тарковский, светские люди старой школы — они мастерски развлекали нас, демонстрируя свою ветшающую отточенность, свой блеск и свой яд — яд и блеск старцев, еще не вполне забывших свои пажеские и кадетские корпуса, свои выпускные гимназические балы, еще помнивших румяных сестричек милосердия Первой Мировой, затянутых портупеями сестричек Великой Отечественной. С людьми, которые знают, как поднять взвод в атаку, которые умеют танцевать мазурку, с людьми, для которых слово «Россия» — не пустой звук, с такими людьми девушкам не скучно, с такими людьми можно посмеяться. Более молодые ошалело вертелись поодаль, ежась, как шакалята. Нам нужна музыка, нам нужен уксус, нам нужен свинг! Налейте нам еще немного лимонного сока, трухлявые сфинксы! Но постепенно выделились из среды других кавалеров двое, которые были помоложе, особенно верные, преданные. Это были Коля Вольф и Олежка Княжко. Коля Вольф появился первым и быстро стал нашей тенью. Он был не очень нам интересен, прост, суховат и часто шутил. Мы ненавидим юмор, мы любим смех.

…МЫ НЕНАВИДИМ ЮМОР, МЫ ЛЮБИМ СМЕХ…

Юмор — враг смеха. Олежка Княжко — тот был постарше, лет тридцати пяти, он был непрост, и мы сразу заприметили в этом пухлячке, в его овальных глазках, похожих на крошечных рыб под увеличительным стеклом, сдержанное ликование, похожее чем-то на с трудом сдерживаемый хохот. Это признаки владения тайной, причастности к секретам. Посвященные иногда бывают такими — набухшими, брызжущими.

— Мы с вами почти однофамильцы. Вы — князевы внучки, я — князек. Затеемте сословную дружбу, — сказал он, знакомясь. Люди обычно бродят взглядом по нашим лицам, нервно перескакивая с одного личика на другое. Княжко, беседуя, смотрел между нами, как будто обращаясь к ручейку пустоты, что протекал между нашими одинаковыми и прекрасными телами. И только потом, сбоку, он окидывал нас сообща одним широким, искрящимся, радостным взглядом — взглядом похотливым и влюбленным одновременно. Вскоре он посвятил нам стихи:

Ветер темный, ветер сладкий

Сахар, сахар на ветру.

На лошадке картонажной

Еду сквозь лесную тьму.

На лошадке картонажной

В гладкой коже экипажной

Еду сквозь лесную тьму,

Неподвластную уму.

Где-то ждет меня домишко.

Оживет в сенях умишко,

Зацветет зеленый ум

В сочетаньях дат и сумм.

Сердце, мозг, рука, колено,

Солнце, сон, верстак, полено,

Годовые кольца тела,

А внутри скелет из мела.

Это школьный, чистый мел

Он — основа слов и дел.

Слышен голос буратинский:

На экране Настя Кински.

Есть девчонки в русской тьме.

Есть у нас другие насти,

Словно карты белой масти.

Есть у нас иные нелли,

Словно тени в колыбели.

В их девическом томленье

Растворюсь я без сомненья.

Словно сахарный кусок.

Словно белый поясок.

Коля Вольф и Одежка Княжко пытались делать вид, что они — не соперники, ведь их было двое, и нас было двое. Но они лгали себе, а такая ложь долго не длится, ибо что общего может быть между их «двое» и нашим «двое»? Нас следовало воспринимать как целое. И хотя у обоих не было на самом деле ни малейшей надежды, древний инстинкт все же заставлял их ревновать и мучиться. Мы играли этими сердцами, как мячиками. Впрочем, то была не жестокая игра — обоим это было в конечном счете приятно. Сердца мужчин становятся здоровее, сильнее, когда девические пальцы роняют их, подхватывают, подбрасывают, ловят и снова роняют. Сердца тогда делаются упругими, их поверхность шлифуется, словно морским прибоем. Они приобретают форму: совершенную, яйце образную, и любовь уже не гаснет в них, она растет внутри, чтобы в решающий момент разнести свою изысканную оболочку в мелкие осколки — и тогда атмосферический кокон Земли станет чуть-чуть толще, чуть-чуть прочнее.

Во всем нам нравился порядок. Мы любили расписания. У нас были синие и красные дни. В эти дни мы одевали одежды, отличавшиеся лишь цветом. Синие дни — то были темно-синие пелеринки, синие короткие юбки, синие чулки, синие туфли, украшенные бронзовыми шахматными ферзями, синие перчатки с бронзовыми пуговицами, почти микроскопическими, на которых только с помощью увеличительного стекла можно было разглядеть удивленные трубчатые лики морских коньков. Синие береты, которые мы иногда меняли на синие матросские бескозырки, с ярко-красными лентами. Ленты свешивались на спину или ими играл ветер, и на этих лентах английские буквы, четкие, как цифры на вокзальных часах, складывались в имя Анна Нельсон. В красные дни все было то же самое, только вместо цвета темных слив, покрытых патиной, был красный цвет, напоминающий, по нашему мнению, цвет некоторых ягод, прихваченных первым морозом. И ленты были не красные, а синие. И вместо «Анна Нельсон» на лентах было написано «Лилли Нельсон».

Мы предложили ревнивцам чередование. В синие дни с нами гулять отправлялся Коля Вольф, в красные — Олежка Княжко.

Так было, пока неожиданное горе не разрушило Священный Порядок. Нам было уже пятнадцать лет, но мы не понимали, что наш дедушка стар, что ему за восемьдесят, а в таком возрасте люди иногда умирают. Мы не знали, что это возможно. «Дедушка умер». Мы написали эту короткую фразу, но это — не наши слова. Это — не наши слова, и они никогда не будут нашими словами. Мы никогда не подпишемся под этими позорными словами — это произошло против нашей воли, без нашего согласия. И если мы еще живы, то у нас есть право сказать «Нет». «Дедушка не дышит». Нет. Пока дышим мы, дедушка дышит вместе с нами, он дышит нашими легкими, нашими жадными горячими ртами. Мы дышим с тех пор больше, более жадно, нетерпеливо, более страстно, потому что мы дышим за дедушку. Дышим для него. И друг для друга.

Мы перестали носить синее и красное. Мы оделись с ног до головы в серое, потому что серый цвет — цвет правды, знак того, что ложь небезгранична. Мы шли куда глаза глядят по переделкинским улицам, по мартовским проселочным дорогам, более не думая о направлениях прогулок. Сван, Германты, Мезеглиз, Русенвиль, Мичуринец, Чоботы — все стало нам едино. Мы только держались за руки — рука в руке и обе в серых перчатках. И как-то само собой так получилось, что наши «верные» — Коля Вольф и Олег Княжко — оба, одновременно — шли по разные стороны, сопровождая нас. Преданные шуты, не оставившие своего Лира в изгнании. Не бросившие нас на ветру того марта, не покинувшие нас среди оседающего, черного снега. Наши прогулки стали тогда скитаниями, слепыми блужданиями по местности, которая была теперь холодной, топорщащейся коркой на поверхности пустоты — чем-то вроде застывшей каши, чьи края уже потемнели и отвердели, свидетельствуя о том, что этой еде уже не придется пройти сквозь живое человеческое тело. Ощеренными, добрыми псами следовали Вольф и Княжко за нашим горем. Мы не сразу заметили их присутствие, мы успели забыть их лица в нашем горестном анабиозе. А когда мы заметили и вновь узнали их, то почувствовали благодарность за их фанатизм. Теперь-то мы понимаем, что они были тогда воодушевлены — им казалось, несчастье сделает нас менее самодостаточными. Им казалось — теперь они могут стать нужными, а потом — кто знает? — незаменимыми. Но и сейчас они были не нужны нам. Просто мы стали мягче. Чуть-чуть мягче.

Мы увидели, что Коля похудел, перестал шутить и вообще все время молчит. Раньше мы не потерпели бы возле себя чужого молчания, но теперь мы снисходительно закрывали на это глаза. Зато Княжко говорил без умолку. И постепенно мы стали прислушиваться к его речам. Он был веселым и вовсе не пытался отвлечь нас от мыслей о смерти — напротив, он говорил только о смерти, о потустороннем. Тут только мы стали догадываться, зачем он вообще появился на нашем пути. Мы стали прислушиваться к его разговорам с удвоенным вниманием и обнаружили, что он сообщает иногда вещи неожиданные и важные. Как-то раз, темным весенним днем, похожим больше на ночь (Коля заболел и не смог пойти с нами гулять, и мы втроем шли по черной асфальтированной дорожке, перерезающей обширный лес пополам), Княжко впервые рассказал нам о тайной литературной группе «Советский Союз», куда, оказывается, входил наш дед. Прежде мы никогда не слышали об этом. Дед ни словом не обмолвился — такова была конспиративная выучка, оставшаяся еще со сталинских времен. Не болтать! Дед никогда не болтал. Княжко знал об этой группе не так уж много, но сведения, как он утверждал, были достоверные. Ему рассказала об этом Клара Северная, вдова писателя и драматурга Константина Северного. Покойный Северный был другом нашего деда. Княжко почти постоянно жил на даче Клары. Многие злые языки в Переделкино шептали нам, что он — любовник этой все еще прекрасной дамы, когда-то известной московской красавицы. Нам это было безразлично, к тому же мы не верили — все же Клара была немолода. Хотя в маленьком самодельном сборничке стихов, который нам подарил Княжко, мы обнаружили вполне эротический набросок под названием «Кларе от карла».

Нужна ли мне приморской славы

Коралло-красная звезда

И полукруглыя державы?

Одежды сброшу без стыда

И в твою нежную малютку

Введу своей природы шутку.

Ты подарила мне кораллы

Своей девической судьбы,

А я своим кларнетом ржавым

Водил по струнам наготы.

Шевелящейся листвою

Наготу свою прикрою,

Прокрадусь в телесный сад

Детских, дерзостных услад.

Белым карлой наклоняясь

Над твоим горячим телом,

Я шепчу и извиваюсь,

Изможденный этим делом:

Она, она, она. Она — не я. Она — не я.

Она — не я. Онания.

— Стихотворение начинается как описание любовного соития, кончается же в духе онанистической грезы. Что же вы все-таки описываете — онанизм или половой акт? — спросили мы.

— Конечно, онанизм, — успокаивающе ответил Княжко. — Я бы сказал: онанистический пакт. И вообще, любовь это всегда соглашение, — неожиданно прибавил он. — Недаром раньше часто говорили «любовный договор».

На наш вопрос, кто еще входил в группу «Советский Союз», Княжко ответил, что кроме нашего деда и Константина Северного, членами группы были Понизов, Карпов и Егоров, а также еще несколько человек, о которых он не знал. Все — бывшие фронтовики. Понизов и Егоров были ближайшими друзьями деда. Мы знали их с младенчества. Кажется, они воевали вместе.

— Почему же группа была тайной? Неужели и они желали досадить властям? — спросили мы, и в нашем воображении всплыли тошнотворные и трогательные лица инженеров и рабочих, собиравшихся у дочки Чуковского. Это как-то не вязалось с осанистыми фигурами витальных ветеранов войны, увенчанных медалями и литературными лаврами.

— Не только политика нуждается в тайнах, — ответил Княжко. — Есть вещи, которые являются тайными изначально, так сказать, по своей природе. Я, конечно, имею в виду мистику.

— Не хотите ли вы сказать, что группа «Советский Союз» была мистическим кружком? — спросили мы изумленно.

— Да, это был своего рода мистический кружок.

— Дед наш не был мистиком, — сказали мы.

— Насколько я смог понять из рассказов Клары Павловны, члены группы считали, что в 1917 году, когда совершилась Октябрьская революция, прежний мир кончился раз и навсегда. Они относились к советской жизни серьезно. Более серьезно, чем кто-либо.

Они полагали, что ошибка всех прочих мистиков в том, что они поддерживают традиции, которые на самом деле мертвы. Они были убеждены, что время, в котором мы живем, время СССР — совершенно новое время, другое время, о котором не было и не могло быть пророчеств. Время, на которое не распространяется предвидение древних прорицателей. В тайном кружке вашего деда полагали, что именно они — фронтовики и советские писатели, с оружием в руках защищавшие свою Родину и свою Литературу, — они и только они могут и обязаны проникнуть за кулисы… Я имею в виду не политические кулисы. Они поставили перед собой задачу нащупать мистическую пружину советского мира, они желали создать новую мистику — беспрецедентную, не отягощенную прошлым, освобожденную от тяжкого и удручающего наследия древности. Они искали эзотерического знания, которое бы соответствовало потребностям советского человека. Нового человека, распрощавшегося с прошлым. Человека не Памяти, но Забвения.

Клара утверждает, что ваш дед как-то сказал ее покойному мужу: «Каждый советский человек, родившийся после 1931 года, уже не человек, а бог». Но что он понимал под словом «бог»?

— И что сейчас с группой?

— Не знаю. Скорее всего, она более не существует. Егоров занимается спортом. Понизов почти не выходит из своей дачи и никого не принимает. Говорят, он пишет поэму пророческого содержания. Якобы он предсказывает, что в 2000 году Ленин воскреснет, и в жизнь людей войдут новые религии.

И снова мы шли и шли, в любую погоду, между Переделкино и Баковкой, между киевской и белорусской ветками. И волчонок с князьком следовали за нами. Коля Вольф был уроженцем Белоруссии, а Княжко возрастал в Киеве, посему в обращении к ним мы часто употребляли выражение «подданный Бастинды», «вассал Гингемы», на что галантный Княжко неизменно возражал: «Я принадлежу только вам, Феи Убивающего Домика, Феи Убивающей Воды!»

Коля в ту пору писал исторический «роман-эссе» о Карамзине, а также публиковал какие-то фельетоны под псевдонимом Джонни Волкер. Княжко работал над повестью «Дядя Яд». Содержание повести:

Умирает старый человек, по профессии психолог, в прошлом — психоаналитик-педолог. Делом своей жизни он считает фундаментальный труд «Первослов», посвященный основным, первоначальным словам ребенка, с помощью которых маленькое существо пытается обозначить ближайших к нему людей. Чтобы понять смысл этих слов, следует отчасти расчленить их, отчасти отразить в зеркале. Герой интерпретирует МАМА как АМ-АМ, то есть как ЕДА — одновременно запрос на первоеду и указание на то место-существо, которое является источником этого живого питания. ПАПА он истолковывает как ТА-ТА, то есть, в соответствии с учением Отца Фрейда, ПАПА это возможность наказания (получить А-ТА-ТА) — воздетый перст, отцовский фаллос, готовый стать орудием возмездия за младенческую шалость. БАБА (БАБУШКА) связывается со сном, с БАЮ-БАЮ. Бабушка есть фигура усыпляющая, она восседает у кровати засыпающего, вяжет (как Парки, прядущие нити судьбы) и рассказывает предсонные сказки, поет колыбельные. В силу этой связи с миром снов и засыпания слово БАБА, относимое младенцем к бабушке, затем становится в русском вульгарном языке обозначением женщины вообще. (Поскольку и слово «спать» имеет сексуальный смысл.) ТЕТЯ происходит от ТО-ТО. ТЕТЯ и ДЯДЯ обозначают одновременно родственников и в то же время вообще чужих людей («не подходи к тете», «не подходи к дяде», «чужая тетя», «чужой дядя»). При всей этой чуждости-родственности, ТЕТЯ и ДЯДЯ имеют серьезные различия. Если ТЕТЯ — это чистая объектность, обтекаемая, полая, то ДЯДЯ — это субъект, у которого что-то есть, и это нечто должно быть вытребовано. Поэтому ДЯДЯ происходит от ДАЙ-ДАЙ (в младенческом произношении «дяй-дяй»). Ответом на ДЯДЮ является НЯНЯ, то есть «НА-НА», жест давания, предоставления.

Не закончив своей поздней и основной работы, психоаналитик умирает. К моменту смерти ему исполняется девяносто девять лет. Повесть начинается словами: «Не дотянув одного годка до столетнего возраста, я умер». Он попадает в Рай, где встречает всех своих родных. В Раю, как и полагается, царствует блаженство. Через некоторое время у героя появляется смутное чувство: чего-то не хватает. Здесь о чем-то умалчивают. Есть одно место в Раю, куда избегают прогуливаться. В этом месте герой вдруг вспоминает, что в числе прочих родственников у него когда-то был еще и дядя. Он его мало знал, видел всего несколько раз, забыл о нем, однако в Раю он его не встретил. Он спрашивает о нем. В ответ — замешательство. Блаженные почему-то не понимают простого вопроса «Где дядя?», как будто с ними говорят на неведомом языке. Все как будто бледнеет в ответ на этот вопрос, и душа героя вдруг начинает быстро идти вниз, падать, как бы проваливаясь сквозь бесчисленные слои небес. Небеса уже не «держат» его. В конце этого падения выясняется, что дядя в аду и что условием райского сосуществования было не воспоминание его, забвение о нем. Вспомнив о дяде (случайное, в общем-то, воспоминание), герой исключил себя из райского мира. В результате он попадает туда, где находится дядя — это небольшой ад, где кроме дяди никого нет. Особых страданий тоже нет, вот разве что немного тесновато. Этот ад слегка напоминает знаменитый ад Свидригайлова — комнату с пауками, впрочем, без пауков. Похоже на обычную камеру-одиночку. Грешный дядя вначале радуется прибытию племянника (а то даже поговорить не с кем), но быстро выясняется, что говорить им не о чем — они почти не знают друг друга. К тому же дядя банален, как всякий закоренелый преступник-рецидивист. Единственное, на что он способен, это рассказы о совершенных им многочисленных убийствах. Вскоре Высшие Силы изымают героя из «мира дяди». Под конец ему предлагают выбор между двумя видами перерождения: стать россыпью ароматных подснежников или же необозримой мокрой грязью, слякотью, покрывающей все пространство России. Психоаналитик выбирает второе, говоря, что подснежники хотя и милы, но локальны и недолговечны, а русская слякоть есть и будет всегда — она возрождается каждую весну и царствует до поздней осени. К тому же она отражает небо. «Я бы не хотел стать недрами земли, но мокрой поверхностью быть согласен. Я счастлив, что смогу обнять Родину свою — об этом я не смел даже и мечтать. Ведь единственный настоящий рай — это слияние с возлюбленной, а я всю жизнь любил Россию». Он будет огромным, плоским, вечным, чавкающим и всхлипывающим под бесчисленными ногами и колесами. Разостлаться под ногами других — это ли не подлинное величие? Его всегда тянуло и к глобальности и к самоотдаче. В сущности, это материалистический финал.

Все чаще Княжко говорил с нами о нашем деде. Он перечитал все книги деда. Он подробно анализировал некоторые фрагменты этих старых книг. «Я чувствую с ним какую-то мистическую связь, — говорил Княжко. — Не зря наши фамилии так похожи. Игорь Князев и Олег Княжко — мы словно бы повторяем две „княжеские“ позы, навеки запечатлевшиеся в русском сознании. Он — „князь Игорь“, аскет, отказавшийся ради чести и Родины от табунов, красавиц и сабель. Я — князь Олег, русский Гамлет. Название „Вещий Олег“ можно понять так: Олег и вещи. Ведь череп — это вещь. Гамлет держал череп в руке, и это был череп шута. Олег наступил на череп ногой, и это был череп коня. И тот и другой череп — яблоко с Древа Познания. Яблоко, в котором гнездится червь-искуситель».

— Все это неважно, — сказали мы. — Ответьте нам лучше на вопрос: почему ваш психоаналитик в своем «Первослове» так и не сказал ничего о слове «дед», «дедушка», или, как говорят малыши, «деда»? Почему это слово осталось неистолкованным?

— Плохой вопрос, — сказал Княжко. — Честно говоря, я не смог создать достойное толкование. Ничего не приходило мне в голову, кроме того очевидного, но, видимо, бесполезного факта, что слово «дедушка» чрезвычайно похоже на слово «девушка», а это слово является прибежищем Эроса в русском языке.

— Что ж, если вы не знаете, что такое «дедушка», то мы скажем вам, — так промолвили мы. — «Дедушка» — это тот, кто спасает от удушья. «Дедушка» — это Тот, Кто Перерезает Удавку.

Княжко молча ударил ладонями по своему округлому животу, звонкому, как барабанчик. Видимо, это означало «аплодисменты».

На самом деле он был в меру образованный и довольно талантливый провинциал, желающий слегка декадентствовать, но скверно одевавшийся. Он никогда не носил приличных пиджаков и пальто, обходясь аморфными шерстяными кофтами с большими клоунскими пуговицами и отвратительными поролоновыми куртками. Он так и не вытравил из своего произношения южную «певучесть», столь непристойную на суровом Севере. Он бывал немного жалок, как Легранден, но в нем присутствовала и великолепная одержимость, напоминавшая нам Нафту из романа Манна «Волшебная гора». Теперь-то мы уже не сравниваем «живцов» с «пустецами», то есть живых людей с литературными персонажами, но тогда… Тогда еще Брежнев был жив.

Зачем он так старался? Зачем краснобайствовал на черных дорогах и тропах? Может быть, он безрассудно надеялся внушить нам привязанность или даже любовь? Или через нас он хотел приблизиться к величественной тени нашего деда, к таинственной группе «Советский Союз»? Позднее мы узнали, что он с ума сходит от одной мысли о тайных обществах. Оказалось (мы узнали не от него, он, видно, боялся вспугнуть нас), что он годами рыскал по Москве, по Киеву и по Западной Украине, что он сидел в пыльных архивах, собирая материалы о различных сектах, кружках, тайных союзах, заговорах и подпольных ритуалах. Скупые сведения о «Советском Союзе», просочившиеся из нескромных уст Клары Северной, взволновали его чрезвычайно. Ему показалось, что впереди, в конце его темной извилистой тропы, мелькнул тот огненный хвост, мелькнули те быстрые легкие лапки, мастерицы летящего бега, по следам которых он мчался, задыхаясь, всю жизнь. Несчастный! Уроженца краев манит Центр, Его Изумруды. Их влечет Ось, Осевой Стержень, внутри которого — сладчайшее, тайное, нектарические эссенции Всего, съедобный ключ к Всеобъемлющему Смыслу, к Всеобъемлющей Власти. Как искажена жизнь существ! Советская власть и ее жречество — советская литература, они, словно прочная кость, должны были скрывать в себе сладкий и текучий мозг Тайны. Но Центр хранит лишь одну тайну — тайну Пустоты: безликой, бескачественной, пресной. Перед этой Великой Пустотой Центра равно оседают и Пыль и Свежесть, в ней нет тайн, она не имеет секретов, она не играет, не кокетничает, не прячется и не показывает себя украдкой. Она ничего не объясняет, ничему не помогает, ничего не открывает, ничему не способствует. И только Любовь — подлинная Любовь — свободно и бесстрашно обитает в этом отсутствии, входит в Пустоту и выходит из нее, как старый учитель из своего кабинета.

Мы, Настя и Нелли Князевы, можем засвидетельствовать, что Любовь и Пустота — одно. Любовь это удвоенная пустота двух одинаковых девственных вагин, не знавших пениса и не желающих его знать. Рука в руке, вагина к вагине, плева к плеве, губы к губам, пупок к пупку, соски к соскам — так мы спали, обнявшись, всю жизнь. Мы всегда спали голые, и окна нашей спальни всегда были открыты, потому что дедушка говорил, что так мы станем закаленными. «Без Холода нет Здоровья», — всегда повторял дедушка.

Так, в обнимку, мы проснулись в нашей зеленой комнате на втором этаже дачи в тот день, когда невидимые и святые существа распахнули оконце, спрятанное в небесах, и огромные объемы Дополнительного Воздуха стали ниспадать с неземной щедростью на Прекрасное Подмосковье. В ту ночь мы спали особенно крепко, возможно, потому, что Княжко накануне вечером дал нам тазепам. Нам снился сон (один — на двоих, что случается нечасто и означает, что сон послан Небом) о том, что наконец-то началась Третья Мировая Война, что мир обречен и мы с ощущением необычайного счастья и легкости встречаемся с дедушкой на Киевском вокзале, садимся в электричку и едем в Переделкино, чтобы весело провести время до ядерного удара. Люди уже разбежались, как пауки, электричка пуста, и только солнце спокойно льется сквозь разбитые стекла на разбитые лавки. И поезд бежит словно сам собой, как будто веселый молодой Харон включил предельную скорость. И дедушка — живой, бодрый, посвежевший — рассказывает что-то смешное, размахивая руками. И мы хохочем.

Мы встали, приняли душ и, не одеваясь, стали разбирать дедушкин письменный стол, дедушкины шкафы. Без Холода нет Здоровья. В распахнутые окна лились неуверенные запахи зарождающейся весны, трепещущий бледный свет, сочащийся сквозь полупрозрачные бегущие облака, и колокольный звон (приближалась Пасха, и церковь звонила каждый день). Свет, звон и запах весны, земли и книжной пыли скользили по нашим голым телам, по волосам, которые в это утро были окутаны сиянием. Вскоре мы нашли то, что искали, — семь объемистых папок, надписанных рукой деда «С. С. Материалы». Теперь нам нетрудно было догадаться, что означают буквы С. С. — Советский Союз. И затем, пока не стало смеркаться, мы читали, листали, делали выписки, смеялись, плакали. Мы даже уничтожили кое-что. Немного. Совсем немного, чтобы придать документам дополнительную ценность. И тогда же поклялись друг другу, что этих материалов никогда не увидят ни Коленька Вольф, ни Олежка Княжко.

Вечером мы тщательно оделись, особенно долго выбирали духи — девушки, которые носят серое, с особым вниманием должны относиться к духам. В конце концов мы остановились на духах «Хлоя» — нам всегда нравился их запах, а название напоминало о тринадцатилетней пастушке, которая все никак не могла догадаться, как происходит совокупление.

Вечером мы должны были встретиться с Княжко и Вольфом и вместе отправиться в гости к Кларе Северной, куда нас звали участвовать в маленьком литературном чтении «для очень узкого кружка». Княжко всячески пытался заинтересовать нас этим визитом, намекая, что будет присутствовать нечто таинственное, какой-то сюрприз. Мы наобум взяли что-то из нашего романа à la Proust, чтобы утомить этими обширными описаниями слушателей из «узкого кружка».

Дом, куда мы пришли, был нам знаком. Гуляя вечерами, мы часто проходили мимо дачи Северных и неизменно смотрели сквозь забор на большое овальное окно, освещенное красной лампой, имеющей форму апельсина. Вдова Северного казалась молодой. Гладкие волосы, подстриженные à la Жанна д'Арк лежали на ее голове серебряной шапочкой, напоминая также серебряный шлем. Она встретила нас ласково. Других гостей не было. Пока хозяйка накрывала стол к чаепитию, Княжко повел нас наверх, показать комнату, где он жил. Небольшая, холодная комната с деревянными стенами, видимо, бывшая детская: в углу лежали мячи, пластмассовые клоуны, калейдоскопы, железные божьи коровки. Виднелся крупный фрагмент детской железной дороги, привезенной из ГДР: аккуратные вагончики, вокзал небольшого немецкого городка, где дожидались поезда крошечные женщины в оранжевых пальто и мужчины в шляпах и пиджаках. Мы попытались заглянуть им в лица — то были розовые пятнышки без черт. Висела цветная фотография девочки лет восьми, в красном купальнике, прыгающей через ручей. Видимо, дочка Северных, которая давно выросла и теперь заканчивала институт в Москве. Над узкой кроватью (наверное, в нашу честь) была приколота репродукция старинной картины: две одинаковые девушки в ванне. Одна аккуратно, кончиками пальцев прикасается к соску сестры. Точнее, не прикасается, а аккуратно держит сосок кончиками двух пальцев. На рабочем столике Княжко лежал роман нашего деда «Украина», вышедший в тридцатых годах. В те времена социалистический реализм еще не окончательно нащупал свои канонические формы, и дедушка позволял себе экспериментировать. В романе «Украина» он поставил перед собой задачу полностью обойтись без отдельных лиц: здесь действовали только коллективы, массы — рабочие одного цеха, крестьяне одной деревни, солдаты одного полка, пассажиры одного поезда… Коллективы общались между собой без посредников, с помощью простого совокупного голоса, который был подарен им автором.

Княжко рассказал, что тоже пишет сейчас роман под названием «Украина». Однако это не роман об индустриализации, а история любовного треугольника. Действие происходит в современной Москве. Муж обнаруживает, что у жены есть любовник. Скрывая свое знание об этом, муж окольными путями знакомится с любовником (молодым писателем), постепенно подчиняя его своему влиянию (муж — маститый писатель). Наконец, он рекомендует любовнику написать роман «Украина» и для этого отправиться в путешествие по украинским городам и селениям. Любовник пускается в путешествие, в то время как муж с женой весело проводят время в Москве, войдя в жюри какого-то международного кинофестиваля и просматривая в день по три-четыре фильма. Любовник все не возвращается. Наконец супругам сообщают, что молодой человек бесследно исчез где-то между Мукачево и Чопом. Перед исчезновением он оставляет в номере одной провинциальной гостиницы папку, которую в конце концов пересылают маститому писателю. Раскрыв папку, муж обнаруживает, что в ней — пачка пустых листов. Надписано только название романа — «Украина» и первая фраза: «Уголки Родины, истертые и почти отваливающиеся, как уголки страниц зачитанной книги…»

— Эта фраза и должна завершать мой маленький роман «Украина», — сказал Княжко.

У изголовья кровати наши зоркие очи заприметили новенький аэрозоль против астматических приступов. И в первый и последний раз мы испытали некоторое подобие нежности по отношению к Олегу Княжко.

Мы спустились вниз. После чая хозяйка предложила нам начать чтение.

В кровавом свете большого апельсина мы разложили на круглом столе мелко исписанные нами листки и стали читать по очереди. Это был большой фрагмент из незаконченного романа «Дедушка пробормотал». Мы писали о дедушке. Хотя все это было написано, когда дедушка был жив, впоследствии мы с удивлением обнаружили, что писали о нем как об умершем. И обо всем, что есть в мире, мы писали тогда как об ушедшем, исчезнувшем. На даче Северной мы прочли описание прогулки, которую мы часто предпринимали в раннем детстве, в Москве, когда жили с дедушкой на Пресне. Мы гордились слепящим и оглушающим эффектом пухлого и затянувшегося снегопада, постепенно съедающего образы и звуки. Нам казалось, что нам удалось передать этот эффект и то застревание, мечтательное торможение суточного цикла, которое делало слово «зима» снотворно-целительным, как тазепам, принятый в начале весны.

Вот что мы прочли:

«Иногда он брал нас с собой на прогулки — в зимние дни. Мы ясно вспоминаем его: в каракулевой шапочке, а на его бледном морщинистом лице в морозные дни появлялось подобие румянца, розовые паутинки на щеках. Мы особенно ясно различали облик дедушки во время тех прогулок.

…МЫ ОСОБЕННО ЯСНО РАЗЛИЧАЛИ ОБЛИК ДЕДУШКИ ВО ВРЕМЯ ТЕХ ПРОГУЛОК…

На улице, в ровном зимнем свете мы могли смотреть на него почти так же пристально, как на чужого человека, как на прохожего, и это отчуждение приближало его к нам. Мы наконец (как нам казалось) обретали и дедушку в ряду тех человеческих лиц и силуэтов, которые украшали фронтон нашей жизни. Этому способствовало и свечение снега, подчеркивающее границы фигуры в черном пальто, и морозный воздух, который словно бы схватывал черты лиц, не позволяя им таять; мороз придавал даже дряблой или полупрозрачной коже осязаемость, в то время как в недрах квартиры, в туманном свете маленьких ламп, с трудом цедящих свой свет сквозь розовые кружева абажуров, эта кожа показалась бы зыбкой лягушачьей шкуркой, которой из вежливости подернулось привидение, как болотце из вежливости пеленает себя в зеленую ряску, чтобы стыдливо скрыть тяжесть и тьму своих вод. В квартире как во сне, когда изо всех сил стремишься разглядеть очертания какого-либо предмета, но он отступает, словно яйцо в темной лавочке, которое Алиса тщетно желала купить, робко дезертирует по мере нашего к нему приближения; но вдруг, когда надежда уже почти потеряна, мы видим его с отчетливостью настолько пронзительной, что ее можно сравнить лишь с холодом.

На морозе короста, сотканная из наших иллюзий, соскальзывала с дедушки, он уже не казался нам столпом, пронзающим небеса, чье основание щекочет дно океана, он не казался нам земноводным существом, обитающим вблизи астрологов или в кельях христианских пустынников — мы видели крепкого пожилого человека, невысокого, даже коренастого, тепло одетого, с заботливо уложенным вокруг шеи шарфом. Время от времени он старательно сбивал сложенной надвое перчаткой оседающий на каракулевом воротнике снег. А облачко пара, повисающее возле его губ всякий раз, когда он что-то говорил нам или же просто выдыхал воздух, убеждало нас в том, что он — такое же теплокровное существо, как и мы, совсем не инеистый великан, отнюдь не побратим наста или наледи, не свойственник сосулькам, поземке, заморозкам, не прямой вдохновитель ледяных гор, катков, вьюг, метелей, не попечитель лыжни, надзирающий за ее твердым скрипом и блеском, короче говоря, что он не есть тот самый Дедушка Мороз, которого все дети с нетерпением ожидают в новогоднюю ночь. Дедушка выглядел человеком, но почему-то он все же напоминал нам Крокодила из поэмы Чуковского, который свободно ходил по улице, одетый в пальто и галоши. Мы видели и других крокодилов — нагих, распаренных, как посетители бань: они возлежали в неряшливых бассейнах, нежились в своих коричневых и зеленых лужах, на них мы смотрели в зоопарке сквозь толстое мутное стекло, покрытое капельками испарины. Нас пугало, что дома дедушка был почти невидимым, и когда он читал нам вслух перед сном, лик его заслоняли образы парусных судов, вмерзших в лед, или же на его старое лицо падала тень острова на реке Миссисипи, к которому течением прибит плавучий дом, где в одной из комнат находится голый мертвец.

Мы проходили заснеженный двор и выходили на улицу Замореного, которая зимой напоминала бульвар из-за больших сугробов на тротуарах, крепко сбитых и выровненных железными лопатами дворников. В киоске дедушка покупал свежую газету, и газета действительно была пропитана ледяной свежестью зимнего дня — с тех пор словосочетание «свежая газета» всегда вызывает в нашей памяти одну из тех, принесенных с мороза газет, пахнущих холодом, волнистых, с влажными зубчатыми краями. Мы шли мимо здания с серебристо-белым шаром на крыше. Мы спросили дедушку, что это за здание, и он ответил: «Это Гидрометеоцентр», и тут мы почувствовали волнение — как будто произнесли имя Бога. Вечерами, когда мы уже лежали в кровати, обнявшись и засыпая, мы улавливали звуки телевизора из соседней комнаты, где дедушка смотрел программу «Время»: мы знали музыку начала, под которую из темных и теплых глубин космоса выплывал, вращаясь, земной шар, чтобы застыть, быть пойманным в объятия буквы «В», с которой начиналось слово «ВРЕМЯ». Слово «время» каждый вечер останавливало на наших глазах движение времени, то есть вращение Земли, смену дня и ночи. Планета ловилась плавным изгибом нижней части буквы «В», она попадала в «брюшко» этой пузатой чревоугодливой буквы. Но мы знали и музыку конца, сладкую, томительно-печальную и просветленно-радостную одновременно. Мы ждали ее, эту мелодию, чтобы насладиться, прежде чем заснуть. Это была известная мелодия из французского кинофильма «Шербурские зонтики», и эта мелодия вступала, появляясь издалека и медленно, вкрадчиво приближаясь, охлаждая наши сердца своей мучительной лаской, когда голос диктора произносил: «Гидрометеоцентр сообщает». Вместе со сведениями о заморозках и оттепелях, об осадках и о сильном порывистом ветре, который проходил неведомыми местами, всегда местами, местами, видно, для того, чтобы скрыть свою неуместность, вместе с пророчествами о снегопадах, о гололеде на дорогах, вместе со всеми этими пророчествами Гидрометеоцентр сообщал каждому нашему вечеру томительную и желанную печаль, нечто, шептавшее нам о любви и смерти, о просветленно-лукавом смирении, с каким все совершается.

Ту мелодию, которую мы так любили, впоследствии заменили другой, но мы с легкостью заставляем ее снова звучать в нашей памяти, и там она течет, пританцовывая, словно один из притоков Леты, омывающий те области нашей жизни, чьи пронизанные снами поля граничат с территориями младенчества, оккупированными забвением.

Легкомысленная и простая музыка всезнания, музыка всепрощения, музыка самой снисходительности, шепчущая: «Все свершится так, как ему и должно свершиться. И пускай».

Наши зимние прогулки сливаются в одно большое, погруженное в снег путешествие, — путешествие по мягкому и пухлому континенту белизны, растерянности, сомнамбулически подвешенному в пространстве, словно бы зависшему над остальными улицами и домами Москвы. Нам нужны были акварельные краски, и мы с дедушкой заходили в «пищебумажный» магазин, где по нашим представлениям должна была продаваться пища и бумага, но пищи там не было, одна лишь бумага, а также канцелярские принадлежности, разложенные под стеклом. Покидая этот магазин, мы несколько раз оглядывались, чтобы еще раз увидеть сквозь усилившийся снегопад, который создавал иллюзию, что мы постепенно слепнем, погружаясь в холодное, сладкое молоко, контур того дома, который казался нам прекрасным: могучие, но согбенные фигуры поддерживали засыпанный снегом балкон, а над глубокими окнами виднелись украшенные венками лица; выражения этих лиц были совершенно искажены снегом, который наполнял открытые рты и изумленно или гневно распахнутые глаза. Нам нужна была акварель для наших принцесс, для наших нарядных девочек, а деда как-то раз нарисовал нам рисунок, висевший долго над нашей кроватью: черный от сажи утенок, бегущий по краю льдины в белых штанах-клеш, и нагоняющий его Мойдодыр, с ног до головы забрызганный мелкими капельками крови.

…ЧЕРНЫЙ ОТ САЖИ УТЕНОК, БЕГУЩИЙ ПО КРАЮ ЛЬДИНЫ В БЕЛЫХ ШТАНАХ-КЛЕШ, И НАГОНЯЮЩИЙ ЕГО МОЙДОДЫР, С НОГ ДО ГОЛОВЫ ЗАБРЫЗГАННЫЙ МЕЛКИМИ КАПЕЛЬКАМИ КРОВИ…

Пройдя Гидрометеоцентр, мы сворачивали в Предтеченский. В простом переулке сквозь снежную пелену желтела церковь — иногда мы поднимались по ее полукруглым ступеням, осторожно прикасаясь к медным перилам, к которым наши пальцы слегка прилипали от холода. Внутри вершились богослужения, и им мы были лишь кратковременными свидетелями: мы видели спины поющих людей, мерцающие смальтовые своды, и лишь изредка, при случайном движении толпы, нам открывался далекий иконостас, этот роскошный золотой шкаф, из нижних отделений которого иногда выходили великодушные священники. За Предтеченским начинались какие-то переходы, мятый мирок двориков. Четкие направления улиц терялись, их затирали обреченные полуизбушки, уцелевшие в пазах и сгибах города остатки деревенской Москвы, — среди них встречался и один особняк с колоннами, скривившийся от омерзения к собственному упадку, как старик, сосущий лимон. Окружала его бревенчатая, неказистая дворня. На одном из окон висела голая курица, и нечто, совсем старое, но живое, укрытое пледами и платками, дремало на вросшем в снег табурете у гнилого крыльца. Проходя дальше по обледеневшим доскам, переброшенным через канавы и ямы, мы встречали уже совершенного мертвеца, анестезированного до сердцевины костей, нашего хорошего знакомого — то был бывший дворец пионеров, дитя сияющих тридцатых годов, пустой и великолепный. Ничто не умеет так величественно, так беззаветно дарить себя запустению, как вещи и постройки, предназначенные для детей. Длинная и прекрасная лестница, широкая, созданная для того, чтобы по ней сбегали к воде гирлянды и цепи смеющихся, ликующих, крепко взявшихся за руки детей, каскадами спускалась от дворца, черневшего своими выбитыми окнами, к бассейну, на дне которого лежал снег. Мы называли это место Храмом Пустого Бассейна. Людей здесь не было, только статуи — дети, серые, заплаканные, воздевающие к небу обломки горнов. Нам нравилось одно изваяние — девочка, чью юбку словно бы только что смял нетерпеливый ветер. Она смотрела прямо вперед, слегка прищурившись. Лицо было серьезное, решительное, но недоверчивое, впрочем, сомнение на этом лице вот-вот готово было растаять вместе с ледяной коркой, и ее рот, чья форма была простой и совершенной, как форма листа магнолии, был уже слегка смягчен улыбкой — улыбкой узнавания и участия. И затем только мы входили в тот маленький парк, который считался целью наших прогулок — сквер Павлика Морозова. Статуя юноши, чья фамилия свидетельствовала о том, что он тоже принадлежит к пантеону богов холода, совсем была облеплена почтительным снегом, и только красный шелковый галстук на его бронзовой шее светился гаснущим сигнальным фонариком в нарастающей белой пелене. Сразу за сквером громоздилось огромное здание. Мы добирались до этого здания, похожего на гигантское белое кресло, увенчанное золотыми часами, и оно-то и было границей, пределом наших прогулок, его страшным и величественным завершением — возле него, как сказано у Данте, «изнемогал вдруг стремительный взлет духа»: здесь мы останавливались. Останавливались, чтобы не ступить ни шагу дальше. Останавливались, чтобы, взявшись за руки, смотреть вперед, как та гипсовая девочка — щурясь (снег крупными мягкими хлопьями застревал в наших ресницах), стоя с лицами, должно быть, изумленными и восхищенными, даже потрясенными, ибо то, что разверзалось там перед нашим взором, было немыслимо, непредставимо, пугающе и в то же время превосходно. Создавалось впечатление, что здесь проходит граница между крошечным, корявым мирком насекомых и колоссальным, шарообразным, ледяным миром гигантов. Здесь изменялась размерность. Это был порог, перепад размерностей. Сквозь белоснежную пелену проступали гигантические очертания Города — здания, столь далеко отстоящие друг от друга, разделенные столь пронзительно пустым и огромным пространством, но и сами столь огромные… Изгиб серой реки, мосты, туманный готический силуэт гостиницы «Украина». Небоскреб в виде приоткрытой книги… Город. Центр. Центр Государства. Центр Мира, похожий на пустой Тронный Зал, куда даже гиганты, для которых он был создан, не решаются заглянуть. И никто никогда не воссядет в этих колоссальных креслах-домах. И никто никогда не посмеет читать эти доверчиво приоткрытые дома-книги. И никто никогда не решится ответить улыбкой на колоссальные улыбки-здания, такие, как тающее вдали Полукруглое Здание, возвышающееся на крутом склоне над Ростовской набережной. Оно напоминает Скобу, одну из Скоб, удерживающих цельность этого космоса. Никто никогда не решится улыбнуться этим Скобам-Улыбкам в ответ. Но мы улыбались — знакомой улыбкой узнавания и участия, и нам казалось: вкус гипса и запах магнолий пробегают по нашим совершенным устам. Мы улыбались сдержанно, но уверенно, потому что знали — мы здесь свои, мы здесь — единственные свои, мы — порождения этой Великой Пустоты, держащей весь мир в рамках целительного ужаса. Отсюда, из этого места, миру придавалась его форма — форма яйца. Мы улыбались этому Величию и только — улыбались этой Пустоте и только — нашим маленьким ногам, обутым в облые валенки, не перешагнуть было той границы, которая отделяла скомканный, стесненный, лабиринтообразный микрокосм (в котором всегда ощущался недостаток вольного воздуха, и нам, двум девочкам, страдающим от астмы, это было известно наверняка) от этого расправленного, свободно и строго раскинувшегося в соответствии с благословенной Схемой макрокосмоса.

Возникало впечатление, что до этого мы шли не в городе, а в шкафу, по одной из его полок, пробираясь между мятых рецептов, сломанных ракеток, брошюр, среди слипшихся стопок старых журналов «Здоровье», пробираясь сквозь наслоения всего того, что живет бесформенной и цепкой жизнью, свойственной всему небольшому, отодвинутому, скученному, сквозь мирки, живущие тошнотворной и трогательной жизнью джунглей и политических оппозиций. И вот мы дошли до края полки этого шкафа и остановились на краю. И взглядам нашим открылась Комната, ее просторы, ее Зеркала, Троны, Столы…

Но то ли Стекло отделяет нас от этой Комнаты, то ли просто ужас падения удерживает нас на краю полки. А скорее всего и то, и другое: и Стекло, и ужас падения.

А, может быть, одна стена этой колоссальной Комнаты снесена словно бы взрывом, и сама Комната, как распахнутая ячейка секретера, открыта в сторону еще более огромного и необозримого пространства, но оттуда дует ветер и летит снег: белый, пухлый, слепящий, постепенно покрывая Зеркала, Троны, Столы, оседая на Стекле Шкафа, занося это Стекло своим пушистым покрывалом — так клетку с птицами милосердно накрывают шалью, чтобы ее обитатели успокоились в полутьме и наконец-то погрузились в сон…»

Мы закончили чтение. Клара Северная, Вольф и Княжко неподвижно сидели вокруг овального стола. Несмотря на длинноты и торможения нашего прозаического фрагмента, они не казались измученными. Видимо, они — все трое — вообще не слушали, а просто смотрели на нас, пока мы читали. Вольф и Княжко были влюблены в нас, поэтому им доставляло удовольствие следить за тем, как мы переворачиваем страницы, поправляем волосы, наблюдать за тем, как мы чередуем друг друга в деле чтения вслух. А Клара Северная когда-то, в течение довольно долгого времени, была любовницей нашего деда (о чем мы узнали утром того же самого дня, перебирая бумаги в дедовском кабинете) и, надо полагать, рассматривала нас с женским любопытством, как внучек одного своего любовника и как предмет обожания другого — если верно, что между нею и Княжко действительно имелась связь такого рода.

Наконец Клара произнесла несколько вкрадчиво:

— Девочки, вы сказали, что пишете в стиле Пруста. Не приходило ли вам в голову, что сам Пруст… его душа нашептывает вам эти описания?

— При чем тут душа? — удивились мы. — Это стилизация. Мы надеемся, качественная стилизация.

— Но зачем она, даже если она хороша? — спросила Клара. — Каковы ваши намерения? Ваши цели?

— Наши первоначальные намерения стали бы ясны, если бы роман был бы закончен. Но намерения наши изменились — мы решили не заканчивать его.

Наш роман «Дедушка пробормотал» мы собирались закончить фразой, которую дедушка якобы произнес во сне. Мы все не могли придумать эту фразу — дедушка никогда не говорил во сне: он спал крепко и бесшумно. Наконец мы попросили его самого придумать эту фразу. Был солнечный, морозный денек: дед и Егоров только что вернулись с лыжами из леса. Оба румяные, в толстых свитерах, облепленных снежными чешуйками, они шумно вносили свое снаряжение на террасу. Выслушав нашу просьбу, дед кивнул, прошел в комнату, стуча ботинками, которые казались подкованными. Он подошел к буфету, достал бутылку виски, налил две рюмки — себе и Егорову. Опрокинув рюмку, он промолвил: «Не выводите меня из себя».

— Мы и не выводим, — сказали мы.

— Не выводите меня из себя, — повторил дед, прищурившись. — Это и есть фраза. Считайте, что я пробормотал эту фразу сквозь сон.

И он одарил нас одной из своих усмешек. Наш дед был великим искусником по части усмешек: он умел усмехаться ноздрями, мочками ушей, затылком.

И потому, в соответствии с волей дедушки, наш роман должен был заканчиваться его словами «Не выводите меня из себя». Но об этом мы не собирались извещать Северную. К тому же имело ли все это хотя бы отдаленное отношение к «целям»? Скорее, то было одно из бесчисленных проявлений Бесцельности.

Северная сказала, что — в качестве завершения чтения — она собирается прочесть одну вещь своего покойного мужа. Она достала рукопись, надела очки и стала читать. Это оказалась драма в стихах под названием «Филипп Второй». Нам запомнились отдельные четверостишия.

Меж можжевеловых террас

Шел, опираясь на шута.

Как тушь сквозь воду пролилась

Двух одеяний чернота.

Или:

Эскуриал как белоснежный мрак,

Как кость, из коей высосали мозг.

И где мой Бог? И где мой шут? И где мой враг?

Лишь свист плетей. И визги жертв. И треск костров.

Лишь треск свечей. И сладкий дым. И черный воск.

Я так хочу. Пусть будет так, раз это — ад.

Пусть этот мир сто тысяч раз напишет Босх,

Но автор — я. Я и Христос. Ведь Он мой брат.

Далее следовало долгое обращение к Христу, наполненное благодарностями за нисхождение во ад, за основание Рая в аду. Был неплохой образ адского Рая, имеющего вид слегка обугленной березовой рощи, затерянной среди траншей, где блаженные (чьи белые рясы покрыты копотью и исписаны грубыми словосочетаниями: «По Берлину!», или «Хуй в рот фашистам», или «За наш Мадрид!») спят на лужайках или делают надрезы на деревьях и медленно пьют березовый сок.

Поэма понравилась. Нас трогают литературные произведения. Ведь они создаются, чтобы принести другим удовольствие. Было так мирно под оранжевым шарообразным абажуром, что отражался в очках вдовы. Нечто поскрипывало в деревянных недрах дома. Покой. Глубокий покой. Или все еще действовал принятый накануне тазепам.

— Когда Константин Константинович написал эту вещь? — спросил Коля Вольф.

В ответ скрипнуло кресло, черная ветка ударилась о стекло окна, и вдова произнесла обыденно:

— Несколько дней тому назад.

Северная рассказала, что замысел поэмы «Филипп Второй» зародился у ее мужа давно, в конце тридцатых, когда Северный воевал в Испании на стороне республиканцев. Потом он все не мог осуществить свое намерение, занятый другими литературными и житейскими делами. В конце семидесятых годов Константин Константинович заинтересовался спиритизмом. За этим овальным столом с тех пор нередко вызывали духов. Перед смертью Константин Константинович попросил жену поддерживать с ним связь с помощью спиритизма. Умерев и освободившись от земных забот, он принялся диктовать своей вдове литературные произведения, реализации своих давних неосуществленных планов.

