Ирина Градова

Клиника в океане

Пролог

1990 год, Боливия

– Поторапливайтесь, ленивые ублюдки! – заорал Игнасио Моралес, заметив, что местные замешкались с погрузкой. Над высокими кронами деревьев, такими густыми, что за ними не было видно неба, явственно слышался шум вертолетов.

– Ну как, успеваем? – спросил Доктор.

– Едва-едва, – пробормотал Моралес, с тревогой глядя вверх. – Они пригнали «вертушки», через двадцать минут тут станет жарко!

– Нам столько времени не понадобится.

Моралес внимательно посмотрел на человека, с которым проработал бок о бок несколько лет. Несмотря на столь долгий срок, он не мог бы сказать, что узнал Доктора достаточно хорошо. Вернее, сейчас он знал о нем ровно столько же, как и в день их первой встречи. Все эти годы Доктор был «Тем-Кто-Живет-На-Горе» – именно под этим именем его знали жители близлежащих сел и деревень. Они не трогали Доктора, а он не трогал их, не мешал людям тихо выращивать, собирать и продавать коку наркокартелю, представители которого раз в полгода наведывались в эти края. Моралес подозревал, что даже эти крутые ребята испытывали перед Доктором священный ужас, какой, должно быть, питали к своим злым и жестоким богам древние жители страны. Он казался им воплощением могущества и Великого Знания, а Игнасио Моралес считал Доктора злом во плоти, хотя и пытался сейчас помочь ему эвакуировать все, что только возможно было спасти, – плоды его многолетних трудов, которым предстояло продолжиться где-нибудь в другом месте. Только на этот раз – без Игнасио: с него хватит!

С грехом пополам погрузка закончилась. Моралес прекрасно видел, что парням не терпится поскорее свалить, но они боятся, потому что на них направлены дула автоматов людей Игнасио. Дьявол, да он и сам бы с удовольствием сделал отсюда ноги, но гордость не позволяет. Ну ничего, ничего, еще пара часов...

Обернувшись, Моралес увидел, что его ребята крутятся вокруг главного корпуса – так громко называлось скромное деревянное здание под крытой пальмовыми листьями крышей. В руках они держали канистры с бензином.

– Эй, что это значит? – Игнасио схватил доктора за рукав.

– Здесь все нужно сровнять с землей, – спокойно отозвался тот. – Им не достанется ничего из моих исследований!

– Но... там же люди! – не веря своим ушам, воскликнул Моралес.

– Они – не люди, они – расходный материал, которого повсюду пруд пруди! Отойди и не мешай, Игнасио: время не ждет!

Ошеломленный, Моралес отступил. Пламя охватило здание. Сухие пальмовые листья с треском и громким свистом съеживались и обугливались у него на глазах, из заколоченных окон валил дым. Игнасио показалось, что он слышит крики людей, запертых внутри, но эти звуки вполне мог издавать и сам огонь, словно легендарное чудовище, пожирающее все на своем пути. Доктор влез в одну из машин, готовых к отправке, проверяя, все ли вещи туда погрузили, местных уже и след простыл, а остальные как завороженные наблюдали за разрушительным действием пламени.

Моралес медленно подошел к дереву, прислонил к его толстому вековому стволу свой «АК-47», оглянулся в последний раз на пылающие останки клиники и шагнул в гущу тенистой чащи, навсегда оставляя позади свое прошлое – вместе с «Тем-Кто-Живет-На-Горе».

Май 2009 года, Голливуд

Эндрю Макафферти являлся руководителем пресс-службы студии «Маунтлерой» вот уже восемнадцать лет, и каждый раз, будучи приглашенным на совещание вроде этого, испытывал неприятное покалывание в кончиках пальцев. Как назло, столбик термометра держался на отметке «сорок пять», а ведь холодный пот и так струился по его спине – пришлось даже сменить рубашку прямо в машине. Несмотря на то, что у него в рукаве имелся непобиваемый козырь, Эндрю все же нервничал и мечтал о том, чтобы этот тяжелый день поскорее закончился. Он вернется домой, обнимет Хелен и детей, они вместе сядут ужинать... Почему, черт подери, он должен заниматься делами какого-то актеришки, который даже не заслуживает того, чтобы его имя упоминалось за столом?

– Итак, дамы и господа, мы собрались здесь по довольно неприятному поводу, – заговорил Пол Сатклифф, заместитель главы «Маунтлерой» Эдриана О’Малли. Сам Эдриан молча сидел во главе овального стола из черного дерева. По его виду можно было подумать, что глава студии спит, но предположить такое значило бы совершить огромную ошибку. Несмотря на кажущееся безразличие, О’Малли выслушивал мнения всех очень внимательно, а потом единолично принимал решение.

– Роуэн Смайт в очередной раз сошел с катушек, – продолжал Пол, и люди, сидевшие вокруг стола, начали переглядываться.

– И что из этого? – подал голос Артур Дарэм, видный член совета директоров. – Слава богу, времена Кэтрин Хепберн и Пола Ньюмана ушли в прошлое: теперь любой актер так же заменим, как и одноразовый шприц!

Раздались сдержанные смешки: упоминание о шприце в сочетании с именем актера и в самом деле выглядело более чем уместным.

– Не в этом случае, – спокойно возразил Сатклифф. – Действительно, в наши дни, когда некоторые компьютерные персонажи намного превосходят по популярности живых людей...

– И возни с ними гораздо меньше: нарисовал – и собирай себе дивиденды! – хохотнул еще один член совета, Иен Ламарк. – Есть они не просят, условий не выдвигают...

– Дозы не требуют, дебошей не устраивают! – мечтательно подхватила его жена.

– Все это прекрасно, – кивнул Пол, обводя присутствующих мрачным взглядом. – И все же, господа, Роуэн – единственный за последнее десятилетие актер, чье имя в чартах держится на первом месте вот уже тридцать два месяца подряд, и этот факт, как вы понимаете, игнорировать нельзя.

– Как долго он еще сохранит человеческий облик? – задал резонный вопрос Тим Коэн, правая рука О’Малли: несмотря на то, что должность его заместителя занимал Сатклифф, все прекрасно знали, что настоящим советчиком главы «Маунтлерой» является именно этот неприметный человечек с редеющей шевелюрой и цепким взглядом маленьких серых глаз. – Роуэн и в самом деле актер большого, я бы даже сказал великого, дарования...

– И экстраординарных внешних данных! – поддержала его жена Ламарка.

– Большую часть которых оплатили мы, – тут же парировал ее муж, охлаждая восторженность женщины.

– И все же он – отработанный материал, – сказал Коэн, воспользовавшись возникшей в разговоре паузой.

– Мы не имеем права так думать! – воскликнул Пол, стукнув кулаком по столу. – Студия успешно торгует Роуэном Смайтом, многие, между прочим, считают, что Роуэн Смайт и есть студия!

Все замолчали и, не сговариваясь, посмотрели на О’Малли: как он отреагирует на такие слова? Но глава студии продолжал сидеть, скрестив руки на животе и опустив глаза вниз, словно изучая соблазнительные изгибы фигуры одной из нимф, поддерживающих ножки антикварного стола.

– Мне не должны так думать, – продолжал Пол более тихим голосом, – потому что в Роуэне еще есть потенциал. Мы заключили с ним контракт на двадцать картин, три из которых находятся в производстве, и в наших интересах, чтобы машина продолжала работать! Миллионные контракты на рекламу, линию одежды и эксклюзивную марку автомобилей – вот лишь малый перечень того, что мы потеряем, если откажемся от Роуэна Смайта. Вы согласны утратить так много? Более того, в последнем контракте, стараниями его адвоката, прописан пункт, по которому студия, в случае одностороннего разрыва соглашения по ее инициативе, должна будет выплатить актеру невероятные отступные!

– Парень – торчок! – возразил Иен. – Скоро он превратится в развалину, и никто глядеть на него не захочет!

– Пока что мировые рейтинги говорят об обратном!

– Хорошо, что вы предлагаете?

Голос главы студии прозвучал как гром среди ясного неба.

– Вы привели достаточно вариантов и в пользу того, что Роуэна Смайта следует выбросить из киноиндустрии, и того, что он еще может нам послужить. Остается вопрос, который и заставил нас всех сегодня здесь собраться: что делать? Не забывайте, что, если мы решим бороться за Роуэна, а вместе с ним и за вложенный в него капитал, то действовать нужно тихо.

– Тихо? Это с Роуэном-то?! – взвизгнул Йен. – Да он даже в туалет не может пойти, чтобы за ним не увязалась парочка пятнадцатилетних поклонниц и целый легион папарацци!

– Существует куча клиник, – заметил Тим.

– Об этом тут же пронюхают СМИ, а значит, и наши акционеры, и конкуренты – нет такой лечебницы, куда не ступала нога бульварной прессы!

И тут начался настоящий восточный базар, потому что каждый стремился отстоять собственную точку зрения. Глава студии никому не мешал высказывать даже самые идиотские способы решения проблемы, наблюдая за происходящим из-под полуопущенных век. Наконец очередь дошла и до Эндрю. Понимая, что этот момент может стать как его полным провалом, так и настоящим звездным часом, он прокашлялся и произнес:

– Мне кажется, я нашел решение, которое вполне устроит всех...

Январь 2010 года, Индия, дворец князя Яша Вардана в Ути

– Эта дрянь обесчестила семью! И не говори мне, что я не прав: слишком долго мы оба попустительствовали этой... этой...

Князь бушевал уже минут десять, и его словарный запас уже почти исчерпал себя. За это время не было такого ругательного слова, которым бы он не наградил свою непутевую дочь. Жена тщетно пыталась унять гнев главы семейства, ведущего свою родословную от раджпутов и по праву гордившегося ее длиной. Репутация рода Варданов оставалась столь же незапятнанной, как и священные воды Ганга – до сегодняшнего дня.

Конец двадцатого века дался тяжело всем княжеским родам, и Варданы не стали исключением. Их считали пережитками прошлого, и праздная жизнь многочисленных отпрысков этих семейств только подтверждала данный факт. Но Яш, в отличие от своих высокородных собратьев по несчастью, быстро понял, что нужно что-то делать, если он хочет остаться на плаву. Многие считали предпринимательскую деятельность как нечто стоящее ниже их достоинства, предпочитая по-прежнему обирать обнищавших арендаторов. Яш Вардан придерживался иного мнения. Он распродал часть своих довольно обширных владений и занялся гостиничным бизнесом. Два из шести дворцов, пришедших в упадок за годы без ремонта, превратились в шикарные отели, на территории которых располагалось все, о чем только можно мечтать, – гольф-клубы, бассейны, СПА-центры и тому подобное. На эти первичные доходы Яш взялся за ремонт других четырех дворцов. В одном из них, расположенном в прекрасном горном курорте в Ути, в данную минуту и имел место этот скандал. Построенное в середине восемнадцатого века, это монументальное сооружение представляло собой образец изощренного и вдохновенного мастерства и впечатляло своими огромными куполами, изящными арками, башнями, колоннами с причудливыми узорами и резными орнаментальными балконами.

Виновница семейного скандала сидела на одном из длинных, обтянутых дорогой материей диванов и хлюпала носом. Делала она это в основном из уважения к традициям, прекрасно понимая, что отец никогда не причинит вреда любимой дочке. Рани было двадцать два года, и ее стиль жизни не имел ничего общего с тем, к которому привыкли стены княжеской резиденции. Девушка училась в университете в Мумбае, с головой окунувшись в студенческую жизнь, включающую, помимо учебы, никогда не занимавшей главенствующего места в ее душе, бесконечные дискотеки и вечеринки. Уследить за дочерью на расстоянии не представлялось возможным.

– Надо было выдать ее замуж в восемнадцать лет – и никаких университетов: сейчас бы уже внуков нянчили!

– Яш, это же средневековье какое-то! – снова попыталась вмешаться жена. Амиша Вардан являла собой классический образец индийской супруги – послушной, ласковой и разумной. Именно такой ожидал увидеть Яш и свою дочь, но Рани привыкла к европейскому образу жизни, за который теперь предстояло расплачиваться всей семье, включая ее младших братьев и в особенности сестер.

– Аллах! – воздев руки к небу, продолжал кричать князь, бросаясь из одного угла обширного помещения в другой. – А я ведь уже сговорил ее за Арджуна, сына Джитендры Пателя, разве он теперь согласится взять ее, с брюхом-то?!

Рани в очередной раз громко шмыгнула носом и сделала вид, что вытирает слезы подолом сари. Господи, какое же неудобное это сари – не то что джинсы и футболки, которые она обычно носит! Арджун Патель, как же – да ни за какие сокровища мира она не вышла бы за этого прыщавого парня, пусть его папаше и принадлежит половина побережья Гоа! Кроме того, кто он, собственно, такой? У нее как-никак голубая кровь, она – княжна Вардан, а эти Патели вышли из грязи, но так и мечтают породниться «с титулом»! Прикрыв глаза, Рани представила себе обнаженное стройное тело Вишала и едва удержалась от плотоядного вздоха – вот кто должен бы стать ее мужем! Нет, отец никогда на это не согласится, ведь отец Вишала – всего лишь профессор в университете, живет на одну зарплату...

Вновь открыв глаза, девушка посмотрела на Амиттту. «Черт, эта семейная сцена слишком затянулась, ма, пора тебе что-то сделать!» Занятые ссорой, все трое почти забыли о том, что в комнате присутствует еще один человек: брат Амиши, Винод-бабу. Будучи в семье приживалом, шурин Яша Вардана никогда не обладал правом голоса. Он пользовался счетом Варданов в банке и жил в помещениях дворца, а за это ему предписывалось вести себя сообразно правилам, установленным главой рода. Поэтому и сейчас он не вмешивался, с интересом наблюдая за племянницей и спокойно покуривая дорогую сигару «Оливерос». Коробки доставлялись каждый месяц прямо из Доминиканы. Сколько это стоило? А черт его знает – Винод-бабу никогда не принимал во внимание подобные мелочи: ведь за все платит шурин. «Вот бесстыжая! – думал он почти что с восхищением. – Напакостила, а ведет себя так, словно это не она, а все здесь именно ей что-то должны!»

– Винод, – протянув к нему руку в жесте отчаяния, воскликнула между тем Амиша, – ну сделай же что-нибудь! Почему ты молчишь?

– Прости, дорогая сестра, – с преувеличенно тяжелым вздохом ответил он, – но твоего уважаемого мужа очень трудно перекричать!

– Ты говоришь так, Винод-бабу, словно мы обсуждаем покупку новых штор для гостиной, а не то, что наша дочь – княжна Вардан, между прочим! — залетела от какого-то плебея! – рявкнул князь.

Аккуратно притушив докуренную сигару в золотой пепельнице, Винод-бабу спокойно произнес:

– Думаю, вы зря волнуетесь. На самом деле нам лишь предстоит решить, хотим ли мы появления маленького Вардана или предпочтем вернуть семье Рани-девственницу.

– Что ты мелешь?! – не понял его Яш, но в его словах, помимо гнева, прозвучал интерес: возможно, в этот – единственный – раз Винод-бабу и в самом деле может оказаться хоть чем-то полезен?

– Я хочу оставить ребенка! – заявила Рани, но на нее никто не обратил внимания: взгляды отца и матери обратились на Винода-бабу, впервые в жизни почувствовавшего себя значительной персоной.

– Ты говоришь об... аборте? – боязливо переспросила Амиша.

– Это – только ваше решение, – ответил он.

– Разумеется, аборт! – воскликнул князь. – Иначе как я потом сумею сбагрить эту бесстыдницу замуж?! Только как ты прикажешь осуществить эту операцию? За нашей семьей охотятся фотографы и журналисты – хватит уже тех снимков во всех национальных газетах и статей с заголовками типа: «Демократизация магараджей» и «Принцесса и нищий»! Куда бы мы ни поместили Рани, ее разыщут, и семья будет опозорена навеки! А ты представляешь, что ждет ее сестер? Ну ладно, братья – они все же мужчины, и на них это пятно ляжет лишь постольку-поскольку, но девочки...

– Может, пригласим акушерку на дом? – предложила Амиша несмело.

– На дом?! О Аллах, в уме ли ты, женщина?! На следующий день все узнают, что дочери князя Вардана сделали аборт прямо в его дворце – или у тебя есть на примете слепоглухонемая акушерка?

– Я хочу этого ребенка! – упрямо подала голос Рани, ничуть не смущаясь тем, что ее обсуждают в ее же присутствии, словно это именно она – слепоглухонемая.

– Замолчи! – заорал князь, но Амиша неожиданно поддержала дочь:

– Это же опасно, ты знаешь, дорогой: у Рани может больше никогда не быть детей!

– И хорошо – эта дрянь недостойна их иметь! – гневно отозвался Яш.

– Погодите, погодите, – успокаивающим тоном прервал их пикировку Винод-бабу, чувствуя, что инициатива от него ускользает. – Кажется, у меня есть отличное решение нашей проблемы – и все останутся довольны!

Декабрь 2011 года, Париж, рю де Риволи

Арман Жюбер отвернулся от окна. Там, на улице, царило предрождественское оживление, люди бежали в разные стороны по своим делам, озабоченные покупкой подарков для родственников и друзей, мечтая сэкономить пару евро на уже начавшихся распродажах. Из его окна открывался прекрасный вид на Эйфелеву башню, справа находился Лувр, и ему-то не нужно экономить! Какая несправедливость: он, Арман Жюбер, один из богатейших людей Европы, имеющий возможность скупить все эти магазины – вместе со всем персоналом и посетителями, – лишен удовольствия поучаствовать во всеобщей предпраздничной суете!

Вошла Сильви, как всегда, улыбаясь. Эта девушка – настоящий персик, и каким только ветром ее занесло в сиделки? Кончено, Арман хорошо ей платит. Господи, ему всего-то сорок семь, а он даже не может позволить себе прикоснуться к девушке! Да какие там касания – у него возникает одышка от любого движения, а он еще думает о сексе...

Сильви поправила капельницу и вновь улыбнулась:

– Ну, месье Жюбер, как мы сегодня?

Он едва заметно поморщился, в душе ненавидя эту манеру сиделки обращаться к нему во множественном числе первого лица. «Мы»! Какие еще «мы»?! Она выйдет отсюда легкой походкой, накинув на плечи шубку из песца, купленную на его деньги, и отправится по магазинам вместе с подругами или пойдет ужинать с кавалером, а он, Арман Жюбер, прикованный к этой комнате и этой постели, вечно будет вынужден глазеть из окна на проходящих мимо него счастливчиков. И, самое главное, он должен делать вид, что все отлично, ведь его деловые партнеры ни в коем случае не должны заподозрить, что дела его идут плохо.

– И сколько мне осталось, док? – спросил Арман, впервые услышав свой диагноз. Он прозвучал страшно, но Жюбер привык думать, что с его деньгами ему не страшна ни одна болезнь в мире.

– Мне очень жаль, месье Жюбер, – серьезно, без тени улыбки ответил врач-кардиолог. – По самым благоприятным прогнозам, меньше полугода...

Арман прошел все стадии – от отрицания до принятия своего диагноза, но все равно никак не мог смириться с тем, что, скорее всего, для спасения собственной жизни ему ничего сделать не удастся.

– Понимаете, у нас очень мало времени, – говорил врач, и в ушах Армана его слова отдавались многоголосым эхом. – Даже если вас разместить в национальной базе реципиентов, ожидающих доноров, нет никаких гарантий, что подходящее сердце появится в течение такого короткого времени... Хотя я непременно это сделаю, независимо от количества шансов...

Шансов! Анри отлично знал это слово. Он всегда просчитывал свои «шансы» на двадцать, на тридцать ходов вперед, и именно поэтому небольшое состояние, доставшееся ему от отца, вначале удвоилось, затем утроилось, а теперь во всей Франции вряд ли найдется человек, способный тягаться с Арманом Жюбером в финансовом плане. Но даже это не могло ему помочь, и в этом-то как раз и крылась горькая ирония ситуации.

Сильви попрощалась и ушла. Роскошный пентхаус опустел, и Арман вновь оказался в одиночестве. Может, зря он развелся с последней женой? А может, и с первой – тоже? По крайней мере, сейчас он находился бы в кругу семьи... Смешно! Арман всегда считал, что у него все еще впереди, что он успеет устроить свою личную жизнь раз и навсегда, станет почтенным отцом семейства – ведь ему только сорок семь! А теперь, похоже, ему так и не исполнится сорок восемь.

Неожиданно сработал звуковой сигнал в стоявшем на столе ноутбуке, с которым Арман не расставался ни днем ни ночью: пришло сообщение. Он ждал трансфера из банка в Новой Зеландии, но это оказалось письмо от доктора Лагранжа. Текст сообщения был коротким: «Не волнуйтесь. По-моему, у меня есть решение!»

На мой взгляд, нет ничего прекраснее южного звездного неба. Это незабываемое зрелище. Стоит поднять голову, и глаза распахиваются от изумления при виде несметного количества звезд, разбрызганных по небу, словно бриллианты самых разных размеров. Одни сверкают ярче, другие светят более тусклым светом, и трудно себе представить, что в тот момент, когда этот мерцающий свет доходит до Земли, некоторые из этих звезд уже мертвы, а мы все продолжаем любоваться оставшейся после них красотой. Астроном из меня никакой, но это вовсе не значит, что я не в состоянии оценить увиденное.

Наверное, я могла бы часами стоять вот так, с запрокинутой головой, любуясь звездами, но тут чьи-то тихие шаги нарушили мое мечтательное настроение.

– Я принесла вам кофе, абла[1].

– Спасибо, Нур, – улыбнулась я, принимая из рук медсестры горячую чашку и с удовольствием вдыхая запах отлично заваренного напитка.

Нур стала первым человеком на «Панацее», с кем я подружилась. Удивительно, но, несмотря на различия в воспитании и культуре и заметную разницу в возрасте, мы как-то сразу потянулись друг к другу.

Попивая кофе, я украдкой разглядывала молодую женщину. Никто не назвал бы Нур красавицей, но ее простое лицо с гладкой кожей и голубыми глазами было очень приятным. В первый момент мне показалось странным то, что девушка, носящая традиционный мусульманский наряд, состоявший из хиджаба и абайи, так мало похожа на арабку, – я, с моими черными глазами и волосами, гораздо сильнее напоминаю уроженку южных широт, нежели светловолосая Нур! Ну, она, конечно, не вполне блондинка, но все же светло-каштановые волосы – черта, достаточно редко встречающаяся у представителей ее национальности. Несмотря на приверженность мусульманским традициям, моя новая подруга отличалась веселым нравом и была страшной хохотушкой. В первый же день пребывания на борту «Панацеи» я узнала, что мать Нур родом из Дамаска, но ее отец – иорданец, поэтому семья девушки жила в Акабе, в одном из популярных курортов на Красном море. Возможно, из-за этого, несмотря на суровое традиционное воспитание, по своему характеру Нур сильно отличалась от большинства восточных женщин – она была более свободной в общении, открытой для всего нового.

– Это – созвездие Южный Крест, – между тем мечтательно проговорила девушка, указывая на звездное небо. Я проследила за ее жестом и действительно увидела четыре особенно ярких звезды, образующих подобие креста. – А это, – продолжала она водить по небу пальцем, как по карте, – созвездия Центавра и Мухи. Вон там, – она махнула рукой влево, – находится туманность Угольный Мешок – смешное название, да?

– Откуда ты столько знаешь о звездах? – удивилась я, ведь Нур вовсе не производила впечатления светоча знаний и, как мне до сих пор казалось, являлась вполне заурядной представительницей своей нации – с точки зрения образования.

– Мой муж их изучал, – ответила она, сразу помрачнев.

– Муж?! – изумленно воскликнула я, глядя на девушку, словно впервые ее увидев. – Сколько тебе лет?

– Двадцать один, – ответила Нур. – Я вышла замуж в шестнадцать и прожила с Омаром три года. Потом мы развелись.

– Развелись?

Я не очень-то сведуща в исламских традициях, но даже мне известно, что до сего дня в мусульманском мире развод – явление из ряда вон выходящее.

– Омар – плохой человек, – спокойно, безо всякого выражения продолжала Нур. – Он был на двадцать лет старше меня, привлекательный вдовец, и поначалу мне нравилось, что он так много знает и может столько всего рассказать.

Он преподавал физику и астрономию в Университете гражданской авиации имени Королевы Нур...

– Нур?! – не сдержавшись, переспросила я.

– Ну да, – криво усмехнулась молодая женщина, – и меня так зовут – это весьма распространенное у нас имя. Мне льстило, что я стану женой такого важного человека, да и он до свадьбы хорошо ко мне относился. Все, что он мне рассказывал, он говорил именно до свадьбы – наверное, в то время Омар хотел казаться человеком добрым и внимательным... Потому что на самом деле он вовсе не такой.

Я взглянула в прозрачные глаза Нур, отражавшие свет луны и звезд, и поразилась внезапной перемене, произошедшей с ее обычно открытым, простодушным лицом. Сейчас моя юная подруга выглядела по меньшей мере лет на десять старше своих лет, и я не знала, как вернуть прежнюю Нур, с которой мне было так легко общаться. Однако она сама мне помогла, сказав:

– Ну ничего, зато теперь я свободна и могу делать что захочу. Отец позволил мне закончить колледж медсестер, и я теперь ни за что не пропаду, да?

– Конечно, Нур! – тепло сказала я, сжав в руке ее прохладную ладошку.

– И больше ни за что не выйду замуж, – продолжала она уже более веселым тоном. – Я сама себе хозяйка, зарабатываю деньги и кое что могу себе позволить в этой жизни – совсем как вы, абла! Как бы я хотела стать врачом...

Слова девушки вернули мои мысли к событиям, предшествовавшим моему удивительному путешествию на борту этого корабля.

* * *

С тех пор как меня уволили из Отдела медицинских расследований, я откровенно маялась от безделья. И это несмотря на другие два моих занятия, оставшиеся при мне: преподавание в Первом меде и работу в собственной больнице, где я занимаю должность старшего анестезиолога отделения. Андрей Лицкявичус, бывший глава Отдела, перенес серьезную операцию и оказался отстранен от дел на неопределенный срок, а человек по фамилии Толмачев, пришедший на его место, отвратительный тип, спал и видел, как бы расформировать вверенную ему организацию! У него это почти что получилось[2]. Леонид Кадреску, наш патологоанатом, подал заявление об уходе, а потом у Толмачева появилась отличная возможность избавиться и от меня. Последнее расследование, не санкционированное новым шефом и проводимое исключительно на добровольных началах, позволило ему объявить о моей «профнепригодности» и выгнать с треском. На самом же деле, думаю, все обстояло несколько иначе. Толмачев вбил себе в голову, что мы с Лицкявичусом – любовники. Поэтому, очевидно, он решил, что я представляю для него угрозу, как его шпион, а потому должна уйти.

Никто так не радовался моему увольнению, как Олег Шилов, мой благоверный. Он надеялся, что увлечение расследованиями у меня пройдет, как только двери пресловутого ОМР захлопнутся перед моим носом. Он просчитался. Последние несколько лет я питалась чистым адреналином, который впрыскивался в мою кровь во время работы с делами Отдела. Теперь мне страшно этого не хватало, и я просто не представляла, чем себя занять! Кончилось тем, что я с остервенением налегла на английский, который начала изучать в позапрошлом году, и вместо двух вечеров в неделю стала посвящать языку уже четыре. Кроме того, я пошла на фитнес. Спорт не входит в круг моих излюбленных занятий, как ни пытался Олег заинтересовать меня йогой, которой увлекается сам, у него ничего не получилось. Однако теперь, имея свободного времени больше, чем нужно, я решила, что пора мне наконец заняться собственным телом. Проблем с лишним весом у меня никогда не возникало – главным образом потому, что с институтских времен я привыкла держать себя в жестких рамках и время от времени «посиживать» на диете, чтобы избавиться от лишних калорий. Однако к сорока годам начинаешь замечать, что кожа постепенно теряет эластичность, мышцы утрачивают упругость, а суставы – былую подвижность. Необходимо было срочно принять меры, пока не стало слишком поздно, поэтому я и занялась фитнесом с тем же рвением, с каким раньше его избегала.

Олег меня просто не узнавал. «Знаешь, – как-то сказал он, – мне кажется, тебе вот что важно: чем бы ни заниматься, лишь бы поменьше находиться дома». Да кто бы говорил! Шилов проводит на работе по восемнадцать часов в сутки, являясь заведующим отделением травматологии и ортопедии в той же больнице, где работаю я. Но, разумеется, в тех случаях, когда ему случается попасть домой пораньше, он желает видеть там свою супругу. Я и правда предпочитаю активные действия сидению в четырех стенах – хватит, за двадцать лет своего предыдущего замужества я наелась «семейного счастья» по самое темечко! Теперь у меня взрослый сын, новый муж – и совершенно новая жизнь, которой можно только позавидовать. И все же я чувствовала себя более счастливой, работая в Отделе, выполняя полезную и нужную, а иногда, что уж тут скрывать, и откровенно опасную работу. Вот и сегодня я с тоской думала о том, что, возможно, совершила ошибку, позволив Толмачеву так легко со мной расправиться. Ведь могла же я пойти прямиком к вице-губернатору Кропоткиной, которая и «подрядила» меня в ОМР, и пожаловаться на несправедливое обращение. Гордость не позволила мне этого сделать, а сейчас уже поздно что-то менять: если не позвали обратно за два месяца, прошедшие со времени моего ухода, значит, уже и не позовут никогда.

Приняв душ, я переоделась в раздевалке спортивно-развлекательного комплекса, где проходили занятия, и направилась в кафе: все-таки сейчас середина декабря, не стоит выходить разгоряченной на десятиградусный мороз. Я намеревалась выпить чашечку капучино, а уже потом двинуться домой. От комплекса до дома пять минут ходьбы, так что к возвращению Шилова я как раз успею разогреть ужин. Однако стоило мне взять чашку кофе и усесться за один из дальних столиков у окна, откуда открывался вид на стоянку и шоссе, как я услышала чей-то интеллигентный голос:

– Простите, Агния Кирилловна, я могу здесь присесть?

Подняв глаза, я увидела мужчину средних лет, в стильном черном пальто, из-под которого элегантно выглядывало кремовое кашне. Он был невысок, коренаст и широкоплеч, с короткой стрижкой, седеющими темными волосами, в очках.

– А вы кто, простите? – настороженно поинтересовалась я.

Он не спросил: «Вы – Агния Кирилловна Смольская?», а сразу обратился ко мне по имени, совершенно уверенный в том, что не ошибся.

– Меня зовут Илья Константинович Еленин, – представился незнакомец, присаживаясь и расстегивая пальто. – Я представитель Национального центрального бюро Интерпола в России, НЦБРос, а точнее, руководитель отдела по борьбе с особо тяжкими преступлениями.

– Интерпол? – удивилась я. – Не знала, что эта организация...

– ...работает и в России? Ну да, как видите, – и он извлек из внутреннего кармана удостоверение. Я внимательно изучила его и пришла к выводу, что «ксива» подлинная – со всеми положенными печатями, водяными знаками и голограммами.

– А вы не оставляете важные мелочи на волю случая, да? – усмехнулся Еленин, и в его голосе послышалось одобрение. – Это хорошо. Позвольте, я немного расскажу вам о том, чем мы занимаемся?

Приняв мое молчание за согласие, он продолжил:

– Не стану утомлять вас излишними подробностями, Агния Кирилловна. Скажу лишь, что Россия является участницей почти всех универсальных международных договоров по борьбе с международной преступностью, в том числе Единой конвенции о наркотических средствах, Конвенциях о борьбе с незаконным захватом воздушных судов, о психотропных веществах и о борьбе с торговлей людьми.

– Серьезно! – не удержалась я от замечания.

– Вы правы – серьезнее не бывает. На самом деле мы – довольно молодая организация: Россия вступила в Интерпол только в начале девяностых годов. Через несколько месяцев после этого в составе МВД СССР было создано Национальное центральное бюро, которое в документах Интерпола именуется так: Интерпол-Москва.

– Значит, вы из Москвы?

– Да, но центральная штаб-квартира находится в Лионе, и именно там располагается «электронный мозг» Интерпола, позволяющий одновременно обрабатывать до двухсот пятидесяти тысяч досье. В него заложена вся имеющаяся в распоряжении организации криминальная картотека. Благодаря ей Интерпол может в считаные секунды выдать по запросу любой страны-участницы полное досье на любого из ста двадцати тысяч преступников, чьи имена заложены в память ЭВМ. Несмотря на то, что страны объединены в одну организацию, каждое Национальное бюро создается и действует, а значит, и подчиняется структуре органов внутренних дел собственного государства. Таким образом, конкретно мы подчиняемся МВД России. Каждое НЦБ участвует в международном сотрудничестве только в пределах, разрешенных национальным законодательством страны, но, как часть организационной структуры Интерпола на территории страны, Бюро представляет и его интересы. Поэтому именно оно организует исполнение просьб, поступающих по каналам связи Интерпола от НЦБ других стран и от Генерального секретариата. В настоящее время наше НЦБ осуществляет взаимодействие с восьмьюдесятью тремя государствами мира. Помимо МВД, по международной линии мы подчиняемся Генеральной ассамблее Интерпола. Чтобы как-то проиллюстрировать нашу работу, приведу конкретный пример. Несколько лет тому назад китайские гангстеры грабили своих соотечественников в поездах на Транссибирской магистрали. Поскольку бандиты нападали на «своих», они долгое время оставались вне поля зрения российской милиции – до тех пор, пока МВД не направило на поезд Пекин – Москва группу захвата, в результате чего арестовали около двух десятков человек. Операцию провели в тесном сотрудничестве с НЦБ Китая.

– Все это, без сомнения, очень интересно, – сказала я, когда Еленин ненадолго прервался, – но зачем вы все это рассказываете мне?

– Я как раз подошел к сути дела, Агния Кирилловна. Есть один корабль под названием «Панацея». Он ходит под флагом Саудовской Аравии и принадлежит вдове одного из шейхов этой страны, принцессе Сулеме Абдель Азиз ас-Сауд. Судно курсирует исключительно в нейтральных водах и никогда не заходит в порты других стран.

– Что означает термин «нейтральные воды», я не совсем понимаю?..

– Пространства морей и океанов, простирающиеся за пределами вод территориального моря и не входящие в состав территории какого-либо государства, называются «открытым морем», – пояснил Еленин. – Это и есть нейтральные воды. Главным по отношению к ним является принцип «свободы открытого моря», который в настоящее время понимается не только как свобода судоходства, но и как свобода прокладки по дну морей и океанов подводных телеграфно-телефонных кабелей, плюс – свобода рыболовства, полетов над морскими пространствами и так далее. Никакое государство не вправе претендовать на подчинение вод, входящих в состав «открытого моря», собственному суверенитету. Военные корабли и прочие суда – представители государственных некоммерческих служб, – находясь в водах «открытого моря», подчиняются власти только того государства, под флагом которого они ходят. Это называется юрисдикцией флага. Исключением из этого правила является право иностранного военного корабля при наличии определенных оснований остановить и осмотреть чье-либо судно в «открытом море». Я доходчиво объяснил?

– Вполне, только я все равно не...

– Сейчас вам все станет ясно, – прервал он меня. Это прозвучало бы довольно-таки грубо, если бы реплика не сопровождалась доброжелательной улыбкой. Поэтому я решила подождать и выслушать этого странного человека до конца.

– Вы работали в ОМР, Агния Кирилловна, все верно?

Я кивнула, вновь насторожившись:

– Вас прислал ко мне Андрей Эдуардович?

– Лицкявичус? Нет-нет, – покачал головой Еленин. – Он не в курсе дела. Видите ли, Агния Кирилловна, проблема, ради которой я вас разыскал, не просто серьезная, но и секретная, а потому я вынужден попросить: даже в случае, если вы откажетесь нам помогать, этот разговор должен остаться только между вами и мной.

Ох, не нравится мне такое начало... Или я вру – как раз нравится? Я уже и сама перестала понимать, чего хочу в этой жизни – покоя и благополучия или адреналина и приключений! Как бы там ни было, при последних словах Еленина я почувствовала, как по всему моему телу пробежала дрожь ожидания и предвкушения чего-то интересного.

– Хорошо, – ответила я. – Так какое отношение к вашему делу имеет ОМР?

– На самом деле никакого. Совсем наоборот: я обращаюсь к вам именно потому, что вы уволились из этой организации и, как я понимаю, сейчас свободны.

– Ну, не совсем, – возразила я, чтобы Еленин не подумал, что мне совершено нечем заняться. – Я работаю в больнице и...

– И в Первом медицинском университете – я знаю. Я имел в виду, что вы больше не состоите в Отделе.

– Это так.

– Планируете вернуться туда в ближайшее время?

– Только не при Толмачеве!

– Тогда позвольте мне перейти прямо к делу.

Давно пора!

– Так вот, о «Панацее». Это, в сущности, плавучий госпиталь.

– Почему я никогда о нем не слышала?

– Это весьма засекреченный объект. Его владелица не афиширует свою собственность, а все работники на борту судна дают подписку о неразглашении. В случае нарушения подписки им грозят дорогостоящие судебные иски, поэтому еще никто ни разу не рискнул этого сделать.

– А к чему все это? – с недоумением спросила я. – Ну, госпиталь, ну, плавучий – что тут такого?

– Я ведь не просто так рассказал вам о нейтральный водах, Агния Кирилловна. То, что «Панацея» не заходит в порты, означает, что никакие законы, за исключением законов Саудовской Аравии, на его борту не действуют. Вы понимаете, что это значит?

Кажется, до меня начинает доходить...

– Никаких международных конвенций?

– Правильно!

Лицо Еленина осветилось, словно он был школьным учителем, а я – прилежной ученицей, которой удалось порадовать преподавателя отличным ответом на уроке.

– Вы только представьте себе, Агния Кирилловна: медицинское учреждение с полной свободой действий! – продолжал он воодушевленно. – Никаких законов, запретов, ограничений, только правила внутреннего распорядка – и все! Хозяйка «Панацеи» – и царь, и бог, с правом делать все, что ей вздумается, руководствуясь собственными понятиями об этике. Последнее дело, которое вы расследовали, касалось психиатрических препаратов, если я не ошибаюсь?

– Верно...

Наверняка я выглядела удивленной, ведь даже Толмачев не был в курсе того, чем конкретно мы занимались, а уж как Еленину удалось обо всем узнать – сплошная загадка!

– Думаете, на «Панацее» используют что-то в этом роде? – уточнила я.

– Не исключено, хотя наверняка мы не знаем. Возможно, на борту проводятся закрытые клинические испытания новейших препаратов, и, так как в нейтральных водах законы о лицензировании не действуют, лекарства пускаются в дело, можно сказать, нелегально. Если бы это случилось на твердой земле, к «Панацее» возможно было бы применить соответствующие санкции, а так – сами понимаете! Разрешено все – любые операции, экспериментальное лечение, стволовые клетки, плацента новорожденных, лечебная косметика, не требующая сертификатов, и, возможно, даже врачи, орудующие без лицензий.

– Просто медицинский рай! – мечтательно произнесла я.

– Многие с вами согласны, – вздохнул Еленин. – Попасть на борт «Панацеи» крайне сложно в качестве пациента и практически невозможно – в качестве сотрудника.

– Могу себе представить!

– Вряд ли, Агния Кирилловна, – усмехнулся Еленин. – Много лет агенты Интерпола пытались проникнуть на корабль и выяснить наконец, что там творится, однако почти все эти попытки провалились.

– А почему вообще «Панацеей» заинтересовался Интерпол? – спросила я. – Ну, занимаются они там... чем-то, кому какое дело? Люди, попадающие на борт в качестве пациентов, жаловались на что-то? Или сами врачи были чем-либо недовольны?

– Нет.

Ответ Еленина был исчерпывающим в своей краткости, поэтому я задала следующий вопрос:

– Вы сказали, что провалились почти все попытки проникнуть на судно, я правильно расслышала? Это означает, что какие-то все же удались?

– Вы схватываете на лету, Агния Кирилловна!

Черт, когда мне так говорят, я чувствую себя блондинкой из сериала «Друзья», которой каким-то чудом удалось надеть туфли, не перепутав левую и правую ноги!

– Точнее, – продолжал между тем Еленин, – успехом увенчалась лишь одна попытка, но Интерпол уже праздновал победу. Как вскоре выяснилось, рановато.

– А что произошло?

– Агент пропал – бесследно. С тех пор нам ни разу не удалось внедрить на «Панацею» своего сотрудника. Вы же понимаете, что к нему предъявляется много требований – он должен быть, желательно, и оперативным работником, и медиком, а это – большая редкость.

– Понимаю...

– Не считая нашего агента, за четырнадцать лет на «Панацее» пропали четыре человека.

– Кто же остальные?

– В девяносто девятом исчез кок, португалец Аугусто Матеуш. Двумя годами позже – Мэй Линг, официантка. Далее, в две тысячи пятом, – Джеймс Барроу, стюард, и уже совсем недавно – ваш коллега, врач-кардиолог Петер Ван Хассель, довольно-таки известная в медицинских кругах личность, между прочим.

– Погодите, – сказала я, – но почему же тогда на «Панацею» не напустили тот же Интерпол, не знаю... береговую охрану, наконец, и не выяснили, что там происходит?

– А основания, простите?

– Но люди же исчезли, так?

– К сожалению, они пропали не с борта судна, в этом-то все и дело. Все пропавшие вначале сошли на берег в разных портах мира. О том, что они не вернулись на корабль, каждый раз сообщалось лишь местным органам правопорядка. Те проводили расследование, но, судя по всему, не слишком тщательное, так как никаких следов исчезнувших людей им обнаружить не удалось.

– Есть какие-либо мысли, почему это произошло?

Еленин покачал головой:

– Последняя информация, поступившая от агента, выглядела крайне противоречивой. Вроде бы он что-то выяснил, но толком ничего не объяснил, пообещав предоставить более подробные сведения в следующий раз. Больше на связь наш человек не выходил.

– Вы полагаете, что его раскрыли? – спросила я.

– Скорее всего. В последний раз его видели сходящим на берег в порту Триполи.

Беседа прервалась, потому что Еленин, казалось, внезапно утратил желание говорить, а я задумалась над судьбой людей, так и не вернувшихся домой. Наконец мой визави подал голос:

– Сейчас у нас вновь появилась уникальная возможность отправить на «Панацею» своего человека. Анестезиолог, доктор Ладислас Ленски, пережил операцию на сердце, и ему запретили выходить в море... Как вы переносите качку, Агния Кирилловна?

– Нормально, в целом... Постойте-ка, вы это о чем?

На лице Еленина читалось явное удовлетворение оттого, что я поняла его правильно, и у меня по позвоночнику забегали мурашки, и каждая мышца в теле, уже успевшем расслабиться после спортивных упражнений, натянулась как струна.

– Не-е-ет, вы же это не всерьез?!

– Как думаете, Агния Кирилловна, поехал ли бы я сюда из Москвы, просто чтобы рассказать вам о работе НЦБ?

Звучало резонно, но не менее... ненормально.

– Вы серьезно хотите отправить меня на эту «Панацею» в качестве... «засланного казачка»?! Но это же... Да просто чушь несусветная, вот что!

– Ну почему же? Вы – профессионал с отличной репутацией, работаете в хорошей клинике, имеете опыт оперативной работы, в том числе и под прикрытием, – в Светлогорской больнице.

Он и об этом знает! Я действительно работала в упомянутом учреждении здравоохранения в течение месяца, изображая медсестру. Воспоминания у меня остались самые тяжелые, да и ситуация едва не закончилась для меня фатально[3].

– Кроме того, – не обращая внимания на мое замешательство, продолжал Еленин, – работая на Отдел, вы проявили себя как инициативный, умный и проницательный сотрудник, умеющий действовать в команде и в то же время способный принимать собственные решения в критической ситуации. Экипаж корабля – постоянный, там нет места для случайных людей, поэтому стюарды, повара и прочий обслуживающий персонал, включая моряков и самого капитана, меняются крайне редко, и каждый человек проверяется самым тщательным образом. Что же касается профессиональных медиков, то они изначально вызывают гораздо меньше подозрений. То, что вы из России, также сыграет нам на руку, ведь на «Панацее» нет ваших соотечественников. Мы сможем «подправить» вашу почти безупречную биографию в интересах дела – и комар носа не подточит! Да, и еще один немаловажный фактор: вы владеете английским.

– Я?! Английским?! Да я только...

– Знаю-знаю, – недослушав, перебил мой собеседник. – Вы еще изучаете его, но уровень ваших знаний уже вполне достаточен для того, чтобы без проблем общаться с интернациональным экипажем «Панацеи» и с пациентами: можете не сомневаться, что многие из них говорят на этом языке хуже вашего.

– Вы сошли с ума: я категорически не согласна!

...Еленин отвез меня домой, несмотря на то, что я отказалась участвовать в его авантюре. Он повел себя как настоящий джентльмен, и я даже почувствовала себя последней сволочью, потому что не оправдала его ожиданий, подвела хорошего человека.

– Возьмите, – сказал он на прощание, протягивая мне простую белую визитную карточку. – Я пробуду в Питере еще двое суток. Звоните, если передумаете.

– Не передумаю!

Я уже шла к парадной двери, но вдруг обернулась.

– Что-то еще хотели спросить, Агния Кирилловна? – поднял кустистую бровь Еленин.

– Как его имя, вы можете мне сказать?

– Кого?

– Того агента, пропавшего...

– A-а... Его звали Сэф-Али Карахан. Но на борту он, разумеется, находился под другим именем.

– Разумеется!..

* * *

– О чем задумались, абла?

Вопрос Нур вернул меня к действительности.

– Я? Да так...

– Вы ведь замужем, да?

– Замужем.

Почему-то мне показалось странным, что здесь, за тысячи километров от дома, мы обсуждаем Шилова.

– Он хороший муж? – спросила молодая женщина. – Часто ли он вас бьет?

– Бьет?! Да ты что, как можно!

Представить Олега поднимающим на меня руку казалось просто невозможным.

– Омар бил меня, – тихо сказала Нур, опуская голову. – Но это не самое плохое – ведь все бьют время от времени, хотя в священном Коране сказано: «Обращайтесь с вашими женами достойно, если же они неприятны вам, то ведь может быть так, что Аллах неприятное вам обратит во благо великое!»

Удивительное дело, но по истечении каких-то двух суток моего пребывания на борту судна языковой барьер, которого я так боялась, практически перестал напоминать о себе. В группе английского языка наша преподавательница Елена Красина прикладывала огромные усилия, чтобы нас «разговорить» – и все равно большинство моих одногруппников предпочитали письменные упражнения, открывая рот лишь в самых крайних случаях. Однако, оказавшись в безвыходной ситуации, волей-неволей мобилизуешь все свои знания и – о чудо – приходишь к выводу, что ты вполне способен свободно выражать свои мысли вслух! Как и говорил Еленин, на борту «Панацеи» не было россиян, зато я в первый же день познакомилась с двумя русскоязычными членами экипажа – Сашей из Минска, одним из коков, и старшим механиком Сергеем из Мариуполя, который сказал, что «внизу», то есть в машинном отделении, работают и ребята из Белоруссии и Молдавии. Оба они страшно обрадовались, что среди «привилегированного» сословия врачей на судне оказалась их соотечественница – ну, почти соотечественница, ведь за границей все жители некогда огромной советской империи – русские, к какой бы национальности они ни относились.

– Аяты[4] не разрешают жестокость, – продолжала Нур. – Они подсказывают, как разрешить деликатную семейную ситуацию с осторожностью и мудростью. Пророк Мухаммад, мир ему и благословение Всевышнего, объяснил слово «ударяйте» жен своих как «дарбан гайра мубарих», что означает – «легкий шлепок, не оставляющий следов». Он говорил, что женщину нельзя бить по лицу, а при Омаре я ходила вся в синяках, можете себе представить?!

Честно – не могла. Не могла я представить, что милую и кроткую Нур, с ее замечательной застенчивой улыбкой, можно ударить даже «легким шлепком», что бы там ни было написано в Коране! Хотя, попав на борт «Панацеи», я несколько пересмотрела свои взгляды по отношению к исламу вообще и к восточным женщинам в частности. Никогда не считала себя ярой феминисткой, хотя терпеть не могу и речей о том, что женщине никак нельзя без мужчины, каким бы никчемным и бездарным он ни был. Однако мысль о том, что мусульманские женщины практически совершенно бесправны, ужасала меня каждый раз, когда по телевидению мелькали сюжеты о правилах жизни в какой-нибудь из арабских стран. Традиционные мусульманки представлялись мне забитыми, испуганными существами, целиком и полностью зависящими от жестоких мужчин и обреченными влачить жалкое существование, только в смерти обретающими последнее избавление. Нур вначале несколько поколебала такое мое представление, но теперь меня шокировали ее откровенные признания.

– У вас, в России, мужчины совсем не бьют женщин? – с любопытством поинтересовалась она.

– Да нет, Нур, бьют, и еще как!

Я невольно содрогнулась, вспомнив одну историю, показанную по телевизору: о женщине, избитой мужем до смерти. Она вела дневник, в котором описывала мучения, которым он ее подвергал, бедняжка не знала, к кому обратиться за помощью, так как и милиция, и соседи, и родственники были в курсе происходящего, и ни один человек не предпринял ничего для ее спасения! Чем, в сущности, этот случай отличается от тех, какие, смакуя все подробности, тиражируют европейские и американские СМИ, выдавая их за «чисто исламские» обычаи?

– Я так и знала! – победно сверкнув глазами, воскликнула Нур. – Значит, дело не в Коране, не в религии, а в распущенности мужчин, не умеющих решать проблемы словесным путем, а потому предпочитающих рукоприкладство! Сам пророк, мир ему и благословение Всевышнего, никогда не бил женщин и говорил, что лучшие из мужчин – те, кто не бьет своих жен: «Как можно бить свою жену, будто верблюжонка, а потом обнимать ее?»

На мой взгляд, это звучало вполне разумно.

– Знаешь, – сказала я, слегка приобняв Нур за худенькие плечи, – думаю, во всех странах проблемы у женщин одни и те же. Достанется тебе хороший мужчина, значит, будешь жить счастливо, а выйдешь за плохого, и...

– Значит, тебе достался хороший, – вздохнула молодая женщина, глядя на меня снизу вверх: она была на добрую голову ниже. – А мне – плохой.

– Как же тебе удалось получить развод? У вас же это не очень-то принято, верно?

– Ну почему же? – пожала она плечами. – Сейчас это уже не редкость, как пятьдесят лет тому назад – люди разводятся, и инициаторами нередко выступают именно женщины. Но в моем случае все обстояло не так-то просто. Омар происходит из уважаемой семьи, и никто не верил, что он может избивать свою жену. Когда такое случалось, он запирал меня и не впускал в дом никого из своих друзей и родственников, отговариваясь моим плохим самочувствием или занятостью. Так что увидеть следы избиений на моем лице и теле никто не мог, а в обычные дни я выглядела нормально и не имела доказательств жестокости Омара.

– Но правда ведь все равно выплыла наружу?

– Да. Однажды, когда у нас гостила моя мама, Омар в очередной раз не сдержался. Она вошла в самый неподходящий момент, когда муж, намотав на локоть мои волосы, бил меня лицом о косяк: я немного пересолила обед, и он таким образом выражал свое недовольство...

– Боже мой! – в ужасе прикрыла я рот рукой.

– Мой отец – не жестокий человек, – продолжала Нур. – Они с мамой иногда ругаются, даже кричат друг на друга, но он никогда не позволял себе поднимать руку ни на нее, ни на моих сестер или братьев. Мама набросилась на Омара и буквально отбила меня у него. Потом она позвонила отцу. Он приехал на следующий же день и забрал меня вместе со всеми моими вещами. Через несколько недель я получила бумаги о разводе и «отступные» от родни Омара. Больше я никогда с ним не увижусь – слава Аллаху!