— Вчера я разговаривала с Костей и сказала ему, что внучки Игоря будут сегодня у меня. Он просил, чтобы мы связались с ним. Константин Константиныч с Игорем Андреичем ведь были большие друзья. Если вы не возражаете… — С этими словами Северная плавными, скромными и в то же время отточенными движениями сняла со стола сахарницу, чашки и вазочку с печеньем, затем сдернула скатерть, и обнажилось спиритическое «поле»: большой лист ватмана, на котором карандашом был очерчен большой круг, оснащенный буквами русского алфавита.

— Отсутствует внутренний кружок, для блюдца, — сказали мы, и одна из нас коснулась кончиком пальца центра листа, где стояла простая, еле видимая точка.

— Блюдце нам не понадобится, — улыбнулась Северная. — Блюдце, конечно, хорошая вещица. Вечная вещица. Но есть кое-что более натуральное и… как бы это выразиться? Нечто более замкнутое. Мы обычно используем яйцо. Этот способ изобрел Константин Константиныч, опираясь на древние гадательные практики.

Она повернулась к одной из нас:

— Ты не могла бы пойти на кухню и принести яйцо из холодильника?

По коридорчику, устланному плетеными пестрыми ковриками, я прошла на дачную кухню. В холодильнике нашлось только одно яйцо — небольшое, белое, с синей печатью «Диета» на белом боку. Остальные яйца — уже сваренные вкрутую, раскрашенные в разные цвета, некоторые, помеченные буквами X. В., — лежали горкой в корзинке посреди кухонного столика, готовые для завтрашней Пасхи.

Рядом возвышался кулич в пакете и пасхальный творог, бережно затянутый пергаментной бумагой.

Сжимая холодное яйцо в ладони, я вернулась в гостиную.

Княжко взял яйцо и стал с глубокомысленным видом рассматривать его, держа четырьмя пальцами.

— Яйцо, — вымолвил Княжко, состроив гримасу «философа». — Это яйцо имеет к вам, девочки, непосредственное отношение. Ведь вы — однояйцевые. Одно яйцо. Одно оно. Могло бы быть два «оно», если бы не буква «д». Уберем букву «д» и получится «оно оно». Но букву «д» так просто не уберешь. «Д» твердо стоит на страже одиночества «оно». Оно одно.

— «Д» — это дверь, — неожиданно сказал Коля Вольф.

— А еще «д» — это «дурочка», «деревня» и «дрова». Вообще «дерево», — прибавила Северная.

Северная взяла яйцо и черной тушью нарисовала на его скорлупе стрелку. Затем она положила яйцо в центр круга — там, где стояла точка.

— А вы, девочки, не желали бы побеседовать с вашим дедушкой? — вдруг спросила вдова, взглянув нам в лица своими молодыми вишневыми глазками.

Мы посмотрели друг на друга. Вопрос застал нас врасплох, и решение следовало принимать мгновенно. Мгновенно, раз и навсегда. И в эту минуту мы обе подумали об одном. «Не выводите меня из себя», — сказал нам дедушка. Не пробормотал сквозь сон, а произнес отчетливо, в ясном сознании, в ясный морозный денек, весело поднимая рюмку с янтарным виски, в котором сверкало солнце. Эта фраза должна была завершать наш роман, посвященный дедушке. Это было своего рода завещание, напутствие. В доме Северной, глядя на яйцо с черной стрелкой и с синей печатью на боку, мы наконец поняли, что дедушка имел в виду. Мы должны были содержать дедушку в себе, в своих сердцах и в пульсирующем пространстве между нами, но никогда — с тех пор, как он умер, и пока живы мы, — мы не посмеем вывести его вовне, за наши пределы. Если бы мы согласились на предложение Северной, если бы позволили сообщениям, исходящим от дедушки, прийти к нам извне, со стороны яйца, со стороны веснушчатых рук Северной с оранжевыми ноготками, со стороны Княжко и его шерстяных кофт, со стороны Вольфа, со стороны робости, жадности, ужаса и надежды, со стороны Минска, Киева, Пинска, Львова, Мукачево, Чопа, со стороны Мурманска, Архангельска, Петзамо, Петропавловска-Камчатского, со стороны Свердловска, Игры, Бодайбо, со стороны Минеральных Вод, Нальчика, Нахичевани, Адлера, со стороны Душанбе, Иркутска, Орла, Владивостока, Находки — если мы бы позволили это, мы предали бы завет дедушки, мы вывели бы его из себя. Для того, чтобы сообщаться с дедушкой, нам не нужны окраины, не нужны другие, только мы сами и священная пустота между нами, только Великая и Ужасная Москва и Прекрасное Подмосковье, только сладостное и тайное окошко в небесах, распахнутое настежь где-то над стрелой Кутузовского проспекта — там, где эта стрела, летящая от самой нашей дачи, великолепно вонзается в Центр Мира, пронзив насквозь черно-белую Триумфальную арку, оставив ее посередине своих стремнин, оставив циклопического Кутузова, прикоснувшись ласково к его Слепому Глазу, белому, как яйцо, белому, как брюшко царевны-лягушки… Дедушка свободно обращался к нам от МИДа, от гиганта Смоленской площади, сопровождаемого двумя роботами-телохранителями, двумя близнецами-небоскребами. Он говорил с нами гостиницей «Украина», он улыбался нам Скобой Ростовской набережной, его голос возникал из совокупного гула Киевского и Белорусского вокзалов, он вращался огромным глобусом на углу Калининского проспекта и Садового Кольца, он высказывался в форме высотных зданий площади Восстания и Котельнической набережной, высказывался белоснежным зданием Правительства РСФСР, имеющим вид колоссального белого кресла или трона, увенчанного золотыми часами и флагом… За изъеденной окошками спиной этого трона еще теплились мятые переходы, канавки, полуизбушки, мостки, коричневые пузырьки… Дедушка стал Гудвином. Дедушка стал Москвой. Но даже этого нам было не нужно. Дедушка просто стал нами. Стал двумя девушками.

— Нет, — сказали мы.

— Ну что ж, тогда попросим Константина Константиныча выйти на связь, — улыбнулась Северная.

…НУ ЧТО Ж, ТОГДА ПОПРОСИМ КОНСТАНТИНА КОНСТАНТИНЫЧА ВЫЙТИ НА СВЯЗЬ…

Каждый из нас протянул руку, и они сомкнулись над яйцом, образовав нечто вроде крыши в виде цветка с пятью лепестками. Пять рук.

Две из пяти — одинаковые. Наши. Узкие, смуглые, с тонкими изящными пальцами. Бледная широкая юношеская рука Вольфа. Часы. Мужские часы «Ракета» на запястье этой руки. Веснушчатая рука Северной с острыми оранжевыми ноготками. Украшенная двумя кольцами — одно в виде змейки, другое с желтым сапфиром. Пухлая онанистическая рука Княжко. Рука аббата.

Они сомкнулись. Кончики пальцев соприкоснулись в центре «цветка». Голос Северной произнес:

— Костя, мы здесь. Ты нас слышишь?

Герб Союза Советских Социалистических Республик. Откровение. Инсайт. Все небольшое, но отчетливое. В центре герба — яйцо, повернутое острым концом вниз. Сквозь прозрачную скорлупу виден желток — расчерченный параллелями и меридианами, покрытый силуэтами морей, украшенный серпом и молотом. От яйца во все стороны распространяется сияние — сложное, образующее завитки: извивающиеся лучи, похожие на ленты, другие лучи — зернистые, волосатые, колючие, сверкающие, как золотые колосья. Над яйцом — пятиконечная звезда, созданная пятью сомкнувшимися ладонями, словно пятью крыльями. Овальное окно дачи, в нем — оранжевый абажур, светящийся желток. Овальный стол, за которым когда-то собирались Рыцари Овального Стола, «эсэсовцы», как они в шутку называли себя. Святые Старики, заслужившие награды в борьбе с фашизмом, в борьбе с черной плесенью человечества, члены тайной группы «Советский Союз». Они так и не нашли свой Грааль, не разыскали свой Эскалибур. Но Эскалибур и Грааль отныне — одно. Это яйцо, драгоценное яйцо, усыпанное сапфирами, топазами, жемчугом, рубинами, изумрудами, алмазами, халцедонами, гранатами, горным хрусталем, бериллами, опалами, малахитами, лунными камнями, оксанитами. Яйцо, обвитое платиновой змейкой. Тикающее, заводное яйцо, снабженное часами — крупными, мужскими часами «Ракета». Часы Вольфа, отмеряющие время Волчьего Щелчка. Вертящееся яйцо — это Волчок. Князек на Волчке. И с ними Княжна. Все на Волчке.

…ГЕРБ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК. ОТКРОВЕНИЕ. ИНСАЙТ…

Яйцо Фаберже, украшенное овальным миниатюрным портретом Александра Второго. Эмаль. Розовое лицо монарха. Розовое личико Освободителя. Но бомба не взорвется, она — диетическая. Ангелическая. А если и будет Взрыв, то — Диетический Взрыв.

Кости не слышат. Они давно превращены в порошок, в чистый пепел, запаянный в небольшой стальной урне. Урна помещена в торец гранитной плиты — там имеется специальное углубление, ниша, задвинутая медным щитком. Лишь тонкий слой стали, лишь тончайшая техническая медь отделяет пепел от зернистого снега, от ледяных корост, связующих земляные комья. Снег и лед что-то шепчут. Они поют. Нечто вроде колыбельной. Они поют, потрескивая, оседая внутрь себя. Они поют: «Костя, мы здесь. Ты нас слышишь?» Но кости не слышат. Слышит что-то другое. Что-то слышит. И откликается. Что-то очень похожее на наркотик, на волну веселящего газа проникает в людей, сидящих вокруг спиритического столика, заставляя их хохотать, заставляя их глаза возбужденно сверкать, заставляя яйцо резво кататься по бумаге, останавливаясь ненадолго то у одной, то у другой буквы…

Поутру старушка мать Северной собралась в церковь святить куличи, яйца и пасху. Увидела на столе яйцо со стрелкой. В банке еще оставалась разведенная золотая краска. Старушка быстро покрасила яйцо и положила сушиться.

Двор церкви был полон старушками и женщинами. Священник брызгал метелкой, щедро поливая святой водой пасхальные яства.

Возвращалась через кладбище. Люди клали яйца и кусочки кулича на могилы, оставляли на плитах рюмки с водкой. Так же поступила и Нина Николаевна. Рюмку водки и кусок кулича положила на могилу умершего тестя. Хотела положить туда же и золотое яичко, только что освященное. Чуть было оно не вернулось к тому, чей дух еще вчера гонял его по ватманскому листу. Но старушка вдруг вспомнила, что покойный тесть никогда не ел яиц.

Рядом блеснуло на овальной фотографии детское лицо. Мишенька Барсуков. Нина Николаевна вздохнула и осторожно положила яйцо на край Мишиной плиты.

…НИНА НИКОЛАЕВНА ВЗДОХНУЛА И ОСТОРОЖНО ПОЛОЖИЛА ЯЙЦО НА КРАЙ МИШИНОЙ ПЛИТЫ…

Ночью, когда все были в церкви, парни из поселка пробрались на кладбище, чтобы выпить водку, оставленную на могилах. Они не были особенно кощунственно настроены, просто молодость бродила в крови и очень хотелось смочить горло водкой.

Один из них, Володя, опрокинув рюмку, предназначенную для Константина Константиныча, поискал чем бы закусить. Под руку попалось золотое яйцо, тускло блеснувшее на могиле Мишеньки Барсукова. Володя хотел было ударить яйцом об угол могильного памятника, но его остановил другой парень, Андрюха.

— Ты че, дай посмотреть. Ишь как блестит! Золотое, блин, непростое. Ты че, охуел — такую красоту ломать?

Андрюха бережно спрятал яйцо в карман поролоновой куртки. Куртка была темно-красная, на ней в разных местах пастовой ручкой нарисованы были черепа, молнии, распятия, силуэты девушек и готическими буквами написаны названия групп Black Sabbath, АС/DС и Nazareth. Потом парни вскочили на мотоциклы (их называли козлами) и помчались под грохот моторов, под грохот магнитофона на одном из седел, обратив вольные, окаменевшие лица к пасхальной луне.

Вкусив скорости, вкусив грохочущего полета, Андрюха отделился от друзей и направил козла в сторону родных пенатов. Где-то во тьме светлой ночи таился домик с наличниками, где спали его родители.

Дорога шла мимо пруда. Какие-то девушки, визжа, пытались купаться в холодной апрельской воде, воображая себя русалками ранней весны.

Визги были совсем пьяные. В другую ночь они бы, наверное, побоялись. Но в светлую пасхальную ночь никто, кажется, не боялся ничего. Андрюха резко осадил «козла» и, как Актеон, подглядывающий за купанием нимф, подкрался к кустам. Его заметили с хохотом.

— Эй, не боитесь тут одни, без мужиков? — спросил Андрей.

— А ты не боишься, мы ведь русалки? — спросили его пьяные голоса. Чтобы доказать, что он не из робких, и вообще показать себя с лучшей стороны, Андрюха быстро разделся и нырнул. Холодная вода обожгла, как утюг. Перехватило дух. Он поплыл саженками. Одна из девушек, лихо крикнув, тоже пустилась вплавь. Он подплыл к ней. Ее тело смутно белело в темной воде, длинные волосы плыли за ней, как упавшая в воду охапка трав.

— Христос воскресе, — сказал он.

— Воистину воскресе, — ответила девушка. Они поцеловались. На берегу их уже ждали с растиранием, с бутылкой водки, которую торопливо передавали из рук в руки. Затем за курили.

— Есть чего-то хочется. Разговеться б надо, — сказала Лена (так звали девушку, которая купалась с Андреем).

— А у меня яйцо есть! — радостно воскликнул Андрюха.

— Как, всего одно? Мы думали, парочка найдется, — хохотнули девушки.

Андрей полез в карман куртки, думая, что скорлупа, наверное, треснула. Однако яичко было целехонькое.

— Ух, золотое! Как из «Курочки Рябы»!

— Я же говорил: золотое-непростое, — просиял Андрей.

— Ну, такое грех просто так есть. Поехали разговляться!

Дальше было все то, что бывает в таких случаях, в такие ночи. Гонка по пустому шоссе на мотоцикле, и ощущение девического тела, прижавшегося сзади, и ее руки, сцепившиеся у него на поясе, и залезание в окно нижнего этажа женского общежития текстильного ПТУ, и разговление красными маринованными помидорами, сухарями, рисом, сардинами и водкой.

Нашлось и другое яичко — красное. Ленка с Андрюшкой «тюкнулись». Треснуло Ленкино, Андрюшкино золотое осталось целехоньким, как ему и было положено по сюжету сказки.

— Ну, старик бил-бил — не разбил. Старуха била-била — не разбила. А где же мышка? — хохотали все.

Затем были танцы под «Игглз», под «Смоки» и под ансамбль Поля Мориа, и спор из-за Оззи Осборна и Сида Виджеса. Спор, неожиданно и незаметно перешедший в пение русских и советских песен приглушенными голосами. Парней немало холостых на улицах Саратова… Сняла решительно пиджак наброшенный… Ты меня ждешь, и у детской кроватки не спишь, и поэтому знаю, со мной ничего не случится…

Ленка с Андреем незаметно выскользнули из комнаты. В каком-то уголке, на расшатанной банкетке они совокупились.

Затем закурили, стряхивая пепел в пустую консервную банку. В этом уголке общежития было тихо, только откуда-то, из-за закрытых дверей, доносились пьяные крики и музыка. В коридоре жужжала неоновая трубка, словно цикада в летнем поле. Стебли традесканции бессильно свешивались из керамического вазона, прилепившегося к зеленоватой неровной стене. На подоконнике лежали две книги. Андрюха взял первую. Она была тонкая, детская, истрепанная. «Терра-Ферро». Сказка. Андрей раскрыл на картинке: люди в ботфортах, в сине-красных мундирах разбегались в разные стороны от огромной разбитой бутылки, из которой выпархивало странное существо, похожее на щепку. «История мадемуазель Корро де Ржа». Андрюха неожиданно зачитался. Лена дремала, положив голову ему на плечо. В книге рассказывалось о стране, где правили три короля — железный, деревянный и золотой. Железному принадлежало все железо и все металлургические предприятия, все связанное с железом. Деревянному — все дерево, все леса, деревообрабатывающая промышленность, бумага, книги. Золотому — золото, банки. Они ненавидели друг друга. Железный король раздобыл где-то ведьму по имени Гниль — в лесу она сосала трухлявый пень. По приказу короля ей вставили железные зубы. Все предприятия деревянного короля рухнули. Все съела Гниль. Он сам стал гнить — он ведь был древесным гигантом, на голове у которого рос сосновый лес. В старом архиве он разыскал рукопись о прекрасной даме Корро де Ржа, которая питалась железом. Когда-то ее заточили в гигантской бутылке с маслом и бросили в лесу. По приказу деревянного короля ее освободили. Все государство пришло в упадок. Золотой король сбежал. Железный король погиб от ржавчины, как и все железное. Люди вроде бы одичали. Иллюстрации изображали дикарей с остатками шляп на головах, которые танцевали среди руин. Над городами кружилась прекрасная Корро де Ржа.

Леночка вдруг проснулась, взяла с подоконника вторую книгу. Тоже детская. «Алиса в Зазеркалье». Раскрыла. На гравированной иллюстрации девочка в нарядном платье стояла перед стеной, на которой восседал Шалтай-Болтай.

— Давай сделаем Шалтая! — воскликнула Лена. Она схватила Андрея за руку и потащила обратно в комнату. Здесь уже все спали — девушки в обнимку с какими-то незнакомыми ребятами. В углу, в магнитофоне, догорала музыка. Кажется, Кин Кримсон. На столе, среди объедков, мусора и пустых бутылок лежало золотое яйцо, чудом никем не съеденное.

— Шалтай-Болтай! — громко сказала Лена, указывая на него.

В ответ кто-то заворочался в углу, под байковым одеялом, и сквозь сон произнес с восточным акцентом: «Шахсей-Вахсей».

Из тумбочки Лена достала куклу, изображающую Незнайку. Сняла с него желтую байковую рубашонку, зеленый широкий галстук в горошек, синие брюки-клеш. Одела яйцо. Теперь оно казалось человечком — с пустым личиком и золотой лысиной. Чтобы прикрыть лысину, надели на него синюю шляпу Незнайки.

Яйцо снова преобразилось. Была на нем печать с датой, удостоверяющая свежесть, неоплодотворенность, невинность. Была черная стрелка, нарисованная тушью для того, чтобы яйцо, повинуясь неведомым потокам, течениям и толчкам, каталось по ватману, указуя на буквы, из которых шепотом слагались фразы. Все это скрыл слой золотой краски. Сверху, на позолоту, легло освящение, брызги святой воды с метелки. А теперь все это прикрылось тряпичной одежкой, ризами Незнайки, сшитыми по моде шестидесятых годов, а то и конца пятидесятых — Незнайка (если не считать широкополой шляпы Мерлина) был ведь так называемым «стилягой».

Оставив нагого Незнайку на тумбочке, Лена с Андреем отправились гулять.

Стояли влажные предрассветные сумерки. Уже начинали с осторожной веселостью перекликаться птицы. Ребята долго бродили по лесу. Лена несла Шалтая. Наконец, нашли подходящую «стену» — бетонный, основательный забор какой-то дачи. Андрей приподнял Лену за талию, и она усадила Шалтая между двумя металлическими зубчиками, торчащими сверху из стены.

Шалтай-Болтай сидел на стене,

Шалтай-Болтай свалился во сне.

Вся королевская конница,

Вся королевская рать

Не может Шалтая, не может Болтая,

Не может Шалтая-Болтая

Собрать!

Торжественно продекламировав стишок, Лена метко кинула в нелепо наряженную фигурку с золотым лицом ветку, имеющую форму «пистолетика». Попала. И Шалтай, опрокинувшись, исчез за стеной.

— Представляешь, Маша, мы вот с тобой не пошли в церковь, а Пасха к нам сама пришла, — сказал Борис Анатольевич, входя на террасу. В руке он держал золотое яйцо, обряженное в кукольную одежду. — Это я нашел у самой ограды, знаешь, в самом глухом углу, где сплошная крапива. Даже ума не приложу, что меня сегодня спозаранку занесло в эту заросль? Обычно-то я по дорожкам гуляю. А тут как будто дело какое — встал пораньше, ты еще спала, натянул сапоги и пошел по кустам, вроде как проверять что. И вот — нашел. На ветке куста висело. Видать, бросил кто-то через забор. И ведь не разбилось! Вот, встречай гостя, Машенька.

Борис Анатольевич поставил яйцо на стол. Мария Игнатьевна посмотрела на мужа поверх очков и улыбнулась. Давно уже не видела она своего старика в таком веселом расположении духа. Борис Анатольевич раньше принадлежал к тем, кого в народе зовут «начальство». Служил заместителем министра энергетики. Да, была высокая должность, была интересная работа, но… Пришло время уйти на покой. Вот уже несколько лет, как Борис Анатольевич вышел на пенсию и поселился безвыездно здесь, на даче. Последний год он пребывал в депрессии — нелегко, бывает, дается человеку деятельному погружение в пенсионную «тихую заводь». Не развлекали ни чтение, ни спорт, ни возня с парником, ни рыбалка. Не радовали даже редкие приезды детей с внучатами. К спиртному Борис Анатольевич был равнодушен. Охоту никогда не любил. «Не понимаю, как это люди радуются, зверей и птиц убивая», — пожимал он плечами. В общем-то, считал себя атеистом. Кроме как в детстве, с бабкой, в церкви не бывал. Но тут вдруг, после Светлого Воскресенья, посветлело на душе. И вот яичко золотое, пасхальное, в забавной одежде явилось как привет оттуда, с горки, где поблескивали золотые купола и разносился радостный пасхальный благовест.

…С ЭТОГО ДНЯ ОН КАК-ТО ИЗМЕНИЛСЯ: ВЗЯЛ СЕБЯ В РУКИ, ПОДТЯНУЛСЯ…

С этого дня он как-то изменился: взял себя в руки, подтянулся. Стал чаще возиться в саду с парниками, по вечерам читать. Понял, что многие проблемы возникают от неправильного питания. Наконец заставил себя сесть на продуманную диету. Книги по диетологии, труды по йоге появились на его рабочем столе. Исчезла тяжесть и мутная печаль, и тупое оцепенение по вечерам, и тошнотворная тоска поутру. В конце концов, успешно экспериментируя с системами питания, он засел за книгу о лечебном голодании. Нечто вроде записок. Предварительное название: «Есть или не есть».

Золотое яичко в одежде он бережно поставил в шкаф, за стекло, рядом со стопкой старых журналов «Здоровье». А возле, усмехаясь, поставил фарфоровую мышку с изогнутым хвостиком. Хвостик этот, казалось, вот-вот вздрогнет и заденет яичко — так близко застыл тонкий кончик хвостика от золотого бока. Но мышка была фарфоровая, и хвостик ее оставался неподвижен.

Эротический мир

…В ДОВОЛЬНО СТРАШНОМ ИНДУСТРИАЛЬНОМ ГОРОДЕ ЖИЛИ ДВЕ МОЛОДЕНЬКИЕ ДЕВУШКИ…

В довольно страшном индустриальном городе жили две молоденькие девушки, веселые телом и душой, да еще и неразлучные подружки. Сами себя они называли Чупи и Чупс. Девушки ощущали, конечно, что в сексе присутствует нечто божественное, поэтому выходить замуж или становиться проститутками им не хотелось. Как-то прослышали, что в столице есть закрытый и чуть ли не тайный клуб «Эротический мир». Возмечтали во что бы то ни стало просочиться в этот клуб. Каким-то образом все получилось. Настал долгожданный день. Их — совершенно голых, с завязанными глазами — ввели в огромную залу и там сняли повязки. Зала была ослепительно освещена и вся до краев заполнена белыми щенками. Толстые щенки возились, повизгивали, покусывали свернутые пельменями уши, виляли откормленными хвостиками…

…ЧУПИ И ЧУПС ПОГРУЗИЛИСЬ В МОРЕ БЕЛЫХ ЩЕНКОВ…

Чупи и Чупс погрузились в море белых щенков. Чупи превратилась в сияющую алмазную струну. Чупс превратилась в жемчужное кольцо. Так они вошли в эротический мир.

Прекрасные Чупи и Чупс! Люблю вас.

Автор данного рассказика.

Гость из будущего

Одного молодого священника, недавно закончившего семинарию, отправили служить в русский городок. Уютный бревенчатый город на холмах, над рекой, славился резными наличниками, а также деревянными игрушками — их резали местные умельцы. Но церковь здесь была каменная, огромная и просторная, вся белая, как античный храм.

В молодом священнике неожиданно обнаружился талант экзорциста. То есть он, оказалось, мог изгонять из тел человеческих чужеродных духов. Таким образом лечил многих. Молва быстро разнеслась по окрестности, и к нему часто стали приводить невменяемых и одержимых. Сам парень в свободное время читал запоем научную литературу, знал языки, получал в своей глуши новейшие иностранные научные журналы. Духов изгонял, а сам, втихомолку от церковного начальства, работал над большим научным текстом об одержимости и экзорцизме. Звали парня отец Потап. Кроме научных интересов имелись у него и литературные наклонности. Он любил иногда, в коротком рассказе, описать, как сверкает река, как пахнет весной. Речной простор являлся главным героем его повествований. Одержимые, как водится, лаяли, свистели, кудахтали, блеяли, грязно бранились, пели на неведомых языках. Из невинных уст какого-нибудь даже ребенка мог вдруг проистечь злобный мужской голос, излагающий исповедь преступника или выдавливающий огрызки матерных слов. Отец Потап читал положенные в таких случаях молитвы, иногда кричал на бесов, приказывая им повиноваться, иногда даже вступал с ними в беседы, требовал называть свои имена. Все получалось. Освобожденные от недуга люди (или же их близкие, если речь шла о детях) не знали даже, как благодарить священника. Но он ни денег, ни других подношений не принимал. Только бережно записывал информацию об исцеленном, составлял, своего рода, «историю болезни». Таких историй у него за короткое время скопилось много. Просили его посещать и дома, где ходила мебель или из какой-нибудь дыры неслось неудобное улюлюканье. И в таких случаях он действовал успешно.

Один раз его позвали в деревню, где находился больной, который сам не перемещался. Отец Потап вышел из джипа возле обычного, довольно ухоженного дома. Минуту постоял на резном крыльце, глядя в синее небо с бегущими рваными облаками. Ранняя весна, любимое время года. Разбитый лед, лужи и талый снег — все это сверкало, как грязные алмазы. Недалеко виднелись телега и лошадь.

— Как на картине Грабаря или Саврасова… — подумал отец Потап, и тут в руке у него зазвонил мобильный телефон, подаренный ему одной исцеленной девочкой. Детский перламутровый телефон звенел. Вибрировал и весь вспыхивал розовым светом, этот свет розовым пятнышком отражался в ледяных осколках у ног священника. Отец Потап вошел в дом. В одной из комнат лежал парень лет девятнадцати. Отец Потап подошел, сопровождаемый родителями больного. Тот лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Впрочем, никакой болезненности в его облике не замечалось. Лицо румяное, кровь с молоком. Здоровый парень, крепкий. Выражение лица спокойное, даже довольное. Дышит глубоко, ровно. Священнику рассказали, что он лежит уже давно, причем, по всей видимости, не спит. Пищу принимает — ест, не открывая глаз. Ходит в нужник, но тоже с закрытыми глазами. Молчит, на вопросы не отвечает. Иногда улыбается. При первой возможности ложится, и лежит на спине, совершенно неподвижно, не меняя позы. Но — никакой оцепенелости.

Отец Потап попросил всех выйти из комнаты. Оставшись с больным наедине, прочитал несколько молитв. Затем пытался кричать на духа, вызывая его на «контакт». Безрезультатно. Ни конвульсий, ни хриплого лая. Парень продолжал лежать спокойно. Священник сел в кресло, долго смотрел на своего пациента. Да, тот явно не был бесноватым. Аура, как говориться, не та. Не ощущалось вокруг паренька той невидимой грязи, того энергетического шлака, что вращаются вихрями вокруг одержимых. Эти вещи отец Потап чувствовал и понимал хорошо. Вокруг неподвижного парня все было чисто. Странной, холодной чистотой веяло от лежащего, не согласующейся с теплой и затхлой задушевностью деревеньки. Таких ребят Потап еще не видал. Но присутствовало в пареньке, без сомнения, нечто чужеродное. На это у молодого священника имелся безупречный нюх. Он попытался настроиться на волну этого «нечто».

Далее цитируем по записи отца Потапа:

«…Внезапно мое зрение изменилось. Все предметы и тела сделались прозрачны и проступили друг сквозь друга. Прозрачным предстало и тело человека, который лежал предо мной на диване. В области желудка скрывалось существо — на вид совершенно абстрактное. Собственно «существом» я называю его условно, просто потому, что хочется обозначить его как «существо». А так: восемь простых белых дисков, соединенных между собой краями, наподобие гирлянды или ожерелья. Диски разных размеров.

Я почувствовал возможность общения с «этим». Причем инициатива исходила от него, оно словно бы налаживало телепатический канал сообщения с моим сознанием. Канал включал в себя, как видно, некую систему перевода с моего языка на язык этого «существа».

— Ты — злой дух? — спросил я. Мне пришлось ждать ответа. Наконец ответ (или перевод ответа) пришел:

— Нет. Я не злой.

…НЕТ. Я НЕ ЗЛОЙ…

— Как тебя зовут?

— Никак. Иногда называют Краденое Солнце. А иногда: Гость Из Будущего.

— Ты из далекого будущего?

— Из очень далекого. Из тех времен, где не останется никакой памяти о ваших временах. Никакой. Ни одна нить не дотянется от вас к нам. Все прервется. Все забудется.

— Зачем ты здесь?

— Я путешествую по Каскадам Забвения.

— Ты — маг? Там, у себя, в будущем?

— У нас нет магов. Я, скорее, спортсмен. Одинокий спортсмен. Слово «спортсмен» означает: «Когда одиночество выходит из берегов и словно стремнина…»

— Кто у вас обитает?

— Четыре принципа: Волна, Свежесть, Песок и Стелящийся.

— А ты?

— Маня там уже нет. Я здесь.

— А люди у вас есть?

— Люди? Да, они есть. Люди это определенное состояние, когда мучительно хочется спать, а разговор все длится, и возникают новые темы, вроде бы интересные, но уже завтра, после бессонной ночи, все они покажутся наживкой, в которой скрывался беспощадный крючок усталости…»

Любезный язык

Один язык, живя во рту у человека, все не мог толком разглядеть внешний мир. То ли человек был немногословен и не зевака, но язык все никак не удовлетворит свое любопытство. Чуть откроется его пещера — какая-нибудь еда, пирожок там или горсть риса, а то и дымящаяся картофелина застит вид. Вдруг открывается рот, а в него кто-то строго заглядывает да еще светит фонариком.

— Проверка! — испугался язык.

На самом-то деле это был зубной врач. Сразу вслед за светом и взглядом влезает что-то жужжащее, железное, потом и другие агрегаты: явно проводят технические работы и что-то собираются менять. И точно — один зуб из наиболее неказистых увезли куда-то, а на его месте установили новый — золотой, сверкающий.

Когда закончилась работа, язык, надеясь на то, что появился новый собеседник, кланяется золотому: «Добро пожаловать к нам, очень вашему прибытию рады».

А золотой ему с достоинством отвечает: «Спасибо, вы очень любезны».

…ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ К НАМ, ОЧЕНЬ ВАШЕМУ ПРИБЫТИЮ РАДЫ…

Проговорился

Жил один средних лет. К нему приходят, рассаживаются, он их угощает чаем — все как положено. Наконец один из гостей говорит:

— Отчего бы и вам не навестить нас?

А тот в ответ:

— Я в гости не хожу.

— Почему? — все заинтересовались.

А тот вдруг:

— Потому что я в этом мире не гость, а хозяин.

И сам же — хохотать. Стыдно, конечно, что проговорился, а все же потеха.

Одна весенняя ночь

Когда я умер, то прежде всего была музыка, и у нее были некоторые свойства животных — тех, что по природе своей водонепроницаемы: печаль и блеск бобра, скользкая бодрость утки, скрип дельфина и его же удачная улыбка, гусиная тяжесть и чьи-то живые ласты. Поначалу я не поднимался и не опускался, а бойко плыл вперед, улыбаясь. Ноги казались туго закутанными в плед или же в промасленную бумагу. Правда ли, что я был ПОКУПКОЙ? Возможно ли, чтобы меня купили? Ноги, не теряя русалочьей слитности, иногда заворачивали в зеленые боковые ходы — тенистые, ветошные, надломленные, с внутренней ряской. Однако неизменно я возвращался на МАГИСТРАЛЬ. Начало ночи было прекрасным. Для тебя, для тебя венецианская лагуна! Для тебя ночь Трансильвании! Для тебя настоящая красавица и европейский синдром! Для тебя лунный свет и бесконечная радость! О, хозяева моря, хозяева островов!

Истрачена была одна вечность, и незаметно истаяла вторая, а я все скитался среди абстракций, чисел, среди всеобщего смеха и собственного шепота, среди слов (таких, как «узнавание», «шутка», «пингвины», «то самое», «домашние», «оно», «застекленность», «великолепие»), которые каким-то образом стали вещами или гранями одной-единственной вещи, напоминающей кристалл. Скитался среди тканей и фактур, проходил, как по маслу, по каракулю, по парче, по камню, по стали… То мне казалось, что я бесконечно далеко от живых, то, напротив, возникало терпкое чувство, что я просто иду городской окраиной, пробираюсь задворками людных улиц, иду витринами, киосками, тенями, пиджаками, платьями, туфельками, золотом, вороньими гнездами, заводами… Бывал я и рекой, уносящей отражения своих берегов. О, мосты, медленно гниющие над реками, — узнаете ли вы меня? Сколько сердечного тепла отдал я правительственным зданиям, ангарам, депо, бассейнам! И снова уходил в глубину вещей, заседал, как одинокий и ненужный диспетчер, в центральных точках отпущенного им времени, в технических кабинках, где вершилась кропотливая работа исчезновения. В общем (как, надо полагать, многие умершие до меня), я оказался очень привязан к покинутой Юдоли. Юдоль трогает. Так она, видно, и задумана. Иначе говоря, здесь, в Юдоли, и создают то, что называется душой. Так в теплой и влажной утробе взращивают эмбрион, чтобы затем вышвырнуть его в дальнейшее. Душа — это герой Диккенса, она падает на лондонское дно (Лондон — единственный город, устроенный как водоем, у него не катакомбы, а дно), чтобы затем всплыть в детской комнате. Только на исходе второй вечности я впервые увидел ангелов.

Никогда не забыть мне то утро. Утро! Утро! То утро… Я стал возвышаться, идти вверх. Возвышение привело меня в горный ледник. Там я впервые, со дня моей смерти, остановился. Я лежал или висел, вмерзший в сверкающий лед, как отдыхающий мамонт. Я был огромен, но и глетчер был великолепен — я стал точкой в его белизне, в его необъятности. Мне казалось, что я всегда лишь шел сюда, и теперь это и есть КОНЕЦ: застывание навеки в зернистом блаженстве. Если бы я знал тогда, какие гирлянды и анфилады Концов, Финалов и Окончаний меня ожидают! И тут я увидел небо, и в нем — ангелов. Это небо не было похоже на те небеса, которые я уже повидал после смерти — извивающиеся от щекотки, ластящиеся, как жирный котенок. Теперь небо стало безграничным, свободным и пустым. И в этой пустоте, очень далеко, крошечные и светлые хороводы ангелов вращались в синеве. Два переплетающихся хоровода, и от них, вбок и вниз, ответвлялась и уходила в глубину небес длинная танцующая процессия. В целом они составляли фигуру, напоминающую лорнет. Затем я не раз видел ангелов. Видел спиральную лестницу Иакова — я лежал у ее подножия и смотрел вверх. Сквозь решетчатые ступеньки я созерцал розовые, свежие, младенческие пятки ангелов, которые поднимались и опускались. В другой раз я оказался в Юдоли, на окраине деревни. Солнце стояло в зените, и небо все было заполнено ангелами. Внезапно раздался крик петуха, и они исчезли. Долго я хохотал, едва второй раз не умер от смеха. Такие шутки здесь в цене. Очень давно, будучи еще живым и почти ребенком, я увидел черно-белую фотографию худой, голой девочки, лежащей на пустом пляже. Она щурилась, заслоняясь рукой от света, выражение лица было хмурое, замкнутое. Через несколько лет я увидел ее уже не на фотографии, а в реальности, но тоже на пляже. Это был пляж, где собирались нудисты. Среди множества голых тел она одна оставалась в коротком темно-синем платье, она неподвижно стояла у самого прибоя и хмуро смотрела в море. С ее волос текла вода. Проследив за ее взглядом, я не увидел ничего, кроме моря — пустого моря, где не было ни пловцов, ни птиц, ни кораблей. Я не знал тогда, что ты станешь для меня чем-то вроде Беатриче: одним из проводников по равнинам небес. И это очень странно и смешно, ведь ты жива, а я умер, и точно знаю, что ты даже и не вспоминаешь обо мне. Однако мне пришлось усвоить странную истину: чтобы быть прахом, следует быть влюбленным прахом. Тогда, утром, в леднике, я наконец услышал голос, похожий на твой. Он пел: «Во Франции любовь начинается с танца. Выстрел раздался в ванной, и я впервые увидела тебя. Ты появился с веселым криком „А вот и я!“»

После ледника я пробудился скелетом на острове Флинта. Зеленая, сочная трава буйно обнимала мои белые аккуратные кости, росла между ребер. Я лежал на горе. Остров каскадами сбегал к морю. Я был скелетом-указателем, стрелкой — сомкнутыми костями рук я указывал туда, где находился клад. При жизни я был равнодушен к драгоценностям, но прихоть ночи заставила меня стать инспектором необъятных складов ценных вещей. Я — сам Инвентарь, мое зрение заведует шкатулками, перстнями, инкрустацией, горностаевыми мантиями, резьбой по камню и стеклу, малахитовыми галереями и янтарными комнатами… О господа яблок и черепах! Зачем? Возможно, так слепых еще котят окунают мордочкой в молоко. Пятнадцать человек на сундук мертвеца! Пиастры! Пиастры! Флинт! Старый Флинт! О, Геката, Трехликая, медолюбивая, покровительница пыльных дорог! О, Тривия, дочь Астерии! Хорошо, когда после смерти только вода во всех ее видах — пар, лед, снег, водопады, реки, море, подземные озера, бассейны. Разбитые вдребезги теплицы. Разбитые вдребезги стеклянные кенгуру. Один, почти целый, утконос.

Быть мертвым приятно, особенно поначалу. Потом случаются трудные встречи. Среди живых шкафов меня вызвали на дуэль. Было страшно, но я принял вызов. Для поединка мне выдали тело, способное сражаться, — обычное, молоденькое, солдатское тело, какие разбросаны везде во времена войны. До этого моими телами были тела гор, тела кратеров, тела ветра, воды и микроорганизмов, ртутные, мраморные, сахарные, хлебные, ковровые… Бывали и не-тела: похожие на опоздание поезда, на щели в горных породах, на выздоровление, на взрыв, на промежутки между книгами.

Моим противником на этой дуэли стала молния. Нечто вроде шаровой молнии. Она каталась, вертелась, прыгала вокруг… Почему-то я глупо пытался ударить ее кулаком. В ответ меня без жалости ударило током, и я почувствовал, что в моем кулаке что-то возникло. Это было зачатие какой-то вещи. С трудом я разжал измятые пальцы и на своей солдатской ладошке увидел костяную куколку, изображающую пятимесячного младенца в скафандре советского космонавта, с красной пятиконечной звездочкой на шлеме. Краска на нем облупилась, и румянец его казался фрагментарным, анекдотическим.

Бывал я и в адах. Ады стояли пустые и заброшенные. Я видел развалившиеся агрегаты, остывшие печи, истончившиеся ржавые котлы, обугленные дворцы, колеса, игольчатые горы, похожие на белых дикобразов, мосты и пыточные стадионы — все казалось декорацией, глупо провалившейся внутрь себя. Для пущего смеха я кружил над адом на бутерброде, используя его как летательный аппарат. Это было уютно: я лежал на свежем белом хлебе, покрытом ласковым слоем сливочного масла, и глядел вниз. Накрылся же я, как одеяльцем, овальным кусочком жирной, приятно пахнущей колбасы. А ты пела: «Привет, странник! Ты — в опасности. Разреши мне быть с тобой всю эту ночь».

…Я КРУЖИЛ НАД АДОМ НА БУТЕРБРОДЕ, ИСПОЛЬЗУЯ ЕГО КАК ЛЕТАТЕЛЬНЫЙ АППАРАТ…

После поединка полагается совершать омовение. Я погрузился в ванну. Я нежился в ароматной белоснежной пене. Над пенным ландшафтом возвышалась моя огромная голова — самостоятельная и величественная голова воина-победителя. За бортиком ванны парадом текли священнослужители: епископы, патриархи, ламы, муфтии, раввины, митрополиты, архиепископы. По другую сторону ванны бесчисленные парочки предавались пылкой любви — целый океан совокуплений. Я видел их всех сверху. Я думал о пирожках, которые надо будет испечь для будущих детей. Внезапно передо мной возник здоровенный монах. Он столпом поднимался из пены, родившись из нее, как некогда Венера близ кипрейских берегов. Мрачный, величественный, в рясе телесного цвета, в надвинутом клобуке. Лицо аскетичное, гладкое, без черт. Неужели мне предстоит новый поединок? Но он не двигался, лишь предстоял предо мной. Монашеский капюшон постепенно сползал на затылок, обнажая лысину странной формы. Кто ты? Чего тебе надо? Он молчал. Вдруг я с изумлением узнал в нем свой собственный член — я и думать о нем забыл за время смерти! Откуда он здесь? Да еще в состоянии эрекции? Так мы и стояли друг против друга — две колоссальные молчаливые фигуры, встретившиеся на белых облаках, отливающих мириадами радуг: голова и член. С того дня мое живое, человеческое тело стало постепенно возвращаться ко мне: частями, то появляясь, то снова исчезая, но снова появляясь и обретая, вечность за вечностью, свою прежнюю полноту. Я понял тогда, стоя лицом к лицу с монахом на пенных облаках, что предстоит еще вернуться в отчий дом, откуда я был похищен смертью. Ведь если у нас есть гениталии, значит, у нас должен быть и дом. Где яйца, там и гнездо. Я узнал его имя — Варфоломей. Я так долго жил с ним, я мыл его и вводил в нежные женские тела, а имени его не знал. Теперь он написал свое имя белым семенем — имя на миг застыло в воздухе, словно вежливо дожидаясь, пока я прочту его, а затем его имя стекло по бортикам ванны, в пену. Его имя стекло теплыми ручейками по спинам совокупляющихся людей, его имя стекло по роскошным облачениям священнослужителей, по митрам, тиарам, камилавкам, по девическим животам, по рясам, по тонким женским запястьям, по атласным белым перчаткам, на которых золотой нитью вышиты были инициалы. А ты пела: «Аристократия! Западная ложь! Мокрые улицы ночного города…»

Не могу сказать, что после смерти я понял все. Но я понял, как все устроено. Понял, но потом забыл. Жаль. Если бы я лучше учился в школе, если бы брал частные уроки физики, химии или математики, я смог бы, возможно, превратить мои понимания в знания, которые удерживались бы памятью. Но при жизни я был ленивая скотина, бездарная по части точных наук. Я же не подозревал, что после смерти меня станут посвящать в детали мирового механизма. Я видел этот механизм (если его, конечно, можно называть механизмом) воочию, я, можно сказать, облизал каждую из его пружин, каждый клапан, каждое сцепление, каждый рычажок. Я видел, как время сжимает события до состояния вещей, а затем разворачивает их в ландшафты — так, с хрустом, рвут в гневе китайский барабанчик. Я видел миры, где царствует чистое раздражение, и там возникают вещи. Я видел миры умиления, и там тоже возникают вещи, точнее, вещицы, но они прочнее вещей. А ты пела: «Красота ангелов проникает в мои сны, чтобы заставить меня улыбаться сквозь замерзающие слезы…» И ты пела: «Черно-белый серафим! Якорь в моем сердце!»

В саду Бимерзона я видел черные гнилые стожки, одетые в кружева. Я видел слишком много бессмысленного, и это не объяснить ничем, — разве что чувством юмора, которое никак не соотнесено с человеческим. Я познакомился с Издевательством, которое без устали издевалось над самим собой. В тех краях оно почиталось в качестве бога. Я видел Олимп, где все боги были убиты, а на их местах восседали сумчатые животные. Мне сообщали секреты, от которых веяло ужасом истины. У меня слабая память. Если бы я был ученым! Я нашел бы способы сообщить живым много ценного. Я снизошел бы к спиритическим столикам, пробившись сквозь облака псевдодухов, которых называют «конфетами», — вида они не имеют, но их речь живая и сладкая, как вкус батончиков. Я обратил бы в слова и в формулы трещины на стенах научных институтов. Я связался бы с разведками сверхдержав. Подавив тошноту, я вошел бы в телепатическое общение с руководителями религиозных сект и с передовыми мыслителями человечества. Как новый Прометей, я ввел бы в мир новые лекарства и новое оружие, новый, доселе неведомый отдых. Кажется, я смог бы подорвать саму основу страдания, и оно было бы забыто. Я сделал бы это, даже если бы потом меня приковали над бездной. Но здесь милосердно позаботились о том, чтобы меня не за что было наказывать. Допуск колоссальный имел место, но, сообщив, они все непринужденно стирали из моего сознания, словно рукавом. Кто «они»? Здесь множество всяческих «они», и в то же время здесь нет никаких «они». Здесь нет никакого «здесь», одно лишь «там». А ты пела: «Красавица и Чудовище! Ты хочешь быть Королем, я хочу быть Королевой. Мы будем на Троне, но лишь на миг».

А маленького космонавта мне пришлось потерять. Утрата. Еще одна утрата. Я вспоминаю его так же часто, как и себя, — то есть почти никогда. Заблудился маленький мальчик. Дитя в белом скафандре в зыбучую ночь забрело. Между живыми и мертвыми нет особых различий. Прошлое и будущее — одно, так как все мы в будущем станем прошлым. Меня все занимал вопрос: после своей смерти сплю ли я иногда, или же только посмертно бодрствую? Или постоянно посмертно сплю? Последнее маловероятно — смерть не похожа на сон. Но… Накопив некоторый опыт по части того, как быть мертвым, я понял, насколько важно в нужный момент притвориться спящим! Детский трюк, элементарная отмычка, но без нее не проникнуть в заповедные области смерти. Путь в Рай прост, как хлеб с маслом. Смерть — это бесконечная и совершенно прямая дорога, иной раз она проходит через области отдаленно-суетливые, где можно увязнуть в бурных событиях, настолько непонятных и излишних, что потом нет сил даже на смех. Как-то раз я был втянут в подобный переплет, но затем прикинулся, что вдруг задремал. Я изобразил себя безоружным, потерявшим способность замечать происходящее — дескать, сплю, сплю, как живой, беспечно раскинувшись там, где настиг меня сон, уткнувшись, как котенок, в молочное забвение. Видно, сну подобает честь, и бог Сна в почете. Меня тут же извлекли из несносных миров и осыпали милостями. Честно говоря, я удостоился почестей совершенно незаслуженных, и они каскадами ниспадали на меня, не зная никакой меры. Мне напомнили, что я — королевской крови, и тут же меня венчали на царство: мир стал мягким и эластичным, дабы вместить мои фейерверки, мои балы, мои купания, моих нимф, мои парки, гроты, павильоны, моих наложниц, мои армии, мои знамена, мои гардеробы, моих белошвеек… Затем меня облекли в папский сан: к моим туфлям припадали черные монахи, белокурые девочки и негры. Помню свои атласные белые перчатки, на которых золотой нитью и жемчугами вышита была схема Голгофы: голова Адама, на ней три креста, центральный укреплен копьем. Мне сообщили, что я — гений, и поднесли мне в дар все вокзальные циферблаты, все шахматные доски, все шлагбаумы и всех зебр мира. Меня поставили в известность, что я — святой, и я стал освещать все вокруг сверканием своего золотого нимба. Мне вернули мое личное тело, но на ладонях были стигматы, из которых непрестанно сочился благовонный елей. Мой нимб не только источал свет, но и оказался также отличным оружием: его края были необычайно остры, и я, весело подпрыгивая и вращаясь, словно топор, прорубал себе дорогу в любом направлении. Мне сказали, что я — бог, но я не поверил. Узрев мое сомнение, все вокруг наполнилось смехом — веселым, брызжущим смехом великодушия и щедрости. Меня любезно пригласили вращать мирами и быть всем. Я был луной, приливом, стрелками на часах, был мужским членом, входящим в женский половой орган, был женским половым органом, принимающим в себя мужской член, был самим инстинктом размножения, наращивающим свою мощь весной, был солнцем, был духом, который развлекает детей сновидениями, был снегопадом, был четырьмя временами года. А ты пела: «Как, ты никогда не слышал об этом? Подойди ближе. Прикоснись ко мне. Пришло время попробовать…»

Аттракционы будущего состоят из «возможностей». Некоторые из этих «возможностей» я испробовал, другие нет. Как-то раз, например, я стал персонажем американского фильма — плоской тенью, скользящей по белому экрану. Я бежал, стрелял, вскрывал письма, но боковым зрением все время наблюдал зрительный зал небольшого летнего открытого кинотеатра где-то в Греции или в Крыму, и людей, сидящих на старых скамейках, чьи лица были обращены к экрану. В их зрачках и стеклах очков, как в битых зеркалах, отражались фрагменты фильма. Мелькал и я. Изможденный гангстер, спасающийся от погони, я стоял на пожарной лестнице кирпичного дома. Мое лицо явилось на экране крупным планом — черно-белое, с впалыми щеками и глубокими морщинами. Лента была старая, мой образ был словно из песка или из пепла. Подо мною уже мелькали полицейские фуражки, похожие по форме на черные короны или терновые венцы. Я видел их внизу сквозь решетчатые ступени со следами белого птичьего помета. И в то же время прямо перед собой я видел зрительный зал. Я посмотрел на зрителей, прямо на них, я посмотрел на них со своего экрана. И взглядом я дал им понять, что вижу их. Минуты шли, а мое лицо все таращилось на них, бесстыдно, внимательно, невозможно — я наблюдал, как до их сознания постепенно доходит неладное, как в лицах вызревает мистический ужас. Я вдохнул запахи их вечера — аромат цветущих акаций, запах болотца и близкого моря. Отчего-то все это доставило мне необычайное удовольствие — тонкое, на гурманский вкус, как мне почудилось. Я стоял на верхней площадке небесной лестницы, я был началом и концом всего, и при этом скромно наслаждался простыми запахами чужого южного вечера, затерянного среди других вечеров Юдоли.