– Воистину! – отозвалась я одобрительно: именно так и должны поступать хорошие родители, а иначе зачем они вообще нужны? – Не пора ли нам спать, Нур?

Взглянув напоследок на усыпанное звездами небо и еще раз мысленно отметив местоположение Южного Креста, я в сопровождении Нур направилась к лестнице.

* * *

Даже не знаю, как объяснить тот факт, что через три недели после моей первой встречи с Елениным я обнаружила себя на борту «Панацеи»! Я отказала ему сразу и, как мне тогда думалось, бесповоротно. Вышло, однако, так, что, с тех пор как мы расстались, я думала только о его предложении. Сама идея моего внедрения в интернациональный экипаж подозрительного судна казалась неосуществимой просто потому, что я – совсем не тот человек, какой требуется для такого серьезного дела. Им нужна Зена – королева воинов или на крайний случай кто-то вроде Маты Хари. Я же – обычный российский анестезиолог, без каких-либо особых талантов, за всю свою жизнь едва ли имевшая возможность поговорить более чем с парочкой иностранцев! И тем не менее мой внутренний искатель приключений, поднимающий голову в самый неподходящий момент, уже не на шутку завелся. Дело кончилось тем, что следующим же утром я воспользовалась визиткой Еленина. Он, казалось, не ожидал моего звонка и сразу же предложил встретиться после работы.

Я даже не представляла, насколько быстро умеет работать бюрократическая машина, если это действительно необходимо. Еленин просто указывал, куда я должна пойти, и я шла, а потом все происходило как бы само собой! Я боялась лишь двух вещей: собеседования с представителем владелицы «Панацеи» и, в случае успеха – в котором я сильно сомневалась, – последующего разговора с Шиловым. Не знаю, что сделали Еленин и его бригада, но интервью с господином Шарафом Эль Дином прошло до странности гладко. Мы общались по скайпу прямо у меня дома. Судя по всему, господин Эль Дин по факсу уже получил всю документацию, касавшуюся моей личности, и успел неплохо ее изучить. Врать мне практически не пришлось, только моя работа в ОМР не упоминалась в досье, а во всем остальном я вполне могла гордиться теми данными, какие узнал обо мне представитель принцессы Сулемы Абдель Азиз ас-Сауд. Эль Дин задавал мне вполне обычные вопросы, уточнял, насколько хорошо я знакома с собственным досье, а также спрашивал о моей семье: маме, муже и сыне. По выражению гладкого смуглого лица мужчины, которое я видела на мониторе, было похоже, что мои ответы ему нравятся, но выводы делать я не спешила. Честно говоря, мне все еще не верилось в то, что я затеяла, потому я и не могла представить себе успешного завершения этой авантюры. Считала, что, пройдя через все ступени «устройства на работу», благополучно получу отказ и вернусь к своим рутинным обязанностям. Поэтому я и подумать не могла ничего плохого о телефонном звонке, раздавшемся в девять часов вечера в пятницу. Трубку снял Олег и пару секунд спустя, округлив глаза, передал ее мне. Зазвучавшая на другом конце провода английская речь с сильным акцентом поначалу повергла меня в состояние шока, но потом я сообразила, что со мной говорит Шараф Эль Дин. Он сообщил, что я принята на работу. По условиям контракта, меня брали с испытательным сроком в три месяца. В случае, если я оправдываю надежды нанимателей, они продлевают контракт на год. Если же нет, мне оплачивают обратный авиабилет.

Повесив трубку дрожащей рукой и подняв глаза, я увидела устремленный на меня пристальный взгляд мужа.

– Может, объяснишь, с чего это тебе иностранцы названивают? – подозрительно поинтересовался он.

– Я... понимаешь, мне предложили... работу, Олег...

Конечно, надо было бы мне хоть мало-мальски подготовиться заранее, даже если я и не верила в успех этой затеи. Что ж, теперь придется импровизировать.

– Появилась возможность пару месяцев поработать на корабле, – сказала я, собравшись с духом.

– Пару месяцев?.. На корабле?.. Черт, Агния, а тебе не кажется, что я мог бы узнать об этом чуть пораньше?!

– Прости, я даже не представляла, что дело выгорит, ведь на это место столько кандидатов!

– Но ты ведь даже не пикнула! Не заикнулась об этом! – возмущенно воскликнул Олег, разводя руки в стороны. – Ни единым словом... Господи, это же просто заговор какой-то!

– Да? И кто же с кем сговорился?

– Не знаю, кто с кем, но точно уверен, против кого – против меня!

– Да брось, Шилов, пора бы тебе уже привыкнуть к тому, что я люблю разнообразие!

– Не знал, что тебе надоела твоя работа! Да уж лучше бы ты оставалась в этом своем ОМР – по крайней мере, на твердой земле и рядом с домом... Агния, это шутка?

Я покачала головой. Меньше всего мне хотелось огорчать Шилова – видит бог, он этого совсем не заслуживает, – но что я могла поделать? Приняв решение, уже невозможно было передумать, ведь Еленин вложил в меня столько усилий! Одно дело, если бы меня отвергли потенциальные работодатели, другое – я, получив работу, отказалась бы сама, подставив при этом массу людей, потрудившихся ради моего успеха. Разумеется, Шилову не стоило ничего этого знать.

– Это совершенно новый опыт, понимаешь, Шилов? Я никогда не делала ничего подобного...

– Ты и в самом деле этого хочешь?

До сего момента я не была уверена полностью, но теперь ответила:

– Да!

– Я тебе надоел?

– Да нет же, Шилов! Вот посмотри-ка на себя: учился за границей, много путешествовал, а я? Всю жизнь просидела на одном месте, нигде не бывала дальше Турции! Может, конечно, и поздновато начинать новую жизнь в сорок лет, но, с другой стороны, кто знает – вдруг для меня это единственный шанс попробовать что-то неординарное?

Остаток вечера ушел на уговоры и увещевания. Наверное, я потеряла несколько лет жизни за тот вечер. Олегу пришлось смириться с неизбежным: его жена твердо вознамерилась стать покорительницей морских просторов, и он ничего не мог с этим поделать. Мне удалось выторговать у Шилова три месяца – ровно столько длился испытательный срок. По правде говоря, я надеялась, что хватит и месяца, ведь в задачу, поставленную передо мной Елениным, входило лишь «провентилировать» экипаж «Панацеи» на предмет наличия людей, причастных к чьим-либо исчезновениям, и, если возможно, узнать, что вообще творится на борту. Насколько я поняла, больше всего Еленина и Интерпол интересовал доктор Ван Хассель, но он не счел нужным пояснить почему.

Вопрос с преподаванием в меде решился легко: семестр закончился, и я просто договорилась о том, что во второй половине года мои часы возьмет другой преподаватель. С больницей дело обстояло куда сложнее. Заведующая отделением анестезиологии и реанимации Охлопкова пришла в ярость, когда я объявила ей о своем решении взять длительный отпуск для того, чтобы поработать врачом на иностранном судне. Я предполагала, что она, возможно, даже предложит мне написать заявление об уходе по собственному желанию, но Елена Георгиевна почему-то этого не сделала. Набушевавшись вдоволь, она все же дала мне разрешение, но предупредила:

– Не больше трех месяцев, Агния Кирилловна, иначе мне придется всерьез рассмотреть вопрос о вашей замене!

Я понимала, что Охлопкова оказала мне величайшую услугу, и ее доброе ко мне отношение сыграло в этом не последнюю роль. Вообще-то я терпеть не могу любое начальство, а потому стараюсь иметь с ним как можно меньше дел, однако Охлопкова является для меня исключением из правил. Я всегда уважала Елену Георгиевну за ее профессионализм и умение руководить персоналом без излишнего нажима и демонстрации силы. Главной отличительной (и отрицательной) чертой большинства руководителей является «игра мускулами», как я это называю: такой начальник вечно стремится продемонстрировать тебе, насколько ниже его ты по своему положению и возможностям, как мало значит твое мнение и до какой степени ты зависишь от его собственного настроения и расположения к тебе. Охлопкова же никогда не злоупотребляла своей властью по отношению к подчиненным, хотя и не боялась ее применять – в этом, по-моему, и заключается успех любого по-настоящему хорошего начальника.

Дальнейшее все вспоминается словно сквозь туман... Я получила все необходимые документы и купила автобусный билет до Хельсинки, откуда самолетом должна была вылететь в Гонконг, с посадкой в Гамбурге. Шилов, перестав на меня дуться, принялся волноваться по поводу того, как же я доберусь. Лариска, моя подруга, узнав о моем скором отбытии, сказала только одно: «Дура!» Она имела в виду, что я, наверное, окончательно свихнулась, раз оставляю Шилова, такого «шикарного мужика», одного, без присмотра, и уезжаю «к черту на кулички» неизвестно «за каким рожном». На это я ответила Лариске, что я не на фронт ухожу, меня не будет дома всего-то пару месяцев, а если уж Шилов и в самом деле такой «шикарный», то он непременно меня дождется.

* * *

Расставшись с Нур, я приняла душ и уселась за ноутбук, презентованный мне Елениным. Это была последняя модель «Эппла», и я нарадоваться не могла тому, как быстро он работал. Мобильный Интернет также явился подарком от Интерпола – точнее, от нашего родного НЦБ. Часы в углу экрана показывали половину двенадцатого. С тех пор как быстроходный катер подобрал меня в порту Гонконга и доставил на «Панацею», моя жизнь казалась мне самой какой-то нереальной, словно ее проживала не я, а совершенно другая женщина. Первым потрясением оказался невероятный размер судна: оно походило на огромный плавучий многоэтажный дом водоизмещением в семьдесят тысяч тонн. Чуть позже мне объяснили, что «Панацея» относится к самым роскошным пассажирским лайнерам класса «Оазис», построенном специально для медицинских целей и оборудованном по последнему слову науки и техники. Вместе со своими кораблями-«сестрами» «Оазисом морей» и «Океанским аллюром» «Панацея» являлась самым большим на сегодняшний день круизным кораблем, с шестнадцатью палубами и двумя тысячами человек команды, способным принять на борт более пяти тысяч пассажиров. Хотя, конечно же, максимальная наполняемость никогда не достигалась, ведь цель «Панацеи» – не просто катать народ по морям и океанам для их удовольствия, а оказывать клиентам медицинские и косметологические услуги, причем наивысшего качества. За очень короткий срок мне пришлось разобраться в огромном количестве незнакомых понятий и выучить кучу новых выражений – судовой отсек, бортовой отсек, камбуз, коффердам, машинное отделение, переборка, форпик... В первый же день на борту я заметила среди пассажиров-пациентов несколько знакомых мне по «мировому экрану» лиц – они разгуливали среди прочих граждан, словно простые смертные. Самые богатые предпочитали появляться на палубе как можно реже и получать все, что им требовалось, прямо в каюты. Кстати, обычные каюты предназначались для экипажа и медперсонала, все остальные относились к классу VTP. Здесь на каждом шагу можно было встретить шейха, принцессу или звезду Голливуда. Многие, оказавшись на моем месте, решили бы, что попали в рай, я же, напротив, внутренне как-то съежилась и напряглась, предчувствуя большие проблемы. Лишь теперь я по-настоящему поняла, что вдруг оказалась посреди океана совершенно одна, лицом к лицу с абсолютно незнакомыми и, возможно, даже опасными людьми.

Открыв свой новенький «Эппл», я вызвала Еленина по скайпу. Сейчас в Москве поздняя ночь, но Еленин почему-то находился в своем кабинете – слава богу, он хотя бы без галстука там сидел!

– Вы опоздали, Агния Кирилловна! – заметил он бесстрастно.

– Привыкайте, Илья Константинович, – ответила я. – Время на борту течет иначе, чем на твердой земле.

– Есть что-то интересное для меня? – поинтересовался он, проигнорировав мои слова.

– Так, кое-что. Во-первых, я познакомилась с молоденькой медсестрой по имени Нур – она может оказаться полезной.

– Отличное начало, – похвалил Еленин. – Еще что-то?

– Ну, старшая медсестра – отличная тетка, индианка, Сарика Шерават. Правда, сестринский персонал она держит в ежовых рукавицах, но они не жалуются, ведь такой зарплаты, какую платят на корабле, им в жизни больше нигде не увидеть! Врачи в основном среднего и старшего возраста, с большим опытом. Я уже успела провести несколько операций и смогла в этом убедиться доподлинно: эта принцесса ас-Сауд умеет вести дела!

– А главврача вы видели?

– Нет еще – меня принял его заместитель, Абу-Саед Сафари.

– И каково ваше первое впечатление?

– Трудно сказать... Похоже, он большой любитель женского пола – наговорил мне кучу комплиментов, едва лишь я вошла, и – почти ни слова о делах. Зато секретарша у него – закачаешься!

– Такая красавица?

– Куда там – просто гриф какой-то, а не женщина: в первую нашу встречу она на меня так посмотрела, словно я прямо с порога стала досадной помехой для ее отношений с непосредственным начальником – наверняка она так воспринимает каждую женщину на борту! Кажется, ее зовут Сара Насер. Ну вот, пожалуй, и все, ничего подозрительного пока что.

– Не расслабляйтесь, Агния Кирилловна, – серьезным тоном посоветовал мне Еленин. – Помните, с какой целью вы там находитесь, – все может оказаться не таким, каким кажется на первый взгляд.

– Не волнуйтесь, Илья Константинович, я ни на секунду об этом не забываю.

«А если бы и захотела, ты не дал бы мне этого сделать!» – добавила я про себя.

Завершая сеанс связи, Еленин сказал:

– По возможности, нам нужен полный список членов команды и медперсонала. Если получится, и пациентов тоже – это было бы просто отлично.

– Нет, отлично было бы, если бы я знала больше! Вы ищете кого-то конкретного?

На мгновение мне показалось, что глава НЦБ сейчас скажет «да» и введет меня в курс дела, но я ошиблась.

– У вас, Агния Кирилловна, вполне определенная миссия. Главное – не проколоться и ничем себя не выдать. Мне не нужна Зоя Космодемьянская на борту, мне необходим человек, который тихо соберет сведения и благополучно вернется домой, к семье. Вам все понятно?

Попрощавшись с Елениным, я забралась под одеяло. Моя каюта располагалась на восьмой палубе, как и каюты большинства старшего медперсонала. Пациенты размещаются на трех верхних палубах, а несколько нижних отведены под операционные, врачебные кабинеты, кабинеты физиотерапии и процедурные, под бассейны с сернистой и железистой водой и так далее. В самом низу, над машинным отсеком, базируются члены экипажа. Помимо этого, на прогулочной палубе есть два огромных плавательных бассейна, ниже – три кинозала и комнаты отдыха. На каждой палубе, за исключением двух нижних, имеются свой собственный ресторан и несколько небольших баров, кафе и магазинов.

Здесь, на восьмом уровне, легкая качка совершенно не ощущалась, и создавалось впечатление, что я лежу в собственной постели. Единственным, что не позволяло мне забыть о реальном положении вещей, был иллюминатор, за которым слышался плеск высоких океанских волн.

Совершенно очевидно, что Еленин посвятил меня далеко не во все подробности дела, я, возможно, получила лишь маленькую толику информации, известной моему нынешнему боссу. Работая с Лицкявичусом, я никогда не оказывалась в таком положении: он всегда говорил своим сотрудникам все, что знал сам, – именно за это мы его и уважали. А теперь что же получается? Я – тут, посреди огромного океана, и даже не знаю, на кого мне рассчитывать, кому я могу доверять...

Засыпая, я думала о том, насколько удивительным образом порою складывается наша жизнь: никто не знает, что ожидает его за очередным поворотом. Вот и я, лежа на своей койке, уже не та Агния, какой я была до встречи с Елениным, и даже не та, севшая на катер в порту Гонконга...

* * *

– Прекрасно выглядите, Андрей Эдуардович!

В голосе вице-губернаторши прозвучали довольные нотки, словно промяукала сытая кошка.

– Вы тоже, – буркнул он, на ходу срывая операционное облачение. – Можно вас поздравить с назначением?

– Можно, – усмехнулась Кропоткина. – Остаемся вдвоем с губернатором на второй срок, так что мы еще поработаем вместе.

– Вместе?

– Ваше восстановление в должности главы ОМР – всего лишь вопрос времени.

– И насколько долгого?

– Ну-у... пары месяцев, полагаю. Надеюсь, вам есть чем заняться во время ожидания?

Лицкявичус посмотрел на нее так, что Кропоткина сочла необходимым подсластить пилюлю:

– Сегодня все прошло великолепно – я наблюдала сверху, через стекло. Видимо, вы полностью восстановили форму. Когда вы возобновили операции?

Ее вопросы казались ничего не значащими, однако Андрей понимал, что это отнюдь не так: вице-губернатор сюрпризов не любила и, скорее всего, пыталась объективно оценить его физическое и моральное состояние – на предмет его возвращения к работе в Отделе.

– Эта операция – двадцать седьмая по счету.

– Понятно... Усталости не ощущаете? Утомляетесь не слишком быстро?

– Послушайте...

– Без обид, Андрей Эдуардович, – перебила его вице-губернатор, – но я с вами сейчас чрезвычайно корректна – сомневаюсь, что люди, которые станут вас допрашивать, воспользуются тактикой китайских дипломатов!

– Допрашивать?..

– Да, именно так. Временно исполняющий ваши обязанности Толмачев воспользовался своими обширными связями, и я, к сожалению, никак не могу ему помешать. Вопрос о вашем восстановлении собирается рассматривать серьезная медицинская комиссия, и вы должны не на сто, а на все двести процентов соответствовать их требованиям!

Возмущенная тирада застряла у Андрея в горле: Кропоткина права, пытаясь докопаться до истины, чтобы впоследствии не попасть впросак.

– Значит, у меня есть еще два месяца? – уточнил он.

– Как минимум. Я со своей стороны обещаю позаботиться о том, чтобы подготовить комиссию должным образом: пусть Толмачев уже подобрал своих людей, но я собираюсь воспользоваться информацией, которую им следует узнать и которую Толмачев, несомненно, намерен скрыть. Так что работайте спокойно, Андрей Эдуардович, вас прикрывают со всех сторон.

Он внимательно изучал лицо вице-губернатора. Они друг друга недолюбливали, но вместе с тем каждый умел ценить в другом положительные качества. Ни один из них ни разу не подвел другого, поэтому их предыдущее сотрудничество можно было считать вполне успешным. Кропоткина – женщина умная и отлично понимает, что Толмачев находится не на своем месте, поэтому Андрей не сомневался, что она все сделает именно так, как говорит.

– А могу я... уехать на время? – задал он последний вопрос.

– Уехать? – Вице-губернаторша выглядела удивленной.

– Да, из страны.

– Ну вы же не под подпиской о невыезде! – пожала она плечами, хотя в ее глазах, скрытых бликующими стеклами очков, все еще читалось легкое недоумение. – Поступайте так, как считаете нужным. Только не забудьте оставить мне координаты, по которым вас можно было бы разыскать.

– Непременно.

* * *

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Павел выглядел озабоченным и озадаченным. Они дружили со студенческих времен и давно работали вместе – наверное, никто не знал Андрея лучше, чем Павел. С тех пор как Андрей возглавил Отдел медицинских расследований, созданный с целью служить недостающим звеном между врачебным сообществом и органами правопорядка, Павел Кобзев был его правой рукой. Несмотря на свою занятость по основной специальности – в психиатрической клинике, – он, не раздумывая, согласился на предложение друга – стать членом ОМР. Павел уже имел некоторый опыт сотрудничества с милицией и прокуратурой, так как несколько раз выступал психиатром-консультантом по делам о серийных убийствах. Тем не менее работа в новой организации сильно отличалась от всего того, чем ему приходилось заниматься прежде. Но самое главное – она свела его с хорошими людьми, преданными своему делу, и Павел очень расстроился, узнав о смещении Андрея и воцарении Толмачева. Он даже подумывал уволиться, но, как и прочих, его удерживала от такого шага надежда на возвращение его бывшего начальника и друга. И вот теперь, когда дело, казалось бы, почти уладилось ко всеобщему удовлетворению, Андрей внезапно принял это странное решение о своем отъезде.

– Но почему сейчас? В смысле, скоро же комиссия...

– Не скоро, Паша, – только через пару месяцев, а то и больше. В любом случае я вернусь, как только меня вызовут.

– А ты не слишком торопишься? Я имею в виду только твою последнюю операцию, разумеется.

– Все в порядке, ты же видишь? Я и сам не ожидал!

Видимо, его друг просто не в состоянии усидеть на одном месте, даже после перенесенной им тяжелой операции по извлечению остатков осколков снаряда из черепа. Первые несколько «хирургий» были сделаны сразу после его ранения, в результате чего Андрея комиссовали из армии, иначе он и до сих пор мотался бы по «горячим точкам» в поисках приключений. Павел искренне считал, что все беды Андрея проистекают именно из-за его беспокойного характера. Жена Алина ушла от него как раз потому, что вынуждена была жить одна и в одиночку растить дочь, так как муж постоянно отсутствовал, а едва вернувшись, уже мечтал о том, как бы поскорее отправиться обратно. Дочь Лариса, выросшая практически без отца, пошла по кривой дорожке и связалась не с теми людьми, в результате чего едва не погибла и чуть было не загремела в тюрьму по обвинению в торговле наркотиками. Личная жизнь Андрея так и осталась неустроенной, несмотря на то, что развод состоялся уже давно. Может, это и правильно: если ты живешь как перекатиполе, то не стоит тянуть за собою шлейф из чьих-либо несбывшихся надежд и разбитых судеб.

– Ты выглядишь вполне здоровым, – согласился Павел, – но уезжать так далеко! Там ведь жуткий климат, ты в курсе?

– В это время года там не так уж плохо, – ухмыльнулся Андрей, похлопав друга по плечу.

Удивительно, но сейчас он выглядел моложе, чем во время их последней встречи. Если бы Павел не знал, что Андрею уже пятьдесят один, он ни за что не дал бы другу больше сорока! Интересно, это ожидание поездки так на Андрея подействовало? Если да, то, возможно, ему и в самом деле следует уехать – в конце концов, это же не Чечня или Афганистан!

– Они давно меня звали, – продолжал между тем Андрей. – Все не находилось времени – то ОМР, то проблемы со здоровьем, а теперь я готов, понимаешь?

Павел не удержался от улыбки: нет, Андрею не дашь даже и сорока лет – он похож на мальчишку, которому предложили новую игру.

– Я рад, что там по крайней мере не стреляют, – заметил он.

– Зато работы – поле непаханое!

– Сколько ты планируешь там пробыть?

– Столько, сколько потребуется для открытия и налаживания работы нового отделения. Я беру с собой нескольких своих ребят из реконструкционного центра: нужно их устроить, научить работать в коллективе местных врачей...

– В общем, это может занять годы!

– Нет, – покачал головой Андрей. – Кропоткина скоро вызовет меня на комиссию. Думаю, у нас тут тоже есть чем заняться, но пока что я не хочу мозолить глаза начальству своим присутствием. Она дала мне понять, что займется всем сама.

– Что ж, тогда ладно. А остальная команда в курсе?

– Какая команда, Паша? Леонид уволился, Агнию выгнал Толмачев...

– Кстати, об Агнии. Не знаешь, куда она подевалась?

– Подевалась? – удивился Андрей. – Как это?

– Да очень просто – я все пытаюсь до нее дозвониться, а мне отвечают, что ее мобильный находится вне действия сети! По ее домашнему телефону я тоже никого не застал.

– Странно... Ты говорил с ее матерью?

– Теперь, видимо, придется. Может, что-то случилось?

– С Агнией? Да бог с тобой, Паша, с этой женщиной постоянно что-то происходит, у нее просто дар вляпываться во всевозможные истории!

– Ага. И она кого-то мне до боли этим напоминает!

* * *

Удивительно, но на корабле выполняли хирургию любой сложности – от пластики до пересадки почек и коронарного шунтирования, поэтому все одиннадцать операционных не стояли без дела. На борт постоянно прибывали новые пассажиры с разнообразными диагнозами и обустраивались, как в дорогом отеле, со всеми возможными удобствами. Среди них были актеры, известные певцы и телеведущие, миллионеры, олигархи, нефтяные магнаты... Значительную часть клиентов составляли дочери богатых мусульман, которым требовался аборт или родовспоможение, после чего девушку могли со спокойной совестью выдать замуж как девственницу. Точно так же пациенты ежедневно покидали «Панацею» – на собственных водных транспортных средствах или на тех, что вызывались с борта из близлежащего порта: корабль, как и говорил Еленин, никогда не причаливал к берегу, курсируя в нейтральных водах.

Распорядок дня на «Панацее» никогда не нарушался. Я вставала в восемь утра, а на девять тридцать уже назначали первую, самую сложную за текущие сутки операцию. Затем – перерыв на чай или кофе, после чего следовали еще одна-две незначительные хирургии. Потом мы прерывались на обед, продолжавшийся два часа. В некоторые дни после обеда я могла быть совершенно свободна, но чаще приходилось работать до пяти или шести вечера. Досуг для медработников был организован очень хорошо и совершенно отдельно от пациентов. Мы могли смотреть видео в каюте или, при желании, посетить большой кинозал для сотрудников, где беспрерывно, начиная с трех часов дня, демонстрировались разнообразные фильмы. На борту имелась обширная библиотека, содержавшая как литературу медицинской направленности, так и легкое чтиво, включая женские романы и детективы на любой вкус. Кроме того, можно было провести время в баре, но здесь имелась своя специфика: так как большинство команды и персонала составляли мусульмане, алкоголь продавали только в вечернее время, и бармен каждый раз награждал неодобрительным взглядом даму, решившую не вовремя отведать «запретных напитков», хотя никто, естественно, не запрещал европейцам следовать своим собственным привычкам. Однако, несмотря на желание руководства удовлетворить все наши потребности, я вынуждена признать, что без милого общества Нур непременно заскучала бы! Сама мысль о том, что я нахожусь посреди океана, в изрядном отдалении от населенных пунктов, и все мое жизненное пространство ограничено размерами палубы, а общение – теми, кто работает со мной бок о бок, уже через какие-то несколько дней начала вызывать в моей душе чувство протеста.

Сидя на палубе, я пила чай со льдом и слушала истошные вопли чаек, свидетельствовавшие о близости берега. Я знала, что мы находимся недалеко от порта Ченнай, потому что один из наших пациентов, перенесший пластическую операцию по круговой подтяжке лица плюс липосакцию, должен был покинуть нас как раз в этот день. Катер ожидался с минуты на минуту. Мой рабочий день уже закончился, и я могла делать все, что пожелаю.

– Доктор Смол-л-ская?

Моя собственная фамилия, произнесенная кем-то по слогам, с мягким акцентом, заставила меня обернуться. Передо мной, широко улыбаясь, стоял невысокий пожилой мужчина в строгом костюме. Я узнала его: он сопровождал богача, которого как раз сегодня провожала «Панацея».

– Да? – отозвалась я. – Что-то случилось?

– Нет-нет, ничего не случилось, не волнуйтесь. Господин Пратап Сунанджи просто хотел вас поблагодарить за прекрасную работу и попросил меня – от его имени – преподнести вам небольшой презент.

Только теперь я заметила в его руках небольшой удлиненный футляр с гравировкой. Упаковка выглядела дорого, но, когда мужчина поднял крышку, я не сдержала возгласа изумления: на бархатной подложке покоились потрясающе элегантные золотые часы с усыпанным мелкими сапфирами циферблатом.

– Это вам, – продолжая вежливо улыбаться, сказал посыльный, довольный произведенным эффектом.

– Мне?! Но... простите, я не могу этого принять... – забормотала было я. Лицо индийца слегка потемнело, но он не успел ничего сказать, потому что в этот момент кто-то прошептал мне прямо в ухо:

– Берите немедленно, иначе вы смертельно обидите его хозяина!

Словно загипнотизированная, я протянула руку за подарком, и лоснящаяся физиономия посыльного вновь засияла.

– Передайте... господину Сунанджи мою глубокую благодарность, – проговорила я, от волнения с трудом подбирая английские слова.

– Непременно передам. Всего доброго, мадам.

И, поклонившись со спокойным достоинством, без единого намека на подобострастие, индиец удалился в направлении каюты своего хозяина.

– Это нормально? – поинтересовалась я у своей неожиданной советчицы. Ею оказалась старшая медсестра Сарика Шерават – кому, как не ей, знать все об индийских обычаях!

– Совершенно, – улыбнулась она. – Можно присесть?

Я кивнула, и индианка грациозно опустилась на стул напротив меня. Сарика восхищала меня как женщина – невысокая, приятно полненькая, с густыми черными волосами, модно подстриженными, а под белым халатом она всегда носила традиционные для индийских женщин сари необыкновенной красоты. Ее макияж отличался мягкостью, и я все никак не могла определить – сколько же лет старшей сестре? Можно было лишь предположить, что никак не меньше пятидесяти пяти, но выглядела она просто великолепно.

– Хочу вас предупредить, Агния: ничему здесь не удивляйтесь. Наши пациенты частенько проявляют щедрость по отношению к персоналу, и нужно уметь достойно принимать ее. Вот я, к примеру, однажды получила в подарок дом...

– Целый дом?! – не выдержав, прервала я Сарику.

– Ну не половину же! – рассмеялась она. – Здесь принято дарить весьма щедрые подарки – машины, виллы, а уж золотые украшения... Так что – с почином вас! – и Сарика, приподняв свой бокал с соком, легонько ударила им о край моего.

На самом деле то, что мы так свободно болтали со старшей сестрой, было на борту скорее явлением исключительным, нежели общим правилом. Старший медперсонал предпочитал держаться подальше от среднего. Врачи общались лишь между собой, и только я, пожалуй, пренебрегала этим неписаным законом. Кажется, многие на «Панацее» этого не одобряли, но никто пока не решился мне об этом сказать, так как я здесь считалась человеком новым.

– Очень красивая вещица, – сказала Сарика, кивнув на часы. – Вам пойдут.

– И что, всем... дарят?

– Врач – это святое. От вас зависела жизнь пациента, даже если все это время он провел в бессознательном состоянии, поэтому уважающий себя богач просто не мог не отблагодарить вас за то, что он не умер из-за вашего наркоза!

– Как долго вы здесь работаете, Сарика?

– Почти пять лет. На самом деле давно могла бы уже уходить на покой, но мне тут нравится – свобода от условностей, хорошие бонусы, возможность отдохнуть от семейных забот...

– Вы замужем?

– Конечно! У меня муж и двое замечательных сыновей. Я могла бы не работать, но, как я уже сказала, для меня жизнь на «Панацее» – отдушина, а не просто служба. Мне кажется, что и вам это тоже нужно, Агния, верно?

В чем-то Сарика определенно права: в мире, где женщина по определению занимает в жизни позицию далеко позади мужчины, плавучий госпиталь являлся именно тем местом, где представительница слабого пола способна сделать удачную карьеру и занять достойное положение в жизни, согласно ее собственным умениям и способностям, без оглядки на правила приличия, принятые в том обществе, где работающая женщина до сих пор являет собой нечто чуждое национальной культуре.

Значит, Сарика здесь уже пять лет? Таким образом, она была знакома с Ван Хасселем... Я с трудом преодолела желание расспросить ее о нем немедленно – это выглядело бы совершенно неуместным поступком и одним махом разрушило бы все усилия Еленина и его команды. Нет, мне следует дождаться более удобного момента, когда мои вопросы не покажутся Сарике подозрительными.

Во время ужина я, как обычно, разделила свой столик с Нур. Пациенты ели раньше или получали еду прямо в каюты, поэтому с восьми до десяти вечера ресторан на верхней палубе «принадлежал» только медицинскому и обслуживающему персоналу. Посреди зала располагался огромный «шведский стол», включавший в себя салат-бар, плюс несколько подносов со свежими кукурузными лепешками и большие чаны из нержавеющей стали, полные кипятка. Такой штуки, как растворимый кофе, здесь не признавали, поэтому специальный человек, один из младших коков, варил его в джезвах, установленных на песчаной бане. Правда, можно было воспользоваться кофе-машиной, но большинство азиатов предпочитали старинный способ приготовления. Прочие блюда подавались согласно меню, причем за обедом мы заказывали то, что хотели бы съесть на ужин.

Пока я болтала с Нур, поедая салат, обильно сдобренный специями, в конце зала послышались чьи-то громкие китайские ругательства. Большинство работников камбуза принадлежали не к арабской, а к китайской национальности. Старшим коком, державшим в страхе своих соотечественников, являлся Кун Ли, маленький, лысый, с узкими глазками, утонувшими в его пухлых щеках, и с морщинистым лбом. В «хорошие» дни его глаза даже возможно было разглядеть, но такие дни случались у него весьма редко. В этот момент Кун Ли как раз на чем свет стоит разносил в пух и прах одного из своих подопечных. Я не знала, что именно произошло, но, судя по валявшемуся на полу блюду с рисом, неуклюжий парень опрокинул его и рассыпал гарнир.

– Смешной у них язык, у этих китайцев, верно, абла? — обратилась ко мне Нур, с интересом наблюдавшая за разыгравшейся сценой. – Лопочут что-то быстро-быстро и даже вроде бы друг друга понимают!

Стоявший на коленях молодой мужчина уж точно не обманывался насчет того, что ему говорил, а вернее, кричал его начальник. Тем не менее он, склонив голову, молча выслушивал Кун Ли, всей своей позой демонстрируя полнейшее смирение. Я отметила про себя, что уже видела этого китайца, хотя на палубе он появлялся редко, видимо, проводил все свое время в камбузе, под неусыпным надзором начальства. В тот, первый, раз я не могла не отметить весьма привлекательной наружности этого парня, хотя в целом китайский тип внешности оставляет меня равнодушной. Помню, я подумала тогда, что этот кок, должно быть, полукровка, потому что черты его лица – вполне европейские, волосы – вьющиеся, густые, и лишь раскосые глаза и выступающие скулы выдают в нем представителя монголоидной расы. Причем глаза у него не темные, как можно было ожидать, а светло-карие, почти желтые, как у амурского тигра.

– Абла, он сейчас заплачет! – сочувственно проговорила Нур.

Но она ошибалась: выражение лица молодого китайца походило на застывшую маску, и я решила, что эта маска скорее скрывает его ярость, не позволяя ей вырваться наружу, нежели страх или расстройство. Наоравшись вдоволь, Кун Ли разрешил наконец своему подчиненному убрать за собой. Через пять минут на полу не осталось ни единой рисинки.

– Ну и противный же старикашка этот Кун Ли, да? – сказала Нур, вновь поворачиваясь ко мне. – Совсем затерроризировал бедных ребят!

Я с ней согласилась – ну что такого ужасного совершил этот китаец, чтобы его настолько сурово отчитывать? В подобных ситуациях я чувствую себя как-то неудобно, так как эти случаи, как ничто иное, дают четкое понятие о сословном и классовом делении. Есть «первое сословие» – наши богатые пациенты, «второе» – старший медперсонал, «третье» – члены команды (разумеется, только высшее звено). К «четвертому сословию» относятся медсестры и стюарды, а все остальные вообще не имеют номеров, и от этого на душе становится как-то противно. Именно по этой причине я в течение всего вечера искала глазами пострадавшего кока. Перед самой отправкой ко сну мои усилия были вознаграждены: в очередной раз проходя мимо камбуза, направляясь к спуску на свою палубу, я заметила пострадавшего от несправедливого обращения китайца. Время близилось к полуночи, и его рабочий день, очевидно, закончился. Без поварского передника и дурацкого колпака, в джинсах и простой белой футболке, он стоял, опершись о перила и устремив взгляд куда-то вдаль, за горизонт. Тронув его за плечо, я улыбнулась и сказала:

– Не берите в голову, честное слово! Ваш начальник, он... немного перестарался сегодня.

Парень выпрямился во весь свой рост, и я поняла, что он выше меня на добрую голову. Китаец смотрел на меня очень внимательно, но на его лице ничего невозможно было прочитать. Стоя в паре шагов от него, я увидела, что он и в самом деле чрезвычайно хорош собой – и как только такого красавчика занесло на «Панацею», да еще и на такую низкую должность? Между прочим, для меня стало очевидным и то, что он не так уж и молод. Наверное, я ошиблась в этом отношении, ведь европейцу трудно определить возраст монголоидов, обычно они выглядят значительно моложе своих лет. Наверное, ему уже под сорок, решила я.

– Не трудитесь, мадам, этот китаеза ни слова не понимает из того, что вы ему говорите!

Эта реплика принадлежала Имрану Хусейну, шефу службы безопасности «Панацеи». Странно, что он вообще со мной заговорил: этот египтянин всегда выглядел мрачным и нелюдимым человеком, а его черные глаза, непроницаемые и глубокие, как Марианская впадина, казалось, способны просканировать кого угодно до самого его нижнего белья. Поэтому я, сталкиваясь с Хусейном в бесконечных коридорах корабля, всегда торопилась опустить глаза и побыстрее проскочить мимо него.

– Эти димсамы[5] вообще не говорят по-английски, – продолжал шеф безопасности с явными нотками презрения в голосе, и я подумала: откуда у него это снобистское чувство превосходства? Хорошо, что парень ничего не понимает, иначе он вполне мог бы и обидеться на замечание египтянина.

Хусейн с достоинством прошествовал дальше, а я посмотрела на китайца. На мгновение мне почудилось, что его губы тронула легкая улыбка, но он развернулся и ушел слишком быстро, чтобы я убедилась в этом наверняка. В любом случае мне пора было возвращаться в свою каюту. Близился сеанс связи с Елениным, и я хотела успеть продумать, что ему сказать. Этот человек сам себе противоречил – с одной стороны, не уставал напоминать мне об осторожности: «не высовывайтесь», «не болтайте», «старайтесь не привлекать внимания» – вот его любимые фразы. Тем не менее создавалось такое впечатление, что он ежедневно ждет от меня новой информации! Так что же мне удалось выяснить за прошедшую неделю? Что в машинном отделении работают литовцы, белорусы и украинцы, а также несколько нигерийцев; медперсонал практически целиком составляют европейцы или латиноамериканцы, за исключением сестер, – как правило, индианок или арабок. Главного врача «Панацеи» Алена Маршана я еще не встречала, но, похоже, Еленина он очень интересует. До сих пор мне не удалось сблизиться ни с одним врачом на борту, за исключением, возможно, пластического хирурга, милой немолодой француженки Люсиль Ламартен. Я понимала, что Еленин ожидает от меня каких-то важных сведений, но было бы гораздо проще, если бы он соизволил сказать, что именно мне тут следует искать!

* * *

В то утро настроение у меня было паршивое, несмотря на превосходную погоду. Перед завтраком я поговорила с Олегом, и его голос, такой далекий, заставил меня испытать острое чувство ностальгии. И за каким чертом я ввязалась в эту авантюру?! Голос Шилова звучал бодро, и я почувствовала себя очень плохо оттого, что ему, судя по всему, скучать явно не приходится. Интересно, как он проводит свое свободное время? Естественно, я скорее зашила бы себе рот кетгутом, чем задала бы ему этот вопрос – гордость не позволяла. Оставалось лишь надеяться, что времени на досуг у моего мужа остается немного, учитывая его занятость в должности заведующего отделением травматологии и ортопедии. Поэтому меня, несмотря на тихий голос совести, звучавший где-то глубоко в недрах моего измученного солнцем организма, даже порадовали его сетования на наплыв пациентов с переломанными конечностями: в Питере стоят холода и, как водится, гололедица. Значит, придя домой, Шилов валится с ног от усталости, а не пьет шампанское с какой-нибудь благодарной пациенткой или с медсестрой, или...

– Ой, абла, вы слышали, что случилось?!

Встревоженный голос Нур заставил меня оторваться от невеселых мыслей.

– Случилось? – переспросила я недоуменно.

– Вы что, телевизор не смотрите?

Честно говоря, я предпочитаю этого не делать. Во-первых, российские каналы на борту не принимаются, а слушать наши новости в «исполнении» иностранцев я не люблю. Во-вторых, мне больше нравится почитать на сон грядущий или, на худой конец, посмотреть какой-нибудь фильм, чем переваривать тяжелую информацию о сложностях международной обстановки, очередном падении курса евро и о возрастании цены за баррель нефти.

– В Египте революция! – не дожидаясь ответа, воскликнула Нур, отчаянно жестикулируя.

– Революция?..

Я почувствовала себя довольно-таки глупо, повторяя слова девушки, но ничего не могла с собой поделать, так как новость меня потрясла: ведь мы как раз направлялись к африканскому континенту! Только сейчас я поняла, что на палубе как-то чрезвычайно тихо, а я, занятая своими размышлениями, даже не заметила, что что-то не так.

В ресторане работал большой телевизор, закрепленный прямо над столом с напитками, и вокруг него собралась большая толпа. На экране творилось нечто неописуемое, голос диктора за кадром сдержанно вещал:

– ...Оппозиция пытается вывести максимум протестующих на площадь Тахрир и говорит о том, что наступили последние дни правления президента Мубарака. Тридцать лет Египет жил с одним и тем же президентом, с оппозицией-невидимкой и в состоянии «чрезвычайного положения». Страна, получающая миллиарды долларов от туризма, но позволяющая сотням тысяч людей жить в городах из мусора и обломков, на помойках и кладбищах, наконец пробудилась от долгого сна и, кажется, высыпала на улицы Александрии и Каира в полном составе! Каналы «Аль-Арабия» и «Аль-Джазира» сообщают...

Мир прямо на глазах словно распадался на куски. Вылетая из Питера, я впервые услышала о беспорядках в Тунисе, а теперь вот пламя гражданской войны перекинулось и в мирный Египет – то ли еще будет! В первых рядах у телевизора стоял Имран Хусейн, он выглядел мрачнее тучи: это о его стране говорили во всех новостях.

– У нас же тут какой-то египетский министр, да? – тихо прошептала мне на ухо Нур.

Это была правда. Ему предстояла операция по коронарному шунтированию, после чего «Панацее» надлежало высадить министра в каирском порту.

– Может, долго это не продлится? – предположила я с надеждой. – Пошумят недельку...

– А если нет?

В глазах Нур застыло выражение страха...

Завтракали мы практически в полном молчании. Ни у кого не возникло желания поговорить, каждый кусок пищи словно застревал в горле. Живя в России, я обычно довольно-таки равнодушно воспринимала международные новости. Не потому, что мне наплевать, – наверное, просто трудно принимать близко к сердцу события, происходящие на другом конце земного шара. Теперь же, в непосредственной близости от этих населенных пунктов, мое восприятие резко изменилось. Все это теперь касалось и меня лично, потому что на борту находились пассажиры из упомянутых в новостях мест. Названные диктором города перестали быть просто точками на карте и ассоциировались уже с конкретными людьми.

В течение дня мне больше не пришлось излишне задумываться о международной обстановке ввиду моей сильной занятости: я участвовала в шести операциях. Когда наступил перерыв, я отправилась в Клетку, чтобы отдохнуть душой – сейчас для меня это было необходимо, как никогда прежде.

В первый же мой день на «Панацее», когда Сарика взяла на себя обязанность познакомить меня с жизнью судна, мы посетили Клетку – зверинец при лаборатории, где содержались подопытные животные. Там я познакомилась с Юбером, замечательным псом породы курцхаар. Я обожаю животных, всех без исключения, поэтому во время учебы в институте необходимость препарировать несчастных белых мышей и крыс всегда вызывала у меня острое чувство жалости, непозволительное для настоящего медика. Я предпочитала работать в морге: там можно многому научиться, не заставляя никого страдать. Однако в меде всегда была нехватка подопытных животных, поэтому многие зверюшки, по возможности, использовались по нескольку раз – в целях экономии средств. Во время учебы я повидала немало «многоразовых» собак, и до сих пор, вспоминая о них, я ощущаю тяжесть на сердце и испытываю щемящее чувство вины. Лучше всех помню дворняжку по имени Колька. Рыжего, с одним обглоданным ухом, его отловили в одном из пригородов Питера и доставили в институт. Чего только не пережил Колька за свое недолгое существование – многочисленные инъекции, некоторые из которых оказывались весьма болезненными, вживление всевозможных медицинских аппаратов, тестирование лекарств... Казалось бы, все это должно было напрочь отбить у пса охоту общаться с двуногими мучителями, но Колька всегда дружелюбно вилял хвостом, завидев людей в белых халатах, и ласкался, словно отпуская нам все бывшие и даже будущие грехи. Я не самый верующий человек в мире, церковь посещаю редко, но каждый раз, когда такое случается, я поминаю в своих молитвах рыжего Кольку и прошу его простить меня и всех остальных, кому он так верил и от кого, несмотря ни на что, не ждал ничего плохого. Возможно, поэтому Юбер произвел на меня такое сильное впечатление – он напомнил мне Кольку. Коричневый с белыми пятнами пес уверенно держался на трех лапах – четвертая задняя была ампутирована во время одного из экспериментов, как любезно пояснила Сарика. В глубине души этот факт меня возмутил: да кому, черт подери, могло прийти в голову лишить лапы охотничьего пса?! Когда я нагнулась, чтобы погладить собаку, и провела рукой по шее пса, то нащупала пальцами насколько шрамов – на этих местах шерсть не росла. Юбер принял меня сразу, безоговорочно, аккуратно вылизав мне лицо и руки. Его разноцветные глаза, один карий, второй голубой, доверчиво и дружелюбно смотрели на меня. Как выяснилось, Юбер был единственным представителем своего вида в Клетке, большинство жителей которой составляли обезьяны различных пород, свиньи, кролики и, конечно же, крысы и мыши.

– Юбер – настоящий страдалец от медицины, – сказала тогда Сарика. – Он уже непригоден для дальнейшей эксплуатации, поэтому скоро его, наверное, усыпят.

Эти жестокие слова меня потрясли, ведь псу было явно не больше двух лет от роду! С тех пор я стала навещать Юбера каждый раз, когда у меня выдавалось немного свободного времени, балуя его кусочками вяленого мяса, сыра или пирога. Любое подношение Юбер воспринимал с восторгом, и вскоре мы стали лучшими друзьями. Я понимала, что совершаю ошибку, общаясь с собакой, которой в любом случае грозит скорая смерть, но ничего не могла с собой поделать: мое сердце было отдано ему в тот самый миг, как наши глаза встретились. Вот и сегодня, в перерыве между операциями, я решила навестить своего нового приятеля. Наградой за это движение души мне стало его радостное повизгивание и бешеное виляние сильного хвоста, больно ударявшего по моим коленкам. В отличие от остальных обитателей Клетки, содержавшихся в вольерах и террариумах, Юбер свободно бегал по всей территории лаборатории. Поглаживая мягкую холку курцхаара, я рассеянно озиралась по сторонам. Рядом возился с кроликами лаборант – не говоривший по-английски араб, время от времени подозрительно посматривавший в нашу с Юбером сторону: ему, очевидно, было невдомек, что эта тетка из привилегированного сословия врачей делает в обществе трехлапой псины, сто лет никому не нужной? Я уже успела узнать о том, что арабы, в большинстве своем, собак не любят, считая их «нечистыми» животными, поэтому моя любовь к Юберу определенно не вызывала одобрения у лаборанта. Интересно, есть ли какой-то способ оставить пса в живых?..

За обедом и ужином все напряженно всматривались в экран: «Аль Арабия» истерично рассказывала о развитии дальнейших событий на площади Аль Тахрир. Мы услышали о том, что митингующие переместились от телецентра и здания МИДа к одной из резиденций президента.

– Идиоты! – процедил сквозь желтые зубы Имран Хусейн, не отрывая взгляда от телевизора. – Чего они добиваются?!

– Демократии? – равнодушно предположил зам главного Абу-Саед Сафари: будучи подданным Саудовской Аравии, он мало беспокоился о том, что творилось в «неблагополучных» странах.

– Демократии?! – переспросил Хусейн, бешено вращая глазами. – Да откуда ей взяться-то? В Египте нет четкой оппозиции, и ни Барадей, ни Амар Мусса почему-то не участвуют в демонстрациях и прочих беспорядках. Где они, спрашивается, когда подвернулась такая уникальная возможность?

Беседа Сафари и главы службы безопасности о политике сама по себе выглядела невероятной, так как зам главного врача предпочитал не замечать никого, на ком нет белого халата. Тем не менее, похоже, Хусейн пользовался его особым расположением.

– Мубараку следовало бы раздавить их всех танками в первую же ночь! – продолжал шипеть Хусейн. – А теперь что? Банки позакрывались, автозаправки не работают...

Несмотря на волнения, сотрясающие африканский материк, на «Панацее» мы чувствовали себя в безопасности. Однако совсем скоро мне предстояло убедиться в том, что безопасность эта – мнимая.

* * *

В каюте стояла удушающая жара. Я не могла спать с включенным кондиционером из-за шума, кроме того, он охлаждал воздух настолько сильно, что к утру у меня зуб на зуб от холода не попадал. Однако и так больше продолжаться не могло – чтобы ночью столбик термометра опустился всего на два градуса и застыл на отметке +34?! Воистину, страсти Господни творятся не только среди людей, но и сама природа как будто решила окончательно уморить надоедливое человечество! Футболка прилипла к телу, и я, вскочив с койки, брезгливо сорвала ее и бросила в корзину для грязного белья, ежедневно опустошавшуюся корабельной прачкой. Проведя под теплыми струями душа минут пятнадцать (мне так и не удалось добиться достаточно холодной температуры воды), я переоделась в другую футболку, натянула джинсы и вышла на палубу. Перед этим я взглянула на часы: половина третьего ночи!

Как и ожидалось, на палубе не оказалось ни души – кому взбредет в голову шляться там туда-сюда в такое время суток? Я оперлась о перила и подставила пылающее лицо морскому ветру. Криков чаек не было слышно – видимо, мы находились слишком далеко в открытом море. Кроме шума двигателей «Панацеи», я вообще ничего не слышала, и от этого мне стало как-то жутковато, словно я осталась здесь совершенно одна и вокруг – ни единой живой души. Глупо, конечно, ведь повсюду на корабле спали люди, а некоторые даже еще и не ложились, так как работали посменно. Наслаждаясь дыханием бриза, я глядела на воду за кормой, всю в пенных барашках волн, вырывавшихся из-под кормы тяжелой махины судна. Но вот на темной водяной глади я заметила яркое пятно света. Оно дрожало и металось, но в целом держалось на одном и том же месте – по правую сторону от меня. Перегнувшись через перила, я измерила высоту: не оставалось сомнений, что свет исходит с нижней палубы. Светили большим фонарем на воду, и я задалась вопросом: зачем это кому-то могло понадобиться? Через минуту я получила ответ: на большой скорости к «Панацее» приближался катер. Я обратила внимание на то, что, подходя к судну, он приглушил двигатели, а огни на нем и вовсе не горели. На носу его стоял человек. С того места, где я находилась, я не видела его лица, скрытого тенью, зато прекрасно рассмотрела блестящий черный автомат, перекинутый через плечо неизвестного. Следовало бы мне вернуться в каюту и забыть о том, что я видела, но моя беда как раз в том, что я никогда не поступаю так, как следует. Определив, где именно находится неизвестный с фонарем, я направилась к лестнице. На пути мне никто не встретился. На нижней палубе шум двигателей казался еще громче, но я почти не замечала его, стремясь поскорее выяснить, что же там происходит в такой поздний час. Наконец я оказалась внизу. Замедлила шаг, боясь обнаружить свое присутствие, и услышала приглушенную арабскую речь. Сколько же там всего народу и почему, что бы они там ни делали, они решили заняться этим в три часа ночи?

Выглянув из-за переборки, я увидела копошившихся на палубе людей – всего я насчитала восемь человек. Они занимались погрузкой, оттаскивая от борта какие-то тяжелые ящики с надписью: «Do not toss!» («Не кантовать!») Возвращаясь к борту, мужчины перегибались через него и с помощью канатов поднимали все новые и новые ящики, и я поняла: вот сейчас, прямо на моих глазах, происходит что-то нехорошее... Допустим, все вполне законно и груз – медикаменты или, скажем, продукты в стеклянных банках, которые могут разбиться от неосторожного обращения. Тогда – почему ночью, втихаря? Люди на палубе явно старались не производить лишнего шума, не включать свет, и все ради чего – чтобы взять на борт то, что вполне можно забрать и при свете дня? Кроме того, каждый ящик тащили по четыре человека сразу, значит, груз очень тяжелый. Что-то тут не складывалось... Эх, если б я хоть немного понимала по-арабски!

Погрузка продолжалась около получаса, и все это время я простояла неподвижно, наблюдая за действиями неизвестных. Затем я услышала, как заработали двигатели – видимо, это катер отшвартовался и поплыл прочь от нашего корабля. Оставшиеся на палубе люди подняли последние ящики и двинулись в сторону лестницы вниз – насколько я знала, там располагался трюм. Вряд ли мне стоит идти за ними и выяснить-таки, что находится внутри, поэтому, выждав немного, я решила вернуться в каюту. Подходя к лестнице, ведущей на мою палубу, я вдруг заметила тень, и она не была моей: та, чужая, тень неподвижно замерла у одной из переборок. Застыв от ужаса, я уставилась в ту сторону, лихорадочно прикидывая – какие у меня пути для отхода. Кто это – один из тех, кого я заметила на палубе во время погрузки? Если так, то почему он не схватил меня сразу?

Тень неожиданно рванулась в сторону и скрылась в той стороне, куда до этого спустились люди с ящиками.

* * *

Не дожидаясь сеанса связи с Елениным, я незамедлительно отправила ему донесение по электронной почте. Скорее всего, происшедшее никак не связано с целью моего пребывания на «Панацее», однако это может иметь отношение к Интерполу – вдруг на корабле перевозят наркотики? Случившееся ночью может означать, что капитан судна не в курсе дела... или в курсе, но не хочет, чтобы об этом узнало его начальство в Эр-Рияде... или еще что-нибудь. В любом случае Еленин наверняка захотел бы получить информацию из первых рук.

Спать я легла только в начале пятого, поэтому утром чувствовала себя разбитой. Это уж совершенно непростительно: пациенты не должны страдать по моей вине! Поэтому я провела под контрастным душем четверть часа, а за завтраком влила в себя пару галлонов крепчайшего кофе по-турецки. Вообще-то я его терпеть не могу: создается такое впечатление, что ты жуешь кофейные зерна, запивая их кипятком, но сейчас это было для меня как нельзя кстати. Обстановка в ресторане оставалась все такой же напряженной, телевизор по-прежнему работал.

– Пятьсот раненых! – бормотала Нур, ковыряя вилкой омлет с морепродуктами. – Десяток погибших под камнепадом... Аллах, абла, что вообще происходит?! Я же была в Египте с семьей – мы отдыхали в Шарме, там так здорово!

На экране мелькала хроника страшных событий, кадры сменяли один другой. Люди кричали, размахивали плакатами, и, несмотря на английскую речь за кадром, и так было понятно, что творится что-то невероятное.

– Просто кошмар! – воскликнула Сарика, подсаживаясь за наш столик со стаканом апельсинового сока в руке, качая головой с красиво уложенными кудрями. – Куда катится мир... Думаю, военные должны наконец вмешаться: зачем выводить танки на улицы, если они не собираются ничего предпринимать?

– Ой, не уверен, что это хорошее решение проблемы! – отозвался из-за соседнего столика холеный мужчина лет пятидесяти – пятидесяти пяти. Говорил он по-английски с акцентом.

– Ален Маршан, – очень тихо пояснила Сарика.

Так вот он какой, главный врач «Панацеи»! Я с интересом посмотрела на него и спросила:

– Почему вы так считаете?

– Да потому, мадам, что армия в Египте – это не просто военная сила, у них имеются в распоряжении огромные средства – я имею в виду, конечно же, генеральскую верхушку. Они держат предприятия, торгуют бензином, содержат отели на побережье и получают лицензии на строительство. Для них эта, с позволения сказать, «революция» – пока что неизвестный зверь, и они не представляют, чего от нее следует ожидать. При Мубараке они жили хорошо, но время для перемен уже назрело, поэтому сейчас армии придется решить нешуточную проблему: стрелять в собственный народ или встать на его сторону и позволить реформам свершиться!

Я украдкой взглянула на Имрана Хусейна. Сегодня он явно не был расположен к беседам и сидел в углу, подальше от всех, не сводя глаз с экрана.

– ...Сегодня на площади Тахрир от ножевых ранений погиб шведский корреспондент, – вещал голос за кадром. – Демонстрации протеста переросли в грабежи и мародерство, разграблена одна из экспозиций Национального музея. Проводится срочная эвакуация туристов, аэропорты забиты до отказа...

В течение всего дня я не переставала думать о том, как долго продлится эта ситуация. Именно сегодня мы оперировали того самого египетского министра – вот уж кого происходящее должно интересовать больше, чем всех прочих! Через некоторое время планировалось высадить его в порту Каира или Александрии, но ведь, если беспорядки не утихнут, это будет невозможно осуществить.

В перерыве я спустилась в машинное отделение, чтобы поболтать со старшим механиком Сергеем, с которым познакомилась сразу по прибытии на судно. Чтобы не идти с пустыми руками, я прихватила с собой маленькую бутылочку «Бейлиса» из бара. Лучко страшно обрадовался подарку, и мы немного поговорили о судне. Механики редко выходили на палубу, и любой посетитель «сверху» был здесь редкостью. Оказалось, что Сергей, как и Саша Анохин из камбуза, работал на борту корабля уже больше трех лет.

– А что, меня все устраивает! – пожал он плечами, когда я спросила, как ему тут работается. – Бабки платят нехилые, работа, опять же, по специальности, народ культурный – что еще надо для счастья? Жена довольна, дети – тоже...

– Слушайте, Сережа, по ночам в машинном кто-то остается?

– А как же – у нас дежурства: вчера, к примеру, здесь был Фейсал... Почему вы интересуетесь?

«Да потому, что человек, находившийся здесь ночью, скорее всего, слышал шум, производимый людьми, грузившими ящики в трюм!» Не ответив ему, я снова спросила:

– Сережа, каким образом на борт доставляются провиант и медикаменты?

– Катерами с большой земли, обычно они приходят раза два в месяц. Хотя, если что-то требуется срочно, то и чаще.

– И в ночное время?

– Да нет, – покачал головой старший механик. – Кто же ночью станет разгрузкой заниматься, ведь никакого форс-мажора нет? Странные вы вопросы задаете, Агния Кирилловна, с чего бы это?

Я поспешила перевести разговор на другую тему, понимая, что дальнейшие расспросы вызовут ненужные подозрения с его стороны, а ведь я понятия не имела, до какой степени мне следует доверять Сергею.

Во время обеда я встретилась с Нур. Девушка показалась мне чрезвычайно возбужденной.

– Завтра подходим к Гоа! – воскликнула она, схватив меня за руки, ее голубые глаза ярко блеснули. – Можно будет сойти на берег и поболтаться там – рынки, магазины, пляжи, представляете?!

Я с сомнением посмотрела на ее стройную фигурку, облаченную в скромную темно-серую абайю, и подумала, что слово «поболтаться» в ее устах звучит как-то неубедительно. Тем не менее я не могла не разделить с Нур радость по поводу возможности ступить на твердую землю и увидеть что-то еще, кроме бескрайнего океана вокруг нас!

После ужина я навестила Юбера, прихватив с собой деликатесы для моего мохнатого приятеля. Пока пес с удовольствием трескал мясо с хумусом, я возилась с лабораторными животными, стараясь не обращать внимания на лаборанта, у которого мое присутствие, похоже, вызывало досаду. Лаская «розетку», пушистую морскую свинку, я вдруг услышала какой-то шум, словно что-то тяжелое упало на металл. После этого раздались приглушенные испанские ругательства. Непонятно, откуда именно донеслись эти звуки – то ли снизу, то ли из-за стены, рядом с которой я стояла. Встретившись глазами с арабом-лаборантом, я заметила, что он выглядит встревоженным. Языковой барьер, к сожалению, мешал мне поинтересоваться о причине его беспокойства. В голову мою впервые пришел вопрос о том, где же располагается сама лаборатория – ведь Клетка являлась всего лишь помещением для содержания животных. Здесь не было ни вытяжки, ни шкафов с инструментарием. Тем не менее раз на судне есть лабораторные животные, значит, имеется и лаборатория! Странно, что она не сообщается с Клеткой напрямую, ведь это неудобно!

Лаборант всем своим видом демонстрировал желание остаться наконец в одиночестве: он злобно косился на меня своими черными глазами.

– Уже ухожу, – сказала я, мило ему улыбнувшись в ответ на эту гримасу явного недовольства.

* * *

Вопреки ошибочному мнению большинства туристов Гоа – не остров и не город, а просто самый маленький штат в Индии. К вечеру пятницы мы уже находились неподалеку от порта, и, так как по уик-эндам не проводились никакие операции, весь медперсонал мог сойти на берег и «предаться разврату», как со смехом выразилась старшая медсестра. На самом деле она была недалека от истины: большинство европейцев на борту только во сне видели подобные остановки, когда можно не думать об условностях и творить все, чего душа попросит. Например, Сарика совершенно точно знала, что почти все украинско-белорусское сообщество примется гурьбой прочесывать местные многочисленные бары, и к ним, скорее всего, присоединятся нигерийцы, также работающие в машинном отделении, – разумеется те, кто исповедует христианство, хотя и мусульмане обычно ни в чем себе не отказывали на чужой территории. Ален Маршан обязательно навестит местный бордель или снимет кого-нибудь на пляже – он в каждом порту так поступает, как пояснила мне Сарика. «Девочки» и хорошая восточная кухня были двумя слабостями главного врача «Панацеи». Арабы непременно отдадут должное местным ресторанам и курильням, где будут сутками напролет смотреть футбол или гонки и обсуждать политические события, а китайцы вообще останутся на корабле: они не любят покидать борт. Когда я удивленно поинтересовалась у Сарики – почему, она ответила:

– Понимаете, «Панацея» – прибежище для многих людей, у которых имеются некоторые проблемы с законом. Для них возможность оставаться на борту – единственный шанс не попасть в тюрьму. Это не означает, что они – матерые уголовники, конечно! – поспешила добавить старшая медсестра, увидев мои округлившиеся глаза. – Большинство из них ходят под «политическими» статьями, поэтому нам с вами совершенно нечего бояться. В Китае законы очень суровые, и китайцы, однажды попавшие в поле зрения полиции, даже находясь на другом конце света, просто не могут не оглядываться все время по сторонам.

Мы отправились на Гоа на одном из первых катеров, в сопровождении украинцев и белорусов, которые всю дорогу, пока мы плыли к берегу, травили анекдоты. Я хохотала от души, ощущая при этом и некоторое неудобство, так как была единственной, понимавшей по-русски. Сарика пообещала стать нашим гидом, и Люсиль Ламартен, узнав об этом, тоже попросила разрешения к нам присоединиться. Мы не возражали, ведь гораздо веселее проводить время в большой компании.

– Ну вот, девочки, – торжественно произнесла Сарика, едва ступив на мощеную набережную, – мы и в раю!

И она развела руки в стороны, словно желая обнять всю эту красоту. Мы и впрямь как будто попали в другой мир, полный буйства разнообразнейших красок, зелени пальм и синевы океана. Дул легкий ветерок, но я уже почувствовала, как моя спина взмокла под тонкой тканью футболки. Заметив это, Сарика ободряюще сказала:

– Ничего, потерпите, купим вам марлевый костюмчик.

– Марлевый?

– Ну да – тут слишком влажно для европейцев, а через марлю кожа лучше дышит.

Я взглянула на Нур. Она, похоже, отлично себя чувствовала в своей абайе и отказалась снять даже хиджаб. На ее лбу не выступило ни капельки пота, а я вот уже утирала лицо влажной салфеткой.

– Марлевый костюмчик! – решительно повторила Сарика. – Значит, на рынок!

Мы шли вдоль причалов, где на якоре стояли многочисленные лодки и яхты – те, что помельче, – у самого берега, более крупные – в нескольких десятках метров от него. Я с восхищением взирала на эту картину, стараясь вобрать в себя как можно больше впечатлений, чтобы хватило до следующей остановки. Не представляю, как моряки проводят на кораблях целые месяцы напролет без возможности сойти на сушу – для меня это стало бы настоящей пыткой!

Я немного отстала от своих спутниц, перевязывая узелок шнурка. Подняла глаза, и в поле моего зрения попала ярко раскрашенная лодка. Рядом с ней стояли трое мужчин, двое – лицом ко мне, третий – спиной. Они о чем-то разговаривали. Двое первых явно были местными, а вот третий показался мне чем-то знакомым. Когда он повернул голову в направлении, куда указывал пожилой индиец, я поняла, что не ошиблась: третьим собеседником оказался китаец, которого несколько дней тому назад распекал в ресторане Кун Ли. Я хотела было поспешить за подругами, как вдруг странная мысль пришла мне в голову, и я застыла на месте, уставившись на эту троицу. Имран Хусейн презрительно относился к китайцам и утверждал, что ни один из них не говорит по-английски, и, судя по тому, что китаец никак не среагировал на мои ободряющие слова, начальник службы безопасности был прав. Так на каком же языке, простите, этот парень сейчас беседует с индийцами? Я, конечно, не слышала их слов с такого большого расстояния, но как-то засомневалась, что китаец знает хинди, урду или бенгали! Индийцы тоже не походили на полиглотов. Сцена эта выглядела еще более странной с учетом того, что рассказала мне Сарика о китайских обитателях «Панацеи», предпочитавших вообще ее не покидать.

Однако мне следовало поторопиться, ведь Нур и Люсиль, увлеченные болтовней с Сарикой, могли не заметить моего отсутствия, и я рисковала безнадежно от них отстать. Спотыкаясь на неровной дороге, я рванула вслед за подругами, лишь один раз оглянувшись на бегу. Двое индийцев спокойно стояли на прежнем месте, а вот китаец словно бы испарился.

Я давно не проводила время так весело – наверное, чуть ли не с тех пор, как закончила мед, и чувствовала себя достаточно легко и беззаботно, чтобы от души предаваться развлечениям.

– Мы проводили здесь медовый месяц, – не переставала болтать Сарика, пока мы выбирали мне марлевую обновку. – С тех пор каждый год муж старается привозить меня на Гоа, хотя бы на неделю, но в последние годы – с моими «путешествиями» – это у него не слишком-то хорошо получается! Я знаю эти места как свои пять пальцев, так что не волнуйтесь: у вас будет самый лучший гид из всех возможных.

Я в этом и не сомневалась, ведь все, что Сарика делала, она делала хорошо. Надо сказать, что нам пришлось обойти немало прилавков в поисках подходящего для меня размера костюма: индийские женщины обычно невысокие, и одежда, хоть и предназначенная для продажи туристам, явно не была рассчитана на европейских «гигантов». К счастью, Сарика, бойко болтавшая с торговцами, нашла-таки подходящий «развал» и подобрала для меня белый костюм из многослойной марли. Переодевшись за перегородкой и вновь выйдя на солнцепек, я сразу же почувствовала облегчение.

– Вы привыкнете, – уверенно заявила Сарика. – Местный климат, возможно, не совсем для вас обычен, но здесь гораздо лучше, чем, скажем, во Вьетнаме или Таиланде.

Мы прекрасно провели день, бродя на солнцепеке, а когда нам становилось уже совсем невмоготу, заскакивали в маленькие лавчонки и магазинчики. Все вчетвером мы дружно хохотали, когда Сарика и Нур заматывали меня и Люсиль в цветастые сари, уверяя, что эта одежда нам очень к лицу. Сари купить я так и не рискнула, зато приобрела пару отрезов потрясающе красивой ткани, из которой намеревалась сшить себе что-нибудь по возвращении домой. Еще я купила просто волшебное парео для пляжа – за совершенно дикую сумму, как утверждала Сарика, потому что я абсолютно не умею торговаться. Люсиль же накупила кучу милых мелочей, включая фигурки многочисленных индийских богов – для подарков друзьям и родственникам, плюс шикарное платье. Когда француженка надела его, мы все восхищенно вздохнули: в этом плотно облегающем тело бело-розовом чуде она выглядела совсем воздушной, почти невесомой, и даже ее лицо словно помолодело лет на десять. В общем, это была именно наша заслуга – в том, что Люсиль в итоге согласилась приобрести обновку, иначе бы мы просто не позволили ей идти дальше. Мы даже не стали слушать возражения пластического хирурга – что она терпеть не может платья, предпочитая джинсы и майки или в крайнем случае длинные цветастые юбки.

– Ну, таких юбок тут пруд пруди! – заявила Сарика, махнув рукой. – По сто рупий за дюжину. А вот платье, сидящее, словно твоя вторая кожа, встречается не так уж часто.

Авторитетное мнение старшей медсестры решило дело. Через каждые два часа мы присаживались за столик в каком-нибудь кафе, одобренном наметанным глазом старшей медсестры, и пробовали различные изыски местной кухни. Сарике так и не удалось заставить меня выпить сладкий чай с молоком, хотя Нур и Люсиль согласились, просто чтобы ее порадовать. Однако я с гораздо большим энтузиазмом, чем они, пробовала острые блюда и при этом не морщилась, к полному удовольствию индианки. Затем на такси мы доехали до Старого Гоа, так как Сарика утверждала, что нельзя посетить этот штат и не увидеть церковь Святого Каэтана.

– Вы должны понимать, – говорила она, когда мы ехали в машине, с любопытством глядя в окна, – что Гоа – это не Индия. Для европейцев – возможно, но большинство индийцев никогда тут даже и не бывали.

– Гоа же когда-то был португальской колонией, верно? – решила продемонстрировать свою эрудицию Люсиль.

– Точно, – кивнула наш гид-волонтер. – Так что это именно такое место, где европеец может успокоить себя сознанием того, что он прикоснулся к древней культуре и с ним ничего не случилосъ\

– А что, случается? – с опаской спросила Нур.

– Сплошь и рядом – вот только выйдите на главную улицу Дели или Мумбая и попробуйте там выжить, если вы приезжий! А здесь все иначе: вроде бы Индия, но в то же время и не совсем Индия. В общем, это европейский курорт с налетом местного колорита!

Несмотря на пояснения Сарики, церковь Святого Каэтана оказалась совершенно не тем, что я ожидала увидеть. Мне представлялось некое величественное сооружение, вроде тех, о которых можно прочитать в сказках «Тысячи и одной ночи». А это строение очень напоминало построенные в коринфском стиле храмы, имеющиеся в Греции, Турции и на Кипре.

– Вы можете купить брошюры, – предложила Сарика, – потому что я ничего не смыслю в архитектуре. Знаю только, что церковь построили итальянские монахи ордена тиатинов, которых папа направил сюда с целю пропаганды христианства в Индии. Свое имя церковь получила в честь основателя этого ордена.

Я обожаю старинную архитектуру, в то время как музейные экспонаты в виде картин и скульптур частенько не производят на меня должного впечатления. Замирая иногда от восхищения, я бродила по церкви, разглядывая великолепную мозаику. Солнце уже клонилось к закату, когда мы наконец вышли оттуда и, держа в каждой руке по пластиковому пакету с покупками, принялись озираться в поисках такси. Как назло, ни одной машины в поле нашего зрения не оказалось, поэтому пришлось нам тащиться пешком к автобусной остановке. А автобусы здесь, как пояснила Сарика, ходят крайне редко.

– Можно остановиться в каком-нибудь апартамент-отеле, – предложила старшая медсестра. – Это совсем недорого. Хотя, если желаете, можем вернуться на корабль, а завтра опять сойти на берег.

Мы единогласно проголосовали за первый вариант. Темнело, а мы все еще стояли на автобусной остановке в ожидании транспорта. Сарика начинала нервничать. Это была не ее вина, но, являясь коренной жительницей Индии, она чувствовала себя виноватой из-за того, что мы испытываем неудобства.

– Расслабьтесь, Сарика, – сказала наконец Люсиль, дружески похлопав старшую сестру по плечу. – Черт с ним, с этим автобусом, можно же пойти пешком до набережной, а там что-нибудь подвернется – такси, рикша какой-нибудь...

– Ага, крестьянин с телегой на волах! – удрученно пробормотала старшая сестра. Казалось, она вот-вот расплачется. – Не думала я, что все так получится...

– Да бросьте, Сарика, – попыталась успокоить женщину я. – Все просто чудесно! Ну, немного задержались в церкви...

Но все было бесполезно: старшая медсестра решила, что не оправдала своего высокого поста – гида нашей маленькой группы, – и, видимо, намеревалась продолжать самобичевание. Решив немного срезать путь, мы пошли по узкой улочке, где еще днем шастали тучи туристов, а сейчас, как назло, все словно вымерли. Сгущались сумерки, и я почувствовала некую неуверенность. Я то и дело оглядывалась. Как вскоре выяснилось, я не заболела паранойей. Внезапно на дороге появилась темная фигура, и я услышала чей-то насмешливый голос. Наверное, низкорослый мужчина, которого я увидела первым, сказал что-то смешное, потому что к его грубому хихиканью тут же присоединились еще несколько голосов, и вскоре с полдюжины индийцев далеко не самого дружелюбного облика стояли на нашем пути. Мы никак не избежали бы столкновения. Люди эти явно были подшофе, и весьма прилично.

– Не смотрите на них! – прошептала Сарика, и я поняла, что она в ужасе. Находясь на отдыхе, пребывая в благодушном, расслабленном состоянии, меньше всего ожидаешь неприятностей, но они порою все же случаются.

– Я проходила курсы самообороны, – пробормотала Люсиль, – но нас не учили справляться одновременно с таким количеством народу!

– Думаю, – заметила я тихо, – не стоит их провоцировать, может, все обойдется? Чего они хотят, Сарика?

– Поразвлечься, – тихо ответила та. – И только Аллах знает, что они под этим подразумевают!

– Ничего хорошего, это точно! – отозвалась Люсиль, покрепче сжимая в руках свой пакет. На базаре она прикупила тяжелую бронзовую статуэтку бога Шивы, и она, при необходимости, вполне сошла бы за оружие.

– Надо позвать на помощь! – пискнула Нур, и в ее голосе зазвучали панические нотки.

Я подумала, что ее идея, пожалуй, самая лучшая, как вдруг где-то позади нас послышались чьи-то тихие шаги. Этого еще не хватало – нас уже обложили со всех сторон?! Резко обернувшись, я остолбенела.

– Ой, это же Фэй Хуанг! – снова пропищала Нур, и я одарила ее изумленным взглядом – значит, юной иорданке известно имя китайца? – Что он тут дела...

Закончить Нур не успела, потому что мужчина, бесцеремонно отодвинув ее в сторону, словно какую-то помеху, выступил вперед и встал лицом к лицу с «игриво» настроенной толпой.

– При всем моем уважении к кун-фу и дзюдо, – тихо сказала Люсиль, – их слишком много!

Меня заинтересовал вопрос – что вообще делает здесь этот парень? В стечение обстоятельств я категорически не верю и считаю, что у всего на свете есть своя причина. Причины появления на темной тропе знакомого китайца были мне неведомы.

Индийцы не ожидали вторжения представителя мужского пола, но заметно расслабились, увидев, что он – один. Они что-то закричали ему, размахивая бутылками с какой-то «веселящей» жидкостью. Китаец молча, с интересом оглядывал разгулявшихся хулиганов, словно находился в зоопарке, наблюдая за беснующимися в клетке мартышками.

– Они предлагают ему поделиться, – сообщила вполголоса Сарика.

– Поделиться – чем? – с опаской поинтересовалась Нур.

– Нами, очевидно, – пожала плечами француженка.

В этот момент один из парней, осмелев, выступил вперед и вплотную приблизился к китайцу. Тот стоял не шелохнувшись, словно намертво врос в пыльную песчаную тропинку. Однако эта неподвижность оказалась обманчивой: стоило индийцу протянуть руку, как одним молниеносным движением Фэй Хуанг ухватил его за кисть и перебросил парня через себя – я едва успела отскочить, когда челюсть незадачливого любителя приключений хрястнулась о твердую землю в опасной близости от моей левой кроссовки. Показное дружелюбие местных как ветром сдуло, и они ринулись вперед – все одновременно, совсем не как в индийских фильмах, там они дерутся строго по очереди, что всегда позволяет главному персонажу легко разделаться с врагами, спасти героиню и скрыться за горизонтом. Прекрасно понимая, что нашему неожиданному спасителю не помешает никакая посильная помощь, я огляделась по сторонам в поисках подходящего «оружия», успевая при этом одним глазом следить за ходом драки. Справлялся наш китаец лучше, чем можно было бы от него ожидать – драчуны так и летали туда-сюда вверх тормашками, оглашая окрестности громкими яростными воплями, в то время как Фэй Хуанг до сих пор не произнес ни слова. Я даже заподозрила бы, что он немой, если бы собственными глазами не видела, как он премило общался с индийскими рыбаками на пирсе.

Наконец я обнаружила кое-что подходящее – длинную сучковатую палку, валявшуюся неподалеку на тропе. Похоже, мы с Люсиль думали одинаково: наши взгляды встретились, и она едва заметно кивнула, обмотала вокруг своего бронзового Шивы пакет и поудобнее взяла его в руку. Мы с ней быстро приспособились к обстановке и принялись действовать весьма слаженно: Фэй Хуанг швырял очередного разбойника на землю, а мы с Люсиль его «добивали». Казалось, бой этот длится уже целую вечность, но на самом деле все продолжалось не более двух-трех минут. Оставшиеся невредимыми индийцы наконец сообразили, что они совершили крупную ошибку, недооценив противника, и предпочли отступить, волоча за собою своих побитых собратьев. Оглянувшись на Сарику и Нур, я поняла, что они все это время простояли в сторонке, дикими глазами следя за происходящим, – менталитет восточных женщин не позволил им вмешаться в драку. Посмотрев друг на друга и широко улыбнувшись, мы с Люсиль почувствовали себя героинями-амазонками из древнегреческих мифов, победившими многочисленную вражескую армию, – ну, не без помощи азиатского Геракла, надо признать.

– Это было... просто потрясающе! – воскликнула темпераментная француженка, подскакивая к Фэй Хуангу и хватая его за руку. – Как в кино, честное слово!

Я подозреваю, что далеко не все жители Поднебесной – прирожденные Брюсы Ли, но нам и впрямь повезло, что наш китаец оправдал наши ожидания.

– Спасибо, мистер Хуанг, – присоединилась я к Люсиль в изъявлении благодарности. – Вы были...

– Великолепны! – уже вполне оправившись от шока, перебила меня Сарика. – Потрясающи! Невероятны!

Нур молча таращилась на всех нас, не будучи в силах вымолвить ни слова, – судя по всему, на нее этот случай произвел гораздо большее впечатление, и я уже начала всерьез опасаться за состояние ее нервной системы. Фэй Хуанг слегка пожал плечами и, к моему полному изумлению, ответил:

– Не за что.

– Говорила же я, что он не немой! – вырвалось у меня.

– Что-что? – переспросила Люсиль, и я сообразила, что произнесла эту фразу по-русски.

– Думаю, вам лучше поторопиться, – продолжал Фэй Хуанг, даже не попытавшись выяснить, что же я имела в виду. – Уже совсем темно, и если вы желаете снять комнату в отеле, то...

Я отметила, что китаец говорил с акцентом, но совершенно правильно – с точки зрения грамматики. Это показалось мне удивительным – как, впрочем, и все остальное, связанное с этой таинственной личностью.

– А вы... разве к нам не присоединитесь? – разочарованно спросила Люсиль.

– К сожалению, у меня дела. До встречи на судне.

С этими словами наш Джеки Чан растворился в сумерках.

– Вот это приключение! – воскликнула француженка: из всей нашей компании именно она, похоже, опомнилась быстрее других. – Мы сделали это, да?!

Сарика тихо засмеялась – энтузиазм Люсиль не мог не передаться и ей.

– Но каков, а? Я-то думала, эти пожиратели лапши ни на что не годятся, кроме как на приготовление этой самой лапши... Ладно, не пора ли нам припустить бегом к набережной?

– И поскорее! – поддержала ее Нур, наконец обретшая дар речи. – Я не переживу еще одного подобного приключения! – и она наградила француженку укоризненным взглядом.

Оказавшись на набережной, мы почти сразу же поймали такси. Словоохотливый водитель всю дорогу выяснял нашу подноготную, поэтому нам пришлось лавировать, дабы не выдать ему каких-либо секретов «Панацеи» – ведь мы подписали соответствующие бумаги! Когда таксист узнал, что мы намереваемся снять апартаменты в каком-нибудь приличном отеле, он тут же заявил, что у него есть друг, «практически брат», владеющий отличным тихим пансионом на побережье, и что берет этот человек совсем недорого.

Последний аспект интересовал меня в гораздо меньшей степени, нежели прежде: пересчитав свою первую зарплату, я ясно поняла, почему все обитатели «Панацеи» так крепко держатся за свою работу и даже Сарика, очень привязанная к семье, согласна проводить по полгода в море, вдали от мужа и детей. Но было уже поздно, мы страшно вымотались, и мысль о долгих поисках ночлега вызывала ужас в наших душах. Так что решено было ехать к «брату»-другу Амира – так звали нашего водителя.

Добродушный толстяк принял дам с истинно восточным гостеприимством и проводил нас на второй этаж небольшой виллы. Он предоставил нам трехкомнатные апартаменты, стоившие, как и обещал Амир, сущие копейки. Правда, из окна мы не видели океана, но это, надо сказать, было и к лучшему: за долгое время моего пребывания на борту «Панацеи» этот вид мне уже так приелся, что я лишь обрадовалась – окна выходили на небольшой садик, полный цветущих азалий и прочих экзотических цветов. С пляжа доносилась приглушенная музыка: по пути в пансион Амир предупредил нас о том, что Гоа «никогда не спит».

Нур приняла душ и сразу же отправилась на боковую, а я, Люсиль и Сарика, несмотря на поздний час, уселись на большой террасе. Купив у хозяина бутылку вина, мы с Люсиль разлили его в бокалы. Сарика воздержалась от спиртного, но это ничуть не помешало ее участию в нашей оживленной беседе.

– Вы такие храбрые! – сказала она вдруг посреди веселого разговора. Мы с француженкой переглянулись: старшая медсестра впервые выразила свое отношение к нашему поведению во время «вооруженного конфликта» с местным населением. – Ничуть не хуже, чем этот китаец! – продолжала восхвалять нас она. – Я прямо-таки окаменела – понимала, что нужно что-то делать, но не могла сдвинуться с места, а вы...

– Думаю, это от недостатка воспитания, – ухмыльнулась Люсиль, делая большой глоток и прикрывая глаза от наслаждения. – В смысле, нашего с Агнией воспитания, конечно. Вы с Нур к подобному обращению не привыкли, вы всегда ведете себя благопристойно... А вот попробуйте-ка пройтись по Парижу вечерком, особенно прогуляться по так называемым национальным кварталам – там просто не выжить, если ты не умеешь защищаться!

– Ни за что не поверю, что вы живете в одном из таких мест! – сказала я.

– Теперь-то нет, разумеется, я могу себе позволить дом с консьержем и с видом на Сену. А вот почти тридцать лет тому назад, будучи начинающим врачом, я скиталась по съемным квартирам, и далеко в не самых благополучных районах, уж можете мне поверить!

– Значит, вы не всегда занимались пластической хирургией? – уточнила Сарика.

– Бог с вами, конечно же, нет! – всплеснула руками Люсиль. – Я мечтала... как это... спасать мир, нести людям свет и просвещение – в общем, глупая совсем была, жизни не знала.

Я внимательно посмотрела на француженку: в ее голосе вдруг зазвучала настоящая тоска.

– Я три года провела в Южной Америке, практически в джунглях, – продолжала она мечтательно, словно воспоминания о тех днях были самыми лучшими в ее жизни. – Там было так тяжело – просто ужасно тяжело, невозможно работать...

– Почему?

– Да потому... Мы с трудом добывали лекарства, давали взятки таможенникам, чтобы «освободить» оборудование и медикаменты, собирали коку с местным населением...

– Коку?! Это... кокаин, что ли? – переспросила Сарика, широко раскрыв свои и без того огромные глаза.

Люсиль лишь усмехнулась:

– Нам требовались обезболивающие средства, а таможенники здорово подворовывали, вот и приходилось, как говорится, использовать то, что было под рукой. Местные жили тем, что выращивали коку, и нам тоже немного перепадало, потому что они в нас нуждались, ведь во всех окрестных деревнях был всего один знахарь – без медицинского образования, свято веривший в духов природы и лечивший с помощью заговоров и молитв. Так что дружеские связи с тамошним наркокартелем неплохо нам помогали.

– Наркокартелем?! – Сарика выглядела шокированной. – И вы... не боялись?

– А чего бояться-то? – пожала плечами Люсиль. – Делить нам было нечего, а местные жители гораздо больше опасались совершенно другого...

Она неожиданно прервалась, однако Сарика, отличавшаяся вниманием к деталям, решила уточнить:

– И чего же они боялись больше, чем наркодельцов, – вашего знахаря-колдуна?

Люсиль ответила не сразу:

– Там был один человек... Его называли «Тот-кто-живет-на-горе».

– Длинноватое имечко! – усмехнулась я, пытаясь как-то разрядить сгустившуюся атмосферу беседы.

Люсиль вполне серьезным тоном продолжила:

– Вот его-то местные и боялись по-настоящему. Он казался им чем-то вроде злобного бога – есть в мифологии индейцев аймара один такой бог, по имени Чинчакамак...

– А он и в самом деле жил на горе? – вновь подала я голос. Замешательство словоохотливой Люсиль заинтриговало меня не на шутку: обычно она любила поболтать и всегда радовалась, когда ей удавалось привлечь внимание благодарных слушателей.

– Да, – кивнула француженка. – На горе стоял его дом, и к этому месту не смел подойти ни один местный житель. Люди, работники «Того-кто-живет-на-горе», иногда спускались за провизией, и все предпочитали держаться от них подальше. Те, кто когда-то ушел работать к этому человеку, обратно уже не возвращались. Когда из окрестных деревень пропадали люди, ходили слухи, что их забрал «Тот-кто-живет-на-горе».

– А куда же смотрела полиция? – удивилась я. – Разве их не искали?

– Полиция? Не смешите меня – полиция в Боливии годна только для сбора дани с фермеров, выращивающих коку! Кроме того, они и сами боялись «Того-кто-живет-на-горе», и ничто на свете не могло бы их заставить перейти ему дорогу. Странное то было место... Даже не представляю, почему я там задержалась так надолго!

– Как же вас вообще занесло в такую даль? – удивилась Сарика.

– Да по молодости, по дурости все, конечно. Но это – только поначалу. А потом я влюбилась.

– В Южную Америку? – уточнила я.

– Да нет же! – рассмеялась Люсиль. – В главного врача нашей клиники в джунглях! Боже, какой он был... Вы даже не представляете – казалось, ему все было по плечу. Себастьян умел лечить без лекарств, лишь с помощью каких-то трав и корешков, о которых мы и слыхом не слыхивали. Он сам добывал змеиный яд, мог накормить целую больницу, если «вертушки» с провиантом не прилетали вовремя... В общем, не человек, а какое-то высшее существо – в буквальном смысле слова! Знаете, как мы его называли между собой? Сан-Себастьян, то есть Святой Себастьян. Я бросилась в эту страсть с головой – даже не подозревала, что способна на подобное безумство!

– Как же это прекрасно! – растроганно проговорила Сарика, и я готова была поклясться, что в уголках ее темных глаз блеснули слезы умиления. Это меня не удивило. За время общения с индийцами и арабами я успела прийти к выводу, что, несмотря на свой вспыльчивый, порой даже свирепый нрав, они – люди весьма сентиментальные, готовые расплакаться при любой подходящей возможности. Правда, так же быстро они и преодолевают эти неожиданные приступы слезливости.

Мы немного помолчали, и во время паузы я вспоминала о том, как впервые повстречала Шилова. Тогда мне и в голову не могло прийти, что дело закончится штампом в паспорте!

– Люсиль, а как давно вы работаете на «Панацее»? – спросила я, решив, что, раз уж француженку потянуло на откровенность, можно выудить у нее что-то действительно стоящее.

– Недавно, – ответила она, слегка удивившись. – А что?

– Ну, а все-таки?

– Около года... Нет, месяцев девять, я думаю. Черт, за это время вполне можно родить!

– А у вас есть дети? – тут же оживилась Сарика.

Произошло как раз то, чего я опасалась: индианка, скучавшая по своей семье, радостно извлекла из сумочки увесистую пачку фотографий всей своей многочисленной родни и принялась подробно рассказывать нам о каждом из них. Я старательно делала вид, что меня это совсем не раздражает, даже попыталась изобразить заинтересованность, но в глубине души ругала старшую сестру на чем свет стоит – ведь она сорвала мой план «допроса» Люсиль! С другой стороны, вряд ли француженка узнала многое о том, что происходит на борту, за столь короткий срок ее работы. Последним, кто пропал с борта корабля, был Петер Ван Хассель. Еленин не уточнил, когда именно это произошло, но, если рискнуть...

Сарика наконец перестала охать и ахать над фотографией своего младшенького, и я сочла возможным вернуться к интересовавшей меня теме. Разумеется, я не могла напрямую спросить, были ли знакомы эти женщины с доктором Ван Хасселем, поэтому начала издалека:

– Знаете, я еще совсем недолго работаю на «Панацее», но многое мне кажется странным...

– Странным? – удивились одновременно Люсиль и Сарика.

– Ну вот, например, почему – именно корабль? Можно же воспользоваться услугами обычной больницы... ну, пусть о-очень дорогой больницы, учитывая наш специфический контингент. Зачем тратить лишние деньги, отрываться от друзей и родных – не понимаю!

Сарика чуть нахмурилась, но тут же улыбнулась и ответила:

– В чем-то вы, конечно, правы, наши клиенты вполне могли бы позволить себе самые лучшие услуги в любых клиниках мира. Однако лишь небольшое количество этих заведений способны обеспечить им такую конфиденциальность, как наша «Панацея». На берегу никто не застрахован от камер папарацци, ведь за этими людьми охотятся, они «светятся» в новостях и светской хронике, поэтому каждое их мало-мальски важное «телодвижение» зачастую чревато серьезными последствиями. Вот, скажем, богатые арабские и индийские семьи свято блюдут чистоту и непорочность своих девиц, но времена изменились, и девушки уже находятся далеко не под таким сильным влиянием своих отцов и матерей, как пятьдесят или даже двадцать лет назад. Они учатся в смешанных школах и университетах, ездят отдыхать группами, включающими в себя молодых людей обоих полов, и, как результат... возникают нежелательные беременности. Вы можете себе представить, что это означает для всеми уважаемой состоятельной семьи? Это такой позор, который в старину можно было смыть только кровью развратницы! Но, как я уже говорила, времена сейчас не те – и слава Аллаху! Аборт стал хорошим выходом из сложившейся ситуации, и вот такие девушки попадают к нам. Или, допустим, если аборт делать поздно, мы позволяем им рожать на борту, а потом – на усмотрение семьи – нежеланного ребенка пристраивают в хорошие руки. И, заметьте, никто ни о чем не догадывается, а девушка возвращается в свою страну такой же непорочной, какой была до беременности! Ее можно выгодно выдать замуж, и ничьи толки и слухи не наведут ее мужа на мысль, что его невеста когда-то скомпрометировала себя: все, что случается на «Панацее», на ней же и остается.

– Хорошо, – согласилась я, – насчет родов и абортов понятно, но ведь мы проводим и другие операции, не связанные с возможностью нежелательной огласки, коронарное шунтирование например...

– Вы ошибаетесь, Агния, – перебила меня Сарика, – огласка может повредить не только оступившимся подросткам, но и вполне взрослым и уважаемым людям. Возьмем этого египетского министра, которого мы недавно прооперировали. В его проблеме, разумеется, нет ничего криминального или постыдного, но не стоит забывать и о политической ситуации! Правительство непопулярно – и это живо демонстрирует революция, набирающая силу в этой стране. Тот факт, что у одного из ведущих политиков не в порядке сердце, вполне мог навести оппозицию на мысль о несостоятельности власти вообще! Зато на «Панацее» он не будет опасаться того, что недруги узнают о его неблагополучном состоянии здоровья.

– Ну, теперь ему и это не поможет! – усмехнулась Люсиль.

– Возможно, – кивнула Сарика, – но вины «Панацеи» в этом нет. Или вот, к примеру, знаменитый актер лечился у нас от наркомании – я не назову его имя, ведь все мы давали подписку о неразглашении... Так вот, для его актерского рейтинга огласка могла бы стать просто губительной, но мы помогли решить проблему, не вынося, как говорится, сор из избы. А один французский банкир нуждался в пересадке сердца. Его репутации «акулы финансов» тут же пришел бы конец, едва лишь конкуренты, вкладчики и акционеры узнали бы о том, что он уже одной ногой в могиле и не в состоянии полноценно вести дела. Кроме того, «на берегу» ему пришлось бы долго ожидать подходящего органа, а на «Панацее», где отсутствует контроль со стороны какого-либо государства и действует лишь закон денег, этот банкир получил все и сразу. Для всех остальных он просто «уехал на отдых» и вернулся вполне здоровым, вот с новыми силами и взялся за дело. Я уже не говорю о бесчисленных звездах шоу-бизнеса – они приезжают сюда, чтобы омолодиться, поправить фигуру или лицо, причем в обстановке строжайшей секретности! Теперь вы понимаете, почему руководство так тщательно охраняет тайну каждого пациента?

Действительно, в объяснениях Сарики имелся смысл, хотя ничего нового я, пожалуй, не узнала, ведь Еленин уже вкратце ввел меня в курс дела. Нужно было как-то перевести стрелки на пропавшего врача, и я не изобрела ничего лучшего, как поинтересоваться:

– Кстати, этот кардиолог... Роберт Дрейк, кажется?

– Который оперировал министра? – уточнила старшая сестра.

– Да, он давно на «Панацее»?

– Пару лет, наверное, – пожала плечами Сарика. – А что?

– Да нет, ничего, просто мне интересно, сколько всего кардиохирургов на корабле?

– В данный момент – только один, к сожалению, но, я полагаю, руководство решит этот вопрос в самое ближайшее время.

– А прежде их было больше?

– Двое, – ответила Люсиль вместо Сарики. – Когда я пришла сюда работать, на «Панацее» имелось двое кардиохирургов, и один из них был довольно-таки известным человеком.

– Да, – согласилась с ней Сарика, слегка погрустнев, – доктор Ван Хассель. Отличный был специалист, да и человек тоже...

– Был? – поспешила ухватиться я за это слово.

– К несчастью, доктор Ван Хассель пропал несколько месяцев тому назад – нас всех это просто потрясло!

– Могу себе представить! Как же это произошло?

– Никто точно не знает, – вновь вмешалась Люсиль. – Он сошел на берег в Александрии, и с тех пор о нем никто ничего не слышал.

– Да, странное это дело! – развела руки в стороны Сарика. – Имран Хусейн буквально с ног сбился, разыскивая его. Мы прождали Ван Хасселя четверо суток, все надеялись, что он появится, но все было тщетно.

– Раньше с ним нечто подобное случалось? – спросила я.

– Никогда! Доктор Ван Хассель – прекрасный врач, семьянин, бордели не посещал, да и Египет – не совсем то место, где можно ожидать найти подобные развлечения. Так что это просто мистика какая-то!

Француженка слегка скривилась, но я не поняла, была ли вызвана эта гримаска словами старшей сестры или вкусом вина, которое Люсиль в этот момент пригубила.

– Может, он поссорился с кем-то на борту? – предположила я.

– Поссорился? – удивилась Люсиль. – Вы предполагаете, что его...

– Нет, это совершенно невозможно: на «Панацее» нет человека, способного нанести кому-то физический вред! – воскликнула Сарика, энергично взмахнув руками.

Я весьма скептически отнеслась к этому заявлению: ведь совсем недавно Сарика отметила, что на корабле присутствуют люди, имеющие проблемы с законом... На этом наш разговор как-то скомкался, а вскоре и вовсе сошел на нет. Мы посидели на террасе еще минут десять, затем Люсиль предложила нам последовать примеру Нур и отправиться спать.

– Ой, Люсиль! – вдруг воскликнула Сарика, обернувшись к ней. – А что же случилось дальше с тем парнем, Святым Себастьяном?

– С Себастьяном? Да ничего: я выскочила за него замуж после трех месяцев знакомства. Разумеется, этот брак недолго продержался. Он до сих пор шатается по каким-то джунглям и лечит всех подряд, а я, к счастью, уже всем этим переболела – и безумной страстью, и благотворительной медициной «для бедных»...

* * *

Следующий день мы посвятили отдыху на пляже – загорали, объедались сочными экзотическими фруктами, которые разносили дети и женщины на больших деревянных лотках, пили безалкогольные коктейли – вкуснее этого я никогда не пробовала – и, само собой, купались. Потом решили отправиться на поиски какого-нибудь приличного заведения и пообедать. Можно было, конечно, пойти по легкому пути и поесть в наших апартаментах, тем более что хозяин настойчиво нас приглашал, но Люсиль, страдавшая, как я уже успела понять, тягой к приключениям, наотрез отказалась.

– Каждый день нужно узнавать что-то новое! – назидательно сказала она. – Не понимаю людей, постоянно отдыхающих в одних и тех же местах. Они останавливаются все в тех же отелях и ужинают в одних и тех же ресторанах. У каждого человека в душе живет исследователь, но собственная наша лень заставляет его сидеть тихо на самом «дне» души и не высовываться! Давайте пройдемся по улицам и поглядим, на что глаз упадет, а?

По выражению лица Нур я поняла, что она вовсе не желает становиться исследователем и с удовольствием вернулась бы в наши апартаменты. Я от всей души пожалела девушку. Во-первых, ей, воспитанной в строгих традициях ислама, пришлось купаться в одежде, хоть она и уверяла, что это был «пляжный» вариант. Кроме того, Нур здорово обгорела, что немало меня удивило, ведь она, казалось бы, должна хорошо переносить жару и солнечные лучи. В общем, девушка выглядела уставшей, расстроенной и красной, как вареный лобстер. Тем не менее она отказалась возвращаться в одиночку и мужественно потащилась за нами в хвосте. Люсиль поистине обладала нюхом на экзотические места. Ей хватало одного взгляда на какое-нибудь заведение, чтобы понять: оно нам не подойдет – по причине антисанитарии, неинтересного меню или недружелюбных официантов. Мы мотались по городку минут сорок, пока наконец не услышали победный клич француженки:

– Здесь! Да, именно здесь мы и пообедаем, – и, взмахнув рукой, словно гостеприимная хозяйка, приглашающая своих гостей войти, она вошла в скромную дверку с надписью «Hot Dinners»[6].

Не знаю, что именно привлекло внимание пластического хирурга к этому «общепиту», но мы быстро поняли, что она не ошиблась. Внутри было прохладно, но не слишком. Помещение оказалось больше по размеру, нежели выглядело снаружи, и вмещало примерно двадцать столиков. Пахло сандаловым маслом и розой, а я отнюдь неравнодушна к этим ароматам. Сквозь них пробивался запах готовящихся блюд. Кирпичные стены украшали глиняные барельефы с изображениями индуистских богов и богинь, в висячих подсвечниках горели толстые восковые свечи. За окном день был в самом разгаре, но здесь, в помещении, царил приятный полумрак. Усевшись на массивный резной стул, Люсиль взяла меню.

– Просто умираю с голоду! – простонала она, видимо, позабыв, что именно по ее вине мы промыкались по улицам столько времени. – Сарика, что такое... ладу, например?

С помощью старшей сестры нам удалось выбрать то, что можно было есть, – не слишком острое, не слишком соленое и не чересчур приторное. В ожидании заказа я решила посетить уборную. К моему вящему разочарованию, выяснилось, что для этого требуется выйти на улицу и обогнуть здание. Обходя ресторанчик, я обратила внимание на кафе напротив, с вынесенными на улицу столиками, стоявшими под зелеными навесами. Оно выглядело вполне приятным, и, как я вспомнила, мы миновали его, ведомые неутомимой француженкой. И почему Люсиль его проигнорировала? Да и народу там поменьше... И вдруг я застыла на месте, заметив за одним из столиков знакомую фигуру. Интересно, что тут делает наш шеф службы безопасности? Я не ошиблась, потому что у Имрана Хусейна было на редкость примечательное лицо – худое, выбритое до синевы, с большим носом, впалыми щеками и маленькими цепкими глазками, подмечавшими малейшие детали. Несмотря на то что немногочисленные посетители кафе сидели снаружи, Хусейн отчего-то предпочел устроиться внутри, так что я могла наблюдать за ним через стекло. Шеф службы безопасности о чем-то оживленно разговаривал с мужчиной, сидевшим спиной к окну. Этот тип тоже выглядел весьма колоритно: толстый, с бритым затылком. Он носил длинную белую робу и белую четырехугольную шапочку. Я не видела его лица, но предположила, что собеседник Хусейна – местный. В сущности, в присутствии Хусейна на Гоа не было ничего странного. Я вознамерилась было продолжить поиски уборной, когда увидела кое-что интересное: индиец, сидевший напротив шефа безопасности, вытащил что-то из большой матерчатой сумки, свисавшей со спинки его стула, и подтолкнул это нечто по столу в его сторону. Хусейн аккуратно прикрыл ладонью сверток из газетной бумаги. И что там, интересно? Судя по толщине – возможно, деньги? Если я права, возникает следующий вопрос: за что именно кто-то из местных дает деньги начальнику службы безопасности «Панацеи»? С другой стороны, возможно, я ошибаюсь и в свертке, допустим, просто мобильный телефон, или пачка писем от горячо любимой жены, или Коран, в конце концов, или... да все, что угодно! Тем не менее я заметила, что, несмотря на жару, Хусейн в темном костюме, и это никак не увязывается с вероятностью его краткого отдыха на пляже, а пола его пиджака подозрительно оттопыривается, что говорит о наличии где-то в области его талии пистолета в кобуре. Зачем ему пистолет на курорте, если даже оставить за скобками вопрос о том, допустимо ли вообще ношение с собою оружия во время пребывания на территории иностранного государства?

Раздумывая над этим вопросом, я все же решила продолжить поиски удобств, иначе, не ровен час, Хусейну придет в голову посмотреть на улицу, и тогда он увидит меня, пялящуюся на него через стекло! Туалет я нашла, и он едва ли удовлетворял моим санитарно-гигиеническим требованиям. Это было крошечное помещение с высоким «подиумом», в котором какой-то несомненно пьяный столяр вырезал неровную дырку. Оценив высоту и размер устройства, я вспомнила старый анекдот о гальюне: надо быть гимнастом, чтобы залезть, и снайпером, чтобы попасть. А запах!.. Как бы то ни было, пришлось как-то исхитриться, и я, кряхтя, с трудом вскарабкалась на «постамент»... Вернувшись в кафе, я посоветовала подругам не пытаться повторить мой подвиг. Разумеется, я ни словом не обмолвилась им о том, что увидела вооруженного Имрана Хусейна в компании какого-то подозрительного типа.