Мне была дарована безграничная свобода перемещаться во времени. Я оказался внутри своего тела, бегущего по железнодорожному мосту, когда я был десятилетним мальчиком, одетым в оранжевое. Меня окружала тьма моих здоровых внутренностей. Я слышал над собой — там, где на морских пейзажах изображают солнце, спрятавшееся за облаком, — стук моего сердца, стук, учащенный, напряженный от быстрого бега. Мне захотелось взглянуть на свое сердце. Я посветил вверх своим нимбом, как комариным фонариком, — сердце было огромно. В одной из Сокровищниц я снова увидел это сердце — оно было оправлено в золотые скорлупы, усыпанные драгоценными камнями. Девочка, увенчанная короной с наклоненным набок жемчужным крестом, восседала на троне, сжимая сердце в ладони, как державу. После этого я сумел вспомнить шум дождя.

Затем я сам стал сокровищем — бесплотным центром белой, необъятной залы, где не было ничего, кроме особенного свежего воздуха. После этого во мне навсегда осталось открытым так называемое «белое окно». Оно всегда где-то сбоку, всегда открыто, за ним никогда нет ничего, кроме воздуха. В конечном счете это вентиляционное отверстие, нечто вроде жабр, без которых я задохнулся бы в безвоздушных высотах Рая. Таковы аттракционы будущего, таковы вагончики «возможностей». Смерть — это бесконечная и совершенно прямая дорога, и по ней идут нескончаемые составы таких вагончиков. Выше лишь тьма. Тьма, нареченная именем Радость. Я нырял в нее, резвился в ней, я был ее купальщиком, ее пловцом…

То я был один, то чувствовал недалеко от себя чьи-то огромные тела. «Кто здесь?» — спросил я. В черничной темноте в ответ зажглись четыре пятна нежного, словно бы закатного света, и я увидел лица четырех Животных — Кита, Слона, Носорога и Бегемота.

…И Я УВИДЕЛ ЛИЦА ЧЕТЫРЕХ ЖИВОТНЫХ…

Они висели передо мной — живые, но неподвижные: лишь изредка помаргивали крошечные глазки на колоссальных лицах. Их освещал таинственный, золотистый, почти рембрандтовский свет, освещал мягко, но тщательно, высвечивая вплоть до мельчайших морщинок, в глубине которых прятались синие тени. Большие животные — аргументы Бога, некогда предъявленные незаслуженно страдающему Иову. Теперь их предъявили мне, который блаженствовал незаслуженно.

Я был так высоко или же так глубоко, что даже твой голос уже не долетал до меня. Я подумал о тебе и вернулся.

Два клана

Как-то раз решили встретиться два семейных клана, которые давно уже присматривались друг к другу с целью породниться. Один клан носил общую фамилию Колины, другой клан звался Наташины. Но каждый член кланов еще имел и собственную фамилию.

Встретились в огромном доме Наташиных, ну, выпили, естественно. Со стороны Колиных были: Виктор Усов, Маша Ротова, Леночка Ухова, Валентин Носов, Тоня Членова, Аркадий Федорович Коленников, Гриша Ступнев, Коля Пальцин, Эйно Торс, Гоша Локтев, Федор Ногин, Кирилл Задов, Семен Шейнин, Рада Глазова, Гена Зрачков, Лена Яйцева, Борис Руков и другие. Со стороны Наташиных были: Родион Губкин, Митя Локонов, Катя Сережкина, Валя Бусина, Таня Грудкина, Миша Сосков, Валентин Бедрицкий, Петя Вагинов, Аня Лодыжкина, Арсений Попков, Ника Запястьинская, Нэнси Браслетт, Антон и Валя Чулковы, Кира Ресницына, Марио Талия, Инга Платьина и другие.

Как водится, молодежь затеяла танцы, пожилые сидели в сторонке. Старые фронтовые товарищи Валентин Бедрицкий-Наташин и Борис Руков-Колин, обняв друг друга за плечи и покачиваясь, пели военные песни. Эйно Торс-Колин и Марио Талия-Наташин говорили по-английски и неплохо понимали друг друга. Маша Ротова-Колина и Родион Губкин-Наташин мастерски станцевали фокстрот, затем танго, а после, как полагается, перешли к медленным танцам, обнявшись, явно увлеченные друг другом. Обнимались, в другом углу, и Таня Грудкина-Наташина с Колей Пальциным-Колиным. Солидный Борис Руков помог Инге Платьиной убрать со стола после ужина. Затем он же уложил спать малолетних Антошу и Валечку Чулковых-Наташиных.

А в это время, оставшись без присмотра, одиннадцатилетние Тоня Членова-Колина и Петя Вагинов-Наташин играли в дальних коридорах дома. Тоня, громко хохоча, раскрасневшись, стремительно вбегала в Петину комнату и снова выбегала, как пьяная, в полутемный коридор. В руках она держала пластмассовую брызгалку и постоянно норовила обрызгать Петю, который, тоже весь трясясь от хохота, безуспешно уклонялся, прячась то за шкаф, то заслоняясь картонным щитом. Оба уже были мокрые с ног до головы.

В общем, хорошо прошла встреча этих двух кланов.

А может быть, просто-напросто, заброшенные непонятно в какое состояние сознания парень Коля и девушка Наташа любили друг друга в пустом кабинете химии.

История потерянного зеркальца

Я вышло на Божий свет из картонной коробки. Меня продавали в киоске. Я было выставлено напоказ, как рабыня на невольничьем рынке. Со мной продавались три моих сестры — белое, голубое и оранжевое. Неподалеку лежали расчески, далее — солнечные очки и зубные щетки.

…Я ВЫШЛО НА БОЖИЙ СВЕТ ИЗ КАРТОННОЙ КОРОБКИ…

Это случилось на юге, где всегда гнездилась торговля рабами. Светило жаркое солнце. Мы были совсем молодыми.

На ручке у меня в те времена было оттиснуто цветное изображение Кремля. Над Спасской башней сверкала выпуклая звездочка из стеклянного рубина. От нее расходились лучи. Я впервые отразило солнечный свет, я отразило синее небо, приветливый променад какого-то курорта, балюстраду, зеленую веточку, проходящих людей, разнеженных теплом и праздностью. Продавал нас старик-работорговец в зеленом козырьке, бросавшем тень преждевременной смерти на его морщинистые щеки. Он что-то бормотал. Возможно, заклинания. Сначала купили мою сестру, потом меня. Мы, четыре сестры, простились друг с другом, выходя в неизвестную жизнь, мы обронили несколько прощальных полуслов беззвучным полушепотом, мы обменялись лукавыми лучиками, мы четырежды преломили солнечный свет, мы отразились на прощанье друг в друге, образовав четырехкратную бесконечность. Прощайте, прощайте! Увидимся ли когда-нибудь? Увидим.

Меня приобрел высокий, худосочный мужчина в коричневой рубашке и белых широких штанах. Он отразил во мне свое не очень здоровое и не очень загорелое лицо. Он неуверенно улыбнулся мне (себе). Он купил меня для своей семилетней дочки Верочки. «Для Веруньки», — пробормотал он. Так я попало к Верочке Зеггерс. Мы провели очень милое время на взморье. Верочка и я были неразлучны. Я навсегда отразило в своей душе это детское лицо со светло-зелеными глазами. Мать Верочки Инна Ильинична также иногда пользовалась мною, когда оставляла дома свою надменную пудреницу или внутренне угрюмое квадратное зеркальце в оправе из искусственных жемчужин. От частого пребывания на пляже в узкий промежуток между мной и моей рамкой набились крупинки песка.

Однажды меня чуть не разбили тяжелым каучуковым мячом. Я любило лежать на горячем песке пляжа, глядя в небо, отражая высокие облака. Потом случилось следующее: семейство Зеггерс отправилось на прогулочном пароходе для осмотра изумительных коричневых скал. Верочка стояла на палубе, облокотясь о перила. Ее белая лайковая сумочка трепыхалась на ветру. Внезапно я выпало и оказалось в воде. Я слышало, как Верочка плачет и кричит, призывая обратно свое любимое зеркальце, пытаясь повернуть вспять колесо судьбы. Но по силам ли это детским ручонкам? Я быстро погружалось, прорезая морские воды, вспененные уходящим пароходом. Я танцевало, посылая сквозь зеленоватую хлябь прощальные блики, светлые утешения милой Верочке. Мир уходил в вышину, и колышущаяся тьма обступала меня.

Да, тьма обступила меня. Замшелые скалы выступали из этой тьмы. Вверх уходили аморфные медузы. Я упало в тенета липких высоких водорослей, они замедлили мое падение. Уже в совершенно бесшумном мире я соскользнуло на мягчайший, чуть склизкий мох. Какая-то рыба приблизилась и тупо поглядела в меня. Я отразило ее пустое серебряное лицо. Душенька! Бедовые глаза ничего не поняли. Но я покорно согласилось с судьбой — пусть так! Пусть мне суждено после краткого, яркого бытия погрузиться в черную тьму. Пусть! Я согласно на все.

Прошло время. Может быть и долгое. Я смутно различало смену дня и ночи. Ночью на дне кто-то фосфоресцировал и светился. К тому же водные толщи иногда рассекали суровые лучи прожекторов пограничной службы. И в свете такого медленно ползущего луча я однажды ночью увидело возле себя некое существо. Оно сидело, прижимаясь боком к мохнатому камню, и взирало в мою сторону. Лицо казалось отчасти человеческим, впрочем, разглядеть как следует не удалось. Тонкие, лунно-зеленоватые лапки. «Слезы луны». В следующий момент чьи-то пальчики схватили меня и повлекли куда-то…

Я пробыло у «слез луны» года два. Это пребывание многому научило меня. Оно было полезно для молодого зеркальца. «Слезы» жили в большом подводном доме, сложенном из камня. На окнах колыхались ветхие занавески в цветочек. Я отражало мебель — мягкую-мягкую, как будто из пыли, готовую вот-вот развеяться. Кресло-качалка лежало в углу, как распавшийся скелет ископаемого животного. Над ним висела застекленная и потому сохранившаяся икона, под которой — обстоятельство, казавшееся чудесным, — теплилась лампада. Все комнаты были заполнены водой. Я узнало, кто фосфоресцировал по ночам. Это были пять подводных священников. Они жили в центральной комнате дома. Днем они неподвижно сидели вокруг большого стола на тяжелых деревянных стульях. Если под одним из них подламывалась сгнившая ножка — он медленно падал, вздымая гипнотический темно-зеленый столб ила. «Слезы луны» вносили другой стул. «Слезы луны», нежнотелые и робкие морские создания, преданно служили, чем могли, пяти священникам. В моей памяти навсегда отражен этот загадочный дом, где в некоторых комнатах пол, и потолок, и стены, и все вещи были покрыты мягким, живым ковром мохоподобных водорослей. Я отразило и священников — высоких, зеленобородых и зеленоволосых мужчин в длинных развевающихся рясах. На груди у каждого висел светящийся крест. Борода и волосы сплошь покрыты фосфоресцирующими полипами-бедняжками. Ночью священники выплывали из окон, как медленные корабли огоньков.

…НОЧЬЮ СВЯЩЕННИКИ ВЫПЛЫВАЛИ ИЗ ОКОН, КАК МЕДЛЕННЫЕ КОРАБЛИ ОГОНЬКОВ…

Этих священников расстреляли во время Гражданской войны на борту военного корабля. Тела сбросили в море. Их души предстали перед Богом, а в телах поселились «слезы луны». Однако новая оболочка воздействовала на них настолько сильно, что с течением времени эти «слезы» почувствовали себя настоящими священниками. Имея лишь смутное представление о христианстве, они старательно поддерживали огонек в лампаде, своевременно подкладывая туда очередного флюоресцентного полипа (это чудо объяснилось естественным образом). Они выучили наизусть молитвы из ветхого молитвослова, который затем истлел. Считалось, что они на огромном расстоянии чувствуют тонущего человека или тонущий корабль и поспешают туда темными подводными тропами, чтобы успеть исповедовать и причастить утопающих. Сомневаюсь, чтобы они действительно занимались этим делом. Скорее всего, это красивая легенда.

Во всяком случае, при мне они выплывали из дома только для того, чтобы оплыть его вокруг раз двенадцать. А то и двадцать. Зачем они это делали — трудно сказать. Может быть, смутное воспоминание о крестных ходах? У них было текучее, непроясненное сознание. Я обычно содержалось у них в большой шкатулке и потому совсем не попортилось, только изображение Кремля несколько потускнело. Они вынимали меня иногда, чтобы расчесывать передо мной свои бороды.

«Купите старинное зеркало. В море выловил», — глухо сказал рыбак Федор, выходя из цветущих благоухающих кустов в наступающем вечере. Проходящий человек в стройном сером костюме не вздрогнул, не отшатнулся, а молча вынул деньги, положил меня в карман и пошел дальше, даже не взглянув на свое отражение в купленном предмете. Я впервые почувствовало сладковатую смесь запахов: табака и одеколона. Так я было продано во второй раз. Вскоре я услышало хриплый голос своего нового хозяина. Он обращался к кому-то: «Лелек, я купил тебе старинное зеркало».

Я было вынуто и отразило сначала мужское лицо, а потом женское. Мужское было пересечено кривой усмешкой и шрамом.

— Шутишь? — спросило женское лицо. — Такую дешевку.

— Шучу, — ответил хриплый голос. — Не все ж бриллиантовые носить. А это зато родное, советское. Родную Москву вспомнишь.

Мужчина ухмыльнулся: «Не нравится, Лель? Так я ж его себе оставлю. А тебе вот вместо него — стекляшечка». И он вынул из другого кармана кольцо с камешком.

Так я попало к уголовнику Соленому.

Я познакомилось с его револьвером, у которого была скабрезная кличка Барсучок. Мы часто лежали в одном ящике стола.

— Вам случалось лишать жизни? — спросило я Барсучка.

— Бывало, — признался он. — Порою ментов зашивал. Один раз, помню, старуху замочили. Это я еще у Костыля работал. Шаман был законной закваски. Потом Газырь перенял. У этого рука сикиляла, как псих на прогулке. Он потом у следователя Соснова на допросе усох. Теперь я у Соленого. Нормальный парень. Спокойный. А глаз — сурок, почти как Король был (земля ему пухом).

Соленый с Барсучком часто ходили на дело. Почти всегда и я было с ними — в кармане Соленого. Мы бывали в разных городах, ездили на поездах и на самолетах. Я увидело жизнь. Уютные залы ресторанов, сырые подвалы, мчащиеся автомобили. Я увидело столицу, чье изображение несло на себе. Я увидело люксовые номера гостиниц и подозрительные дачи с собаками. Особенно вспоминается мне одна глухая хаза в еловом лесу под странно поэтическим названием «Шорохи». Вспоминаются темные пьяные ночи, когда в «Шорохах» рыдали гитары и люди осипшими голосами пели песни о несчастной любви, о щемящем чувстве необратимости, когда жизнь гаснет в глазах уркагана, уязвленного злыми пулями мусоров. Пели о неудачном выстреле и удачном ударе ножа.

«…Все плакали, убийцу проклиная. А я в тюрьме сидел, на фотографию глядел — с нее ты улыбалась, как живая…»

Но особенно мне запомнилась песенка о зеркальце:

Зеркальце, ты мое зеркальце

В рамочке голубой,

Зеркальце, ты мое зеркальце,

Солнечный зайчик золотой!

Наденька тебя мне подарила,

Когда как-то я на дело шел,

И сказала: «Возвращайся, милый,

И пускай все будет хорошо».

И в тот вечер выстрелы звучали

Словно музыка вдоль темных улиц,

И когда мы Сизого кончали,

Мы друг другу на прощанье улыбнулись.

Сизый, старый друг, зачем ты предал?

Ссучился ты, гордый уркаган…

Следователь сытно пообедал,

Пули уходили, как в диван.

Мы тот вечер взяли наудачу,

Мусоров немало полегло,

Я же вспоминал твой взгляд прозрачный

И «пускай все будет хорошо».

Уходили задними дворами,

Длинный хвост не удалось стряхнуть.

Впереди все зацвело ментами,

Выстрелы нам преградили путь.

И теперь ты, зеркальце, разбито,

Словно сердце у меня в груди,

Что тебя когда-то так любило —

Наденька, меня уже не жди.

Ты, что это зеркальце держала,

Над моей могилой наклонись

И, как бы твое сердце ни рыдало,

Другу на прощанье улыбнись!

Зеркальце, ты мое зеркальце

В рамочке голубой,

Зеркальце, ты мое зеркальце,

Солнечный зайчик золотой.

Соленый расчесывал передо мной пробор, смазывал его бриолином, брился, отирал одеколоном худое длинное лицо. Он аккуратно повязывал яркий галстук в одной из темных комнат «Шорохов», оклеенных рваными старинными обоями. Чистил ботинки гуталином. Проверял Барсучка и бережно прятал его во внутренний карман серой пиджачной пары. Он мыл руки над алюминиевым тазиком. Потом бесшумной элегантной походкой он проходил по малоосвещенному коридору, постукивая костяшками пальцев в высокие двери. Спускался вниз, в большую переднюю, подходил к длинному мрачному зеркалу, вынимал меня и показывал меня ему. Мы отражали друг друга с этим мрачным замкнутым зеркалом из «Шорохов». А Соленый, застыв в неподвижной небрежной позе, вглядывался зачем-то в бесконечность. Постепенно в переднюю спускались остальные — молчаливые, сосредоточенные, с лицами белыми и измятыми после вчерашнего шабаша. Рассаживались по машинам и ехали.

Веселый балагур Гена по прозвищу Струя. Тихий, интеллигентный альбинос Дупло. Угрюмый, но верный Фонарь. Претенциозный Граф в пестром клетчатом пиджаке, с холеными розовыми ногтями на пальцах. Молодые Сережа Полость и Леша Шепот.

…ВЕСЕЛЫЙ БАЛАГУР ГЕНА ПО ПРОЗВИЩУ СТРУЯ. ТИХИЙ, ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ АЛЬБИНОС ДУПЛО. УГРЮМЫЙ, НО ВЕРНЫЙ ФОНАРЬ. ПРЕТЕНЦИОЗНЫЙ ГРАФ, МОЛОДЫЕ СЕРЕЖ А ПОЛОСТЬ И ЛЕША ШЕПОТ…

Однажды Соленый вынул меня из кармана, чтобы поправить сбившийся галстук. Мы были в чьей-то роскошной многокомнатной квартире, куда попали определенно без ведома хозяина.

С нами здесь был только белоголовый Дупло, возившийся над каким-то шкафчиком. Видимо, дело опять шло о бриллиантах, к которым Соленый испытывал пристрастие. На огромном письменном столе горела зеленая лампа. С улицы донесся свист. Уркаганы зашухарились. У дверей столкнулись с входящим мужчиной. Соленый уронил меня на пушистый ковер. На протяжении минуты мне грозила опасность быть раздавленным бестолково топчущимися ботинками. Потом мужчину ударили кулаком по голове так сильно, что он упал.

«Кончить?» — непристойно ухмыляясь, спросил Дупло, вынимая своего короткоствольного Дятла.

«Оставь», — ответил Соленый. Он поднял меня, и мы ушли в быстром автомобиле.

Как правильно говорил Барсучок, Соленый не любил мокрые дела. К тому же он гордился, что не оставляет следов.

На следующий день Соленого взяли в ресторане «Пекин». Он был совершенно спокоен. Барсучок был предусмотрительно оставлен в «Шорохах». Против Соленого не могло быть улик.

В кабинете следователя меня положили на убогий письменный стол вместе с другими предметами, найденными у Соленого, — выглаженным носовым платком, бумажником, чертовым пальцем, привезенным вместе со мной из Крыма. Я отразило склоняющееся надо мною пожилое лицо с жесткими устами и проницательным взглядом. Это был следователь Соснов. Он задал несколько вопросов о происшедшем вчера инциденте — попытке ограбления в квартире ювелира Шатунова. Соленый ничего не знал об этом.

— Это ваше зеркальце?

— Мое.

— Потерпевший Шатунов показал, что в руках одного из грабителей было овальное зеркальце. Соснов потер лоб пальцами, выдвинул ящик стола, оттуда достал конверт, а из конверта — маленькую пятиконечную звездочку красного стекла.

…СОСНОВ ПОТЕР ЛОБ ПАЛЬЦАМИ, ВЫДВИНУЛ ЯЩИК СТОЛА, ОТТУДА ДОСТАЛ КОНВЕРТ, А ИЗ КОНВЕРТА — МАЛЕНЬКУЮ ПЯТИКОНЕЧНУЮ ЗВЕЗДОЧКУ КРАСНОГО СТЕКЛА…

— Эта звездочка была вчера найдена в квартире Шатунова на ковре в передней, то есть там, где произошла драка, — сказал он. После чего он показал Соленому то место на моей ручке, где был отчетливо виден силуэт отклеившейся пятиконечной звездочки. Затем он приложил звездочку к ее силуэту — они сошлись. Соленый задумчиво улыбнулся следователю и мне, взял меня из рук следователя, посмотрел в свои глаза, как бы ушедшие далеко-далеко.

Так я попало в квартиру Соснова. Роковая звездочка, аккуратно подклеенная следователем, снова сияла над моей Спасской башней. Соснов показал меня семье и сказал, что это зеркальце принадлежало одному опасному преступнику. Я часто вспоминало Соленого. Вскоре, из разговоров следователя с семьей, я узнало, что Соленый бежал из следственного изолятора. Милиция напала на его след. Он скрывался в «Шорохах». Старое гнездо было взято приступом. Струя, Граф и Фонарь погибли, отстреливаясь. Соленый застрелился из Барсучка в последней комнате «Шорохов», где никогда не удавалось как следует проветрить. В духоте убил себя этот человек.

Итак, я поселилось в квартире следователя Соснова. Какое-то время я лежало в ящике его письменного стола среди редких фотокарточек воров и убийц. Вечерами Соснов иногда вынимал меня и рассматривал с тщеславной улыбкой. Я напоминало ему о его победе над Соленым. «Это зеркальце принадлежало одному из самых опасных преступников», — в который раз говорил он семье. Вечерами он снимал свой серый жестокий пиджак, надевал вязаную кофту и позволял себе погрузиться в приятный туман неглубокой сенильности. Он садился в кресло под уютной оранжевой лампой, лохматый Каштан сворачивался клубочком у его ног, дети — Володя и Катя — устраивались на диване поближе к отцу, высокая, полная Маргарита Михална приносила плетеную корзиночку с вязанием, и тогда Степан Тихонович (так звали Соснова) начинал тихим неторопливым голосом очередной захватывающий рассказ о борьбе с преступниками из своей богатой событиями жизни. Дети часто просили отца принести «то зеркальце». Он приносил, показывал. Я отражало эти мирные вечера, раскрасневшиеся лица детей. Володе было шестнадцать лет, а Кате двенадцать. Я очень нравилось им, однако по разным причинам. Володе я нравилось как предмет, коего касались окровавленные руки легендарного преступника, а Катеньке я нравилось само по себе. Чистенький, послушный отличник Володя Соснов давно уже решил в глубине души стать уголовником. Это и неудивительно. Степан Тихонович, всю свою жизнь отдавший беспощадной борьбе с выходцами из преступного мира, незаметно для себя установил в собственной семье культ этих существ. В глубине души он презирал честных граждан, не запятнавших себя преступлением закона. Что касается Катеньки, то она через какое-то время выпросила меня у отца. Степан Тихонович отдал меня дочери без сожалений, так как история Соленого быстро покрылась пылью. Ее заслонили другие, не менее интересные случаи. Катенька сразу потащила меня в школу показывать подружкам. «Это зеркальце знаменитого опасного преступника», — сказала она. Я переходило из рук в руки. Вдруг одна девочка удивленно вскрикнула. Я отразило ее лицо со светло-зелеными глазами. «Это же мое зеркальце! — воскликнула она. — Мое любимое зеркальце, которое я уронила в море пять лет тому назад». Да, это была Верочка Зеггерс. Она повернула меня и показала девочкам нацарапанные на моей оборотной стороне буквы В.З. Все были поражены. Возникла непонятная ситуация. Верочка говорила, что зеркальце ее, и просила вернуть меня ей, а Катенька говорила, что это зеркальце опасного преступника и не хотела отдавать меня. Вошел учитель физики Илья Игоревич Зверев. Школьницы обратились к нему с просьбой решить спор. Они уважали Илью Игоревича и считали, что он слегка догадывается об истине. Зверев внимательно выслушал девочек. Рассмотрел меня, потрогал ногтем роковую звездочку над Спасской башней. Отразил во мне свое большое белое лицо с маленьким пятнышком от соляной кислоты на щеке. На нем были очки в тонкой золотой оправе.

— Давайте применим соломоновский метод, — сказал Илья Игоревич.

Девочки спросили, кто такой Соломонов.

— Профессор Соломонов был моим учителем, — ответил Зверев с тонкой улыбкой. — Это был мудрый человек. Я часто вспоминаю его.

— А в чем заключается его метод? — спросили дети.

— Метод очень простой, — сказал Илья Игоревич. — Давайте разломим это зеркальце на две половинки. И разделим поровну между Верой и Катей. Вы согласны?

— Хорошо, — сказала рассерженная Катя. — Уж лучше разбить его, чем отдать ей! Этой мерзости.

— Нет, ни за что! — запротестовала Вера. — Ни в коем случае нельзя его разбивать или разламывать. Пускай тогда оставит у себя.

Исходя из этих ответов, Зверев отдал меня Вере. Он думал, что она больше любит меня, чем Катя. Может быть, так оно и было, но ответ Веры был продиктован другими соображениями. Она знала, что разбитое зеркало означает смерть.

Так, после долгой разлуки, я вернулось к Верочке Зеггерс. Это было радостное событие. Я любило Верочку. Она была моей первой хозяйкой. Я любило ее скромных интеллигентных родителей Инну Ильиничну и Бориса Генриховича. Борис Генрихович был музыкантом. Он очень удивился, увидев меня снова. «Невероятно, — прошептал он. — Ты же уронила его в море». «Да, я и сама не понимаю, как это могло случиться». Зеггерс даже побледнел. Понятие судьбы было чуждо ему. Он думал, что все происходящее зарождается исключительно в настоящем. Он любил говорить о Боге. «Бога невозможно представить себе, — говаривал он. — Однако представления о Нем необходимы. Вообразите себе поезд, идущий сквозь густой лес. Тень от деревьев ложится на крыши вагонов. Только в одном месте лес расступается, и краткий участок дороги — соответствующий примерно длине одного вагона — освещен золотым светом заходящего солнца. Над железной дорогой возвышается пешеходный мост. По мосту идет человек с маленьким ребенком. Краткое мгновение ребенок наблюдает поезд, проходящий внизу. Затем говорит отцу: „Папа, смотри — все вагоны серые, а один — золотой“. Этот золотой вагон и есть Бог».

Борис Генрихович вынимал меня и показывал гостям. «Это зеркальце умерло и воскресло, — говорил он. — Много лет назад моя дочь уронила его в море, когда мы ехали на прогулочном пароходе. Это было в Крыму. Недавно в Москве она увидела его в руках своей школьной подруги».

Гости рассматривали меня. Отражались во мне.

Шли годы. Мы жили простой жизнью. Верочка росла, но со мной по-прежнему не расставалась. Я стало частью ее души. Но вот произошло событие: вскоре после того как Верочке исполнилось семнадцать лет, она убежала из дому с одним молодым человеком. И меня взяла с собой. Вот как это было. На зимние каникулы семья Зеггерс поехала в дом отдыха для музыкантов. Дом отдыха назывался «Струны». «Надорванные струны», как шутили музыканты, поправляющие здесь здоровье. Это был бывший помещичий дом с облупленными колоннами посреди парка. Находился он на отшибе, среди заснеженных полей. Ехали сначала по железной дороге, а потом в дребезжащем автобусе. Внутри дома жили красные ковровые дорожки, коридоры с элегантными латунными светильниками. Там я неожиданно встретило свою белую сестру. Оно лежало на подоконнике в уборной, несколько потрепанное, но все же еще молодое. Мы радостно приветствовали друг друга. Мы преломили на двоих яркий солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие узкие окна, наполовину покрытые изморозью, наполовину небрежно закрашенные белой технической краской. Зеркальце, с которым мы когда-то лежали рядом, выставленные на продажу в набережном киоске (о, заря нашей жизни!), теперь прозябало на севере, у морозного двойного стекла, за которым до бесконечности простирались волнистые снега, и только чернела у самого горизонта убогая деревенька Бетховенка (бывшая Бехтеревка). В деревню ездили на санях, под звон бубенчиков и веселое выкликание деревенских кучеров. Там в облупленном сельском клубе имени Моцарта показывали заграничные фильмы. Когда в темном кинозале Верочка иногда вынимала меня, чтобы поправить волосы, я успевало отразить кусочки этих изумительных разноцветных лент. Вертолет с вооруженными людьми, летящий над экзотическим лесом и изумрудной лагуной. Дама в белом платье, читающая письмо. Мерцающая собака, плывущая в ночи. Ковбойский бар с пьяными зеркалами, которые осыпаются в осколках с умоляющим возгласом «Дринк!» В остальное время я слышало только голоса, доносящиеся с экрана.

— Мэри, неужели ты оставляешь меня? Теперь, когда меня преследуют, когда Дойл отказался выплачивать проценты…

— Да, Джемс, я больше не могу, не могу…

Позвякивание. Шаги.

— Мэри!

Удаляющиеся шаги. Скрип гравия. Тихо вступающая музыка. Вкрадчивая печаль. Звук подъезжающей машины. Хлопающие дверцы.

Мужской голос: Это мы.

Заплетающийся мужской голос: Стэнли, это ты… Боже мой… Не теперь… еще полгода… я докажу… это неправда…

Суровый мужской голос: Время истекло, Джемс. Приготовься.

Заплетающийся мужской голос: Нет, ты не сможешь… не сейчас…

Выстрел. Падение тяжелого тела. Удаляющиеся шаги. Отъезжающий автомобиль. Нарастающая музыка. Музыка, заполняющая все. Сладкая томительная музыка, означающая сладость смерти. Медленная, безбрежная, головокружительная музыка, означающая конец. Жизни, фильма.

После фильма — как после жизни. После фильма мы веселою гурьбой садимся в сани и под звоны бубенчиков возвращаемся в «Струны». Верочка вынимает меня из сумочки. Я отражаю дрожащую луну в зеленоватых небесах. Я отражаю раскрасневшееся от мороза и увиденной призрачной жизни лицо Верочки. Она показывает меня сидящему рядом с ней студенту консерватории Владику Плеве. Он виолончелист. Верочка рассказывает ему мою историю: много лет назад она уронила меня в Черное море, а потом увидела в руках школьной подруги. Учитель Илья Игоревич Зверев присудил ей право обладания волшебным зеркальцем. С тех пор она не расстается со мной.

В «Струнах» шумно и весело справили Новый год. В столовой устроили концерт. Владик Плеве с большим успехом исполнял виолончельные шедевры барокко — творения Вивальди, Гайдна и Боккерини.

После новогоднего вечера, после бенгальских огней, подарков, прогулок на быстрых санях, шампанского, танцев, конфетти, мандаринных корочек, праздничного компота, игр в фанты и прочего наступила таинственная новогодняя ночь. Таинственной она была, главным образом, благодаря некоему Георгию Романовичу Горенко, якобы дальнему родственнику Ахматовой.

Этот Георгий Романович Горенко, уже старый человек, устраивал каждую новогоднюю ночь в подвале «Струн» спиритический сеанс, в основном для молодых девиц. Так было и в этот раз. Верочка Зеггерс со своими консерваторскими подружками и девочками из музыкантских семейств Олей Загряжской, Машей Вольт-Борисовой, Линой Лившиц, Настенькой Поляковой, Кариной Громыко и другими спустилась в подвал. Шел четвертый час ночи, и у многих девушек слипались глаза. Я лежало в маленькой Верочкиной сумочке.

Родители не знали об этом. Они сидели за неряшливым после праздника столом и допивали винцо. Многие уже ушли спать.

Спустившихся охватил страх. Они оказались в большом, гулком и пустом помещении, освещенном всего только четырьмя свечами в медных подсвечниках. Свечи стояли на полу, образуя квадрат, а между ними в кресле сидел, держа спину очень прямо, седой маленький и худощавый человек с черными сверлящими глазами. На нем была бархатная куртка и красный шейный платок — многие девушки потом с недоумением спрашивали друг у друга, что означал этот пионерский галстук на шее у медиума. Сбоку, у бетонной стены, по которой тянулись какие-то технические провода, были прислонены темно-зеленые щиты — столы для игры в пинг-понг. Даже они сейчас казались зловещими. У одного из этих щитов стояло высокое большое зеркало в массивной деревянной раме. Возле зеркала виднелся черный рояльный табурет на взвинченной ножке.

Горенко посадил Верочку спиной к большому зеркалу, дал в одну руку свечу, а в другую меня. Верочка должна была всматриваться в меня, как бы заглядывая за свое собственное плечо. Таким образом она могла видеть тот бесконечный коридор, куда, бывало, любил посматривать Соленый.

— Гляди пристальнее, и увидишь своего суженого, — обещал Георгий Романович.

— Суженый-ряженый, — почему-то подумала Верочка. Рука ее дрожала. Георгий Романович встал в центре «магического квадрата», держа в руке другую свечу. Тихонько, как будто целуя воздух, он задул огонек и, обращаясь к извивающейся струйке дыма, прошептал:

— Обитатели страны мертвых, покажите этой девушке ее жениха. Напои ее тропами. Напои ее берлеевыми тропами.

Тяжелый и холодный подвальный сквознячок пробежал по «надорванным струнам», и те застонали в ответ.

Некогда я без трепета смотрело в лицо угрюмому зеркалу из «Шорохов». Теперь я как будто обмерло перед этим непонятным зеркалом из «Струн». В этом гулком техническом подвале, где летом играли в настольный теннис, я испытало нечто, чего мне не доводилось испытывать прежде. Я впервые в жизни отразило то, что не предстояло передо мной. Нечто возникло во мне незаконно, проникнув в мою глубину из бездны подвального зеркала. Это было ощущение настолько сильное и странное, что я показалось себе овальной лужицей, прихваченной первым морозом, чей хрупкий ледок вот-вот будет взломан изнутри. В бездонной глубине наших взаимных отражений зародилось пятнышко, нечто вроде крошки, запавшей между линзами оптического прибора. Но это пятнышко росло. И становилось мутным силуэтом. Он поднимался из моих пучин, как утопленник, всплывающий из темной морской глубины в светлые верхние воды: выплывал, расплывался, выплывал неуклонно, расплывался и снова собирался, словно кто-то настраивал фокус. И не было подводных священников, чтобы причастить его. И чем ближе и отчетливее становился этот силуэт, тем более жестокое давление я ощущало — как будто меня собирались расплющить изнутри. Мне казалось, я вот-вот стеку по Верочкиной руке ручейком ртути. Черный фрак, белая манишка. Черный фрак, белая манишка. Черный фрак, белая манишка. Румяное, узкое, словно спящее лицо. Это был Владислав Плеве.

ЧЕРНЫЙ ФРАК, БЕЛАЯ МАНИШКА. ЧЕРНЫЙ ФРАК, БЕЛА Я МАНИШКА. ЧЕРНЫЙ ФРАК, БЕЛА Я МАНИШКА. РУМЯНОЕ, УЗКОЕ, СЛОВНО СПЯЩЕЕ ЛИЦО. ЭТО БЫЛ ВЛАДИСЛАВ ПЛЕВЕ.

Все сильнее дрожала рука Верочки, дрожала Верочка. Дрожало я. Затем все оборвалось. Верочка покачнулась и упала навзничь. Старик Горенко был наготове — он ловко подхватил ее и меня. Судьба была решена. Теперь Верочка знала, кто предназначен ей. В последующие дни она и Владик Плеве сделались неразлучны. Наверное, выступление Владислава на новогоднем концерте заставило Верочку влюбиться в него — игра на виолончели представляет собой для людей зрелище откровенно сексуальное, если не сказать порнографическое — придерживая женоподобный инструмент между раздвинутыми коленями, исполнитель водит смычком по струнам, извлекая звуки более человечные, нежели сам человеческий голос. Великий виолончелист Пабло Казальс, играя в Белом Доме для президента Кеннеди и его жены Жаклин, сопровождал свою игру стонами явно оргиастическими. Владик часто ставил Верочке эту пластинку с записью концерта в Белом Доме — на конверте была воспроизведена фотография, где лысоватый Казальс в крупном фраке кланяется залу: в первом ряду можно различить взвинченные лица Кеннеди и Жаклин. Стоны и печаль Казальса взвинчивают и Верочку. К тому же Владислав из хорошей семьи. Фамилия «Плеве» наводит ее на мысль о собственной девственной плеве, которую Плеве мог бы устранить так же музыкально и человечно, как он исполняет концерт для виолончели с оркестром Антонио Вивальди, концерт для виолончели с оркестром Hob. VLLb:2 Гайдна, концерт для виолончели с оркестром Boccherini. Имя «Владик Плеве» она трансформирует во внутренний призыв «владей плевой». Вскоре они составляют план побега.

Как водится в таких случаях, все устраивают друзья Владислава — Грушин и Песков. В одну из ночей они бегут из «Струн» на двух санях, со свидетелями и подружками невесты. Для Верочки заготовлено превосходное венчальное платье. Владислав обладает концертным фраком. Они должны обвенчаться в бетховенской церкви, а затем отправиться, опять же на санях, с бубенцами и песнями, в пансионат со странно-лаконичным названием «Дома» — в «До мах» предполагалось отпраздновать свадьбу. Там же молодые должны провести свою брачную ночь.

Согласно этому плану все и произошло. Престарелый батюшка наскоро обвенчал их в заснеженной деревенской церкви. Убор невесты Верочке был очень к лицу.

В маленькой гостиничного типа комнатке, где произошло первое соитие, было два зеркала — оба квадратные, в позолоченных рамах. В одном, старинном, словно бы все время шел дождь. В другом, помоложе, дождь как будто только что кончился, и все отражалось промытым и посвежевшим. Но Верочке этого показалось мало — она желала видеть все до последней детали, видеть, как прольется ее девственная кровь. Для этой цели понадобилась моя помощь.

По просьбе Плеве она осталась в белых кружевных чулках и белых туфельках, не сняла шуршащую фату и небольшой символический венок, замещающий некогда обязательный fleur d’orange (оранжевый, скрытно присутствующий в белизне, — вот цвет невинности). Рукой в белой кружевной перчатке Верочка сжимала мою пластмассовую ручку (может быть, правильнее было бы называть ее «ножкой»?), прикрывая тонкими пальцами изображение Спасской башни Кремля. Плеве поставил на тумбочку ярко-оранжевый японский магнитофон, вложил кассету с записью концерта Казальса в Белом Доме. Нажал на «плэй». «Играй» — было приказано всему. Звуки виолончели и стоны исполнителя потекли по комнате. Вскоре они смешались со стонами Верочки. Крови было совсем немного. Пабло казался… Кем? Чем? Тяжелым, сладко рыдающим богом, может быть? Или сверкающим лакированным дельфином, ныряющим в глубину с улыбкой на скрипучих щеках?

Множество раз прежде Верочка отражала во мне свой аккуратный половой орган, разглядывая его с придирчивостью, свойственной девочкам. У нее не было повода для претензий: он был идеален. Теперь я отразило момент лишения невинности: легкий вскрик, и совсем немного крови… Верочка, конечно, преувеличила свои возможности наблюдателя — она ничего не видела, глаза ее во время соития были закрыты. Зато я отразило все в подробностях. Но вскоре я выпало из ослабевших пальцев, одетых в ритуальные кружева. Вера и Плеве мгновенно уснули, и я прикорнуло возле стройного бедра своей хозяйки. На ее нежной коже, еще сохраняющей память о крымском солнце, блестела струйка спермы виолончелиста, чем-то напоминающая сгущенную слезу.

Те, кто не являются вещами, с трудом могут представить себе сновидения, свойственные нам, вещам. Но предмет, столь близкий к молодой девушке (я являлось таким предметом), иногда проникает в девичьи сны. Изредка я, словно с краю, отражало Верочкины сновидения. В ту снежную ночь в «Домах» Верочке снилось (или это снилось мне?), что она простужена и лежит в постели с температурой. К ней приходят ее школьные одноклассницы и одноклассники. Толпятся вокруг постели, болтают, показывают учебники. В момент, когда одноклассники собираются уходить, их вдруг настигает волна превращений: они грушами и зайцами разбегаются по углам, скрепками и зубочистками заваливаются в паркетные щели, зимними шарфами повисают на стульях, авторучками зарываются в рыхлую землю цветочных горшков. Затем мне приснилось (или это приснилось Верочке?), что какая-то незнакомая девушка дарит меня своему возлюбленному при расставании. «Наденька тебя мне подарила, когда как-то я на дело шел». Но на этот раз это не уголовник, уходящий в земную ночь со своим пистолетом, а космонавт, отправляющийся в безвоздушную ночь небесную. Ракета изнутри почему-то оформлена в стиле, напомнившем мне ресторан «Пекин» — любимое местечко Соленого: аквариумы с узорчатыми стеклами, красные лакированные притолоки, вазы с драконами, свастиками и фениксами. Есть и приборы, но и они излишне декорированы. Космос в иллюминаторах напоминает черно-синий шелк, собранный складками и пучками. Катастрофа немедленно начинает происходить. Она состоит, как это ни странно, в появлении Бога. В глубине космоса, в месте особой его «измятости», как бы на линии невозможного в открытом космосе горизонта, появляются два дородных старца. Они осанистые, совершенно белые, как выточенные из слоновой кости или из сала. Стоят поодаль друг от друга, а между ними тянется клубящееся, живое облако, переливающееся множеством оттенков — от чернильно-лилового до изумрудного. Из центра того облака вырывается сияющий столб или сверкающая щель, рассекающая, вспарывающая космическую тьму. Все это в целом — Старцы, Облако и Сверкающая Щель — и есть Бог, точнее, один из Его бесчисленных обликов. Все это настолько огромно, что земной шар, Солнце и другие планеты кажутся светящимися пылинками на фоне этой грандиозной констелляции. Приборы начинают взрываться друг за другом, лопаясь искрящимися фонтанчиками. Однако голос из репродуктора сообщает, что волноваться не надо, так как «катастрофа» устроена специально для развлечения космонавтов. Просто людям рекомендуется засунуть все десять пальцев в рот и изо всех сил вжимать зубы в десны, иначе они могут вылететь из своих гнезд. Почему-то мой космонавт впивается зубами в мою ручку — мне кажется, что след его зубов может остаться на нежной пластмассе. Сразу после этого он выходит в открытый космос и там яростно выплевывает меня в пустоту. В этот миг я прошло в другой космос: пустой, свободный, без складок и шелка. Мое парение было великолепным. Я ликовало. Иногда во мне бликовали далекие солнечные диски. Паря, я неспешно вращалось. Плавно развернувшись, я отразило Землю — этот зеленовато-пепельный шар, подернутый облачным покровом, похожим на куколь из разреженных волокон подмокшей ваты. Я отразило морщинистый океан, и острова, и материки, и точки, и крошечные цифры, и муравьев, и пухлые каменья, и яйца всмятку, и ветры, и завихрения облачные, и пики гор, и альпиниста на пике, пьющего из фляжки… Ее сверкающее, серебряное донце…

Зеггерсы на следующий день разыскали дочь в «Домах». Но дело было сделано — она стала венчанной женой Плеве. Каникулы кончились. Я все чаще задумывалось о собственной судьбе. Размышляло я и о судьбах других зеркал. Краем уха, как говорят люди, а в моем случае лучше сказать «срезом амальгамы», я уловило историю о зеркальной пудренице, которую кто-то уронил со смотровой площадки, находящейся на вершине останкинской телебашни. Пудреница разбилась в зеркальную пыль, как страшное зеркало тролля из «Снежной королевы», чтобы проникать внутрь вещей и отражать их изнутри, отражать их микроскопическими фрагментами в качестве особого зеркального вируса.

На ночь меня оставляли на трюмо. В ночном свете я часами смотрело на зеркала трюмо, на этот алтарь, думая о том, что когда-нибудь мы снова станем песком, из которого вышли. И может быть, я стану бураном, буду частью торнадо или смерча, буду проникать в людей, просачиваться сквозь вещи…

По утрам Инна Ильинична приносила дочке горячую чашку какао. Она ставила ее рядом со мной, на трюмо, и тогда все мы, четверо зеркал, покрывались сладкой испариной…

Философскому настроению способствовали разговоры, которые Зеггерс иногда вел со своими гостями. Как-то раз, весной, они обсуждали меня в небольшой компании людей пожилых.

— Слово «зеркало», — сказал Борис Генрихович, — происходит от слова «зреть». «Зреть» — то есть видеть и созерцать. И «зреть» — созревать, расти. Человек — существо вертикальное, прямоходящее, он растет вверх, подобно растениям. Мы подозреваем, что являемся растениями в большей степени, чем животными. Мы подозреваем, что свет заставляет нас расти. Глаз — это зерно, он кормит нас светом. Остальное тело есть стебель этого зерна, его побег. Мы растем, чтобы видеть, и видим, чтобы расти. Зрак, зрачок, он же зеница, зарница и заря. Отсюда и слово «царь» — кесарь, сверкающий, подобно солнцу. Тот, кто источает свет (если его зрение не ослеплено собственным сиянием), видит все «в собственном свете». Быть зрячим солнцем — это и есть идеал человека просвещенного?

Старики рассмеялись, словно зазвенели ржавые бубенцы.

Вечная жизнь, здоровье, молодость и красота

Никак не возьму в толк, отчего на свете все не самым лучшим образом. Казалось бы, ничего не стоит сделать так, чтобы все как-то стало мягче, спокойнее, вообще более приятно. В принципе хотелось бы, чтобы вообще все было хорошо и нигде не видывали бы ничего хоть сколько-нибудь плохого.

С удовольствием исключил бы из мироздания все, что кого-либо мучает, удручает, причиняет неприятности, страдания и прочее. Даже ради развлечения не стоило бы сохранять память о неприятном. Пускай все обустраиваются поуютнее и живут вечно, со сквознячком.

Вскопать двор

Представьте себе, ради всего святого, вельможу! А впрочем, лучше не вельможу, а современного молодого человека, живущего в большом городе. Немного из разряда «золотой молодежи». Ну, как водится, волнующие удовольствия сменяют друг друга: то сойдется в любви с прекрасной девушкой, то танцует ночь напролет, то хохочет с друзьями за алкоголем, то дегустирует интересное вещество, пробуждающее немыслимые видения. Все это идет сплошным шквалом или же каскадами, мозг перевозбужден, все чувства в движении. К тому же молодость. Но надо в какой-то момент и поспать, чтобы набраться сил. Но все кипит и волнуется в душе, и трудно уснуть.

Чтобы уснуть, он представляет себе большой квадратный двор — пустой, ни травинки. Просто квадрат земли. Твердой и утрамбованной. Возможно, это двор казармы, где каждый день маршируют солдаты. Наверное, гарнизон маленького австрийского приграничного городка. Сбоку — сторожка. Офицер приказывает солдату (наверное, ради издевательства) вскопать двор, разрыхлить его, словно огородик. Солдат (слегка напоминающий бравого Швейка) берет лопату. Сначала дело идет с трудом — земля плотная, утрамбованная. «Убитая», как говорят. Но постепенно лопата все легче входит в почву и легче подбрасывает порции земли — они уже словно бы сами вспархивают из-под лопаты с легким хрустом, как бы послушно потрескивая. Земля становится податливой и хрупкой, как воздушный эклер. Она невесомая, пористая. Работа идет все быстрее, уже без малейших усилий, как в стране эльфов. Вскоре солдат возвращается в сторожку, спокойно ставит лопату в угол. И громко произносит: «Легкая земля!»

В этот момент наш юный бездельник крепко засыпает.

Иноголовые

Совиная голова

На острове Ярма-Херве, как рассказывают обитатели тамошнего монастыря, в дохристианские времена находился естественный лабиринт, состоящий из плотно сомкнувшихся окаменевших деревьев. Там, в дупле каменного дуба, жила женщина с головой совы. Тело ее было стройным и красивым, одежды она не носила. Один из мужчин Ярма-Херве стал ее любовником, она родила ему сына, на вид обычного мальчика, однако питался он только яйцами и не умел говорить. Затем любовник и сын Совиной Головы состарились и умерли, сама же она не старела. Когда на остров прибыли христианские миссионеры, женщина с головой совы исчезла. На этом месте до сих пор показывают корни дуба, которые стали камнем. На одном из корней вырезан одним монахом крест и надпись «Где Бог, там и правда».

Мурзила

Северные татары рассказывают, что существовал человек богатырского телосложения, но с головой цыпленка. Один хан очень любил его и велел построить для него дворец. Во дворец люди не допускались, даже сам хан никогда не заходил внутрь. Внутри, говорят, было множество коридоров, переходов, комнат, и все очень запутано.