* * *

Девушке исполнилось от силы лет семнадцать, и я во все глаза глядела на нее, пытаясь понять – как же ее угораздило забеременеть в таком возрасте и при столь суровом воспитании? Ее звали Малика – фамилию, по понятным причинам, персоналу не сообщили, хотя наверняка руководство в курсе того, какое именно семейство прислало эту девочку, в сущности, еще совсем ребенка, на «Панацею» с целью проведения ей операции аборта. Мне было известно лишь одно: что она из Саудовской Аравии, хотя на борт ее доставили вертолетом из Мумбая. Я впервые видела, как на вертолетную площадку верхней палубы приземляется «чоппер»[7], как его здесь называли, и поразилась тому, насколько же все-таки огромен корабль, способный принять на борт даже вертолет. Из «вертушки» вышла Малика в сопровождении трех немолодых женщин, как впоследствии выяснилось, не говоривших по-английски. Именно благодаря этому факту мне удалось кое-что узнать о девушке. Как анестезиологу, мне пришлось встретиться с ней, чтобы задать обычные перед проведением любой операции вопросы – о возможной аллергии на наркоз, о хронических заболеваниях и так далее. Беседа проходила в присутствии одной из «надсмотрщиц», как их уже окрестила Нур, и этот факт меня здорово нервировал. Тетка, закутанная не только в абайю и хиджаб, но и в чадру, так что видны были лишь ее густо накрашенные глаза, сверлила меня неподвижным взглядом, словно пытаясь прочесть мои мысли, раз уж она не понимает моих слов. Малика сидела на кровати, обхватив колени руками и положив на них подбородок. Порядок не требовал, чтобы в моем присутствии она была «задрапирована», словно мумия, поэтому на девушке была лишь просторная абайя. Пронзительный взгляд ее гувернантки выражал несомненное неодобрение в отношении роскошной копны распущенных черных волос, волнами спадавших на спину Малики. Она отвечала на мои вопросы кратко, на хорошем английском, не поднимая глаз, устремленных в одну точку на покрывале. Неожиданно Малика едва слышно произнесла:

– Надо, чтобы она ушла!

– Что? – не поняла я.

Девушка впервые взглянула на меня и, быстро опустив глаза, повторила:

– Пусть она уйдет!

Ну и как, спрашивается, я это устрою? Однако в голосе Малики прозвучала такая мольба, что я решила рискнуть.

– Мне необходимо поговорить с пациенткой наедине, – заявила я надсмотрщице, одновременно подкрепляя свое требование жестами, чтобы та поняла. Женщина лишь энергично замотала головой, что-то быстро пробормотав по-арабски.

Черт, ничего не получается! Малика смотрела на меня с отчаянием животного, угодившего в капкан. Повернувшись к пациентке, я сказала:

– Извините, не вышло: если вам есть что сказать, говорите, ведь ваша... нянька все равно ничего не поймет, верно?

Девушка колебалась под тяжелым взглядом женщины в чадре, ее кулачки нервно сжимались и разжимались.

– Я не хочу делать аборт! – произнесла Малика наконец. – Не хочу!

– Разве вы здесь находитесь против собственной воли? – удивилась я.

– Конечно, против – я хочу этого ребенка!

Путаясь и запинаясь, Малика рассказала, что ее отец, прогрессивно настроенный саудовский шейх, послал ее в закрытую частную швейцарскую школу, где она проучилась четыре года. За это время перед девушкой, которой раньше была доступна лишь женская половина родного дома, открылись новые, заманчивые перспективы. Она получила возможность общаться с представителями противоположного пола вне стен школы, ходить в кафе и по магазинам без сопровождения своих телохранителей и нянек. Малика познакомилась со студентом-архитектором, учившимся в Церне, и у них закрутился бурный роман. Парень с уважением отнесся к ее религии и к невозможности сексуальных контактов, но Малика проявила настойчивость, желая доставить любимому удовольствие. Они были вместе только один раз, а затем девушка поняла, что забеременела.

Время от времени, чтобы усыпить бдительность надсмотрщицы, я задавала Малике какие-то вопросы: так создавалось впечатление, что мы следуем стандартной процедуре.

– Я позвонила Рутгеру, – шептала она, уткнув подбородок в колени, – и он сказал, что мы должны убежать! Его родители довольно-таки состоятельны, и мы могли бы пожениться и жить в любой стране мира, даже в Америке... О, мы так мечтали уехать в США! А потом вдруг явились мой старший брат, Саид, и наш дядя, Абдулла, и меня без предупреждения отвезли на какой-то частный аэродром, откуда и переправили домой. Не понимаю, как они узнали – наверное, врач из моей школы как-то с ними связался...

– А твой бойфренд? – спросила я. – Он знает?

– Я не сумела с ним поговорить – может быть, он обиделся, узнав, что я так внезапно сорвалась с места и улетела? Но я не хочу аборт, не хочу возвращаться домой, я хочу сама решать свою судьбу, понимаете?! Там, в Швейцарии, все такие... свободные, они строят планы на будущее, а я всегда знала, что мое будущее полностью в руках моей семьи. Они сами решат, что я буду делать после школы, отец уже устроил мою помолвку с сыном своего друга. Он обещал отдать меня ему еще лет десять назад, но я и думать об этом забыла, ведь прошло столько лет... Я хочу жить, как мои соседки по комнате в Швейцарии, – работать в одном из этих огромных офисных зданий, носить короткие юбки и не прятать волосы под покрывалом! Хочу сама водить автомобиль, ходить по магазинам без толпы телохранителей-мужчин и делать маникюр не на дому, а в салоне красоты, вместе с другими женщинами!

Я молчала, потрясенная до глубины души. Конечно, мне и раньше было известно о строгостях ортодоксального мусульманского воспитания, да и общение с Нур тоже многому меня научило, но никогда еще проблема зависимости женщины от мира мужчин не вставала передо мною с такой отчетливостью. Вот – Малика, живой человек, пострадавший от этих правил... и я не знала, как ей помочь. Ей, должно быть, я казалась представительницей счастливой категории женщин, обладающих почти теми же правами, что и мужчины. Малика всей душой стремилась стать такой же, потому что Швейцария словно продемонстрировала ей другой мир, отличный от того, в котором она росла до тринадцати лет. А теперь этот мир разом у нее отняли и вернули обратно, в ту среду, от которой девушка уже успела отвыкнуть до такой степени, что эта среда стала ей совсем чужой! И зачем им потребовалось посылать Малику за границу, если судьбу ее они уже решили задолго до этого?

Вот такой вопрос я и задала заместителю главврача Абу-Саеду Сафари, войдя в его кабинет. Затем очень быстро, боясь, что он может меня прервать в любой момент, я изложила ему суть дела.

– Она против аборта, мистер Сафари! – закончила я. – Бесчеловечно заставлять ее избавляться от ребенка, которого она так мечтает родить! А ее парень...

– Сядьте, пожалуйста, доктор Смольская.

В голосе Сафари прозвучали властные нотки, и я не посмела ослушаться, присев на краешек стула. Я чувствовала, что его вездесущая помощница, Сара Насер, притаившаяся где-то в углу позади меня, словно кобра, готовая к броску, буравит мой затылок неподвижным взглядом своих бездонных черных глаз.

– Хочу, чтобы вы поняли, доктор, – продолжал зам главного спокойным голосом. – Я разговариваю с вами на данную тему только по двум причинам. Во-первых, вы – европейка, поэтому вам простительно не знать или не понимать законов арабского мира. Во-вторых, вы – новенькая на борту и не совсем еще освоились с нашими правилами. Так вот, первое правило «Панацеи»: частная жизнь клиентов остается при них, и мы, случайно о чем-то узнав, тут же об этом забываем.

– Я все понимаю, мистер Сафари, но...

– ...речь идет об аборте, – прервал он меня. – Ситуация очень щекотливая, чтобы не сказать – тяжелая. Вы знаете, что в некоторых странах, включая Саудовскую Аравию, неверных жен забивают камнями? Ужасная процедура, но ее еще никто не отменял, прошу заметить!

– Но Малика еще не вышла замуж! – возразила я.

– Она обещана мужчине, как его будущая жена. Возможно, того, что она сделала, недостаточно для ее казни, но вполне хватит, чтобы опозорить и саму девушку, и всю ее семью. Там есть еще две дочери на выданье. Кто, спрашивается, пожелает связать жизнь и судьбу своего сына с «подержанным товаром»?

Я во все глаза смотрела на Сафари. Он произнес слова «подержанный товар» с полнейшей серьезностью, так, словно речь шла об автомобиле, а не о человеке.

– Разумеется, эта семья – весьма уважаемая и чрезвычайно состоятельная, поэтому они все равно нашли бы способ пристроить, всучить девицу кому-нибудь, но им определенно оказался бы человек совершенно не их круга. Малику, таким образом, навсегда вычеркнули бы из списка родственников, едва лишь она переступила бы в последний раз родительский порог. Возможно, вам кажется, что с девушкой поступают несправедливо, но на самом деле то, что они отправили ее к нам, – акт великого милосердия и большой родительской любви. Она вернется домой как новенькая, и любой мужчина почтет за честь составить ее счастье, а ее семья будет гордиться удачным браком.

– Но ведь у Малики есть парень в Швейцарии! – не сдавалась я. – Почему бы не позволить им пожениться, раз уж ее родичи настолько прогрессивны, что отправили ее учиться за границу?

– Парень?

Густая бровь Сафари презрительно изогнулась.

– У наших женщин, доктор Смольская, не бывает «парней», у них бывают братья, отцы или мужья – и этим исчерпываются все их возможные отношения с мужчинами. Вы сейчас пытаетесь подогнать исламские представления о морали под европейскую модель, но у вас ничего не выйдет. От вас требуется лишь уважать чужие обычаи и ни в коем случае не подвергать их критике. Возьмем «Панацею». Вы не могли не заметить, что, хотя старший медперсонал в основном составляют европейцы, среди среднего и младшего расклад совершенно иной. Никто не заставляет лично вас носить абайю и хиджаб, вот и вы, уж будьте так любезны, отнеситесь с пониманием к нашей культуре. Между прочим, я должен вам напомнить, что на «Панацее» царит настоящая демократия, и вам следует это ценить: американские военнослужащие-женщины, к примеру, вынуждены носить чуждые им предметы одежды на базах США, размещенных в арабских странах!

– Но этот молодой человек, приятель Малики...

– Забудьте о нем!

Голос Сафари поднялся на октаву, но он мгновенно взял себя в руки и добавил:

– Он не стоит того, чтобы о нем говорить. Чтобы не быть голословным и раз и навсегда расставить все точки над «i», расскажу вам одну историю. У меня был друг, и его сестра имела глупость влюбиться в британского инженера, работавшего в то время в Дубае. Не представляю, как их вообще угораздило, ведь все возможности общения для женщин в Саудовской Аравии ограничены их семейным кругом и некоторым количеством подруг. Тем не менее это случилось, и англичанин предложил сестре моего друга бежать. Она согласилась, они уехали на его родину. Там парень быстро устал от девушки, плохо говорившей по-английски, не имевшей понятия о европейской культуре и полностью зависевшей от него, да и семья молодого человека выразила неприязнь по отношению к ней. Все закончилось весьма плачевно: он предложил сестре моего друга расстаться, и ей ничего не оставалось делать, как позвонить домой и умолять семью принять ее обратно.

Сафари неожиданно замолчал, но я чувствовала, что это еще не конец истории.

– И что случилось потом? – тихо спросила я, догадываясь, что ответ мне не понравится.

– Потом? Она вернулась, но все уже знали о позоре, который эта женщина навлекла на себя, а заодно и на всех своих близких. На семейном совете решили, что остаток своих дней она проведет под домашним арестом, не общаясь ни с внешним миром, ни с членами семьи, и лишь служанка получила разрешение приносить ей еду и убирать в ее комнате.

Я в ужасе подумала о том, на какое страшное существование в итоге обрекла себя эта несчастная – это просто не укладывалось в моей голове! Еще более непонятным казалось мне то, что родные люди смогли так с ней поступить.

– Так что, – подытоживая нашу беседу, сказал Сафари, – теперь вы должны понять, доктор Смольская, что окажете Малике медвежью услугу, если решитесь помочь ей каким бы то ни было образом. Прошу вас, возвращайтесь к своим непосредственным обязанностям. Я смею надеяться, что наш разговор не выйдет за пределы этой комнаты и мне больше никогда не придется разъяснять вам особенности исламского менталитета.

Я поняла, что разговор окончен, и поднялась.

– Мистер Сафари... в начале беседы вы сказали, что у вас был друг – могу я спросить, почему вы употребили прошедшее время?

– Нам пришлось разорвать отношения, – ровным голосом ответил он. – Как мы могли продолжать общаться, ведь его семья так себя опозорила?

Ночью я почти не спала, все думала о бедной девушке, попавшей в ловушку собственной страсти, преданной возлюбленным и, в конце концов, даже своей семьей. Я вспоминала холодный тон заместителя главного врача «Панацеи» и тот факт, что за все время он ни разу не назвал сестру своего бывшего друга по имени, словно она, как и бойфренд Малики, «не стоила того, чтобы о ней говорить». Теперь, после моего краткого общения с Сафари, мне стало ясно, что он прав, как правы и родители девушки: аборт сделать просто жизненно необходимо, и, возможно, спустя какое-то время и сама Малика начнет думать именно в этом ключе. Однако этот вывод никоим образом меня не утешил.

Утром мы прооперировали Малику. У нее должен был родиться мальчик.

* * *

– В центре Каира минувшей ночью снайперы вели из здания МВД прицельный огонь по демонстрантам. Как сообщает телеканал «Аль-Джазира», по меньшей мере десять участников акций протеста погибли...

Подобные сводки новостей вот уже несколько дней звучали по телевизору. Теперь даже те из моих коллег, кто первоначально был настроен вполне оптимистично, перестали надеяться на быстрый и благополучный исход дела – то, что они называли стихийным всплеском и беспорядками, переросло в настоящую революцию, и конца ей пока что видно не было. Имран Хусейн ходил с почерневшим лицом, а я, регулярно сталкиваясь с ним, все размышляла о том дне, когда заметила шефа службы безопасности в кафе. Что же все-таки находилось в свертке, переданном ему подозрительным индийцем? Если деньги – а именно такой вывод казался самым вероятным, – то за что их заплатили Хусейну, неужели за информацию? Способен ли начальник службы безопасности продавать сведения о пациентах «Панацеи»? Если подумать, за это можно выручить немало, ведь за нашими клиентами гоняются толпы журналистов, не говоря уже об их конкурентах и прочих недоброжелателях!

Сразу после завтрака нам предстояла серьезная операция по пересадке почки. Мужчину, пятидесятисемилетнего иранца, доставил на судно вертолет несколько недель тому назад. Трансплантация – серьезная процедура, требующая кропотливой подготовки, а затем и долгой реабилитации. Накануне я беседовала с ним по поводу анестезии. Естественно, в «работе» с этим человеком нам следовало соблюдать большую осторожность: как правило, заболевания почек связаны с огромным количеством осложнений, включая мочекаменную болезнь и артериальную гипертензию. Существует даже опасность уремической комы, особенно в запущенных случаях, а у нашего иранца, несмотря на его высокое материальное положение, оказалась как раз такая ситуация. Дисфункция почек приводит к недостаточному очищению крови от шлаков и, соответственно, к накоплению излишнего количества азота и мочевины. У таких больных частенько наблюдается нарушение нормального всасывания и выведения калия, кальция, магния и хлора. Именно из-за их перераспределения в организме препараты для наркоза необходимо подбирать с особой тщательностью.

В моем рабочем расписании на сегодня ведущим хирургом значился некий доктор Алехандро Монтанья, с которым до сих пор мне познакомиться не удавалось. С другой стороны, я ведь еще ни разу не участвовала в операции по трансплантации на борту «Панацеи», а потому сей факт вовсе не показался мне удивительным. Монтанья, невысокий мужчина лет шестидесяти, выглядел очень компетентным и многоопытным хирургом. Мне понравилось, что при знакомстве он отвесил несколько комплиментов всей бригаде, кроме него состоявшей полностью из женщин, и отпустил пару остроумных шуточек. Монтанья говорил по-английски с сильным акцентом, но это лишь добавляло ему определенного шарма, хотя внешность трансплантолога никак нельзя было назвать романтической. Сухая, до черноты загорелая кожа, волосы, когда-то черные, а сейчас совершенно седые, редеющие на макушке, изрядное количество морщин на лице, похожих на пунктирные линии на контурной карте, делали Монтанью похожим на старого добродушного гнома. Однако его глаза, темно-карие, проницательные, привлекали к себе внимание.

Операция продлилась четыре часа, и за это время мне пришлось вводить пациенту наркоз больше шести раз. Монтанья действовал как робот, запрограммированный на успешный исход, каждое его движение было тщательно выверенным, профессиональным. Я с восхищением подумала о том, что нечасто мне доводилось работать с таким великолепным хирургом. Странно, что до сих пор я ни разу не встретила этого человека среди обитателей судна, ведь мы проводили свободное время в одних и тех же местах – в столовой, в кафе, у бассейна, в библиотеке или кинозале. Возможно, я знакома еще не со всеми? Что ж, «Панацея» – большой корабль, и мне предстоит узнать еще немало нового до окончания нашего путешествия.

* * *

Почти обо всем, что происходило на борту, я ежедневно докладывала Еленину, и лишь уик-энд, проведенный на Гоа, выпал из его поля зрения. Правда, я поведала начальнику НЦБ о своей неожиданной случайной встрече с Имраном Хусейном, в то же время умолчав об инциденте с Фэй Хуангом. Китаец здорово меня заинтриговал, и я все размышляла над странным стечением обстоятельств, когда он выручил меня и моих подруг, разобравшись с бандой подгулявших индийцев. Наверное, мое задание сделало меня слишком уж подозрительной, Фэй Хуанг вполне свободно мог просто прогуливаться где-то неподалеку, но что-то мешало мне поверить в простую случайность. С того памятного дня я больше ни разу не встретилась с китайцем, хотя его собратья попадались мне на каждом шагу – особенно Кун Ли, вечно недовольный младшим персоналом и непрестанно оравший на своем музыкальном восточном наречии с разнообразными переливами, диезами и бемолями. Создавалось такое впечатление, что Фэй Хуанг сознательно меня избегает, – может, желает скрыть свое знание английского? Человек, оказавшийся во враждебном к нему окружении, вообще предпочитает больше слушать, нежели открывать рот, а тот факт, что он не говорит на общепринятом языке, может, в случае чего, сослужить ему неплохую службу: его не посчитают угрозой никому, да и вообще не воспримут всерьез, а он тем временем уже будет в курсе всех важных событий... Нет, положительно, Фэй Хуанг стоит того, чтобы выяснить о нем побольше! Однако Еленину пока что необязательно об этом знать.

Это был печальный день – вечером мы отправляли Малику домой. Я не рискнула с ней попрощаться, ведь девушка, скорее всего, воспринимает меня как врага, совместно с другими недоброжелателями отнявшего у нее ребенка. Я с горечью провожала взглядом ее удалявшуюся фигурку, закутанную в черную абайю, и уговаривала себя, что, во-первых, я все равно ничего не сумела бы с этим поделать, и во-вторых, что Абу-Саед Сафари прав и такой выход для Малики и в самом деле наилучший.

– Надеюсь, она будет счастлива, – проговорила Нур, стоявшая рядом со мной. Я рассказала девушке о Малике, и она впечатлилась этой историей. – Надеюсь, для нее нашли хорошего мужа, который не будет ее обижать!

Я вспомнила «сестру друга» Сафари. В момент моей беседы с ним мне показалось, что этот человек не способен на сочувствие, он черств и сух, как старое дерево, пережившее уже множество природных катаклизмов. Теперь же мое мнение изменилось. Сафари, несомненно, тяжело переживал разрыв с другом своего детства, но он не мог пойти против условностей мира, к которому принадлежал.

Неожиданно почувствовав спиной чей-то взгляд, я вздрогнула. Молодая женщина, высокая, сухая, как жердь, с резкими чертами скуластого лица, пристально смотрела на меня. Сара Насер, секретарь Сафари! Она не отличалась дружелюбием и никогда не проявляла желания с кем-то пообщаться, явно предпочитая одиночество компании. Все время в черном, никогда не снимавшая свой хиджаб, эта женщина походила на тень, неотступно следовавшую повсюду за заместителем главного врача «Панацеи». Уже то, что посреди дня Сара Насер оказалась здесь, на верхней палубе, было удивительно, тем более что в ее обязанности не входили проводы пациентов корабля. Женщина смотрела на меня лишь какие-то несколько секунд, показавшихся мне вечностью, затем она отвела глаза, развернулась и быстро зашагала в сторону спуска.

– У-ух-х! – шумно выдохнула Нур, сильно сжав мою руку, и я почувствовала, какие холодные у нее пальцы. – У меня от нее просто мороз идет по коже!

Да, наверное, и я чувствовала то же самое. Мало кто способен вызвать у меня подобные ощущения, но Саре Насер это прекрасно удавалось.

Больше ничего примечательного в тот день не произошло. Две пластические операции провела Люсиль Ламартен: оперировались престарелая голливудская звезда и третья жена какого-то шейха, желавшая вернуть благосклонность своего мужа, взявшего полагавшуюся ему по Корану четвертую жену, совсем молодую. Честно говоря, не думаю, что пластика в этом случае помогла бы, ведь наша пациентка и сама была достаточно молодой и весьма привлекательной. Скорее всего, шейху просто наскучил ее безупречный вид и он возжелал новизны – как известно, мужчины любят разнообразие. Почему-то считается, что женщины в этом отношении от мужчин отличаются, но я всегда полагала так: дело лишь в том, что у нас просто гораздо меньший выбор, да и возможности, к сожалению, весьма ограничены. Кстати, насколько мне удалось выяснить, этому шейху уже стукнуло семьдесят восемь, а его молодая, полная сил третья жена считала старой себя и охотно пошла под нож хирурга из-за желания угодить супругу.

Об этом мы и разговаривали с Люсиль, сидя вечером в ресторане с бокалами вина и примечая неодобрительные косые взгляды бармена-араба.

– Это больше всего раздражает меня в здешних женщинах, – сказала она, доливая мой бокал до краев. – Они похожи на ослиц, которые идут туда, куда ведет их погонщик!

– Они не виноваты, – кинулась я на выручку всем арабским женщинам, думая прежде всего о Нур. – Такова психология женщины в исламском мире: она изначально, буквально со дня своего рождения, зависит от мужчины, поэтому вряд ли стоит ожидать от такой женщины феминистических мыслей и демаршей!

– Согласна, – кивнула француженка. – Однако, Агния, мир не стоит на месте. Еще двадцать лет назад невозможно было представить себе арабскую женщину за рулем автомобиля. Сейчас же это – норма, хотя многие по-прежнему закрывают лица по самые глаза! Некоторые женщины занялись бизнесом, другие преподают в школах... Возьмем нашу Нур – разве она не прекрасный пример раскрепощенной арабской жинщины?

Я не знала, до какой именно степени Люсиль в курсе личной жизни моей юной подруги, поэтому не сказала ей о том, что Нур ни за что не получила бы такую свободу, не выйди она замуж за настоящего монстра – свобода досталась девушке слишком дорогой ценой! Родители Нур позволили ей вести такую жизнь, какую она сама выбрала, как бы в качестве компенсации за перенесенные ею страдания, поэтому вряд ли можно считать Нур типичным примером «прогресса» в мусульманском мире.

– Я смотрю, вам нравятся мусульманки? – продолжала Люсиль, внимательно глядя на меня. Она слегка перебрала, но не до такой степени, чтобы утратить свою обычную проницательность. – Признаю, они выглядят чертовски сексуально в своих тряпках – будь я мужчиной, непременно захотела бы выяснить, что скрывается под абайей и хиджабом! Тем не менее я не пожелала бы такой судьбы никому из своих знакомых, это рабское существование не по мне!

Я подумала о Сарике. Она ведь тоже мусульманка, но никто не назвал бы ее несамостоятельной иждивенкой, живущей за счет мужчины. Именно она является основной добытчицей в семье, на ней держится весь их бюджет, семья ее проживает в доме, подаренном Сарике богатым пациентом, а значит, Люсиль все же не права в своем предубеждении в отношении мусульманских женщин!

– А вам они неприятны? – задала я встречный вопрос.

Люсиль пожала плечами:

– Да нет... Скорее, мне их жаль. Любой, кто не имеет права выбирать собственную судьбу, достоин сочувствия и одновременно презрения!

Не думаю, что мусульманки именно таким образом оценивают собственное существование. Насколько я поняла, пообщавшись с Нур, в большинстве своем они довольны жизнью и, скорее всего, восприняли бы независимость европейских женщин не как освобождение, а как желание мужчин сбросить с себя обязанности по содержанию семьи. Полагаю, Нур никогда не оказалась бы на борту «Панацеи», не будь ее муж подонком, распускающим руки.

– Вас что-то беспокоит, Люсиль? – спросила я, заметив, что француженка откупоривает уже вторую бутылку, принесенную официантом.

– Меня? – переспросила она после паузы. – С чего вы взяли, Агния?

Не могла же я прямо сказать, что почуяла неладное, так как обычно она не напивается и знает меру тому количеству алкоголя, которое способен принять ее организм!

– Просто... мне кажется, вы нервничаете, – ответила я, покривив душой.

Люсиль отпила немного вина из бокала и посмотрела на меня поверх его края.

– Может, вы и правы, – пробормотала она неуверенно. – Хотя... это все ерунда! Давайте-ка лучше выпьем за тех, кого оставили на берегу!

Тост прозвучал более чем странно, учитывая, что Люсиль, как она сама рассказывала, живет одна, без детей, и не связана какими-либо обязательствами ни с одним мужчиной. Тем не менее я решила составить ей компанию: нельзя же позволять уважаемой женщине напиваться в одиночестве!

Люсиль, опорожнив свой бокал, вновь потянулась за бутылкой.

– Зачем вы уехали из дома, Агния? – спросила она, стуча горлышком бутылки по краю бокала, так как рука уже едва ее слушалась. – У вас муж, сын, наверное, и любовник есть, да?

Не понимая, по какой именно причине, но я почувствовала, как вмиг загорелись мои щеки. Что это я, ведь никакого любовника не существует?!

– Неужели вам было с ними плохо, что вы ищете здесь?

– Просто... решила попробовать что-то новое, попутешествовать, – пробормотала я. С одной стороны, мне, наверное, следовало уйти, потому что француженка вела себя все менее адекватно и уже несла откровенную чушь. С другой стороны, она говорила, и это могло сыграть мне на руку.

– Вы совсем не пьете, Агния! – внезапно возмутилась Люсиль. – Ну-ка, давайте!

Ничего не попишешь, пришлось «соответствовать», как говорят у нас в России, – судя по всему, на трезвую голову разговор с ней невозможен.

– Так что, Агния, – хихикнула Люсиль, как только я наполнила свой бокал, – как насчет любовника?

– А вы? – вместо ответа спросила я. – У вас кто-то есть – там, на суше?

– Эх, да все они... мужики, козлы, верно?

– Верно! – обрадованно согласилась я, четко поняв, что пьяные французские пластические хирурги ничем не отличаются от российских, пребывающих в подобном состоянии.

– Но без них никуда, так? – продолжила эту «философскую» тему Люсиль.

Я кивнула.

– Значит, надо... Расслабляться надо – даже здесь, даже на «Панацее»... К примеру, тот китаец, как его?..

– Фэй Хуанг?

– Вот-вот! – затрясла головой француженка. – Я бы с ним... Правда, он, конечно, намного моложе меня, но разве это имеет значение, когда... когда... – Ее неожиданно разобрал смех, и Люсиль, заикаясь и пьяно хихикая, закончила: – Когда ближайшая приличная китаянка находится за тысячи километров отсюда! А вы как, Агния, – насчет этого Ф... Ф... а, черт с ним, так как?

– Ну, я – только за... Но ведь на «Панацее» это не одобряется?

– А кто сказал, что обязательно все обделывать прямо здесь? Случаются же высадки на берег, а там – отели, бунгало... Возьмем нашего главного: он – лучший клиент всех прибрежных борделей, хотя, как многие утверждают, счастливо женат. Или вот, скажем, доктор Ван Хассель...

Люсиль отпила очередной глоток вина, а я насторожилась: совершенно неожиданно она затронула интересующую меня тему! Еще на Гоа я пыталась вытянуть из нее и из Сарики хоть что-то в отношении этого пропавшего врача, но тогда у меня ничего не вышло. Зато теперь, похоже, Люсиль вполне готова говорить... однако я поторопилась с выводами.

– А вот наш капитан – тот ни-ни! – продолжала разглагольствовать моя собутыльница. – Не понимаю, как он терпит, а?

– Вы говорили о докторе Ван Хасселе, – напомнила я француженке, боясь, что она легко может забыть о нем. – Разве у него была любовница?

– Ха!

Я не совсем уловила смысл этого возгласа, но Люсиль продолжила:

– Ван Хассель, конечно, строил из себя этакого респектабельного доктора, но он... он был не совсем таким, каким хотел казаться... Да здесь все не такое, каким кажется!

Где же я, причем совсем недавно, слышала эту фразу? Кажется, ее произнес Еленин в одной из бесед со мной – не странно ли, что два столь разных человека, понятия не имеющие о существовании друг друга, говорят одно и то же?

– И почему же вы так решили? – попыталась я «подтолкнуть» Люсиль.

– Решила? О чем?..

– Ну, о докторе Ван Хасселе? Вы сказали, что он был не таким...

– Ах, да... Он любил покуро... покуролесить, – язык француженки начал заметно заплетаться, и я нервно оглянулась: не хватало еще, чтобы нам сделали замечание по поводу неподобающего поведения! Вокруг уже не было ни души, все разошлись по каютам. В небе светила яркая луна – явление, часто встречавшееся мне за последнее время, и в ее мертвенно-бледных лучах худое, тонкокостное лицо Люсиль походило на маску мертвеца. Эффект усиливал яркий, нездоровый блеск ее темных глаз, с трудом фокусировавшихся на мне и прочих окружающих предметах.

– Думал, мы не знаем, чем он... они там за... занимаются! – продолжала она, глупо хихикая.

– Они – это кто?

– Ван Хас... сель, кто ж-же еще?

– Ван Хассель – и кто?

– Да ч-черт его... з-знает, я же ее не в-видела! 3-зато с-слышала, как он по теле... телефону с н-ней... А потом в Египте ещ-ще... Думал, я не з-знаю, зач-чем он... зачем номер в «Хайяте» снимает? Кстати, мы скоро п-приходим в... в Е... гипет, да? Х-хотя они м-могут и сдр... сдрейфить – революция там... И правильно сделал, что с-сва... лил отсюда – что тут хорошего-то?

Больше ничего путного вытянуть из Люсиль мне не удалось – она принялась вслух размышлять о том, стоит ли в сложившихся обстоятельствах высаживаться в Египте, потом перескочила на оценку качества уровня обслуживания в отелях этой страны, а затем я решила, что пора отвести ее баиньки. Поднявшись, я почувствовала, как палуба предательски шатается под моими ногами.

В свою каюту я ввалилась почти в невменяемом состоянии. Меня подташнивало даже от той порции алкоголя, которую пришлось «принять на грудь» ради дружбы и информации. Однако, к счастью, я не вчера родилась и знаю, как следует поступать в подобных случаях. Войдя в ванную комнату, я засунула два пальца в рот и едва ли не с наслаждением избавилась от алкоголя, еще не успевшего полностью всосаться в кишечник. Залезла в душ и долго стояла под струями, попеременно включая то холодную, то горячую воду. Таким образом, выйдя из ванной минут через пятнадцать, я почувствовала себя освеженной и вполне готовой к очередному «видеосеансу» с Елениным. Однако прежде я решила проверить мобильник, весь день сиротливо провалявшийся в каюте. Обнаружилось одно-единственное сообщение от абонента со странным именем «friend_ oops!» вместо телефонного номера. К моему удивлению, послание было на английском и гласило следующее: «Stay away from Imraan Hussein or sth very bad may happen to you».[8] «Улыбочка» в конце предложения и сомнительная подпись «Друг» заставили меня похолодеть с головы до ног. Послание означало, что кто-то видел, как я наблюдала за шефом службы безопасности, и этот кто-то, возможно, решил, что у меня есть причины этим заниматься! Как, черт подери, я умудрилась себя выдать – в самом начале пути, толком еще не успев ничего выяснить?! Разумеется, мне следовало бы немедленно рассказать о сообщении Еленину... Или нет? Кто вообще накатал эту гадкую писульку – тот индиец из ресторана? Вряд ли, ведь он меня даже не видел! Если раньше я сомневалась, стоит ли мне вообще в чем-то подозревать Хусейна, то теперь, получив это послание, я лишь укрепилась в своих догадках. Беда в том, что, кроме догадок, у меня больше ничегошеньки нет, поэтому стоит ли беспокоить Еленина?

Я быстро вызвала Вику по скайпу. На экране ноутбука появилось ее лицо с покрасневшими глазами – судя по всему, девушка и не думала спать, а как обычно, «зависала» в Интернете, несмотря на поздний час. Вика, компьютерный гений ОМР, была личной протеже Лицкявичуса. Вундеркинд, закончила школу в тринадцать лет, после чего, по настоянию родителей, поступила в медицинский университет. Однако душа у нее к медицине не лежала, и после полутора лет в меде Вика, не без помощи главы ОМР, перевелась на биологический факультет Большого университета. Закончив учебу, она оформилась в ОМР на полную ставку. Не скрою, именно я заставила девушку это сделать, потому что она, сомневаясь в скором возвращении Лицкявичуса на законное место, не желала подписывать контракт с Толмачевым. Мне удалось убедить ее в том, что рано или поздно правда непременно восторжествует. Да, следует еще упомянуть о том, что в юности Вика активно практиковала хакерство, и Лицкявичус, к счастью, занялся ею раньше, чем она попала в руки к каким-нибудь нечистоплотным дельцам. Вика как-то раз обмолвилась, что они с ее «сенсеем» чуть не «ломанули» один крупный московский банк, но работа в ОМР подвернулась ей весьма кстати, что не позволило Вике погрязнуть в криминале.

– Ой, Агния, класс! – взвизгнула она. – Вы где?

Вика чуть со стула не свалилась, когда я сказала ей, что нахожусь посреди Аравийского моря, и мне стоило немалых усилий заставить девушку вникнуть в мою проблему. Она немедленно забросала меня вопросами, на половину из которых мне ни в коем случае нельзя было отвечать. Наконец, когда ее восторги немного улеглись, Вика приготовилась выслушать меня.

– Ну, так чем я могу вам помочь, Агния?

– Ты можешь отследить, с какого номера мне прислали СМС?

– Как два пальца... простите, Агния – легко! Что за письмо?

Я продиктовала текст.

– Ого! – присвистнула девушка. – А кто такой Имра...

– Это неважно, Викусь! – перебила я, боясь, что долгая беседа с ней заведет меня слишком далеко и я уже не отбрешусь от ее вопросов. – Сделаешь?

– Дайте мне полчаса, – попросила она.

Эти полчаса я дергалась как на иголках – как будто, просто узнав номер телефона, легко ликвидирую нависшую надо мной угрозу! К счастью, Вике потребовалось даже чуть меньше времени, нежели полчаса.

– Я все выяснила, Агния! – объявила девушка, когда ее милое треугольное личико вновь появилось на мониторе. – Сигнал поступает оттуда же, откуда и сигнал вашего собственного мобильника.

– Значит, отправитель находится на «Панацее»?

Собственно, удивляться тут нечему, хотя знать, что мой неизвестный «друг» бродит где-то среди многочисленных обитателей корабля, просто невыносимо.

– Думаю, – продолжала Вика, – вы могли бы позвонить по этому номеру... Вы не собираетесь привлекать полицию?

– Разумеется, нет! Просто не представляю, что делать... Ладно, Вик, я, пожалуй, пойду...

– Не хотите рассказать мне все? – прервала меня Вика, встревоженно округлив глаза. – Может, вам помощь нужна?

– Да нет, все в порядке, – поторопилась ответить я.

На самом-то деле я вовсе так не думала. Совершенно очевидно, что далеко не все в порядке – кто-то мне угрожает! Это означает только одно: Имран Хусейн действительно занимается чем-то, о чем, скорее всего, владелица «Панацеи» и не подозревает, и крутит он эти делишки не один – ведь кто-то же отправил мне СМС. И это сделал явно не сам шеф службы безопасности, потому что он и понятия не имеет о том, что я его видела на Гоа! Теперь уже совершенно очевидно, что ночная погрузка ящиков – вовсе не часть обычной корабельной рутины. Видимо, груз где-то спрятали. Я наконец все же решилась попробовать перезвонить своему неизвестному «доброжелателю». Но электронный голос сообщил мне по-английски, что такого номера не существует.

* * *

Признаюсь честно, реакция начальника НЦБ меня удивила: он строго-настрого приказал мне следовать указаниям неизвестного «друга» и держаться подальше от Имрана Хусейна, чем бы он там ни занимался.

– Это не ваша задача, Агния Кирилловна, – сказал Еленин. – Воды, в которых курсирует «Панацея», всегда считались неспокойным местом, здесь творятся разные темные дела, о которых вам лучше не знать. Мне казалось, я достаточно четко обозначил рамки вашего задания: выяснить, по возможности, куда и как именно исчезли люди с корабля – в особенности доктор Ван Хассель. Ничего сверх этого от вас не требуется. Более того – как я только еще не устаю вам об этом напоминать! – если вы почувствуете опасность, сразу же сходите на берег, мы заберем вас из любой точки мира в течение двадцати четырех часов. Вам все понятно, Агния Кирилловна?

Мне все было понятно, кроме одного – почему Еленин не говорит всю правду о том, что же мне следует тут искать? Возможно, он считает, что, чем меньше я знаю, тем меньше информации выдам кому-то, если что-то пойдет не так?

Кстати, Еленин изрядно удивился моим сведениям, касавшимся Ван Хасселя.

– Видите ли, Агния Кирилловна, – сказал он после долгой паузы, – не думаю, что это вообще имеет какое-то значение. Частная жизнь доктора Ван Хасселя вряд ли связана с его исчезновением.

– Почему? Что, если все его ищут, а он просто сам решил... испариться?

– Это... вряд ли, Агния Кирилловна, – ответил Еленин, и я снова почувствовала, что он знает гораздо больше, нежели говорит мне. – В любом случае, относительно этого момента мы уже ничего не узнаем. Ваша новая приятельница...

– Люсиль Ламартен.

– Да. Она ведь его практически не знала, верно?

– Да, но она очень наблюдательна...

– Не советую вам больше выпивать с кем бы то ни было! – перебил меня Еленин. – Спиртное действительно развязывает языки, но не забывайте, что оно действует... гм... в обоих направлениях. В общем, прошу вас впредь проявлять большую осторожность.

На этой приказной ноте наш ночной разговор и завершился.

В моем расписании значилась беседа с пациенткой Надирой Усмани из Омана. Она определенно относилась к тому типу арабских женщин, вызывающих уважение со стороны Люсиль Ламартен. Надире было слегка за сорок, она не носила хиджаба и спокойно воспринимала врачей-мужчин, не закатывая истерик и не требуя присутствия в каюте исключительно женского персонала. Насколько я знала, Надира была любимой женой какого-то нефтяного магната. Глядя на эту симпатичную женщину, я никогда бы не подумала, что она родила ему восьмерых детей, хотя, надо признать, выглядела мадам Усмани несколько изможденной. С другой стороны, как же еще должна выглядеть женщина, которой предстоит пересадка сердца? Я пребывала в приятном возбуждении оттого, что за столь короткий срок мне посчастливилось присутствовать на нескольких серьезных трансплантациях – просто невероятная удача, если учесть, что моя «родная» больница подобными операциями не занимается.

Можно сказать, что Надира Усмани была идеальной кандидаткой для трансплантации сердца – вследствие того, что консервативная терапия доказала свою неэффективность в этом случае, а другие хирургические методы коррекции заболеваний сердца ей не были показаны вследствие недостаточности функции миокарда. Даже если все пройдет успешно, женщине предстоит еще долгий период реабилитации, включающий иммуносупрессию, то есть подавление иммунитета с целью воспрепятствования отторжению донорского органа. Надире здорово повезло заполучить сердце, ведь основным ограничением к проведению пересадки во всем мире является именно количество донорских органов, весьма ограниченное. Эта операция выполняется пациентам с прогнозом выживаемости менее одного года. Трудно поверить, что я только что разговаривала с человеком, признанным «смертником» по медицинским показаниям, но все же получившим новый шанс на жизнь! Основным диагнозом у Надиры стояла дилатационная кардиомиопатия. Женщина казалась настроенной очень позитивно, но я понимала, как тяжело ей это дается, ведь даже в том случае, если она благополучно перенесет саму трансплантацию, всегда остается риск отторжения. Беда в том, что зачастую это происходит не сразу, а уже после выписки пациента. Например, при цитомегаловирусной инфекции поздним процессом, характерным для пересаженного сердца, часто становится атеросклероз коронарных артерий. К сожалению, лечения от этого недуга на данный момент не существует, и единственной возможностью дальнейшего выживания является повторная пересадка. Совершенно очевидно, что такой пациент, как ни страшно это признавать, практически обречен, ведь достать подходящее донорское сердце даже единожды – уже огромная удача.

Днем я наконец-то вновь увидела Фэй Хуанга: он стоял за плитой, вынесенной на палубу, и ловко жарил креветок в кляре прямо на глазах у обедавшей публики. Я обожаю морепродукты, поэтому не могла не воспользоваться таким шансом. Китаец окинул меня равнодушным взглядом, словно и не узнал. Мне даже стало немного обидно: значит, наши предыдущие неожиданные столкновения нельзя считать поводом для знакомства? А жаль, потому что таинственный Фэй Хуанг уже начинал мне нравиться!

– Ску-у-чно что-то, – протянула Нур, печально подперев подбородок рукой. – Уже несколько дней нет ни «вертушек», ни катеров... Это потому, что в Египте все это происходит, да?

– Не уверена, что нам вообще удастся высадить министра в Египте, – заметила Сарика задумчиво. – Возможно, придется сделать это в Триполи, а то и на Мальте!

В этот день я впервые увидела доктора Монтанью среди прочих обитателей «Панацеи», в компании с Аленом Маршаном. Это лишь подчеркивало высокий статус Монтаньи и то, каким уважением он пользуется на борту. Интересно, почему же раньше мы не встречались? Что удивило меня больше всего, так это приглашение пересесть за столик начальства. Я, как обычно, обедала в компании Сарики, Нур и Люсиль, и тут к нам подплыл официант и многозначительным тоном предложил мне и француженке переместиться.

– Ого! – насмешливо присвистнула Люсиль, посмотрев на главного врача «Панацеи». – Да нас с вами, похоже, повысили, Агния!

Гадая о причине столь неожиданной благосклонности со стороны наших шефов, я направилась к капитанскому столу. Так называли стол, за которым всегда сидели капитан нашего судна, Юсуф Шивдасани, главврач, Ален Маршан, и его зам, Абу-Саед Сафари. Время от времени им составлял компанию Имран Хусейн, но обычно они не приглашали рядовых врачей или прочих сотрудников присоединиться к их трапезе. Почему-то я ощущала некое неприятное покалывание в области живота плюс легкое онемение конечностей, не представляя, чего именно мне следует от них ожидать. Нет, я обычно не трепещу в присутствии начальства, просто всегда стараюсь держаться от него подальше, по принципу: «...минуй нас пуще всех печалей...» До сих пор моя тактика вполне себя оправдывала, но отказ сесть за стол руководства «Панацеи» выглядел бы крайне демонстративным, и, несомненно, его восприняли бы очень негативно. С другой стороны, чем и как я, новый человек на борту, ничем особо не выделявшийся, вызвала к своей особе подобный интерес?

– Доктор Смольская, доктор Ламартен, добрый вам вечер! – поздоровался Маршан, широко улыбаясь. Несмотря на свою абсолютно незапоминающуюся внешность, он всегда выглядел вылощенным и ухоженным до кончиков ногтей, поэтому, вероятно, полагал, что обладает в глазах каждой женщины неким неотразимым шармом. Я не рискнула разочаровать его по этому поводу и кокетливо улыбнулась в ответ.

– Присаживайтесь, – пригласил меня главный, и я кое-как втиснулась за их стол, сев между мрачным Сафари и трансплантологом, который ободряюще мне улыбнулся. Люсиль присела рядом с капитаном.

– Доктор Монтанья от вас в полном восторге! – продолжал Маршан.

– В самом деле? – подняла я бровь. – Что ж, я польщена...

– И это того стоит, черт подери! – рассмеялся Маршан, стукнув по столу кулаком. – Монтанья крайне редко кого-либо хвалит, так что вы должны гордиться собой...

– Ладно вам, Ален, – остановил его трансплантолог, – вы смущаете даму!

Судя по неформальному обращению Монтаньи к главному врачу я поняла, что, очевидно, Маршан высоко ценит этого специалиста, если позволяет ему не только делить общий стол с ним, но и фамильярничать – не в пример всем остальным. Ален Маршан пользовался на «Панацее» непререкаемым авторитетом, и я знала, что его все боятся, стараются лишний раз не попадаться ему на глаза. Несмотря на свою внешнюю доброжелательность, главный врач корабля был господином весьма жестким, и вряд ли здесь нашелся бы хоть один человек, решившийся всерьез противостоять ему.

– Эту даму не так-то легко смутить! – усмехнулся Сафари, многозначительно поглядев на меня. Интересно, может, он уже жалеет, что однажды позволил своим эмоциям возобладать над рассудочностью, так что я увидела его истинную человеческую сущность под маской внешней респектабельности?

– Да вы знакомы ближе, чем я думал! – с легким изумлением воскликнул Маршан. – Воистину, мадам Смольская, вы полны сюрпризов!

Ах, как же я люблю, когда эти слова произносит другой человек – мой муж, Олег Шилов: это уже стало его «фирменной» присказкой. В устах главврача «Панацеи» они прозвучали совершенно иначе – вроде бы даже с неким упреком. Маршан походил на человека, любящего простых женщин, которых вообще не требуется разгадывать. Чем-то он напомнил мне главного врача нашей больницы – тот тоже обожает волочиться за дамами, но при этом не испытывает к ним ни малейшего уважения, даже напротив, любит, по возможности, унизить женщину, продемонстрировать ей свою власть... Эх, до какой же степени я права, держась подальше от начальников, – и вот, надо же, угораздило!

– Сеньора Смольская – отличный специалист, – сказал доктор Монтанья, не обратив внимания на то, что Маршан явно хотел бы узнать побольше о моем «близком» знакомстве с его заместителем. – Мы прекрасно сработались.

– Да вы просто очаровали этого человека! – развел руками Маршан. – Надеюсь, Алехандро, вы не собираетесь узурпировать нашего анестезиолога? Напоминаю, что у нас их не так много, и мадам Смольская на борту – нарасхват!

С другими анестезиологами я была знакома лишь шапочно, ведь мы всегда работали в разных бригадах. Да и вряд ли мне удалось бы сблизиться с ними – все они были уже немолодыми мужчинами, арабами или индийцами, и никак не походили на людей, общение с которыми выглядит достаточно интересным событием.

– Знаете, сеньора Смольская, – сказал Монтанья, – вы ведь едва ли не первая русская на этом корабле, так, Ален? – он устремил вопросительный взгляд на Главного.

– Среди врачей – первая и единственная, – кивнул тот. – А ведь правда... Я как-то раньше об этом не задумывался, надо же!

– Да тут все ясно, – возразил Сафари. – Россия всегда была закрытой страной...

– Как и Саудовская Аравия, между прочим, в отличие от, скажем, прекрасной Франции! – парировал Монтанья, насмешливо сверкая черными глазами и кивая пластическому хирургу. Это был камень в огород заместителя Маршана, уроженца Саудовской Аравии.

– Простите, доктор, – елейным тоном ответил он, принимая вызов, – но ваш Уго Чавес тоже не слишком-то жаждет открывать ворота Венесуэлы всему миру – в этом отношении он вряд ли чем-то отличается от Фиделя!

Мне вдруг показалось, что мы с Люсиль за этим столом абсолютно лишние – мужчины умело игнорировали наше присутствие в качестве «говорящих» единиц, хотя весь их разговор вроде бы вертелся именно вокруг наших персон!

– Моя родина – страна весьма своеобразная, это правда... – принялся защищаться Монтанья, но Маршан неожиданно решил прервать эту политическую баталию, очевидно, опасаясь, что она в итоге приведет к серьезной ссоре между мужчинами.

– У нас есть русские матросы и механики! – сказал он, словно бы зачеркивая несколько последних минут беседы и возвращая спорщиков туда, откуда все и началось, – к моей персоне и к России.

– Не русские, а белорусы и украинцы, – решила я вмешаться, напомнив им о том, что и я тоже имею право голоса.

Все трое посмотрели на меня с таким удивлением, словно бы вообще только что заметили, что я сижу рядом с ними. А затем, после неловкой паузы, Монтанья расхохотался и сказал, обращаясь к главному:

– Ну, Маршан, не быть вам дипломатом – едва не устроили нам третью мировую! Простите, сеньора Смо... не возражаете, если я стану называть вас просто по имени – Агния? Так вот, боюсь, мы немного увлеклись и забыли, что за столом сидят очаровательные женщины, которых мы сами же и пригласили поучаствовать в нашей трапезе, господа! Я вот, например, никогда не бывал в России, Агния, а говорят, ваша страна очень заметно изменилась за последние двадцать лет. Это правда?

– Думаю, правда, – ответила я. – По крайней мере, все большее число людей на Западе уже знают, что медведи не ходят по улицам наших городов, а чаще всего сидят в клетках в зоопарках, и что шапка-ушанка характерна скорее для наших военных, нежели для манекенщиц.

– И чувство юмора у русских женщин явно лучше, чем у русских политиков! – рассмеялся Маршан. – Без обид, Агния, но ваши президенты...

– Прекратите, Ален, вы опять лезете в политику! – прервал его Монтанья. – Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь еще?

– Например? – довольно резко спросил Сафари. – В свете того, что происходит в мире, полагаю, политика – единственная тема, достойная обсуждения. Как вы думаете, мадам, – обратился он ко мне, – ваше правительство поддержит революцию в Египте и Тунисе или встанет на сторону НАТО?

Не скрою, вопрос этот застал меня врасплох, и я изо всех сил напрягла извилины, чтобы не попасть впросак, – ну кто бы себе представил, что мне придется отстаивать репутацию России на международном уровне?! Однако мужчины напряженно ожидали моего ответа, и я наконец выдавила:

– Не скажу, что я сильна в политике, господа, но мне думается, что все происходящее – сугубо внутреннее дело Египта, и постороннее вмешательство может лишь причинить дополнительный вред. Арабский и европейский менталитеты настолько различаются между собой, что не стоит даже пытаться привести их к общему знаменателю... Вот как я считаю.

Даже не представляю, как же мне удалось вербально выразить свои сокровенные мысли. Несмотря на то, что на «Панацее» мои разговорные языковые навыки затемно улучшились по сравнению с самым началом моего вояжа. Но я все еще испытывала определенные трудности, когда мне приходилось беседовать не на обычные бытовые темы. Однако все поняли мои слова верно.

– Помните, Ален, Монтанья сказал, что вам не грозит участь дипломата? – спросил Сафари, обращаясь к Маршану. – Так вот, Агния, по-моему, вполне могла бы сменить профессию и попробовать свои силы на этом поприще!

Мне показалось, что на его обычно мрачном лице промелькнуло некое подобие улыбки. Это порадовало меня, ведь наша недавняя встреча заставила меня задуматься о том, что заместитель Маршана испытывает ко мне явную антипатию.

– Ни в коем случае! – замахал руками Монтанья. – Это стало бы огромной потерей для нас, а Агния хороша именно в том деле, которым она занимается: умная женщина, как говорится, всегда к месту!

Похоже, его реплика заставила всех наконец-то расслабиться, и с этого момента общий разговор потек по более доброжелательному руслу. Внимание аудитории переключилось на Люсиль. Узнав, что она долгое время жила в Латинской Америке, Монтанья обрадовался и перешел на испанский язык. Француженка бегло отвечала ему, но Маршан, позволив им поболтать минуты три, вмешался, заметив, что невежливо говорить на языке, непонятном для остальных участников беседы. Я склонна была с ним согласиться, но вдруг в поведении Люсиль что-то неуловимо изменилось. Она о чем-то задумалась и пропустила мимо ушей несколько вопросов главного. Мне пришлось незаметно толкнуть ее локтем в бок, чтобы вернуть к действительности. Столь внезапная перемена в ее настроении меня удивила, но мне не удалось обсудить это с ней после обеда, так как графики наших операций совпали, и нам обеим пришлось вернуться к работе.