Мурзила прожил там всего два года, а потом умер. Дворец вскоре сгорел, и только недавно одна научная экспедиция откопала фундамент здания, напоминающего о том дворце. На одной из уцелевших стен имеется изображение богатыря с цыплячьей головой, сжимающего в руке человеческий череп. Стиль изображения напоминает помпейские мозаики.

…НА ОДНОЙ ИЗ УЦЕЛЕВШИХ СТЕН ИМЕЕТСЯ ИЗОБРАЖЕНИЕ БОГАТЫРЯ С ЦЫПЛЯЧЬЕЙ ГОЛОВОЙ, СЖИМАЮЩЕГО В РУКЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЧЕРЕП…

Уильямс

Уильямс — монстр с головой щенка, названный в честь английского писателя и публициста Эдвар да Генри Уильямса, который впервые обнаружил изображение этого монстра на оборотной стороне так называемого Цетиньского кодекса. Э. Г. Уильямс посвятил этому изображению свою известную повесть «Unwanted Child» (1860). В повести описан лабиринт, сделанный из соли, который монстр с головой щенка постепенно сводит на нет с помощью своего шершавого языка.

Цетиньский кодекс сгорел во время пожара в Историческом музее Гренобля в 1871 году.

Свефе

Свефе — существо с телом женщины и головой крокодила (ее еще называют Кулайар), обитала по преданию, распространенному в районе Руйонг, в лабиринте, расположенном на дне реки Нинх. Древние обитатели берегов Нинх относились к Свефе с почтением — ей приносились жертвы, в том числе и человеческие. В те времена считали, что души многих людей и животных после смерти должны будут пройти через лабиринт Свефе. Позднее (уже в период китайского влияния) этот лабиринт изображался в виде последней гексаграммы И-Цзин — «Еще не конец». До сих пор в одном месте на реке Нинх деревенские жители показывают видимые сквозь воду длинные каменистые выступы, напоминающие эту гексаграмму.

Вытонь

В Карпатах рассказывают о существе с телом человека и с головой то ли паука, то ли бобра, то ли свиньи. Говорят он жил в горах в XVIII веке, при императоре Йозефе II. Говорят также, что он пережевывал землю и выплевывал ее в виде липкого и застывающего на ветру вещества, из которого он вылепил сложный лабиринт, издали напоминающий человеческий желудок. Слово «вытонь» в тех местах обозначает «выкидыш». Некоторые варианты легенды говорят, что Вытонь заманивает в свой лабиринт беременных женщин, позванивая в волшебный колокольчик. Там он высасывает из них плод, а самих беременных женщин отпускает, и они становятся повивальными бабками.

До сих пор в окрестностях Мукачево сохраняется древняя стена, имеющая S-образную форму. Крестьяне показывают на нее издали, но не приближаются к ней, говоря, что это остатки лабиринта Вытоня. «А самого Вытоня давным-давно нет», — приговаривают крестьяне.

Глен из Туннеля

(Туннельный Глен)

Рабочие, строившие туннели в южной Шотландии, рассказывали о существе с головой то ли крота, то ли крысы. Бытовала легенда, что это создание раньше было человеком, одним из рабочих, рывших туннели. Глен преобразился в монстра в момент, когда его лопата наткнулась на некий «черный камень». С тех пор Туннельный Глен не выходил из-под земли. Говорят, он очень быстро и бесшумно бегал вдоль туннелей и рыл собственные, ложные туннели, которые считались источником большой опасности. Полагают, что Глен умер, и рабочие тайно похоронили его в память о том времени, когда он был одним из них. В одном из туннелей показывают в свете ручного фонарика квадратную плиту с надписью «I will be not anymore».

Плейа

На острове Сормсо хранились рассказы о девочке по имени Плейа. Она никогда не носила одежды, на правой ладони у нее была сложная родинка в форме лабиринта, а голова ее источала столь сильное, ослепительное белое сияние, что никто никогда не узнал, каким было ее лицо.

Дачный хищник

Дачный хищник — мускулистый гигант, обитающий в окрестностях больших городов. Он роет глубокие ямы, прячет в них свое огромное, мощное тело, так что на поверхности остается только голова. Голова этого существа имеет вид уютного дачного домика, с верандой, где светится аппетитный оранжевый абажур над круглым столом. Особенно любит устраивать свои засады в туманные и пасмурные дни.

Набряк гамак и в нем газета,

Ракетки брошены в траву.

Во мгле зажегся шарик света —

Соседней дачи абажур.

Привлеченный приветливым светом веранды, гуляющий путник может доверчиво приблизиться к даче, чтобы заглянуть в ее приятные окна — тут то Дачный хищник выныривает из своей засады. Встает во весь свой колоссальный рост, распрямляет затекшее тело гиганта. Путник только и успевает изумленно увидеть, как уносится в небо загородный домик, увенчивающий мощную шею хищника. В следующий миг хищник хватает жертву — и только его и видели.

Весна

Одно существо называется Весна. Тело у нее как у невероятно длинной змеи, длиной в несколько километров. Весна перемещается очень быстро, а куда она стремится — неведомо. Голова же у нее точь-в-точь прелестная головка девушки с картины Боттичелли «Весна». Золотые вьющиеся волосы, эльфическая улыбка. Вреда она не приносит, разве что можно испугаться до смерти, внезапно увидев очаровательное личико Весны, улыбающееся вам из кустов.

…ОДНО СУЩЕСТВО НАЗЫВАЕТСЯ ВЕСНА…

Весна

А юноши нет, и не будет уж вечно…

Жуковский. «Кубок»

Сумрак леса обступил малыша. Послышался снотворный шум дождя. Заблестели из темноты мокрые качающиеся листья, запахло хвоей. Весенняя, пожухшая тропинка обозначилась еле-еле в зеленовато-коричневой тьме. Он побежал по ней. Ноги слегка увязали в чавкающей влажной земле. Внезапно лес кончился. Он выбежал на край оврага, остановился. Очертания пейзажа почти исчезли за плотной пеленой дождя. Его матроска пропиталась влагой и из белой превратилась в серую как бы для того, чтобы растворить ребенка в набухающем ландшафте. «Ну, хватит!» — прошептал он и взглянул вверх. Струи дождя со страшной силой ударялись в мокрую глинистую почву, так что над краем обрыва стоял как бы темный ореол из вздымающихся земляных брызг. Казалось, сама земля отвечает робким недалеким дождем, происходящим снизу вверх, на чудовищный небесный натиск.

«Хватит!» — произнес он уже более решительно и поднял к небу худое мальчишеское личико, по которому стремительно струилась вода. Дождь стал слабее, реже. В длинных темных лужах показались тяжело вздувающиеся и оседающие обратно пузыри. Внезапно в сером отягощенном небе открылась сверкающая прореха. Хлынул солнечный свет. Он хлынул широким исступленным потоком, прямо в глаза, такой яркий и слепящий, что Адольф проснулся.

…ОН ПРОСНУЛСЯ!..

С легким стоном повернулся в постели и прикрыл ладонью лицо. Солнечный луч пересекал комнату, пробиваясь между занавесками. Занавески — белые в крупную красную клетку, до краев наполнены были светом и чуть-чуть дрожали. На стеклах блестели капли прошедшего дождя. Комната уже была вся насыщена утренними звуками: слышалось кряхтение деда — дед с долгим вздохом опускался в кресло, и кресло сипело под ним, издавая затаенный осыпающийся гул, он раскуривал трубочку, чмокал, потом затягивался — к аромату недавно зацветших гераней примешивался запах его табака, а к нему еще запахи готовящейся еды, доносящиеся из кухни. Эти сладкие запахи напомнили Адольфу, что сегодня день его рождения. Впрочем, он помнил об этом даже во сне. И сейчас, оглядывая утреннюю комнату, он убеждался, что этот день действительно наступил. Сон развеялся, и дедушка обращает на него поздравляющий взгляд своих мутноватых глаз, этих глаз цвета кофе, когда-то крепкого и горького, а теперь обильно разбавленного старческим молоком. Легко было догадаться, что все в доме уже встали, что мать возится в кухне и, наверное, уже поставила в духовку праздничный пирог, что бабушка читает ей вслух Апокалипсис, сидя в кухонной качалке (слышались мерное поскрипывание и голос бабушки, сливающийся в одну длинную неразборчивую фразу), что фениксы, орлы и ящерицы, вышитые на ширме, не изменили за ночь своих поз, что над кровлей дома царствует ослепительное синее небо, а ветер с горных отрогов приносит незамысловатые звуки волынок и милую горскую песенку, исполняемую гортанными голосами свободолюбивых девушек.

Да, ветер с горных отрогов вдруг принес вольную горскую песенку, которую где-то далеко весело пели гортанные голоса свободолюбивых девушек.

Я милую Гретхен любил до поры…

До огненной светлой поры,

Когда застучали в лесу топоры,

И песню пропела стрела…

Мальчуган оделся, вышел в ослепительный день и побежал к лесу. Дорога шла в гору. Солнце уже сильно припекало, и пот горячими каплями стекал на глаза. У большого серого валуна, который величественно вздымался возле тропинки, Адольф остановился. Вытер пот со лба, обернулся и посмотрел вниз, на родной дом, притулившийся у склона горы. Видна тесовая крыша, легкий дымок, бревенчатые стены. Он смотрел, заслонившись локтем от солнца. Потом умылся ледяной водой из ручья, с раскрасневшимся освеженным лицом побежал дальше. Вот и лес показался. Высокие стволы обступили его. Обступили. Что-то нашептывали с угрюмой лаской могучие кроны. Он бежал по дорожке, быстроногий, в старой матроске, вздувшейся от бега. Быстро мелькали потресканные его ботинки. Он перепрыгивал лужи, оставшиеся после ночного дождя. Весна. Весь лес трепетал, кряхтели дупла, в кустах моргали солнечные пятна, где-то высоко крикнула серая птица и скрылась. Адольф сплюнул, прищурился. Он внимательно прислушивался к звукам цветущего леса.

«Смерть ушла, — мелькнула мысль, неясная и тревожная. — И придет теперь нескоро. Все ликует». Он остановился. Всмотрелся в заросли. Что-то зашуршало в кустах. Кролик? Все ликует. Смерть-то ушла. Так уводят из дома преступника, скрывавшегося в подвале, и семья с облегчением глядит ему вслед. Все возвращаются в дом — и там тихо сочится свет сквозь листья герани, и открытая крышка подвала, и нож валяется на полу — теперь уже безопасный.

— Да, природа ожила, — думал он. — Она перемигивается сама с собой, переговаривается, пересвистывается. Она лукаво подталкивает сама себя локтями своих ветвей. Она жадно впитывает дождевую влагу. Но убийца-то вернется из заключения. Пусть нескоро — но время летит, как карусельные лошадки. Да, убийца вернется. Он войдет в дом — огромный, обритый наголо. Остановится в дверях, слегка пригнувшись, с нежной и страшной улыбкой на лице, обводя всех присутствующих лучащимся, чудовищным взглядом.

Снова что-то зашуршало в кустах. Кролик? Заслонившись локтем от солнца, Адольф осторожно ступил в заросли. Сухая ветка громко сломалась под ногой. Что-то метнулось из листвы, что-то серое. Метнулось, пробежало сквозь солнечные полоски и остановилось у замшелого камня. Кролик, что ли? Не кролик. А, да это же кошка! Кошурка, ебаный в рот: котофан. Заслонившись локтем от солнца, он всмотрелся в неподвижного, настороженного зверька. Пятно весеннего света освещало изнутри напрягшееся ухо с трепещущими, как бы седыми волосками-антенцами. Адольф нагнулся, осторожно шагнул вперед. Узнал Изольду. «Да это же Изольда, что сбежала от нас в прошлом году!» — произнес он. — «Как тебе живется, Изольда, в лесу? Узнаешь меня? Я — Адольф. Зачем ты сбежала от нас, серая голова? Что толку? Зима, наверное, выдалась трудная, а?» Он приблизился еще на один медленный шаг, ступая по прелой листве. Кошка отбежала немного, но снова остановилась, глядя в лицо мальчика. Мордочка была теперь вся освещена. Потом она метнулась в бок, но поздно — Адольф упал с вытянутыми руками, схватил ее. Животное изогнулось, укусило. Не обращая внимания на боль, Адольф сгреб кошку и побежал по тропинке. Тонкая, влажная ветка хлестнула его по лицу. Он не заметил. Выбежал к обрыву, смутно припомнив, что пробегал этими местами сегодня ночью, во сне, и во сне шел сильный дождь. Остановился. Внизу, в овраге, белел очищенный прут Ганса. Щурясь на солнце (он не мог заслониться от бьющих в лицо лучей, держал кошку), он крикнул. Сквозь пелену света почудилось, что Ганс обернулся на крик. Однако лицо парня разглядеть не удалось, оно было только пятнышком («Как у еще нерожденных детей», — подумал Адольф). Адольф стал спускаться в овраг. Камешки сыпались из-под ног. Кошка гибко вырвалась из рук.

— Эге, да ты нашел Изольду? — услышал он спокойный голос Ганса. — Где она пряталась, бестия?

Ганс стоял у большого камня, пощелкивая прутом о сапоги, обратив в сторону Адольфа загорелое лицо.

— Ишь как вырывается! Ну, Иза, Иза-маркиза, где ты все это время пропадала? Ишь ты… Где ж ты изловил ее?

Ганс подошел, бесстрашно протянул руку и погладил голову кошки:

— Мы давно не виделись, Иза, правда?

Лес, возвышающийся стеной по обеим сторонам оврага, гулко перешептывался, дрожал в поднимающихся от земли испарениях, наполнялся гомоном птиц, звоном очень далеких выстрелов (там охотились). Блестела на солнце желто-коричневая, глинистая почва, в глубоких лужах сияла поверхностным сиянием непрозрачная вода. Ганс запел песенку «Я милую Гретхен любил до поры…» Кошка затихла, сжатая дрожащими руками Адольфа «…и нежно пропела стрела, и птица, роняя блестящую кровь, на теплую землю легла…» — мурлыкал Ганс.

— Ну что, пошли? — обернулся он к приятелю.

Они пошли в глубь оврага, там, где высокие глинистые стены его становились почти отвесными, сближались, создавая подобие ущелья. В некоторых местах края обрыва так близко наклонялись друг к другу, что деревья, растущие на них, сплетались в вышине кронами, и пробивающийся сквозь двойную сеть ветвей солнечный свет падал на идущих мальчиков лишь редкими пятнами. «Ах, милая Гретхен, забудь, забудь… — мурлыкал Ганс на ходу, пощелкивая белым прутом по сапогам, — …звучанье тех ласковых слов, теперь я лишь перышком мягким блесну, на шляпе охотничьей перышком мягким блесну, теряясь между холмов…» Вот он, широкоплечий Ганс, стал спускаться по скользким, почти совсем исчезнувшим в земле ступеням. Адольф осторожно последовал за ним. Кошка пригрелась у него на груди: задремала? Адольф посмотрел вверх: «Это как бы овраг в овраге — подумал он, — это как бы каменный стаканчик в земляном стаканчике…»

Он хорошо знал это место. Посередине овражка темнела непрозрачная лужа с неровными каменными краями. Ганс отложил белый прут, засучил рукав до плеча, обнажив загорелую руку. Изольда стала издавать длинные, жалобные, отвратительные звуки. Ее отпустили, и она ушла вверх, много раз оглянувшись. Адольф также засучил рукав. Мальчики опустились на колени, наклонились над лужей, вгляделись в темную, ничего не отражающую воду. Ганс наклонился ниже, потрогал поверхность воды пальцами. Он окунул руку, затем стал медленно опускать ее в глубину. Адольф внимательно смотрел в черную воду, видел, как в нее уходит белая рука Ганса, видел клубящийся черный ил, поднимающийся со дна и окутывающий руку. Ганс опустил руку по локоть, потом еще глубже, так что вода тронула закатанную до самого плеча рубашку. То, что выглядело на первый взгляд будто лужица, на самом деле было небольшим естественным колодцем. Ганс взглянул на Адольфа, кивнул ему. Адольф также дотронулся до воды пальцами (вода была очень холодна) и стал медленно опускать руку в глубину. Вода была холодна, — как же она была холодна! Так, что рука на несколько секунд словно умерла, и мальчику пришлось сжать зубы. «Она умерла, но для жизни и силы», — подумал он. Нежный, мягко вздымающийся ил окутал его руку, как прежде руку Ганса. Ганс, наклоненный над самой водой, тихо бормотал: «…оконце, еда, поваленная сосна на заре, остатки потухшего костра, рассвет, холодно, домик, нитка, пожар, отрада, свобода, всегда, начало, гнильца, здоровье, ниже, ниже, еще ниже!»

Последние слова относились к Адольфу. Мальчонка окунул руку еще глубже. Он перестал видеть ее — она утонула во тьме, но пальцы еще не коснулись дна. Вода уже не казалась смертельно холодной: то ли ласковый ил согревал руку, или новая жизнь наполнила ее? Потом пальцы Ганса схватили руку Адольфа в воде и резко дернули вниз. Лицо Адольфа вплотную наклонилось к воде, так что влага колыхалась у самых глаз, плечо целиком ушло в воду. Ладонь, наконец, нащупала дно. Ганс вытащил руку из воды, провел ею по своему лицу. Ладонь Адольфа ощупала наслоения мягкого слизистого ила на дне, потом, раздвигая илистую слизь пальцами, он нащупал знакомый ему рельеф. Кое-где ощущались неровности камня, в других местах рука встречала нежность мха. Лицо. Каменное лицо на дне колодца.

…ЛИЦО! КАМЕННОЕ ЛИЦО НА ДНЕ КОЛОДЦА!..

Он медленно осязал его: нос, губы, глаза. Большое каменное лицо — длина рта почти втрое превышала длину Адольфовой ладони. Осязание свидетельствовало, что черты каменного лица правильны, строги и соразмерены. Античная тайна скрывалась в этой черной воде. Они обнаружили это место несколько лет назад, и с тех пор каждую весну приходили сюда.

Адольф прошептал:

Весною приходят звери на водопой.

Весною из трубы дома струится дымок.

Весною деревья зеленеют и блестят.

Весною стремительно проходит стрела

Весною хохочет и плачет каждая былинка

Весною бродит ветер в горах.

Весною сосна падает и убивает прохожего.

Весною хочется есть даже камням.

Весною приходит прозрачная, пестрая жизнь.

Ганс медленно качнулся, прошептал, размазывая темную грязь по своему лбу: «Останки, стоны, танец, стан, стуки, смерч, сумерки…»

Весною звенит беспечный ручеек.

Весною нежнотелые поросята радуются солнечному теплу.

Весною слезы текут сами собой.

Весною возникает беспричинный смех.

Весною судорога проходит по телу гадалки.

Весною музыка в сумерках звучит как прощание с жизнью.

— …сын, сны, сник, снег, санки, острастка, морок, часть, счастье, — пел Ганс.

Весною охотник целится в далекую, насмешливую тень.

Весною спящая собака вздрагивает от ужаса.

Весною проходит над нами голос жизни.

Весною мы приходим к тебе.

— …мотыга, туманчик, страсть, снисхождение, — продолжая бормотать, Ганс поднялся, слегка покачиваясь. Адольф опустил лицо в воду: ледяная влага (робкое, страшное прикосновение) объяла его наподобие маски. Он что-то кротко прошептал в воде, шепот сумрачными пузырьками возвращался к нему, лопаясь, исчезая, искрясь. Он видел, как спиралью поднимается со дна клубящийся ил, обвивая его тонкую, зеленоватую в черной воде руку.

«…Холодно как…» — мелькнуло в его сознании судорожно и томительно, почти с яростью.

В тот же миг он услышал крик Ганса.

Адольф поднял лицо. Сквозь свисающие с ресниц радужные капли он смог различить глинистый склон и Ганса, лежащего на земле. Его светлые волосы стекали в блестящую слякоть мокрой земли.

Где-то звонко и трепетно пропела птица. Деревья терпеливо потрескивали, склоняя над оврагом тяжелые ветви. Из спины Ганса торчал сверкающий нож.

…ИЗ СПИНЫ ГАНСА ТОРЧАЛ СВЕРКАЮЩИЙ НОЖ…

Какой-то человек сидел рядом на корточках. Другой человек стоял поодаль, раскачивая в руках ружье. Адольфу показалось: у них грязные, заплаканные лица, а глаза высветлены долгими рыданиями, как бывают хорошо промыты нефритовые чаши. Он резво вскочил, что твой бельчонок. Но тут же упал. Выстрел подкосил его.

Тот, что сидел на корточках, поднялся и подошел, слегка покачиваясь. Лохмотья плавно развевались на нем при ходьбе, как будто он шел под водой. Подошел и второй, с чуть дымящимся ружьем. Лесные разбойники склонились над мальчишечьим трупом, приоткрыв рты от любопытства. Быстро ощупали карманы матросской курточки, видимо, желая найти деньги, конфеты. Мальчуган лежал, уткнувшись в теплую глину, улыбаясь, счастливый, внезапно освобожденный от бесчисленных злодеяний, которые надлежало ему совершить. Злодеяния, что называется, на роду ему были написаны. Но судьбу вдруг отшвырнули в сторону в этот весенний денек. Когда судьбу уносит, словно ветром, это вот и называется — весна.

Юмор

Здесь было множество граненых зеркал и тесных диванов, вросших в мраморные розовые ниши, — их бархат источал смесь запахов кофе, мелких райских яблок, табака и духов тех дам, что любили падать в их пыльные объятья, а также запах красного вина и тошнотворный смрад птиц, сидевших здесь повсюду в своих изрядно грязных клетках. Эти птицы-невольницы, унылые и зловонные в своем пестром оперении, воняли лишь потому, что их лишили свободы. Ко всему этому примешивался неистребимый аромат аптеки, тонкий и бесцеремонный, придававший всем напиткам этого заведения привкус лекарств, что вполне соответствовало дряхлому возрасту большинства посетителей. Кафе называлось «La Pharmacie Tropique» — здесь когда-то действительно была аптека, потом это место превратилось в кафе, имевшее репутацию «богемного», теперь же здесь собирались руины богемы давно прошедших лет. Все, кто достиг успеха, славы или богатства, бросили это место и забыли о нем с торопливым отвращением. Все, кто обнищал, сошел с ума или оказался в тюрьме — тоже забыли о нем. Остались жадные и осторожные. Недостаточно широкие душой, чтобы исчезнуть, недостаточно блестящие и коварные, чтобы возвыситься, они сидели здесь, наслаждаясь абсентом, злобой, эрудицией и печеньем с холодным привкусом мяты. В общем, все здесь (особенно в дождливые дни) было полно той комфортабельной и все же неуютной тоской, слабой и страшной, из которой Франция давно научилась извлекать поэзию.

Впрочем, даже в этом затхлом уголке случались до боли светлые и чистые дни: весной открывали окна, чистили клетки птиц. И местные птицы начинали галдеть, топтаться когтистыми лапами на своих жердочках и веером расправлять крылья, возбужденные гомоном вольных сестер и братьев, справляющих брачные обряды в кронах бульварных деревьев. Бывало, одна из птиц вырывалась из клетки, воспользовавшись чьей-либо рассеянностью, и начинала метаться по кафе, сражаясь со своими отражениями. Ее ловили, но ей удавалось выпорхнуть на улицу, и долго еще эта пестрая птица в остолбенелом ликовании цепенела на ветвях ближайшего дерева, оживленного солнцем и свежестью.

Тогда даже самые надменные старики и старухи забывали о своем высокомерии и сидели с открытыми ртами, глядя в одну сияющую точку, думая о том, что жизнь прошла зря, но даже эта никчемная жизнь была так прекрасна, что о ней лучше никогда не вспоминать, чтобы не рассыпаться от горечи потерянного рая…

В такой вот весенний день в кафе появился посетитель, чей облик мгновенно воскресил снобизм (слегка разрушенный весной) в душах присутствующих. Все в этом человеке отталкивало. Уже того достаточно для омерзения, что он являлся иностранцем, был достаточно молод и при этом чрезвычайно дорого и безвкусно одет.

Это был человек на вид крепкий, почти атлет, с золотым браслетом на руке, в темном, очень дорогом костюме и претенциозной шелковой рубашке цвета «глубокая кровь». Кожа у него была землисто-смуглая, волосы черные, а глаза словно бы мертвые, настолько мертвые, что сидящие здесь старики показались пушистыми птенцами, доверчиво выглядывающими из гнезд. Рот этого человека, по контрасту с глазами, казался живым, даже плотоядным, но лежал он на глинистом лице столь хищно и устало, что мнилось: он перегрыз немало глоток и выпил цистерны крови.

И все же по этому лицу иногда, как тень от ветки, пробегало выражение нежной задумчивости, глаза оживали на мгновение и блестели печалью, словно он вспоминал о возлюбленной, но тут же все каменело, схваченное какой-то судорогой, и сразу становилось ясно, что вряд ли у такого человека может быть возлюбленная.

Короче, его легко было возненавидеть с первого взгляда.

Он спросил себе кофе, говоря по-английски, и это вызвало новую волну отвращения среди присутствующих — этот язык они когда-то любили, теперь ненавидели. Многие распознали русский акцент, но и это не смягчило их — русский акцент вот уже лет пятнадцать никого не трогает.

— БАНДИТ ИЗ РОССИИ, — словно было написано на этом человеке огромными, карикатурными буквами.

Незнакомец прошел через узкий и длинный зал кафе, держа в руках свою чашечку кофе, присел за мраморный столик в углу. Теперь он был со всех сторон окружен зеркалами, как на старинных фотографиях, где лицо среди зеркал предстает в окружении своих отражений. Он закурил. Сквозь зеркала к нему тянулись взгляды посетителей кафе. Все видели, как вился синий дымок, как тусклый огонек подбирался к фильтру… и вот уже окурок был втоптан в черную граненую пепельницу. Лишь после этого незнакомец сделал глоток кофе — напиток успел подостыть и человек глотнул крупно, не по-кофейному — и тут же вскочил, схватив себя за горло. Лицо сделалось сизым, глаза глянули, как стеклянные пуговицы, затем в них вспыхнул гнев, сверкнула ярость, но тут же глаза устало закрылись, человек покачнулся и будто вещь упал на пол.

Старики ветхо привстали, засуетились, затем осторожно подошли — незнакомец был мертв.

…ЧЕЛОВЕК ГЛОТНУЛ КРУПНО, НЕ ПО-КОФЕЙНОМУ — И ТУТ ЖЕ ВСКОЧИЛ, СХВАТИВ СЕБЯ ЗА ГОРЛО…

Все обменивались смятенными взглядами, посматривали на недопитую чашку кофе — яд? Или сердечный приступ? Конечно, такого человека не странно, если отравили, но произошло это здесь, в их «Тропической аптеке», где все знали всех, как казалось, чуть ли не тысячу лет. И кто мог подсыпать ему яд в кофе? Чисто физически это мог совершить бармен Луи — бывший боксер и (если верить его собственным намекам) выдающийся соблазнитель женщин, но все знали его скорее как существо сколь глупое, столь и доброе, а в силу того, что доброта в этом заведении сама по себе почиталась глупостью, следовательно, Луи считали полным идиотом. Невозможно поверить, что он отравил бандита из России. И все же на него смотрели с недоверием — а он уже звонил в полицию.

Кто-то глянул даже в окна, на деревья — не угнездились ли в листве представители русской или какой-нибудь другой мафии, какой-нибудь загадочный снайпер, выстреливший из бесшумного ружья тончайшей отравленной иглой. Но там не было снайпера.

В общем, старики бесплодно и бессмысленно суетились вокруг убитого, и только одна старая дама сидела совершенно неподвижно. И хотя сидела она ближе всего к столику скончавшегося, на соседнем диванчике, но краткая агония этого отталкивающего человека не заставила ее пошевелиться, она даже не взглянула на труп, а смотрела, не отрываясь в окна, в синее небо над крышами.

Это отсутствие реакции заставило остальных, в конце концов, подозрительно покоситься и на нее, но все здесь слишком хорошо знали мадам Кору, чтобы допустить мысль, что она каким-то образом причастна к случившемуся.

Между тем, умерший в этом кафе человек вовсе не был русским бандитом. Он не был русским и не был бандитом. И никто не убивал его: не отравил, не выстрелил в него отравленной иглой. Человек умер от сердечного удара, и человек этот был настолько замечателен, что кафе «Тропическая аптека» вполне могло бы украсить себя мемориальной табличкой: «Здесь умер Борис Стойчев, великий болгарский комик, создатель Нового Болгарского Юмора».

Борис Стойчев родился в Габрово, в городе, считающимся столицей болгарского юмора. Этот человек с детства считался мрачным и неприятным, всем (в том числе самому себе) он внушал антипатию, и дети в школе, где он учился, реагировали на него с тем же отвращением, что и посетители «Тропической аптеки». Кто бы мог подумать в те времена, что этот человек, в котором все отчего-то подозревали самые омерзительные свойства, заставит вскоре всю страну захлебываться от счастливого смеха? Но в детстве и в ранней юности Борис Стойчев не шутил, воздерживаясь от шуток просто потому, что считал свое существование самой гнусной шуткой, когда-либо рожденной в Габрово. Он ненавидел Габрово и габровский юмор всей душой и потому поклялся, что создаст юмор, совершенно непохожий на габровский, юмор в корне иной, даже не просто другой, но совершенно несовместимый с габровским. Он мечтал о том, что новый юмор, созданный им, сметет Габрово с лица земли и заставит Болгарию навсегда позабыть шутки, которыми Габрово, словно заразой, пропитало эту солнечную мрачную страну.

Болгары — народ действительно не лишенный мрачности. Возможно, в древности они принесли с собой эту мрачность с берегов Волги, мрачность помогла им почувствовать себя на Балканах как дома, она сделалась чем-то вроде боевого значка, которым щеголял этот народ-наемник, приглашенный изысканной Византией для защиты своих границ.

Постепенно эта военная мрачность сделалась мрачностью крестьянской, она насытилась аграрным космизмом и упорством земледельцев, постоянно и покорно размышляющих о смерти, но окончательный свой вкус эта мрачность приобрела благодаря жестокостям турецкого владычества — турки подарили болгарам то, что они умели дарить: глубинный надлом, глубинную слабость, негасимый черный цвет поражения, женское ощущение изнасилованности. От этого изнасилования (как полагал Борис Стойчев) и родился веселый малыш — габровский юмор.

Впрочем, Стойчев считал этот юмор совершенно лишенным веселья, никакое тайное знание не освещало габровских шуток, этот юмор был лишен и злорадства и всепрощения и чувства секретного превосходства, то есть чувств, которые украшают юмор других униженных и оскорбленных народов — например, чехов или европейских евреев. Стойчев так лелеял в себе свою нелюбовь к Габрово, что не видел в габровском юморе даже очевидных достоинств, ему присущих — невозмутимости, прочности, южной витальности. Все это казалось ему отравленным. Но Стойчев оставался уроженцем и обитателем Болгарии, частью своего народа, и он не располагал для создания своего «Нового Болгарского Юмора» никакими другими материалами кроме этих отравленных субстанций. Ему пришлось подвергнуть эти субстанции «алхимической трансформации», чтобы очистить их состав.

Борис Стойчев сделал то, что хотел — он оказался гением смеха, он создал Новый Болгарский Юмор. Он работал на этом поприще страстно и без устали. Постоянно выступал на сцене во всех театрах страны с бесконечными скетчами, каждый из которых взрывал переполненные залы хохотом. Билеты на его выступления стоили на вес золота, люди охотились за ними, как за ангелами. Он снимал комические фильмы, вел юмористическую программу на болгарском телевидении, рисовал карикатуры. Вскоре он стал самым популярным человеком в своей стране, стал болгарской «звездой номер один» — все в Болгарии знали его, обожали его, гордились им и покатывались от смеха при одном лишь упоминании его имени. Итак, он одержал победу над Габрово и покорил Болгарию. Но были в его сверкающей победе темные пятна, которые возрождали скорбь в его и без того скорбной душе (меланхолия — болезнь многих профессиональных юмористов).

Во-первых, Новый Болгарский Юмор (НБЮ), созданный гением Стойчева, оставался его личным достоянием — никто не решался вслед за ним шутить в этом духе, более того, если другие актеры или скетчисты повторяли эти шутки на публике, не упомянув при этом, что это «шутка Стойчева», то эти шутки не вызывали смеха. Магический эффект «Нового Болгарского Юмора» вырастал из магических свойств самого Стойчева. Этот эффект был оборотной стороной того загадочного отталкивающего впечатления, которое Стойчев неизменно производил на тех, кто еще не слышал его шуток. Поэтому Стойчев мучился, понимая, что стоит ему умереть, и великолепное цветущее дерево Нового Болгарского Юмора покажется всем просто сухой палкой, воткнутой в землю. Он не знал, как решить эту проблему, как освободить Новый Болгарский Юмор от самого себя.

Второе, что мучило амбициозного юмориста: слава его хоть и была абсолютной, но ограничивалась пределами Болгарии. Иностранцы не смеялись на его выступлениях, а всего лишь вежливо улыбались. Его не приглашали иностранные театры, он не снимался в иностранных фильмах. Все это порой приводило его в отчаянье.

Иногда ему казалось, что он задыхается в Болгарии, как король страны, которую подвергли блокаде.

Но, как всегда в болгарской истории, на помощь пришла Россия. Как некогда белый генерал Скобелев ворвался в Болгарию на белом коне, так вдруг появился в жизни Стойчева один российский режиссер.

Они познакомились на одном из кинофестивалей в Болгарии, выпивали вместе, вроде бы подружились.

Россиянин просмотрел несколько стойчевских комедийных фильмов, просмотрел записи театральных выступлений и телепередач — Стойчев сам показал ему, но пожалел об этом: россиянин смотрел внимательно, но ни разу не засмеялся. Ни одной усмешки не блеснуло на русском лице. Новый Болгарский Юмор по-прежнему оставался недоступным для иностранцев, даже для русских, от которых болгары (во всяком случае, когда-то) привыкли ожидать помощи и спасения.

После просмотра русский холодно попрощался и ушел. Но на следующее утро Стойчев встретил этого русского в ресторане. Тот выглядел так, как будто провел ночь в гигантской оргии, хотя на деле оргия ему выпала, надо полагать, скромная и рутинная. Россиянин сел за столик Стойчева. Его северное оплывшее лицо казалось значительным.

— Я снял несколько комедий, — сказал он. — Но лишь потому, что мне нужны были деньги. Вообще-то я не только болгарского, но и никакого другого юмора не понимаю. Может быть, перевод плохой, но — скажу вам честно — ваши шутки показались мне идиотскими. Надеюсь, вы не обижаетесь на мою российскую прямоту? Тем не менее, родной мой, ты знаешь кто? — неожиданно лицо русского засияло, как коварное, но светозарное солнце (это сияние заставило его перейти на «ты»). — Ты, блядь, великий актер! — русский опрокинул в себя стопочку (у себя дома, в Москве, этот человек не прикасался к спиртному, но за границей старался поддерживать русский шаблон). — И ни хуя не комический! Ты — великий трагический актер! — русский торжествующе посмотрел на Стойчева. После этого он предложил Стойчеву сыграть в довольно масштабном фильме про русскую мафию — нечто вроде «Крестного отца», но на русском материале. Фильм затевался дорогой, очень кровавый и жестокий, сниматься он должен был во всех уголках мира, но никакого юмора в этом фильме не намечалось. Какой уж там юмор! Фильм планировался как зашкаливающе жестокий боевик, который количеством кровавых сцен должен был затмить не только старинного «Крестного отца», но даже «Техасскую резню бензопилой».

Действие фильма разворачивалось в девяностые годы XX века, и базировался он на реальных событиях из жизни российской криминальной среды того времени. Стойчеву предложили одну из главных ролей — роль суперкиллера.

Бориса Стойчева это предложение застало врасплох. Он посвятил свою жизнь революции в мире юмора, его ничего больше не интересовало, а тут вдруг роль бандита без единой шутки, без единого комического гэга.

И все же он согласился. Вскоре приступили к съемкам, и Стойчев работал с яростным рвением, как он вообще имел обыкновение работать. На съемках этого фильма он вдруг стал испытывать растущее счастье. Какой-то медленный рассвет забрезжил в его темной и страстной душе.

Впервые за много лет у него не было необходимости шутить. Он вдруг понял, как сильно устал от чужого смеха, постоянно звучащего в его мозгу.

Русский режиссер предложил ему роль убийцы и, тем самым, разгадал его тайну, которую великий комик хранил под спудом всю свою жизнь. Борис Стойчев действительно был убийцей. Однажды он убил человека, и об этом знал только он один.

Это случилось, когда Борису шел тринадцатый год. На лето родители отправили его в деревню, в гористую местность, и там, в этой деревне, Стойчев возненавидел одну старую крестьянку. Точнее, вначале он (как повелевали ему возраст, жаркое лето и страстный его характер) влюбился. Объектом любви была девочка, ровесница Бориса, она приехала в деревню из Софии провести каникулы в доме своей бабушки — вот эта вот зловещая бабушка и встала черной злорадной стеной на пути этой любви! Старуха была родом из Габрово и все в ней было Борису ненавистно: ее черная одежда (старуха соблюдала вечный траур по каким-то умершим родственникам), ее язвительные насмешки, ее оскаленный меднозубый рот, сочетание фанатичной религиозности (Борис в те годы был пионером и презирал религию) с габровским холодно-народным юморком. Она называла Бориса «дохлым чучелом», но нежная красота ее внучки, как магнитом, притягивала Бориса к дому старухи. В этом доме жило еще несколько старух (кто они, Борис не понимал), и все они начинали визгливо хохотать при виде Бориса. Не в силах более выносить этот гнусный смех, издевающийся над ним и его влюбленностью, Борис стал подкрадываться к этому гнилому и нарядному дому украдкой: фасадные оконца украшены были цветами и траурными лентами, но задворки беспечно полнились лазейками.

В одной из полураспавшихся пристроек сделан был душ, и в этом душе Борис и его возлюбленная назначили друг другу тайное свидание. В ранний утренний час она ждала его там под теплыми струями воды, но стоило их губам сомкнуться, как омерзительный хохот старухи раздался над их головами. Черные сильные пальцы вцепились в мокрые волосы Бориса, старуха выволокла его из душа, а за ее спиной уже хохотала целая орава старух. Зачем-то они приседали, выпускали газы и трясли своими черными передниками. Эта сцена унижения: хохочущие и пердящие старухи, сверкающие в хохоте своими медными зубами — это застыло в его душе навсегда.

Все произошло случайно. Он шел узкой тропинкой по склону горы, блуждая без цели, внизу петляла пустынная дорога, на которой торчал ржавый щит на столбе, предупреждающий от опасности оползней. Стояла страшная жара, солнце жгло непокрытую голову, и подросток надеялся, что внезапный солнечный удар опрокинет его в пропасть. Внезапно он увидел внизу на дороге быстро ковыляющую фигурку — он узнал ненавистную бабу, которая возвращалась из дальней церкви. Злобно влюбленная в Бога черная щепка… Он толкнул ногой камень — камень покатился по склону, увлек за собой еще несколько камней, и каменный дождь обрушился на дорогу. Подросток хотел скорее напугать, но один из камней убил ее. Он видел, как падал камень-убийца, наблюдал его полет сквозь знойный, трепещущий воздух. Никто не заподозрил его: в тех местах часто случались оползни, и люди не впервые гибли на той дороге.

…НИКТО НЕ ЗАПОДОЗРИЛ ЕГО: В ТЕХ МЕСТАХ ЧАСТО СЛУЧАЛИСЬ ОПОЛЗНИ, И ЛЮДИ НЕ ВПЕРВЫЕ ГИБЛИ НА ТОЙ ДОРОГЕ…

Впоследствии он пытался испытывать муки совести, но ничего у него не вышло: думая, что убил старуху, он начинал хохотать, он впервые смеялся от души — так на той горной тропе он столкнулся с юмором, не похожим на габровский: с потаенным и страшным юмором самой жизни.

Тогда-то он и полюбил Россию. Впрочем, все болгары любят Россию. Стойчев же любил ее за русскую литературу, которая всегда практиковала убийства старух, именно того типа, что волновал Стойчева: язвительно-сухих, властно-любознательных и злобных — от «Пиковой дамы» Пушкина до процентщицы Достоевского и старух Хармса.[1] Стойчев даже отснял уморительный скетч для болгарского телевидения, в котором слил воедино Хармса и Достоевского (скетч назывался «Дхармсоевский»). В этом скетче Раскольников сделался серийным убийцей и раскалывал своим топором целые полчища старух, а затем выбрасывал их одну за другой из окон. С помощью простенькой компьютерной анимации все старухи оказывались внутри деревянными, как поленья, а Раскольников трудился, словно дровосек.

Съемки русского боевика под бойким названием «Клинч. История двойного удара» проходили в Москве, в Питере, в знаменитых тюрьмах России, в мордовских лагерях, а также в Нью-Йорке, в Ницце, в Греции, в Париже… В частности, в Париже снималась одна из самых кровавых сцен, в которой герой Стойчева проникает в некий закрытый эротический клуб и безжалостно расстреливает всех посетителей этого клуба…

Когда объявили перерыв, Стойчев не пошел обедать вместе с другими актерами. Вместо этого он решил один пройтись по весенним улицам, выпить чашечку кофе в каком-нибудь кафе. Он много пил кофе и курил, несмотря на проблемы с сердцем и предупреждения врачей.

Даже не смыв с себя грим, в одежде бандита, он бродил по парижским улицам. В тот день, который стал днем его смерти, он был счастлив — фильм «Клинч. История двойного удара» сделал его счастливым. Он шел и думал о юморе, о смехе — что же это такое? В тот день он решил написать книгу о юморе, совершенно серьезную, пристально-вдумчивую. Создание «Нового Болгарского Юмора» — да, он сделал это, но на этом нельзя останавливаться, он должен добраться до сути юмора, он должен разгадать эту великую тайну — тайну смеха. Он больше не будет шутить, он станет говорить о смехе серьезно, безжалостно, он доберется до самого источника этого человеческого содрогания, до корней этой щекотки, проникнет на запретный микроуровень этих загадочных конвульсий. Он обязан исследовать все, вызывающее смех, и все порождаемое смехом, и он не успокоится, пока не ответит на вопрос — что же это такое? Возможно, истина окажется пугающей или мерзкой, но он не испугается и не побрезгует истиной, не будь он Борис Стойчев, великий комик, один из самых мрачных людей на свете.

«Тайна смеха» — так он решил назвать свою книгу.

Итак, старики из «Тропической аптеки» суетились вокруг свежего трупа, и только одна старая дама — мадам Кора — сидела неподвижно.

…И ТОЛЬКО ОДНА СТАРАЯ ДАМА — МАДАМ КОРА — СИДЕЛА НЕПОДВИЖНО…

И тут произошло нечто настолько чудовищное, что полностью затмило смерть Бориса Стойчева и навсегда превратило завсегдатаев этого кафе в психических инвалидов. Только бармен Луи сохранил рассудок, отчасти потому, что был защищен глупостью и добротой, отчасти же потому, что в этот момент он вышел из кафе посмотреть, не едет ли полиция.

Рот мадам Коры открылся, и из него полезла какая-то ярко-серебристая стружка, вся унизанная бусинками лилового и изумрудного цвета. Одновременно, с оглушительным треском из-за ее ушей стали выдвигаться и разворачиваться серебряные перепончатые лепестки, и вся ее голова превратилась в подобие огромного цветка, который распускался на глазах, сверкая режущим блеском. Из центра этого цветка раздался свист, тело старухи превратилось в серебряный стебель, который весь трепетал и гнулся — от свиста посыпались на пол зеркала, полетели пепельницы — и в следующий миг мадам Кора рассыпалась веером ртутных брызг. Брызги, осев на мраморе стен, сразу сжались и с шипением исчезли. На месте, где только что сидела дама, темнело выжженное пятно. Ничего не осталось от старухи. На самом деле мадам Кора не была старухой — молодая инопланетянка, давно внедренная на Землю, чтобы сидеть в этом парижском кафе. Отдаленная галактическая цивилизация тайно исследовала энергетические ресурсы Земли. Ни нефть, ни газ, ни электричество не заинтересовали этих инопланетян — они не могли пригодиться им. Как ни странно, единственное, что заинтересовало их на Земле, был абсент. Они обнаружили нечто родственное себе в химическом составе этого ядовитого напитка. Кажется, они считали, что абсент — ценное лекарство, способное исцелить изнурительную болезнь, поразившую их цивилизацию. На землю забросили группу отлично подготовленных агентов, которым поручили изучить влияние абсента на сознание людей, годами пивших эту зеленую жидкость.

Овладев телом мадам Коры (чья душа тем временем блуждала в краях северных болот где-то в районе Бодайбо и Оймякона — одинокая, бесплотная, поющая одну и ту же песенку о цветах), инопланетянка день за днем проводила в «Тропической аптеке», тщательно сканируя все мысли, все воспоминания, все оттенки и вибрации чувств посетителей кафе, и все лишь за тем, чтобы изучить свойства абсента, которым эти люди время от времени лакомились. Все содержание сознания посетителей «Тропической аптеки», уловленное мозгом-радаром инопланетянки, немедленно становилось доступным всем обитателям отдаленной галактики. Можно сказать, что инопланетяне каждый день просматривали эти сознания, как телезрители на Земле «в реальном времени» (это выражение заставляет оледенеть) просматривают популярные reality shows. Только интересовали их не вопросы секса или самоутверждения, а исключительно «зеленые русла» оставленные в этих сознаниях тонкими, токсичными и плаксивыми струйками абсента.

Пока Борис Стойчев курил свою последнюю сигарету, инопланетянка молниеносно считывала его прошлое, тайные и явные мысли, его неврозы, радости, страхи, мечты и сны. Она увидела и узнала всю его жизнь, пролистав страницы этой жизни с космической скоростью, не упустив ни одной детали — и лишь для того, чтобы проверить, не пробовал ли он когда-нибудь абсент. Нет, не пробовал. Она не нашла в его сознании следов абсента — обнаружила всего лишь душу, иссеченную глубокими шрамами, оставшимися от несчастных и счастливых любовей, обнаружила гордость и унижение, обнаружила буйный и асимметрично развитый ум, и одинокую «комнату слез», спрятанную на светлых задворках этого ума. Но ей также пришлось встретиться с главным сокровищем и оружием этой души, с чудовищным нектаром этого цветка — с Новым Болгарским Юмором (НБЮ). С «ужасом смеха», по выражению Бориса Стойчева. Это столкновение и погубило ее.

На планете Земля только болгары воспринимали НБЮ, остальные жители Земли были от его воздействия чем-то защищены. Никто не смог бы предсказать этого, но инопланетяне, о которых идет речь, оказались чувствительны к этому юмору. «Чувствительны» — мягко сказано! Неизвестно какие именно потаенные вибрации НБЮ нашли катастрофический отклик в организме инопланетян. Новый Болгарский Юмор оказался для них смертелен. Хохот взорвал «мадам Кору», но она успела передать информацию, считанную с мозга умирающего Стойчева, на свою далекую планету, и все жители этой планеты (объединенные общим умом и общим информационным пространством) погибли. Жестоко распорядилась с ними судьба, а ведь они всего лишь хотели лечиться абсентом. Но слово «абсент» недаром означает «отсутствие»: они вкусили отсутствия.

Возможно в этом истреблении серебряных цветов и состояла тайная миссия «Нового Болгарского Юмора» — об этом никогда не узнал Борис Стойчев. Возможно, создавая НБЮ, Стойчев работал вовсе не на болгарскую публику, а выполнял тайный заказ Земли: возможно, сама планета или ее шарообразный разум поручили ему это дело? Земля оберегает тайны своих снадобий, в том числе и тайну зеленого отсутствия, именуемого абсентом. И ради того, чтобы сберечь тайну этой ядовитой струйки, призван был из глубин небытия Борис Стойчев.

А над Парижем носились голуби, и небо становилось все синее и прозрачнее, холодные и тонкие ручьи воды текли вдоль тротуаров, влюбленные целовались на площадях, и бармен Луи в белой рубашке махал кому-то рукой, и узкой улицей пробиралась полицейская машина с зеркальной крышей, и песня шарманщика возникала то здесь, то там — однообразная, блаженная, извечная песенка о любви и весне.

Около молока

На утреннике у одного из танцующих спросили: «Что было до твоего рождения?» Тот перестал танцевать, снял с лица серпантин, подумал и ответил: «Серая пустота. Ни вещей, ни теней, ни верха, ни низа. Только ровный свет без источника — мягкий, мутный, подернутый легким туманом. Дымка. И среди этой бескрайней серой пустоты иногда раздавался голос, непонятно откуда доносящийся. Он произносил одно только слово — „Родина“. Больше не было ничего».

Серая, светлая пустота, не имеющая ни границ, ни пределов. Бездонная, бескрайняя, бесконечно простирающаяся вверх и вниз, вперед и назад, во все стороны. В этой пустоте подвешена коробочка, размером с обычную комнату. Стены, пол и потолок сделаны из тонкой белой бумаги. Непонятно, как то, что находится в комнате, не проваливается сквозь пол. Видимо, бумага все же очень плотная.

В комнате люди и вещи. Видно, семья отдыхает. Человек лет восьмидесяти сидит на диване с книгой и читает вслух роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». Женщина лет семидесяти вяжет, посматривая сквозь стекла очков на экранчик небольшого телевизора — там девушка и юноша кружатся на коньках, выписывая замысловатые фигуры на льду. Мужчина лет сорока внимательно следит за их танцем, неторопливо прочищая свою курительную трубку. Женщина лет тридцати кормит грудью пятимесячного младенца. Юноша лет семнадцати стоит на пороге, повернувшись спиной к семье, с хмурым лицом глядя в серую, светлую пустоту. Девушка лет четырнадцати в полупрозрачной ночной рубашке лежит на кровати и, улыбаясь, смотрит в потолок. Девочка лет девяти сидит за столом. Мальчик лет четырех, одетый в желтую пижаму, катает по полу игрушечный поезд. Вроде все в сборе, а я-то где? Куда я-то подевался?

По весне-то спится сладко в крепдешиновом пенсне,

И во сне поет лошадка на сосне.

Даже если кто-то скажет: «Котик! Микроогород!»,

Он потом тебе расскажет, что за Овощ там нас ждет.

…«КОТИК! МИКРООГОРОД!»…

Приготовления к оргии

Зиккурат! Зиккурат!

Аккуратный зиккурат!

Оргию решили устроить в здании бывшей школы — стандартное здание: два одинаковых блока, соединенные стеклянным коридором.

На втором этаже второго блока имелись два больших зала с огромными окнами — бывший актовый зал и бывший зал для занятий физкультурой. Залы, в общем, сохранились хорошо, но все же кое-где проступали следы обветшания. В актовом зале, в углу, валялся золотой пионерский горн, за дощатой сценой стоял стыдливо сдвинутый туда белый бюст Ленина. В физкультурном зале, как и во всех физкультурных залах, лежали сложенные большими стопками кожаные маты, пылились шведские стенки и другие гимнастические тренажеры. Решено было сделать во всем здании ремонт. Бригада из Финляндии быстро справилась с задачей. В залы внесли огромные охапки свежих робких подснежников, которые все наполнили своим щемящим благоуханием. Других цветов не было. Актовый зал украсили знаменами: здесь были всякие — и советские парадные из красного бархата, и императорские штандарты, расшитые парчой, и российские шелковые, с золотыми кистями, и отмененные флаги бывших республик СССР и социалистических стран Европы и Азии, а также новые флаги этих государств. Были также старинные флаги — копии знамен и штандартов Наполеона. Бюст Ленина, скромно выглядывающий сбоку из-за занавеса, полностью увили орхидеями. Стены актового зала затянули красным бархатом, кое-где стояли большие живописные полотна — именно стояли, а не висели: как будто их только что закончили. Они источали запах масляной краски и скипидара. На одном из полотен король экзотического острова — толстый мулат в камзоле XVIII века, простирал руку над порослью крошечных манговых деревьев. За его спиной застенчиво улыбались восемь его обнаженных дочерей. На другом полотне хоккейный вратарь, облаченный в свои тяжеловесные доспехи, готовился оборонять ворота своей команды. Третья картина изображала девочку-фигуристку на коньках, в коротком платье, которая с испуганным и почтительным лицом склонялась над божьей коровкой, сидящей на кончике ее пальца. На льду, лезвиями коньков, было написано:

Улети на небо, принеси мне хлеба

Черного и белого, только не горелого.

Физкультурный зал оставили совершенно белым, пустым, без каких-либо украшений. Шведские стенки, тренажеры и маты — все осталось на своих местах. Здесь устроители ничего не прибавили от себя. Кроме простого дачного рассохшегося деревянного столика в углу, на котором стоял большой медный самовар с чаем. Там же горкой возвышались чашки для чаепития — все специально подобранные немного попорченными, с коричневыми трещинками, пересекающими иной раз синеватый цветок на фарфоровом боку чашки. Здесь же находилось серебряное блюдо с лимонами и хрустальная сахарница, наполненная кусковым сахаром. Под столиком десять железных ведер, наполненных холодной водой из святого источника. Кроме этой холодной воды, которую можно было черпать железными кружками, горячего чая, яблок и молока, налитого в хрустальные бокалы, не было никакой другой еды и других напитков. Не было алкоголя, никаких табачных изделий, а также никаких наркотиков — все участники оргии должны были быть трезвыми, чтобы не повредить эффекту оргиастической свежести.

Что касается музыки, то негромкая китайская музыка доносилась из-за белого шелкового занавеса, прикрывавшего вход в бывшую раздевалку. Эта музыка, в общем-то, ничем не отличалась от тех обычных неторопливых мелодий, которые звучат в китайских ресторанах.

В школьном вестибюле, в рамах были развешаны совершенно свежие медицинские свидетельства, удостоверяющие полное здоровье всех участников оргии, чтобы мысли о передающихся болезнях не внесли привкус мнительной горечи в сладость секса. Рядом со свидетельствами висели фотографии участников, снятые тогда, когда они еще были детьми, и все — на фоне моря.

Оргия началась в восемь часов утра. День был солнечный, как бывает в самом начале весны. Огромные окна открыли настежь, и солнце заливало оба зала, вспыхивая слепящими пятнами в золотых тазах, вазах, горнах.

Оргия всем понравилась. Некоторое время спустя хотели было устроить еще одну, такую же. Но одна из девушек уехала с родителями заграницу, и устроители сочли кощунством приглашать вместо нее другую. Повторить оргию можно было только в прежнем составе. Поэтому ее решили не повторять.

Колобок возвращается

Прямо не знаю, что со мной случилось. Все спрашивают меня, а я не умею описать им свои ощущения. В прошлом году я перешел в пятый класс. Я учусь не очень хорошо, много троек. Но дело, конечно, не в этом. С какого-то времени стал совсем другим, чем был раньше. Первым это заметил мой одноклассник и друг Валера. «Что с тобой, Заек?» — спросил он меня однажды на перемене. Меня в школе зовут Зайком, потому что у меня щербинка между верхними передними зубами. Я рассказал ему, как было дело.

Мы живем на окраине города. Прямо за нашим домом начинается лес. Как-то мы гуляли там. Я отстал от остальных. Вдруг я увидел круглый предмет, который быстро катился по поляне. Я вспомнил о растениях «перекати — поле», о которых читал в книге. Я побежал за ним и хотел поймать. Я уже почти схватил его, но тут послышался как бы смешок и голос: «Я ОТ БАБУШКИ УШЕЛ, Я ОТ ДЕДУШКИ УШЕЛ, И ОТ ТЕБЯ, ЗАЕК НЕДОРЕЗАННЫЙ, УЙДУ!»

В этот момент от него хлынула сильная волна воздуха, которая свалила меня в траву. Когда я поднялся, чувствовал себя совсем другим. Это уже навсегда.

Среди мутноватой, расплывающейся зелени обозначился маленький домик. Это невыносимо, просто невыносимо. Как я постарел за эти дни! Руки трясутся. Колени похрустывают при ходьбе. Вот я протираю очки — они уже слишком слабы для моих слепнущих от омерзения глаз. Склоняю дрожащую голову над изможденным листком бумаги. Вывожу очередное слово.

Сволочь! Старая сволочь притулилась здесь, в небольшом домике, среди расцветающих кустов очередной весны. Это я. А весна-то, весна! Солнце снова светит. Мелькают проворные говнеца на ножках, снова прыгают в траве. Чирикают. А жизнь-то прошла! Прошла, ебаный в рот, прошла мимо. Ничего. Хорошо. Стар я, стар. А ведь мне всего тридцать два года. А ведь я ничем не болел. И сейчас я совершенно здоров. Только очень стар. Очень. Глубоко, безнадежно стар. С тру дом выползаю я из своего домика. Притулился на деревянном крыльце. Пригревает. Пригревай, блядь. Недолго осталось. А ведь я был нормальным, сильным человеком. Еще полгода назад я играл в теннис, водил машину, курил хорошие сигареты, ухаживал за красивыми женщинами. Хотел жениться, воспитывать детей, может быть. Но я не успел. Не вышло.

Было это вот как: поехал я, месяцев пять назад, поздней осенью на дачу. Просто хотел проведать все ли в порядке, приготовить дом к зиме, закрыть все ставни и так далее. Да и отдохнуть от работы заодно. Взял с собой водки, еду. Думал, побуду немного в одиночестве, в тишине, отдохну, выпью, в лес схожу. Грибов, может, соберу, вечером себе на ужин пожарю. И правда, хорошо было. Дача стояла тихая-тихая, даже не поскрипывала, как будто чувствовала приближающуюся зиму. Было холодно, но солнечно, и воздух чистый, как стеклышко. Пошел в лес, грибов там особых не было, да я особенно и не приглядывался. Побродил. На душе так спокойно стало.

Вдруг смотрю — по дороге что-то катится. А я, как назло, очки перед этим снял и во внутренний карман, под пиджак и куртку засунул. Потянулся за ними, но вижу — не успеть, слишком быстро катится. Только видно: что-то круглое, светлое. Я обалдел. «Шалость небось какая-то…» — в голову пришло. Уж я повидал всяких пакостей таких, знаю, на что люди способны. У меня в руке была палка, которой я прелые листья раздвигал. Я бросился к этому делу, попытался палкой его остановить. И вдруг голос, гулкий, отчетливый, по всему лесу: «Я ОТ БАБУШКИ УШЕЛ, Я ОТ ДЕДУШКИ УШЕЛ, И ОТ ТЕБЯ, ВОЛЧАРА ПОЗОРНАЯ, УЙДУ!»

…И ОТ ТЕБЯ, ВОЛЧАРА ПОЗОРНА Я, УЙДУ…

Тут со мной это и сделалось. Шарахнуло меня. Еле-еле до дачи доплелся. Думал, за пару дней оправлюсь и в Москву вернусь. А там — к врачу. Куда там! С каждым днем стал ветшать, на глазах прямо. Не вернулся я в Москву. И никогда теперь не вернусь. Ну да ладно. Нормально все. Вот весна наступила. Как я зиму-то прожил — сам не знаю. А теперь весна. Недолго осталось. Ну да ладно, я вам все прощаю. Все, что вы со мной сделали. И вы на меня зла не держите. Все это экскременты одни. Кал один.

О-о-о-о-о-о, не тревожьте меня, не толкайте, не наступайте на меня, не щекочите гибкими стебельками процветающих травинок — не будите меня, юркие ручейки, не журчите у меня над ухом свои песенки! Пташки малые, не ходите по мне ножками вашими тоненькими, не клюйте на мне сладкую мелочь, корм ваш, не кормушка я вам, не полянка, не ложбинка, не холмик я, не сугробчик, не гробок, не могилка, не пожухший снежок, не коричневый мусорок, не землица мать-сырой творожок, не сырок, не пригорок, не пущица — я пока жив еще, живой, но сплю. Не стучи, стукач-дятел, не стучи у меня над головой, не буди от сладких снов. Не разбудишь меня, дятел сизокрылый, живого, но спящего крепко — богатырским сном, богатырским сном, богатырским сном. Вот электричка прошумела, слышно, люди идут, с работы возвращаются, наверное, вечер настал, сумерки сгустились. Слышно, люди мимо идут, смеются, кусочки разговоров слышны, обычная счастливая жизнь слышна. Может быть, солнце бросает сквозь ветви сосен прощальный луч на лица людей, а может, ветер налетел, развеваются, развеваются цветастые платья женщин, развеваются пальто, переброшенные через руку, развевается листва деревьев где-то высоко-высоко. Приоткрыть бы глаза, посмотреть бы на обычных людей, да вот не пробудиться мне от снов туманных, не стряхнуть могучий сон с отяжелевших век! И ведь не в пустыне лежу, не в черном бору, не на кладбище тихом лежу, а прямо здесь, возле железнодорожной станции, в жидком лесочке, среди жизни лежу, среди самой жизни! Вон каркас абажурный рядом валяется, сплюснутый — висел, небось, раньше над дачным столом, на террасе, где семья обедала, где пили чай из жестяных кружек, где ели летом окрошку с кусочками огурца и колбасы. Вон милиционер идет, окликнуть бы его, пусть подумает, что я пьяный, пусть отведет в вытрезвитель, пусть жестокими ледяными душами стряхнут с меня волшебный сон! Но нет, не видит никто. Вон сумка рядом валяется, вся прогнившая, хозяйственная, рядом с ней разбитые кефирные бутылки. Ручеек грязноватый возле щеки льется. Окурок проплыл, бумажка влажная. Плыви, родимый, оставь меня в покое. И я ведь жил обычною сладкою жизнью. Вышел в Перловском, вечерело уже, так хорошо пахнуло запахом каких-то кустов, в сиреневом небе гулко разносились голоса из открытого кинотеатра, к ним примешивалась нежная, томительная музыка.

— Хоть и мотаюсь каждый день в город, а все же хорошо жить на даче! — подумалось мне. Я спустился по бетонным ступенькам, оступился, из сумки выскользнула бутылка кефира, за ней баночка с медом — разбилось все, и батон белого хлеба шлеп туда же — ох, жалость-то какая, чтоб его, дар напрасный, дар случайный! Я нагнулся, чтоб хоть хлеб поднять — поджарить потом можно или сухарей насушить — и тут вижу, что под платформой вроде как мяч быстро катится. — У пацанов, может, укатился? — пришло мне в голову. А он к самым ногам моим. Я, шутки ради, подобрать хотел, пацану домой принести, и вдруг голос раздался: «Я ОТ БАБУШКИ УШЕЛ, Я ОТ ДЕДУШКИ УШЕЛ, И ОТ ТЕБЯ, ТОПТЫГИН ЕБАНЫЙ, УЙДУ!»

О-о-о-о-ох, как меня подкосило! Так и лежу с тех пор. И сумка, и бутылки разбитые — все, как упало, так и лежит с тех пор. Только перепрело все, хлеб птицы склевали, а я лежу среди жизни, невидимый, неподвижный, и сплю. О-о-о-ох, оставьте, оставьте меня, уйду я от вас в темноту моих снов! Не будите меня, травинки весенние, присыпало меня снежком, теперь растаяло все, теперь водичкой грязноватой уплыви от меня, жизнь моя.

Колобок возвращается II

В конце весны я вернулся из загранпоездки. Два месяца был в командировке в Китае, участвовал в строительстве нового комбината. Жену свою я дома не застал. Моя жена — физик-ядерщик. Четыре года тому назад во время одного из опытов в лаборатории произошел взрыв, в результате которого Лариса оглохла. Она мужественно перенесла потерю слуха, быстро научилась различать слова по движениям губ говорящего, продолжала работать в лаборатории. Обнаружив пустую квартиру, я, естественно, позвонил Нине Михайловне, своей теще. Она сказала, что мою жену вчера забрали в родильный дом и она вот-вот должна родить. Я не мог поверить своим ушам. «Но ведь она не была беременна!» — воскликнул я.

— Я тоже об этом ничего не знала до вчерашнего дня, — отозвалась Нина Михайловна, — но оказалось, что она на девятом месяце. Аркадий, советую вам немедленно позвонить в родильный дом. Возможно, она уже родила.

Я так и сделал, уверенный в том, что произошла какая-то ошибка. Однако там мне сказали, что моя жена действительно находится в родильном отделении и роды, по-видимому, скоро начнутся.

Я ничего не мог понять. Целый день я был вне себя, выходил из квартиры, звонил каким-то знакомым, пытался что-то узнать, бессмысленно переставлял предметы с одного места на другое. Никто из знакомых ничего не знал. Те, кто видел мою жену уже после моего отъезда, уверяли меня, что это какая-то ошибка и она вовсе не беременна. По ускользающему тону других я догадался, что они считают, что моя жена изменила мне и ждет ребенка от другого. Только ближайшая подруга жены Лина Пестрова смогла сказать что-то более определенное, хотя и это не внесло ясности в создавшуюся ситуацию. Она сказала, что примерно четыре дня тому назад они с Ларисой поехали на дачу к ее тете Анне Веселовой. Там Лариса внезапно почувствовала себя плохо, хотя никаких признаков беременности Лина у нее не заметила. Анна Веселова вызвала по телефону такси, и моя жена с Линой спешно вернулись в Москву. Там моя жена сказала Лине, что ей уже лучше, и отправилась к себе домой, отвергнув ее предложение вызвать врача или «скорую помощь». Однако, позвонив моей жене на следующий день, Лина узнала, что Ларису отвезли в больницу, а оттуда в родильный дом.

Кроме этого я мало что понял из рассказа взволнованной Лины. В полной растерянности я бродил по улицам города, заходил зачем-то в какие-то магазины, сидел на лавке в сквере. Когда стемнело, я снова позвонил в роддом. К моему окончательному изумлению мне сообщили, что у меня родился сын. Говоривший со мной врач сказал, что роды прошли благополучно, мать и ребенок здоровы и чувствуют себя хорошо. Он также сообщил точный вес ребенка, который я тут же забыл. По его словам я мог повидаться с женой завтра. Вернувшись домой, я принял таблетку снотворного и уснул.

На следующий день, увидев Ларису, я отметил, что она выглядит хорошо. Беззвучно шевеля губами, я попросил ее объяснить мне все случившееся. Вот что она мне рассказала.

За четыре дня до моего возвращения из Китая, находясь в гостях, на даче у Анны Веселовой, она вышла за пределы дачного участка, чтобы немного погулять. Анна и Лина находились в это время на террасе дачи, где они готовили ужин.

Прямо за забором Веселовой начинается лес. Внезапно моя жена увидела шарообразный предмет, размером с небольшой мяч, поменьше футбольного, который быстро катился по лесной тропинке. Подняв его, она поняла, что это Колобок — точно такой, каким он описывается в известной сказке. Только, конечно, никакого лица у него не было — это был совершенно гладкий шар, сделанный из мягкого, свежего теста, довольно хорошо пропеченного. Лариса отщипнула от него кусок и съела. По ее словам, на вкус он напоминал сладкую булку. Постепенно она съела целый колобок и вернулась на дачу. Примерно через пятнадцать-двадцать минут она почувствовала недомогание, головную боль, тошноту. Еще через десять минут к этому присоединилось сильное головокружение. Вернувшись на такси в Москву, она простилась с Линой, поднялась в нашу квартиру на седьмом этаже и легла спать. Утром она проснулась с ощущением сильнейшего головокружения и тошноты. К тому же она обнаружила, что у нее невероятно раздулся живот. Она немедленно вызвала «скорую помощь», и ее отвезли в больницу, где врачи уверенно сообщили ей, что она на девятом месяце беременности. После чего она была переправлена в роддом.

Не надо говорить, что оба мы находились к этому моменту в состоянии шока. Однако вид родившегося ребенка несколько успокоил нас. Родился здоровый, крепкий карапуз, совершенно нормальный, без каких-либо аномалий. Мы назвали его Колей. Постепенно наше потрясение прошло, и мы стали воспринимать случившееся как факт. Мы с Ларисой научные работники, посвятившие себя исследовательскому труду, и нам, как никому другому, известно, что природа таит в себе много загадок, которые только еще предстоит постигнуть человеческому уму.

В настоящее время нашему сыну Коле пять лет. Это полноценный, умственно и физически развитый ребенок. Он посещает старшую группу детского сада, воспитательницы им довольны, у него отличные отношения с товарищами. Лариса и я стараемся приобщать его к занятиям горнолыжным спортом, которым оба мы давно и последовательно увлекаемся.

— Да, интересный материал, — задумчиво пробормотал следователь Курский, отодвигая от себя папку с надписью «Колобок возвращается II». Курский бросил искоса взгляд на Ковалева, который все это время молча сидел у его стола. — Это проливает некоторый свет на происхождение нашего так называемого Колобка. Будем его и впредь так называть, пока не узнаем его настоящего имени. Ты проделал большую работу. Молодцом, Леша! Но основное дело впереди. Все это в общем ложится в уже намеченные нами контуры, но спешить с выводами рано. Что сам думаешь об этом?

— Бросается в глаза несколько интересных деталей, Сергей Сергеевич, — Ковалев подвинул к себе другую папку, на которой синей пастовой ручкой было написано «Колобок возвращается I», — Все описанные встречи с Колобком происходили в пригороде Москвы, в дачной местности. Первый текст принадлежит Бакланову Илье, школьнику одиннадцати лет. Сейчас находится в детской психиатрической клинике, по всей видимости, в безнадежном состоянии. До своего заболевания он жил в Александрове, по Ярославской железной дороге. Там же, если исходить из данного материала, произошла его встреча с Колобком. Второй текст был найден на даче, принадлежащей покойному Зубареву Геннадию Павловичу — в непосредственной близости от его тела. Почерк Зубарева идентифицирован. Дача его находится на станции Клязьма — также по Ярославской железной дороге.

Наконец в третьем тексте непосредственно указывается, что происшедшее имело место на станции Перловская — опять же по Ярославской железной дороге.

— Любопытно, — прищурился Курский.

— Наконец, — продолжал Ковалев, — нами было установлено, что дача Анны Захаровны Веселовой, где произошла последняя из описанных встреч с Колобком, располагается на станции Тайнинская — да, да, по Ярославской железной дороге. Теперь, если мы посмотрим на карту и сопоставим приблизительно установленные даты встреч, то станет совершенно очевидной картина неуклонного, хотя и медленного, приближения Колобка к Москве, с северо-востока, по линии Ярославской железной дороги. Это обстоятельство может значительно облегчить нам поиски отправного пункта его движения.

— История! — усмехнулся следователь, — А не кажется ли тебе, что сила воздействия, которой обладает Колобок, содержится в его голосе? Владеет гипнозом? Мне приходилось расследовать одно дело, где убийца был гипнотизером. Из четырех человек, встретившихся с Колобком, двое умерли, один сошел с ума, и только Лариса Коробова — жива и здорова. Не потому ли Колобок не смог уничтожить ее, что она — глухая?

— Возможно. Но у меня другая версия, Сергей Сергеевич. Что если первые три человека, встретившиеся Колобку, были ликвидированы им потому, что были мужчинами? А ему нужна была женщина, чтобы через нее «родиться» в человеческом облике и, таким образом, развязать себе руки для действий в Москве? Много ли мог он совершить в своем прежнем состоянии мягкого, передвигающегося шара?

Курский хохотнул:

— Совершил он немало. Дров наломал. А результаты: два трупа, один подросток потерял рассудок, и еще одна женщина забеременела — не исключено, что в результате изнасилования. Итак, он искал женщину. Думаешь, в этом заключается причина его «съедобности»? Весенние ритуалы? Неужели снова мы имеем дело с масленичными преступлениями? Сезонный криминал — богатая тема. А вес на — особенно. Колхозники собирают урожай осенью, а мы — весной.

— Известное дело, Сергей Сергеевич, — кивнул Ковалев.

Следователь поднялся из-за стола, прошелся по кабинету.

Ковалев продолжал говорить:

— Особенно подозрительно это сходство с происходящим в сказке. Убийца подбрасывает намеченным жертвам некий шар. Старый трюк, отвлекает внимание. Жертва рефлекторно концентрируется на шаре, и в этот момент преступник произносит фразу, с помощью которой вводит жертву в гипнотическое состояние. Магическое воздействие этой фразы основывается на сказке, которую все мы знаем с младенчества. «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…», — эти слова мы слышали еще до того, как осознали себя людьми. Он встречает четырех человек, каждый из которых имеет какую-либо аналогию с одним из четырех встреченных животных в сказке. Первый из них даже имеет прозвище Заек (это самое прямое из всех, имеющихся у нас соответствий). Забавное дело!

— Оно бы и мне показалось забавным, если бы не погубило уже три жизни — заметил Курский.

— Кажется, дело очень серьезное… Оставляю его пока что тебе, но будь крайне осторожен. Сам ничего не предпринимай. Чуть что, сразу советуйся со мной или с Евсеенко. Понял?

— Приказ понял, товарищ майор! — Ковалев отдал честь и вышел из кабинета.

Следователь Курский долго еще стоял у окна и, прищурившись, смотрел на сверкающую капель. Он был еще молод, но уже считался звездой московского угрозыска.

Стояли на дворе ранние шестидесятые годы XX века. Оттепель. Весна.

…ОН БЫЛ ЕЩЕ МОЛОД, НО УЖЕ СЧИТАЛСЯ ЗВЕЗДОЙ МОСКОВСКОГО УГРОЗЫСКА…

Весло

Иссякла зима 1973-го да, и семья Весловых выехала за город, чтобы проведать дачу, которая стояла заколоченная и пустая всю зиму. В холодных, робко поскрипывающих комнатах дачи сохранились запахи, игрушки и мертвые бабочки прошлого лета. На стене, на фоне желтых обоев, топорщился забытый плакат группы Абба. Еще голые кусты заглядывали в окна. Слышался громкий стук — это отец открывал ставни. Коля Веслов пошел по направлению к сараю. Он думал о том, как быстро ушла зима, о том, что уже скоро он закончит восьмой класс. Это был широкоплечий подросток спортивного типа. На грубоватом лице пробивались черные усики, толстые губы иногда складывались в неопределенную усмешку. Руки были глубоко засунуты в карманы синей поролоновой куртки.

В сарае пахло древесной стружкой, подмоченной последними дождями, краской и пылью. На полках, сработанных отцом из простых толстых досок, сбились в кучу какие-то разбухшие, никому не нужные книги. «Цветоводство», «Твой огород», несколько журналов «Знание-сила». Коля подобрал упавшую ветхую книжку, полистал пыльные страницы. «История дождевой капли». В книгу была вложена зеленая школьная тетрадь — на обложке виднелась выведенная детской рукой надпись «Стихи». Колян криво усмехнулся, нахмурил сросшиеся у переносицы брови. Он вспомнил, как в возрасте девяти лет записывал в эту тетрадку свои стихи. Как это было давно! Он открыл тетрадь, в некоторых местах синие чернила слегка расплылись от влажности.

Конь, конь ретивой,

Не звени тетивой,

Не стучи своим копытом

По булыжной мостовой.

Дядька шел в цилиндре мятом,

Провалился вдруг в канал,

Подавился там какашкой,

Так навеки и пропал.

Конь, конь ретивой,

Не звени тетивой,

Не стучи своим копытом

По булыжной мостовой.

Октябренок шел веселый,

Он во рту держал говно.

Ну, а ты чего не весел?

Ну, а мне уж все равно.

Конь, конь ретивой,

Не звени тетивой,

Не стучи своим копытом

По булыжной мостовой.

Эй, ребята-октябрята,

Всем нассать себе в компот!

Ну, а выпить кто не хочет,

Пусть мочу простую пьет.

Конь, конь ретивой,

Не звени тетивой,

Не стучи своим копытом

По булыжной мостовой.

Коля угрюмо ухмыльнулся. Поставил книгу на место, задвинул банкой краски, а тетрадку зачем-то сунул себе в карман. Затем прошел в глубину сарая, где виднелись в полутьме выглядывающие из-под наброшенного целлофана блестящие рули прислоненных велосипедов. Отодвинув велосипеды, он наклонился, открыл узкий фанерный ящик, вынул оттуда несколько слежавшихся сухих тряпок, какое-то черное пальто с барашковым воротником, вызывающее туманные воспоминания о давно умершем дедушке. В глубине ящика виднелся узкий длинный сверток, плотно закутанный в брезент. Колян осторожно развернул его, потом вжикнула молния синего тряпичного чехла. В руках у подростка очутился поблескивающий, приятно пахнущий маслом автомат. Быстро, уверенными движениями (Коля был отличником военно-трудовой подготовки) он разобрал и вновь собрал его. Проверил затвор. Все в порядке. Отдельно, в промасленной похрустывающей бумажке лежали патроны. Коля проверил и их, затем снова закрыл чехол, тщательно обернул все брезентом, перевязал тяжелый компактный сверток бечевкой. За тем снял висящую на гвоздике новую яркую сине-красную сумку с надписью «Спорт», положил туда сверток, закрыл молнию. «Порядок», — пробормотал он.

— Коля, Коля, иди скорей! — донесся голос матери.

— Не колышет, — удовлетворенно ухмыльнулся Колян, встал, отряхнул брюки, перекинул сумку через плечо и вышел из сарая, аккуратно заперев за собой тяжелый висячий замок.

— Ну, так что же нам делать с Весловым? — обернулась Нина Васильевна к руководителю комсомольской организации Голеняеву. — Ни одной четверки в полугодии, а по основным предметам даже на тройку натянуть не удается. Что ты посоветуешь, Юра?

— Это вот у Бориса Ульяновича надо спросить, он с ним умеет обходиться.

Военрук Богданов удовлетворенно хмыкнул:

— Да, у меня он как шелковый. Только на «отлично». Я думаю, что нам удастся найти с Колей общий язык. Что ты скажешь, Веслов? Ты же нормальный парень. Неужели не можешь подтянуться по учебе? Ты же не дурак.

Коля Веслов, наклонив голову, стоял перед длинным столом, накрытым красной бархатной скатертью. Слева ярко блестел в солнечном свете золотой пионерский горн.

— Дело не только в учебе, — поднял голову директор школы Зарядин. — Столь отвратительных хулиганств, которыми прославился в нашей школе Веслов, я за всю свою работу в школе не припомню. Были у нас всякие молодчики, но мы, Николай, знаешь, куда их отправляли? Знаешь, где место таким шалопаям? Так вот, слушай меня внимательно, — лицо директора налилось кровью, он громко стучал пальцем по краю стола. — Если еще раз, только один-единственный раз повторится что-нибудь вроде вчерашнего, ты вылетишь из школы в один момент! Да еще я напишу в отделение милиции, чтобы участковый взял над тобой опеку. Ты отдаешь себе отчет, по какому пути ты идешь?! Куда приведет тебя этот путь? За решетку! Или к стенке! У нас тут был один такой, Есаулов, которого расстреляли. Туда ему и дорога. Но оставаться таким элементам в школе я не позволю. Слышишь, не позволю! Это мое последнее слово.

— Да что… нормально… — пробормотал Коля, угрюмо потупясь.

— Ты же комсомолец! — воскликнула председатель комсомольской организации Таня Плетнева. — Михаил Семенович, ребята предлагают поставить на обсуждение вопрос об исключении его из комсомольской организации. Таким у нас не место…

— Подождем еще, — прищурился Голеняев. — Надеюсь, что Коля что-то поймет, сделает выводы из нашего разговора. Как вы считаете, Нина Васильевна?

— Да, я должна признаться, что верю в Колю. Мне кажется, что он еще может очень измениться и удивить нас. Что же ты молчишь, Коля?! Скажи нам что-нибудь! Ты хорошо понял, о чем у нас была речь? Ты понял, что мы говорили, как нельзя более серьезно? Так что, договорились?

— Чего там…. В норме… — тихо пробормотал Колян.

— Он даже ответить по-человечески не умеет, — брезгливо поморщилась завуч Алла Павловна. — Говорить разучился. Ты что, скоро мычать будешь, что ли?

— Послушай, Николай, — вступил в разговор учитель русского языка Лавров. — Мы хотим от тебя, чтобы ты ясно, нормальным языком объяснил нам, что ты теперь намерен делать — продолжать в том же духе или серьезно задуматься над собой, попытаться в чем-то измениться, изменить стиль своего поведения, жизни… Итак, мы тебя слушаем.

— Ну… врубился… щас… че там… порядок… — Николай отводил глаза от устремленных на него взглядов. Однако постепенно на его лице проступила неопределенная, кривая, слегка застенчивая улыбка.

— В норме все… шас, я покажу… у меня в сумке. — Коля скинул с плеча спортивную сумку, недолго порылся в ней, приговаривая: — Ща, я выну…

Когда он обернулся, в руках у него блестел автомат.

Нина Васильевна изумленно охнула.

— Ты откуда взял, щенок?! — с шумом поднялся из-за стола военрук.

Раздалась короткая очередь. Разбрызгивая стеклянные осколки, взорвался на столе наполненный водою графин. Не отрывая широко раскрытых глаз от лица Коляна, на стол рухнул военрук, зажимая обеими руками живот. Директор Зарядин рывком вырвался из-за стола, опрокинув стул, прижался к стене, делая однообразные, судорожные движения, а потом с грохотом отпал, оставив на белой штукатурке свежий, ярко-красный мазок. Резкий женский крик внезапно оборвался — Нина Васильевна покатилась по полу и замерла в дальнем углу комнаты, оставив в середине ковровой дорожке одну зеленую туфельку на остром каблучке. Дуло автомата медленно, но неуклонно передвигалось слева направо, издавая равномерные звуки выстрелов. На стене, на спинках опрокинутых стульев были видны пунктирные дымящиеся дыры.

— Коля, нет, нет! Не… Ко… ля… — Таня Плетнева захлебнулась и стянула при падении красную скатерть. Спортивный Голеняев кинулся к Веслову со стулом наперевес, но его срезала очередь, — тело его отбросило к окну, следующая партия пуль выбросила его наружу, сквозь бесшумно распадающееся стекло. Тело рухнуло с четвертого этажа на спортивную площадку.

Анна Павловна и Лавров, не переставая кричать, закрывались столом, но они преувеличили толщину его деревянной крышки — пули, взрывая древесину, проходили сквозь него до тех пор, пока крики не превратились в ворчание и почмокивание, вскоре сменившееся тишиной. Из-за опрокинутого дымящегося стола выползла длинная зигзагообразная лужа блестящей маслянистой крови.

Коля обвел глазами затихшую комнату. В кусках стекла на полу отражалось синее небо. Он посмотрел на людей, застывших в разных местах комнаты в странных, неестественных позах. На запачканные белые стены. В луче прозрачного солнечного света нагревшееся дуло автомата тихонько дымилось. На всякий случай Коля еще раз прошелся очередью по всем углам. Военрук перевернулся на другой бок, как будто пули будили его от глубокого, спокойного сна.

Снова все замерло.

…НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ КОЛЯ ЕЩЕ РАЗ ПРОШЕЛСЯ ОЧЕРЕДЬЮ ПО ВСЕМ УГЛАМ…

Колян спрятал автомат в сумку и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре никого не было. Только старенькая уборщица мыла тряпкой коричневатый линолеум.

— Снова военрук с вами, ребятней, балуется? — добродушно спросила она проходящего Коляна.

Коля кивнул.

Он вышел из школы и пошел к автобусной остановке, которая виднелась сквозь деревья сквера.

Как раз подошел полупустой автобус. Колян небрежно оторвал билетик, оказавшийся счастливым, и сел к окну. Неопределенно улыбаясь, он смотрел на мелькающие за окном автобуса новостройки, освещенные золотистым вечерним светом. Он ехал куда-то в неизвестном для него самого направлении. Сначала он хотел доехать до конечной остановки автобуса, там выйти и дальше идти пешком, но внезапно план его изменился. Автобус подъехал к железнодорожной станции. Придерживая на плече спортивную сумку, Колян выпрыгнул из автобуса и поднялся на платформу. Купил билет до последней остановки. Сел на зеленую лавку и в ожидании электрички, вынул из кармана куртки мятую школьную тетрадку со стихами. Прочел второе по счету стихотворение:

Вот говно, а вот моча

Что еще есть в жизни?

Но есть счастье в ней и боль,

А еще есть рвота.

Вот там пьяница пошел,

Поблевал тихонько

Под сиреневый забор,

И весна приходит.

Вот блевотина встает,

У нее есть ножки.

Вот она идет вперед

По узенькой дорожке.

Галстук розовый на ней

Ветер трепыхает,

А куда она идет,

То никто не знает.

С гулом подошла длинная, зеленая электричка, освещенная внутри желтым светом. Сидя на лакированном сиденье у окна, Колян то задремывал, то снова просыпался, глядел сонно на два маленьких мятых окурка, засунутых в раму вагонного окна, на пятнышки на стекле, снова засыпал.

На последней остановке он вышел, долго шел по какому-то подмосковному городу, в пятиэтажных домах светились окна, где-то ласково струилась музыка. Наконец за одним из домов неожиданно начался темный лес. Колян углубился в не го, шагая по мокрой тропинке. Тьма вскоре сделалась абсолютной. Колян потерял ускользающую тропинку и теперь шел напрямик, прорываясь через заросли, натыкаясь на стволы деревьев. Острая, обломанная ветка сильно оцарапала ему щеку. Он ощутил теплую струйку крови, скользнувшую по шее. Другая ветка порвала ему куртку на плече, оставив ноющую ссадину. Он остановился, огляделся по сторонам. Высоко в небе послышался гул пролетающего самолета. В небольшой светлой прорехе ночного неба показалась красно-желтая точка и снова исчезла. Зачем-то он вынул из сумки автомат, снова зарядил его, проверил затвор. Затем, с автоматом в руках, медленно двинулся вперед. Впереди замаячил маленький черный домик со светящимся окошком. Дверь была приоткрыта. Длинный желтый луч падал в кусты. Весло постучался и неуверенно вошел, держа автомат перед собой. Он увидел старика и старуху, которые сидели в глубоких креслах и хохотали.

— Чего смеетесь? — крикнул Колян.

Старики продолжали хохотать.

— Здравствуй, внучек! — кричали они, захлебываясь от смеха. — Здравствуй, дорогой внучек!

Ледяной робот[2]

Все знают сказку Андерсена о Снеговике. Главный герой этой сказки — Снеговик — все заглядывался на полуподвальные окна ближнего домика, в которых царствовали уютные отблески горящей печки. Все его тянуло к печке, все душа его томилась по этим таинственным огням, по потрескиванию, по искрам, по тлеющим уголькам, по нагретой каминной решетке, по каминным щипцам. Что влекло этого снежного человека к столь опасному для него источнику тепла? Когда наступила весна, тепло распространилось повсюду, как будто огромная полупрозрачная печка обняла природу. Снеговик растаял, и выяснилось, что внутри его снежного тела скрывалась воткнутая в землю кочерга. Таким был его стержень.

Эта сентиментальная история, как говорят, вдохновила одного из наших популярных ученых на создание так называемого Принципа Ледяного Робота. Другие люди утверждают, что вдохновителем этого полугениального открытия послужила одна криминальная история: некий маньяк-убийца убивал своих жертв из арбалета, куда вместо стрел вкладывались длинные острые сосульки. Это было удобно: оружие преступления таяло, от него оставалась только лужица грязной воды, и это долгое время путало следствие.

Принцип Ледяного Робота был подвергнут справедливой и, в общем-то, зубодробительной критике. Это «открытие» вообще осталось бы незамеченным широкой публикой, если бы его не использовали (усугубив и без того присущую ему фантастичность) для создания сценария одного весьма дорогостоящего фильма из числа тех, чьи названия на провинциальных афишах обычно сопровождаются кропотливо выписанным определением «остросюжетный триллер». Фильм так и назывался — «Ледяной робот», и в свое время принес колоссальные кассовые сборы. Сценарист и режиссер умело сплели в эффектный букет и образ эксцентричного ученого, ностальгирующего по детству с растрепанной книжкой сказок Андерсена в руках, и патологическую расчетливость маньяка-убийцы с его «сосулечным арбалетом», и, наконец, рождающийся из неудовлетворенной ностальгии, небрежности, мстительности фантом Ледяного Робота, проходящий сквозь институты, холодильники, теплицы, печи в поисках того целительного огня, который способен был бы его растопить, обнажив спрятанное в нем «подсознание» — предмет, который должен был стать для зрителя сюрпризом.

Но Робот так до конца фильма и не расстается со своим телом, унося в нем сквозь сетку заключительных титров свой таинственный скелет — тот чудовищный сюрприз, к которому готовят нас на протяжении всего фильма. Ледяной Робот съезжает на ржавой вагонетке по склону вулкана Аляскинской Гряды, преследуемый эскимосами, которые по версии сценариста стали «обладателями Земли» и вот-вот вморозят Ледяного Робота в один из айсбергов на Северном Полюсе, обрекая его на вечную неподвижность и превращая в нового Прометея. Или Антипрометея. По сюжету фильма северные народы, овладевшие землей (не только эскимосы, но и чукчи, якуты, коми, марийцы, алеуты и другие), находятся под контролем некоего Сверхшамана, который на самом деле является компьютером. Этот компьютер манипулирует сознанием народов Севера посредством особого волнового микросотрясения мозгов, так называемого «мозгового танца». Поддерживая «мозговой танец», компьютер-шаман обеспечивает своим подданным непрекращающийся экстаз. На физиологическом уровне подчиненные Сверхшаману существа обладают главным достижением «мозгового танца» — перманентным оргазмом. Постоянно сотрясаемые сладострастными конвульсиями, эти массы, тем не менее, способны к согласованным действиям.

Фильм настолько понравился зрителям, что создатели его в рекордно сжатые сроки состряпали вторую серию под названием «Ледяной Робот-II». Во второй серии северные народы все же вмораживают Ледяного Робота в Центральный Глетчер Северного полюса. Чтобы усугубить страдания Робота компьютер-шаман каждый четверг посылает к нему так называемый Уютный Пузырь. Уютный Пузырь останавливается прямо перед глазами Робота, а поскольку тот не может ни отвернуться, ни зажмуриться, ему приходится созерцать находящийся внутри Пузыря заснеженный домик, в полуподвальных окошках которого уютно мерцают отблески печурки. Время от времени из домика выбегает веселая гурьба ребятишек, которые то играют в снежки, маяча своими раскрасневшимися личиками перед остекленевшими глазами Ледяного Робота, то устраивают бесшабашную кутерьму с салазками, полную визга игру в снежную крепость, а то и того хуже — привинчивают к абсолютно плоскому лицу Ледяного Робота морковку, выносят откуда-то ржавое ведро величиной с дом, чтобы нахлобучить его на голову Робота словно шлем, который Роботу якобы очень идет, а то с хохотом, поскальзываясь и падая, быстро перебирая крошечными валеночками, тащат здоровенную метлу, словно желая кого-то этим обрадовать. Если бы Робот был голой женщиной с распущенными волосами, вконец озверевшей от ведьмовства, то он вскочил бы на эту метлу верхом и помчался бы на шабаш, но он не мог даже шевельнуться, да и метла была ненастоящей — всего лишь издевательский фантом из Уютного Пузыря.

Тем временем на планете еще остаются островки цивилизации, пока не захваченные северными народами. Один из таких островков — советский институт стратегических исследований имени Вернадского, размещающийся в бывшем Кремле.

Фильм показывает Кремль, разрушенный войнами почти полностью. На территории, где раньше красовались пресловутые пряничные башенки и золотые луковки церквей, теперь возвышается строгий бетонный дот колоссальных размеров. Это и есть институт имени Вернадского. Внутри, среди многочисленных зеркальных фойе и аудиторий, в специальных витринах сохраняются остатки древнего кремлевского великолепия: половина мумии Ленина (нижняя часть мумии утеряна во время Пятого Алеутского Полтергейста), Царь-Пушка, Царь-Колокол, почти полностью сохранившийся иконостас Успенского собора, фрагменты иконостасов Благовещенского и Архангельского соборов, отдельные раритеты Грановитой и Оружейной палат. А так же целый кусок Кремлевской стены с Могилой Неизвестного Солдата и Вечным Огнем, которые сохранились полностью. На ступеньках, ведущих к Вечному Огню, один научный сотрудник института имени Вернадского, увлекавшийся в свободное время скульптурой, изваял из изобретенного им сплава скульптурную группу, изображающую молодоженов середины семидесятых годов XX века, пришедших возложить цветы к Могиле Неизвестного Солдата. Девушка в белом платье с фатой, в туфлях на «платформе», изображена наклонившейся и кладущей букетик тюльпанов на священный гранит. Парень в приталенном пиджаке, брюках-клеш и с модными в то время бакенбардами стоит, подбоченясь, задумчиво глядя на свою будущую жену. За их спинами свидетели с лентами через плечо, родители и гости, составляющие небольшую толпу свадебного кортежа. Таким образом скульптор-любитель попытался увековечить брачный ритуал, который когда-то вершился на этом месте.

— А я думал, день будет солнечным, — сказал Олег. И все же ему пришлось прищуриться: сквозь облака пробивался скрытый, но сильный свет, делающий все предметы отчетливыми — и мокрую от ночного дождя асфальтированную дорожку, и старую «эмку» еще военного времени, давно лишившуюся колес и стекол и превратившуюся в обиталище играющих мальчишек, и зеленый гараж из листового железа.

— Я думал, сегодня небо будет синее, как эта бирюзовая нитка у тебя на шее, — продолжал Олег, повернувшись в глубь комнаты, обращаясь к Лене, которая сидела, откинувшись в кресле, вытянув длинные стройные ноги, и с неподвижной улыбкой рассматривала отражение мутных солнечных пятен на потолке.

— Ведь сегодня — это сегодня, — сказал Олег. — Завтра будет уже другое сегодня, а послезавтра кто-то другой с грустью вспомнит о том, что мы забываем сейчас.

— Олежка, давай уже одеваться, а то родители скоро придут, а нам еще к Поленовским за дрожжами надо зайти, мама просила.

Олег, глядя на собственные ноги, протанцевал по паркету какой-то эпизод из ему одному известного танца, ловко, как бы на лету поцеловал молодую жену в щечку и спросил:

— А это правда, что из дрожжей, этих брикетов невзрачного цвета, наши русские люди, эти богатыри мира, получают прекрасную огненную воду, которую в Америке называют «спирит», то есть дух?

— Из дрожжей получают самогон, а спирт добывают из пшеницы и опилок, — смеясь, сказала Лена.

Олег поморщился. Всего несколько дней назад он, что называется, «вовсю рубил зеленого», а теперь, в связи с произошедшими в его личной жизни событиями, «наглухо завязал».

Ну вот и вспомнили семидесятые годы XX века, когда Олег с Леной целовались, шутили, рассматривали погоду в окно. А теперь вот зрители выходят из кинозала усталые, переполненные впечатлениями. Кинотеатр летний, открытый. Парк санатория расстилается вокруг. И море, ласковое море, шумит за кипарисами. А у тех, кто вышел из кинозала, еще стоит перед глазами страшная картина конца времен — гибель Всего, происходящая в конце фильма «Ледяной робот-II». Последними расплавились изваяния скульптурной группы молодоженов у Вечного Огня. Металл их тел превратился в кипящую лужу, и в этот бурлящий сплав рухнул с высоты усталый Ледяной Робот. Наконец-то он начал таять, и внутри его тела обозначился зеленый помятый гараж из листового железа, на стенке которого мелом было не без патетики написано:

ОЛЕГ + ЛЕНА = НИЧТО

Кинокритики справедливо говорили о слабых местах фильма. Однако зритель «шел», и ни критические отзывы, ни апокалиптическая развязка второй серии боевика не помешали создателям фильма вскоре выпустить «Ледяного Робота-III».

…ОЛЕГ + ЛЕНА = НИЧТО…

Рецепт

Весной я болен…

Пушкин

Сумерки, еще очень ранние, светлые, даже лучезарные, вошли в комнату, где лежал больной. Они принесли с собой тонкий аромат цветения, который вызвал в душе больного ненависть столь же слабую, но и столь же щемящую, что и сам аромат. Что за болезнь его посетила, он не ведал — скорее, нечто душевное это было, что-то из разряда тех надломов, неожиданных нервных истощений, что иногда и прежде случались с ним весной. Теперь он лежал в своей комнате, спрятав лицо в тело подушки, воображая, что это мягкий животик уродца, совсем ослабевшего, дряблого и, видимо, умирающего. Мысль об этом дряхлом эмбрионе, который ухитрился приступить к умиранию, даже не начав существовать, неряшливо возникшая прямиком из расщелин его усталого воображения… мысль эта отвлекла больного от всего, что он теперь ненавидел — от цветения, от весны, от благовонных сумерек…

Но вместе с сумерками и ароматом цветения в комнату больного вошло еще одно существо — врач. К этому врачу обратились друзья больного, это был знаменитый и, по слухам, невероятно чудесный врач. О нем ходили легенды. Говорили, что он не просто вытягивает людей из депрессий, не просто исцеляет души своих пациентов от тоски и липкой боли, но придает этим душам состояние столь потрясающего счастья, что бывшие больные после исцеления даже пугают своих близких чрезмерно радостным сверканием глаз, ярким детским хохотом, захлебывавшимся и чуть ли не визжащим от щекотки внутреннего блаженства… А танцы исцеленных! Их никто не забудет, эти танцы… Впрочем, исцеленные были (при всех танцах и хохотах) вполне адекватны и преуспевали в обществе, обрастая успехами, как кусты цветами. И все же вид и поведение исцеленных часто смущали их близких, близкие как-то унывали, но их уныние сковывал ужас перед тем, что кто-либо может подумать, что они просто мучительно завидуют исцеленным и их счастью…

Учитывая все эти обстоятельства, к гениальному врачу обращались только в самых крайних случаях, но тут друзья весеннего больного решили, что случай как раз крайний: ему удалось напугать всех глубиной своего отвращения к жизни.

Врач посидел, глядя на больного, который лежал, уткнувшись в подушку. Внешность у врача была незаметная: среднего возраста, среднего роста, одет в темное, лицо сдержанно-доброе, мягкое, похожее на холодный пирожок. Он тихо присел в кресло. Больной вдруг обернулся, почувствовал, что в комнате кто-то есть. Собственно, он знал, что может прийти врач. Побеседовали. Врач вежливо задавал кое-какие вопросы, больной (тоже вежливо) отвечал. Оба держались отстраненно, спокойно, даже с привкусом равнодушия. Больной делал вид, что его не интересуют ни врач, ни выздоровление, ни весна. Врач приветливо кивал, как бы даже удовлетворенный этой позицией.

Наконец он сказал:

— Я рад, что ваша болезнь не очень-то и тревожит вас. И все же, если даже тоска — это пустячок, пускай она улетит в неведомые края. Согласны? Ладненько? Есть очень хорошее лекарство. Оно вам непременно поможет, словно для вас его и придумали. А побочных эффектов и противопоказаний — никаких. Я сейчас выпишу рецепт.

Врач достал из кармана пиджака бланк для рецептов, солидную авторучку. Чуть педантично поджав губы на добром лице, начал писать. И тут, стоило авторучке соприкоснуться с тонким листком рецептного бланка, доброе это и неглупое лицо вдруг оделось ореолом сухих змеисто-бодрых электрических искр, затем вдруг в щеках зажглись словно бы отсветы, как если бы во рту у врача вспыхнула гирлянда зеленых фонариков. Рот распахнулся настежь, из него хлынули изумрудный свет и музыка, над колоссально ярко-алыми глазищами нахмурились коралловые ветви. Колоссальные клыки, острые и загнутые, покрыты то ли свежей кровью, то ли красным лаком — и вдруг словно невидимый резчик по слоновой кости стал молниеносно трудиться над бивнями врача, они сделались узорчатыми, точно вырезались в них ажурные веранды, мавританские балкончики, альковы, где страстно сплетались крошечные обнаженные фигурки мужчин и женщин. А в самых остриях этих бивней вырезались словно бы скальные храмы, в них зажглись леденцово-сладкие лампады, и микрожрецы восседали там в позе фиалки на ковриках из белого песка. Одновременно язык врача выдвинулся из его рта, сделался стеклянным, матовым, подсветился синими подсветками, и по нему двинулись back and forward прекрасные, но микроскопические модели, демонстрируя новые одеяния, а публика, заполняющая боковые темные пространства его рта, вовсю щелкала фотоаппаратами, расцветая вспышками магния, как небо расцветает фейерверками.