* * *

– Значит, он из Венесуэлы? – уточнил Еленин. – Он сам так сказал?

– Думаете, я просто догадалась?

– Ладно, Агния, я не подвергаю сомнению вашу информацию, просто проясняю детали... Что за человек этот Монтанья?

– Человек? – пожала я плечами. – Довольно-таки интересный, хороший профессионал – одно удовольствие смотреть, как он работает. Завтра мы вновь трудимся в одной бригаде, предстоит пересадка сердца. Сегодня мы с Люсиль Ламартен ужинали в компании Алена Маршана, Сафари и...

– Что еще он о себе рассказывал?

– Кто?

– Монтанья.

Странно, что Еленин так заинтересовался трансплантологом, ведь я упомянула его имя просто так, как одно из списка людей, с кем мне удалось пообщаться.

– Да ничего особенного, – ответила я. – Он же не свою биографию нам излагал! Ну, он не женат – во всяком случае сейчас, свободен в выборе места службы. Насколько я сумела понять, Монтанье довелось поработать в разных местах, он хорошо знает всю Юго-Восточную Азию, Европу и США...

– Он бывал в России?

– Никогда. Поэтому с интересом расспрашивал меня, сказал, что хотел бы побывать на Красной площади... Он просто продемонстрировал обычную вежливость – ведь в таких случаях все говорят одно и то же, вы и сами знаете! Кстати, капитан принял решение высадить египетского министра в Шарм-эль-Шейхе, так что, похоже, мы все же идем к Суэцкому каналу.

Новость эта Еленина явно не порадовала.

– Это, конечно, самый логичный курс, – пробормотал он после короткой паузы, – но я, честно говоря, надеялся, что за ним пришлют «вертушку», или, в конце концов, что вы обогнете африканский континент и уже потом высадите его... Знаете, Агния Кирилловна, сейчас на континенте неспокойно!

– Да я в курсе, Илья Константинович, на борту все только об этом и трындят, в Египте ведь революция!

– И не только в Египте – боюсь, волна двинулась дальше: Йемен, Ливия, а там рядом Иордания и Сирия, где тоже начинаются беспорядки. А ведь вы еще мимо Сомали поплывете, а там пираты...

– Не волнуйтесь, – сказала я, – мы же никогда не подходим близко к берегу, помните? Министра доставит на берег катер. Кроме того, в Шарме, говорят, пока все спокойно, даже наши туристы отказались эвакуироваться – не верят, что волнения докатятся до курортной зоны!

– Ну, Агния Кирилловна, не зря же в России бытует пословица: пока гром не грянет, мужик не перекрестится! А наши туристы – вовсе не пример для подражания, они, как тараканы, вездесущи... Тем не менее я хочу попросить вас об одолжении: не вздумайте соваться в Египте даже в порт, не говоря уже о прогулках по берегу. Я ясно выразил свою мысль?..

На следующее утро во время завтрака я столкнулась с Сашей Анохиным. Младший кок из Минска узнал меня и поприветствовал широкой улыбкой, наполнив мою тарелку ароматным омлетом с травами, помидорами и сыром – именно это блюдо предпочитала есть по утрам европейская часть персонала «Панацеи». Арабы обычно брали кашу из овсяных хлопьев, политую молоком и медом – немного жирновато и приторно, но вкусно. Кроме того, арабское «население» корабля любило филяфили и фуль. Я увлекаюсь кулинарией, вот и спросила у Нур, что же это такое. Фуль готовят из бобов. Их отваривают, добавляют кислый соус, зелень и специи, иногда кладут и рубленые овощи. Это блюдо весьма плотное, но очень полезное для пищеварения – говорю как врач. Филяфили также готовится из бобовых культур. Их перетирают, лепят из массы котлеты, подают с соусом техин из кунжута, орехов со специями и оливковым маслом. В соус макают хлеб – эйш, а запивают это блюдо чаем с молоком или каркадэ из листьев суданской розы. Несмотря на мой интерес к разнообразным кулинарным изыскам, я, однажды попробовав «арабский» завтрак, все же решила не испытывать судьбу и остановиться на «европейском» – так подсказал мне мой желудок.

– Идем к Суэцу, да? – подмигнул мне Саша.

– Ага, – подтвердила я то, о чем и так уже знали все на борту. – Слушай, Саш, а почему все так перевозбудились по этому поводу?

– Кто это – все? – удивился младший кок.

– Ну, Маршан, например...

– Знаете, тут такое дело... – Саша слегка замялся, но все же продолжил: – В общем, среди капитанов Суэц называется «Каналом Мальборо». В Порт-Саиде обычно возникает столько проблем, что только одна мысль всех и свербит – проскочить канал и забыть о нем, как о страшном сне. Даже в странах экваториальной Африки нет таких вымогателей! Когда я ходил на российском судне, мы однажды поставили печальный рекорд – пятьдесят блоков сигарет «Мальборо» пришлось выложить за здорово живешь!

– Значит, взяточничество там процветает вовсю?

– Не то слово, и не всегда «Мальборо» удается отделаться, иногда и другой «бакшиш» приходится выкладывать, в долларовом эквиваленте! Но вы не волнуйтесь, Агния: «Панацея» в полной безопасности!

– Почему?

– Корабль-то арабский, просекаете? У них в этих местах все схвачено, так что мы пройдем Суэц без сучка без задоринки!

И отчего это Еленин так волновался? Тем не менее слова кока не слишком-то меня успокоили. Кроме всего прочего, начальник НЦБ предупредил меня не делать кое-чего, что я давно спланировала, а именно – сойти в Шарме на берег и попытаться выяснить, что там за любовница была у Ван Хасселя в отеле «Хайят» – возможно, она знает, куда подевалось наше медицинское «светило»? Я не люблю бездействия, а пока что у меня сложилось такое впечатление, что Еленин не получил от меня никаких ценных сведений, ради которых, собственно, и «подсадил» меня на корабль! Конечно, я предоставила ему информацию обо всех, кого успела узнать, пересказала ему кое-какие слухи и местные «легенды»... Опять же, он приказал мне не пытаться прояснить все о связях между шефом службы безопасности и таинственным ночным грузом. Так чем же я здесь занимаюсь?! Работать анестезиологом я вполне могла бы и в родимой больнице, возвращаться домой и видеть Шилова каждый день, ложиться с ним в одну постель... Черт, а ведь Люсиль права – мне так этого не хватает!

* * *

В полдень оперировали Надиру. Мне очень хотелось, чтобы у нее все прошло удачно – эта женщина вызывала у меня симпатию. Монтанья, вопреки своему обыкновению, не шутил и не балагурил. Когда в операционную внесли сердце в спецконтейнере, у меня, признаюсь, мурашки забегали по спине. Как врачу, мне известно, что сердце – всего лишь мышца, мощный мотор, перегоняющий кровь по организму и обеспечивающий его механическое функционирование. Тем не менее я никак не могла отделаться от мысли, что оно представляет собою нечто гораздо большее. Если верить поэтам и писателям, именно в сердце, а не в мозге, «живут» любовь, ненависть, доброта, именно оно болит, когда происходит что-то плохое, и буквально выпрыгивает из груди, если человек счастлив. Как-то раз я видела передачу, где приводились факты в защиту того, что сердце является носителем человеческого «я». Показывали интервью с людьми, которым пересадили чужое сердце, и они, придя в себя после операции, обнаружили в недрах собственной памяти некие странные воспоминания, явно им не принадлежавшие. Неужели это правда и у сердца есть собственная память? Я знаю, что ученые-медики активно опровергают эту теорию как антинаучную... но вдруг и Надира, вместе с новым сердцем, как бы обретет часть личности кого-то, ей неизвестного, погибшего, чтобы дать ей вторую жизнь? И если это правда, очень важно – был ли он хорошим или плохим человеком?

Операция длилась семь часов с копейками, а это очень долго – даже не припомню, присутствовала ли я когда-нибудь при более длительной хирургии за всю свою жизнь! Таким образом, обед мы пропустили, но этот этап приема пищи не считался на «Панацее» обязательным, арабы вообще обычно едят лишь дважды в день – утром и вечером. Я всегда поражалась огромному количеству пищи, которое способен проглотить среднестатистический араб, при этом оставаясь достаточно стройным. Начать с того, что в арабском ужине просто дикое количество блюд. Начинают они, как правило, с овощных салатов, бастурмы и гебны – блюда, похожего на жареные пельмени с сыром. В качестве основного блюда они обычно едят мясо. Затем приходит черед чечевичного супа, эстакузы из лобстера, и так далее, и так далее – до полного изнеможения, пока у вас глаза не полезут из орбит. И словно бы для того, чтобы обнародовать скромные возможности европейских желудков, за всем этим еще и следует десерт – паспуса или пахлава: приторная выпечка, посыпанная орехами и пропитанная медом. Когда мне доводилось ужинать в обществе арабов, до десерта дело даже и не доходило: я «ломалась» где-то на третьем блюде, после чего могла только пить чай или кофе. Однако сегодня вечером я ощутила поистине зверский голод.

Нур уже заняла для меня место, но ни Сарики, ни Люсиль я рядом не заметила – возможно, им пришлось работать вечером.

– Ну где вы ходите, абла, операция закончилась уже сорок минут назад!

«Загрузив» тарелку до краев, я уселась за столик и поинтересовалась у своей молодой подруги:

– Как там дела в Египте?

– Паршиво! – ответила она кисло. – Слышала, как Хусейн обсуждал с помощником капитана, безопасно ли высаживаться в Шарме, и тот сказал, что теперь уже ни в чем не уверен. Похоже, революция продвигается в курортную зону!

– Слушай, Нур... – начала я, перестав жевать. – Мне нужно в Шарм!

– Что?! Вы с ума сошли, абла!

– У меня там дело.

– Агния, вы не можете сойти на берег одна – это неприемлемо!

– Что значит «неприемлемо»? – не поняла я.

– В арабской стране женщина не может появляться без сопровождения мужчины или нескольких женщин, иначе ее автоматически принимают... принимают...

– За шлюху?

Нур покрылась красными пятнами от стыда и кивнула.

– Но там же полно туристок, верно?

– Вы не понимаете – к ним так и относятся... ко всем европейским женщинам!

– Но ведь Египет живет за счет туризма!

– Правильно, однако это ничуть не мешает мужчинам презирать вас... в смысле, европейских женщин.

И все же я вовсе не собиралась отказываться от своего намерения – ведь нужно как-то оправдать мое пребывание на «Панацее»!

– Тогда я иду с вами! – в отчаянии воскликнула Нур.

– Об этом не может быть и речи! – перебила я девушку. – Ты – арабская женщина, и тебе не все равно, что о тебе подумают. А вот мне, честно говоря, плевать, что скажет кучка бородатых мужиков в шароварах о моем поведении.

Ночью мне вновь не спалось – не знаю, был ли виною тому разговор с Нур, моя усталость, мысли о предстоящих поисках таинственной любовницы доктора Ван Хасселя, тоска по дому или банальная духота? Как бы то ни было, потеряв надежду заснуть, я встала и принялась расхаживать по каюте. Что же не дает мне покоя? Размышляя над этим вопросом, я постепенно пришла к выводу, что все дело в операции Надиры Усмани. Что-то с этим обстояло не так, но никак не желавшая оформляться мысль все время ускользала от меня, и я не могла понять, в чем же дело. Без сомнения, не в трансплантологе – Монтанья, как всегда, оказался выше всяких похвал. Тогда что же?.. И тут меня внезапно осенило – ну прямо как Менделеева с его пресловутой таблицей! Вот уже несколько дней «Панацея» не принимала «вертушек», и ни одно другое судно не подходило к ней на достаточно близкое расстояние – Нур недавно обронила, что на судне стало очень скучно! Тогда, простите, откуда же взялось сердце для пересадки?! Органы имеют строго ограниченный срок хранения... Не будучи в силах сдержать свой порыв и понимая, что мне необходим немедленный ответ на этот вопрос, я вызвала по скайпу Никиту. Конечно, в Питере сейчас ночь, но вдруг мне повезет и он тоже не спит?

Никита был пасынком бывшей жены Лицкявичуса от второго брака. Мой бывший начальник и его жена Алина развелись много лет тому назад. Причиной развода послужили постоянные разъезды Лицкявичуса по «горячим точкам», а также то, что, возвращаясь, он обычно уходил в запой. Спустя несколько лет Алина от такой жизни устала и, забрав их общую дочь Ларису, ушла от мужа к его другу-врачу, у которого был маленький сын по имени Никита. Новый ее брак оказался вполне счастливым. Несмотря на сложные отношения с бывшей женой, Лицкявичус зла на друга не держал и к его сыну относился как к собственному. После того как ему удалось спасти Никиту в Южной Осетии, когда парня завалило камнями в здании госпиталя после обстрела, думаю, Никита почитал бывшего главу ОМР больше, чем родного отца, и был готов отправиться за ним даже в адское пекло, если потребуется. У нас с ним сложились дружеские отношения с первого же дня знакомства, поэтому именно к Никите я решила обратиться.

К сожалению, оказалось, что врачи-трансплантологи бессонницей не страдают, поэтому я оставила ему сообщение с просьбой – ответить как можно скорее.

* * *

Порт в Шарм-эль-Шейхе, или Шарм-эш-Шейхе, как его называют сами египтяне, расположен в бухте Наама Бей, на южной оконечности Синайского полуострова. Российские туристы давно облюбовали это место на побережье Красного моря, но сейчас его вид плохо соответствовал фотографиям из брошюр турбюро и красивым картинкам из передач о путешествиях. На причале, куда привез нас катер, было пустынно. В отличие от прошлой высадки в Гоа, сегодня меня сопровождали всего несколько человек – никто не горел особым желанием посетить курорт в самый разгар революции. Я знала, что утром с «Панацеи» забрали капитана и нескольких членов команды: они должны были обеспечить пополнение запасов воды и провизии. В моем распоряжении имелось около пяти часов, затем катер отплывал в обратном направлении.

На первый взгляд пейзаж выглядел вполне мирным, ничто вокруг не напоминало о революционной ситуации. Вооруженная картой и адресом отеля «Хайят Ридженси», я двинулась в глубь города. По мере моего продвижения вперед на улицах понемножку появлялся народ. Туристы медленно бороздили шоссе и тротуары, словно лодки и яхты – морские просторы. В моей памяти всплыли кадры телерепортажей из Александрии и Каира – Шарм не имел с ними ничего общего. Никакой суеты, никаких разгневанных толп и плакатов с требованиями отставки правительства, закрытых лавок и кинотеатров – все работает, везде тишь да гладь. Однако я очень сильно сомневалась, что такая идиллия продлится долго, ведь по телевизору сообщали, что вал революции продвигается все дальше, распространяясь вширь от главных городов страны. Это означало, что и Шарм-эль-Шейх вскоре захлестнет гигантская волна народного возмущения, и тогда всем придется лишь надеяться, что решение проблемы оставят за самим Египтом, а не начнут бомбить его, как когда-то бомбили Югославию, Ирак и Афганистан!

«Хайят Ридженси», белокаменный пятизвездочный отель, находился на побережье, но, к несчастью, довольно далеко от места моей высадки. Пришлось взять такси. Мне повезло, водитель сравнительно неплохо говорил по-русски. Всю дорогу до места назначения он сокрушался о том, что туристы бегут из Шарма, хотя лично он абсолютно уверен в том, что революция сюда не докатится, потому что Мубарак вот-вот сбежит и оставит Египет в руках восставших.

– Жалко, жалко! – цокая языком, говорил Халид, так звали моего таксиста. – Немцы уезжать, итальянцы уезжать, англичане... Русские еще оставаться, но мало – убытки много! А в «Хайят» сейчас почти никто не ездить...

– Почему? – спросила я.

– Дорогой отель, богатый туристы жить. Богатый туристы не хотеть неприятности, уезжать домой, только бедные оставаться!

Да, Халид прав: богачи быстрее всех реагируют на подобные «происшествия» и обычно не желают рисковать, ведь они всегда могут поехать отдыхать в Куршавель или на Мальдивы, поэтому потеря нескольких оплаченных дней отпуска их не очень-то беспокоит. Другое дело – те, кому пришлось на этот отпуск копить целый год, во всем себе отказывая в предвкушении долгожданной поездки. Возможно, наше консульство право, возмущаясь позицией россиян, не желающих эвакуироваться, но как же трудно отказаться от того, во что вложены твои последние деньги!

Кроме того, здесь, в Шарме, военные действия представлялись такими далекими, почти нереальными.

Территория отеля выглядела столь же пустынной, как и причал. Прощаясь, Халид оставил мне номер своего мобильного и попросил позвонить, когда я соберусь ехать обратно: сейчас с клиентами туго, и он не теряет надежды подзаработать, ведь никто не знает, что будет завтра – сможет ли он и дальше кормить семью? И тут мне пришла в голову мудрая мысль.

– Слушай, Халид, – сказала я, – мне может понадобиться помощь человека, знающего язык и местность. Я заплачу. Я кое-кого ищу...

– Я могу! – обрадованно воскликнул египтянин, даже не дослушав. – Халид помочь найти «кое-кого»! Кто ты искать?

Я в двух словах рассказала ему про доктора Ван Хасселя и объяснила, что пытаюсь найти либо его, либо его даму.

– Даму? – удивленно переспросил Халид.

– У этого человека, – я указала на фото врача, – была любовница из местных.

– Из местных?

Мне показалось, что на самом-то деле Халид по-русски не понимает.

– Не бывает! – развел руками водитель. – Женщина – нет, никогда!

– То есть?

– Если египетский женщина поймать с иностранный мужчина, ее сразу арестовать! Египетский мужчина с женщина, который не жена, – тоже арестовать, понимаешь? Полиция проверять, ходить по апартамент и отели...

– Даже в такие отели, как «Хайят»?

– В «Хайят» не пускать местный женщин с иностранный мужчина – никогда!

– Что ж, – вздохнула я, – значит, я неправильно поняла Люсиль и пассия Ван Хасселя была иностранкой!

– Что ты сказать? – озадаченно спросил Халид.

– Неважно. Мне нужно узнать, когда этого человека видели в «Хайяте» в последний раз и кем была его... подруга.

Вокруг бассейна сиротливо стояли пустые шезлонги. Вода, голубая, прозрачная, отражала безоблачное небо, белые стены гостиницы и ярко-зеленые кусты, но любоваться всем этим великолепием было практически некому. Холл отеля поражал своими размерами и великолепием отделки. Одна из стен представляла собою огромный, от пола до потолка, аквариум, где лениво плавали крупные, хорошо откормленные рыбы разнообразных форм и красок. Я заметила также два фонтанчика и маленький, приятно журчавший искусственный водопад, и этот звук был единственным, нарушавшим общую тишину.

– Нет люди, – сокрушенно покачал головой Халид. – Плохой бизнес!

В самом деле, в фойе я не увидела ни одного туриста, хотя мягкие, со светло-розовой обивкой диваны, по-восточному щедро заваленные подушками, так и приглашали опуститься на них и отдохнуть. За стойкой администрации стоял молодой мужчина в униформе и тоскливо глядел в окно, из которого открывался вид на пустынный бассейн. Он даже не заметил нашего появления, но Халид быстро исправил ситуацию, бесцеремонно ударив по звонку со всей дури. Египтянин даже подпрыгнул от неожиданности.

– Чем могу служить? – спросил он по-английски у меня, словно не замечая стоявшего рядом таксиста, – очевидно, я, как представительница «белой» расы, заслуживала внимания, а Халид, местный, да и к тому же явно небогатый житель, – нет. Моего «сопровождающего» такое положение дел явно не устроило, и он с бешеной скоростью затараторил по-арабски. По мере того как он говорил, выражение лица администратора постепенно изменялось.

– Что ты ему сказал? – полюбопытствовала я, когда таксист закончил свою тираду и с торжествующей улыбкой на губах повернулся ко мне.

– Я сказал, что ты – частный сыщик и разыскиваешь один человек по поручению еще один очень богатый человек. А я тебе помогать!

Выражение уважения и интереса, возникшее на лице парня в униформе, демонстрировало, что Халид избрал верную тактику для общения с персоналом отеля.

– Как звучит имя человека, которого вы разыскиваете, мэм? – спросил прекрасно обученный администратор.

– Доктор Ван Хассель, – ответила я.

– Когда он у нас останавливался? В этом месяце?

– Нет-нет, гораздо раньше, несколько месяцев тому назад.

– О-о, это действительно давно! – озадаченно воскликнул администратор. – Но в компьютере все равно должна иметься информация.

Его пальцы быстро забегали по клавиатуре. Я с надеждой ждала результатов поиска, однако, к моему разочарованию, они ничего не дали.

– А вы уверены, что он останавливался именно у нас?

– Уверена...

Что еще я могла сказать, если Люсиль упоминала именно эту гостиницу? Может, конечно, она ошиблась? В этот момент в наш разговор опять вмешался Халид:

– А если он другой имя? Если не хотеть, чтобы другие знать?

Это была по-настоящему хорошая мысль, и я мысленно дала себе пинка под зад за то, что сама о таком не догадалась. Какое счастье, что я захватила с собой снимок Ван Хасселя, скачанный из Интернета и распечатанный мною в собственной каюте на портативном цветном принтере! Во время разговора с Елениным, еще на берегу, я видела снимок врача, как и других пропавших, но он не отдал мне его, так как вообще запретил заниматься расследованием за пределами корабля.

– Вот этот человек, – сказала я, протягивая фотографию администратору. – Может, помните его?

Парень повертел снимок в руках и покачал головой:

– Извините, я недавно здесь работаю.

Халид снова забросал парня быстрыми, словно автоматная очередь, фразами, и лицо его прояснилось.

– Я сейчас! – сказал он и испарился, едва лишь я успела открыть рот, чтобы выяснить, что происходит.

– Пойти спрашивать другие, – пояснил Халид, сияя от гордости за свою смекалку. – Кто работать давно.

Отсутствовал администратор минут пять, затем вернулся в сопровождении пожилого импозантного мужчины с очень темной кожей и роскошными белыми усами, кончики которых были по-буденновски лихо закручены вверх. Парень представил его как старшего менеджера «Хайята». По-английски старший менеджер не говорил, он быстро залопотал что-то по-арабски, тыкая пальцем в снимок Ван Хасселя. Халид и администратор наперебой принялись переводить – один по-русски, другой по-английски, будто пытаясь перещеголять друг друга, а я из-за этого общего гама вообще почти перестала что-либо понимать. Тем не менее через некоторое время выяснилось следующее: Ван Хасселя менеджер прекрасно помнил, так как тот несколько раз останавливался в «Хайяте» и всегда раздавал щедрые чаевые. Нет, менеджер никогда не видел с ним никаких женщин – доктор всегда был один.

Халид посмотрел на меня и виновато развел руками. Действительно, я была разочарована, ведь все шло так хорошо, казалось, что разгадка исчезновения кардиохирурга уже практически у меня в руках! Кисло поблагодарив персонал, мы с водителем несолоно хлебавши поплелись к выходу. Уже у самой двери кто-то схватил меня за локоть. Обернувшись, я увидела молодую женщину в такой же униформе, как и у администратора. Она заговорила по-арабски, глядя на Халида.

– Она просить ждать у бассейн через десять минута, – перевел он.

Недоумевая в душе, я кивнула, и девушка мгновенно скрылась где-то в недрах обширных помещений «Хайята». Я уже успела заметить, что в Шарм-эль-Шейхе мало работающих женщин – в магазинах, на рынках и на лодочных станциях в основном мне встречались мужчины. Я поинтересовалась у Халида, верное ли это наблюдение.

– Да, – кивнул он. – Женщин в Египте мало работать, но уже больше, чем раньше. Теперь есть даже женщин-министр!

В ожидании возвращения загадочной работницы отеля мы присели в пустые шезлонги. Солнце, отражаясь от воды, слепило глаза, и я пожалела о том, что не воспользовалась советом Нур и не прихватила темные очки. Я категорически не люблю этот пафосный предмет гардероба, но в Египте солнцезащитные очки – вовсе не понты, а досадная необходимость. Через некоторое время мы услышали тихие шаги на гравиевой дорожке... Девушку звали Зейна, она работала в «Хайяте» чуть меньше полугода.

– Она спрашивать, зачем тебе нужен этот человек, – перевел Халид вопрос Зейны.

Я, разумеется, не собиралась раскрывать всю правду, так как это могло поставить под угрозу мою собственную безопасность. Тем не менее было похоже, что девушке что-то известно, поэтому я назвалась другом семьи Ван Хасселя и сообщила, что они никак не могут смириться с его исчезновением.

– Доктор Ван Хассель был очень хорошим человеком, добрым и щедрым. Мне очень жаль, что вам придется сообщить его семье плохую новость: доктор... умер.

– Умер?! – переспросила я. – Откуда вам это известно?

– Я точно знаю, – опустив глаза, проговорила Зейна.

– Погодите, вы сказали, что не проработали в отеле и полугода, так откуда же вы знали доктора Ван Хасселя?

Девушка заметно занервничала и взглянула на Халида, словно ища его помощи. Тот лишь пожал плечами.

– Здесь... – начала она и запнулась, словно боясь сказать лишнее и собираясь с мыслями. – В «Хайяте» работал мой двоюродный брат, Касем. Это он... знал доктора Ван Хасселя. Он был очень хорошим: давал нам деньги, лечил дядю, но ничего не получилось – требовалась дорогостоящая операция в специализированной клинике. Когда дядя умер, он помог его похоронить...

Я выразила удивление по поводу такой щедрости. Зейна покраснела и опустила голову.

– Пожалуйста, не надо больше искать доктора, возвращайтесь домой и передайте... передайте его семье мои соболезнования.

– Нет, так не пойдет, Зейна! – возразила я, хватая за руку девушку, уже встававшую с явным намерением уйти. – Как я скажу им это, если даже не знаю обстоятельств смерти Ван Хасселя? Мне нужна более подробная информация!

– Касем сказал, что он умер, – ответила Зейна. – Он не вдавался в подробности.

– Зейна...

Но она уже почти бежала по дорожке по направлению к главному входу. Мы с Халидом переглянулись.

– Врет! – убежденно заявил он. – Что теперь делать, а?

Видимо, мне повезло: я нарвалась на человека, явно неравнодушного к детективному жанру. Вместо того чтобы принять слова девушки за чистую монету, Халид всерьез заинтересовался происходящим. Хотя, вполне возможно, он просто не спешил расставаться с клиенткой, способной обеспечить достатком все его семейство на ближайший месяц.

– Пойдем-ка в машину и посмотрим, что будет, – предложила я, нутром чувствуя, что, если Зейна соврала, она непременно предупредит о нашем визите своего кузена. Скорее всего, она позвонит ему по телефону, но чем, как говорится, черт не шутит?

Через полчаса наше терпение было вознаграждено: Зейна, переодетая, с платком на голове, вышла из ворот отеля и направилась к стоянке такси, где маялись от безделья человек восемь или десять водителей. Она обратилась к одному из них, и мужчина, отделившись от толпы, пошел к своему автомобилю.

– За ними? – вопросительно поднял брови Халид.

– Разумеется!

Ехать нам пришлось долго. Выбравшись за пределы Шарма, мы затряслись по плохой дороге, пыль из-под колес летела прямо на ветровое стекло – хорошо, что Халид предусмотрительно догадался закрыть все окна, несмотря на отсутствие кондиционера и сильно нагретые солнцем сиденья! Небольшая деревенька, состоявшая всего лишь из нескольких домов, стоявших за покосившимися заборами, из-за которых виднелась скудная растительность, явно не относилась к элитным районам проживания и сильно отличалась от внешне благополучного Шарм-эль-Шейха. К одному из таких домиков и подъехало, громыхая, первое такси, Зейна выскочила и быстро направилась к двери. Остановившись за углом, мы с Халидом подождали, пока такси уедет, и только потом осторожно двинулись к дверям, за которыми только что скрылась девушка. Оттеснив меня в сторону, водитель постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Посреди узкого коридора с застывшим на лице выражением растерянности и ужаса стояла Зейна, а за ее спиной маячила другая, более высокая фигура. Это был мужчина, и я наугад окликнула его:

– Касем?

Несомненно, Халид обладал незаурядными дипломатическими талантами, потому что через десять минут напряженных и весьма эмоциональных переговоров нам все же удалось убедить насмерть перепуганных девушку и парня поверить в то, что мы пришли с миром. Зейна в итоге даже принесла нам чай в маленьких стеклянных стаканчиках. Мы сидели на полу, на старых подушках, и настороженно вглядывались в лица друг друга. Касем оказался молодым парнем лет двадцати пяти, среднего роста, стройным, как девушка, с большими «оленьими» глазами, затененными длинными ресницами.

– Послушайте, ребята, – заговорила я, видя, что ни один из них не спешит начинать разговор, – мне просто нужна информация о том, что именно произошло с доктором Ван Хасселем. Насколько я понимаю, он...

Не дослушав меня, Зейна что-то сказала Касему. Тот подскочил на подушке и энергично замотал головой, но девушка решительно взяла его за руку и обратилась к Халиду – видимо, попросила его перевести.

Тем не менее, когда она заговорила, водитель почему-то занервничал и заговорил с ней по-арабски, причем голос его повысился на пару тонов.

– Эй, я тоже здесь! – напомнила я им о себе. – О чем разговор?

– Она сказать... – начал Халид и отвел глаза.

– Ну же, говори! – поторопила я его.

– Твой доктор, он... был друг ее брат.

– Это я уже поняла.

– Нет, не поняла! – возразил мой водитель. – Он был его друг — в смысле, boyfriend.

Вот это да! А ведь, по словам Еленина, у Ван Хасселя была прекрасная семья, жена и дети! Значит, наш доктор развлекался в Египте с мужчиной, а вовсе не с дамой сердца, как предполагала Люсиль – конечно, откуда же ей было догадаться?!

Зейна вновь заговорила по-арабски: создавалось такое впечатление, что она в чем-то горячо убеждает кузена, а тот сомневается, стоит ли ее слушать. Наконец он устало провел рукой по глазам и кивнул с выражением полной безнадежности на лице.

– Ладно, – произнес он по-английски. – Спрашивайте, я отвечу...

– Зейна сказала, что доктор Ван Хассель умер. Как это произошло?

– А вы точно не из полиции? – уточнил Касем.

Я подтвердила – нет, не из полиции.

– Я не уверен, – ответил он после паузы. – Он позвонил мне и сказал, что его преследуют какие-то люди с корабля...

– С «Панацеи»?! – перебила я его возбужденно.

Парень кивнул:

– Мы должны были встретиться. Петер... он хотел забрать фотографии, которые оставил мне на хранение. Он так и не доехал до меня.

– Может, передумал встречаться? – предположила я.

– Петер обязательно меня предупредил бы! Нет, он был напуган, очень напуган и сказал, что... что они могут его убить!

– «Они»? Он называл какие-то имена?

– Н -нет... Петер встречался с кем-то в порту, собирался передать ему флешку со снимками. Я так понял – это важно...

– Да, но почему вы решили, что Ван Хассель мертв?

Касем тяжело вздохнул и взъерошил свои иссиня-черные кудрявые волосы:

– Вы не понимаете! Мы встречались больше трех лет – каждый раз, когда «Панацея» заходила в Суэцкий канал, а это случалось не реже пяти-шести раз в год, мы проводили вместе около недели.

– Да, – пробормотала я, – это и в самом деле можно назвать длительными отношениями!

– До нашего знакомства я делал плохие вещи, – продолжал Касем, словно не расслышав моих слов. – Туристы... женщины, мужчины... Вы понимаете, я этим не горжусь!

Во время беседы Халид явно чувствовал себя не в своей тарелке – его эта тема напрягала. Теперь, отчасти уже познакомившись с особенностями исламской культуры через свое общение с Нур и некоторыми другими мусульманками с корабля, я понимала, почему. Личные отношения являются своеобразным табу в исламе, о них не принято говорить вслух, они остаются между мужчиной и женщиной в спальне. Те, кто продает себя, считаются нечистыми и имеют соответствующую репутацию в обществе. Что же касается гомосексуализма, то в некоторых мусульманских государствах за такие вещи просто казнят, в других – сажают в тюрьму на длительные сроки. А Касем, по его же собственным словам, не брезговал представителями обоих полов – страшно себе представить, что является в Египте карой за такой «разврат»!

– Петер заставил меня переосмыслить мою жизнь, сказал, что я еще достаточно молод, чтобы все исправить... Он хотел, чтобы я поехал учиться в Каир! Конечно, об университете речи не шло, но я мог бы освоить какую-нибудь профессию и зарабатывать деньги честным путем. Вы спросили, почему я так уверен в том, что он умер? Так вот: Петер ни за что не бросил бы меня! Он собирался приехать, и я уверен, что он так бы и сделал, если бы смог. А не смог он лишь по одной причине – его убили! Теперь мне приходится скрываться в этом богом забытом месте, я даже не могу вернуться домой, боюсь, что они меня найдут!

– Да кто они-то?

– Те люди... убившие Петера. Им наверняка очень хотелось бы заполучить те фотографии!

– Кто знал о ваших отношениях с доктором Ван Хасселем? – спросила я.

– Лично я, разумеется, никому не говорил, – покачал головой Касем. – Но я понятия не имею, что им рассказал Петер перед тем, как...

Он опустил голову и умолк. Вид у парня был такой несчастный, что я едва поборола желание обнять его и как-то утешить. За меня это сделала Зейна.

– Что за фотографии оставил вам доктор? – поинтересовалась я, решив, что настал подходящий момент выяснить то, за чем я, собственно, сюда и явилась.

Касем бросил на меня недоверчивый взгляд, и я поняла, что он опасается – не являюсь ли я посланником убийц его любовника – этакая милая, не вызывающая опасения дама-иностранка с заточкой в кармане?..

– Если вы хотите оказаться в безопасности, – быстро проговорила я, – вам лучше всего отдать флешку кому-то другому. Вы знаете, что на ней?

– Я не смотрел – у меня ведь нет компьютера!

– Это же замечательно! – обрадовалась я. – Значит, тем, кто, по вашему мнению, убил доктора, незачем вас опасаться! И это, в свою очередь, означает, что им нет смысла охотиться за вами.

В глазах Касема засветилась надежда:

– Если я отдам вам флэшку... думаете, я смогу вернуться домой?

– Надеюсь, да... Во всяком случае, даже если они вас найдут – а ведь до сих пор этого не произошло, – то флешка-то будет у меня, а вы даже о содержимом ее ничего не знаете. Так что несите ее сюда и избавьтесь от ваших страхов раз и навсегда!

Допускаю, что это прозвучало слишком высокопарно, но на Касема, кажется, моя короткая речь произвела должное впечатление, потому что он бросился в другую комнату и через пару минут вернулся, сжимая в руке маленькую черную флеш-карту.

– Вы узнаете, кто убил Петера, да? – спросил Касем, прежде чем отдать ее мне.

– Сделаю все возможное, – пообещала я.

– А потом мне сообщите? Пожалуйста!

– Обязательно – пишите адрес.

– Лучше пошлите е-мейл в «Хайят», – вмешалась Зейна. – Так будет гораздо быстрее.

Покинув убежище Касема, мы с Халидом направились к машине. Водитель молчал, видно, переваривал все то, что он увидел и услышал. Я тоже задумалась. На самом деле мне не терпелось вставить флешку в ноутбук и посмотреть, что же такое важное на ней имеется, за что можно убить человека?

– Что теперь с ним быть? – спросил Халид по прошествии десяти минут, когда мы выехали на более или менее приличный тракт и машину перестало трясти.

– С кем – с Касемом? – переспросила я. – Не думаю, что ему угрожает реальная опасность. А уж теперь, когда у него нет никаких доказательств... чего бы там ни было, он действительно почувствует себя в безопасности и продолжит жить нормально.

– Ты врать ему, да?

Этот вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я с удивлением воззрилась на водителя:

– Почему ты так решил?

– Ты не знать семья этот доктор Ван... Ты из полиция, да?

– Я похожа на полицейскую?

– Еще как! Вопросы задавать, хитрый такой, Касем все тебе рассказывать... Так ты – полиция?

– Нет, – честно ответила я. – Но я и в самом деле не знаю родственников Ван Хасселя. Меня просто... попросили его найти.

– Полиция?

– Да.

– Наша? Египетская?

– Нет.

В конце концов, мне не следует полностью доверяться водителю такси, даже если он уже и оказал мне неоценимую помощь. Долларов двести из моего кармана с лихвой окупят его беспокойство, а удовлетворять его любопытство я вовсе не обязана. К счастью, у Халида хватило ума не давить, и он сменил тему:

– Шопинг?

На самом деле дурацкое предложение в данном случае, но до отхода катера оставалось еще больше трех часов, и мне нужно было как-то занять это время. Поэтому я согласилась. Египет – именно та страна, где можно неплохо прибарахлиться, если знаешь, где это делать, – лучше всего подальше от мест, где кишмя кишат туристы. Халид пообещал показать мне такие лавки, где «дешево и сердито» можно приобрести вполне качественные сувениры. Признаюсь честно, сейчас я чувствовала себя Крезом – зарплата на «Панацее» была более чем достойной, а потому я надеялась порадовать вскоре своих родных и друзей действительно приличными вещами. Мы с водителем расхаживали по магазинчикам, куда редко забредают туристы, и тут ему позвонили. Поговорив с минуту по телефону, сконфуженный Халид сообщил:

– Есть маленький заказ... Ты подождать, пока я возвращаться? Это не больше часа!

Я прикинула, что примерно столько времени я как раз и прослоняюсь тут в поисках подходящих товаров, и согласилась на это предложение. В любом случае я и без помощи Халида доберусь до порта, а ведь мы еще не рассчитались, поэтому рискует именно он.

Переходя из лавки в лавку, я набрела на симпатичный маленький магазинчик в подвальном помещении, сразу показавшийся мне настоящей пещерой Али-Бабы. Он напоминал склад, весь заставленный ящиками и картонными коробками, размещенными вперемежку со стеклянными витринами и прилавками, отчего редкий покупатель едва ли был бы в состоянии протиснуться между ними, не столкнув что-нибудь с места. Тут в огромном количестве лежали, стояли, свисали с потолка и со стен всевозможные аутентичные штучки-дрючки, которые можно было рассматривать часами, совершенно забыв о времени: пирамиды, сделанные так искусно, что они казались абсолютными уменьшенными копиями настоящих; статуэтки, изображавшие фараонов с красиво нарисованными или тонко вырезанными из кости лицами; фигурки богов с головами орлов и собак; статуи богини Изиды самых разных размеров... Как зачарованная, я бродила среди всего этого великолепия, трогая, рассматривая, восхищаясь, и при этом меня никто не беспокоил. Хозяин лавчонки сидел снаружи, на самом солнцепеке, и играл в нарды с маленьким мальчиком. Это тоже мне импонировало, так как я терпеть не могу навязчивого стиля торговли, очень распространенного в восточных странах.

Я как раз вертела в руках приглянувшуюся мне статуэтку Тутанхамона из слоновой кости, прикидывая, удастся ли мне сбавить сумму, указанную на ценнике, путем длительной беседы с хозяином магазинчика, как вдруг чья-то рука крепко зажала мой рот. Я почувствовала, что задыхаюсь, потому что вторая рука неизвестного, стоявшего за моей спиной, обхватила мою грудную клетку прямо под ребрами, и поступление кислорода в мои легкие практически прекратилось. Выронив статуэтку, я попыталась оказать сопротивление, однако движения мои были до крайности затруднены – я просто бестолково размахивала руками в воздухе, тщетно пытаясь дотянуться до напавшего на меня человека.

– Calm down, stop fighting! – Прямо в ухо по-английски пробормотали почему-то показавшийся мне знакомым голосом. – Help me – you owe me that![9]

Когда напавший выговорил вторую фразу, я уже поняла, кто это, и страх уступил место любопытству.

– Я могу тебя отпустить? – хрипло поинтересовался Фэй Хуанг. – Ты не станешь орать?

Я утвердительно затрясла головой. Хватка его ослабла, давление на мою грудь прекратилось. Резко развернувшись, я уперлась взглядом в орехово-желтые глаза китайца и прошипела:

– Какого черта, Фэй Хуанг, вы тут вытворяете?!

– Ты обещала... не кричать... – задыхаясь, проговорил он, и только тут я заметила, что мужчина еле стоит на ногах – откуда только у него взялись силы, чтобы так крепко схватить меня всего лишь несколько секунд тому назад? Лоб китайца покрывала обильная испарина, что, конечно, неудивительно, ведь в лавчонке не было кондиционера, но я-то, непривычная к жаре, вовсе не обливалась тут потом!

– Мне нужна помощь... врача, – проговорил Фэй Хуанг, едва разжимая зубы, и я, проследив за его взглядом, увидела, что левой рукой он прижимает к своему боку спортивную куртку.

– Что с вами случилось? – спросила я озадаченно.

Он убрал руку, и мои глаза буквально вылезли на лоб: его белая футболка вся промокла от крови!

– Господи ты боже мой! – воскликнула я по-русски.

– Тише! – взмолился он, и тонкая струйка пота сбежала по его виску за ворот футболки. – Пожалуйста...

– На вас напали? Кто?!

Фэй Хунг вдруг покачнулся и едва не столкнул стеллаж с какими-то фигурками. Подхватив его под руку, я хотела было направиться к выходу, но он прошептал:

– Нет, назад... за ящики...

Действительно, за сваленными коробками и ящиками оказался черный ход – наверное, именно так китаец и попал в лавку незамеченным. Интересно, а хозяин не боится, что покупательница сбежит, прихватив с собой что-нибудь ценное? Но возле самого выхода я поняла, что такой опасности не существует: там стоял огромный, размером с пирамиду Хеопса, мужик с черной бородой, в чалме, страшно похожий на исламского террориста из голливудских фильмов. Уставившись на нас своими жгучими черными глазами, в которых сквозило подозрение, он словно бы просканировал нас и, видно, убедился в том, что мы ничего не украли.

– Моему другу плохо! – пояснила я скороговоркой. – Нам надо в больницу!

Не думаю, что мужчина понял хоть одно мое слово, однако препятствовать мне не стал и позволил нам выйти наружу.

– Нам нужно срочно вернуться на «Панацею»! – сказала я Фэй Хуангу, как только мы немного отошли от магазинчика.

– Нет! – пробормотал он, слегка отстранившись и глядя прямо мне в глаза, словно боялся, что я, потеряв с ним зрительный контакт, перестану обращать внимание на его слова. – Мне нельзя... на «Панацею»... Не сейчас...

Я усомнилась – в здравом ли он рассудке?

– Чего вы хотите от меня?

– Надо... найти гостиницу... Какую-нибудь... попроще, понеза... метнее... У меня в кармане...

Пошарив в кармане его джинсов, я обнаружила бумажник. Действовать приходилось быстро, похоже, Фэй Хуанг вот-вот растянется во весь рост прямо на улице, и уж тогда нам точно не избежать расспросов в полиции... С другой стороны, за все время в Шарме мне не попался ни один человек в форме: по телевизору сообщалось, что охранники правопорядка сейчас предпочитают не высовываться, так как они еще не решили, на чью сторону им встать – на сторону протестующих или все-таки правительства?

Странное дело – с тех пор как я встретилась с Фэй Хуангом в магазинчике, его акцент куда-то испарился. Я, конечно, отнюдь не знаток всех английских акцентов, но на «Панацее» работала парочка американцев, и они разговаривали в точности так же, как и мой китаец, – раскатисто произнося «р» и растягивая гласные!

Итак, требовалось срочно отыскать гостиницу – в номере как следует осмотрю рану Фэй Хуанга, а заодно и вытрясу из него все об обстоятельствах этого происшествия. Если, конечно, он не отдаст концы раньше.

Найти отель оказалось легче легкого – выстроившись в ряд, на улице, куда вывел нас черный ход из сувенирной лавки, размещалось несколько подобных заведений. Мне было недосуг выбирать и привередничать, поэтому я заскочила в первый попавшийся, оставив Фэй Хуанга снаружи прислонив его к стеночке. Он держался на удивление стойко: видимо, поняв, что я готова оказать ему помощь, китаец успокоился и во всем положился на меня. Что ни говори, а я и в самом деле была ему должна — за ту нашу стычку с индийскими хулиганами!

Парень за стойкой регистрации прямо-таки кинулся мне навстречу, словно испугался, что я растворюсь в воздухе, прежде чем он успеет меня задержать и поселить в отеле. Номер я сняла мгновенно – думаю, даже если бы у меня при себе не оказалось паспорта, я все равно получила бы его. К счастью, документ у меня имелся, и все прошло без лишних проволочек. Все время, пока я дрожащей рукой заполняла бланк регистрации, рядом со мной крутился какой-то мальчишка лет двенадцати. Когда я отдала бумагу портье, мальчонка, встав прямо передо мной, чтобы я как следует его разглядела, сказал на ломаном английском:

– Ты – какой страна есть?

– Россия, – ответила я, с подозрением разглядывая египетского Гавроша.

– Россия – хороший страна!

Разумеется. Окажись я из Йемена или из Бангладеш, скажем, парнишка непременно заявил бы то же самое!

– Я все могу достать, – продолжал между тем мальчишка. – Косметика, еда, вино...

Услышав это, администратор, до той поры молча стоявший рядом и не препятствовавший нашей культурной беседе, вдруг пихнул парня в бок. Тот подпрыгнул и сердито скосил глаза в его сторону – видимо, торговля алкоголем здесь и в самом деле не приветствуется.

– Если надо что, спроси Муса, – сказал мальчик, ударив себя кулаком в тощую грудь. – Муса – это я, – добавил он после короткой паузы – очевидно, для особо «одаренных», к коим я лично себя вовсе не отношу.

– Я не одна, – обратилась я к портье, когда предприимчивый Муса отошел в глубь фойе и плюхнулся на сиденье дивана.

– С мужчиной? – нахмурился египтянин.

Я тут же вспомнила слова Нур о том, что женщине здесь вообще не следует бродить в одиночестве, а уж снимать номер на пару с мужчиной... Однако, как я уже упоминала, полиция в этот день явно отдыхала, да и портье вряд ли бы ее вызвал, учитывая, что я была едва ли не единственным постояльцем отеля на данный момент. Тем не менее я решила не искушать судьбу и скромно ответила:

– С мужем. Он немного выпил... – виновато улыбаясь, пояснила я египтянину.

Тот лишь понимающе закивал – чего, дескать, не случается на курорте!

Ввалившись в номер, Фэй Хуанг без сознания рухнул на ближайшую кровать – его последние силы ушли на то, чтобы держаться прямо, проходя через фойе мимо портье, а потом еще и подняться на лифте на второй этаж. Я вымыла руки в душной ванной комнате и вернулась к китайцу, чтобы осмотреть его рану и принять какое-то решение. Казалось очевидным, что парня нужно отвезти в больницу, ведь только там ему окажут полноценную врачебную помощь. Как я и предположила в самом начале этого приключения, в Фэй Хуанга стреляли – пулевое отверстие зияло в его теле чуть повыше области печени. Если бы оно пришлось на какую-то пару миллиметров ниже, он умер бы в течение получаса от потери крови. Перевернув его безжизненное тело на бок, выходного отверстия я не увидела. Это означало, что пуля не прошла навылет, а застряла где-то в мягких тканях. На левой лопатке раненого я заметила небольшую татуировку в виде треугольника и каких-то иероглифов. Интересно, она означает что-то типа «Не забуду мать родную»? Я позволила себе предположить, что жизненно важные органы не задеты, но меня пугало не столько это, сколько то количество крови, которого уже успел лишиться Фэй Хуанг. Кроме того, у меня под рукой не было абсолютно ничего для обработки раны, и этот факт мог стать критическим в антисанитарных условиях отеля. И тут я вспомнила про «вездесущего» Мусу: если он и впрямь так расторопен, то, может, сумеет достать кое-что из необходимых мне предметов? Скатав окровавленную куртку китайца валиком, я плотно прижала его к ране и полотенцами замотала потуже – сколько-то времени мы таким образом выиграем.

Сбежав вниз, я увидела, что паренек все еще болтается в фойе, – наверное, он приходится родней портье, иначе тот ни за что не позволил бы ему торчать в отеле. При моем появлении Муса обрадованно вскочил.

– Что-то надо, да? – улыбаясь во весь рот и демонстрируя желтоватые, но крепкие, как у молодого волчонка, зубы, спросил он.

– Мне нужны ножницы, – сказала я. – Ты понимаешь? – и я сопроводила свои слова характерным жестом двух пальцев, режущих воздух.

Мальчишка кивнул.

– Еще... вата, бинты, спирт...

– Вино? – переспросил он.

– Нет, медицинский спирт, джин или виски – что найдешь.

– Меди... цинский?

– Или водку.

– Водка! – просиял паренек.

– Хорошо бы анестетик какой-нибудь, еще антибиотики...

– Анти?..

– Я напишу, – сказала я, сообразив, что он, во-первых, вряд ли запомнит весь список, и во-вторых, сомнительно, что он вообще поймет хоть слово. Взяв со стойки чистый лист бумаги, я быстро набросала на нем перечень всего необходимого и протянула бумажку мальчишке.

– Деньги давай! – зажав в левом кулачке список, он повернул правую руку ладонью вверх.

Я с сомнением посмотрела на портье.

– Муса – не вор, – успокоил он меня. – Достанет все, что нужно, не сомневайтесь!

Я сунула ему бумажку в сто долларов. Паренек выкатил глаза от изумления – очевидно, он никогда в жизни не видел столько денег за один раз.

Честно говоря, я не столько переживала, что Муса окажется нечистым на руку, сколько боялась, что его отсутствие изрядно затянется, а у Фэй Хуанга нет в распоряжении столько времени. Поднявшись в номер, я увидела именно то, чего и опасалась, – китаец был весь в поту, словно его только что вынули из парилки. Хорошо еще, что он лежал без сознания, иначе ранение, скорее всего, причиняло бы ему невыносимую боль. Пощупав его лоб, я убедилась, что температура высокая. Значит, придется ее сбивать подручными средствами. Вода из крана текла противно теплой. Пришлось мне снова спуститься в холл, к портье. Надо отдать ему должное – он выглядел невозмутимым и не задал мне никаких неудобных вопросов, хотя, несомненно, уже понял, что мой «муж» вряд ли страдает от последствий простого алкогольного отравления. Парень вполне спокойно воспринял мою просьбу – достать как можно больше льда – и принес из кухни полное ведерко.

– Если еще понадобится, я достану, – сказал он.

Я уложила лед на полотенце и прижала его к телу Фэй Хуанга. Лед таял катастрофически быстро. Взглянув на часы, я увидела, что стрелки стоят на отметке 7.30. Это означало, что катер с «Панацеи» уже ушел, а мы остались на берегу. Однако я решила об этом не тревожиться, ведь есть и более серьезные причины для волнения – не хватало еще, чтобы китаец умер у меня на руках!

Я горестно размышляла над дальнейшими перспективами развития событий, и тут послышался чей-то настойчивый стук в дверь. Я открыла. На пороге стоял улыбавшийся Муса, держа в руках большой полиэтиленовый пакет. Раскрыв его, я ахнула:

– Где ты все это достал?!

В пакете, помимо перевязочных материалов, оказалась упаковка ампул пенициллина, бутылка эфира, антисептики – аквазан и аминол...

После нескольких минут тщательного допроса с моей стороны Муса «раскололся». Все это «богатство» он добыл в госпитале, который в данное время пустовал: там остался всего один санитар, присматривавший за больничным добром. Как видно, делал он это весьма интересным способом, распродавая что попало направо и налево, – судя по всему, парень считал победу революции делом решенным, а значит, спрашивать с него за разбазаривание медикаментов будет уже просто некому!

Морфина, конечно же, в пакете не нашлось, зато я обнаружила там новокаин и фентанил – уже хорошо! На самом дне я углядела два упакованных по всем правилам скальпеля, одноразовые шприцы, щипцы и пол-литровую бутыль водки «Абсолют». Муса все пытался заглянуть мне через плечо, чтобы как следует разглядеть лежавшего на кровати Фэй Хуанга, но я аккуратно вытолкала его за дверь, заверив, что вскоре обязательно воспользуюсь его услугами, – при первой же необходимости. Сдачу со ста долларов я не потребовала, хоть и не сомневалась, что подросток оставил себе приличную сумму, расплачиваясь с санитаром-«бизнесменом». Теперь, наконец, я могла приступить к обработке раны.

Раздевая раненого, я сняла с его шеи тонкую золотую цепочку с маленьким витым кулоном-иероглифом и поднесла его к глазам, желая рассмотреть получше. Украшение выглядело дешевым и каким-то... не мужским, что ли? Господи, да это же не человек, а какой-то манускрипт: на теле надписи, на шее – тоже! Сняв тугую повязку из куртки и полотенец, я увидела, что кровотечение немного приостановилось. Тщательно обеззаразив кожу вокруг раны эфиром, я дважды смазала ее аквазаном и изолировала операционное поле салфетками. Я понятия не имела, есть ли у Фэй Хуанга аллергия на анестетики, принесенные Мусой, но здраво рассудила, что он скорее умрет от болевого шока, нежели от анафилактического. Если умрет, конечно... В любом случае анестезия будет только местной. Я смешала новокаин с пенициллином, предварительно введя ему подкожно фентанил. Теперь необходимо наконец вытащить пулю – как мне показалось, она проникла не слишком глубоко. Я не могла сделать рентгеновский снимок и узнать точное местоположение инородного тела, тем не менее через несколько минут мои усилия были вознаграждены: в руках у меня оказался маленький свинцовый кругляшок разрушительной силы. Подняв голову, я увидела устремленный на меня взгляд широко раскрытых глаз.

– Вы очнулись! – пробормотала я испуганно, никак не ожидая такого поворота событий.

Ничего не ответив, Фэй Хуанг откинул голову на подушку и опустил веки.

Это плохо – как анестезиолог, я не привыкла к «бодрствующим» пациентам, но делать было нечего – пришлось продолжать. Вооружившись скальпелем, я рассекла раневой канал и удалила омертвевшие ткани и мышцы. Удобных куперовских ножниц с отточенными концами Муса не достал – хорошо хоть, ему скальпели подвернулись, иначе пришлось бы мне работать обычным, остро заточенным ножом! Наложив глухой шов, я обработала рану фурацилином, затампонировала смоченными в антисептическом растворе салфетками и наложила повязку. Все это время я ощущала на себе взгляд Фэй Хуанга, но избегала встречаться с ним глазами, чтобы не допустить какой-нибудь ошибки.

– Вы... закончили? – глухо спросил китаец, когда я наконец разогнулась и посмотрела на него.

– Почти. Надо бы еще ввести противостолбнячную сыворотку... но у нас ее нет.

– Ну, нет... так нет.

– Боль сильная?

Он слегка поморщился.

– Значит, еще порцию анальгинчика, – констатировала я и потянулась за шприцем. Фэй Хуанг не сопротивлялся. Он выглядел весьма апатично, что было совсем неудивительно с учетом его высокой температуры и обильной кровопотери.

– Вам надо поспать, – сказала я, поднимаясь с колен. – Вы потеряли много крови, вам нужно восстановить силы. А я пока приму душ, ладно?

Фэй Хуанг кивнул и снова закрыл глаза – видимо, обезболивающее начинало действовать.

В ванной я с наслаждением смыла с себя его кровь и пыль, налипшую на мои плечи. Я почувствовала бы еще большее удовольствие, если бы не думала о «Панацее». Телефон мой безнадежно разрядился – это надо же, «сыщик» чертов, я ведь даже не позаботилась об этом заранее! Мысль о том, что я могу остаться в Египте в самый разгар революционных действий, да еще и с раненым на руках, отнюдь меня не грела!

Выйдя из ванной комнаты, я увидела, что Фэй Хуанг воспользовался моим советом: его глаза были закрыты, грудь мерно поднималась и опускалась, и, судя по цвету его лица, жар уже немного спал. Ну, и что мне теперь делать с «Панацеей»? Урчание в животе напомнило и о том, что в мой желудок с самого утра не попало ни крошки, ведь я покинула корабль еще до завтрака, а уже наступало время ужина. Что ж, пора проверить, насколько хорош ресторан в этом отеле.

Я оказалась там третьим по счету посетителем – один из столиков оккупировала пара из Германии средних лет. Значит, россияне – не единственные любители экстрима и приключений? Приятно, что у наших народов есть что-то общее, помимо памяти о Второй мировой войне. Так как отсутствие клиентуры бросалось в глаза, местные кулинары не слишком-то постарались как-то разнообразить рацион, однако с голодухи я почти этого и не заметила. Съев вялый салат и умяв большой бифштекс, я налила себе чашку кофе из большого чана, стоявшего на общем столе, и, жуя какую-то медовую штучку, сладкую, липкую и упругую, как каучук, задумалась о своем будущем в этой стране. То есть я, конечно, не намеревалась здесь задерживаться дольше, чем это необходимо, но в то же время я понимала, что теперь придется как-то «догонять» корабль. Причем это осуществимо, лишь когда Фэй Хуангу станет получше – нельзя же бросать раненого на произвол судьбы в стране, где он умудрился напороться на пулю! Как такое вообще могло произойти? Китаец появлялся в тех же местах, что и я, и какого черта ему в принципе понадобилось в Египте? Все его соплеменники сидят себе на «Панацее»... Странный парень, очень странный! И, видимо, опасный: стоит вспомнить, как он разделался с теми индийцами – ну просто одной левой! Да и выстрелили бы в него вряд ли ни за что, просто так... В общем, сплошные вопросы – и ни одного ответа. С тех пор как нелегкая дернула меня согласиться на «заманчивое» предложение Еленина, я только и делаю, что натыкаюсь на какие-то необъяснимые факты. Вот, например, хотя бы та ночная разгрузка-погрузка.... Или сердце, пересаженное Надире, – откуда оно взялось? Никита уже наверняка ответил на мои вопросы по этому поводу, а я сижу здесь и не могу прочесть его письмо! Ну и, конечно же, самое главное – доктор Ван Хассель. Действительно ли кардиохирурга убили, как утверждал его бойфренд, или это просто выдумки мнительного молодого человека? А если все это правда, значит, в моем кармане, вполне возможно, лежит настоящая «бомба», но я даже не могу в этом убедиться наверняка, так как неизвестно, когда я снова попаду на корабль!

Выпив подряд три чашки жидкого кофе, я решила подняться в номер и проверить, как там мой «пациент». В южных широтах темнеет рано, за окном уже зажглись фонари. Повернув ключ в замке, я толкнула дверь, и тут же мне в грудь уперлось дуло огромного пистолета.

– A-а, это вы! – воскликнул Фэй Хуанг, быстро убрав оружие за спину, отступая назад, покачиваясь еще на не вполне твердых ногах. Интересно, он всерьез надеется, что я не заметила его «теплый» прием?

– Если вы будете и дальше размахивать пушкой так активно, то непременно кто-нибудь пострадает! – сердито сказала я. – И вообще, вам вставать противопоказано, швы могут разойтись... Кстати, кого вы ожидали увидеть?

– Я должен вас поблагодарить, – вместо ответа произнес китаец, тяжело опускаясь на кровать. – Честно говоря, я не был уверен...

– В том, что я вам помогу? – уточнила я.

Он со стоном откинулся на спинку кровати, и я поспешила подложить ему под спину подушки.

– Кто вы такая? – неожиданно спросил Фэй Хуанг.

– То есть?

Пусть уж лучше говорит он – так меньше вероятности, что я сболтну что-нибудь лишнее. Скорее всего, мой «пациент» понятия не имеет о том, чем я занимаюсь на самом деле.

– Я вас видел на палубе... ночью, – сказал Фэй Хуанг. – Когда происходила разгрузка оружия.

– Ору... жия?!

Так вот чем они занимались – немудрено, что все это происходило под покровом ночи! А та тень, метнувшаяся к трюму, – это «мой» китаец, который по каким-то причинам тоже не спал и решил, в отличие от меня, проследовать за матросами. Но зачем?!

– Бросьте, Агния, только не говорите, что вы оказались там случайно!

– Мне просто не спалось, – упрямо возразила я. – Понятия я не имела ни о каком оружии – мало ли что разгружали эти ребята?

– Вы сами-то верите в то, что говорите? – скривился он. – Может, раскроем карты?

– В смысле?

– Ну, у меня создается такое впечатление, что мы вполне могли бы друг другу помочь, но для этого необходимо, чтобы каждый знал, чем занимается другой. Давайте я расскажу, что знаю о вас, ладно? О той ночи я уже упомянул. Потом вы вдруг изъявили желание отправиться на Гоа – все бы хорошо, но я видел, как вы следили за Имраном Хусейном...

– Я? Да с чего вы взяли?!

– Потому что я сам за ним следил. Далее, вы ни с того ни с сего рванули на берег в Египте – и это в самый разгар беспорядков!

– В Шарме все спокойно! – парировала я. – А вот вашей способности ввязываться в неприятности действительно можно позавидовать. Кстати, большинство ваших соотечественников и не думают сходить на берег, а вы вот, по сравнению с ними, настоящий путешественник и любитель приключений... Одно из которых, кстати, едва не стоило вам жизни! Да, и раз уж мы начали делиться нашими наблюдениями друг с другом: я не могла не заметить, что ваш акцент неким мистическим образом исчез! А вначале вы вообще зачем-то усиленно изображали глухонемого и почти убедили в этом и меня, и всех остальных. И как это прикажете понимать?

– Трудно имитировать акцент, говоря на родном языке, – усмехнулся Фэй Хуанг.

– То есть вы не из Китая?

– У меня двойное гражданство. Родился я на Тайване, где располагалась военно-морская база США. Мой отец американец, мать – тайка. Мне еще и восемнадцати не исполнилось, когда произошли те события на площади Тяньаньмэнь...

Я слышала это название, но, честно говоря, плохо знала, что именно случилось на этой площади. Очевидно, Фэй Хуанг все понял по выражению моего лица.

– Ну, раз уж мы все равно здесь... – вздохнул он и поморщился от боли. – О главном теоретике китайского коммунизма, Мао Цзэдуне, вы хотя бы слышали?

– А как же – «Секретарь Мао»!

– Ну вот, а еще один «секретарь», Дэн Сяопин, попытался «внедрить» в стране рыночную экономику. Некоторые студенты и часть интеллигенции полагали, что реформы зашли недостаточно далеко и что Китай должен изменить свою политическую систему. Ваш президент, Михаил Горбачев, активно взялся за это дело в России, а они надеялись осуществить что-то в этом роде и на китайской почве. С другой стороны, имелось и множество противников реформ, так как некоторые их последствия действительно оказались катастрофическими. Но протесты на площади Тяньаньмэнь в 1989 году были спровоцированы – непосредственно – внезапной смертью прежнего Генерального секретаря, Ху Яобана, которого прежде вынудили подать в отставку. Это дало нам, студентам, отличную возможность собраться еще раз – не только для того, чтобы оплакать покойного Генерального секретаря, но также чтобы потребовать аннулирования приговора против него.

– И вы... были там?

Фэй Хуанг кивнул.

– Не скажу, что тогда я здорово разбирался в политике – большинство из нас знали о ней лишь то, о чем нам рассказывали университетские преподаватели. Из-за одного такого преподавателя наша группа и оказалась на площади. Мы разбили палаточный лагерь и жили в нем более месяца. Это было... не знаю – весело, что ли... Во всяком случае, интересно, ведь молодежи только дай возможность помитинговать...

Я кивнула, соглашаясь.

– Уже гораздо позднее до меня дошло, что состав участников акции протеста крайне неоднороден, а требования – противоречивы. Интеллектуалы полагали, что правительство погрязло в коррупции и управляет страной тоталитарными методами, рабочие же, наоборот, считали, что реформы в Китае зашли слишком далеко и возникшая в результате высокая инфляция и безработица угрожают благополучию их семей. Были там и откровенные экстремисты, призывавшие к свержению власти, но не предлагавшие никакой политической платформы. Все это закончилось весьма плачевно: в Пекине ввели военное положение и приняли решение разогнать протестующих. Третьего июня в город вошли армейские подразделения и танки. Мы составили баррикады из автобусов и грузовиков, но, признаюсь честно, к тому времени наш пыл уже заметно угас и многие с удовольствием разошлись бы по домам. Тем не менее свалки избежать не удалось. Мы использовали стальные балки из колесоотбойников, чтобы крушить гусеницы бронетехники. Когда машины оказывались обездвиженными, мы взбирались на броню, закрывали воздухозаборники двигателей одеялами, пропитанными бензином, и поджигали. Кто-то начал палить из огнестрельного оружия – не знаю, были ли это солдаты и полицейские или кто-то из толпы, но мне точно известно, что в наши ряды затесались вооруженные люди... непонятного настроя. Мы думали, что нас уничтожат, задавят танками или расстреляют, но все закончилось быстро. Из моих друзей не пострадал никто, но позднее выяснилось, что погибли как минимум пара сотен человек, как гражданских, так и военных. По результатам переговоров нам обеспечили «коридор» на выход. Но никто не обманывался в том, что вслед за этим последуют масштабные аресты, суды и даже казни, и мои родители, не участвовавшие в беспорядках, но знавшие о том, чем я занимался, решили переправить меня в Гонконг. Так и получилось, что большую часть своей жизни я провел там и в Чикаго, откуда родом семья моего отца.

– Теперь мне все понятно, – кивнула я. – А вы ездили домой, в Китай?

– Гонконг теперь и есть часть Китая, ведь срок его аренды закончился! А в Пекин... Нет, как-то не было особого желания возвращаться. Через пару лет я перевез к себе мать и сестру. Они с отцом к тому времени развелись, и он вернулся в Штаты. Сейчас и у нее, и у отца другие семьи. Теперь ваша очередь, – неожиданно добавил он. – Выкладывайте вашу подноготную!

Так как Фэй Хуанг пока что не поделился со мной никакой важной информацией, я сочла, что следует рассказать ему только о своей личной жизни, умолчав о моей работе в Отделе медицинских расследований.

– И как же вы попали на «Панацею»? – поинтересовался Фэй Хуанг, когда я умолкла.

– Э, нет – ваша очередь!

Во взгляде его желтых глаз, устремленных на меня, я прочла некое сомнение. Нет, этот парень не так-то прост! Ну, рассказал он мне о своей юности, ну, объяснил, откуда у него американский акцент – что из того? Ни одного слова о том, зачем он следил за шефом службы безопасности, почему оказался той ночью на палубе, во что вляпался здесь, в Шарме! Фэй Хуанг слишком здорово владеет приемами борьбы, чтобы я поверила, что он – обычный китайский повар, случайно попавший на борт элитного медицинского судна. Да, и не надо забывать об оружии, которое он едва не пустил в ход, когда я вошла в номер без предупреждения!

– Хорошо, – сказал он наконец, словно взвесив все «за» и «против» и придя к определенному компромиссу с самим собой. – Но – откровенность за откровенность, идет? Я не всю жизнь занимался кулинарией.

– А чем же вы занимались?

– Это не имеет отношения к делу, вам ведь важно знать, как я попал на «Панацею», а не чем именно зарабатываю на жизнь?

Честно говоря, мне было интересно узнать о нем все – обожаю загадочных мужчин, особенно если они, вдобавок к этому, обладают привлекательной наружностью (прости, Шилов, но ты ведь так далеко, а я тут одна-одинешенька!).

– На этом корабле работала официанткой моя сестра Мэй. Она пропала.

– Официантка Мэй Линг!

Я выпалила это до того, как сообразила, что претворяю в жизнь лозунг: «Болтун – находка для шпиона». Конечно же, Еленин ведь упоминал и о китаянке, исчезнувшей с корабля! Фэй Хуанг рванулся вперед, но боль в боку помешала ему совершить бросок, и он вынужден был снова откинуться на подушки.

– Откуда... откуда вам известно про Мэй?!

– Так, кое-кто рассказал... – пробормотала я, пытаясь придумать, как бы мне выкрутиться из щекотливой ситуации.

– Кое-кто?

– Один человек... Еще на берегу, в России.

– Вы тоже кого-то ищете?

Проницательность собеседника поставила меня в опасное положение. Откуда я, собственно, знаю, что он говорит правду? Может, Мэй Линг – вовсе и не его сестра, фамилии ведь разные! С другой стороны, кто сказал, что его на самом деле зовут Фэй Хуангом? Скорее всего, имя вымышленное, как, возможно, и его история о «героическом» прошлом в Пекине и о побеге в Гонконг. Хотя несомненно одно: кто-то из его родителей определенно не китаец. Но тут я подумала еще кое о чем. Если Фэй Хуанг не лжет и действительно разыскивает пропавшую сестру, я, возможно, нашла союзника на борту. Одной вести расследование не только трудно, но и рискованно, а он вполне может обеспечить мне защиту и помощь.

– Я пытаюсь выяснить, что случилось с одним врачом, хирургом-кардиологом Петером Ван Хасселем, – сказала я, приняв решение частично посвятить Фэй Хуанга в свои дела.

– На кого вы работаете?

– Это неважно, вы ведь отказались озвучить род своей деятельности? Вот и я, пожалуй, оставлю за собой право не отвечать на кое-какие вопросы.

– Что ж, – после короткого раздумья произнес Фэй Хуанг, – это справедливо. Что конкретно вам известно о моей сестре?

– Практически ничего, – покачала я головой. – Только то, что она работала на «Панацее», а потом бесследно исчезла. Исчезла на берегу, а не на судне, поэтому все подумали, что она просто решила все бросить, как и другие пропавшие.

– Бросить! – зло воскликнул Фэй Хуанг и скривился от боли из-за резкого движения руками. – Мэй считала эту работу настоящей удачей: она благословляла тот день, когда получила возможность попасть на этот корабль! Что ждало ее в Китае? Ни образования, ни семьи – прозябание на зарплату посудомойки или официантки в закусочной? Нет, она ни за что не бросила бы такое «хлебное» место... Вы сказали, что были и другие? – вдруг спросил он, словно только сейчас воспринял смысл моей реплики.

– Да, несколько человек, и среди них – Петер Ван Хассель.

Фэй Хуанг на какое-то время умолк. Я не стала его торопить, и через несколько минут он продолжил:

– Исчезновение Мэй даже не сразу заметили – подумаешь, какая-то официантка, их же на борту десятки! Хватились ее лишь спустя сутки. Правда, даже если бы это случилось раньше, сомневаюсь, что они что-то предприняли бы.

– Вы правы, – согласилась я. – На «Панацее» ничего не сделали, даже когда исчез известный кардиохирург...

– А вот тут вы ошибаетесь! – перебил меня китаец. – Эти две ситуации никак нельзя сравнивать: Мэй легко можно было заменить, а вот врача... Его непременно стали бы искать, но, судя по вашим словам, они не больно-то старались!

А ведь он прав, подумала я. Если бы семейство Ван Хасселя не заявило в полицию о пропаже родственника, никто не стал бы поднимать шум. Конечно, руководству и владелице корабля не хотелось бы, чтобы за «Панацеей» закрепилась дурная слава. Однако зачем пытаться скрыть сам факт исчезновения доктора с корабля? Наоборот, если верить словам Сарики и Люсиль, Ван Хассель был ценным специалистом, я уже нарыла в Интернете немало интересных научных статей, написанных им. Им следовало бить во все колокола в попытках его разыскать! Вместо этого – сухие ответы на вопросы представителей Интерпола и предположения о том, что Ван Хассель-де, наверное, решил оставить борт, никого не предупредив. Да, это досадное недоразумение, господа, но, как говорится, хозяин – барин.

– Как давно вы на «Панацее»? – поинтересовалась я.

– Пять месяцев.

– И много вам удалось выяснить?

– О, кучу всякой ерунды! – скривился Фэй. – Во-первых, Имран Хусейн связан с торговцами оружием – об этом я уже упоминал. Думаю, капитан с ним в сговоре, иначе просто невозможно проворачивать такие дела.

Ничего себе – «ерунда»!

– Кроме того, кое-кто из персонала приторговывает героином. Так как нас не проверяют (ведь корабль курсирует в нейтральных водах), для такого рода «бизнеса» тут созданы прямо-таки идеальные условия. Но, полагаю, это не самое главное.

– А что же тогда?

– У меня имеются серьезные подозрения, что «Панацея» занимается торговлей людьми.

– Что?! С чего вы взяли?! – изумилась я.

– Я на борту дольше вас, но даже вы уже успели увидеть то, чего вам видеть не следовало бы. Думаете, это была единственная ночная погрузка? На корабль прибывают люди – в основном индийцы и китайцы.

– Но на «Панацее» полно народу! – воскликнула я. – Может, это новые работники, завербованные на берегу?

– Вы меня не слушаете. Ну так вот: они прибывают, но потом я что-то их нигде не вижу! Кроме того, вы случайно не припомните, как сами-то попали на борт – по объявлению, что ли?

Приходилось мне признать правоту Фэй Хуанга: чтобы я оказалась на «Панацее», Еленину пришлось напрячь все имевшиеся в его распоряжении связи и состряпать для меня кучу документов!

– Каждый новый человек тщательно проверяется, прежде чем попадает на этот корабль, даже самый распоследний уборщик! – продолжал Фэй. – И теперь становится понятно – почему.

– Но послушайте... Что же они делают с этими людьми? – недоуменно спросила я. – Продают их в рабство? Звучит как-то... неправдоподобно!

– Это точно, – согласился китаец. – Я не покину «Панацею» до тех пор, пока не выясню, что случилось с Мэй.

– Да, только теперь это будет несколько затруднительно сделать, ведь корабль наверняка не будет нас ждать! – усмехнулась я. – Да и вам, скорее всего, опасно возвращаться после того, то случилось... Кстати, а что же все-таки с вами произошло?

Фэй Хуанг явно колебался, стоит ли рассказывать мне об обстоятельствах своего ранения или нет? Очевидно, приняв решение в мою пользу, он вновь заговорил:

– Всего лишь небольшое столкновение с ребятами Хусейна... Не волнуйтесь, они уже ничего ему не расскажут.

Так-так: как я и предполагала, мой китаец – весьма опасная личность! Он прозрачно дает мне понять, что прикончил людей, напавших на него. Внезапно рука Фэя потянулась к шее.

– А где... – начал он, и я сразу поняла, что он ищет.

– Возьмите, – протянула я ему цепочку. – Пришлось снять, чтобы обработать рану.

Китаец сжал украшение в кулаке так крепко, словно желал выдавить из него жидкость.

– Эта вещь так важна для вас? – поинтересовалась я.

– Она не моя. Этот иероглиф, «чайка»... Я заказал его специально для Мэй, узнав, что она получила работу на «Панацее». Морская птица, символ единения воды и воздуха.

– Но почему он у вас? – удивилась я.

– Имран Хусейн подарил его своей любовнице, девице из борделя на Гоа.

– Но это же означает...

– Что он имеет отношение к исчезновению Мэй? Теперь в этом нет никаких сомнений! Я давно перерезал бы ему глотку, но хочу узнать больше, прежде чем это сделаю. Надо только догнать «Панацею», – добавил он.

– И как же мы это провернем?

– Ну, она ведь движется к Триполи, верно? Значит, встанет на якорь где-то неподалеку от Александрии или Каира... Скорее, впрочем, от Александрии.

– А может, капитан вообще предпочтет не останавливаться? Вдруг он решит идти прямо до Триполи, а то и вообще мимо, сразу на Мальту?

– Маловероятно, – покачал головой Фэй Хуанг. – На камбузе я слышал, что запасы провизии на исходе. В Шарме им удалось раздобыть питьевую воду, но с едой проблемы, значит, придется им добираться до большого порта.

– «Вертушки»?

– Вряд ли, ведь в Египте беспорядки, да и в городе поговаривают, что Ливия тоже поднялась: американцы и французы грозятся начать бомбежки Каддафи, значит, воздушное пространство безопасным уже не назовешь. Вряд ли кто-то согласится поднять вертолеты в воздух и рискнуть своей жизнью, чтобы обеспечить «Панацею» провиантом! Если в Ливии разразится война и заход в Триполи окажется невозможным, то Александрия или Каир, скорее всего, единственная возможность для них пополнить запасы – даже в разгар беспорядков.

Ливия в состоянии войны? Я впервые об этом слышала, ведь за время, проведенное в Шарме, мне как-то не довелось ни посмотреть телевизор, ни послушать радио! Господи, во что я вляпалась?! Да, и еще рядом со мной – Фэй Хуанг, а для него шлепнуть кого-то «между делом» не является ни физической, ни моральной проблемой!

– Как ваш мобильник? – поинтересовалась я у китайца.

– Кажется, в порядке, а что?

– Мой разряжен, а я не взяла зарядное устройство – не предполагала, что придется так задержаться. Нужно позвонить Нур – это моя...

– Я в курсе.

– Она скажет, куда нам податься – в Александрию или все-таки в Каир.

– Я и без Нур могу вам сказать – в Александрию, потому что там потише, чем в столице. Но, чтобы уж точно не промахнуться... Вот, держите! – и он, с кряхтением вытащив сотовый из заднего кармана, протянул его мне. Вытащив его сим-карту, я вставила свою и, открыв номер Нур, вызвала ее.

– Аллах, абла, неужели это вы?! Что случилось?! Чей это телефон? Аллах, вы живы?! Где вы?! – забросала меня вопросами подруга.

– Все в порядке, Нур, – ответила я, как только мне представилась такая возможность и Нур замолчала на мгновение, чтобы набрать в легкие воздух. – Я опоздала на корабль, понимаешь...

– Аллах, а мы уже отошли, вас нет, я везде искала, Сарика искала... Агния, что же теперь будет? Оказывается, у нас еще три человека пропали!

– Правда? Кто такие?

– Люди Имрана Хусейна – все из службы безопасности.

Я украдкой взглянула на Фэй Хуанга.

– Мы решили, что в Шарме тоже... началось. Вы бы знали, что сейчас по телевизору передают – один сплошной кошмар! Поэтому капитан и отказался посылать катер на поиски...

– Ладно-ладно, Нур, потом поболтаем, а сейчас мне нужно, чтобы ты сказала, куда вы направляетесь?

– В Александрию. Говорят, там безопаснее, чем в Каире, а нам нужно пополнить...

– Отлично! – перебила я. – Когда вы планируете туда прибыть?

– Завтра утром. Простоим на якоре около суток...

– Значит, там и встретимся!

– Но... Абла, с вами точно все в порядке?

– Лучше не бывает, – заверила я.

– А вы там... одна?

Я вновь взглянула на Фэя.

– Одна, но ты не волнуйся – я вполне в состоянии о себе позаботиться!

– Агния, как вы собираетесь добираться до Александрии? Сейчас на дорогах опасно, на машины и автобусы нападают, людей грабят, даже убивают...

– Все будет хорошо, Нур, – прервала я девушку. – Не беспокойся, я доберусь.

Дав отбой, я поинтересовалась:

– Как нам попасть в Александрию?

– В обычное время вариантов хоть отбавляй, – вздохнул китаец. – А сейчас... Наверное, придется брать машину напрокат.

– Вы не в состоянии ее вести! – возразила я. В самом деле, наша затянувшаяся беседа явно не пошла Фэй Хуангу на пользу: судя по свинцово-бледному цвету его кожных покровов, слезившимся глазам и яркому румянцу, у него опять начиналась лихорадка, а выехать следовало немедленно – если, конечно, мы и в самом деле хотим попасть в Александрию вовремя.

– На самом деле я имел в виду вас, – морщась от боли, ответил Фэй.

– Тут есть небольшая проблема: я не вожу машину.

Шилов давно уже пытается заставить меня пойти на курсы вождения, но я не горю желанием садиться за руль и ощущаю себя в гораздо большей безопасности, когда нахожусь рядом с хорошим и безопасным водителем. В этом случае можно не следить за дорогой, не бояться любого гудка и не вскрикивать, когда происходит смена огней светофора. Правда, именно сейчас мое неумение водить стало моим большим недостатком.

– Не водите?! – изумился Фэй Хуанг. – Ну тогда такси! Автобусные станции пусты: туристов нет, да и кто в такое беспокойное время захотел бы отправиться на экскурсию?

– Халид! – вдруг вспомнила я.

– Кто-кто?

– Водитель, который сегодня целый день меня возил. Он оставил мне свой номер, – и я, схватив телефон китайца, принялась лихорадочно искать номер в записной книжке. Когда в трубке раздался голос египтянина, я испытала огромное облегчение.

– Агния? – удивился он. – Где ты быть? Я прийти, ты искать...

– Извини, Халид, тут кое-что случилось... В общем, сначала я заблудилась, а потом встретила друга.

– Друга?

– Да, он сейчас со мной, и... в общем, нам срочно нужно в Александрию!

– В Алекс... Ты с ума сошел, да?! Александрия – война почти, кругом душман... бандит!

– Вопрос жизни и смерти, Халид! – закричала я в трубку. – Если не можешь сам отвезти нас, скажи, кто бы...

– Я сам! – перебил он, прежде чем я закончила. – Сам! Ты – сумасшедший женщин, знаешь? Совсем плохой – вот! Куда ехать к ты?

Я объяснила.

– Все в порядке, – сказала я, отключив телефон. – Он приедет через полчаса.

– Отлично...

На самом деле все было не так уж и «отлично»: Фэй Хуанг почти вырубился, а нам это совсем не нужно! Его голова, опиравшаяся на спинку кровати, склонилась на плечо, глаза полузакрылись – просто удивительно, как он вообще продержался так долго. Естественно, если бы поблизости нашлась действующая больница, я бы даже не раздумывала, но, судя по тому, каким путем мне достались обезболивающие и антибиотики, на это надежды мало. Собственно, зачем я вообще вожусь с каким-то китайцем, явно сомнительного рода занятий? Он угрохал не меньше троих человек, находившихся под началом Имрана Хусейна, и, если бы не его плачевное состояние, еще неизвестно, что он сделал бы со мной! Но что-то подсказывало мне, что рядом с Фэй Хуангом я буду в полной безопасности, а я привыкла доверять собственной интуиции.

Вкатив ему хорошую дозу антибиотиков и анальгина, я присела на кровать и пощупала его пульс.

– Я справлюсь, – слабым голосом пробормотал китаец, с трудом открывая глаза. – Просто... дайте мне пару минут...

– Да хоть три часа – давайте только погрузим вас в машину! – отозвалась я.

– Вы... хороший врач...

Пробормотав эти слова, Фэй Хуанг то ли уснул, то ли потерял сознание. Я с нетерпением ожидала звонка от Халида, но когда телефон, наконец, затрезвонил, даже вздрогнула от неожиданности.

– Я внизу, – сообщил водитель. – Давай, идти сюда!

– Нет, лучше ты поднимайся, – сказала я. – Мне нужна помощь.

Увидев Фэй Хуанга, египтянин обомлел от изумления:

– Это – твоя друг?!

– Ну да, а в чем дело?

– А-а! – махнул рукой Халид, решив, что время для допроса явно неподходящее.

С его помощью мне удалось поднять китайца с кровати и переправить в фойе. Ни Мусы, ни его брата там не оказалось, за стойкой расположился пожилой мужчина с газетой. Он удивленно оглядел нас, но, так как я щедро выложила перед ним двойную оплату за номер, в котором мы не пробыли и суток, предпочел придержать все свои мысли при себе.

– Удачного вечера! – крикнул он нам вслед, что прозвучало довольно-таки глупо, учитывая все обстоятельства.

Затолкав Фэй Хуанга на заднее сиденье и устроив его насколько возможно удобно, я плюхнулась рядом с Халидом и всучила ему деньги, которые была еще должна, чтобы он не посчитал меня скрягой.

– Сколько ехать до Александрии?

– Это как ехать! – пожал плечами египтянин. – Часов восемь-девять, если быстро...

– Нам надо быстро, Халид, – очень быстро!

– Значит, быстро! – спокойно отозвался он и включил зажигание.

Отправляться в такой дальний путь ночью было чистой воды авантюрой, тем более что Халид уже протаскался со мной целый день, а потом еще и халтурил – вряд ли он отдохнул как следует перед поездкой! Дороги в Египте, к счастью, хорошие и в большинстве своем тянутся вдоль побережья, так что я непременно насладилась бы видами, если бы не кромешная тьма за окном, тускло освещенная фарами нашего автомобиля. Поэтому я предпочла расслабиться и покемарить. Правда, сон мой был беспокойным: пару раз нам пришлось останавливаться, чтобы я сделала Фэй Хуангу очередной укол. Львиную долю времени, проведенного в дороге, он проспал, но я все же волновалась, ведь потеря крови все же сказывалась, и ему, как ни крути, требовалось нормальное больничное обслуживание. На «Панацею» в этом смысле надежды мало, ведь никто не должен знать о его ранении, иначе Имран Хусейн мгновенно сообразит, кто расправился с его людьми в Шарме. Значит, Фэй Хуанга следует поскорее привести в «удобоваримое» состояние до того, как мы вновь взойдем на борт. Интересно, как дела с больницами в Александрии – все врачи уже сделали ноги или кто-то остался?

Проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

– Эй, Борг эль-Араб!

– Какой еще араб?! – спросонья забормотала я, протирая глаза.

– Пригород. До Александрия мало километр!

Халид выглядел прекрасно, словно всю ночь проспал в собственной постели, а не катил за тридевять земель, чтобы побыстрее доставить нас в город. Он протянул мне предусмотрительно припасенную бутылку воды, которую я приняла с благодарностью: несмотря на закрытые окна, я все же «наелась» песка.

– Фэй? – позвала я и с облегчением услышала в ответ:

– Да куда я денусь?

– Как вы там?

– Жив... вроде. Но бока все отбиты...

– Ломота в мышцах пройдет, как только мы окончательно собьем температуру, – пообещала я. – А сейчас нам нужно отыскать какую-нибудь больницу...

– Э, погоди! – прервал меня Халид. – Как только мы въехать в город, стать опасно: я слышать выстрелы из автомат полчаса назад!

Да уж, становится все страшнее и страшнее. Нечто подобное говаривала небезызвестная Алиса из сказки Льюиса Кэрролла. Но в город попасть мы обязаны!

– У нас есть чем обороняться, – подал голос Фэй Хуанг.

Ну да, конечно, у него ведь имеется огромная пушка, которой он едва не снес мне голову! Однако в его состоянии он едва ли способен нас защитить. Словно прочитав мои мысли, Фэй протянул мне пистолет:

– Вот, держите... В случае чего, сразу стреляйте – в городе, должно быть, полно мародеров и всякой другой швали.

– Я?!

В отличие от многих людей, я никогда не мечтала «подержать в руках оружие», поэтому предложение китайца заставило меня понервничать.

– Ничего не поделаешь, Агния, – терпеливо уговаривал меня Фэй. – Нужно, чтобы кто-то позаботился о нашей безопасности: я сейчас не попал бы и в слона!

Он был прав, и я, прекратив сопротивление, взяла пистолет.

– Ты хорошо знаешь Александрию? – спросила я нашего шофера.

– Быть здесь много раз, – закивал он. – Ближайшая больница – в Вассат, это центр, но там опасно...

– Все равно надо туда попасть, – вздохнула я. – А далеко ли оттуда до порта?

– Прилично...

– Неважно – поехали!

Солнце уже поднималось из-за горизонта, но пока что было прохладно. Я слышала, что на побережье Средиземного моря в это время года не жарко, но оказалась совсем не готова к тому, что неожиданно замерзну!

Предместья города меня отнюдь не впечатлили – это были грязноватые и довольно-таки мрачные места. Сразу вспомнился старый советский фильм «Волшебная лампа Аладдина», где мать главного героя доила козу во дворе глинобитного домика. Однако при въезде в город нас ждало настоящее потрясение: горело большое многоэтажное здание. Вокруг него толпились люди, но я не увидела ни пожарных машин, ни самих пожарных – никто и не думал тушить пламя, все просто стояли и смотрели, крича и переругиваясь.

– Какой кошмар! – пробормотала я.

– В Александрия сейчас плохо, – отозвался Халид. – Дальше – еще больше плохо...

Да куда уж хуже! Наверное, до всех этих событий, во время которых нам «посчастливилось» тут побывать, Александрия и в самом деле была красивым городом. По словам Халида, она делилась на шесть округов: аль-Монтаза; Шарак, или Восточная Александрия; аль-Амрийа; Вассат, или Центральная Александрия; Агами, или Западная Александрия, и аль-Гомрок. Старинные величественные здания поражали воображение – Халид, несмотря на неспокойную обстановку, провез нас мимо красивейшей мечети Эль-Мурси Абуль Аббаса, мимо римского амфитеатра и дворца египетских хедивов. Однако сейчас... валявшийся повсюду мусор, не убиравшийся в течение нескольких недель, здорово портил впечатление. Ветер, дувший с моря, гонял по тротуарам полиэтиленовые пакеты, бумагу и прочую дрянь, а подозрительные, настороженные лица редких прохожих наводили на невеселые мысли. У некоторых из них я заметила в руках оружие, и это также отнюдь не вселяло в мою душу оптимизма. Интересно, как выглядел этот город пару тысяч лет назад, когда Александр Македонский основал его? В те времена Александрия являлась столицей Египта, она была одним из мировых культурных центров того времени, пока не перешла под власть арабов. Именно здесь располагалась знаменитая Александрийская библиотека, в свое время сгоревшая, но теперь отстроенная заново, в современном стиле. Когда мы ехали по берегу, я видела километры и километры прекрасных песчаных пляжей, абсолютно пустых, что лишний раз подтверждало серьезность ситуации. Сколько же пройдет времени, прежде чем туристы возвратятся в этот красивый город?

Халид вывернул на широкий проспект, и мы увидели следующую картину. Растянувшись по всему периметру, огромным живым потоком по нему двигались люди с флагами и транспарантами. Среди них были мужчины, женщины и дети, они кричали, смеялись, некоторые почему-то плясали, как будто присутствовали на карнавале в Рио.

– А ведь всего лишь семь утра... – прокряхтел Фэй Хуанг с заднего сиденья. – Что-то будет к вечеру...

Кое-кто из толпы подозрительно поглядывал в нашу сторону. Халид, тоже заметивший эту реакцию, прибавил газ и, как только ему представилась такая возможность, свернул в узкий переулок. Пока мы ехали по маленьким, петляющим между домами улочкам, то и дело откуда-то до нас доносились одиночные выстрелы.

– Народ веселится... – пробормотал Фэй.

– Мубарак в отставке, – удрученно качая головой, отозвался Халид. – Но он хоть что-то делать, а сейчас...

– Вы хотели демократию – так получите!

– Мы хотели достойный зарплата! – возмутился египтянин. – Хотели хорошая жизнь, как на Запад! Мубарак слишком долго сидел на свой место, перестал слушать народ... Но теперь вообще никто нас не слушать!

Он замолчал, но его кудрявая голова продолжала покачиваться в знак молчаливого осуждения происходящего. Я с тоской смотрела в окно машины. Нет, не в такой ситуации я мечтала здесь оказаться! Я хотела бы неспешно пройтись по всем дворцам и музеям в компании с Шиловым, посидеть в ресторанчике на побережье, глядя на голубую гладь моря и на рассекающие ее белые лодки и корабли... Потом мы прогулялись бы по симпатичным сувенирным магазинчикам в поисках подарков для родных и друзей, время от времени присаживаясь за столик в каком-нибудь кафе, поедая кебаб и попивая густой горький местный кофе под звуки чарующей восточной музыки.

– Больница! – провозгласил Халид, резко затормозив возле большого серого здания, очень похожего на корпус тюрьмы строгого режима. Меня поразило необычное оживление, царившее вокруг: множество машин, припаркованных у парадного входа, народ, снующий взад-вперед, – все говорило о том, что больница функционирует, несмотря на революцию. Войдя, а вернее, протолкнувшись внутрь, я увидела, что в холле прямо-таки кишат люди. Среди всего этого человеческого моря я углядела лишь пару человек в медицинских халатах, из чего сделала вывод о катастрофической нехватке персонала. Халид бережно поддерживал Фэй Хуанга, пока я озиралась вокруг в поисках хоть кого-то, способного оказать ему помощь.

– Бесполезно! – покачал головой Халид. Я заметила, что с тех пор, как мы выехали за пределы Шарм-эль-Шейха, наш водитель превратился в пессимиста.

Честно говоря, я готова была с ним согласиться: пусть мне только покажут, где тут рентгеновский аппарат и перевязочная, а там уж я сама как-нибудь!..

– Агния?!

Я вздрогнула как ужаленная. Нет, этого просто не может быть, я точно сплю!

– Андрей... Эдуардович?!

Я скорее ожидала встретить в коридорах александрийской больницы Брэда Питта или Барака Обаму, но никак не моего бывшего начальника!

– Что вы тут делаете?!

Это спросил он, хотя я могла бы задать ему тот же вопрос.

– Я... со мной один... друг, – забормотала я, от растерянности позабыв русские слова. – Он ранен...

– А вы? Вы – в порядке?

– Я-то? В полном!

Он посмотрел на меня так, что я почувствовала, как краска заливает мое лицо и шею... черт, хорошо, что я не блондинка!

– Ну, и где ваш друг?

Я сделала знак Халиду, он все это время наблюдал за нами широко раскрытыми глазами. Как, впрочем, и Фэй Хуанг. Китаец прижимал руку к боку, но я все равно видела кровь, проступившую из-под его пальцев, – очевидно, рана открылась, значит, мы попали сюда как раз вовремя.

– Нам нужен рентгеновский аппарат, – сказала я Лицкявичусу. – Здесь такой имеется?

– Да. И, к сожалению, это – самый последний «крик» медицинской техники в этой клоаке, – добавил он. – И этому «крику» уже очень много лет. Тем не менее, думаю, со своей нехитрой задачей он справится.

С этими словами Лицкявичус повернулся и ловко «выудил» из бурлившей вокруг нас толпы низенькую темнокожую женщину в цветастом халате. Обратившись к ней по-арабски (понятия не имела, что бывший глава ОМР знает этот язык!), он что-то ей сказал, указывая на Фэя. Женщина выслушала его и кивнула головой.

– О нем позаботятся, – пообещал мне Лицкявичус. – А вы пока что идите-ка со мной, Агния Кирилловна!

Прежде чем послушаться, я повернулась к Халиду. Парень сделал для меня гораздо больше, чем я ожидала, поэтому я просто обязана была достойно отблагодарить его. Отсчитав положенную сумму, я сказала:

– Халид, спасибо тебе большое – просто не представляю, что бы я без тебя делала!

Египтянин широко улыбнулся, пряча деньги.

– Тебе спасибо, сумасшедший женщин, никогда такой не встречал, за вся жизнь! Всех знаешь, с бандитами дружишь... Очень особенный женщин, Агния! Хороший была день, очень интересно!

Я проследовала за бывшим боссом в маленькую комнатушку под лестницей, где очень близко друг к другу стояли деревянные столы – видимо, это была местная ординаторская. Прикрыв дверь, он повернулся ко мне и поинтересовался:

– Ну, и в какую заварушку вы на этот раз угодили, Агния? Ваш приятель, судя по всему, схлопотал пулю от кого-то из митингующих?

– Не совсем...

– Черт подери, Агния, вы можете отвечать членораздельно?! Что вы тут делаете в такое-то время?

– А вы? – парировала я, решив, что мне не в чем перед ним оправдываться.

– Я здесь по приглашению – приехал налаживать работу центра реконструкционной хирургии, будь он неладен!

– Революция когда-нибудь закончится... – забормотала я.

– А разруха и бедность – нет! – перебил он в своей обычной манере, на которую просто не имело смысла обижаться. – Сменил обстановочку, называется...

– Почему вы не уехали вместе с другими специалистами? Насколько я знаю, наше посольство, хоть и поздновато, но все же спохватилось и организовало эвакуацию.

– Предлагаете мне бежать, как крысе с тонущего корабля? Ну нет, пока мы здесь нужны, никто никуда не поедет... Теперь ваша очередь отвечать.

Скрывать суть своей миссии от Лицкявичуса не было смысла, более того, я прямо-таки ощущала острую потребность кому-нибудь все рассказать, и он подвернулся как нельзя кстати – просто невероятное стечение обстоятельств, если вдуматься!

Когда я закончила свой рассказ, Лицкявичус молчал несколько долгих минут, и я уже засомневалась, слушал ли он меня вообще. Он поспешил рассеять мои сомнения:

– Ну, Агния... Кирилловна, вы, надо сказать... даете!

Вот тут он прав – сама себе удивляюсь!

– Всегда знал, что вы авантюристка, – продолжал мой бывший начальник, – но чтобы до такой степени... Как вы вообще сюда живой добрались?!

– Просто повезло, – честно призналась я.

– Это уж точно! А теперь послушайте меня. Здесь нужны врачи – как воздух, а вы – отличный анестезиолог. У нас проблемы с медикаментами, с медсестрами... со всем, короче говоря. Оставайтесь, поможете нам, а потом мы вместе уедем домой!

Предложение прозвучало весьма заманчиво, но я ответила:

– Не могу, Андрей Эдуардович. У нас с Елениным договоренность...

– К черту вашего Еленина! – хлопнул себя по бокам Лицкявичус.

– Я пока еще очень мало что выяснила, – покачала я головой. – Нужно собрать побольше информации. Я ничем не рискую, ведь меня не раскрыли...

– Это вы так думаете! Опоздали на корабль, провели ночь с человеком, который, по вашим же словам, убьет – недорого возьмет... Полагаете, никто на «Панацее» не задастся вопросом, как же это все так интересно произошло? Если правда, что они торгуют оружием, людьми и черт знает чем еще, получается, что вы ввязались в международные мафиозные разборки! Это – не кино, Агния, это – реальность, и очень опасная, имейте в виду, и шутки здесь шутить никто не станет: прислонят, как говорится, в темном месте к теплой стенке, и...

– Я все понимаю, Андрей Эдуардович, но все равно не могу я остаться: у меня есть обязательства. Но, в любом случае, спасибо за предложение!

– «Спасибо за предложение»! – зло передразнил он и махнул рукой, словно показывая, что отказывается метать бисер перед свиньями.

Я расстроилась, решив, что на этом наш разговор и окончился.

– Голодная небось?

Вопрос прозвучал неожиданно, и мой желудок немедленно напомнил о себе громким урчанием, словно обладал способностью слышать, о чем мы говорим.

– Есть немного, – жалобно ответила я.

Лицкявичус вышел и вернулся минут через пять с бумажным пакетом в руке. Там оказался изумительно пахнущий кебаб и пластиковый стаканчик с чаем.

– Извините – чем богаты...

– Это просто чудесно! – перебила я, впившись зубами в ароматное мясо и ничуть не заботясь о том, что, возможно, в глазах бывшего босса я выгляжу людоедкой. – Спасибо огромное!

Пока я ела, Лицкявичус пристально за мной наблюдал – а, наплевать, сама знаю, что сегодня не самый лучший мой день!

– Куда же вы направитесь?

– В порт. «Панацея» уже должна быть на месте.

– А как вы до нее доберетесь?

– Позвоню Нур. Все равно катер должен подвезти провиант, на нем и вернусь... Вместе с Фэй Хуангом.

– Разумеется. Что вы знаете об этом парне, кроме того, что он сам о себе рассказал?

Пришлось признать – ничего.

– А вы не думаете, что он заодно с кем-то на борту?

– Выбор у меня небольшой.

– Неправда! Я предлагаю вам вполне безопасный вариант: оставайтесь со мной, Агния... А Шилов, кстати, в курсе, где вы и чем занимаетесь?

Упоминание о моем муже оказалось более чем некстати.

– Частично, – неопределенно ответила я. – Скажем так: он знает намного меньше вас.

– Кто бы сомневался! Куда направится «Панацея» после остановки возле Александрии?

– Насколько я знаю, у капитана были планы пойти в Триполи.

– Вы знаете, что там сейчас творится?

– Да, что-то слышала...

– Египет по сравнению с Ливией – детский сад: американцы и французы договариваются о бомбежках!

– Слушайте, Андрей Эдуардович, извините, но я как-то пропустила лекцию по политинформации на эту тему!

– Мятежники захватили штурмом ключевые радиостанции в Бенгази. Слышали бы вы, что они там сейчас вещают! Аль Кардави – это один их очень авторитетный богослов – в прямом эфире обращается к народу с призывом убить диктатора Каддафи при первой же возможности.

– Да уж, демократия в действии!

– Передают, – продолжал Лицкявичус, – что Госдепартамент США в срочном порядке эвакуировал своих сотрудников. Готовятся бомбовые удары по нефтеперерабатывающим предприятиям... Это будет настоящий ад, понимаете?

– Почему все это происходит, Андрей Эдуардович? Отчего им спокойно не живется, людям-то? Гражданские войны всегда заканчивались плачевно для страны в целом, и потом уходили долгие годы на то, чтоб хотя бы вернуть все, что было!

– Ох, Агния Кирилловна, если б знать, отчего да почему! Но часто все выглядит не так, как есть на самом деле, и ноги у подобных событий растут порою очень издалека.

– Вы о чем?

– Есть, к примеру, в США такой институт Эйнштейна. Там некий господин... Шарп, если не ошибаюсь, издал книгу, в которой он учит, как надо устраивать «цветные» революции и свергать власть. Первые пробы прошли в Югославии, когда убрали Милошевича. Вполне допускаю, что Тунис, Египет, Ливия – тоже дело рук организации, поставившей своей целью свергнуть старый режим и поставить «своих», прозападных политиков.

Я всегда восхищалась эрудицией Лицкявичуса – и откуда он столько всего знает?! Я ведь тоже смотрю новости, но почему-то не умею делать правильные выводы, анализировать и предсказывать грядущие события... Высшее образование – еще не признак интеллигентности, как говаривал мой покойный батюшка.

– Андрей Эдуардович, здесь где-нибудь есть свободный компьютер? – поинтересовалась я, вспомнив о добытой с таким трудом флешке.

– У меня есть ноутбук, а что?

– Можно мне им воспользоваться?

Выполнив мою просьбу, Лицкявичус оставил меня одну. Прежде чем заняться делом, я звякнула Нур (телефон Фэя все еще находился в моем распоряжении) и выяснила, что «Панацея» простоит вблизи Александрии как минимум до завтрашнего утра. Значит, времени у меня достаточно!

Признаюсь честно, открывала я флешку с замиранием сердца. Мне казалось, что на ней я увижу нечто, способное перевернуть чуть ли не жизнь всего человечества. Понимаю, что впала в грех гордыни, но ведь каждому хочется получить вознаграждение за свои труды! Надо ли говорить, что содержимое меня разочаровало? Несмотря на серьезность своей профессии, Петер Ван Хассель был далеко не самым организованным человеком на свете: я обнаружила кучу всякого хлама, включая неотправленные письма семье, отчеты об операциях и большое количество фотографий. Тем не менее я решила, что могу пропустить что-то важное, поэтому внимательно просматривала все файлы и папки. Читая письма кардиолога к его жене и дочерям, я не могла не удивляться искренности и нежности, сквозившим в каждом слове. И как, скажите на милость, он дошел до того, что завел себе египетского любовника? Как можно так горячо любить семью и в то же самое время проявлять подобное лицемерие?! Глаза уже побаливали, но я мужественно закончила чтение писем и перешла к отчетам. Взглянув на часы, я увидела, что сижу в этой каморке уже очень долго. Лицкявичус больше не приходил, но пару раз сюда забегали другие врачи, только для того, чтобы вытащить из ящиков стола какие-то бумаги, и тут же снова исчезали. На меня они не обращали никакого внимания.