Огромные глаза врача стали фасеточными, словно глаза мух или пчел, они состояли целиком из шестиугольных экранчиков, и на этих экранах демонстрировались битвы, уличные стычки с полицией, оргии, богослужения, банкеты, присуждения Оскаров, концерты, крушение небоскребов и прочее. Рука врача выводила буквы рецепта, и невероятно скрипело его перо, и казалось, что толстая теплая волна времени исходит от этой руки, точнее, не от руки, а из точки соприкосновения кончика пера с темным листком рецептного бланка.

На голове врача все волосы ожили, стали свиваться жгутами и превратились в толпу волосяных ребят, которые галдели на восточном базарчике, предлагая друг другу сплетенные из волосьев дыни, арбузы, финики… Но вдруг волосяные обрусели, волнами стали кланяться в молебствиях и петь литургию, а в центре лба врача зажглась слюдяным блеском квадратная надвратная икона, как над входом в огромный, хозяйственно-преуспевающий монастырь.

— В чужой монастырь со своим уставом не лезут! — в отчаянии крикнул мозг пациента. В смятении глядел на это зрелище весенний больной. Но вдруг из уха врача вылетела эскадрилья американских военных самолетов и сделала несколько кругов то ли над восточным базаром, то ли над русским монастырем, где все церкви и кресты на них были волосяные и где даже волосяные нищие и волосяные инвалиды вымаливали волосяные монеты у волосяных прихожан… Но все это не вызвало сострадания в сердцах маленьких американских летчиков из уха (хотя могло бы растрогать даже Пол Пота по прозвищу Потный Пол, — а пол и вправду по всей комнате словно бы вспотел), и вот американские самолеты сбросили свои бомбы, похожие на град светлячков, и над головой врача встала колоссальная и величественная Взрывная Корона, а над Взрывной Короной вздымалась Взрывная Колонна. В нижней ее части, от невидимого стержня Колонны, разлетались белые ангелы. Затем следовал темно-синий мир серафимов, похожий на синий голландский стакан, затем возвышался мир херувимов, похожий на флакон рубинового стекла, взятый напросвет золотым лучом, а золотой луч ниспадал из мира архангелов: это были гиганты. Архангел Габриэль в своем синем одеянии, с цветком лилии в руках, в полный рост отражался в золотых латах архангела Михаила, так что казалось: там два Габриэля. Выше следовали слои абстрактных сил — Престолы, Царства, Власти, Господства, Сияния…

…ИЗ УХА ВРАЧА ВЫЛЕТЕЛА ЭСКАДРИЛЬЯ АМЕРИКАНСКИХ ВОЕННЫХ САМОЛЕТОВ…

И тут, когда пациент врача добрался взглядом до Сияний, множество образов, дико выплеснувшихся в этой комнате, внезапно сменилось простым и загадочным светом, изливавшимся из некой точки, расположенной где-то на расстоянии метра над головой врача. Свет мягкий, но сильный распространялся из этой точки повсюду, пронизывая собою все уголки. Свет был светлым, простым. Ничего потрясающего не было в этом сиянии. Не то чтобы это был Бог, — просто блик свыше. Всего лишь солнечный зайчик, отраженное пятно небесного света — не более. Очень смягченный вариант. Просто врач знал свое дело. Чувство меры ему никогда не изменяло, иначе бы он не был хорошим врачом. Образов никаких в свете не возникало, но оставалось чувство, что свет не хочет быть высокомерным и из вежливости собирается сформировать внутри себя некий образ с учетом потребностей человеческого сознания, чтобы передать важное сообщение.

И точно, когда свет окончательно оформился в большой, ровный, рассеянный диск, на краю этого диска вдруг проступило лицо — словно капля светлой влаги или «слеза света».

— Ты прощен.

В этот момент перо врача вывело последние буквы рецепта, и тут же сияние собралось в одну точку и исчезло вместе с лицом Ельцина — снова врач обыденно сидел, пряча авторучку в нагрудный карман пиджака, с лицом, как холодный пирожок. Врач передал пациенту хрупкий темный листок рецепта.

— Вот рецепт. Но лекарство вам больше не понадобится. Вы выздоровели, мой дорогой. Такое уж это лекарство — необычное, дружок. В отличие от других лекарств, оно действует не тогда, когда входит в человеческое тело. А тогда, когда пишешь его название на рецепте. Скажете — странно. Да, странно. Но много странного в нашем мире. Всего доброго.

Врач встал и ушел. Больной лежал в наступившей синей полутьме, улыбаясь, чувствуя немыслимое, бездонное облегчение. В душе его медленно зацветала тысяча цветов. Вскоре он блаженно уснул, чтобы через несколько часов проснуться, пойти гулять, влюбиться.

Напиток тяжести

Один человек зашел как-то раз в мелкое заведение выпить чашечку. Люди вокруг незнакомые, вещи тоже. Кто-то предлагает: «Не желаете испробовать напиток тяжести?» Тот по глупости согласился. Выпил — и сразу провалился сквозь пол. (А дело было в Нью-Йорке.)

…ВЫПИЛ И СРАЗУ ПРОВАЛИЛСЯ СКВОЗЬ ПОЛ…

Пошел, что называется, сквозь все этажи. Давит паркет, балки — все в пыль, и сразу идет вниз. Но вроде жив да и видит, ход довольно плавный. Вошел в землю, и сразу — к ядру. Невредимым прошел сквозь раскаленную магму и вроде как засел в ядре. Вокруг — беспредел, температуры немыслимые, но в самом центре ядра вроде бы ничего, спокойно. Даже словно бы откуда-то тянет свежим ветерком. Ну, что делать — обосновался там, постепенно наросла вокруг него комнатка, появились свои вещи, занятия. Через несколько миллионов лет из уха у него выкатился серебряный шарик, а может быть, ртуть — непонятно. Сразу почувствовал — отпустило и тянет наверх. Выскочил, как пробка из бутылки, — вокруг провинциальный городок, приморский, улицы все травой заросли. Видит: небольшая компания идет на берег моря с алкоголем. От нечего делать присоединился к ним. Выпили, искупались. В компании была девушка. Познакомился с ней. Вскоре поженились.

Такси

— Вчера мы до утра в «Весне» зажигали, — сказала Маша Галактика, затягиваясь сигаретой Glamour, — были Ленка, Покемон… Тимур таблосов подогнал, ну и там первый номер, все дела. Прикинь, Салават с Анькой такие, заперлись в тубзике и давай там дороги строить прям на крышке унитаза, короче. Я говорю: ребят, вы ебанулись, у вас уже неделю жесткий зажигос. Они уже в среду на концерте Portishead пришли вытаращенные. А Анька такая: типа ее мама в Гоа отвисает и оставила ей кучу бабла и у них теперь в Зачатьевском туса вообще нонстоп…

— А че за клуб такой «Весна»? Тот же проект, что «Зима» и «Лето»? — лениво спросил Гоша.

— Ну да. В принципе, неплохой клуб, новый. Ну так, пафосный чуть-чуть. Лохов много — вся Рублевка тусуется. Но музыка нормальная. По средам там Зорькин, по пятницам Санчес. Дизайн такой прикольный. Прикинь, там на потолке огромный экран, круглый, как тарелка, и вогнутый, и на нем лицо девушки с картины Боттичелли «Весна». Помните, Катя Японская еще в майке такой ходила, с этим же лицом? Такое лицо чувихи, в общем модельного типа, немного даже на тебя, Оль, похожа… Волосы такие золотистые, кучерявые, колечками… Улыбочка типа экстазийная. Ну да, они там уже в семнадцатом веке висели конкретно.

— В пятнадцатом. Тогда экстази не было, — сказал Гоша.

— Да ладно не было! Еще как было. Мне Борман рассказывал. Его первым Леонардо да Винчи синтезировал. Говорят, формула в «Джоконде» зашифрована. «Код да Винчи» смотрели? Там все про это. «Вечная женственность» и прочая пижня — это для отмазки. Ясное дело, о чем там все… А Боттичелли вообще передознулся конкретно, он уже потом даже картины рисовать не мог, только плакал… Его «плаксой» называли. Сторчался, в общем, чувак. А изначально был охуенный гений ваще, Леонардо у него все идеи пиздил.

А ЛСД вабще еще в Средние века алхимики синтезировали. Слышали про Парацельса? Это был швейцарский врач и алхимик, вабще в глубокой древности жил, короче. Так он, прикинь, ходил всегда с мечом типа, а в рукоять меча вделан был шар, а в нем золотые пилюли. Никто не знал, что шар открывается, только сам Парацельс знал секрет. Шифровался, ясное дело, в те времена за такие темы на кострах жгли.

А ему типа похуй, ходит себе такой с мечом, а чуть чего втихую открывает шар в рукояти и золотые пилюли хавает. Сам жрал и другим давал, короче, взрывал мозги населению. Ну и лечил от всей херни, пробки из мозгов вышибал, чтоб мысли легче дышали.

— Прикол ваще, — протянула Оля, доставая из пачки сигарету.

— Ну! А че там, с этим лицом-то на потолке? — спросил Гоша.

— Ну там круто анимировано лицо этой телки, Весны этой. Как будто она сквозь воду смотрит, и то улыбнется чуть-чуть, то глазами поведет, то ямочка на щеке вздрогнет… Красиво — пипец ваще. Говорят, японский дизайнер делал, мегакрутой.

— Типа как заставки на канале «Культура»? — вяло поинтересовался Гоша.

— Какая, на хуй, культура?! — вскипел вдруг Артем, — Знаешь, как Геббельс говорил: когда я слышу слово «культура», я хватаюсь за пистолет.

— А ты за что хватаешься? За яйца? — спросила Оля, и все заржали.

— Да ладно вам глумиться! Там реально красиво сделано, — задумчиво произнесла Маша. — Незаметные такие изменения лица, как будто она живая и на тебя смотрит. Я так зависла под ее взглядом — заглюк ваще…

— Ну а че, куда поедем-то? — спросил Гоша.

— Ну щас, Таня выйдет и решим. Может, в Инфинити? Там большой концерт сегодня.

— В Инфинити? — Маша презрительно скривила губы, — Че, с эренбишниками тусоваться? Типа, бриолин и стразы?

— Ты бы, конечно, предпочла вместо «бриолин и стразы» — кокаин и сразу.

Все снова заржали.

— Да нет, ты че… Я уже неделю никаких драгсов не принимаю. На чистяках ваще. Алко не бухаю, прикинь, никакой типа там животной пищи… Только ганджиком иногда раскуриваюсь, и все.

— Ну да. Щас Великий Пост. Соблюдаешь, значит, — Гоша одобрительно кивнул. — Молодец. Очищаться надо иногда, блин.

— Вот только сиги курю нонстоп, уже легкие болят, — пожаловалась Маша, вытягивая из пачки очередной Glamour.

— Боги питаются дымом от сжигаемых на алтарях жертв, — сказал Артем. — Ты типа жертва, Маш.

— Ясный перец, я жертва, — холодно согласилась Маша, отвернулась и, скривив губы, стала смотреть в автомобильное окно на ночной весенний двор, на черные деревья и на огромный новый дом за деревьями, где светились только однообразные подъезды и два-три окна.

Разговаривали в такси, ярко-желтой «Волге» с шашечками на крыше и надписью «ЖЕЛТОЕ» на дверце. Машина не шла темным лесом за каким-то интересом, а стояла посреди большого квадратного двора, мерцая своим зеленым огоньком. Ребята — Маша, Оля, Гоша и Артем — сидели в машине, поджидая общую подругу Таню, которая должна была выпорхнуть из соседнего подъезда, чтобы вместе ехать в клуб. Место в такси для Тани уже не было, но договорились, что она сядет на колени к одному из мальчиков.

Все окна в автомобиле были открыты, потому что было тепло и все курили — Маша курила тонкий Glamour, Оля — ментоловый Salem, Артем — «Кент», Гоша — Parlament, а таксист курил «Мальборо».

Вдруг из темноты к машине подошел человек и наклонился к ее окнам. На всех глянуло изможденное, но мощное лицо, худое, испещренное глубокими, резкими морщинами. Человек был вроде бы не стар, крепок…

НА ВСЕХ ГЛЯНУЛО ИЗМОЖДЕННОЕ, НО МОЩНОЕ ЛИЦО, ХУДОЕ, ИСПЕЩРЕННОЕ ГЛУБОКИМИ, РЕЗКИМИ МОРЩИНАМИ. ЧЕЛОВЕК БЫЛ ВРОДЕ БЫ НЕ СТАР, КРЕПОК…

Но нечто настолько странное проступало в его облике… это невозможно описать. Какой-то кристаллический иней лежал в ущельях его морщин, огромные выпуклые глаза цвета замороженной стали смотрели исступленно-пристально и в то же время рассеянно, словно бы он напряженно думал о чем-то колоссальном и далеком. Челюсти были сжаты так сильно, что казалось, этот человек легко может перекусить стальной трос. И в то же время это лицо источало усталость настолько страшную, что, наверное, менее мощное существо превратилось бы в пыль, окажись оно под прессом такой вот грандиозной усталости.

Кожа на его лице местами была ветхой, даже как будто заплесневелой, в других местах, напротив, отливала ровным, почти металлическим блеском. Абсолютно бесцветные, спутанные волосы неряшливо свисали на лоб из-под темного капюшона грязной и грубой куртки, которая явно была этому человеку велика.

На куртке висели какие-то технические ремни, заклепки, под ней топорщилось бесформенное тряпье, как у бомжа, из-под тряпья просвечивало нечто вроде металлической кольчуги, сплетенной из очень тонких серебристых колец. В области солнечного сплетения блестел медальон: свастика в круге. В центре свастики схематический глаз с крупным кристаллом вместо зрачка.

На шее незнакомца на кожаном собачьем ремешке висел стальной замок, на какой запирают ворота гаражей. Черные ватные брюки заправлены в одутловатые сапоги, облепленные грязью. В общем, законченный фрик, непонятно откуда вынырнувший на этой окраине Москвы.

Незнакомец заговорил.

Он говорил с трудом, в голосе присутствовал клекот, как бы птичьи вибрации, но не чирикающие или поющие, а гортанный, задыхающийся акцент хищных птиц. Он назвал какой-то адрес, а затем прибавил несколько раз: «Алла, Алла!», словно призывая Аллаха. Впрочем, не возникало ощущения, что он мусульманин.

— Кафе «Алла»? — вдруг переспросил таксист. — Знаю, это здесь, за углом. Пройдете через двор наискосок, выйдете на параллельную улицу, и там сразу увидите светящуюся вывеску.

Незнакомец кивнул и, тяжело переступая странными сапогами, пошел в указанном направлении. Черная куртка вздулась пузырем на его спине в порыве тяжелого теплого ветра. Он не видел, как долгожданная Танечка в ярком пальто выпорхнула наконец из своего подъезда и юркнула в такси.

Человек в странных сапогах прошел двор и арку, и красная, светящаяся надпись «Алла» приветствовала его на параллельной улице. Под названием кафе светились три надписи: «24 часа» (по центру), слева мерцало слово «ШАВЕРМА», а справа зеленело слово «ШАУРМА», словно бы это кафе гордилось тем, что одно слово может произноситься и писаться по-разному. Человек вошел. Внутри было мертвенно, пусто: все заливал серо-синий неоновый свет. Убогое пространство с красными пластиковыми столами и синими стульями. Днем здесь, наверное, жарилось мясо, люди курили и местами пили пиво, шептал и пел телевизор, расположенный под пластиковым потолком, в том самом красном углу, где в русских избах висели иконы в окладе и с лампадой. Телевизор представляет собой икону и лампаду в одном флаконе: в нем все трепещет и льется, как если смотреть в огонь, но по форме он похож на иконный оклад, а если есть оклад, значит, внутри — икона. Но сейчас телевизор чернел мертвым экранчиком, повара спали, и никого не было в этом кафе, если не считать одного человека, который сидел за столиком, подальше от входа. Даже издали видно было, что это старик: в мертвенном неоновом свете серебрились его совершенно седые волосы, двумя потоками стекающие по ссутуленным плечам. Морщинистое лицо его было обращено вниз, он сосредоточено смотрел на стакан, стоящий перед ним на столе.

Новый посетитель подошел и молча сел напротив старика. Тот не пошевелился. Никаких эмоций не отразилось на его лице. Вошедший внезапно издал странный звук — не разжимая плотно сжатых челюстей, он произвел то ли свист, то ли скрип — нечто среднее между посвистом сойки и скрежетом зубовным.

— Ну здравствуй, Зодиак, — медленно произнес старец, не поднимая глаз. — С прибытием. Разве ты не знаешь, что на этой планете запрещено говорить на языке пыли? Здесь принято дышать, и все здесь говорят на языке дыхания. Говори на языке этой страны. Этот язык… охвати умом все его слова — это поможет тебе освоиться среди дышащих.

— Здравствуй, Сопливый, — произнес тот, кого назвали Зодиаком. — Давно не видел тебя. Вот уж не думал, что встретимся в проклятых краях. Зодиак обвел своими выпуклыми отчаянными глазами пустое кафе: — Как твоя жизнь? Как твоя смерть?

— Умираю я всегда хорошо, а живу скромно, — сказал Сопливый. — Знаю, что меня считают дураком из-за того, что я согласился осесть здесь, на задворках Вселенной. А мне тут нравится. Конечно, жить в тесноте, среди мутнорожденных, среди этих слипшихся осколков мелкого времени — странный выбор для рыцаря Вечной Пыли. А ты, я полагаю, совсем выбился из сил?

— Да, дорога выдалась трудная, — по лицу Зодиака пробежал холодный ветер.

— Знаю. Я приготовил кое-что для тебя. Вот это. — Сопливый кивнул на стакан, стоящий перед ним на столе.

Это был необычный стакан из очень толстого и мутного стекла, наполненный до половины непрозрачной, слегка светящейся жидкостью, на вид очень густой, словно клей, непонятного цвета — зеленоватой? белоснежной? Не удавалось понять в этом освещении. В этой жидкости бродила светящаяся точка: слабая, блуждающая зеленая искра… Зодиак сразу понял: этот стакан слит не из земного стекла. Приглядевшись, можно было заметить, что стакан невероятно тяжел — дно его на несколько миллиметров ушло в пластмассу столика.

— Выпей, — промолвил Сопливый. — Я сделал это для тебя. Тебе нужны силы. И знание.

— Что это? — спросил Зодиак.

— Это Такси, — ответил Сопливый, и впервые поднял на собеседника свои маленькие, мутные, затерянные среди морщин глаза. — Помнишь железный футляр на колесах, наполненный существами, у которых ты спрашивал дорогу сюда? Этот футляр затем свернул на эту улицу — на горе тем существам, что в нем находились. И на радость тебе, Зодиак. Там было шесть существ. Все они и все ценные элементы движущегося футляра — они теперь здесь, в этом стакане. Я сделал отжим.

Сопливый указал в угол, где лежал какой-то странный ком, размером с футбольный мяч, сделанный как будто из прессованного мятого металла. Ком был настолько тяжелым, что довольно сильно ушел в пол кафе. — Это шлак. Все ценное — в стакане. Эссенция. Пей, родной. Шесть существ и машина — этого вполне достаточно, чтобы понять все об этих местах, куда ты попал впервые.

Зодиак бесстрастно протянул руку, с усилием поднял стакан (на столе осталась глубокая круглая вмятина), поднес его к губам и стал медленно пить. Человек не смог бы удержать этот стакан одной рукой, настолько он был тяжел. Жидкость также была неимоверно тяжелой, тяжелее, чем расплавленный металл, и напоминала холодную, но не застывшую лаву.

Зодиак допил последнюю каплю такси — это была капля с блуждающим зеленым огоньком — затем он смял стакан своими сильными пальцами (стакан не разбился, он оказался из мягкого сверхпрочного материала, который на языке дыхания следовало бы назвать «тяжелая сопля»). Скатав стакан в шарик, Зодиак положил его в рот и проглотил.

На какой-то момент стали видны их истинные облики. Зодиак выглядел как черный, сильно блестящий на гранях камень, окруженный огромным количеством пылевых клубящихся крыльев. Тело камня было усеяно светящимися точками, которые постоянно перемигивались и выстраивались в различные фигуры, напоминающие созвездия. За это его, наверное, и назвали Зодиаком. Сотни этих светящихся точек — это были скользящие глаза Зодиака, постоянно дрейфующие по его каменному телу. Сопливый также соответствовал своему прозвищу: это была гора слизи, покрытая слизистыми струйками, наростами, наплывами — полупрозрачными, зеленоватыми.

Зодиак начал говорить. Вначале он издавал скрип и скрежет, но затем к собеседникам вернулись их человеческие облики, и Зодиак с полфразы перешел на «язык дыхания»:

— …дорога. Существа, занявшие господствующее положение на этой планете (их еще называют людьми) гораздо древнее, чем сама планета… Однако раньше у них не было души — они существовали исключительно для того, чтобы замораживаться и размораживаться. Они работали на Терморегуляцию, только и всего. Но это было еще до Эпохи Даров. Потом космические ангелы ушли в Абсолютную Даль и вскоре вернулись. Они вернулись другими, они вернулись совсем счастливыми, счастливыми до непристойности, и чтобы объяснить свое состояние, они говорили всем, что за ними идет невероятных размеров гигантское и невидимое существо по имени Бог. Космические ангелы не умеют лгать, они только могут танцевать, поэтому им поверили — им поверила и Великая Пыль, и Газовый Огонь поверил, и даже Великий Промежуток, и все силы и сущности, порожденные совокуплениями развратной «нимфы времени» с тремя стихиями — пылью, газом и пустотой.

Итак, пришел Бог, и наступила Эпоха Даров. Бог научил всех делать подарки. До этого не ведали об этом ничего. Тут только узнали о том, что такое Неслыханная Щедрость. Людям, этим скромным тварям, которые были до этого лишь инструментами Терморегуляции, Бог преподнес роскошнейший из подарков — душу. Трудно сказать, чем люди тронули Его, за что Он их вообще полюбил — может быть, потому, что они выглядели немного жалкими и беспомощными, хотя, в общем-то, им ничего не угрожало, страданий они не ведали и были бессмертны. Однако до того, как Бог полюбил их, никто их особенно не любил, отзывались о них с пренебрежением. Но Бог, видимо, решил, что именно эти существа смогут получить глубокое наслаждение от дыхания, от души. Он создал для них этот мир — мир дыхания, восхитительную планету: она и является совокупной душой всех людей.

Бог Дыхания — величайший художник, и этот мир — из его лучших созданий. Он населил душу невероятными существами всевозможных форм и свойств, он изобрел в душе такие ослепительно блаженные уголки, что сотни моих глаз зажмуриваются от счастья, когда я думаю об этих уголках. Он придумал совокупной душе людей четыре Божественные Ипостаси — Зиму, Осень, Весну и Лето.

Он подарил людям Большое Время. Там, где душа, там и Большое Время. Но гигантская душа, несмотря на все свое великолепие, оказалась мучительной обузой для мутнорожденных, которые поселились на поверхности своей души, ведь они пришли в свою душу из мира меняющихся температур, из мира нагревов и охлаждений, а в этом мире никогда не знали ясности. Люди не выдержали Большого Времени, они создали внутри этого Большого Времени свое Мелкое Время, сплели целые сонмы ритуалов и технических устройств его поддержания, они постоянно разбивают свое Мелкое Время, а осколки склеивают вновь, но некоторые фрагменты Мелкого Времени при этой процедуре непременно теряются: таким образом, Мелкое Время становится все более и более мелким.

Люди не только живут на поверхности своей души, они еще и сосут кровь из душевных глубин. Впрочем, у людей имеется еще одна тайная память — память о том, как они были неодушевленными, бесчувственными и бессмертными предметами: инструментами нагревов и охлаждений.

И вот, с течением веков, стало выясняться, что люди, сами того не сознавая, мечтают избавиться от души, разрушить ее атмосферические миры — миры Осени, Весны, Зимы и Лета. Мутнорожденные разрушают свою душу, делая то, что они делали всегда — нагреваясь и охлаждаясь. Из-за этой суеты и паники здешний мир сделался омерзительным захолустьем Вселенной. Душа, которую здесь называют планетой Земля, погружается в грязь и удушье.

Люди сделались вампирами собственной души, они сосут и тянут черную кровь души, наполненную памятью, они сжигают эту кровь и добывают из нее энергию, а памяти у них все меньше.

Земля находится на грани исчезновения. И возникает вопрос: не следует ли спасти эту прекрасную душу, очистив ее от мутнорожденных? Подарить ей Большой Вздох? Но, с другой стороны, это немного странно — ведь, говорят, душу подарили именно им.

— Гляжу, напиток на тебя подействовал, Зодиак, — влажно проговорил Сопливый. — Первый раз за вечность слышу, что ты произносишь речи. Словно читаешь лекцию пылинкам. Тебе просто внове говорить на языках дыхания — вначале это опьяняет. Все это, впрочем, и Праху понятно. В сторону досужие речи. Скажи, тебе нужно убить здесь всех или одного?

— Одного.

— Тогда действуй. Сил тебе хватит надолго. Авось встретимся еще в каком-нибудь засраном уголке космоса. Вечного скрипа, Зодиак!

— Вечного чмока, Сопливый. Космические скитальцы сдержанно попрощались. Зодиак встал и вышел из кафе.

Чемодан с творогом

Дело было вскоре после войны. Трудно, впрочем, четко обозначить год: 1947, 48, 49…

Она стояла на железнодорожной платформе, совсем молодая. Речь идет о полустанке: платформа дощатая, с травой, и как бы застыло время между днем и вечером. И надо бы сказать о свете — о том свете, который остается в небе от солнца, уже зашедшего за черный лес. И придется сказать о весне — о том времени весны, когда начинают копаться в огородах, когда невзрачная деятельность людей мелко и разреженно кипит на приусадебных участках, и какие-то дальние переклички копающихся несутся над заборами, над покосившимися кухнями, погрязшими в ландшафте, как горькие пьяницы погрязают в своем разврате, и в этом беспутстве пьяниц (как и в кухнях, сараях, теплицах) проступает святость следа, оставленного босой ступней гигантского Бога в песках необитаемого мира.

Она стояла там, слишком молодая для этого вечера, внимая чехарде звуков, тянущихся с огородов плоской волной. Оттуда сыпалось звяканье лопат и грабель, пересуды, оханье, смехи, тихий трудовой лязг, птичье вяканье, прибитое полуржавое жужжание какой-то техники вкупе с закатными мухами, осами: самих копошащихся не видно было с платформы, и только теплые микроскопические звуки лились оттуда, подвешенные в воздухе, как пыль в воде.

Душа ее, внимая этому наплыву звуков, томилась сладкой тревогой, каким-то предвкушением или ожиданием, весенним по своей природе. И эти ощущения нарастали, страшно укорененные в огородах, в сумерках, в сигнальных огнях железной дороги, и казалось это все мучительным и постыдно-приятным, как потаенная вибрация стальных рельс, когда они начинают подспудно содрогаться в своем отполированном блеске, взволнованные надвигающимся издали поездом.

Томление настолько страстное и непонятное пронизывало все вокруг, оно набухало вместе со сгущением сумерек, в эпицентре которых белело ее платье. Закат терял луч за лучом, и темень, сладкая, страшная темень овладевала местностью. И только тогда зажегся мутный фонарь в железной сетке, когда немой крик «Вечер уже наступил!» взметнулся и сник, поскольку вечер не принес никому облегчения. Только в звуковом потоке зажглись там и сям радиоточки, стала вплетаться музыка, так как вечер сказал людям, что пора пить чай и водку, и вот уже где-то заиграла трезвая покамест гармонь, а с другой стороны полотна почти трезвый, хотя по сути совершенно пьяный мужской голос затянул песню.

И вот уже все вздрогнуло, встряхнулось, из новорожденной тьмы понеслись лучи, нахлынул поезд. Девушка в белом платье продолжала стоять неподвижно, а поезд торопливо открыл и закрыл свои двери, а потом опять повлек грязно-золотые окошки, местами битые, в путь…

Какие-то люди темными фигурами вышли и схлынули по дощатым ступенькам, рассосались по ветвистым тропинкам. Последним вышел из поезда высокий человек в темном, длинном пальто с большим чемоданом в руке. Лица его она не разглядела, когда он с ней поравнялся. Но случилось странное: проходя, он быстро и уверенно вложил ей в руку рукоять своего чемодана. И тут же исчез в темноте. Она стояла, оцепенев, чужой чемодан тяготил ее тонкую руку — этот чемодан незнакомца, наполненный неизвестно чем, непонятно почему отданный ей (возможно, по ошибке? по шпионской страшной ошибке? по житейской страдальческой ошибке? по ошибке неизвестной любви или усталости?), воплотил в себе тайну странного ожидания, сконцентрированного в этом вечере.

…ВОЗМОЖНО ПО ОШИБКЕ? ПО ШПИОНСКОЙ СТРАШНОЙ ОШИБКЕ?..

Снова она осталась здесь совершенно одна, воздух был непристойно сладким, все вожделело всего.

Затем она ушла извилистой тропой, берегом кое-какого водоема, и вступила в свой дом — барачного типа, уже галдящий и пьющий всеми своими комнатами. В одной из этих комнат, оставшись одна и закрыв дверь на щеколду, она села на железную кровать и открыла чемодан. Сначала она увидела слой нежнейшей, чуть влажной папиросной бумаги, под ней обнаружился еще более нежный слой чистой прохладной марли, а когда она развернула ее, то увидела, что чемодан до краев наполнен свежим, белоснежным творогом.

Республика французского короля

Дорогая Наденька!

Как ты там в Париже? Знаешь ли ты, что я часто представляю себе Париж, а давеча он даже приснился мне в виде огромного светящегося жука, прилетевшего ко мне зимой на оконце и стук-стук-стук своими полированными ветвистыми рогами в промерзлое стеклышко. Очень я испугался. Проснулся со стесненным сердцем — словно в детстве, давнее и копошащееся чувство! Встал с диванчика, в комнате темно, и только у печки что-то скрипит… Вот когда затоскую, тогда и вспоминаю о Париже — сколько там огоньков, все светятся далеко, в темноте, затерялись где-то в европейской глуши! Мохнатая Германия лежит большим шварцвальдом, тирольцы пляшут под писк и звоны охотничьей музыки, мусорок древности тянется с Юга, оседает, и все это темно, и даль, и нет просвета, и пыльная вода без отблесков, и только блуждающий огонек — Париж, Парижик, Парижулька — плачет огонек разноцветными слезами, двоится, мерцает сквозь чащу — один-одинешенек в лесу. Он, Наденька, все же сердечко Европы — все бьется, трепещет, светится. Как любим мы, русские, Европу с ее эльфийским огоньком вместо сердца! Хочется ее приголубить и спеть колыбельную песенку — словно капризному малышу, засыпающему с заплаканно-воспаленными глазенками. А мы вот будем у Европы нянькою, будем качать колыбель и петь дремучую еловую песнь свою.

Пришли мне, Надя, из Парижа книжку почитать, а то скучно в ссылке, и порой совсем тихо становится на душе, так что кажется уж и смерть пришла.

Следи, пожалуйста, за своим здоровьем и одевайся потеплее — французский климат коварный и только с виду ласковый, а чуть засмотришься на огоньки, на свет, так сразу и прохватит простудой. Пиши обо всем.

Твой Володя.

Володенька, дорогой, очень беспокоюсь о твоем здоровье и жизни в Шушенском! Чем питаешься? Тепло ли в доме? Дороги ли дрова? Здесь, в Париже, сейчас тепло, но мокро, так что без галош из дома не выйдешь. Живу я в довольно милой комнатке у Кледомских, у них всюду цветы в кадках и все красивые, но запах от них утомительный. На столике безделушки, фигурки — вот, например, забавная: песик фарфоровый, с мячиком в зубах, а на песике еще такой же песик, но поменьше, а на этом еще один и еще. Я как первый раз вошла, так и приметила: песик на песике. Кледомская ко мне очень мила и часто заглядывает, рассказывает новости из России — у нее обширная переписка. Ее муж, адвокат, как будто мизантроп: все сидит у себя в кабинете, курит, при встречах только сухо кивает, но однажды за чаем, когда случайно не было никого других жильцов, он сказал, что по твоему делу еще не все потеряно, что можно просить о сокращении срока ссылки. Советует написать прошение Государю. Я сказала, что с тобой посоветуюсь. Как ты на это смотришь?

Из спальни супругов Кледомских доносятся в ночные часы стоны и вскрики, но не потому, что они предаются страсти, а потому, что оба больны, и ночами их лихорадит. Какая тут страсть — он старец, она — белая роза, вот ночная горячка и заменяет им объятья.

Не обратиться ли мне к самому Кледомскому по твоему делу, чтоб он взял на себя ходатайство?

Кроме меня жильцов у Кледомских трое. Я их и не знаю хорошенько, за обедом они очень уж шумят и шутят, но о чем речь, нельзя разобрать. Выглядят прилично, а один из них, говорят, даже террорист, но не пойму который.

Будь здоров.

Твоя Надя.

Милая Наденька, ты вся надежда моя, и единственная, кто в мире еще не совсем позабыл обо мне, для остальных же я — лишь скандальное воспоминание. Однако, хоть я и захворал, но я человек при своем деле: кроткий, но упрямый, есть во мне какая-то сила смирения, вот как у травинки, что сквозь камень проходит. Все-то я думаю об этой травиночке: пройду или не пройду сквозь камень-то? Вроде бы душа у меня нежная, тонкая, примять и задушить ничего не стоит, но остренькая такая, так что если потихонечку, крупиночка за крупиночкой, любой-то камешек пробью. Вот вышел я из избы утром, поднялся на холм, встал против ветра и стою. Ветер ледяной рвет мне шубейку, а я рукой указываю самому себе: смотри, Володя, вот оно, утро новой жизни над просторами русскими встает! И такая сила, такая радость в душе! Выйдет, выйдет — думаю — Ленин новый из-под ветхих камней, расцветет могуче, малыш!

И пошел обратно к Шушенскому и такой я себе крошкою в тот миг показался, словно черный жучок по склону ползет, и радостно стало быть мне крошкою. А когда подходил к избе, снова тоска пронзила. Изба стояла серая, мрачная, как неостывший мертвец, у которого еще волосы растут. Все уехали за дровами, их много дней нет, может, и долго не будет, кто их знает, таких чудных. И верно я чувствовал, как вошел, так и вижу: на диване с ногами, калачиком, мертвый братик мой Саша сидит. И на этот раз небольшой такой, вроде лет восьми, в штанишках каких-то коротеньких, с голыми поцарапанными коленками. А лицо взрослое, редкой бородкой поросшее. Смотрит на меня и за горло держится — так он всегда. А в прошлый раз он мне стариком явился — седой, обрюзгший, в шубу кутается и говорит: вот до таких бы лет, может, дожил, если не повесили бы. И смотрит весело, будто шутит. Он и сейчас не грустит, насвистывает что-то, подмигивает, как бы посмеяться вместе над собой предлагает: вот мол, какую я шутку отколол. Ну да я с ним строг. Сажусь спокойно в кресло супротив него, смотрю в глаза (он этого не любит, вертится, похныкивает) и резко:

— Чего надо?

Глазки у него туманные и веселенькие, как у пьяного.

— Да так, — отвечает. — Вспомнилось что-то время былое, вспомнились лица, давно позабытыя… Соскучился я по тебе, Володенька. Хоть бы спел, что ли, потешил меня, горемычного?

— Что же спеть?

— Что-нибудь старенькое, из былого, дальнее, чтоб душа унеслась и плакала.

Беру гитару, настраиваю и пою. Одиноко звучит мой голос. Где-то ветер свистит. Воет собака далеко-далеко. Звенит струна.

Не для меня придет весна,

Не для меня садов цветенье,

И сердца сладкое томленье

Не для меня, не для меня…

Мы оба плачем. Он приткнулся в уголке дивана, всхлипывает: Прости меня, прости, Володя!

— За что простить-то? — бормочу я смущенно.

Взбирается мне на колени, я его укачиваю, словно маленького.

— Давай помолимся вместе, — просит, вытирая лицо о лацкан моего пиджака.

— А как будем молиться?

— Давай так: Господи, обереги нас от ужасов!

Ползем на четвереньках в угол, где икона висит с лампадкой, там словно два котенка приткнемся и шепотом, хором:

Господи, обереги нас от ужасов!

Господи, обереги нас от ужасов!

Господи, обереги нас от ужасов!

Вот и ты, Надя, помолись также за нас.

Твой Володя.

Здравствуй, Володенька, произошли за последние несколько дней некоторые происшествия, которые я и собираюсь описать тебе подробно, как ты и просил. Во-первых, пришла записка от твоего брата Димы: он неожиданно в Париже вместе с каким-то крупным петербургским врачом, известным под именем «Генрих Генрихович». Присланы от Русской Академии Медицины. Этого Генриха Генриховича (фамилия засекречена) называют гордостью России, он привез в Париж сыворотку от лихорадки: здесь всех нынче лихорадит, слишком много здесь свободы и огоньков. Дима просил навестить его в отеле Норд. Назначает день и время: четверг, 9 часов утра. Я, конечно, не упустила воспользоваться его приглашением, главным образом надеясь разузнать петербургские новости, особенно о твоем деле. К тому же, хотя твой брат не вызывает у меня особых симпатий, он все же осколок давней симбирской жизни. Сад, тропы, сбегающие к Волге — все это разбилось, как чертово зеркало, и только кусочки разбросаны. Помнишь ли ты, Володя, была у тебя в детстве коробочка с шариками: разноцветные? Однажды упала коробочка — шарики раскатились по уголкам, по темным пещерам, по тайным монашеским кельям, и долго потом вели они свою лукавую стеклянную жизнь, словно выпущенные на волю призраки: сами катались по дому, ночью скакали по столикам, скатывались по лестницам, чтобы снова исчезнуть, затеряться… Вот и сейчас один шарик из той коробочки выкатился, с царапинами, в отеле Норд. Правда, в нем отражается доктор в сюртуке, прибывший по правительственному поручению, в качестве ассистента крупного врача. Но все же из той коробочки!

В отеле поджидало меня одно маленькое приключение.

Осведомившись, где остановился док тор Ленин (доктор Ленин и «Генрих Генрихович» занимают апартаменты номер 59 в четвертом этаже), я вошла в лифт.

Представь себе прелестную кабину, обитую темно-розовым шелком с серебристыми букетами. Зеркала, пальмы. Карлик-негр в красной ливрее с поклоном открывает решетчатые двери. Карлик-китаец управляет машиной. В последний момент в лифт вбежала свежеобветшалая дама в элегантном оперении. Она тут же заговорила со мной, шепелявя и жеманясь, словно увидев старую знакомую. С аристократической беспечностью она преподнесла мне, по ее мнению, увлекательную историю о том, как сегодня утром (о, седина парижских утр, они напоминают внимательных вдовцов) она спустилась к завтраку, хотя ее немного лихорадило, забыв в номере пенсне, и не смогла за столом отличить устрицу от седоватого вдовца, так что теперь возвращается в номер за очками, «хотя путешествия в этом зеркальном чудовище так надоели».

Пока мы поднимались, разговорчивая дама успела узнать, откуда я родом: «Ах, как это чудесно — Россия и прочее! Как хорошо иметь отечество, Родину. Как должно быть, чувствуешь себя надежно, говоря „Я из России“ или „Я из Парагвая“. А я ниоткуда. Дитя, вы не хотели бы учить меня русскому — так, несколько уроков? Вижу, что согласны, хотя признаюсь — без пенсне я могу составить лишь расплывчатое представление о вашем лице. Но подумайте над моим маленьким предложением. Если решитесь, то спросите герцогиню Алтайскую. Аревуар, дитя!» И она подслеповато упорхнула в полутьму коридора, волоча за собой тяжелый лиловый шлейф.

Дверь 59-го номера мне открыл сам Дмитрий Ильич. Одет он был официально и угрюмо, как на похоронах: простой черный сюртук, крахмальные воротнички, на больших манжетах жемчужные запонки, напоминающие белки глаз. Он все также вылитый ты, та же бородка, тот же высокий лоб, те же прищуренные глаза. Но нет в нем твоей стремительности, энергетического заряда, нету в нем твоей порывистой души. Даже педантизм медика в нем кажется лишь следствием утомления.

Номер, где они обитают с «Генрихом Генриховичем», представляет из себя анфиладу прекрасно обставленных комнат. Везде полумрак, гардины на окнах опущены («Генрих Генрихович» не любит дневного света). Дима провел меня в самую маленькую комнату, где устроил себе кабинет: на всех столиках расставлены пузырьки с лекарствами, пахнет, как в аптеке.

Вопросы о здоровье, моей парижской жизни. Мелочи суеты. О Кледомских (она — пустовата, он — бука). Немного, слегка загадочным тоном, о цели прибытия: парижская лихорадка. Приглашены из всех стран выдающиеся врачи. «Генрих Генрихович» привез сыворотку, будут испытания. О «Генрихе Генриховиче» отзывается Дмитрий как о великом ученом, который останется в истории. Уважительно и уютно рассказывает, как в Берлине с Генрихом Генриховичем пили на вокзале пиво. Генриху Генриховичу не понравилось, горькое. Чай лучше. В поезде нездоровилось (озабоченно). Все же восемьдесят три годика.

Видимо, Дима чувствует себя чем-то вроде опекуна, чуть строгого к старому вундеркинду. Спрашивалось, конечно, и о тебе, пишешь ли, как чувствуешь, скоро ли идут письма и так далее.

Наконец, к делу, о Петербурге.

«В Петербурге, — начинает он свой рассказ, легко постукивая пальцами по зеркальному дереву столика, — в последние дни декабря стояла ненастная погода. Ветер и мрачный сырой свет наполняли набухший воздух. Было трудно и скучно дышать. Пролетки застревали в пористых сугробах. На Петропавловской крепости нашли самоубийцу, нанизанного на шпиль. Оказывается, еще весной выбросился из корзины воздушного шара. А в темной убогой комнате сидел молодой медик. Это был я. Если бы кто заглянул в глубокие окна моей комнаты, тогда он бы увидел тихого человека. Я писал. Громко скрипело перо…»

Дима подтвердил мнение Кледомского о твоем деле — писать лично государю. Он помилует. Все в Петербурге твердят в один голос: «Процесс Ленина не закончен! Требовать нового рассмотрения дела!»

Дима показал мне Генриха Генриховича: приподнял штору (шторы в отеле Норд расшиты готическим золотым узором), а там, в глубоком, как пещера, кресле сидит старец, увенчанный малиновой шапочкой, и вслух, сам себе читает какую-то книгу. Я расслышала: «Я так вчера несчастна была, как не случалось еще никогда, никогда…»

— Завтра едем в Версаль, поклониться королю, — сказал Дима, задергивая штору. — Тебе бы недурно тоже съездить туда. Сейчас это возможно. Кледомская вполне может похлопотать об аудиенции. Следует попросить короля о заступничестве по Володиному делу. Сейчас случай уникальный, наверное, — он улыбнулся. В верхнем кармашке сюртука у него виднелся открытый пузырек с резким запахом. Видимо, защита против «парижской лихорадки».

— Пожалуй, буду умолять Кледомскую… — кивнула я, подумав о твоих страданиях в Шушенском. Дима предложил мне позавтракать с ним, но я в тот день с трудом выносила медицинскую атмосферу.

Он заговорил о спорте: «Я всегда доказывал Володе, что ему надо больше заботиться о своем теле. Если бы он был более закален и чуть-чуть спортсмен, то легче бы выносил морозную ссылку».

Володенька, кончаю письмо. Спасибо тебе, что пишешь регулярно. Стараюсь писать тоже как можно чаще, чтобы ты не скучал. Не сиди, пожалуйста, ночь напролет над работой. Принимай снотворные капли, если не спится. Желаю тебе здоровья!

Твоя Надя.

…А В ТЕМНОЙ УБОГОЙ КОМНАТЕ СИДЕЛ МОЛОДОЙ МЕДИК…

Милая Наденька!

Несказанно благодарен тебе за твои письма! Думаю, ты, Надюша, правильно предпринимаешь. Возможность свидеться с королем считаю чрезвычайно счастливою, постарайся использовать ее со всей тонкостью, какая тебе свойственна — впрочем, письмо это придет уже после твоего визита в Версаль, да ты и не нуждаешься в советах. Знаю, что заставишь зазвучать опутанный паутиной рояль роялизма. Очень благодарен тебе, душенька, и за то, что подробно передаешь в последнем письме разговор с Димой и рассказ его о делах в Петербурге. Ко мне почта из Петербурга совершенно перестала приходить, работает лишь «китайская почта», которая приносит мне твои любимые послания: исписанные милым почерком рваные полоски желтой бумаги. Димины слова о папеньке и маменьке я прочел с волнением: сразу вспомнилась последняя наша встреча, перед отъездом моим в ссылку. Они сидели в креслах, отец с «Педагогическим вестником» в руках, маменька с вышиванием. Ты еще помнишь моего отца в Симбирске, когда он учил в гимназии, — как он тогда был величественно бодр, зевсоподобно бородат, как грохотал, вырываясь из коралловых губ, его жизненный смех! Бывало, он закладывал пальцы в кармашки жилета и, раздвинув пиджак, стоял посреди веранды, словно майский жук, излагая какой-нибудь пассаж социалистов-утопистов. Однако теперь он, отложив газету, сухо посмотрел на меня через пенсне и спросил:

— Куда собрался, Владимир?

— Меня высылают в Шушенское, отец.

— Вот как. Что ж, не стану спрашивать тебя ни о чем. Скажу только, что мы, Ленины, всегда были осторожны, отважны, томительны, тихи, суровы, задумчивы, внимательны, энергичны, радостны, ужасны, красивы и строги. Мы, Ленины, всегда береглись зной-травы, любили ночь, боялись зверей, прыгали над кострами, шептали заклинания, обожали свою душу (а ведь сказано: кто не возненавидит своей души, не спасется), жертвовали всем, болели ангиной, лизали ледок и крались в сумерках. Мы всегда отражались в зеркалах, носили крестик, умели сосать лимон, не морщась, любили будущее и дико страшились боли. По рассеянности мы часто съедали рыбу с костями, яйца со скорлупой, мандарины со шкуркой и легко разгрызали орехи. Мы всегда были доверчивы и нежны, но посвист комнатных птиц предупреждал нас об опасности. Мы ходили в темноте, заглядывая в освещенные окна, и любили смеяться на рассветах. Мы отбрасывали тень в солнечную погоду, но мы много страдали оттого, что слишком любили людей и себя. Мы хорошо учились в школе и больше привязывались к учителям, нежели к одноклассникам, однако мужчины в нашем роду рано лысели и иногда забывали о себе. Тем не менее, мы постоянно знали истину, могли за себя постоять и были трепетны сердцем.

— Да, — добавила маменька, поднимая голову от вышивания. — К тому же мы, Ленины, всегда помнили себя до рождения, любили грибы, хватали с неба звезды, нарочно пугали маленьких детей стуком зубов, наизусть знали Писание, теряли стеклянные шарики, боялись воды и снов, слегка картавили, умели выть на луну, думали о смерти, восхищались большими породистыми псами. Кроме того, нас всегда трогал вид новорожденных, пугала гроза и запахи цветущих трав, а музыка заставляла плакать.

— К тому же, — добавил отец, пропуская сквозь пальцы раздвоенную бороду, — мы всегда далеко обходили места пожарищ и квартиры, где случалась кража, а, узнав о самоубийстве, зажмуривали глаза и незаметно покусывали язык. В чай мы выжимали лимон и клали два кусочка сахару, а к водке всегда просили подать суп. Запомни, что мы никогда не крестились на луну, не дарили никому горящих бумажных цветов, не хохотали в церкви, не скакали через поваленную сосну, а увидев потухший костер, шептали: «Спи, спи огонек, покуда не вышел срок!»

Я не сказал ничего. Я поднял ослабевшую руку и помахал прощально, точнее, просто пошевелил пальцами, и стал удаляться по коридору, пятясь, натыкаясь спиной на углы черной мебели. Они тоже махали мне из кресел, немного сонно, сухо. Потом отец поднял газету, а мать нагнулась к вышиванию. В прихожей меня ждал Фармаковский, подавая мне на плечи пальто. Мы вышли в пургу, и вьюга поглотила нас с нашим саквояжем.

Это воспоминание теперь кажется мне далеким берегом, от которого давно отчалило мое судно, и уже не верится, что увижу снова ту гостиную, те кресла с их обитателями… Кончаю письмо, Надюша, прощаюсь с тобой и целую твои пальчики!

Всегда твой нежный муж

Володя.

Дорогой Володенька! Сердце мое! Это, наконец, свершилось, и отныне все будет хорошо, по милости Господней мне удалось сделать все — гордость за содеянное переполняет меня, и благодарность, и ликование — свобода тебе обеспечена, осталось потерпеть тебе и помучиться совсем немного, и вскоре уже смогу я заключить тебя в свои объятия и нежными поцелуями стереть с твоего лица следы неволи и горя!

Ты спросишь: «Что? Что случилось?» Отвечу, спеша: «Я видела французского короля!» Если б знал ты, сколько пришлось обойти мне подводных глыб, сколько учесть течений, сколько сплести и расплести интриг (от которых саму меня порой бросает в холод от отвращения), как тонко и коварно пришлось играть мне на струнах различных человеческих душ и отдушин, иногда столь бесчестных, но в их глубине все же гнездятся эоловы арфы… Гнездятся и выводят там птенцов — эоловых арфят, с пуховыми новорожденными струнами… Арфята! Птенцы! Им придет пора вылететь из своих гнезд!.. И они летят!.. Ох, смех счастья душит меня, я обрызгала все письмо каплями яблочного сока и чернил от негаданных вспышек счастливого смеха, перо несется по бумаге, словно выпрыгивая из рук, в нем живет память птичьего крыла, живет упругость, воздушность и водонепроницаемость, сообщая эти качества моему торопливому слогу, а глаза мои так горят и сверкают, что в зеркале напротив скачут, как будто два веселых бриллианта… Фу ты, вино за ужином, а сколько таких ужинов, с вином или невинных, иногда тошнотворнейших ужинов, пришлось мне пережить, чтобы добиться аудиенции, чтобы припасть к высочайшим ногам… Ты знаешь, я не поклонница монархии, но и он не монархист, и у него, как выяснилось, нет ног… Впрочем, не подумай ничего дурного — скажем, что Он инвалид или увечный (или это одно и то же?), а тут совсем другое…

Впрочем, все по порядку!