На первой открытой мной фотографии был запечатлен весь врачебно-руководящий состав «Панацеи». На большинстве остальных снимков был сам кардиолог – что понятно, но некоторые фото меня заинтересовали. Во-первых, пару раз в кадр попала Сара Насер. Черт, меня аж передергивает при одном взгляде на ее сухое, костистое лицо с этими ее глазами – такими черными, что они напоминают тоннели, ведущие в преисподнюю! На одном из снимков она смотрела прямо в камеру, плотно сжав губы, как будто не одобряя намерения фотографа запечатлеть ее для истории. С другой стороны, если бы я выглядела так, как Сара, то, скорее всего, тоже не спешила бы украсить своим фото чей-то фотоальбом! На некоторых снимках был изображен Сафари. Также я обнаружила Алена Маршана, доктора Монтанью, Имрана Хусейна и даже Люсиль. Постепенно до меня дошло, что именно на всех снимках кажется мне странным: на большинстве из них люди выглядели так, словно они и понятия не имели, что являются объектами съемки. Может, я ошибаюсь, но люди обычно предпочитают позировать, выбирая удачные углы и ракурсы, чтобы получиться на фотографии как можно лучше. Снимающий, как правило, склонен учитывать пожелания своих «натурщиков», но кардиолог, похоже, об этом не думал... Зачем доктору Ван Хасселю вообще понадобилось снимать врачей и персонал «Панацеи»? Видимо, у него имелся какой-то мотив. Судя по словам его египетского любовника, кто-то вполне мог убить его из-за содержимого этой флэшки – что же в ней такого ценного?

Вытащив ее из разъема, я потянулась, спина у меня затекла не на шутку. Пора, пожалуй, навестить Фэй Хуанга и выяснить, когда он сумеет вернуться на борт. Я отправилась на поиски медсестры, заботам которой Лицкявичус перепоручил китайца. С трудом, но я все же наконец обнаружила ее в одной из забитых до отказа палат. Вернее, и палатой-то ее назвать было нельзя – так, масса коек, разгороженных простынями. Самым страшным из увиденного мной оказался закуток, в котором размещался большой кювез, где одновременно находились десять, а то и двенадцать младенцев. Плотно «утрамбованные», тесно прижатые друг к другу, они напоминали кильки в банке. Не самое корректное сравнение, конечно, но именно оно пришло мне на ум при взгляде на переполненную до отказа «кровать для новорожденных»! Видимо, это была родильная палата, так как, помимо детей, там лежали или сидели на койках только женщины. Медсестра увидела меня, подошла. К несчастью, она не говорила по-английски, но поняла, что я интересуюсь своим приятелем, и знаком предложила последовать за ней. Дойдя до палаты в конце коридора, египтянка указала на нее рукой и растворилась в толпе. Здесь, как и повсюду в больнице, оказалось полным-полно народу – правда, на этот раз я увидела только мужчин. Те, кто был в сознании, с интересом воззрились на меня. Ощущая всей кожей их пристальные взгляды, я, с трудом преодолевая смущение, осмотрелась, но нигде не увидела Фэй Хуанга. Я уже собиралась было вновь пуститься на поиски медсестры – возможно, она перепутала палату? – как вдруг кто-то крепко схватил меня за локоть.

– Вот вы где! Ни на минуту нельзя оставить вас одну – тут же найдете приключения себе на голову!

Лицкявичус появился как нельзя кстати.

– Я потеряла своего приятеля! Сестра привела меня к палате, где разместила его, а он...

– Судя по тому, что вы о нем рассказали, – прервал меня Лицкявичус, – этот парень прекрасно способен о себе позаботиться. Думаю, он почувствовал себя лучше и смылся. Это даже к лучшему: теперь ничто не вынуждает вас вернуться на корабль, и вы можете остаться.

Почему он так упорно на этом настаивает – неужели и вправду переживает из-за меня? С тех пор как бывший начальник исчез из моей жизни, мне стало гораздо спокойнее. Не знаю почему, но Лицкявичус всегда действовал на меня удивительным образом: я немного побаивалась его и страшно хотела доказать ему свою состоятельность – как врач и как сотрудник ОМР. Он восхищал меня, порою раздражал и постоянно заставлял чувствовать себя ничтожной и маленькой. В самом начале нашего знакомства он дал мне понять, что я, как существо женского пола, не слишком достойна того, чтобы воспринимать меня всерьез. Со временем наши отношения изменились, но я до сих пор не знала, удалось ли мне завоевать его уважение или он просто смирился с моим существованием, как с неким неизбежным злом? С некоторых пор я с удивлением осознала, что в присутствии Лицкявичуса у меня потеют ладони. Я старалась не смотреть ему в лицо, потому что мне казалось, что взгляд его прозрачно-голубых глаз пронзает меня насквозь и он видит самую суть моих чувств и скрытых эмоций. Кому понравится, если человек читает тебя, как открытую книгу?

– Не могу, Андрей Эдуардович, – сказала я упрямо, глядя на стенку.

– Из-за Еленина? Да забудьте вы о нем, в самом деле, отдайте как-нибудь ему эту чертову флешку, и дело с концом! Сейчас у вас еще есть возможность избежать опасности, а вернувшись на корабль, вы снова окажетесь во враждебном окружении...

– Ну почему же во враждебном? – перебила я. – Большинство людей на «Панацее» – весьма уважаемые врачи, которые...

– Которые занимаются непонятно чем и, вполне вероятно, нарушают все возможные законы!

– Это пока что еще не доказано! – возразила я.

– Вы не спрашивали себя, почему он сбежал? – словно не слыша меня, продолжал Лицкявичус.

– Я почти ничего ему не рассказала!

– И вы думаете, что вас не заставят рассказать больше? Послушайте, Агния Кирилловна. На правах вашего начальника...

– Бывшего начальника! – вставила я.

– Ну, пусть – бывшего, – согласился он. – На этих самых правах я не отпускаю вас к волку в пасть! Возможно, вы считаете, что дело, порученное вам, чем-то сходно с тем, чем обычно занимался наш ОМР? Так вот, спешу вас разочаровать: это не так! Интерпол – своеобразная организация, они не принимают людей со стороны, но вполне могут позволить себе использовать чужака, если это необходимо. Они ничего никому не объясняют, однако «качают» из вас сведения, которых не получили бы иным путем. В случае чего вас бросят на произвол судьбы и потом ни разу об этом и не вспомнят! Ваш Еленин, как я понимаю, ведет какие-то хитрые политические игры. Вы полагаете, что знаете, что вы делаете, но на самом деле это не так: вы только думаете, что знаете!

– Еленин был против того, чтобы я высаживалась в Шарме! – попыталась я возразить.

– Неужели? Допускаю, но вовсе не потому, что он боялся за вашу безопасность. Просто ему зачем-то позарез необходимо ваше постоянное присутствие на борту. Еленину нужны глаза и уши на «Панацее», но вы даже не представляете, что и кого именно он вынюхивает, верно? Эти разговоры о пропавших – в пользу бедных, просто крючок, на который вас поймали. Еленин что-то ищет, что-то очень важное, но вам он правды не сообщает, и это должно убедить вас в моей правоте. Вы останетесь здесь, со мной, и поможете мне. При первой же возможности я отправлю вас домой. Ясно?

– Ясно, – кивнула я.

– Вот и отлично!

Лицкявичус обрадовался, что так легко заставил меня передумать.

– Сейчас я найду для вас местечко, а жить вы будете в отеле рядом с больницей – все иностранные врачи там останавливаются. Пока что отправляйтесь-ка в ординаторскую и подождите меня там.

Как только Лицкявичус удалился, я кинулась к сестринскому посту. К счастью, толпа, осаждавшая его несколько часов тому назад, немного рассосалась, и я спросила у сотрудницы, говорит ли она по-английски. Она, кивнув, объяснила мне, где можно взять такси – стоянка располагалась в паре сотен метров от больницы. Правда, женщина предупредила меня, что на улицах еще опасно находиться, да и водители предпочитают отсиживаться по домам, опасаясь за свой транспорт, да и, что уж греха таить, за собственные жизни! Митингующие, обнищавшие до такой степени, что решились наконец на свержение опостылевшей им власти, считали таксистов едва ли не буржуями, так как они имели пусть и небольшой, но стабильный доход и жили относительно лучше других.

Выйдя на улицу, я сразу почувствовала, что моя уверенность в собственных силах куда-то испарилась. Однако мне следовало поторопиться, пока еще есть надежда добраться до порта засветло, и я засеменила в направлении, указанном мне женщиной, то и дело озираясь по сторонам. На стоянке обнаружились две одинокие машины. Водители курили чуть поодаль и, завидев клиента, наперегонки кинулись мне навстречу. Победил тот, кто был помоложе коллеги.

Порт казался обезлюдевшим, и я пережила несколько крайне неприятных минут, пытаясь отыскать причал, где стоял катер с «Панацеи». В очередной раз он должен был отправиться обратно только через полтора часа. В данный момент производилась погрузка, и я, не желая болтаться под ногами у грузчиков, отправилась побродить по окрестностям. Странно, но теперь порт уже не казался мне таким враждебным, словно я вошла в прихожую собственной квартиры и мне оставалось лишь открыть дверь в гостиную. Я размышляла о множестве вещей одновременно. Почему Фэй Хуанг сбежал из больницы, не дождавшись меня? Может, Лицкявичус прав и китаец мне вовсе не друг и соратник, а враг и предатель? Что, если на корабле меня уже поджидают люди, намеревавшиеся убить (и, возможно, убившие-таки!) Петера Ван Хасселя?

Выйдя с территории порта, я увидела неподалеку, на возвышении, обшарпанное здание, мимо которого проезжала в такси по пути сюда. Кажется, это какая-то местная забегаловка, и это весьма кстати: кебаб Лицкявичуса немного утолил мой голод, но я вновь слышала урчание в желудке, явно намекавшем, что пора бы в него что-нибудь еще закинуть. Так как времени до отправки было достаточно, я решила зайти туда и перекусить. Внутри не было ни души, толстый бородатый хозяин заметно обрадовался появлению клиентки и бурно поприветствовал меня на смеси нескольких европейских языков. Меню было не слишком шикарным, но меня это не волновало. В ожидании заказа я вернулась к своим размышлениям. Не стоило ли мне послушаться бывшего начальника и остаться с ним, в безопасности? И почему я убежала, не предупредив его? Я, конечно, по натуре авантюристка, но безрассудство – вовсе не моя главная отличительная черта. И тут мне вдруг пришел в голову самый простой ответ: я струсила:! И, поняв это, я испугалась еще больше. Видимо, я подсознательно считала для себя опасным находиться поблизости от Лицкявичуса. И опасалась я, разумеется, вовсе не его, а себя, вернее, своей реакции на него. Самое ужасное, что и его отношение ко мне тоже заметно изменилось, я предпочла бы прежнее холодное обращение, сарказм, подколки и откровенный шовинизм. Пока Лицкявичус избегал тесного общения, я чувствовала себя спокойно и уверенно, споря с ним. Теперь, когда мы стали почти что друзьями, я получила возможность узнать его гораздо лучше. Ситуация с его болезнью и с Толмачевым, пришедшим на место старого начальника, только все усложнила. Я без конца повторяла себе, что люблю Шилова. Это правда, я очень люблю мужа, потому что он прекрасный, неравнодушный, добрый и честный человек. Разумеется, у него есть свои недостатки – а кто, скажите, без греха? В любом случае, у Лицкявичуса их гораздо больше, но с некоторых пор каждый раз, как мне выпадал случай пообщаться с бывшим шефом, я отчего-то испытывала чувство вины перед Олегом.

Я бы долго еще занималась самокопанием, если бы кое-что, а вернее, кое-кто, внезапно не завладел моим вниманием. Кафе, как с изрядной натяжкой можно было бы назвать данное заведение, располагалось в весьма удачном месте: из его окон хорошо просматривались окрестности. Дорога казалась пустынной, несмотря на то, что в порту кое-где все же кипела работа, поэтому появление одинокой фигуры, к тому же еще и женской, не могло остаться незамеченным. Высокая, сухопарая, она смутно напомнила мне кого-то, однако женщина находилась слишком далеко, чтобы я могла разглядеть ее лицо. Когда она немного приблизилась, я не поверила своим глазам: это была не кто иная, как Сара Насер! Интересно, откуда она пришла – пешком, вместо того, чтобы взять машину? Как вообще получилось, что она бросила Сафари одного, ведь до этого Сара неизменно следовала за ним, как поводок за собакой! В этом своем темном облачении похожая на галку или ворону, типичная восточная женщина смело шагала по дороге мусульманской страны в полном одиночестве – а разве Нур не говорила, что это неприлично и даже опасно? Насколько я знаю, Сара Насер – не египтянка, так что же ей понадобилось здесь!

Женщина меня не заметила и прошла мимо кафе по направлению к порту, а я осталась сидеть в недоумении, тщательно разжевывая кусок пережаренного мяса. Может, я все это просто придумываю на пустом месте? Разговор с Лицкявичусом, его подозрительность заставляют меня вздрагивать от любого шороха? Ну почему, собственно, Сара не может выйти в город, если Сафари в данный момент в ней не нуждается? Да, время не самое лучшее, но разве нужда выбирает? Возможно, моя антипатия к ней – некой неизвестной этиологии, как выражается наш главный, – повлияла и на ход моих мыслей в отношении Сары? Уж больно она мне несимпатична, с этим ее тяжелым, застывшим взглядом, впалыми щеками и узкими тонкими губами.

Взглянув на часы, я увидела, что мне пора выдвигаться: до отплытия катера оставалось минут двадцать – как раз хватит времени, чтобы не спеша дойти до причала.

* * *

Доставив меня на борт корабля, катер отплыл в обратном направлении: до захода солнца предстояло закончить погрузку провизии. Меня никто не встречал, но это только к лучшему, так как больше всего на свете меня сейчас интересовала возможность смыть с себя пыль, грязь и пот. Проведя в душе примерно полчаса, я вылезла из ванны и, намотав на голову большое полотенце, уселась за компьютер. Первым делом я отправила Еленину все документы и фотографии с флешки Ван Хасселя, сопроводив их коротким письмом с объяснением, каким образом она попала мне в руки. Потом проверила «почтовый ящик», в котором обнаружилось несколько посланий – от Шилова, от сынули, от Вики и Никиты. Пятое было от Лицкявичуса, и я не стала его открывать – пока что. Начала с Никитиного письма, ведь именно его ответа на свой вопрос я ждала с наибольшим нетерпением. «Ты права, – писал он, – трансплантаты хранятся совсем недолго. Если орган надолго лишен крови и кислорода, в тканях возникают необратимые изменения, которые не позволяют его использовать. Короче, для сердца этот период измеряется минутами, для почки – часами. Сейчас ведутся исследования с целью увеличения сроков хранения органов для пересадки. Пытаются понижать их температуру при помощи перфузии охлажденными буферными растворами, консервирующими ткани. Почку, например, можно сохранять в таких условиях вне организма несколько дней, но все это – манипуляции весьма дорогостоящие, да и при транспортировке органов обеспечить подобные условия хранения бывает чрезвычайно затруднительно...»

Дальше читать я не стала – зачем, если и так уже получила ответ на свой вопрос? С пугающей ясностью ситуация с сердцем для Надиры нарисовалась в моем сознании. Итак, жена нефтяного магната получила сердце, хотя в течение долгих дней на «Панацею» не доставляли грузов – ни по воздуху, ни морем. А ведь до этого Монтанья провел еще одну операцию – по трансплантации почки! И Фэй Хуанг упоминал о людях, которые прибывают на борт, а потом их никто больше никогда не видит... Мои предположения были слишком ужасными, чтобы принять их без доказательств, поэтому пока что не стоило даже заикаться о них Еленину.

С первых же минут после моего появления на палубе у меня появилось чувство, что все на меня глазеют. Это показалось мне странным и даже тревожным признаком, но прямо спросить я никого об этом не могла, а потому, втянув голову в плечи, постаралась как можно незаметнее прошмыгнуть в ресторан. Там, за нашим обычным столиком, уже расположились Сарика, Нур и Люсиль. Их лица отразили гамму различных эмоций: Нур покраснела и опустила глаза, Сарика поджала губы, словно выражая неодобрение чему-то, о чем я даже не догадывалась, а Люсиль, напротив, лучезарно мне улыбнулась. Я отметила, что француженка выглядит более бледной, чем обычно, но ее улыбка была вполне искренней.

– Итак, – начала она, как только я уселась за стол, – вы поразили-таки нас всех, а? Каково?!

Нур взглянула на меня из-под полуопущенных ресниц, и ее щеки покраснели еще.

– Что-то не понимаю... – пробормотала я, беспомощно переводя взгляд с одной женщины на другую.

– О, какая вы скрытная! – сверкая глазами, усмехнулась пластический хирург. – Но мы-то знаем...

Она с загадочным выражением лица переглянулась с Нур, а Сарика словно бы стала еще более строгой.

– Слушайте, дамы, – не выдержала я, – скажите, о чем вы говорите, потому что я на самом деле не понимаю ни слова!

Старшая сестра откашлялась:

– Агния... э-э... Тут ходят кое-какие слухи...

– Только слухи! – пискнула Нур, очевидно, пытаясь как-то меня подбодрить и смягчить то, что намеревалась сказать Сарика.

– Да, конечно, – подтвердила индианка. – Мы надеемся, что это – гнусная ложь, потому что мужчины... они порой ведут себя отвратительно, и от них ничего хорошего ждать нельзя...

– Ну, а я вот, наоборот, надеюсь, что все это – правда, до последнего слова! – весело воскликнула Люсиль. – Фэй Хуанг – красавец мужчина, Джеки Чан и Ален Делон в одном флаконе – кто осмелился бы винить женщину в самом расцвете лет за то, что она подпала под его обаяние?!

Я чуть не захлебнулась минеральной водой.

– Вы... это... о ч-чем?!

– О вас, о красивом китайце и не менее красивых чувствах! – отсалютовала мне Люсиль бокалом с красным вином, после чего залпом ополовинила его.

– Абла, мы вас ни в чем не подозреваем! – залепетала Нур. – Но, даже если это все правда, то... В конце концов, почему бы и нет? Здесь, на корабле, так скучно, просто некуда деваться...

– Простите меня, конечно, – подала голос Сарика, – но, на мой взгляд, тоска не является поводом для измены мужу!

Индианка выглядела возмущенной до глубины души.

– Абла, все было уж слишком очевидно! – добавила Нур, все еще избегая смотреть мне прямо в глаза. – Все встревожились, когда недосчитались вас на борту, а потом Кун Ли заметил исчезновение Фэй Хуанга и тут же побежал жаловаться Имрану Хусейну...

– Как будто у них поваров не хватает! – в сердцах вставила Люсиль. – Ну и противный же мужичонка этот Кун Ли, скажу я вам!

– Хусейн хотел отправить за вами поисковый отряд, но капитан запретил, потому что торопился попасть в Александрию. Я пыталась связаться с тобой по телефону, но...

– Он разрядился... – пробормотала я.

– В общем, капитан сказал, что вы оба – люди взрослые и, если уж вы отстали от «Панацеи», нагоните ее в Александрии. К счастью, так и вышло!

– Я что-то не понимаю... Фэй Хуанг сказал, что...

– Что вы провели вместе предыдущую ночь? – перебила Люсиль, не замечая тяжелого взгляда Сарики. – Ну, мы, честно говоря, не знаем, сказал ли он об этом прямо, но... Короче, он дал понять, что это свершилось!

Теперь мне стало кристально ясно, почему народ на палубе так беззастенчиво таращился на меня! Да как он мог, этот Фэй Хуанг, сотворить такое?! Он одним махом разрушил мою репутацию честной женщины! Ладно, если бы «Панацея» принадлежала какому-нибудь европейскому государству, но среди людей, в большинстве своем воспитанных в системе исламских ценностей, я, должно быть, выгляжу сейчас если не шлюхой, то как минимум дамой с весьма сомнительными моральными устоями! И это – в благодарность за то, что я, можно сказать, спасла жизнь этому перебежчику из Китая! Ну, попадись он мне только... Живым он не уйдет!

– Агния, – вновь заговорила Сарика уже более мягким тоном: так добрая мамаша могла бы урезонивать свою дочь, – вы сами-то понимаете, что стали притчей во языцех? У вас, в России, или у Люсиль, во Франции, – при этом она наградила пластического хирурга уничтожающим взглядом, – это, может, и в порядке вещей, но здесь... Аллах, неужели вы не могли дождаться прибытия в какую-нибудь менее консервативную страну?!

Что я могла сказать в свое оправдание? Я действительно провела время с Фэй Хуангом в одном номере отеля в Шарм-эль-Шейхе, правда, совсем не в том смысле, который явно вкладывают в это событие все окружающие. Кстати, если бы не революционная ситуация, беспорядки, неразбериха и массовый отток туристов из страны, думаю, у нас могли бы возникнуть и значительно большие неприятности, ведь Нур предупреждала нас о бдительности полиции. Так что нам еще повезло! Не могла же я объяснить им истинную причину своего желания сойти на берег! Честно говоря, мне было наплевать, что подумают остальные, но мнения Нур и Сарики я ценила, поэтому чувствовала себя, как нашкодившая школьница, которую родители ругают за полученную двойку.

– Я... простите, как-то об этом не подумала! – наконец, удалось мне выдавить нечто вроде извинений за проявленную мною «легкость» поведения.

– Нет, я, конечно, понимаю, вы – женщина еще молодая, но ведь у вас есть муж! – вновь возмутилась индианка.

– Ой, Сарика, давайте не будем брать на себя роль карающего меча правосудия! – раздраженно отмахнулась Люсиль, бросившаяся меня защищать. – Мы, как все здесь видят и понимают, принадлежим к разным культурам, и представления о жизни у нас иногда едва ли не прямо противоположные. То, что вы осуждаете, в моей стране, к примеру, всегда считалось хорошим тоном: красивой женщине просто положено иметь больше одного мужчины – в особенности, если это никому не вредит. Муж Агнии никогда ничего не узнает – это раз. Она совершила сей «неподобающий», по вашему мнению, акт не на борту, а на нейтральной территории – это два. И наконец, Агния – взрослая, вполне разумная женщина, и она отнюдь не обязана отчитываться перед кем-либо о подробностях ее личной жизни!

В этот момент я любила Люсиль Ламартен, как никого в этом мире.

* * *

– Отличная работа, Агния Кирилловна!

Похвала Еленина, обычно скуповатого в выражении восторгов, не столько обрадовала меня, сколько удивила. Что я сделала такого, что заставило начальника НЦБ столь бурно выразить мне свою радость? Более того, я предполагала, что он примется ругать меня за ослушание, ведь Еленин с самого начала был решительно настроен против моей высадки в Египте!

– Фотографии, которые вы раздобыли, просто бесценны, – ответил он на мой вопрос. – Но мне нужно кое-что уточнить.

– Например?

Взяв со стола несколько снимков, он расположил один из них перед экраном, так, чтобы я могла хорошо его разглядеть.

– Вот это кто? – он ткнул пальцем в Имрана Хусейна.

– Начальник службы безопасности «Панацеи», – пояснила я.

– Так... А вот это? – Еленин взял следующее фото.

– Доктор Монтанья, трансплантолог. Очень хороший, между прочим, – добавила я зачем-то.

– Не сомневаюсь, – с какой-то странной интонацией сказал Еленин, и что-то в его тоне мне не понравилось. – А вот эта дама?

– О, это Сара Насер. Отвратительная особа!

– Неужели? И чем же она так вам не угодила?

– Да так... В принципе, мы с ней почти не пересекаемся. Знаете, у нее такой пронзительный, пронизывающий взгляд, что я каждый раз холодею, когда он останавливается на моей персоне!

– И в этом кроется корень вашей к ней антипатии? – удивленно поднял брови Еленин.

– Есть еще кое-что. Сегодня в порту я видела, как Сара откуда-то возвращалась – одна.

– У вас есть догадки насчет причин, побудивших ее сойти на берег в Александрии? – спросил он.

– Абсолютно никаких! – призналась я. – Если бы Сара была египтянкой, это можно было бы легко объяснить, но она не местная, насколько мне известно, и вряд ли у нее есть родня в Александрии.

– Как давно она на «Панацее»?

– Честно говоря, я не в курсе... Могу навести справки, если это необходимо.

– Да уж, сделайте милость, – кивнул Еленин, а я удивленно подумала: чем же эта неприметная и неприятная секретарша Сафари так заинтересовала начальника НЦБ? Лицкявичус предупреждал меня насчет того, что Еленин наверняка не рассказывает мне всей правды о целях моего пребывания на борту корабля, но в тот момент я приписала это замечание его обычной подозрительности и привычке никому не верить на слово. Видимо, мой бывший босс все же прав, я являюсь всего лишь пешкой в какой-то большой игре, и еще неизвестно, как она закончится. И чем.

– Теперь вы можете расслабиться, Агния Кирилловна, – сказал Еленин. – Вы сделали даже больше, чем мы от вас ожидали, поэтому отныне просто займитесь своими непосредственными врачебными обязанностями и выкиньте из головы все, связанное с Интерполом. Представьте, что вы по собственной инициативе попали на «Панацею», доработайте свой срок, а по возвращении в Гонконг мы найдем возможность вас эвакуировать и доставить домой.

И это – все?! Я не поверила своим ушам!

– А как же доктор Ван Хассель? Его действительно убили?

– Боюсь, что так, – вздохнул Еленин. – Судя по этим фотографиям...

Он не закончил фразу, но я не собиралась пускать все на самотек:

– Что такого в этих фотографиях, вы можете мне объяснить?!

– Поверьте, Агния Кирилловна, чем меньше вы знаете, тем лучше. Ваша работа уже закончена, причем выполнили вы ее на «отлично». Это, разумеется, отразится на размере ваших комиссионных – в качестве дополнения к вашей зарплате на «Панацее».

– Что, и грамоту почетную мне дадите?

– Вполне возможно, – спокойно ответил Еленин, как будто не заметив моего сарказма. Судя по всему, он не собирался развивать тему – видимо, рылом я не вышла для такой чести!

– Позвольте еще вопрос? Не про Ван Хасселя.

– Валяйте! – милостиво согласился начальник НЦБ.

Я быстро набросала на листке бумаги иероглиф, который увидела во время перевязки на лопатке Фэй Хуанга. Брови Еленина быстро поползли вверх, и я даже испугалась, что сейчас они скроются под его волосами на лбу.

– Где... черт подери, где вы это видели?! – пробормотал он, не скрывая своего изумления.

– На теле одного человека.

– С «Панацеи»? – продолжал допрос Еленин.

– Нет, – соврала я, ведь я очень многое ему не рассказала, чтобы избежать лишних объяснений. – Так вы можете мне ответить или мне самой выяснить?

– Не вздумайте даже! – предостерег меня Еленин, и лицо его приобрело мрачное выражение. – Это знак китайских триад.

– Что-что? – не поняла я.

Еленин испустил громкий тяжелый вздох. Ну и что, что я не слышала о каких-то там триадах – я ведь обычный анестезиолог, а не нобелевский лауреат! Попробовал бы он провести анестезию, да так, чтобы пациент не отбросил коньки и вернулся «обратно», словно после приятного сна!

– Триады – общее название китайских преступных организаций, действующих в Гонконге, Тайване и в Малайзии. Они существуют и на Западе – например в Сан-Франциско, где китайская диаспора очень многочисленна.

– И чем же они занимаются, эти триады?

– Всем помаленьку – торговлей наркотиками, проституцией, нелегальными азартными играми, заказными убийствами, кражами автомобилей, контрабандой, вымогательством и другими формами рэкета. Львиную долю прибыли триадам приносит торговля фальсификатами. Если вы видели кого-то с такой татуировкой, Агния Кирилловна, настоятельно советую держаться от него подальше – это опасный человек!

Объяснения Еленина меня не удовлетворили, и, закончив сеанс связи, я полезла в Интернет. Проведя небольшое исследование, я выяснила, что название «триады» было придумано колониальными британскими властями в Гонконге благодаря треугольной форме китайского иероглифа, обозначавшего тайное общество и символизировавшего единство, связь между небесами, землей и человеком. Символ этот выглядел как треугольник со скрещенными мечами Гуан Ю – китайского бога Преданности.

Первое тайное общество китайских триад было создано в середине семнадцатого века, их целью являлась борьба с династией Цин и возведение на престол династии Мин – разумеется, это мне ни о чем не говорило. Я только поняла, что триады зародились как народные подпольные организации, боровшиеся против правления императора Манчу, который в те времена считался злобным оккупантом китайской земли. Их активно поддерживал простой народ, что в конечном итоге привело к восстанию против императора. В результате его-таки свергли, однако многих участников этого подпольного общества объявили гражданами вне закона. Оставшись без какой-либо финансовой поддержки, патриотическое подпольное сообщество превратилось в криминальное – ну, уж это нам знакомо, а как же! Еще я узнала, что отличительной особенностью триад является их полнейшая секретность. Они действуют очень эффективно, с предельной скрытностью, и никогда не проводят каких-либо демонстративных, показных акций. Даже прочим криминальным сообществам мира о деятельности триад известно крайне мало.

Захлопнув крышку ноутбука, я откинулась на спинку стула и задумалась. Я, конечно же, слышала о людях, никогда не сидевших за решеткой, но тем не менее «лепивших» на свое тело тюремные «татушки» – для фасона, так сказать. Однако Фэй Хуанг не производил впечатления человека, любящего пофорсить. Более того, татуировка располагалась в таком месте, где я ни за что не увидела бы ее, не свались китаец без сознания, когда мне пришлось его раздевать, чтобы обработать рану. Черт, да кто же он вообще такой?! Стоит ли мне опасаться Фэй Хуанга или я могу довериться ему и попытаться разобраться в том, что не пожелал мне объяснять Еленин? С другой стороны, зачем китайцу понадобилось подставлять меня и растрезвонивать по всему кораблю, что мы – любовники?

Спать я отправилась, так и не отыскав ответы на эти вопросы.

* * *

Если бы действительно случилось то, о чем все судачили, было бы хоть не так обидно... Я дала себе слово – убить Фэй Хуанга при первой же нашей встрече, и это решение немного меня успокоило и позволило продолжить работу. К вечеру я уже почти забыла о том, что меня непотребно оклеветали, – слава богу, у коллег хватило такта не задавать мне дурацкие вопросы. Возможно, они и осуждали меня, ведь «Панацея», несмотря на ее значительные размеры, – маленькое сообщество людей, где почти все друг с другом знакомы, но никто, по крайней мере, не пытался заговаривать о времени, проведенном мною в Шарме. Правда, доктор Монтанья подмигнул мне, проходя мимо, когда я направлялась в операционную, но он всегда вел себя дружелюбно, поэтому я не поняла, было ли это подмигивание намеком на мои «приключения» или он просто так выражал свое ко мне расположение.

Во время обеда мы с напряжением смотрели телевизор, там передавали новости. В Египте, казалось, революция уже пошла на убыль, а вот в Ливии все самое серьезное только начиналось: НАТО объявило о готовности бомбить Триполи и окрестности, «если потребуется». Французский президент Саркози высказался в поддержку этой идеи.

– Ну конечно, – усмехнулся Сафари, обращаясь к Алену Маршану, стоявшему рядом со мной и внимательно слушавшему отрывок из речи Саркози. – Вашему президенту невыгодно, чтобы всплыли его незаконные финансовые махинации во время президентской гонки: такой удобный случай избавиться от человека, способного поколебать его авторитет на мировой политической арене!

Признаться, я ощутила некоторую неловкость ситуации, ведь с главным врачом шутки плохи, он мог и не простить своему заму этого выпада. Однако Маршан лишь равнодушно пожал плечами и ответил:

– Вы о том, что Каддафи частично оплатил избирательную кампанию Саркози? Но, милый мой, об этом же и так всем известно! А что до президента... Знаете, я так мало времени провожу на родине, что единственным президентом, который пока еще меня не разочаровал, в моих глазах по-прежнему остается Шарль де Голль!

– Нам это все дорого обойдется, – Юсуф Шивдасани покачал седой головой. Глядя на этого благообразного пожилого мужчину с красивой бородой и «раджпутскими» усами, я вспомнила свой разговор с Фэй Хуангом. Неужели капитан действительно занимается контрабандой оружия? Ему мало большой зарплаты, которую ему платит принцесса ас-Сауд, и он связался с бандитами?

– Если НАТО в самом деле выполнит свою угрозу насчет бомбардировок, – продолжал Шивдасани, – мы надолго останемся без провизии и пресной воды!

– Но мы же пополнили запасы в Александрии? – встревожился Маршан. – Разве этого не достаточно?

– Это как пойдет... Думаю, нам следует убраться отсюда как можно скорее – идти к Мальте, по крайней мере. Там, конечно, не лучшее место для высадки наших ливийских пассажиров, тем более что, начнись настоящая война, беженцы волной хлынут на остров... но, боюсь, у нас просто нет другого выхода: я не хочу подвергать опасности корабль и подходить к берегам Ливии!

На борту и в самом деле присутствовали трое ливийцев, но лишь один из них, известный банкир, был непосредственным пациентом «Панацеи», а двое других просто сопровождали его. Вряд ли этот человек начал бы возражать и спрашивать, почему его не везут в родную страну, оказавшуюся на грани катастрофы! Боже, думала ли я, что попаду в самый эпицентр мировых военно-революционных конфликтов? А что, если Лицкявичус прав и все это – лишь начало чего-то большего, например, третьей мировой войны? Ведь, если заполыхает весь арабский мир, ни Европе, ни Америке не удастся сохранить нейтралитет!

После обеда я участвовала еще в двух операциях, а перед сном решила навестить Юбера – давно я не видела своего трехлапого приятеля, а на ужин нам подали жареную курицу, которую пес очень любил. Неприветливый лаборант подозрительно покосился на меня через плечо. Покормив пса, устроившего мне такой торжественный прием, словно я отсутствовала три года, я уже направилась было к лестнице, как вдруг краем глаза уловила какое-то движение. Обернувшись, я, к своему удивлению, увидела доктора Монтанью, быстрым шагом идущего к лаборатории. Ну ладно я – я-то собаку кормила, а ему что могло здесь понадобиться в одиннадцатом часу вечера? Он меня не заметил, и я, влекомая любопытством, вернулась. Однако, открыв дверь в лабораторию, я обнаружила там лишь лаборанта и Юбера, вновь радостно бросившегося мне навстречу. При виде меня пожилой араб выронил тигельные щипцы, которыми он укладывал марлевые тампоны в контейнер. Он выглядел ошарашенным, но я была обескуражена еще сильнее. Что за черт, не привиделось же мне?! Монтанья совершенно точно вошел сюда – и он никоим образом не успел бы выйти, ведь я не сводила глаз с двери!

Араб смотрел так, словно собирался на меня наброситься, и я, пробормотав нечленораздельные извинения, выскочила оттуда как ошпаренная. Несмотря на настоятельную просьбу Еленина оставить все как есть, я была просто не в состоянии унять свое любопытство. Между прочим, на многих снимках с флешки покойного Ван Хасселя был запечатлен именно Монтанья! Кроме того, мне показалось, что и глава НЦБ заинтересовался трансплантологом, хоть и не объяснил почему. Терпеть не могу, когда утаивают информацию! Похоже, Лицкявичус все же прав, и я, играя за «клуб» Интерпола, на самом деле не имею ни малейшего представления о том, что тут происходит. Интересно, а как насчет пропавшего агента, как его там... Сэф-Али Карахана, кажется? Насколько он был в курсе того, чем занимался здесь, и не потому ли, что он знал слишком мало, его настигла опасность?

Размышляя на эту тему, я наконец добралась до своей каюты. Телефон стоял на зарядке, и я решила на всякий случай проверить список входящих звонков, перед тем как лечь спать. На дисплее значились два непринятых вызова и СМС от Люсиль. «Надо поговорить. Позвоните мне, когда освободитесь». Интересно, о чем собиралась со мной поговорить пластический хирург? Некоторое время тому назад она, как мне показалось, как-то изменилась... стала более нервной, что ли? Похоже, ее что-то встревожило, но спросить ее об этом напрямую я не могла, ведь мы не настолько близко знакомы. Конечно, у всех имеются свои секреты, но в случае с Люсиль я прямо-таки терялась в догадках. Француженка никак не походила на человека, скрывавшего какую-то тайну, – она для этого слишком уж шумная и открытая женщина. Я набрала номер.

– Давайте встретимся, – сказала Люсиль, не успела я произнести первые слова приветствия. – Разговор не телефонный! На верхней палубе, через сорок минут, договорились?

У меня еще оставалось время, чтобы принять душ и заплести волосы в косы. Закутавшись в большое махровое полотенце, я вышла из ванной комнаты и не удержалась от вскрика: в кресле напротив иллюминатора сидел не кто иной, как Фэй Хуанг!

– Какого... что вы здесь делаете?! – возмущенно воскликнула я, испепеляя взглядом китайца и плотнее прижимая к телу полотенце, внезапно показавшееся мне каким-то удивительно тяжелым. Человек, вероятно, принадлежавший к одной из самых опасных тайных криминальных группировок мира, сидел в моей каюте и разглядывал меня, почти голую, не защищенную ничем, кроме ворсистой ткани полотенца и гнева, так и рвавшегося из глубин моей души.

– Мне нужен мой мобильный, – спокойно ответил Фэй Хуанг, не сводя с меня прищуренных глаз. – Без него я как будто... голый.

Ну, вот он и сказал это слово – словно издеваясь надо мной! Меня удивил не сам факт проникновения китайца в мою каюту (наверняка у него за спиной солидное криминальное прошлое), а то, что Фэй вообще решился прийти сюда после всего, что он натворил.

– Вот ваш телефон! – рявкнула я, резко выдвигая ящик тумбочки. Он оказался пустым, и я с недоумением взглянула на незваного визитера.

– Я уже его нашел, спасибо, – невозмутимо сказал китаец, показывая мне сотовый.

Значит, он успел пошарить в моей каюте? Час от часу не легче!

– Ну, раз вы уже получили что хотели, не пора ли вам уйти? – раздраженно поинтересовалась я, распахивая дверь в коридор.

– Почему вы злитесь?

– Злюсь? Я?! С чего бы это? Вы растрезвонили по всему кораблю о «ночи африканской страсти», которая якобы имела место в Египте, и сделали меня посмешищем в глазах моих коллег! Теперь друзья осуждают меня, начальство смотрит косо, и вообще...

– Извините, – пожал плечами Фэй Хуанг, – но я подумал, что уничтожение репутации не идет ни в какое сравнение с физическим уничтожением, поэтому рискнул осквернить ваше доброе имя и подвергнуть сомнению вашу добродетель во имя высшей цели: спасения наших с вами жизней!

Пока я собиралась с мыслями для достойного ответа, он продолжил:

– Неужели вы полагаете, что нас оставили бы в покое, узнав истинные причины нашего отсутствия? Вы, если не ошибаюсь, охотились за пропавшим Ван Хасселем, я – за Имраном Хусейном, и вы считаете, нам позволили бы вернуться? А так – все в порядке: просто мужчина и женщина, лишенные общения со своими семьями и внешним миром, решили «оторваться» и немного покуролесить.

– Покуролесить?! У меня, между прочим, есть муж!

– У меня – тоже... в смысле, жена. Кого это, в сущности, волнует? Им же вовсе не обязательно об этом знать.

– О чем – об этом? – развела я руки в стороны, совсем позабыв о том, что надо придерживать полотенце, и спохватившись лишь в тот момент, когда оно едва не соскользнуло на пол. – Ничего же не было!

Наверное, я покраснела, потому что почувствовала, как горячо вдруг стало моим щекам.

– А вы что, жалеете? – спросил Фэй Хуанг. – Ну, о том, чего не было?

– Да как вы смеете...

– Ладно-ладно, – он поднял руки в примирительном жесте. – На самом деле мне просто нужен был мой телефон... и перевязка, если вы не возражаете.

– Как врач, я не могу вам отказать, – вздохнула я, поправляя злополучное полотенце. – Здоровье пациента – превыше всего!

– Вот и отлично, – кивнул он, встал и быстро стянул с себя футболку. Признаюсь, при виде сухопарого и в то же самое время сильного и натренированного тела Фэй Хуанга я испытала не совсем те чувства, которые следует испытывать врачу во время осмотра пациента. Я бы даже сказала – совсем не те чувства.

– Вы сами обрабатывали рану? – спросила я, осторожно отлепляя лейкопластырь и приподнимая марлевую перевязку.

Китаец кивнул, но судорожный вздох, вырвавшийся из его груди, позволил мне понять, что он все еще испытывает сильную боль. Неудивительно – я вообще не предполагала, что он так быстро окажется на ногах!

– Сделаю вам обезболивающий укол, – сказала я и потянулась к тумбочке, в которой хранила врачебные принадлежности. – А вообще-то рана выглядит вполне прилично, так что, считайте, вам повезло!

– Так и считаю, – тихо сказал Фэй Хуанг, после того как я извлекла шприц из его бедра. Его горячее дыхание шевелило волосы у меня на макушке, и я на мгновение застыла. Ладонь китайца скользнула у меня между ног, и я вскрикнула от неожиданности. Вернее, я бы сказала, не от неожиданности, а именно от ожидания того, что должно неминуемо произойти. Полотенце, моя единственная и теперь уже совершенно бесполезная защита, упало на пол каюты, а ладони Фэя заскользили по моему телу, как бы вслепую изучая каждый его изгиб. Прикосновение сильных мужских рук напомнило мне о том, как же мне этого не хватало в течение всего времени, проведенного на «Панацее»!

Мы проигнорировали кровать, койка – она и есть койка, вполне широкая для одного, но узкая и неудобная для двоих. В любом случае, думаю, мы просто не успели бы до нее добежать – на полотенце, расстеленном прямо на полу, было гораздо удобнее. Мой муж всегда был осторожен и нежен во время занятий любовью, китаец же оказался напористым, требовательным и даже слегка грубоватым. Это была не та грубость, оскорбляющая женщину, но такая, которая позволяет ей понять, насколько она желанна и как сильно мужчина хочет ею обладать. Странно это – заниматься сексом с человеком, которого не любишь... Несомненно, физически Фэй меня привлекал – с самой первой встречи, но это ведь еще не повод ложиться с ним... в постель? Видимо, проблема была в том, что совместно пережитое приключение сблизило нас, и весь вопрос заключался лишь во времени и месте, но не в том, случится это или нет. Кроме того, ощущение опасности подогревало физическое влечение, ведь я даже толком не знала, чем занимается мой китаец, хотя и не сомневалась теперь, что он – очень опасный тип. Ну и, наконец, последней каплей стало холодноватое послание от Олега, полученное мною накануне: мне казалось, ему следовало бы вложить побольше личных чувств в безликие строчки письма к жене – то есть ко мне. Я знаю, что единолично приняла решение отправиться на «Панацею», и мнение Шилова вряд ли поколебало бы меня в моих намерениях, однако мы все же женаты, я тут прозябаю одна, а он даже не переживает! В общем, все это загнало мое чувство вины куда-то в самые глубины совести. Я предполагала, что через некоторое время я начну грызть себя из-за того, что сейчас происходило, но в данный момент я испытывала ни с чем не сравнимые ощущения и была не готова от них отказаться. Фэй оказался не только сильным, но и требовательным, поэтому секс наш походил на марафонский забег, перемежавшийся короткими секундами отдыха, когда его губы находили мои. Интересно, он и правда женат? И жена, скорее всего, понятия не имеет о роде занятий своего мужа, примерного семьянина!

– У тебя... есть дети? – спросила я, когда мы наконец оторвались друг от друга и без сил раскинулись на полотенце.

– Две девчонки. А у тебя?

– Один сын, уже взрослый.

– Ну вот и познакомились, – усмехнулся Фэй, перекатываясь на бок. – Когда мы с Кэрри поженились, то знали друг о друге и того меньше!

– У тебя действительно сестра пропала... то есть Мэй Линг действительно приходится тебе сестрой или ты выдумал эту сказку специально для меня?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я знаю, кто ты такой.

– В самом деле? И кто же я?

Желтые глаза Фэя как-то странно заблестели. Возможно, я играла с огнем, но мне было просто необходимо знать, на самом ли деле я имею дело с союзником.

– Татуировка у тебя на спине, – пояснила я. – Ты состоишь в триаде?

– Что ты об этом знаешь?!

Он выглядел изумленным, но вовсе не рассерженным.

– Так, почитала кое-что в Интернете...

– Да здравствует Всемирная Паутина!

– И чем именно ты занимаешься? Наркотики? Оружие?

– Никогда не имел дела с наркотой, – покачал головой Фэй. – У меня ведь дети, ты помнишь? Не думаю, что тебе действительно стоит знать подробности, ведь они не имеют отношения к причине моего пребывания здесь.

– Ты хочешь найти Мэй?

– Судя по всему, мне это вряд ли удастся: будь она жива, непременно дала бы мне знать. Но я должен выяснить, что с ней случилось.

– А когда выяснишь, что будешь делать?

Я и раньше замечала, что лица китайцев обладают удивительной особенностью превращаться в непроницаемые маски, когда им это выгодно. Несмотря на довольно-таки четкие европейские черты, лицо Фэя обладало такой же способностью и чем-то походило на лица глиняных воинов, стоявших в усыпальнице императора Цинь Ши-Хуанди. Передачу о них я как-то видела по каналу «Дискавери».

Не получив ответа, я задала следующий вопрос:

– Ты считаешь, что Имран Хусейн приложил руку к исчезновению твоей сестры?

– Не сомневаюсь.

Отлично – на этот раз он все же удостоил меня кое-какой информацией!

– Имран Хусейн, похоже, имеет отношение ко всему, что творится на «Панацее», – продолжил Фэй. – Я пытался выяснить его подноготную, но не сумел – а уж, можешь мне поверить, я перерыл небо и землю!

– Возможно, это не настоящее его имя? – предположила я.

– По базе данных Интерпола, во всяком случае, этот человек не проходил.

– Ты рылся в базе данных Интерпола?!

– Я же сказал – небо и землю, – пожал плечами Фэй.

– Может, я тебе чем-то помогу? Например, сегодня произошло одно странное событие. Я, знаешь ли, подкармливаю одного приятеля в лаборатории...

– Пса по имени Юбер?

Интересно, есть ли хоть что-то, о чем не знал бы этот парень?!

– И что с ним такое? – спросил Фэй.

– Да не с ним, а с самой лабораторией: похоже, там есть потайной ход!

– С чего ты взяла?

Я объяснила. Фэй задумчиво уставился в потолок. Сейчас он напомнил мне леопарда, в расслабленной позе лежащего на солнцепеке и наблюдающего за стадом антилоп. Только глупые животные не знают, что под этой красивой шкуркой перекатываются стальные мускулы, которые никогда не расслабляются, и леопарды готовы в любой момент совершить прыжок, для избранной им жертвы – роковой, последний, какой она увидит в своей жизни.

– Хочешь, пошарим там? – предложил он вдруг. – Я облазил весь корабль сверху донизу, включая машинное отделение и трюмы, но, видимо, все же кое-то пропустил!

– Сейчас?!

– А что тут тянуть-то? Послушай, Агния, на борту происходит много всякой всячины, но мне почему-то кажется, что самого плохого мы еще не знаем. Ты идешь или как?

Фэй вскочил на ноги еще до того, как закончил фразу. Он протянул мне руку, и я, ухватившись за нее, тоже поднялась.

– Только надень еще что-нибудь, кроме полотенца, – посоветовал мне Фэй, натягивая джинсы и футболку. – А то вдруг мы на палубе встретим кого-нибудь – неудобно получится...

Выходя из каюты, я бросила взгляд на циферблат электронных часов, висевших на стене: десять минут первого. На «Панацее» спать ложатся рано, поэтому шанс столкнуться с кем-то наверху ничтожен, и все же у меня засосало под ложечкой от тревоги. Присутствие китайца немного успокаивало меня, но не настолько, чтобы я совершенно забыла об опасности. До сих пор я ее избегала, но, как говорится, если всю жизнь ходишь по канату, он рано или поздно все же порвется!

На нижней палубе не было ни души, и мы очень быстро добежали до Клетки. Для порядка подергав ручку двери, оказавшейся запертой, Фэй опустился на одно колено и, пошарив в карманах, извлек оттуда какой-то небольшой металлический предмет.

– Что это? – полюбопытствовала я.

– Спокойно, – пробормотал он, – у портье всегда имеется запасной ключ!

Несомненно, это была отмычка. Через минуту ему удалось вскрыть замок, и дверь бесшумно распахнулась. Юбер, кинувшись нам навстречу, едва не нарушил все планы, разразившись радостным лаем, но после первого же его «Гав!» я цыкнула на пса и ласково, но твердо зажала ему пасть рукой. Фэй с видом знатока окинул небольшое помещение оценивающим взглядом. Его губы беззвучно зашевелились.

– Придется двигать мебель, – сказал он, обращаясь ко мне. – Готова?

Это оказалось нелегкой задачей. Столы были заставлены клетками с лабораторными животными и коробками с колбами, биксами и чашками Петри. Требовалось работать аккуратно, чтобы ненароком все это не переколотить, а ведь свет включать было нельзя: хоть окошко и маленькое и находится под самым потолком, но, если кто-то случайно пройдет мимо, он непременно заметит присутствие в лаборатории посторонних. Таким образом, мы работали при свете экрана мобильного телефона Фэя. Отодвинув от стен все шкафы, мы ощупали сами стены, но, к общему разочарованию, ничего не обнаружили.

– Уверена, что все произошло именно так, как ты рассказала? – с озадаченным видом спросил меня Фэй, отходя на середину лаборатории и оглядывая ее в сотый раз.

– Зачем мне врать? – оскорбилась я.

– И в мыслях не было, но ты же могла и ошибиться? Может, Монтанья вышел, а ты не заметила?

– Если только у него есть мантия-невидимка, как у Гарри Поттера!

– Ну, это вряд ли... – пробормотал Фэй и, закряхтев (видимо, действие обезболивающего заканчивалось), осторожно встал на колени.

– Что, нужен еще укол? – встревожилась я, но он, словно не услышав меня, принялся ощупывать линолеум со странным узором, напоминавшим клетки шотландского пледа. Сообразив, чем именно занимается Фэй, я тоже опустилась на колени – к вящему удовольствию Юбера, которому теперь ничто не мешало «полировать» мое лицо своим длинным влажным языком. Через десять минут мы закончили детальное исследование пола и пришли к неутешительному выводу: и здесь потайного хода нет.

– Значит, ты все же что-то напутала, – вздохнул китаец, поднимаясь с колен. – Пошли-ка отсюда, а то, не ровен час, нас обнаружат!

Но я не желала так легко сдаваться и отказалась последовать его совету. Наше присутствие взволновало животных: мыши и свинки вылезли из своих укрытий и заскребли лапками по стеклу, а в дальнем углу забесновалась маленькая обезьянка, шимпанзе по кличке Акбар. Честно говоря, я побаиваюсь обезьян, их оскаленные морды не вызывают у меня умиления только лишь оттого, что немного напоминают человеческие лица. Обезьяны – существа непредсказуемые, и, возможно, их сходство с человеком – как с самым опасным существом на планете – не случайно? И тут мой взгляд упал на пустую клетку, стоявшую рядом с клеткой Акбара.

– Ты куда? – спросил Фэй, уже взявшийся за ручку двери.

– Та клетка... вон там, видишь? Она все время здесь стоит, готова поклясться...

– Ну и что?

– Она всегда пуста. Интересно, почему?

Когда я протянула руку к пустой клетке, практически задвинутой за вольер Акбара, обезьяна ощерилась и кинулась грудью на прутья – к счастью, она все равно не дотянулась бы до меня.

– Да черт с ней, с этой клеткой! – прошипел Фэй, ухватив меня за плечо, но я уже вцепилась пальцами в решетку.

– Странно, она... да ее никак не сдвинуть!

Клетку и в самом деле словно приварили к столешнице. Действовала я как по наитию, будто кто-то нашептывал подсказку мне на ухо: поддев петлю ногтем, я открыла дверцу клетки – и тут же услышала некий звук, заглушивший вопли Акбара.