Я собралась с мыслями, я нарисовала на полях своего письма — видишь? — сердечко. А еще, очень-очень меленько, филигранно (надеюсь, ты разглядишь остреньким зрением своим) нарисовала пятиконечную звездоньку, всю в лучах, а внизу под ней рощу пальм и целую гирлянду слонят, которые вышли погулять перед сном. На каждом слоненке попонка.

Но — все по порядку! Версаль великолепен! Вот где порядок! Сама высочайшая идея космического Порядка и Гармонии воплощена в образе Версальской горы! Мы (то есть я и Кледомская) оказались у ее подножия рано утром, после утомительного путешествия в поезде, что ходит в Версаль с парижского Южного вокзала. Ехали третьим классом, затемно, среди рабочих и служащих контор, которые все курили и кричали громкими голосами, у многих на лицах блестела испарина — признак парижской лихорадки. Мои глаза слезились от дыма и недосыпания, но я сквозь слезы все вглядывалась в эти лица, в лица парижского пролетариата, и думала: «Это их предки когда-то штурмовали Бастилию, это их деды и отцы низвергли монархию, это они — простые, смелые, бойкие и громкоголосые люди с вонючими сигаретами в руках заключили „Гражданский союз между Богом и людьми“ и на основе этого союза возвели здание великолепной и загадочной Республики — той, что называют ныне Республикой Французского Короля».

Отсюда, из Версаля, золотой свет этой Республики распространяется по миру, добрызгиваясь до самых далеких угрюмых уголков. Один из этих лучей, тонкий, но сильный, вскоре долетит до дремучей Шуши, до белого Саяна, до одинокой избушки, и вырвет тебя из плена! Свободу и честь возвратит тебе, мой Володенька, и в тонкий золотой венец совьется на твоем челе, и вовеки не угаснет вокруг твоей головы царский свет! Ой, кляксонька!

Извини…

И вот мы стоим у подножия Версальской горы, а она ярусами уходит ввысь, вся покрытая садами, серебрящаяся издали фонтанами, сверкающая чешуйчатыми крышами павильонов, блестящая мокрыми и сухими статуями… Мы начинаем восхождение. И чем выше поднимаемся мы — то мраморными лестницами, то каскадными тропами — тем свежее и благоуханнее воздух, и небо, открываясь все шире, наливается утренним светом, и первые лучи летят из-за горизонта над пробуждающейся землей. Сады вокруг нас полнятся гамом птиц, равно как и людскими голосами и песнями: спозаранку встали садоводы, и повсюду кипит работа — а как иначе? — ведь на дворе весна. С весельем работает свободный народ. Нередко толкали нас, проходя, садовыми лестницами, ведрами, тачками со свежей землей… Раннею весною сад работы требует, чтобы вскоре одеться в королевскую нежность первых цветов, а иные деревья уже и сейчас стоят, как юные принцессы, обнаженные, застенчивые и гордые, святясь чистотою своей венценосной наготы, в то время как их омывают заботливые служанки и золотыми гребнями расчесывают их длинные сказочные волосы, разве что не служанки это, а поющие крестьяне… Французский язык этих песен становится с каждым ярусом все древнее, и старинные мелодии звучат между деревьями — каждый ярус соответствует одному веку Франции; в соответствии с этим меняется одежда гуляющих и работающих, в соответствии с этим меняется и музыка, и язык песен, и формы подстриженных деревьев, и архитектура павильонов. Мы уже миновали Ярус Девятнадцатого Века (на этом ярусе я видела в одном уголке парка первый паровоз, заключенный внутрь огромного отполированного стеклянного кристалла), миновали и Ярус Восемнадцатого Века, где парочки в духе Ватто румяно целуются в тени лиственных кубов, миновали и Ярус Семнадцатого Века, где мушкетеры короля вечно сражаются, тренируясь на сверкающих шпагах, миновали Ярус Шестнадцатого Века, где даже в столь ранний час нам попадались люди в масках, закутанные в плащи… Взошли на Ярус Пятнадцатого, а вид с Версальской горы становился все головокружительнее, все раздольнее, и так странно было с высоты этих минувших веков видеть просторы современной Франции, и дальние фабрики с их дымами, и крошечные поезда, бегущие по железным дорогам… Но мы продолжали восхождение, и после того, как мы одолели еще несколько ярусов, тонкие стелющиеся облака скрыли от нас землю, зато небо, свободное и огромное, приблизилось и засияло в полную силу! Что-то странное происходило с нами — то ли от усталости, то ли оттого, что воздух стал разреженным. Иногда мы падали, обнявшись, на ступени мраморной лестницы, крупные опаловые горячие слезы струились по нашим лицам, и словно бы мы засыпали ненадолго, цепенея в нежном женском объятии, но вскоре пробуждались, чтобы продолжать восхождение. Сознание становилось смутно-светлым, разреженным, нежным, и некоторые ярусы мы проходили, не замечая ничего, только изредка, как в облачном разрыве, я лицезрела рыцарей и дам в островерхих головных уборах, или спящего в траве римского легионера, или танцующих галлов, а еще выше запомнился мне устремленный на меня взгляд совершенно дикого человека в звериной шкуре, который смотрел из кустов настороженно и печально, как удрученное животное.

Восхождение привело нас в маленький сад на вершине горы, и в центре этого сада находились два юных дерева, только что одевшиеся первым узором цветов. Никого здесь не было, кроме юноши и девушки лет семнадцати. Совершенно голые, они стояли у одного из деревьев, изображая Адама и Еву. Никакого змия я не заметила в ветвях, да и яблока в руках у девушки не было — нынче ранняя весна, и до Грехопадения, видно, остается еще несколько месяцев ожидания и садовых работ…

Мы подошли к ним… Нет, я подошла к ним одна. Спутница моя, видно, отстала. Возможно, уснула на одной из лестниц, где-то в садах прошлого. Я обратилась к Адаму и Еве, стараясь, чтобы мой французский язык звучал как можно архаичнее (у меня это плохо получилось):

— Я должна видеть короля Франции. Мне назначена аудиенция.

Адам и Ева указали мне на совершенно ровную дорожку, которая вела в глубину сада. Там, за деревьями, прятался маленький дворец, которого я раньше не заметила. Я пошла по этой дорожке, Адам и Ева шли за мной со странными улыбками. Дворец оказался круглым павильоном довольно аскетичной архитектуры, полукруглая арка без дверей вела внутрь. Над входом простые золотые буквы возвещали: «Le Roi de la République».

…LE ROI DE LA RÉPUBLIQUE…

Никакой охраны, ни одного стража — как и на всей Версальской горе. Здесь, на вершине, с королем не было никого, кроме голых мальчика и девочки, не имевших даже яблока, чтобы метнуть его во врага.

Я вошла и оказалась в круглой беломраморной зале. В центре возлежал огромный белый шар. Больше здесь не было никого.

— Король Франции! — громко произнесли голые Адам и Ева и поклонились шару.

Я стояла в растерянности. Наконец я сделала реверанс и неуверенно прошептала, глядя на шар:

— Ваше Величество…

В шаре, в его абсолютно белой и гладкой поверхности, как будто что-то двинулось и потекло, как струится молоко, и раздался голос, довольно приятный, который произнес:

— Я слушаю тебя, дитя мое. Ты просила о встрече со мной.

Я поняла, что это говорит шар. Голос действовал магически, он дышал спокойствием и равновесием, как сам шар. Ничего лишнего не было ни в интонациях, ни в модуляциях, ни в тембре голоса. У этого голоса не было ни пола, ни возраста. Правильный французский язык, совершенно современный, без какого-либо налета древности.

Я испытала спокойный восторг.

Мне захотелось встать на колени, и я сделала это. Впервые я узнала, что благоговение может быть таким бесстрастным, как белая стена. Украдкой я оглянулась на Адама и Еву — они стояли в арке, по обе стороны от входа, неподвижно, словно часовые или статуи, но в расслабленных позах, опираясь о мрамор и глядя друг на друга, улыбаясь друг другу одними уголками губ…

— Ваше Величество — начала я негромко, неуверенно, но мой голос звучал ясно и отчетливо в тишине этой круглой залы. — Я — чужестранка, и поэтому я не знала, что… Что вы…

Я запнулась.

— Что я — не человек? — спокойно спросил шар, и мне показалось, что голос его улыбнулся, — Что я — шар? Об этом и во Франции не всем известно. Не так уж часто ко мне добираются сюда, на вершину моей горы. Я — король французской республики, я дал своему народу свободу, а мой народ взамен дал свободу мне. Но прежде чем король и народ обрели мудрость, они прошли через страдания. Знаете, что придумал мой народ?

— Что?

— Гильотину. Машинку для отрубания голов. Королям рубили головы, но короли тем и отличаются от простых смертных, что приспосабливаются ко всему. Наша физиология изменилась, мы обрели способность к существованию в виде отдельных голов, без тела — так мы стали неуязвимы для гильотины. Но народ мог отрезать нам уши, выколоть глаза, вырвать язык, высосать мозг… Мысли об этом помогли нам избавиться от всего лишнего, они подстрекали нас к совершенству. Мои предки шли к совершенству веками: один пытался стать солнцем, другой — грушей, хотели быть яблоками, пчелами, лилиями. Кто со временем становился тортом, кто — коньяком, кто жирным бульоном. Мы обрели совершенство, сделались телами без органов. И тогда мы отказались от короны, стали королями Республики. Так началась эпоха Совершенства. Ты любишь Францию, чужестранка?

— Я влюблена в нее, sir! Со стороны шара донесся довольный смешок.

— Наша страна пока что единственная, что вступила на путь Совершенства. Франция божественна, но она одинока, как и я на своей вершине. Мы бросаем лучи света во все стороны, но наши лучи поглощаются варварской тьмой. Твоя огромная родина живет во мраке невежества. Сделай же так, если сможешь, чтобы страна твоя приобщилась к свету.

— Мы боремся за это, государь. Я и мой муж. Я просила высочайшей аудиенции, чтобы умолять Ваше Величество о моем муже. Он обрел скромное величие в борьбе, он способен сделать так, чтобы страна наша встала на путь Совершенства, рядом с лучезарной Францией. Но ему нужна помощь. Правительство нашей страны бросило его в ссылку, он умирает, он сходит с ума в одиночестве, в диком Шушенском! Он оцарапал себе лоб. Молю вас о помощи, Ваше Величество! Муж мой должен быть свободен!

— Как зовут твоего супруга? — спросил шар.

— Его зовут Владимир Ленин.

Несколько минут шар молчал. Затем он заговорил, и в голосе его слышалась бесконечная доброта:

— Не волнуйся ни о чем, дитя мое. Твой муж будет освобожден. Русский император — мой друг. Я объясню ему, что этот человек нужен ему, императору, для того, чтобы тот мог вступить на путь Совершенства. Русский Царь давно ждет и ищет такого человека. Вот он и нашелся. Как бы ни был глух и холоден Санкт-Петербург, мой голос он услышит. Русский царь хотел бы стать Кубом, поможем ему достичь этого. Тогда на карте Совершенных Государств появится еще одна свободная и великая держава — Республика Русского Царя. Ступай и напиши мужу, чтобы он готовился к свободе. «Готовься к свободе!» — черкни ему телеграммой.

Я склонилась в земном поклоне, коснувшись лбом холодного мрамора, гладкого, как сало.

— Как мне благодарить Ваше Величество? Я припала бы к вашим ногам, но…

— Не стоит. Ты можешь поцеловать мне руку, если желаешь. Кажется, раньше существовал такой обычай. Хочешь?

— Да, Ваше Величество… — в растерянности залепетала я, окидывая взглядом абсолютно гладкий шар. Но тут в нем что-то всколыхнулось, как будто встряхнули молоко, на его поверхности мимолетно пробежали какие-то лица: лицо спящего младенца, лицо старика, лицо мужчины с бородкой, личико девушки, мордочка борзого щенка — все они были белые, как из живого мрамора, и сразу исчезали, но потом белоснежная рука, изнеженная, в перстнях, выдвинулась из шара. Все было белым-бело — и пальцы, и самоцветы в перстнях, и узкие ногти. Я припала губами к этой руке и ощутила вкус шара — он похож по вкусу на молоко, смешанное со снегом.

Рука тут же исчезла и растворилась в шаре. Аудиенция закончилась. Кажется, я лишилась чувств, а очнулась под яблоней. Юные Ева и Адам нежно гладили мои волосы, с любопытством и любовью глядя в мое лицо.

Володенька, готовься к свободе!

Твоя любящая и любимая жена

Надежда.

Милая Наденька!

Все, наконец-то я пробудился. «Проснитесь, чтобы умереть!» — так пробуждали приговоренных к смерти в казематах Бастилии. Кажется, я умираю, и ты не удивишься, если это есть мое последнее письмо. Не удивишься, поскольку и всех предшествующих писем моих ты не получала. Я писал тебе их в горячке, мое сердце, то со слезами, то с лихорадочным хохотом… Нынче болезнь оставила меня ненадолго, но лишь для того, чтобы безотрадная истина моего положения открылась мне с абсолютной жестокостью. Я один, в стылой избе, больной, за много верст от людского жилья. Товарищей моих по ссылке, которые жили здесь в двух соседних избах, уже месяц как жандармы увезли в санях: то ли на свободу, то ли на каторгу. Не помню теперь ни лиц, ни имен бывших товарищей своих по несчастью. Долгая горячка стерла их из памяти. Меня тоже должны были увезти отсюда, но я лежал в жару, метался, бредил, и жандармы оставили меня, решили, что я не жилец. Бросили меня здесь умирать. Была еще до последних дней надежда, что они вернутся за мной в санях, но в этом году рано потеплело, санные пути развезло, размокло все, и теперь долго никто не доберется сюда по дорогам. Местные жители еще зимой ушли за реку, где охоты лучше. У меня оставался запас дров, сухарей, чаю и мерзлой картошки, но все иссякло, и теперь уже безразлично, что добьет меня: лихорадка, голод или пронзительная стылость местной весны.

С трудом поднимаю я тяжкую горячую голову от холодной подушки — на серой грубой ткани осталась кровавая полоска: видно, метался во сне и оцарапал лоб о железную спинку кровати. На столе возле кровати валяется книга Достоевского — раньше я не любил этого писателя, созданного эпилепсией и политической реакцией, ненавидел его скверные нравоучения и архискверные фантазии, а вот теперь полюбил, потому что собратья мои по ссылке забрали с собой все мои книги, оставили эту одну, чужую: сочли, что она подойдет умирающему. Половину страниц я выдрал: что пошло на растопку, что на письма…

Письма мои к тебе, Наденька, разбросаны вокруг: за неимением бумаги я писал их на полях страниц из книги Достоевского или же прямо между строк. А вот и твои письма! Такие милые, родные, согревающие душу… Но странно: твои письма тоже написаны на вырванных страницах из той же книги Достоевского, странным почерком. О, я узнаю этот почерк! Это почерк моей левой руки. Будучи правшой, я давно обучился бегло писать левою рукой — в целях конспирации. Это я сам написал все твои письма мне, в бреду, чтобы утешить себя в неописуемом своем одиночестве. О-хо-хо…

Собираю их быстро и бросаю в печурку, вместе с книгой. Две спички осталось, вот одна и вспыхнула… и воспламенила бумагу. Согреется ссыльный напоследок, протянув над огнем исхудалые руки. Исхудалые руки, исхудалые руки! А медлить не надо — все ясно теперь. Быстро, пока горит в печурке огонь и призрак тепла ходит по комнате, срываю с себя одежду — тряпье, пропитанное отчаянием, бредом и потом болезни. Достаю из-под койки дорожный саквояж, оттуда — аккуратно сложенный черный костюм-тройку, чистую белую рубашку, галстук в крупный горошек, пару черных, новых, отлично начищенных ботинок. А вот еще — бесценный сверток. Одеваюсь, прячу бесценный сверток за пазуху. Все, пора. Бросаю прощальный взгляд на жилище невзгод, на ложе метаний. У самой подушки — белый алебастровый шарик. Усмехаюсь. Вещица из детства. Была у меня в детстве коробочка… Помню смутно, как сжимал его в раскаленной ладони, в горячке, томясь его гладкой прохладой. Снова сжимаю его в кулаке и выхожу.

Сырой, резкий ветер летит над предгорьем, пронизывает холодом до костей. Все равно. Иду быстро, не прячась от режущего ветра. Теперь уже все равно. Здесь ходил я в унтах, белых валенках, на охоту — зря убивал мелкую дичь, теперь сожалею об этом. Простите меня, звери и птицы! Думал, нужно для дела, оказалось — пустое… А теперь ноги в черных ботинках проваливаются сквозь хрупкую наледь, в ботинках хрустит мелкий лед, как битое стекло, чавкает полузамерзшая земля. Господи, как холодно! Но мучительный запах весны, тревожный запах пробуждения несется над землей в этом ветре. Хорошо умирать весной! Я иду уверенно, проваливаясь, падая, словно под крестом, но путь мне известен. Иду предгорьем, сквозь мелкий низкий лесок. Небо над лесом строгое, пьяное, озверелое, хохочущее, с рваными ослепительно синими дырами, и в дырах надувается нагой палач — ветер. Тяжело идти, мне не вздохнуть, лоб взмок холодным потом. В голове непрошено звучит стихотворение «На смерть генерала Джона Мура», вычитанное мною как-то в «Русском вестнике»:

Не бил барабан перед смутным полком

Когда мы вождя хоронили,

И гроб не с ружейным священным огнем

Мы в землю, спеша, опустили.

Прощай же, товарищ! Здесь нет ничего

На память могилы кровавой.

И мы оставляем тебя одного

С твоею бессмертною славой!

На предгорье лес мельчает, подмораживает, становится легче идти. В походке больного появляется даже прогулочная вальяжность, ленца, небольшой городской шик. А в голове звучит:

Вы жертвою пали в борьбе роковой

Любви беззаветной к народу!

Вы отдали все, что могли, за него —

За жизнь его, честь и свободу!

Да, мы, революционеры, последние рыцари Христа, умираем за то, чтобы обездоленные, обманутые, ущербные, больные, глупцы, бесталанные, вялые, задумчивые, тупые, воры, неудачливые авантюристы, ленивые, растревоженные, рассеянные, попавшие впросак, обоссавшиеся, — чтобы все они почувствовали на своих щеках дыхание неба! Они, это отребье человечества, они — соль земли! Из-за этого святого сброда не уничтожен еще мир, и за то, чтобы хотя бы на одно мгновенье водрузить корону на головы этих униженных — за это не жаль сгинуть в мерзлых предгорьях и в комнатах с решетчатыми окнами! Достаточно бегло прочесть Евангелие, чтобы убедиться, что это коммунистический текст. И одна из величайших мистических тайн — это тайна коммунистического порыва. Мы — крик младенца, вопиющего от ужаса перед бездной открывшегося ему космоса и все же требующего к себе и ко всем справедливости.

Мы впервые за несколько столетий почувствовали, что Христос действительно вернется…

Сжимаю в кулаке алебастровый шарик. Знаю, хоть и погибаю в ссылке, но искра свободы, горящая во мне, не погибнет. Другой человек возьмет себе мое имя, наденет мою одежду, отрастит мою бородку и доведет дело мое до конца.

Вот оно, это место. Я приметил его уже давно, когда охотился в этих краях, и когда впервые забрел сюда, сердце мне защемил сладкий холодок. Потаенная, неизвестная мне струна застронулась и запела в глубине души, и долетел неслышный звук, невыносимый, загадочный. Здесь, у обрыва скалы, почва крупнокаменистая, когда-то здесь струилась река, и ее исчезнувшие струи обкатали темные базальтовые камни до почти яйцеобразной гладкости, и эти камни лежат здесь плотно, образуя выпуклую чешую. Роща синих лиственниц расползлась вдоль скального среза: видно, когда-то кусок скалы рухнул, обнажив стены темно-красного гранита с зубчатыми сверху краями, и в этой отвесной стене виднеется естественный грот — должно быть, одно из творений ушедшей реки. Скалы вокруг грота идут уступами, напоминая иконные «горки», краснеют темными прожилками гранита, похожими на кровеносную систему камней. В глубине грота я обнаружил подобие каменной ванны, выдолбленной струями, когда-то падавшими с потолка, но теперь реки нет, здесь сухо, холодно, спокойно… Глубоким, великим покоем и чем-то в то же время родным и домашним дышит это место.

Я еще тогда подумал: «Если стану умирать в Шушенском, то приду умирать сюда». И долго тогда стоял я здесь, очарованный, глядя на каменную ванну и синие ели, капая кровью подстреленной мною дичи на гранитный пол грота…

И вот я снова здесь. Здравствуй, грот. Здравствуй, мое последнее место. Я спокойно ложусь в каменную ванну. Словно точно по размеру моего тела выдолбили ее за столетия прилежные холодные капли. Пронизывающий холод струится из камня, пробирается сквозь тонкую ткань костюма, проникает все глубже в тело… Так надо. Достаю заветный сверток, рву бумагу, извлекаю сложенную ткань, расправляю ее на груди. Красный флаг. Святое знамя Революции. Я накрываю себя им, оборачиваю ноги, заботливо подтыкаю, как подтыкают одеяльце малышам перед засыпанием. Все. Откидываюсь на камень. Крепко сжимаю холодеющей рукой алебастровый шарик. Все. Как спокойно… Жертвы наши не напрасны. Убожество наше блаженно. Понимание наше благородно. Поражение наше свято. Нас не забудут никогда.

Тишина. Только тихий гул полнит небо. В небе распространяется вместе с гулом легкая дрожь, словно скачут небесные всадники… Я слышу ржанье коней, стук копыт, лязг сбруй — скачут небесные всадники. Что это? Морда коня вся в облаке пара, вся в игольчатой инеистой бороде, возникает надо мной. Чьи-то руки грубо тащат меня из гроба, меня вздергивают вверх, в седло позади всадника, обхватываю его синюю спину… Вижу четырех всадников вокруг в синих полушубках, вижу кокарды на каракулевых шапках… Жандармы. Не думал, что в этих синих мундирах явится ко мне спасение.

…ЖАНДАРМЫ. НЕ ДУМАЛ, ЧТО В ЭТИХ СИНИХ МУНДИРАХ ЯВИТСЯ КО МНЕ СПАСЕНИЕ…

Шпоры в бока коней, и мы скачем, и летят в лицо ветер и битый лед из-под копыт, и синяя ледяная вода веером. Мне вливают в горло водку из фляги, меня обжигает, тепло становится изнутри… Чья-то рука в перчатке сует мне на скаку, чуть ли не прямо в лицо, заснеженное письмо. Мелькает взломанная гербовая печать. Я успеваю прочитать первые строки, написанные косым почерком:

— Согласно ходатайству Его Величества Короля Французской Республики…

Спасение! Как стра…

Ваш Во…

Чипполино

Вряд ли есть кто более отвратительный, нежели Чипполино. Человек, сельский пролетарий, у которого вместо головы — огромная вонючая луковица! К тому же он еще и экстремист. Морковь шла по его следу — безуспешно. Лимоны и апельсины разыскивали этого подонка — никаких результатов. Луковый смрад — везде, а самого негодяя разве сыщешь? Да и некому больше разыскивать его.

…ВРЯД ЛИ ЕСТЬ КТО БОЛЕЕ ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ…

Семь белых волков

Одному Умельцу из Прослоек поручили сварганить такое сновидение, чтобы уж не так-то легко было и отмахнуться от него. Умелец, естественно, расстарался. Достал отличное ореховое дерево, даже с остатками листьев. С крайнего Севера привез семь белых полярных волков, долго дрессировал их, пока не научил по команде рассаживаться на ветвях дерева. Затем сработал нечто вроде театральной сцены в форме окна: скрытая в бархате ветряная мельница создавала дуновение, которое приподнимало тюлевую занавеску, затем — на платиновых пружинах — медленно приоткрывалась оконная рама. Больше всего времени ушло на постановку света. Но Умелец добился того, чего хотел, — свет шел и снизу и сверху, не смешиваясь, заставляя шубы волков серебриться как седина и как снег.

…СВЕТ ШЕЛ И СНИЗУ И СВЕРХУ, НЕ СМЕШИВАЯСЬ, ЗАСТАВЛЯЯ ШУБЫ ВОЛКОВ СЕРЕБРИТЬСЯ КАК СЕДИНА И КАК СНЕГ…

Сон показали одному мальчугану. Тот перепугался, побежал к врачу. Старик врач владел пером, как гребец жирным блестящим веслом: он записал сон. С тех пор люди читают и нарадоваться не могут. А Умелец только щурится, попыхивает своей цигаркой да смеется в усы: мол, у нас в Прослойках еще и не такое сработать можно.

Желобок

Издавна соглашались с тем, что небо на самом деле белое. Спорили только о том, проходит ли по небу желобок, который делит его ровно пополам. Не щель, не трещина, а именно белый, неглубокий ровный желобок, вроде бороздки или, что называется, «обратная канавка». Мнения на этот счет расходились. Наконец выискался один, что решился заявить во всеуслышание, что небо — это таблетка старика, которой он прикрыл тоненькую стеклянную пробирку.

— Старик-то где? — спросили его.

— То экспериментирует потихоньку, то спит, а в свободное время читает свою газету, — ответил проныра.

Великан и пропасть

…НА КРАЮ ПРОПАСТИ СТОЯЛ ВЕЛИКАН…

На краю пропасти стоял великан. Высота была чудовищная. Если заглянуть в такую пропасть, то, как принято говорить, «кровь в жилах превращается в лед». Не следует забывать и о головокружении. Если бы в такую пропасть падал обычный человек, он летел бы, может быть, несколько лет, пока не разбился бы в пыль.

Жить великану, в общем-то, надоело, и он давно подыскивал себе пропасть. Не раздумывая, он сделал шаг вперед и рухнул туда. Но слишком уж он был огромен — не только не разбился, но даже не смог провалиться туда целиком. Застрял в этой пропасти, как в обычной канаве. Повозился, повозился да и заснул.

Пенсионер и инопланетянин

К одному пенсионеру явился инопланетянин: сильный, с зелеными светящимися глазами, сам прошел сквозь стену. Пенсионер, наверное, испугался бы до смерти, но дело было вечером, после девяти, а в девять пенсионер всегда принимал свои лекарства: стугерон, циннаризин, ноотропил и нитрозепам.

…В ДЕВЯТЬ ПЕНСИОНЕР ВСЕГДА ПРИНИМАЛ СВОИ ЛЕКАРСТВА: СТУГЕРОН, ЦИННАРИЗИН, НООТРОПИЛ И НИТРОЗЕПАМ…

Поскольку лекарства уже начали действовать, пенсионер реагировал спокойно. Инопланетянин присел к нему на кровать, завел разговор. Рассказал, что есть возможность, чтобы все на планете Земля изменить к лучшему, чтобы люди жили в довольстве, не болели, никогда не мучились и вообще не испытывали неприятных ощущений, чтобы всюду были чистота и порядок.

— А что я-то могу сделать? — спросил пенсионер. — Неужто моя помощь понадобилась?

— Да нет, в общем-то. Не беспокойтесь, — вежливо заверил его инопланетянин.

Пенсионер уснул, не в силах больше противостоять действию снотворного. Инопланетянин остался без общения, походил по комнате. Увидел жестяную коробочку с изображением здания со шпилем — на шпиле звезда, обрамленная венком из листьев и колосков. Подпись под зданием: ВСНХ. Открыл — внутри какие-то пуговицы, нитки, рецепты.

— Пустячная вещица, а все-таки будет какой-то сувенир на память об этих местах, — подумал инопланетянин, положил коробочку в карман и отправился восвояси.

Подснежник

Красота зимнего леса… Случаются такие в нем алмазные уголки, такие драгоценные задворки, там обитает тишина, лишь дерево со стоном дрогнет и уронит снежную охапку… Сколько раз описывали зимний лес, сколько цепенели от восторга, а все равно красота эта не поддается описанию, она тише и надменнее любых текстов, особенно в солнечные, морозные дни: пустые тронные залы, ледяные короны — все это высокомернее любого властителя, любого императора, потому что ни о каких королях не знают эти дворцы, знают лишь белизну и зернистое сияние снега, и солнечные искры, и глубокую синеву своих теней, и темную свежесть запорошенной хвои… Некому восхититься упоительной красотой таких уголков — они так глубоко заброшены в недра леса: ни охотник не пройдет, ни волк не пробежит…

Тот уголок леса, о котором идет речь, был полностью занесен высоким волнистым снегом, окоченелый уют царствовал здесь, строго стояли сосны и ели в алмазной пыли, ствол наполовину упавшего дерева пересекал этот зальчик наискосок, как рухнувшая колонна. На снегу виднелись птичьи и заячьи следы, валялись ошметки шишек, погибших то ли от беличьих зубов, то ли от клюва зимней птицы.

Ночью все сверкало, лес скрипел и стонал в объятиях мороза, как женщина стонет в объятиях страстного любовника, и на это застывшее соитие смотрели с небес огромные, холодные звезды.

Но холод постепенно утолял свою страсть, объятья его становились сонными, вялыми, нежными — потеплело, ушла ясность, небо затянуло тучами, пошли снегопады, все сделалось пушистым, летаргическим, в снегу появилась липкость, и эта липкость была началом конца. Сделалось еще теплее, снег подернулся пупырчатой коростой, по которой мелко струилась вода, затем снова явился солнечный свет, все вспыхнуло, но не строго и ясно, как во времена морозов, а пьяно, озаренно — все стало оседать, проваливаться внутрь себя — страшна была гибель снежных дворцов, а тут еще дожди, ветра… Дыхание весны, веселое, тревожное и тлетворное, хлынуло отовсюду. Куда-то неслись рваные облака.

И вот уже старые, бурые, высокие травы показались из-под снега, украшенные сверкающими льдинками, словно трупы в бусах и перстнях. Возбужденно орали птицы, а снег еще удерживал свои обморочные бастионы на мокрой земле. Насмерть стояла белая гвардия, сохранившая верность давно низвергнутому и казненному монарху, но ее было не спасти — черное лицо земли, как лицо народа, стало проступать сквозь тающие покровы…

У подножия огромной ели, близ овражка, заполненного посеревшим снежком, вдруг что-то блеснуло, и об этом блике возбужденно судачили две то ли сойки, то ли сороки на вершине ели. Блеснуло в солнечном луче, и это был, как ни странно, замок очень солидного портфеля-чемоданчика, что вдруг обнажился среди остатков снега и талых луж.

Портфель лежал в бурой прошлогодней траве, и это был очень солидный портфель, из твердой кожи роскошного вишневого оттенка, с тонкими металлическими уголками. Блеснувший на портфеле замок также был непрост: сложный, цилиндрический, с наборным кодом. Портфель сделали так качественно, так хорошо, что он почти не пострадал за месяцы, проведенные под снегом. А снег все еще громоздился рядом, как кипы древних страниц с обугленными краями. Если бы кто с чутким слухом наклонился над этим снегом (на поверхности коего хвойные иглы образовали изысканный узор), то уловил бы сквозь гомон птиц некий звук — ровный, мертвенный, укромно-звенящий — так тикают часы под подушкой.

И действительно, через несколько дней рухнул и растекся черной водой большой кусок снежного пирога, и новый яркий блик дал повод сорочьим пересудам на вершинах елей. Это был отблеск на корпусе солидных мужских часов Rolex на запястье бледной руки в темном рукаве, что обнажилась под снегом. Очень дорогие часы. Вскоре целиком показалось из-под сходящего снега человеческое тело, распластанное на черной земле.

Это был довольно молодой мужчина, высокий, в дорогом легком пальто и темном костюме, в темно-синем галстуке, сбившемся набок, в остроносых, все еще блестящих ботинках. Одежда кое-где потемнела, съежилась, но в целом все сохранилось неистлевшим (зима выдалась очень холодной, да и качество дорогих материалов дало о себе знать). Лицо лежащего тоже не наводило на мысль о разложении — он казался просто спящим, даже сладко спящим, будто он раскинулся на летней лужайке.

Лицо бледное, худое, довольно красивое, поначалу даже немного суровое, как у мертвого воина, но золотой луч упал на это лицо, согрел его, даже нечто напоминающее румянец (иллюзия, вызванная игрой тени и света, надо полагать) проступила на щеках.

…ЗОЛОТОЙ ЛУЧ УПАЛ НА ЭТО ЛИЦО…

И вдруг шевельнулись уголки бескровных губ. Тихая, сонная, радостная улыбка показалась на этом лице, придав ему выражение ребенка, который просыпается счастливым после долгого беспечного сна. Дрогнули ресницы, в которых еще блестели крупинки льда, глаза открылись и весело глянули в высокое небо, отразив его. Улыбка стала шире, какое-то озорство, даже мальчишество блеснуло в этой улыбке. Он шевельнул рукой, затем потянулся, сладко зевнул, зажмурившись. Легко встал, подобрал с земли чемоданчик и быстро пошел сквозь лес.

Он вышел на опушку, затем повернулся в сторону лесочка, где он провел зиму. Глаза его на миг вспыхнули счастьем, он открыл рот и длинная, мощная струя огня вылетела их его рта и ударила по лесочку. Оранжевый язык пламени взметнулся над лесом.

Незнакомец быстро удалялся от этого места. Веселая песня о весне летела между стволов.

Человек наслаждения

Существовал человек, которому все — ну совершенно все — доставляло дикое безудержное наслаждение. Уже самое зачатие ему пришлось по душе. И формирование в материнской утробе развлекало неимоверно. И родился он с криком наслаждения. И все ощущения — даже те, от которых прочие морщатся, — он любил, как родных. Что бы ни происходило — этот извивается от удовольствия. Стоит ли говорить, что и собственная смерть ему необычайно понравилась. А уж после смерти — столько наслаждений, что даже жизнь позабыл. Правда, воспоминания ему тоже нравились. Вечность ему показалась сладкой, как варенье, и отнюдь не скучной, отсутствие времени — не менее забавным, чем время. В общем, так он и пребывает каким-то образом, не подозревая о неприятностях.

…ВЕЧНОСТЬ ЕМУ ПОКАЗАЛАСЬ СЛАДКОЙ, КАК ВАРЕНЬЕ, И ОТНЮДЬ НЕ СКУЧНОЙ…

Неистовства любви

…В РЕСТОРАНЕ «ПЕКИН» ЖИЛ ЧЕЛОВЕК, У КОТОРОГО ПРАВАЯ РУКА СТРАСТНО ЛЮБИЛА ЛЕВУЮ…

В ресторане «Пекин», что в центре Москвы, жил человек, у которого правая рука страстно любила левую. Чуть что — она к ней, обнимает, мнет, словно бы слиться хочет с ней совсем. И до таких безумств дело доходило! Как-то раз правая заприметила, что Хозяин любит почесывать левой рукой кадык. Ну тут, как говорится, от любовной ревности помутились все двадцать шесть нижних небес. Правая дождалась, когда Хозяин уснет, подобралась к горлу — и давай душить. Чуть было не убила, безмозглая, Хозяина и себя заодно. Хорошо, что Хозяин в последний момент проснулся — видит, жизнь на волоске висит. Стал оттаскивать правую левой рукой, но правая-то сильнее, мускулистей. Навалился на нее всем телом, она вырывается, нет сил удержать. Зовет на помощь. Прибежали друзья, люди горячие, стали топтать руку ногами. Хозяин кричит от боли, все-таки его рука. С тех пор пришлось носить на этой руке тяжелые кандалы. Правая рука висит, закованная, и шевельнуться не может. Левая иногда к ней из жалости подбирается украдкой, погладит чуть-чуть, чтобы утешить. Только любовь может довести до такого неистовства.

Место

В конце двадцатых годов XX века в Харькове сформировался маленький кружок. Центром кружка стала молодая девушка по прозвищу Красавица-Скромница. Входили в кружок еще две девушки и один молодой человек по имени Федот Гущин. Родители его были известными математиками, но сам Федот любил химию. Но не химии посвящалась деятельность кружка. Да и само слово «деятельность» как-то не шло этому кружку. Кружок был не столько деятельный, сколько загадочный, в нем царило таинственное умолчание о том, ради чего он существует. Цель кружка находилась в области невыразимого. Впрочем, цель эта была материальна и располагалась в пространстве. Целью являлось определенное место на окраине Харькова. Кружок существовал лишь для совместных прогулок в это место. Прогулки совершались ночью. Ничего особенного в этом месте не было. Стоит ли напряженно сплетать слова ради полупустыря с обрывом, где завершался огородик, где иссякала тропинка, и какой-то железный бак блестел в свете фонаря? Место выглядело обычным, никаким — ни красивым, ни уродливым, ни ухоженным, ни чересчур заброшенным. В этом месте члены кружка иногда стояли по ночам. Не предпринимая никаких магических действий, не произнося заклинаний, не молясь, не вкушая зелий, не затевая мистериальных игр, не выпивая, не закусывая, не занимаясь любовью — там они стояли чуть поодаль друг от друга, испытывая нечто странное, ощущение, которое не смогли бы они описать другим людям. Не смогли бы, даже если бы решили сделать это… Но такого желания у них не возникало. Так они стояли там — три очень молодые девушки в простых и красивых платьях, и очень молодой паренек, с круглой, наголо обритой головой (тогда это было модно), в украинской рубашке навыпуск, в серых брюках и сандалиях на босу ногу.

Потом, через много лет, Федот Гущин пытался рассказать об этих «стояниях» одному своему приятелю. Беседовали за вином. Федот описал довольно удачно свое случайное знакомство с Красавицей-Скромницей — они познакомились на улице, в конце весны, она несла в руках белую картонную коробку из-под ботинок, полную крупной, черной черешни. Она оступилась и твердая черешня рассыпалась по мостовой, и Гущин помогал ей собирать черные разбегающиеся ягоды. Такое знакомство подошло бы для начала любви, но зародилась не любовь, а странный кружок. Когда Гущин дошел в своем рассказе до ночных походов на «место», он запнулся… Сказал только, что состояние было сильное, ни на что не похожее.

Состояние наступало сразу же, стоило им прийти и встать там. Что-то возникало в ночном воздухе — то ли образ, то ли запах? Нечто, как бы родственное внутреннему движению цветка, которое побуждает его раскрыться и источать аромат…

Члены кружка никогда об «этом» не говорили.

Вскоре, по разным житейским причинам, они стали встречаться реже. Гущин работал в Средней Азии, потом вернулся в Харьков, трудился в лаборатории, жил на Салтовке, среди цыган. Он любил красное вино закусывать тонкими, полупрозрачными кусочками сала. Завел себе индюшонка, которого вырастил, раскормил в большого индюка и водил гулять на поводке. Однажды он все-таки съел его. Был комсомольцем, но в партию не вступил.

Началась война. Гущин попал ополченцем на фронт. В боях под Днепропетровском был контужен. Оказался в госпитале. В момент контузии ему показалось, что он в Сумах (там Гущин провел детство), в светлой комнате. Вдруг входят родственники, якобы только что приехавшие с Урала, с охапкой свежих подснежников в руках. С шумом и смехом рассаживаются вокруг стола, рассказывают о своем житье-бытье. Федот с интересом слушает рассказ. Постепенно его как-то уговаривают ехать с ними на Урал, устраиваться на новую работу. Едут.

На новом месте много хлопот, но все налаживается.

…И потекли годы жизни в уральском городе: работа на фабрике, зимой морозы, летом купания. Встретил девушку, полюбил ее. Родился сынишка.

Вдруг что-то щелкнуло: и снова светлая комната в Сумах, и вновь входят те же самые родственники, рассаживаются… Снова смеются, рассказывают про Урал. Снова запах подснежников… И все повторяется. Проходят годы на Урале, и вдруг — щелчок.

И опять: светлая комната в Сумах. Цветы, родственники, Урал…

Сколько раз все это повторилось — этого Гущин никогда понять не смог. Казалось, сотни тысяч или миллионы раз. Он очнулся, наконец, в военном госпитале. Врачи сказали ему, что он несколько дней лежал без сознания.

На фронт он уже не вернулся: работал в тылу, на оборонном предприятии. После войны ушел в науку. Сделался блестящим ученым. При этом как был, так и остался оригиналом. В старости, уже академиком, живя на своей огромной нарядной даче, он собственноручно выложил цветными кирпичиками на заборе своего сада внушительных размеров надпись: НЕПОДВИЖНЫЙ УБИЙЦА В ДЕТСКОМ СТИЛЕ.

Сделал это не оттого, что впал в роскошный старческий маразм, а потому, что к тому времени очень дружил со своими внучатами, и каждый вечер, перед сном, рассказывал им увлекательную историю с продолжениями — полусказку, полудетектив. В этой то истории и фигурировал НЕПОДВИЖНЫЙ УБИЙЦА.

— Этот забор — наш секрет с внучатами. Другим людям об этом знать неповадно. Пускай смотрят на забор и удивляются, — просветленно смеялся старик.

На самом деле НЕПОДВИЖНЫЙ УБИЙЦА — это был небольшой шкафчик, стоявший в детской комнате. Так рассказывал внучатам дедушка Федот. Шкафчик был скромный, исцарапанный, с переводными картинками на его деревянных боках. С ящиками, которые никогда не выдвигались. Когда же их, наконец, выдвинули, оказалось, что они до краев наполнены кровью.

Разговор у винного окошка

Дело было поздней весной. Мы, компания друзей, вернулись из путешествия. Путешествие случилось из разряда тех, куда отправляются вместе и возвращаются вместе, но само путешествие у каждого свое, и забрасывает оно странников в различные миры. Кто-то из нас посетил вечный рай, наполненный неповторимыми комическими эффектами, другому выпало летать на бутерброде над заброшенным адом, третий ненароком заглянул в далекое будущее и там многому научился, четвертый наблюдал миг зарождения Вселенной, пятый стал свидетелем конца миров. Глубоко потрясенные тем, что нам открылось, сидели мы на маленькой кухне. Лица у всех были светлые, немного осунувшиеся и бледные, по другим пробегали волны изумленного смеха, знаменитого смеха познания. Каждому хотелось рассказать друзьям о пережитом в странствии, но словно бы замороженные языки не вполне повиновались нам. Чтобы немного оттаять и заодно отпраздновать наше возвращение, мы решили сходить в магазин за красным вином.

Мы вышли из дома. Нас было пятеро. Мы были чем угодно, но никак не случайной компанией приятелей — мы были осколком ангельской рати, разведгруппой Небесного Воинства, агентами далекого будущего, неподкупными чиновниками Нефритовой Канцелярии, инспектирующими сотворенные и несотворенные миры. При ходьбе за нашими плечами аппетитно поскрипывали невидимые крылья. Свет исходил от наших возвышенных лиц, отражениями невероятных видений полнились наши глаза. На улице все цвело и все ведало о нашем состоянии и продолжало его — сочная зелень травы, буйство деревьев, пьяный посвист птиц, все кричало о почти невыносимом блаженстве, о бездонной и таинственной свободе.

Это было время промежутка между системами: мы называли его Временем Пустых Стен.

Плакаты, надписи и лозунги времен социализма уже были сняты, а капиталистическая реклама товаров еще не заняла их место. Как в квартире, откуда одна семья уже съехала, оставив на обоях только квадраты и прямоугольники от своих картинок и фотографий, а другая семья еще не заселилась… Еще не развесили новые фотографии и картинки.

Тот период теперь принято вспоминать с ужасом и отвращением, как время развала, хаоса и бандитизма, но то время было также временем свободы — настоящей, сумасшедшей свободы. Тот период стал мистическим промежутком, когда небеса были открыты, распахнуты настежь — такова была щель между Системами, и в эту щель мощно задувало космосом. Действительно, в том времени присутствовало что-то нечеловеческое, оно слишком резко и бестактно вскрывало те запретные уровни бытия, которые обычно остаются скрытыми. Это оскорбляло многих людей, тех, кто считал себя частью рухнувшей системы, также тех, что были готовы к системе, приходящей на смену — эти хотели бы отдаться предпринимательской деятельности, а хаос мешал им. Но мы людьми себя не считали, коммерцией не интересовались, ничему человеческому не сочувствовали и были счастливы.

Вино в те времена и в том месте (а события разворачивались на Северо-Западе Москвы) продавалось через специальное окошко, расположенное с задней стороны большого магазина, который тогда еще назывался Универсам, теперь же — Седьмой континент (по смене этих названий много можно сделать выводов и немаловажных!). Тогда еще мы ошивались на задворках космоса, на задворках самого Универсума, на задворках ВСЕГО, околачивались в широких воздушных потоках нелегальной свободы (ведь тогда имел место кризис легального, и мы пользовались этим кризисом «на духовном уровне»), а не циркулировали, как сейчас, по каналам той глубоко колонизованной территории, которую только и имеет смысл называть «седьмой континент».

Подойдя к окошку, мы увидели, что оно закрыто и задвинуто картонкой с надписью: «БУДУ ЧЕРЕЗ 20 МИНУТ».

У окошка выстроилась небольшая очередь — человек восемь. Там вдруг состоялся разговор, который показался нам поразительным. После возвращения домой, один из нас — Герман Зеленин — записал этот разговор слово в слово. Сейчас, к сожалению, не могу найти эту запись, поэтому перескажу этот разговор по памяти, стараясь по возможности воспроизвести текст «записки Зеленина». Все началось с того, что к очереди со стороны открытых, зеленых, сочно-травянистых пространств приблизился голый по пояс человек в мятых, коричневых брюках, с просветленно-задубевшим лицом. Этот человек — типичный «даос» русского типа — окинул очередь лучащимся взглядом, мерцающим от какого-то космически лукавого знания.

— У нас вот коммунизм был до 1968 года, но никто этого не заметил, — внезапно произнес он весело, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности.

— А что коммунизм… — глубокомысленно высказался кто-то. — Коммунизм нас всех ожидает после смерти. Чего к нему стремиться? От него не убежишь! — По очереди пробежал какой-то счастливый и легкий смех. Благожелательный, блаженный, но не лишенный даже серьезной и задумчивой мечтательности.

— Да, капитализм — жизнь земная, коммунизм — жизнь небесная! — произнес еще некто. В очереди закивали. Тут в разговор вмешался самый солидный персонаж — немолодой мужик в сером пиджаке.

— Вот сколько нас стоит в этой очереди, а у каждого свое мнение. Но главное — найти общий консенсус, — произнес он.

Это прозвучало веско, адекватно, хотя, по сути, было совершенно неадекватно, так как никаких разных мнений не высказывалось, очередь до этого демонстрировала полное отсутствие разногласий, полную «симфонию».

В ответ на это замечание Солидного в глазах Полуголого вспыхнула новая серия огней (он продолжал стоять, не встраиваясь в очередь, а обращаясь к ней как к единому телу, вне которого он себя полагал), и он ответил:

— Консенсус будет, когда Кнопку нажмут. Вот тогда точно будет Всеобщий Консенсус! Тогда Земля в газообразном состоянии устремится в космос, как проколотый футбольный мяч.

— Ну, насчет мяча — это слишком. Земля была и будет стоять, — возразил Солидный.

На это Полуголый произнес фразу, которая сама по себе представляет своего рода микровспышку.

Произнес так значительно и загадочно, что у меня сладкий холодок пробежал по позвоночнику:

— Это не только будет. ЭТО УЖЕ БЫЛО. НЕСКОЛЬКО РАЗ.

Каким-то страшным и в то же время пьянящим и беспечным холодом повеяло от этих слов. Словно бы великое тайное знание, к которому в нормальной ситуации приближаются десятилетиями духовных практик, вдруг само открылось: просто так, похуистично, небрежно, бесцельно…

Такой пик требовал быстрого снижения, комического эффекта (такого рода эффекты можно называть Хвостом Лисы, с его помощью случайно высказанные истины заметают свои следы). Комический эффект не заставил себя ждать.

Раздался плаксиво-женский голос, который с бытовой жалобной интонацией посетовал:

— Чтобы Кнопку нажать, это еще уметь надо, а сейчас молодежь техникой совсем не интересуется. Не думают о завтрашнем дне.

Это замечание разрядило хоть и счастливую, но все же вытаращенно-откровенческую атмосферу всего разговора.

Кто-то заржал, подошли какие-то парни с вопросами:

— А? Что?

Последнее мгновение весны

Май 1945 года. Берлин. По-весеннему светло в кабинетах Управления контрразведки. Все открыто и распахнуто: окна, двери, сердца… Весело пахнет войной, весной, горьким дымом — горят разбомбленные дома, в спешке жгут документы в архивах и канцеляриях. Звонко или глухо хлопают выстрелы то в одной, то в другой комнате, — офицеры в черных мундирах стреляют в себя. Разрозненные эти выстрелы звучат сквозь канонаду: советские войска близко, бои идут уже на соседних улицах. Блестя сапогами, идет по коридору офицер — подтянутый, в черной форме СС, с темными спокойными глазами. Это Макс Отто фон Штирлиц. Он же полковник Максим Исаев, советский разведчик. Офицер входит в свой кабинет, запирает за собой дверь на ключ. Подходит к окну, распахивает его, полной грудью вдыхает дымный весенний воздух. Он счастлив. Вот оно — утро, которого он ждал четыре долгих года войны.

Пьянящее слово «победа» проступает повсюду: в дымах, в рваных облаках, на стенах полуразрушенных домов.

Он сделал для этой победы все, что мог. Все эти годы он носил униформу врага, говорил на языке врага, он подобрался к самому сердцу вражеской империи и незаметно подтачивал это сердце, разрушал его — и вот, еще несколько последних судорожных вздрагиваний, и сердце это прекратит биться навсегда. Конец проклятой войне! Конец фашистам! Кружится голова при мысли о том, что можно будет сбросить этот сраный черный мундир, сорвать с рукава шелковую ленту со свастикой, вернуться в любимые города, в родные деревни, лежать в травах, спускаться к рекам, бродить по извилистым тропам, слушать скрип лодки в тумане и дальний лай собак, поцеловать мохнатую лапу ели, услышать треск костра, затянуться махоркой, опрокинуться в душистый альков сеновала, войти и еще раз войти в родное женское хохочущее русское тело, услышать задумчивый протяжный стон, уснуть, бродить во сне по извилистым коридорам гестапо, проснуться, понять, что это был сон, вскочить в медленно набирающий ход поезд, курить в тамбурах, подставляя лицо дорожному ветру, встретить старика на пыльной дороге и увидеть в его прищуренных глазах лукавинку, неподвижное отражение свечи, страшную смешливую мудрость вечного младенца, затянуть песню про высокий обрыв над рекой, смотреть на мутное солнце в степи, получить орден Боевого Красного Знамени и в пьяном бреду подарить его малознакомой девушке, расставаясь с ней на вокзале провинциального городка, на полустанке, на дощатой платформе с проросшей травой, расставаясь с ней после сумбурной и страстной ночи, понимая что она — эта молоденькая девушка в красном ситцевом платье — она и есть Боевое Красное Знамя — это она взлетала над наступающем полком, она стояла на куполе рейхстага, подняв к вискам худые усталые руки, с ее именем не губах шли солдаты в атаку и гибли в окопах… Затянуть песню, разбить пустую бутылку о кирпичную стену тюрьмы, заснуть, проснуться…

Хлопнул выстрел в соседнем кабинете. А лучи-то, лучи! Звук падения тела на пол. Айсманн застрелился. Туда ему и дорога! Честный малый. Мог бы сидеть юнкером в родовом гнезде, потягивать портер, ебать крепких кашубских девчат… Но голос древних рыцарей грянул в его душе, он услышал, как скачут они в бой под знаменем креста, как гремят копыта их коней, как горят орденские замки… Он увидел, как предок его Гюнтер Зеленый врубается в ряды язычников, как рубит и рубит и хохочет веселый берсерк, и гибнет пронзенный стрелой с последним криком «Das Gott und Das Blut» (Бог и Кровь). И Айсман надел черный мундир и нарукавную повязку со свастикой…

Горят и рушатся берлинские дома. Русская артиллерия бьет и бьет по городу — без пощады, без устали. Хорошо! Это за наши разрушенные города, за наше высокое небо, за святую Волгу, которую вы сделали ржавой от крови! Штирлиц закрывает глаза. Хорошо! Солнечный луч… Пробился сквозь дым и согрел сомкнутые ресницы. Сейчас бы выйти в поле в простой рубахе, покосить вволю душистые травы, насыщенные росой и запахом ушедшей ночи… Косить, пока огромное солнце не встанет в зените, потом выпить ковш колодезной воды и уйти в лес, горстями есть чернику на спелых полянах, лежать на косогоре, глядя в синее холодное небо, и забывать, забывать, забывать ненавистные лица: лошадиное Кальтенбруннера, пухлое Бормана, крысиное Гиммлера, младенческое Мюллера, кокетливое Шелленберга, трагически-нелепое фюрера… Лица обезумевших дворников. Почему мы, немецкие дворяне, вынуждены служить под началом этих наглых мечтательных тварей? Они просрали великую войну, они погубили Германию… Где же вы, потомки Каролингов и Меровингов? Пусть в этот страшный час правнуки древних властителей поднимут над Германией светящийся меч, и мы, рыцари Европы, воспрянем духом… Встанем спиною к спине… Насмерть сомкнем сверкающие щиты…

Еще один выстрел. На этот раз в соседнем кабинете справа. Хольгерт. Слышно, как падает, как бьет в агонии начищенным сапогом…

Счастливого пути в ад, друг. Когда-то ты хотел стать пастором, изучал протестантскую теологию, а вот теперь совершил самый тяжкий для христианина грех — самоубийство. Тебе там понравится. Ты был жестоким, Хольгерт, ты любил бить и пытать людей, но в дружбе был самоотверженным, преданным, веселым. С тобой было хорошо буянить в кабачках, бегать пьяным по улицам, орать студенческие песни на пьяной латыни кабаков, совершать налеты на берлинские бордели, бить смертным боем трактирщика… Зверская, молодая удаль плескалась в твоем сердце! Ты не захотел видеть позора Германии. Молодец, дайте ему студенческий билет в ад со скидкой. Он заслужил скидку, этот гуляка-палач. Прощай, дружище, мне будет не хватать тебя. Мы славно поработали и славно повеселились вместе. Проваливай в свою сраную Валгаллу, ублюдок!

Штирлиц открывает верхний ящик своего рабочего стола, там нет больше папок и бумаг, чернеет лишь одинокий «Вальтер». Штирлиц вынимает пистолет, проверяет патроны. Заряжен. Офицер подходит к окну, садится на подоконник, беспечно, по-весеннему, качает ногой в блестящем сапоге. Смотрит, как отражается свет в элегантных морщинах сапога. Блядь, как же все-таки круто — ходить в таких сапогах! Их скрип… Он напоминает скрип калитки в маленьком саду, ночью, где воздух пьян от аромата цветущих вишен… Туда …через окно прыг и …потому что ночь и любовь… Прощайте, сапоги!

Снова выстрел. Тихий, приглушенный. Это из кабинета напротив. Барон Пауль фон Пфеффернштайн. И ты туда же, старина Пфеф? Ты же так любил жизнь, рыжий верзила! Ты, основатель клуба «Веселые щенята». Одно слово — барон, но всем известно, что ты всегда был нищим и зарабатывал игрой — ошивался возле карточных столов, передергивал, играл в рулетку, но твой предок, старый бандит Барбаросса, позвал тебя из глубины веков, и ты сменил фрак игрока на черный мундир, сделался одним из блестящих аналитиков Абвера. Мне прекрасно известно, что ты всегда вел двойную игру, ты подкидывал информацию англичанам, и все равно ты любил Германию, как кошка молоко, и теперь ты валяешься на ковре своего кабинета, сжимая в руке дымящийся пистолет.

Ребята! Рыцари! Айсман, Хольгерт, Пфеффернштайн! Вы отдали жизни за свою ебнутую, глубоко ебнутую страну, за ее последний порыв, и страна эта никогда не вспомнит о вас. Страна ваша лежит в руинах, и ей насрать на вас — ей на хуй не нужна ваша жертва! Но я-то не забуду вас, засранцы! Друзья…

Штирлиц легко вспрыгивает на подоконник. За дымом, за руинами, за фонтанами взрывов нарастает и крепнет какой-то гул. Это идущий огромной волной совокупный звук множества голосов и постепенно становится слышно:

— Ура!

Русское ура! Господи, дождались. Победа!

Сквозь гарь и марево пожаров где-то далеко вспыхивает трепещущее красное пятнышко — красный флаг. Знамя победы над куполом рейхстага! Это она, та святая провинциальная девочка в красном платье стоит на куполе, прижимая к вискам холодные усталые руки. Штирлицу кажется, что он видит ее, вот-вот различит ее смеющееся, радостно-испуганное лицо!.. Лицо Весны… Но все дробится в непрошеных слезах, наполнивших глаза. Он никогда не был так счастлив!

— Победа! — шепчут его побледневшие губы. — Слава весне!

Придут другие весны, они принесут с собой любовь, радость и боль! Но им, этим веселым веснам будущего, никогда не сравниться с этой — с вечной, святой весной сорок пятого!

…ПОБЕДА! — ШЕПЧУТ ЕГО ПОБЛЕДНЕВШИЕ ГУБЫ, — СЛАВА ВЕСНЕ!..

Штирлиц быстро подносит к виску пистолет. Выстрел. Где-то далеко, в маленьком саду…

Май

Машенька Никольская родилась на Кольском полуострове, на базе Северного Морского Флота. Отец ее, морской офицер Николай Никольский, погиб в открытом море, когда ей было четыре года, не оставив дочери ничего, кроме церковного образка святого Николая Чудотворца, своего покровителя. С этим образком Маша не расставалась никогда, хотя христианкой себя не считала, в церковь не ходила, скорее верила в магию имен, в судьбу. Вскоре обнаружила она себя (после различных житейских невзгод) молодой красавицей в Москве, и, когда устала она ходить по подиуму и позировать фотографам для модных журналов (то есть к двадцати двум годам), стала подумывать о замужестве. И тут образовался кружок почитателей и претендентов на ее руку — каждый был по-своему хорош, то есть все они были богаты, щедры, не дураки, у каждого имелось сердце и даже чувство юмора местами посверкивало, кое-кто был даже и красив, парочка из них и в сексе понравились Маше, случились ночи, которые вроде бы вдохновили и дали чувство полета, так что в пору бы и растеряться, мучаясь выбором, но поскольку Маша никого из них все равно не любила, то решила положиться (по своему обыкновению) на магию имен, на знаки судьбы, и раз уж сопутствовало ей с самого рождения имя «Николай» (Николаем звали отца, а мать родилась в Николаеве), то и отдала она предпочтение человеку, который представился при знакомстве как «Коля с Николиной Горы».

Коля с Николиной Горы был молодой, преуспевающий человек. Отец его входил в правление крупной нефтяной компании, так что бабки имелись реальные и положение реальное. Коля получил превосходное образование, рос в достатке, но не разнежился, а напротив, являлся юмористичным, в меру деловым, в меру клубным, в меру спортивно-наркотическим парнем. Он как-то вроде служил государству, и в то же время имелся у него собственный бизнес, связанный с отцовским — нефтеочистные сооружения, расположенные на огромных платформах в море. Этот сравнительно новый способ нефтеочистки принес Николаю и его отцу немалые прибыли. Правда, вначале немного возникали экологи, но Николай не поленился, вошел во все тонкости дела, в нюансы, и в результате сам возглавил один очень компетентный комитет по вопросам экологии нефтепромысла. Так что все решилось к общему благу.

Коля и Маша познакомились в клубе «First», завтракали устрицами в Монкафе на Тверской, он стал ходить на ее показы… Дружили, ездили на дачу, потом прокатились (с небольшой компанией общих друзей) в Венецию, на Ибицу, в Гоа… Съемки, показы, R&B, minimal techno, glam rock, французский hip-hop, кафе Дель Мар, собор Сан-Марко, секс в номере отеля, падение сумочки в зеленую воду венецианской лагуны, смех по этому поводу, кино, лыжный курорт… Короче, дело быстро шло к свадьбе, и все было хорошо. Хорошо, как в журнале, точнее, гораздо лучше, чем в журнале, так как в журналах все как-то плоско, и есть что-то отвратительное в необходимости листать (Маша не любила страницы), а здесь все было как в 3D журнале, даже как в 5D журнале — сюда врывались запахи, и свежесть утр, и вкус сока, и сверкающий холод воды…

И вот уже осталось несколько дней до свадьбы. Венчаться собирались в Никольском соборе в Санкт-Петербурге (так захотела Маша, она всегда любила этот собор), затем молодые планировали вернуться в Подмосковье, поскольку на Николиной Горе должна была состояться грандиозная вечеринка в честь свадьбы, почти что маленький open-air. Приглашены были dj Puma (Берлин), dj Панин из Москвы и молодая рэп-группировка «Лисенок Таттерс» из Кронштадта — девочка и двое ребят лет по пятнадцать, еще совсем wild, но вокруг этой группы уже шла волна, предшествующая большому успеху, и о них все говорили не иначе, как о будущих звездах, причем о звездах настоящих, дикорастущих, а не клонированных в индустриальном инкубаторе какой-нибудь «Фабрики звезд».

Поскольку со всеми этими приготовлениями связано было много хоть и радостных, но все же хлопот, будущие молодожены почувствовали себя в какой-то момент устало и даже нервно, и потому решили с компанией самых близких и приятных друзей выбраться из Москвы на дачу, на Николину Гору, чтобы провести уикенд в релаксации, просто выпить, поваляться в тени деревьев, может, спуститься к быстрой реке, так как дни стояли хотя и не жаркие, но какие-то душные, с майскими грозами, с электричеством, присутствующим повсюду в воздухе… Говорили, как всегда, о взрывах на солнце, о магнитных бурях, о странном ветре, о том, что нечто в природе меняется, что-то (и совсем недавно) изменилось в ней роковым образом, и возврата к прежнему балансу стихий быть не может. Соглашения, которые были в древности подписаны духами Огня, Воды, Земли и Воздуха аннулированы. Поэтому всем хотелось как-то расслабиться перед праздником, отдохнуть, чтобы набраться сил для мощного и веселого мероприятия. У Маши (несмотря на ее внешнюю хрупкость и мечтательную красоту) нервы были довольно крепкие, физически она также пребывала в хорошей форме, в жизни действовать иногда ей приходилось решительно и без колебаний, в общем, она не была по сути тем нежным цветком, той водяной лилией, которой часто казалась на фотографиях в модных журналах, поэтому особой предсвадебной нервозности не ощущала — так, легкая усталость. Небольшая, странная раздражительность.

Перед тем как отправиться на дачу, они встретились с друзьями в ресторане «Ваниль», где все вещи (даже стулья) действительно источали сильный и терпкий запах ванили и корицы. Там они отобедали. Маша сидела, пропуская мимо ушей веселую застольную беседу, словно бы чем-то подавленная, несмотря на сияющий майский день. И все играла бокалами на столе и прочими стеклянными предметами. То она брала стеклянную пепельницу и начинала кружить ее по скатерти, как если бы пепельница танцевала, одновременно стряхивая в нее пепел со своей супертонкой сигареты Vogue, или же она отражала в своем бокале золотой купол храма Христа Спасителя, который возвышался прямо за окнами «Ванили».

Она отразила этот купол вначале в стакане с манговым соком, затем в минеральной воде, которая вся ощетинилась пузырьками, словно в эпилептическом припадке, как если бы эта минеральная вода Vittel ненавидела русский собор и вся бушевала от химического (или же алхимического) отвращения к нему. И наконец Маша отразила собор в бокале белого вина. Во всех жидкостях, во всех стеклах золотой купол собора на фоне яркого синего неба казался мощным и запредельно огромным. Собор не так давно восстановили, но его золотой купол столь тяжеловесно и величаво вспыхивал на солнце, так пучился и громоздился, казался таким набрякшим, словно бы его распирало изнутри, как голову обезумевшего гигантского Чипполино, которая разрастается и пухнет, словно на дрожжах. Собор излучал силу и уверенность, он казался брутально-прекрасным, но Маше вдруг с болезненным сжатием сердца вспомнились ее первые недели в Москве, как они ходили с мамой в бассейн «Москва», зимой. Ей было тогда года четыре, над бассейном стоял пар, сыпалась музыка… Так было мучительно привольно, пустынно, водянисто. Они плавали рядом в парах, в одинаковых купальных шапочках, и мать, разводя толстыми блестящими руками в воде, рассказывала ей про собор, который когда-то возвышался на этом месте и был взорван. Мать вроде бы сокрушалась об этом соборе, и Маша тогда спросила: «Если умершие люди уходят в Рай, то куда уходят разрушенные здания?» Мать ответила: «Под воду», и рассказ о взорванном соборе плавно перешел в рассказывание сказки о Граде-Китеже, о зачарованном городе, который ушел на дно озера, чтобы не отдаться врагам, и только в редкие дни его купола сверкают сквозь кристальные воды… И вот теперь один из этих куполов поднялся из воды, налился осязаемой мощью и висит в небе, как переспелый фрукт, — а воды, туманные воды бассейна, и пар — куда ушло теперь все это?

Эту мысль не удалось додумать до конца (да и не такая это мысль, чтобы стоило додумывать ее до конца) — обед кончился, все расселись по трем машинам и поехали. Она сидела на переднем сиденье гелентвагена, Николай был рядом за рулем. Веселый его бронзоватый профиль с крошечной серьгой в ухе, с татуировкой в виде скарабея на загорелой шее, красная майка с якобы пулевыми (а на самом деле комиксовыми) дырками на спине и надписью BANG! крепкая спортивная рука на руле, обмен шутками с друзьями, сидящими на заднем сиденье. Маша снова не слушала. Она была сегодня какая-то отрешенная, рассеянная, «отъехавшая» (как сказал Колян), а сама о себе подумала: «Я сегодня никакая». Это была обычная фраза, она нередко говорила о себе так: «Я вчера совсем была после afterparty никакая» или «Я пришла туда такая, а ушла вообще никакая», но сегодня слово «никакая» вдруг сверкнуло в ее сознании своим псевдокорнем «ник» — это сочетание звуков сопутствовало ей всю жизнь: Мария НИКолаевна НИКольская, будущая жена НИКолая, едет на НИКолину Гору. Словно образок святого Николы Чудотворца, оберегает ее это звукосочетание «ник». И вдруг будто бы из каких-то глубин поднялось на поверхность ее мозга слово НИКТО. Она хотела было удивиться этому слову, но они выехали за город на Рублево-Успенское шоссе, и внезапно красота неба поразила ее. Над петляющим шоссе нависла, разрастаясь, тяжелая грозовая туча — с одной стороны изумрудная, как навозный жук, с другой стороны переходящая в огромный дымчатый топаз, который у самого горизонта становился синим свинцом.

Ехали медленно, в потоке машин, слушали Moby, Miss Kittin, Massive Attack, Sascha Funke, скакали с трека на трек, курили джойнт, и под конец врубили Depeche Mode, и голос Дэвида Гехена, горестный и бесстрашный, как нельзя лучше наложился на небо и надвигающуюся тучу.

Все же удалось добраться на дачу засветло. Все обрадовались прибытию на место, обрадовались зеленой траве и тенистым деревьям, и большому, светлому, предпраздничному дому… Заспорили, что лучше: сначала сауна, а потом на воздухе костерок и барбекю с алкоголем, или наоборот — сначала костерок, а потом сауна? Решили, что лучше сначала костер. Развели огонь, стали весело суетиться с пикником, и только Маша как-то отчужденно сидела в шезлонге среди травы, внимая разговорам, доносящимся от костра. Голоса казались какими-то невнятными, как будто все набили рты ватой. Это почему-то бесило Машу. Несколько раз донеслось слово «барбекю», мелькали слова «такая тема», но чаще всего слышалось в невнятном потоке слово «короче». Это слово мелькало с усиленной частотой, как теперь принято.

— Короче, у них такая тема — барбекю! — усмехнулась Маша и внезапно поняла, как сильно она ненавидит слово «барбекю». Оно было такое чужое, гадкое, и было в этом слове нечто варварское, бородатое, что-то от вражеских воинов, насилующих наших девушек, какая-то борода в сале, и в то же время нечто сюсюкающее, плотоядно-манерное, жирное, чмокающее… А также она поняла, что ненавидит слово «короче». В этом слове, как ни странно, присутствовало то же, что и в слове «барбекю» — варварство, тупое агрессивное варварство, желание все обрубить, сократить, расчленить, избавиться от удлинений, от зеленой осоки, от течения, от плавности… Желание все сократить до сплошного барбекю.

— Что со мной? — подумала Маша. — Вроде бы менстрики еще нескоро. Чего так бесит-то все?

Чтобы отвлечься от своего раздражения, она встала, подошла к костру. Равнодушно съела кусок жареного мяса, запив его виски. Затем затянулась из протянутого ей бонга. Пряный дым тлеющего гашиша и алкоголь обострили ощущения, но не принесли покоя. Ей захотелось побыть в одиночестве, и когда все засобирались в баньку, она сказала всем, что прогуляется одна к реке.

Пройдя сквозь огромный дачный участок, она толкнула калитку и по темному и крутому склону стала спускаться вниз, время от времени обнимая то или иное дерево, чтобы не оступиться на черной вязкой тропинке. Эти древесные объятия вливали в нее силу и прохладное отдохновение. Вот уже запах воды приветствовал ее, и чем ближе к реке, тем легче становилось дышать.

И вот она уже у реки, быстро бегут мимо неглубокие илистые воды. Река-Москва. Здесь, как артериальная кровь, ее воды еще чисты, но вскоре им предстоит пройти сквозь гигантский город, как сквозь сердце вампира, и эти нежные воды выйдут из него, неся в себе всю грязь и скверну этого сердца. Маша стояла в том месте берега, которое полюбила давно. Здесь было немного топко, и одно дерево склонялось тут над самой водой, опустив в тину часть своих ветвей. На противоположном берегу кое-где горели костры, звучала музыка, орали пьяные голоса, вспыхивали фары машин: там горожане праздновали уикенд. Кто-то по пьяни с шумом и гамом забегал в холодную воду, плескался и визжал на том берегу. Маше тоже захотелось зайти в воду и поплыть в ее быстром течении, но она была не настолько пьяна, чтобы купаться в майской реке. Небо еще сохраняло свой свет, особенно на западе, но туча, заслонившая небо, делала все тускло-зеленым, и в туче ветвились молнии, но дождя не было.

Маша стояла, глядя на реку, и думала, что все хорошо… Зачем же это странное беспокойство? Ведь все могло быть гораздо хуже, она — сирота казанская, ходила по краешку, была одна, в блужданиях, миновала много опасностей, прошла мимо проституции, прошла через связи с бандитами, через попытки изнасилования, чуть было на героин не присела — все обошлось. Вывела судьба. Теперь она почти хозяйка этого волшебного дома над рекой, и по праву — по праву имени. А значит, в какой-то микроскопической степени, и хозяйка самой реки.

Возле нее в маленькой заводи под склонившимся деревом что-то плеснуло, булькнуло, как большая рыба. Рыба? Или купальщик с того берега доплыл сюда, подгоняемый весной, водкой и размахом своего либидо?

Там что-то зашевелилось у самого берега, где зеленая тина переходила в мокрую глину. Маша присмотрелась, сделала несколько шагов в том направлении, было сумеречно, зеленоватые сумерки, но тут пышный букет молний расцвел в туче, высветив ее внутренности, словно рентгеном. Маша увидела, что из воды, у самой ее кромки, показалась рука, нежная и длиннопалая, которая неуверенно шарила по мокрой коре дерева. В первый момент Маше показалось, что рука в зеленой резиновой перчатке, и она даже подумала о водолазах — но откуда здесь водолазы? Впрочем, место такое, что могли появиться и водолазы — Маша не удивилась бы. Маша подошла ближе. Рука продолжала то ли гладить, то ли ощупывать ствол дерева, неуверенно и робко, как шарят по вещам слепцы. Рука была такого же цвета, как тина, вода, трава, ряска… Впрочем, все было зеленым в этот час, даже молнии казались зеленоватыми. Раздался новый всплеск, и из воды показалась голова с длинными, облепившими ее мокрыми волосами… Снова пробежали зарницы, и Маша разглядела лицо девушки, которая смотрела на нее из воды. В следующий момент девушка ухватилась за ветвь, легко вспрыгнула на поваленный ствол и села на нем верхом, обхватив его ногами. Она была голая, худая, на вид лет пятнадцати, не больше, длинноволосая, кожа ее казалась темной и зеленовато-смуглой, а может, она вся измазалась в зеленой глине и ряске… Ее светлые, слегка раскосые глаза смотрели прямо на Машу.

…ЕЕ СВЕТЛЫЕ, СЛЕГКА РАСКОСЫЕ ГЛАЗА СМОТРЕЛИ ПРЯМО НА МАШУ…

— Не холодно купаться-то? — спросила Маша внезапно пьяным голосом (тут только она поняла, что трезвости нет и в помине). Она вдруг остро позавидовала этой девушке, ее беспечности, что она вот так вот нажралась водки, приехав сюда, наверное, с какими-то уродами на машине. Накачают водкой и выебут… А ей только того и надо. Надо же, голая переплыла холодную реку…

Девушка неподвижно смотрела на Машу.

— Водичка студеная, а сердечко-то студенее, — вдруг произнесла она нежным, как будто льющимся и шелестящим голоском. Произношение у нее было странное, то ли деревенское, то ли еще какое. Маша пошарила рукой в кармане куртки, пытаясь нащупать пачку сигарет Vogue superslims. У нее почему-то сильно кружилась голова и сильно хотелось плакать.

— Ты откуда? С того берега? — спросила она бессмысленно, борясь с подступающими слезами.

Девушка повела глазами в сторону того берега, мечтательно улыбнулась дальним кострам и пьяным мужским крикам и песне Роби Вильямса, которая звучала там…

I got too much life

Running through my veins…

Затем девушка снова повернула свое лицо к Маше и уставилась на нее своими светлыми, травянистыми глазами.

— Она красивая. Очень. Нимфетка. Не хуже меня, — внезапно подумала Маша то ли с ревностью, то ли с восхищением. Голова кружилась. Она отступила на шаг, чтобы опереться о ствол дерева.

— Ты красивая, — вдруг откликнулась девушка, словно отвечая ее мыслям, и повторила совсем уже певуче, с какими-то обморочно-сказочными интонациями:

— Красивая… Такая красивая… Нравится тебе песенка? — девушка кивнула на другой берег. — Слышишь, о чем поется? Жизни слишком много, она с кровью по венам несется… Много ее, много жизни… Слишком много.

— Ну ты, девочка-припевочка, ты пьяная совсем или что? — Маша все истеричнее рылась в карманах, пытаясь найти сигареты. Ей не стоялось на ногах, слезная струйка обожгла левую щеку. — Давай греби обратно, на свой берег, пускай разотрут тебя твои мужички, и водки своей глотни сразу, а то простудишься… Запоют твои придатки, как малые ребятки…

Личико девочки осветилось радостной улыбкой. Кажется, она не слышала того, о чем говорила Маша. Просто отреагировала на рифму.

— Ребятки-присядки… Курочка-снегурочка… — радостно и тихо пробормотала она.

Резко темнело, и наконец Маша нашла сигареты, выудила одну из пачки, руки сильно дрожали, чуть не сломала ее по случайности, затем принялась также истерично искать зажигалку.

Девочка продолжала спокойно сидеть на дереве, глядя на Машу с любопытством и с какой-то почти неприличной, почти вызывающей нежностью.

Голова у Маши кружилась все сильнее, и хотя губы неизвестной девушки скрыла тьма, Маше мучительно захотелось слиться с ней в долгом поцелуе.

— Хочешь, поцелуемся? — вдруг спросила она вслух и тут же застонала от удивления, что так внезапно сорвалось с ее губ это предложение.

Девочка засмеялась тихо и ласково и в полутьме кивнула.

— Поцелуемся-помилуемся… — произнесла она тихо. — Измаемся-искупаемся…

Маша сделала несколько шагов к ней, ей казалось, она сейчас упадет, ноги увязали в мокрой глине, и дерево, на котором сидела девочка, словно бы раздвоилось. Маша невероятным усилием воли удержала себя от чего-то непонятного, что она называла «обмороком», но, возможно, это грозило надвинуться какое-то забытье или состояние лунатика. В этот момент рука ее наконец нащупала зажигалку в тесном кармане, она механически поднесла ее к сигарете, вспыхнул длинный огонек — и отразился узким пламенем в ярко-зеленых, блестящих глазах девочки.

— Огонек! У тебя огонек! — восторженным шепотом крикнула она и протянула к огню руку, потом стремительно отдернула, то ли обожглась, то ли испугалась — и одним движением соскользнула в воду. Раздался всплеск, и все исчезло.

— Где ты? Вернись… Ты что? — растерянно позвала Маша, но никто не откликнулся.

— Уплыла куда-то… — подумала Маша изумленно. Она глубже зашла в чавкающую глину прибрежья, всматриваясь в потемневшую реку, но ничего не было видно, только мужики все орали на другом берегу, подпевая уже не Роби Вильямсу, а Юрию Антонову.

Маше страстно захотелось сбросить с себя одежду и кинуться в реку, в погоне за неведомой купальщицей, но она подавила в себе этот порыв.

Она вернулась на дачу. Все еще сидели в сауне. Маша быстро прошла в гараж, села в автомобиль и очень скоро была на другом берегу реки. Она увидела там пьяные рожи в отсветах костров, увидела одиноко танцующую тетку в черной куртке с капюшоном, увидела парочку, бесстыдно занимающуюся сексом в распахнутом во все стороны автомобиле — были открыты все дверцы, багажник и даже капот, словно автомобиль «вскрылся» от распирающей его изнутри страсти, увидела черную собаку, которая вышла из воды и тут же превратилась в спиральный фонтан, одарив окрестность веером холодных брызг. Маша заглянула в лицо танцующей тетке, в лицо девушки в машине, искусавшей свои губы в оргазме, в лица пьяных и даже в лицо собаки — но ни в этих лицах и нигде на том берегу не нашла она девушки, которая сидела на дереве.

Ее била нервная дрожь, когда она снова вернулась на дачу.

— Ты в трипе? — спросил ее Колян, которого она встретила на веранде. — У тебя зрачки во все глаза, как у Незнайки на Луне.

— А, что?.. Нет… А где все? — сбивчиво ответила Маша, проходя мимо него.

— В сауне сидим, чай пьем, ганджу курим, — ответил Колян, откидывая назад свои длинные, светлые, мокрые волосы с распаренного лица, одновременно посвежевшего и повзрослевшего после баньки.

— Да… Я тоже… Не остыли еще? — невнятно спросила Маша — то ли про банные угли, то ли про гостей.

Она быстро прошла в сауну, срывая на ходу одежду и бросая ее где попало, и только в парной, вытянувшись на горячей деревянной полке, она вдруг почувствовала покой и счастье… За закрытыми веками ее сразу же вспыхнули травянистые девичьи глаза, глядящие так дико и так ласково, с такой прохладной негой, с такой холодной бездонной любовью.

Этой ночью ей приснился сон, в котором она снова увидела ту девушку. Сон был пугающе реальным, включающим в себя даже запахи — запахи огромного заброшенного дворца. Во сне она лежала на огромной альковной кровати в ветхой, но роскошной комнате. Вокруг были потрескавшиеся зеленые стены, усеянные золотыми амурами, фавнами, львятами — все было оплетено паутиной и запорошено тонкой пылью. Рядом с ней лежала девушка с реки, они лежали полусплетясь, словно бы изможденные чем-то, и прямо в ухо Маши лился шелестящий шепот, тихий, то плачущий, то смеющийся голосок:

— Жила я во времена злого царя Ивана, и была я доченька боярская, кровинушка царская, боярышня нежная, в холе да в неге взрощенная. Батюшку моего в остроге сгноили за вольное слово, матушку мою в монастырь запекли, как в пирог, за семь сдобных замков, за семь мучных врат, а ко мне, сиротинушке, князь посватался, князь ни князь — молодая мразь, из опричников, царский пес шелудивый. Я ему: «Не видать тебе, черная кость, боярской дочки! Хоть ты всю завали жемчугами да соболями! Желаю в монастырь идти». Схватили насильно и обвенчали здесь недалеко, в Городках. А я, как свадьбу стали играть, улучила минутку, как женишок мой со товарищи во хмелю были, так к реке: «Прими меня реченька, холодная да свободная, заступница за девичью красу!» И с головой в воду. С тех пор я свободна, танцую и играю в водах, и нет надо мной власти.

Шепоток прервался, замялся, потом снова полился:

— Здесь, на месте твоего дома, родненькая, другая дача стояла — с башенкой и с овальным оконцем, и с верандочкой многоцветной. Там, за этим оконцем, моя детская светелка была… Отец мой был советский министр, но его расстреляли по приказу Сталина, злого царя, мать моя в лагерях сгинула, а ко мне, сироте, посватался молодой полковник НКВД, из тех, что моих родителей сгубили. Принудили меня, но я улучила момент — и в речку с головой. В реченьку-овеченьку. В мою реченьку родную. В речь мою родную…

Речь ее прервалась, она засмеялась и вроде бы заплакала.

— Вот и ты, Аленушка, в такие же путы попалась, в путы путные, в путы беспутные. Здесь все домики-то на кровушках, да на слезоньках. Сколько таких, как мы, девиц ясных, здесь полегло да попадало — не счесть. Кто в канавах ржавой водичкой захлебнулся по-окрест дорожек петлистых, кто прыгал по весне через костер да и растаял. Кто в печке пирожками лежал, кто в тюрьме дрожал, кто сам на себя рученьки наложил, а кого добры молодцы ухайдокали да убаюкали — кого ядом извели, кого злой песенкой, кого заклятием, кого наветом… Повсюду здесь косточки девичьи хрустят — и в земле, и в бревнах, и в лесочке хрустят, и во всей еде. Муженек твой, опричник молодой, статный да знатный, оборотень-вурдалак лютый, сынок злого колдуна. Выходит он поутру из терема своего высокого, на нем кафтан атласный, золотой нитью шитый, парчовым кушаком подпоясанный, на поясе сабля турецкая, шапка белым соболем оторочена, сапожки алые да удалые, а за голенищем — нож острый, от крови девичьей аж запекся и почернел весь. Выходит он, а ему доезжачие, да стремянные, да сокольничие, да шуты его гороховые подносят любезное души его угощение — золотую тарелку. На той золотой тарелке головка девичья лежит, отрубленная. Личико белое, ни кровинки, а с головки волосы золотые тянутся и текут, длинные-предлинные, шелковистые, как до самого Галицкого княжества, вот какие длинные, и длиннее — до самого царства Итиль, дорогами вьются-льются, да лесами пробираются, да по горам стелются, по холмам струятся, и доходят до городов басурманских и накрывают их собой, как сетью золотой, и сквозь них золотой свет сеется на молящихся и торгующих басурман… И доходят до самого синего моря, до батюшки пенного прибоя, и говорят: «Здравствуй, Батюшка Пенный Прибой! Здравствуй, Матушка Синее море! Мы — златые волосы Царь-Девицы, Красы Ясной, Царевны Прекрасной Аленушки, предательски загубленной на кровавой Руси, псам злого царя брошенной на растерзание… Тело мое белое растерзала свора черная, все доезжачие, да сокольничие, да стремянные, да шуты гороховые, по клочку унесли и в норы свои запрятали, а князю молодому, муженьку моему ненаглядному, голову мою подносят на золотой тарелке, он целует меня в уста мои и спрашивает меня о чем-то, все спрашивает да расспрашивает, а я отвечаю, сквозь сон глубокий, сквозь забытье мое отвечаю ему, потому как не могу не ответить, ведь мы с ним муж с женой венчанные, перед алтарем святым клялись вместе быть на земле и в небесах, и только про воду не клялись, и потому я в море ухожу, в море синее, в море пустынное. Примите меня, Батюшка Пенный Прибой! Примите меня, Матушка Синее Море! Проводите меня к самому Царю-Океану, к самому Глубокому Престолу. Поклонюсь ему в ноги, по целую ступени коралловые Глубочайшего Престола и скажу ему: Царское твое величество, Царь-Океан! Пожалей дочь боярскую, кровинушку царскую! Закрыто для меня небо, закрыта и земля — небо клятвой святой опечатано, земля заклятьем злым заворожена. Прими меня к себе, Царь-Океан, и сделай меня русалкой. Потому как я на Руси родилась, и все мы, русские девушки, и так русалки. Не могу к Христу-Богу за спасением, бо я клятве брачной изменила, не хочу к Сатане льстивому, а хочу и могу к тебе в услужение, Батюшка Царь-Океан». Отвечает Царь-Океан: «Не горюй, красна-девица, Господь наш Христос милостив, все мое царство под Его благословением. Он послал к нам с небес Водяного Архангела (о котором тем, кто на суше живет, знать неповадно), и тот воздвиг в самом глубоком месте Храм Божий, Храм великолепный, где все, такие, как ты, и все, такие, как я, можем Богу молиться, и причащаться Святых Даров, и получать отпущение грехов. Я же в том Храме первосвященник, и патриарх, и помазанник Божий на все морское царство. Идем же в Храм, который называется „Море“, так же, как храм Соломона в Святой Земле, где проповедовал Спаситель, и там я освобожу тебя властью, мне Богом данной, от клятвы, что дала ты на суше, и обвенчаю тебя с одним из моих сыновей прекрасных, царевичей морских, а у меня сыновей триста шестьдесят шесть тысяч, и станешь ты царевной морской и будешь мне как родная дочь». И мы пришли во Храм «Море», Великий Подводный Собор, в Храм Хлябей, и там очистили воды соленые душу мою и тело, и дошли воды до дна души моей, и сделалась я русалочкой безгрешной и благословенной, царевной моря и женой царевича морского… И сподобилась я великой чести — видела я самого Водяного Архангела, и припадала целованием к его сверкающему плавнику. Великий Водяной Архангел Левиафаниил имеет тело гигантское, голова его размером с гору, а свет от его святой головы освещает Донную Пустыню, и Донный Лес, и Донные Горы, и Донные Озера (потому что внутри моря есть свои озера, их называют «вторые озера»), и он почивает на ложе из водорослей, и его окружают сотни и тысячи водяных ангелов, которые денно и нощно поют ему Великую Безмолвную Песню Соли и Йода. И сказали мне водяные ангелы, святой Дельфин и святая Морская Звезда: «Дочь боярская, царевна морская, подплыви к краешку рта Великого Архангела, туда, где краешек рта его заворачивается в спираль и образует Великий Завиток — Левиафаниил будет говорить с тобой из средоточия этого Завитка». Я подплыла к огромному Завитку, который был Правым Уголком Рта Великого Архангела, и из центра этого Завитка слышен был голос, мягкий и глубокий, как синий бездонный ил: «Свято, свято Великое Море! Свят, свят Великий Океан! Здесь смываются и отпускаются все грехи, и сонмы блаженных бродят по полям и лугам, дремлют в гротах и играют на подводных вершинах. Радуйся, русская русалка, теперь ты дочь этих блаженных краев. Голова твоя увенчана венцом из морских раковин и жемчугов, тебе не нужны царские одежды, потому что ты прекрасна в наготе своей, и тело твое подобно морскому цветку, но ты должна службу сослужить нашему Морскому Царству. От века заповедал нам Бог: не смешивайте кровь воды с кровью земли. Но отец твоего земного мужа, опричника-князя, могучий злой колдун, затеял убить наше Царство, разрушить его святость. Он высасывает черную кровь земли, добывает из нее силы и свет, а остатки сбрасывает в море… От этого меркнет святость наших краев. Сынок же его, опричник-вурдалак, заполучил себе новую невесту, девицу ясную, такую, как ты. И когда она спит, он все у нее спрашивает, а она отвечает во сне, не может не отвечать, и так он все выведывает про наше царство, и отцу своему, злому колдуну, рассказывает о наших сокровищных тайнах, откуда, где и как течет кровь земли».

Маша в ответ пробормотала во сне:

— Ну да, я знаю, у него нефтяная компания с отцом… Точнее, международная компания, но они оба входят в правление… Я знаю… Нефть, газ…

— Обратить надо на них их же оружие! — сказала русалка, сверкнула зелеными глазами и исчезла.

А Маша дальше шла или плыла сквозь свой сон. Ей снилось, что она в Великом Подводном Соборе, стоит под колоссальным, невероятно далеким в вышине куполом, в самом центре, все заполнено водой, в круглые подкупольные окна свободно вплывают и выплывают стаи разноцветных рыб. Под ней — мозаичный пол, покрытый виртуозным изображением морского дна (как в морском соборе в Кронштадте), и происходит венчание. Она стоит перед аналоем, и огромный осьминог в золотой патриаршей митре и золотом облачении читает слова венчального канона. Дельфины держат над ее головой золотую корону. Над ее головой и над головой ее суженого. Но она все не может повернуть голову и взглянуть на него. Кто-то стоит рядом с ней перед аналоем, но кто?

Наконец она с невероятным усилием, словно голова ее схвачена тисками, все же поворачивает голову и видит — рядом с ней, бледный, в черном мундире морского офицера, стоит ее отец Николай Никольский, ушедший на дно морское вместе со своим кораблем. Лицо отца она узнает скорее по уцелевшим фотографиям, нежели по памяти. Золотой якорь на рукаве черного кителя, капитанский кортик на поясе, погоны оплетены водорослями, яркие моллюски и ракушки покрывают грудь, словно ордена. За отвагу и верность. За отвагу и верность… Лицо отрешенное, молодое, возвышенное. Глаза зеленые, как мокрая трава. Она узнает это лицо и в то же время не узнает, не может узнать, и она спрашивает тихим сдавленным голосом:

— Кто ты, мой суженый?

И также тихо он отвечает ей бескровными губами:

— Никто.

Венчание в Никольском Соборе в Санкт-Петербурге оказалось великолепным. Все сияло и лучилось в волшебном храме… Потом был обед в клубе «Онегин», для родственников, потом скорый поезд в Москву, и наконец на Николиной Горе разгорелось настоящее многолюдное празднование. На даче Маша и Колян съели маленькие бумажные квадратики, чтобы (как выразился Колян) «сочетнуться браком не только на земле, но и на небесах». Но вскоре они забыли об этом — столько было суеты, танцев, друзей, подарков, музыки, и даже фейерверки расцвели над дачей, и нешуточные.

Но Маше снова вдруг стало одиноко и скучно среди этого веселья. Она бродила то тут, то там, то вдруг фрагментами возвращалось к ней веселье, и она танцевала, то набрасывались на нее с поздравлениями, подруги восторженно что-то щебетали, какие-то неожиданные мужчины не ко времени признавались ей в любви, она убегала и снова где-то застывала, цепенея в закутках праздника… Диджей PUMA, насквозь татуированный блондин, сводил, как бог, виртуозно и резко наслаивал трек на трек. Диджей Панин был на высоте… И вот она вдруг увидела, как сквозь толпу к микрофону шествуют бледные и какие-то растерянные рэперы из группы «Лисенок Таттерс». Про них она совсем забыла, подростки выглядели как-то затравленно на чужом празднике, они, возможно, не знали, принимают ли их здесь всерьез — согласились, потому что были нужны деньги. И вот бледная мешковатая девочка начала зачитку, смущенно сверкая глазами и делая руками загребающие, намеренно косолапые движения, словно полупарализованый, но революционный медвежонок:

Лисенок Таттерс — огонек в ночи.

Мое сердце громко от боли кричит.

Лисенок Таттерс машет рыжим своим хвостом.

Я за лисенком пойду хоть в космос, хоть в тюремный дурдом.

Это огонь Космической Революции зреет в самых низах,

А верхи слишком много могут и слишком сильно хотят,

Рвут на части Родину, топят душу в грязных деньгах.

Буржуев — на фонарики! Вся власть фонарям!

Нефть и газ — народу! Ментам и олигархам — салям!

Если вы реально хотите вспомнить, что означает «любовь»,

Вспомните, с чем она рифмуется — правильно, со словом «кровь»!

Лисенок Таттерс склонился над ядерной кнопкой, хмурится, решает вопрос…

Давай, жми своей рыжей лапой! Пусть над миром встанет атомный грибос!

Не надо жалеть мирок, где буржуи и роботы правят свой грязный бал.

Революция или смерть, лисенок! И подпевает зал!

Зала не было, все происходило под открытым небом, полным звезд, но публика действительно пьяно и воодушевленно подпевала. Подростки-рэперы, возможно, хотели шокировать буржуазную рублевскую публику, но все радовались, ликовали… Их окружили, стали поить, накуривать… А тоска Маши усиливалась. Она огляделась вокруг себя: сколько самозабвенных, самодовольных рож вокруг! Как блестят самовлюбленные глаза хозяев и хозяюшек жизни! Разве здесь, среди них, ее место? А ведь они правы, эти мальчики и девочки из Кронштадта, они (как и она) дети моряков, они не лгут… Здесь все пропитано деньгами и ложью, и вся Рублевка пучится на теле Родины, как насосавшийся, жирный, самовлюбленный клещ.

Ей внезапно вспомнились строки поэта Некрасова — когда-то она учила их в школе и забыла много лет назад:

От ликующих, праздно болтающих,

Умывающих руки в крови,

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви!

Она снова огляделась: бал молодых упырей был в разгаре. Кровь беззащитных и растерянных людей дымилась на их смеющихся ртах, капала святящимися каплями с их радостных клычков… Как здесь душно, как безысходно, они повсюду, и больше не вырваться… Она разглядела среди танцующих Коляна, своего мужа, — он танцевал, растопырясь, жадно обхватив за тщедушные плечи одного из кронштадтских рэперов, чье детское лицо стало обморочным и поникшим, и Колян хохотал, и, кажется, в хохоте выговаривал одно лишь слово: барбекю, барбекю…

— Барбекю… — шептали томные девушки с кокаиновыми глазками.

— Барбекю, моя дорогая, — солидно проронил отец жениха, непонятно откуда вдруг появившийся, и от него веяло таким кошмаром, что можно бы сразу и блевануть. Но отец жениха сразу растаял в толпе. И тут кто-то тронул Машу за рукав.

— Огонек! — расслышала она знакомый шелестящий шепот. — У тебя есть огонек!

Она обернулась, похолодев. Прямо на нее смотрели зеленые, травянистые, девичьи глаза. Девушка с реки… Та самая, что сидела на дереве. Бешеная светло-темная радость охолонула сердце новобрачной.

— Ты?.. Как?.. Откуда ты здесь? — спросила Маша.

— Огонек, — повторила та и поманила Машу пальцем.

Маша пошла за ней, зная, что сделает все, что от нее потребует незнакомка. Они прошли в гараж, и там девочка протянула Маше большую канистру с бензином.

— Огонек, — снова прошептали ее губы. Затем она знаком велела Маше следовать за собой.

Они шли по ночным улицам дачного поселка, вдоль заборов, в тени ночных весенних деревьев. Девушка шла впереди, пританцовывая и словно плывя в лунном свете (была полнолунная ночь). Время от времени она указывала на те или иные заборы, и Маша по знаку своей спутницы поливала их бензином.

— Поджечь… Она хочет поджечь дачи! — лихорадочно думала Маша. — Ну и правильно, ну и пускай. Пускай горит к ебеням наворованное буржуйское добро! Примите подарок от капитанской дочки! Скоро вы узнаете, кто такой лисенок Таттерс! Привет вам, буржуи, чиновники, менты, олигархи, банкиры, бандосы, прокуроры, министры и их зажравшаяся детвора и своры, привет вам, опричники капитала, привет вам от наших моряков! Привет из Кронштадта, из Мурманска, из Севастополя, из Владивостока и Находки! Нет больше пролетариата, чтобы развесить вас на фонариках, вы купили, подмяли, наебали, загипнотизировали всех — всех людей. Всех до единого. Но не только люди живут здесь! Против вас идем мы, духи лесов и полей, духи рек и моря, духи воздуха и ветра — вам не спать спокойно! Вам причитается не за то, что вы обокрали нас — это можно и нужно простить. Господь прощает воров и разбойников. И не за то, что вы оклеветали и обманули нас. Господь прощает лжецов. И не за то, что вы сильнее нас, витальнее, хищнее… Господь прощает хищников. Нет, причитается вам за то, что вы отравили воду, за то, что вы опозорили огонь, за то, что вы посягнули на землю и испоганили воздух! Отравили воду нашего сознания, опозорили огонь нашей любви, посягнули на землю нашей веры и убили воздух, которым дышала наша душа! Вы объявили войну Земле, и пока вы не уничтожили Землю, вам не спать спокойно! Мы, духи, еще здесь, и мы не уйдем без боя! Засуньте себе поглубже в жопу ваш прогресс, ваше экономическое развитие, ваш рост благосостояния, ваши лэптопы, бутики, джакузи, рестораны, фитнес-клубы, автомобили, все ваше процветание! И пусть все это взорвется у вас в жопе! Хо-хо-хо! У нас отняли наш святой красный-прекрасный флаг, но у нас еще есть огонь. Вы вроде бы хотели барбекю, буржуи? Вот вам ваше барбекю! Это говорим мы, водяные лилии!

— За мной, моя родная! За мной, моя бесстрашная девочка! — звал голос русалки. — Мы будем играть в волнах, мы проплывем через грязную Москву, и последующие воды очистят нас. Мы будем играть в господней Волге…

— Волга, Волга! — упоенно повторяла Маша, словно произнося имя Бога.

Они уже стояли на берегу реки. Незаметно освободились от одежд.

— И мы приплывем к морю, морской царь ждет тебя там, и праздник шумит, и все ждут царевну…

Перед тем как войти в реку, Маша, по знаку русалки, чиркнула спичкой и бросила ее на ближайший забор. Сразу же вспыхнуло, и огонь, весело треща, стал перебегать по заборам, распространяясь по поселку.

Они уплывали, уносимые быстрым течением, холодная вода обжигала так блаженно… На повороте реки Маша оглянулась — огромный пожар расползался по Николиной Горе, и в последний момент она увидела, что из горящих дач складывается огромное, пылающее на темном склоне слово

МАЙ.

Маша в ту ночь исчезла бесследно — ни живую ее, ни мертвую разыскать не удалось. Только на ветке склонившегося к реке дерева нашли маленький образок святого Николая Чудотворца, висящий над самой водой.

Примечания

1

Убийство злой старухи в русской литературе представляет собой отзвук древних весенних обрядов: «проводов» или «похорон» зимы, сожжение «костромы» и тому подобное. Это имеет особое значение для северных славян, живущих в краях, где зимы суровы, но Стойчев жил на юге, поэтому подобные обрядовые мотивы не оправдывали его в собственных глазах.

2

Рассказ написан в соавторстве с Андреем Соболевым.

Content

Павел Пепперштейн
Весна
Авторский сборник

Пробуждение крестика

Возмущенно-снисходительный куб

Бизвер

Сфальц!

Маскубинов и Сайбирский

О-хо-хо!

Яйцо

Эротический мир

Гость из будущего

Любезный язык

Проговорился

Одна весенняя ночь

Два клана

История потерянного зеркальца

Вечная жизнь, здоровье, молодость и красота

Вскопать двор

Иноголовые

Весна

Юмор

Около молока

Приготовления к оргии

Колобок возвращается

Колобок возвращается II

Весло

Ледяной робот

Рецепт

Напиток тяжести

Такси

Чемодан с творогом

Республика французского короля

Чипполино

Семь белых волков

Желобок

Великан и пропасть

Пенсионер и инопланетянин

Подснежник

Человек наслаждения

Неистовства любви

Место

Разговор у винного окошка

Последнее мгновение весны

Май

Примечания