– Черт... подери! – пробормотал Фэй, отпуская мое плечо. – Да ты ее нашла!

Никогда бы не подумала, что мы, так тщательно обследовав пол, пропустили стык потайной двери с настилом: видимо, все дело было в узоре линолеума, помешавшего нам разглядеть эти стыки. Кроме того, мы, похоже, надеялись увидеть какое-нибудь металлическое кольцо или ручку, за которую следует тянуть, а тут, оказывается, все было сделано по последнему слову техники. Прямо под нашими ногами разверзся люк с уходившей вниз винтовой лестницей.

– Ну, вот и лаз Гудини! – тихо рассмеялся Фэй. – А я уж начал было побаиваться, что мы и в самом деле имеем дело с мистикой.

Едва мы начали спускаться, как створки двери сошлись над нашими головами. Мы не думали о том, как выберемся обратно: как говорила моя любимая Алиса, если есть вход, значит, должен быть и выход! Помещение, в котором мы оказались, было большим и просторным. Оно разделялось перегородками на закутки, похожие на вольеры для животных, их стены не достигали потолка. Узкий проход между этими «клетками» вывел нас в комнату, выглядевшую как операционная. Посреди нее стоял стол, аккуратно прикрытый простыней. С пола недавно явно вытерли кровь – ее следы еще просматривались, хотя шваброй кто-то поработал усердно. Рядом с операционным столом располагался еще один, с «дежурным» стерильным инструментарием и бельем, стоял и шкаф с лекарствами и растворами, имелись стерилизатор, лампы...

– Чем, черт подери, они тут занимаются?! – пробормотал Фэй. – На борту полно первоклассных операционных, а это место похоже... похоже...

– На подпольную операционную! – выдохнула я.

– Но для чего? Всем, кто здесь работает, и так известно, что на «Панацее» происходит то, что не санкционировала бы ни одна больница на суше, – внеочередные пересадки органов, экспериментальные операции с непредсказуемым исходом... Что они прячут здесь?

– Видимо, то, что нельзя показывать никому!

Я вернулась в коридор с «клетками» и зашла в одну из них. Привинченная к полу низкая койка, застеленная одним матрасом, – и больше ничего.

– Кого можно держать в этих курятниках? – с недоумением спросил Фэй, входя туда следом за мной. В закутке сразу стало невозможно развернуться – он явно предназначался для одного человека.

– Гляди-ка, здесь засовы! – заметила я, приподнимая тяжелый болт, висевший снаружи.

– А вот тут – кое-что лучше!

Наклонившись, Фэй выпростал из-под койки четыре кожаных ремня – два в изголовье и два в ногах.

– Как в сумасшедшем доме! – воскликнула я. – Так фиксируют психов, когда они буянят...

Я замолкла, потому что внезапно мне в голову пришла некая мысль, от которой мои волосы буквально встали дыбом.

– Помнишь, ты упоминал о людях, которых тайно доставляют на корабль? Ты считал, что здесь занимаются работорговлей...

– Я и теперь так считаю.

– А что, если все дело вовсе не в торговле людьми? Вот, к примеру, некоторое время тому назад мы делали пересадку сердца одной женщине... Она все еще здесь, между прочим!

– И что?

– А то, что в течение нескольких дней до назначенной ей операции на «Панацею» ничего не доставляли – не было ни катеров с суши, ни «вертушек»! Я помню, потому что Нур жаловалась на скуку, ведь прибытие транспорта – одно из немногих развлечений на судне...

Фэй посмотрел на меня дикими глазами, лицо его вытянулось.

– Черт подери! От тел так легко избавиться – концы в воду, в прямом смысле!

– Сколько раз ты видел тех... посторонних, доставленных на борт?

– Дважды... Но они вовсе не казались напуганными – встревоженными, возможно, но вполне спокойными! Один раз их привез катер из порта Чжанцзяган...

– Это в Китае?

– Да, этот порт официально находится в ведении Шанхая. Я решил, что эти люди направляются в Европу, – поддельные паспорта и все такое прочее... С другой стороны...

– Что?

– Их было человек десять-двенадцать, всего-то, – тихо ответил Фэй. – Слишком мало, чтобы получить хорошую выручку, а ведь «Панацея»...

– ...большой корабль! Она вполне могла бы вместить хоть пару сотен «лишних» человек!

На лбу Фэя мелкими бисеринками выступила испарина. Кажется, впервые за все время нашего знакомства я увидела в его глазах явный страх. Человек, способный убить врага, легко идущий под пули и ножи, внезапно ощутил ужас от того, что он не мог осознать до конца.

– Надо убираться отсюда! – усилием воли стряхнув с себя оцепенение, пробормотал он. – Это место похоже на кладбище!

Думаю, Фэй был недалек от истины. Оказавшись наконец на палубе, мы жадно вдохнули свежий морской воздух, словно провели где-то под землей несколько лет. Затем мы быстро направились к лестнице, боясь, что нас застигнут на месте «преступления».

– Когда пропала Мэй? – спросила я, переведя дух. – Точнее, где в тот момент была «Панацея»?

– Судя по моим вычислениям, она шла где-то в Южно-Китайском море, – ответил Фэй, его дыхание уже отчасти восстановилось. – Мэй мне позвонила, когда они подходили к Гонконгу. Мне тогда показалось, что она чем-то встревожена, но я не придал этому значения. Может, если бы я...

– Брось, Фэй, что бы ты сделал-то, ведь твоя сестра была где-то в сотнях морских миль от тебя!

Я знала, что права, и в то же время понимала, что мои слова не избавят Фэя от чувства вины.

– Надо поспать, – сказал он через несколько минут. – Никто не должен ничего заподозрить! Ведем себя как прежде, как будто мы почти незнакомы. Но я еще зайду к тебе...

Расставшись с Фэем, я подошла к двери собственной каюты и вдруг вспомнила о нашей договоренности с Люсиль. Господи, да как же это я забыла о том, что француженка меня ждет?! Похоже, у меня совсем снесло крышу, раз я стала такой рассеянной! Схватив мобильник, я обнаружила шесть непринятых вызовов от своей приятельницы, но, перезвонив ей, ответа не получила. Скорее всего, она уже спит, ведь я опоздала на несколько часов!

Поклявшись – завтра первым делом нужно вымолить у Люсиль прощение, – я, измотанная и расстроенная, рухнула в койку и заснула, даже не укрывшись.

Утро началось как обычно, за исключением того, что после первой операции меня разыскала Нур и спросила, не видела ли я Люсиль.

– Что-то случилось?

– Наша звезда рвет и мечет, абла: Люсиль сегодня должна была делать ей новую грудь, на два размера больше прежней...

– Что значит – «должна была»? – перебила я девушку.

На борту в данный момент находилась лишь одна звезда – сорокапятилетняя Диана Лазарус. Последний фильм, в котором она сыграла юную девушку, сборов практически не дал, и актриса отчего-то решила, что виной тому – ее маленькая грудь. Не думаю, что третий размер можно считать маленьким, но, как говорится, хозяин – барин.

– Люсиль не явилась на операцию! – ответила Нур. – Я волнуюсь, ведь такого с ней никогда раньше не случалось!

Возможно, француженка и не отличалась примерным поведением в личной жизни, но обязанности свои она всегда выполняла четко, и ничто не помешало бы ей прийти на собственную операцию – ну, если только очень веская причина!

– Ты ходила к ней в каюту, Нур?

– Конечно, и звонила на мобильный раз сто, наверное, но никто не отвечает!

Даже сам по себе факт отсутствия Люсиль в операционной в урочное время тревожил, но, принимая во внимание нашу несостоявшуюся встречу, я не могла не думать о плохом. Француженка хотела о чем-то со мной поговорить, а я ее подвела!

В течение нескольких часов после разговора с Нур я беспрестанно, с перерывами, набирала номер Люсиль, но безуспешно. В свете текущих событий я и думать не могла о еде, но на обед все же пошла – со смутной надеждой увидеть-таки куда-то запропастившуюся француженку. Подходя к ресторану, я услышала истошный женский вопль. Затем мужской голос закричал:

– Man overboard![10] – Этот крик подхватили сразу десятки голосов. Кто-то из матросов кинулся к правому борту, и в воду полетели спасательные круги. Народ, находившийся на палубе, перекинулся на правый борт, откуда доносились крики, и я в их числе. Перегнувшись через перила, мы наблюдали за слаженной работой матросов, оперативно погружавшихся в шлюпку. Между тем капитан Шивдасани отдал приказ замедлить ход, так как при скорости в восемнадцать узлов мы уже заметно удалились от места падения человека в океанские волны.

– Какой ужас! – прозвучал рядом со мной голос Сарики. – Сколько здесь работаю, а ни разу такого не случалось!

– Нет, случалось, – возразил Ален Маршан, незаметно подходя к нам сзади. – Лет семь-восемь тому назад один из суданских матросов напился до зеленых чертей и решил, что он стоит на краю бассейна. Он сиганул в воду во-о-он оттуда, – главврач махнул рукой в сторону противоположного борта.

– И что? – спросила я.

– Разбился о воду – насмерть. Бедняга совершенно не умел пить!

В толпе людей я заметила Фэй Хуанга и Сару Насер. В воздух взлетела сигнальная ракета.

– Ну все! – сказал Маршан. – Ребята его подобрали.

– Наверное, опять кто-то не удержался от выпивки, – покачал головой Сафари, стоявший позади меня.

Народ расходиться не спешил: все ожидали возвращения матросов, чтобы узнать, жив ли несчастный. Через десять минут тело вынесли на одну из нижних палуб. Мы смотрели сверху, но некоторые, особенно любопытные, спустились туда.

– Это женщина! – крикнул кто-то с удивлением.

– Женщина?! – пронеслось в толпе. Этого и в самом деле не ожидал никто, уже привыкнув к мысли о незадачливом пьянчужке.

Я посмотрела в широко раскрытые глаза Нур: мы еще не видели пострадавшую, но обе, похоже, уже знали, кто ею окажется! Но мне требовалось в этом убедиться, поэтому, несмотря на протесты людей Имрана Хусейна, оперативно блокировавших лестницы, я все же «просочилась» вниз. Люсиль лежала там, окруженная матросами. Мне не потребовалось больше одного взгляда, чтобы понять – она мертва.

– Вы – врач? – обратился ко мне один из матросов. – Можете что-нибудь сделать?

Я не могла, но тем не менее опустилась на колени у тела француженки и попыталась обнаружить хоть какие-то признаки жизни в уже окоченевшем трупе. Конечно, вода за бортом была ледяной, но, честно говоря, мне показалось, что Люсиль какая-то уж слишком холодная... А ведь она провела в волнах не так уж много времени – ее падение сразу же заметили, и матросы-спасатели действовали более чем профессионально. На француженке был белый халат поверх платья, и я, заметив, что на груди пропущена петля и пуговица из-за этого застегнута неправильно, машинально протянула руку, чтобы перестегнуть ее.

– Она мертва.

Голос надо мной прозвучал холодно и спокойно. Это был не кто иной, как Имран Хусейн.

– Вы уже ничем ей не поможете, доктор, поднимайтесь-ка наверх. Лучше, если все продолжат обедать.

Господи, да кто вообще сейчас может всерьез думать о еде?! В голове у меня промелькнула дикая мысль: а не имеет ли начальник службы безопасности какого-либо отношения к гибели пластического хирурга? Но для того чтобы убить кого-то, необходим веский мотив, а я, как ни старалась, так и не сумела придумать таковой для Имрана Хусейна, ведь они с Люсиль едва ли обменялись десятью предложениями за все время ее пребывания на борту.

Остаток этого дня стал самым тяжелым периодом для меня. На корабль пала тишина, слышались лишь звуки, являвшиеся неотъемлемой частью работы «Панацеи» – шум двигателей да команды капитана Шивдасани и его помощника, время от времени раздававшиеся из громкоговорителя. Даже телевизор в ресторане не работал. То, что руководство, сильно заинтересованное в событиях на Ближнем Востоке, отключило постоянно работающую плазму, настроенную на новостной канал, говорило о глубоком потрясении всех обитателей судна из-за гибели Люсиль Ламартен. Вскрытие тела провели как-то очень уж быстро. Хотя, с другой стороны, всем хотелось узнать, почему такой человек, как Люсиль, вдруг оказалась посреди океана. Вердикт патологоанатома был краток: несчастный случай или самоубийство.

– Чушь! – воскликнула Сарика, всплеснув руками. – Люсиль не такая женщина, чтобы просто взять и покончить с собой!

– Полностью с вами согласна, – ответила я. – Вы видели тело?

Старшая сестра кивнула и смахнула слезу:

– Правда, только мельком – ее очень быстро унесли в морг.

Удивительно, но создавалось такое впечатление, что начальство пытается замять дело! Сначала никому не позволили приблизиться к Люсиль после извлечения ее тела из воды, а я только случайно оказалась рядом с ней. Затем француженку быстренько утащили в морг, и никто ничего толком не разглядел – ну разве что матросы, которые ее вылавливали.

– На ней было... то платье... – шмыгнула носом Нур. Глаза девушки покраснели и распухли, и я подумала, что, наверное, это второе страшное потрясение во всей ее короткой жизни, после печального открытия, что ее бывший муж – негодяй. Последние слова моей юной подруги заставили меня насторожиться.

– Ты о чем, Нур? Какое платье?

– Ну, вчера... вчера Люсиль впервые надела то платье, которое она купила на Гоа, – белое с розовым, помните, абла? На ужин она пришла в нем...

Как я могла забыть?! Действительно, пытаясь перестегнуть пуговицы на ее медицинском халате, я заметила выглядывавший из-под него подол, но, так как он тоже был белым, не сообразила, что под халатом на француженке надето именно то платье! Что же это получается – она не просто надела его к ужину, но и вновь нацепила с утра под халат? Как-то это не вязалось одно с другим. Во-первых, в Европе считается дурным тоном носить одну и ту же одежду два дня подряд. Люсиль была более чем состоятельной женщиной и могла позволить себе переодеваться в свежий туалет хоть каждый день. Во-вторых, облегающее платье стесняет движения, и под халат мы все, за исключением женщин, носивших абайю или сари, обычно надевали брюки. Люсиль отличалась удивительной аккуратностью, хотя характер у нее был взбалмошный. Казалось бы, это противоречивые качества, но они каким-то образом прекрасно уживались в нашем пластическом хирурге. Как, черт подери, она умудрилась застегнуть халат так, что пропустила петлю? Может, он расстегнулся при падении в воду, а матросы... О чем Люсиль хотела поговорить со мной накануне? Меня не оставляла мысль о том, что, пойди я тогда на эту встречу, француженка осталась бы в живых.

– О чем думаете, абла? – осторожно дотронувшись до моей руки, спросила Нур.

– Ты уверена, что на Люсиль было это платье, когда ее вытащили из воды? – ответила я вопросом на вопрос.

– Уверена? – Девушка выглядела озадаченной. – Мне так показалось...

К вечеру того дня на «Панацею» обрушилась еще одна новость: в преддверии натовских бомбардировок самые осторожные или самые предприимчивые ливийцы решили от греха подальше эвакуироваться. Порт Триполи был забит беженцами, готовыми заплатить бешеные суммы за то, чтобы хоть кто-то забрал их с острова и доставил либо на Сицилию, либо на Мальту. Так как порт Валетты слишком мал, чтобы вместить всех желающих, оставалось лишь предполагать, какие морские «пробки» вызовет всеобщая паника. Телевизор не работал, и информацию, полученную капитаном по радио, передавали из уст в уста, как в старые времена. По дороге она обрастала всевозможными слухами: выходило так, что мы можем и не успеть проскочить между Мальтой и Ливией до того, как море превратится в район боевых действий.

Мне страшно не хотелось идти на ужин, но ресторан был рассадником всевозможных сплетен, из которых делались соответствующие выводы, поэтому я, пересилив себя, все же поплелась на верхнюю палубу. Едва я «приземлилась» за наш обычный столик, как услышала вопрос Сарики:

– Вам не кажется, что все как-то уж слишком поспешно?

– В смысле?

– Я о докторе Ламартен, – пояснила медсестра.

– A-а... Ну да, вы, наверное, правы, – согласилась я.

– А что, если она не по своей воле оказалась в воде? – перебила меня индианка, и ее темнокарие глаза возбужденно заблестели. – Сами посудите: Люсиль – отличный хирург, с деньгами и перспективами. Она и раньше могла позволить себе выбирать все самое лучшее, а после работы на «Панацее» ее с руками и ногами оторвала бы любая клиника!

– Что значит – «после работы на «Панацее»? – удивилась я. – Разве Люсиль собиралась оставить судно? Мне казалось, что ее здесь все устраивает!

Старшая сестра на мгновение опустила глаза, поняв, что сказала больше, чем собиралась. Однако она вновь взглянула на меня. Выглядела она при этом какой-то растерянной, виноватой.

– Понимаете, Агния, так уж вышло, что я заглянула к ней вчера вечером... до того, как отправиться спать. Она уже собрала чемодан.

– Правда? А вы уверены, что это не было связано... ну, скажем, с желанием посетить Мальту или еще с чем-нибудь в таком же роде?

– Я не решилась ее спросить, но доктор Ламартен явно не обрадовалась моему появлению. У меня создалось впечатление, что она чем-то расстроена, даже, возможно, напугана... Хотя я могу и ошибаться, учитывая то, что произошло, ведь недавним событиям и чьим-то словам всегда придаешь некий тайный смысл, когда случается беда?

Но я очень сомневалась, что старшая сестра напридумывала себе бог знает что – не такой она человек! Итак, француженка не собиралась сводить счеты с жизнью – кто, спрашивается, собирал бы чемоданы, имея тайное намерение сигануть за борт? А это платье... Нет, я обязательно должна взглянуть на тело еще раз и лично во всем разобраться.

– Одна ты не пойдешь! – решительно заявил Фэй Хуанг, как только я поделилась с ним своими соображениями. Признаться, я надеялась, что он отреагирует именно так: пробираться в морг в одиночку, тайком, мне совсем не хотелось. То, что придется именно «пробираться», сомнению не подлежало, ведь наверняка, вздумай я испросить официальное разрешение, получила бы отказ: похоже, никому на «Панацее» не хочется выяснять, что именно произошло с пластическим хирургом.

Мы договорились встретиться в половине первого, когда в морге точно никого не будет. Он, к счастью, использовался крайне редко: на моей практике – вообще ни разу, поэтому охраны там не требовалось. Единственный на корабле патологоанатом просто запирал дверь в морг и в прозекторскую. Но я уже имела представление о том, как лихо мой китайский приятель справляется с замками.

* * *

Похоже, у меня входит в привычку полуночничать – если так и дальше пойдет, я, того и гляди, вскоре засну во время какой-нибудь операции! Однако ночь была на «Панацее» единственным временем, когда все вокруг замирало и успокаивалось, и именно это время суток как нельзя лучше подходило для нашей с Фэем задачи. Как я и думала, китаец легко вскрыл замок в двери морга. Терпеть не могу подобные места: здесь всегда чувствуешь, что жизнь мимолетна и только смерть и тлен длятся вечно. Запах карболки ударил мне в нос, и я невольно скривилась. Фэю тоже было более чем неуютно, и я не могла не заметить, как подрагивают, то и дело сжимаясь в кулаки, его руки. Я уже смирилась с мыслью о том, что на китайце, скорее всего, «висит» не один труп, но почему-то, оказавшись в «царстве мертвых», он явно испытал весьма неприятные эмоции – может, примерил на себя собственное будущее?

Металлический шкаф для трупов мог вместить десять тел, однако лишь одна из ячеек оказалась занятой – та, где лежала Люсиль. Я аккуратно, бережно сняла с ее тела простыню, и из груди моей тут же вырвался возглас изумления.

– В чем дело? – вскинулся Фэй, старательно отводя глаза в сторону от тела.

– Да ее же... она же... погоди-ка, Люсиль не проводили никакого вскрытия!

И в самом деле, сухопарое тело француженки осталось таким же нетронутым, каким было после извлечения его из воды. На ее виске я разглядела большой синяк, однако никаких следов аутопсии я не заметила – а согласитесь, это отнюдь не такая мелочь, для рассмотрения которой требуется микроскоп!

– Как это – не проводили?! – не поверил мне Фэй и заставил-таки себя приблизиться и посмотреть на труп. – Но ведь официальное заключение уже обнародовано!

То-то и оно: чем дальше, тем лучше и отчетливее я понимала, что все это – желание Люсиль убраться с корабля, наша несостоявшаяся встреча и ее падение за борт – произошло не просто так. Руководство «Панацеи» либо точно знает о причине случившегося, либо просто не желает поднимать шум и проводить расследование, ведь кто знает, это может дать вовсе не тот результат, которого они ожидают!

– От чего... Почему же она умерла? – сглотнув, спросил Фэй. – Захлебнулась? Ударилась о воду?

– Помоги-ка...

Мы перевернули тело на бок. Кожа француженки приобрела интенсивный синюшный оттенок, но на ее спине и плечах я не увидела и намека на синяки. Для проверки я слегка надрезала кожу под лопаткой – никакой свернувшейся крови. Это означало, что тело посинело от гипостаза[11].

При падении с такой высоты и при скорости судна в восемнадцать узлов Люсиль непременно получила бы весьма ощутимый удар, оставляющий видимые глазу обширные гематомы. Однако за исключением синяка и глубокой ссадины на лбу тело ее выглядело непострадавшим.

– Почему нет крови? – поинтересовался Фэй.

А ведь он, черт подери, совершенно прав! Если Люсиль перевалилась через перила и упала, то, вероятнее всего, получила эту гематому и ссадину от удара о борт. Тогда почему же рана чистая, как будто бритвой разрезали голову резиновой кукле?

– А что, если она не сама упала? – снова задал вопрос китаец.

– Это ничего не меняет: в ране все равно должна быть кровь.

– Смыло водой? – предположил он. – Ведь какое-то время она провела в море?

– Да, но кровотечение не останавливается в воде, поэтому, когда Люсиль выловили матросы, рана все еще должна была кровоточить...

– Ты можешь узнать, утонула она или нет? – спросил Фэй.

– Для этого мне придется вскрыть ее грудную клетку.

– А ты сможешь?

Эх, окажись вдруг здесь Леонид Кадреску, он мигом ответил бы на все наши вопросы и расставил все по своим местам! К сожалению, у меня не хватит квалификации, чтобы провести полноценное вскрытие. Вернее, я, конечно же, сумею это сделать, но вот за верность своих выводов отнюдь не поручусь!

– Тебе придется мне помочь, – вздохнула я.

Как только я завершила резекцию легких, стало ясно, что, от чего бы ни умерла Люсиль Ламартен, причиной ее смерти послужило вовсе не утопление. Конечно, не следовало ожидать, что из ее легких так и хлынут потоки воды, ведь после пребывания под водой в течение нескольких минут жидкости может быть очень мало, но ее там не оказалось вовсе!

– Что это значит? – спросил Фэй.

Я, конечно, не такой ас, как наш Кадреску, но все же медик.

– Это значит, что Люсиль была уже мертва, когда упала в воду.

В пользу этого вывода говорило и отсутствие крови в ране: француженка действительно упала с борта, скорее всего, ударившись при этом о какую-то выступающую часть судна, но эта рана стала уже посмертной.

– Тогда... что же ее убило? – с недоумением развел руками Фэй.

– Понимаешь, я же не патолог... Однако, судя по цвету тела – а оно какое-то слишком уж синее, – можно предположить, что причиной ее смерти стала асфиксия.

– То есть она задохнулась? – уточнил китаец.

– Похоже на то. При асфиксической смерти трупные пятна имеют интенсивный синюшно-фиолетовый цвет, как и вся кровь, перенасыщенная углекислым газом, что мы с тобой, собственно, и наблюдаем.

– Она задохнулась, но не захлебнулась?

– Ты прав, – кивнула я и принялась ощупывать шею и подбородок Люсиль.

Хотя, наверное, теперь это уже была не Люсиль, отличный врач и моя подруга, а просто улика – во всяком случае, я старалась внушить себе эту мысль, чтобы не испытывать жалости и чувства вины. Я не раз наблюдала за тем, как работает Леонид – четко, профессионально и с большим уважением к покойнику.

– На шее нет никаких следов удушения!

– Не угорела же она?!

– Это вряд ли... Постой-постой...

– Нашла что-то?

– У нее сломана подъязычная кость! – пробормотала я, поднимая на него расширившиеся глаза.

– Это могло произойти при падении?

– Очень маловероятно. Как я уже говорила, я не профессионал в данной области, но мне кажется, что это повреждение ей нанес человек! С другой стороны, если кость сломалась под воздействием сдавливания, то где же наружные следы? Кроме того, сам по себе перелом подъязычной кости – повреждение серьезное, но не смертельное!

– Следов может и не быть, – неожиданно заявил Фэй. – Есть такие приемы, знаешь ли... К примеру, при нанесении удара в область боковой поверхности шеи, – он обозначил нужную точку на теле француженки, – может наступить смерть в результате рефлекторной остановки сердца.

Я задумалась. Область боковой поверхности шеи находится в месте пересечения грудино-ключично-сосцевидной линии с углом нижней челюсти. Здесь расположен синокаротидный комплекс – место, где сконцентрированы магистрали нервных путей; при нарушении их функций невозможна нормальная работа дыхательного центра и центра ритма сердечной деятельности. Соответственно, удар, нанесенный в эту зону, вполне способен повлечь за собой смерть жертвы... Ну вот, я уже называю ее жертвой, а не по имени!

– Если ударить сюда с достаточной силой, – продолжал Фэй, – противник... то есть пострадавший, – тут же поправился он, – потеряет сознание. Следов при этом, скорее всего, не останется.

Я решила немедленно проверить теоретическое предположение китайца. Да, внешних признаков удара не было, но вскрытие шейного отдела Люсиль показало небольшое кровоизлияние в мягкие ткани шеи слева, что, в сочетании с полнокровием внутренних органов, позволяло сделать следующее заключение: смерть Люсиль Ламартен, скорее всего, наступила вследствие рефлекторной остановки сердца из-за травмы синокаротидной зоны.

– И убийца – плохой специалист, – заметил Фэй. – Или он хотел, чтобы твоя Люсиль помучилась.

– О чем это ты?

– Ты сказала, что у нее сломана подъязычная кость? Это не могло произойти в результате удара в шею: убийца ударил ее дважды – сначала в гортань, сломав кость, а потом уже в шею. При таком ударе гортань смещается в сторону с одновременным поворотом вокруг вертикальной оси, в результате чего у человека перехватывает дыхание. В результате травмы передней поверхности шеи происходит частичный или полный отрыв гортани от подъязычной кости – насколько я понимаю, у... твоей подруги все именно так и есть?

Меня так и подмывало спросить, где Фэй нахватался всей этой информации – не иначе, в школе наемных убийц! Однако я проглотила этот дурацкий вопрос и кивнула.

– Думаю, ты прав. Переломы хрящей гортани и подъязычной кости сами по себе не могут привести к смерти. Обычно смерть наступает от асфиксии, за счет отека слизистой оболочки гортани в области голосовых связок, с полным перекрытием просвета между ними. Развитие отека слизистой гортани требует времени, а у Люсиль его не было: второй удар убил ее наверняка! Надо найти ее одежду, если, конечно, ее уже не упаковали, – сказала я, и мы принялись за «раскопки» прозекторской.

– Кажется, вот она! – Фэй поднял двумя пальцами бело-розовое чудо, купленное Люсиль во время нашего краткого визита на Гоа. Там же обнаружился и врачебный халат, который был на француженке, когда ее вытащили из воды.

– Знаешь, Фэй, – проговорила я, вертя в руках платье, – по-моему, уже стало очевидным одно: Люсиль убили еще вчера, а вовсе не сегодня!

– Почему ты так считаешь?

– Ну, во-первых, она надела это платье вчера к ужину – я ее не видела, но об этом мне сказала Нур. Люсиль опоздала на ужин, мы с Сарикой Шерават уже ушли. Однако старшая сестра видела Люсиль позже, она заходила в ее каюту. Тебе должно быть известно, что европейцы, в особенности женщины, следящие за собой, никогда не надевают одну и ту же вещь несколько раз подряд, если, конечно, обстоятельства позволяют им переодеться. Платье – вечернее, и Люсиль, с ее прекрасным вкусом, вряд ли надела бы его утром под халат – это два. Когда я осматривала тело на палубе, пуговицы оказались застегнуты неправильно, а Люсиль была страшной аккуратисткой во всем, что касается внешности.

– Значит, – продолжил развивать тему Фэй, – кто-то надел на нее халат после убийства, чтобы...

– Чтобы все подумали, что утром она отправилась на работу и случайно упала за борт. Потом «подогнали» еще и маловероятную версию о самоубийстве – так, на всякий случай.

– Самоубийство можно вообще исключить: стала бы она надевать халат поверх платья, словно желая подчеркнуть свой статус перед рыбами и акулами!

– Верно! Итак, Люсиль убили вчера вечером, как раз когда я... когда мы...

Я замолчала, придя в ужас от мысли, что могла бы, возможно, предотвратить гибель подруги. Фэй спросил:

– Ты это о чем сейчас?

И мне пришлось ему объяснить, что наша вчерашняя «эскапада», скорее всего, стоила жизни Люсиль.

– А может, она как раз спасла твою жизнь, эта наша эскапада? – сказал Фэй, когда я закончила. – Представь, что могло случиться, застань убийца вас обеих вместе!

– Или он передумал бы, решив подобраться к ней потом, без лишних свидетелей! – упрямо возразила я.

– Вряд ли, учитывая то, что она явно готовилась смотать удочки с корабля, – не согласился со мной китаец. – Завтра мы окажемся возле Мальты, я думаю, твоя подруга намеревалась сойти на берег, чтобы больше сюда не возвращаться. Если предположить, что ее убийца об этом знал, у него оставалось крайне мало времени для того, чтобы от нее избавиться.

Господи, ей не хватило всего каких-то суток!

– Но кто же хотел избавиться от Люсиль? – пробормотала я. – А главное – почему?..

* * *

Я понимала, что факт вскрытия тела Люсиль вскоре обнаружат, однако, к моему удивлению, никаких действий со стороны руководства «Панацеи» не последовало: все будто воды в рот набрали, твердо вознамерившись не разглашать обстоятельства, связанные с гибелью пластического хирурга.

После обеда у меня выдалось свободное время, и я вдруг почувствовала острую необходимость пообщаться с соотечественниками. То есть, конечно, моих соотечественников в прямом смысле слова на борту не было, но украинцы и белорусы вполне сошли бы за них – между прочим, прочее население корабля в этот национальный вопрос предпочитало не вдаваться и все мы считались русскими. Признаюсь честно, гораздо больше общего у меня было со старшим механиком Сережей Лучко, но спускаться в машинное отделение не хотелось, поэтому пришлось мне довольствоваться обществом гораздо более поверхностного, но тоже вполне приятного Саши Анохина. На камбузе было немноголюдно, официантки убирали со столов, поэтому Саша ничего не имел против болтовни со мной. Вскоре наш разговор плавно перетек к теме гибели Люсиль Ламартен.

– Ужас, да? – сказал Саша, внимательно следя за моей реакцией.

Такое его поведение было вполне объяснимо, ведь никто не затрудняется доводить до сведения обслуживающего персонала, как идут дела в медицинском сообществе, и им приходится довольствоваться лишь отрывочной информацией и чаще всего слухами.

– Она была такая жизнерадостная! – продолжал он, так и не дождавшись ответа на свой риторический вопрос. – Всегда была готова пофлиртовать... Как вы считаете, она покончила с собой или это все-таки был несчастный случай?

– Скорее, второе, – осторожно ответила я. – Трудно представить, что Люсиль решилась бы на такой страшный шаг – у нее не было для этого никаких причин!

– Да-а... А я ведь видел ее тем вечером, знаете?

– Тем вечером?!

– Ну, когда она... В общем, мы задержались на камбузе. Работы было много – несколько человек вдруг свалились с какой-то инфекцией. Короче, спать я отправился, наверное, последним и, проходя по верхней палубе, видел там вашу подругу. Она разговаривала с секретаршей Сафари.

– Правда? С Сарой Насер?

Кок кивнул.

– Но что же между ними общего? – удивилась я. – Насколько я понимаю, Сара и Люсиль вряд ли перемолвились больше чем парой слов за все время, что я их знаю!

– Вот и я удивился. Эта Сара – она все время одна или с Сафари, ходит за ним как привязанная, а тут вдруг...

Интересные дела: Сара и Люсиль! О чем они вообще могли разговаривать?!

– А вы не поняли, они мирно беседовали или ругались?

– Ну, я же не прислушивался, – скромно отвел глаза Саша. – Но – нет, мне не показалось, что они ссорились. Когда я проходил мимо, услышал, как эта черная ворона спрашивает что-то вроде: «Вы хорошо все обдумали? Может, лучше не пороть горячку?» Ну, или что-то в этом духе – я точно не уверен.

Так-так! И о чем же Люсиль следовало хорошо подумать – о бегстве с «Панацеи»? Меня все больше и больше мучил вопрос: почему француженка так неожиданно решилась все бросить, хотя до этого ее вполне устраивала жизнь на корабле? Эх, если бы не моя минутная слабость с Фэем... Ну, на самом деле, это длилось куда больше минуты, однако я не переставала корить себя за то, что подвела Люсиль.

– А вы, случайно, не в курсе, куда могли убрать ее вещи? – спросила я Сашу.

– Одежда, наверное, в морге, – пожал он плечами.

– А остальное? Я имею в виду ее личные вещи. Ведь ее каюту уже освободили, верно?

Утром я видела, как там орудовала целая армия китайских уборщиков: дверь стояла нараспашку, и ничего, кроме мебели, я внутри не заметила, словно в этой каюте никогда и не жила женщина по имени Люсиль Ламартен!

– Думаю, их отнесли на склад, чтобы потом отдать родственникам.

– Еще один нескромный вопрос: где находится склад?

* * *

Вернувшись в свою каюту, я тщательнее, чем обычно, заперла дверь и уселась на койку, заботливо застеленную горничной. Итак, что мы имеем? Люсиль, скорее всего, умерла в ту ночь на палубе, а тело ее сбросили в воду лишь днем. Зачем дожидаться дня, если можно сразу же избавиться от трупа? Несомненно, бесследное исчезновение пластического хирурга вызвало бы массу вопросов и даже, вполне вероятно, повлекло бы за собой расследование. В этом случае уже невозможно было бы сказать, что она «сошла на берег в порту, и с тех пор ее никто не видел» – как в случае с Мэй и другими пропавшими, ведь мы находились в открытом море. Другое дело, если Люсиль якобы упала за борт сама, по собственному желанию или случайно, но – практически на глазах у большого количества народа, ведь все мы в то время направлялись на обед. Ресторан располагается на верхней палубе, а ее тело, скорее всего, скинули с одной из нижних, поэтому никто не видел, как именно это произошло. Тот – или те, – кто это сделал, намеренно закричал: «Человек за бортом!» – и, как говорится, понеслось... Скорее всего, это сделали, чтобы обеспечить убийце алиби. И кто же он – Сара Насер? Неужели она обладает такой силой, достаточной, чтобы убить человека парой ударов? Или это Имран Хусейн – уж он-то точно легко одолел бы француженку! Или кто-то еще?

Хорошо, допустим, именно так все и произошло, но какова причина? Как пишут в детективных романах, найдешь причину – найдешь и убийцу. Но я просто ума не приложу, кому тут помешала Люсиль! Все упиралось в то наше злосчастное несостоявшееся свидание и внезапное желание француженки покинуть судно. Может, ответ кроется в вещах Люсиль? Вывод один: я непременно должна их осмотреть – особенно ее мобильный телефон и, возможно, ноутбук, если он у нее был. А Сара Насер... Ну, в конце концов, она же никуда не денется с корабля – по крайней мере, до завтрашнего утра, когда «Панацея» окажется у берегов Мальты. Перед тем как отправиться с Фэй Хуангом на поиски вещей Люсиль, я попыталась связаться с Елениным и рассказать ему о своих подозрениях, но почему-то мне это не удалось. Странно, но я уже привыкла к тому, что этот человек никогда не спит и всегда готов принять информацию. Что же случилось сегодня? Может, Еленин решил, что, поскольку он приказал мне покончить с расследованием, теперь и разговаривать со мной не имеет смысла? Чем дальше, тем больше я убеждалась в правоте Лицкявичуса: Интерпол использовал меня и бросил, как только выяснил все, что хотел. Что ж, бог им всем судья, но это отнюдь не означает, что я откажусь от попыток докопаться до причины гибели Люсиль. В конце концов, кто-то должен это сделать, потому что, кроме меня и еще пары человек на борту, этот вопрос больше никого не интересует!

В начале первого часа ночи я потихоньку выскользнула из каюты и поднялась на верхнюю палубу, где Фэй уже ждал меня.

– Думаю, не стоит этого делать, – такими были его первые слова.

– Почему?

– Потому что нам слишком долго везло.

Я внимательно посмотрела на китайца. Он выглядел не просто серьезным – озабоченным, и это поколебало мою решимость. Но только отчасти.

– Если ты боишься, я пойду одна – просто помоги мне вскрыть дверь склада, ведь без тебя я не справлюсь!

– Глупости! Думаешь, я отпущу такую сумасшедшую бабу, как ты, в одиночку бродить по кораблю? Да у тебя просто талант наживать себе неприятности!

– Ну, в этом отношении ты заметно меня превосходишь! – возразила я. – Как бок-то, не болит?

Наконец-то он улыбнулся.

– Ладно, пойдем, хотелось бы еще и отоспаться потом.

Склад, как объяснил мне Саша, располагался на одной из нижних палуб. Фэю пришлось повозиться, так как, помимо большого амбарного замка, в двери имелся еще и врезной, но через некоторое время он все же и с ним справился. Мы вошли в большое, сильно захламленное помещение, и я с трудом нащупала на стене выключатель. Как только зажегся свет, я поняла, что поиски займут много времени: света тусклой лампочки едва хватало на то, чтобы просто не натыкаться в темноте на стены. Оставалось лишь надеяться, что завскладом поддерживает тут хоть какой-то порядок, иначе мы обречены на безрезультатные усилия.

– Ты начинай с того конца помещения, а я попробую с этого, – тяжело вздохнув, предложила я Фэю, и мы разошлись.

К счастью, оказалось, что кладовщик знает свое дело. Коробок и ящиков здесь и в самом деле скопилось огромное множество, но все они были подписаны по-английски и арабской вязью. Однако отыскать вещи Люсиль оказалось делом непростым – по логике, их следовало положить сверху, но у здешнего смотрителя имелась некая своя, не доступная среднему человеческому уму, логика. Наконец, когда спина у меня уже разламывалась от постоянных наклонов, а пальцы саднило от перетаскивания ящиков с места на место и обратно, Фэй издал победный возглас из противоположного угла помещения:

– Сюда! Кажется, нашел...

Я подскочила к нему и увидела четыре коробки средних размеров, которые китаец аккуратно расставил в рядок.

– Надо же, – пробормотала я с грустью, – вот и все, что осталось от человека!

– Знаешь, в Гонконге специализированные магазины торгуют бумажными деньгами, бумажной мебелью, машинами, одеждой, которые сжигают и кладут в гроб вместе с телом покойного.

– Зачем? Ну, в смысле, фараонов, к примеру, хоронили, увешанных золотом, с кучей вещей, необходимых при жизни, да еще и вместе с рабами, а тут – все бумажное...

– Точно не знаю, – пожал плечами Фэй. – Полагаю, что все дело в статусе. Видишь ли, в Китае статус имеет огромное значение, поэтому даже бедный человек может надеяться, что в его гроб положат машину, пусть и ненастоящую, бумажный домик и так далее. Хотя мне самому всегда казался странным дурацкий обычай – заранее покупать гроб и хранить его в доме долгие годы в ожидании своего перехода в лучший мир!

Мы раскрыли первую коробку. Она была наполнена одеждой, поэтому я сочла ее неинтересной и отложила в сторону. В другой коробке лежала косметика, духи, плеер и прочая ерунда, которая тоже вряд ли пролила бы какой-то свет на недавние события. Зато в следующей, среди прочего хлама, я нашла именно то, что искала, – мобильный телефон Люсиль. Аккумулятор почти разрядился, но его все же хватило на то, чтобы пролистать список контактов. Помимо пропущенных звонков от Нур и моих собственных, я увидела примерно десять записей о звонках от человека со странным именем San Sebastian.

– Это же вроде такой святой? – хмыкнул Фэй, заглядывая мне через плечо. – У твоей Люсиль все в порядке было с чувством юмора!

И тут я вспомнила, как француженка рассказывала о своем бывшем муже: когда она работала в Южной Америке, все его называли Святым Себастьяном! Значит, они все же поддерживали отношения? Но зачем бы ему понадобилось названивать бывшей супруге столько раз именно накануне ее смерти? Похоже, Люсиль так и не ответила ему, ведь, по моим расчетам, к тому времени, когда поступил первый звонок, она уже была мертва...

В этот момент на экране вспыхнула надпись «Батарея разряжена!», и он погас.

– Черт, где тут у нее зарядное устройство?

Я снова полезла в коробку, как вдруг Фэй тронул меня за плечо.

– Кто-то за дверью! – прошептал он, быстро скользнул по стене и почти исчез из поля моего зрения, скрывшись в тени, там, куда не добирался свет одинокой тусклой лампочки. Я замерла в ожидании. Через несколько секунд раздался гулкий удар, потом я услышала шум борьбы, а еще через некоторое время насмешливый голос произнес:

– Ну и ну, доктор Смольская!

Вскинув голову, я увидела Алехандро Монтанью, стоявшего в комичной позе, с упертыми в бока короткими руками. Рядом с ним возвышался Имран Хусейн.

– Я же говорил, что это она! – пролаял египтянин. – У других просто не было причин этим заниматься.

– Надо же, а мы все гадали – кто это распотрошил бедную мадам Ламартен? – словно не услышав реплику начальника службы безопасности, продолжил Монтанья. – Какая жалость... Мне действительно жаль, доктор, что придется с вами расстаться – из всех женщин на этом корабле вы вызывали у меня самую сильную симпатию!

Я во все глаза смотрела на трансплантолога – вот уж не ожидала, что он связан с таким человеком, как Ирман Хусейн! Конечно, его визит в лабораторию и удивительное исчезновение в ее недрах вызвали у меня некие подозрения, но увидеть его здесь и выслушивать его угрозы в мой адрес – это уж ни в какие ворота не лезет! Или я все неправильно понимаю? Но Имран Хусейн развеял мои сомнения.

– Не будем рассусоливать, ладно? – сказал он. – Нужно решить вопрос, и быстро!

– Погодите, друг мой, – поднял ладони вверх Монтанья, – вы же не думаете, что мы поступим с ними так же, как с мадам Ламартен – народ подумает, что слишком уж часто на этом корабле происходят несчастные случаи!

– Где Фэй Хуанг? – пискнула я, чувствуя, что все глубже погружаюсь в состояние полнейшей безысходности.

– Кто-кто? – передернул плечами Хусейн.

– Ничего, – сказал Монтанья, – уже утром мы окажемся у берегов Мальты. Там вы «сойдете на берег» и... растворитесь в утренней дымке.

– Как Мэй Линг? Или Сэф-Али Карахан?

Терять мне было нечего, и я решила просто потянуть время – авось что-то произойдет и меня не убьют прямо сейчас, ведь и в самом деле – такое количество «несчастных случаев» плохо отразится на репутации «Панацеи»!

– Понятия не имею, кто такая эта ваша Мэй или этот второй парень... – ответил Монтанья. – Имран, вы в курсе?

Начальник службы безопасности лишь поджал губы.

– Или доктор Ван Хассель? – снова рискнула я. – Его смерть – ваших рук дело?

– A-а, так вы знаете?

Монтанья выглядел приятно удивленным.

– Ну вот, – обратился он к Хусейну, – а вы хотели избавиться от нее поскорее! Как можно быть таким недальновидным, сеньор Хусейн, разве вы не хотите узнать, кто такая наша милая Агния на самом деле? Значит, дорогуша, вы шпионили за мной?

Нет, шпионила я вовсе не за ним, но доказывать это не имело смысла.

– И кто же вас сюда направил? – задал следующий вопрос Монтанья. – С какой целью?

Следовало пойти ва-банк – может, так я напугаю этих людей немного и отсрочу неизбежное?

– Интерпол! – выпалила я. – Меня прислал сюда Интерпол, и вы пожалеете, если причините мне какой-либо вред...

– Причинить вред? Да за кого вы нас принимаете, мадам! – обиженно всплеснул руками Монтанья. – Я в жизни не причинил никому никакого вреда, уверяю вас!

– И Люсиль тоже? – язвительно уточнила я.

– Бедная мадам Ламартен, – вздохнул Монтанья. – Такая милая женщина! Но она, понимаете ли, влезла в то, во что ей влезать совершенно не следовало. И зачем, спрашивается, чего она хотела этим добиться? Ей предлагали деньги, но она, глупая, отказалась, так что еще я мог поделать?

– За что вы ее убили?

Монтанья озадаченно взглянул на меня:.

– Э-э-э... Так вы, что ли, не знаете? – проговорил он, обернувшись к Хусейну.

– «Знаете – не знаете!» – рыкнул тот. – Да какая, в сущности, разница: эти двое могут нам все испортить!

– К сожалению, он прав, Агния, – удрученно покачал головой Монтанья. – Клянусь, мне бы очень хотелось что-нибудь для вас сделать, синьора Смольская, но, боюсь, мои желания идут вразрез с желаниями синьора Хусейна! Так что я удаляюсь и предоставляю ему возможность заняться тем, что он умеет делать лучше всего...

– Убивать? – спросила я.

– Не буду желать вам удачи, – никак не отреагировав на мой выпад, продолжил трансплантолог, – потому что в данных обстоятельствах это выглядело бы лицемерием, однако хочу в последний раз подчеркнуть: мне действительно очень жаль, что именно вас мы здесь обнаружили, Агния, искренне жаль...

С этими словами он двинулся к выходу, а Хусейн сделал знак кому-то, стоявшему за дверью, и в помещение вошли двое здоровенных парней, похожих на моджахедов, бритых и с черными бородами.

– Что вы собираетесь делать? – спросила я, похолодев, но начальник службы безопасности, кажется, вовсе не разделял моего желания поболтать, поэтому даже не взглянул на меня.

Он что-то сказал своим парням по-арабски. Тщетно оглядывалась я по сторонам в поисках какого-нибудь оружия – кроме бесчисленных коробок и ящиков, тут не было ничего подходящего! Какая идиотская ситуация – ведь, помимо того, что мне явно следовало приготовиться к смерти, я, в сущности, так и не сложила «два» и «два». Какое, к примеру, отношение Монтанья имел к доктору Ван Хасселю (ведь он не отрицал того, что приложил руку к его смерти) и почему погибла несчастная француженка? Ничего этого я не знала, но это обстоятельство отнюдь не помешает Хусейну, этому убийце, перерезать мне горло!

Один из его подручных приблизился ко мне и заломил руки за спину – не очень больно, но вполне ощутимо. Сопротивляться я не стала – себе дороже, и мужчина, надев на мои запястья пластиковые наручники, слегка подтолкнул меня к выходу. Второй подручный остался с начальником службы безопасности. У порога я увидела Фэй Хуанга. Он лежал, подвернув под себя правую руку, на его виске я заметила огромный кровоподтек. Я только сглотнула, решив, что мой «напарник», скорее всего, мертв... Мы шли по узким, тускло освещенным коридорам корабля, я плохо себе представляла, где именно мы находимся, ведь я никогда раньше не бывала в подсобных помещениях «Панацеи»! Даже если бы я вырвалась из крепких рук моего стража, далеко все равно не убежала бы, а звать на помощь не имело смысла – жилые помещения располагались выше этого уровня. Подойдя к лестнице, ведущей вниз, я окончательно пала духом: судя по всему, на том уровне расположено машинное отделение, значит, там меня и похоронят.

Вдруг мужская рука, крепко державшая меня за локоть, ослабила хватку, и неожиданный грохот возвестил о том, что чье-то большое грузное тело рухнуло на пол.

– Скорее! – услышала я тихий и очень решительный голос. – Надо сматываться отсюда, пока остальные не подоспели!

Повернувшись, я обомлела – передо мной стояла Сара Насер! Вопреки обыкновению на ней были не обычные ее темные мусульманские хламиды, а джинсы и футболка с надписью «Columbia University». Длинные волосы, собранные в пучок и не прикрытые хиджабом, оказались вовсе не черными, как я предполагала, а каштановыми, слегка вьющимися и живо обрамлявшими ее внезапно ставшее очень милым лицо.

Сара помогла мне избавиться от наручников, надетых «моджахедом», и проговорила:

– И как вы до этого додумались, ума не приложу! Разве можно так открыто расхаживать по кораблю и рыться в грязном белье этих крыс?!

Вы либо очень храбрая, либо очень глупая женщина!

– Скорее, второе, – сказала я, потирая затекшие запястья, наручники оставили на них саднящие красные отметины. – Потому что я думала, что это вы убили Люсиль Ламартен!

– Я?! А, ладно, сейчас не до того: нам надо где-нибудь отсидеться до Мальты, а там можно и вплавь... Я подготовила лодку, но в данный момент мы не сможем ею воспользоваться.

– Так вы из-за меня остались? – удивленно спросила я.

– Ну не могла же я позволить этим мужикам вас грохнуть! Нужно срочно где-то спрятаться. В каютах не укрыться, они все обыщут, как только найдут этого парня, – она легонько пнула подручного Хусейна носком кроссовки. – Есть соображения?

– Нет... Хотя, погодите: можно попробовать добраться до машинного отделения!

– Хорошая мысль, там они не станут нас искать. Но... люди в машинном отделении – они нас прикроют?

– Один, во всяком случае, да. Только вам придется вести меня: я понятия не имею, как отсюда добраться до машинного отделения!

– Отлично, не проблема! – И Сара рванула вниз по лестнице, я – за ней, оглянувшись напоследок на лежавшего без движения «моджахеда». Как я и заподозрила уже давно, Сара Насер – вовсе не та, за кого себя выдавала, но, похоже, прочие мои догадки насчет нее не подтвердились.

На самом деле, мы здорово рисковали. В машинном отделении работал не только старший механик Сережа Лучко, если мы нарвемся на кого-то, кто сразу поднимет тревогу, тогда... нас сцапают. Однако другого выхода не было, пришлось импровизировать. К счастью, в машинном оказались только Сережа и какой-то африканец. Изложив в двух словах суть дела, я с мольбой посмотрела на старшего механика и выпалила:

– Я понимаю, что вы рискуете работой и, возможно, даже жизнью, но нам просто не к кому больше обратиться, Сергей: если нас обнаружат, цацкаться не станут!

– Если то, что вы рассказали, правда, – проговорил Лучко задумчиво, – я тут тоже надолго не задержусь: не хочется работать с убийцами, вот какая штука... Идите за мной, попробуем что-нибудь придумать!

– А куда мы идем? – поинтересовалась я.

– В помещение аварийного генератора. Понимаете, Агния, на случай выхода из строя главного генератора предусмотрен аварийный генератор, с собственным распределительным шитом. Он вырабатывает электроэнергию только для аварийного оборудования и освещения и размещен на значительном расстоянии от машинного отделения. В случае пожара при заполнении помещения аварийного генератора углекислым газом, подаваемым из стационарной судовой системы, этот генератор останавливается.

– Звучит... обнадеживающе, – пробормотала я. – Особенно про заполнение углекислым газом!

– Не волнуйтесь, ничего такого не произойдет – даю слово! – усмехнулся Сергей. – Зато там вас уж точно никто искать не станет, даже если они вздумают заглянуть к нам. Однако просто на всякий случай задрайте-ка дверь изнутри!

Помещение, куда привел нас Сергей, было довольно-таки тесным. Попрощавшись, он ушел, оставив меня наедине с Сарой. Похоже, пришло время поговорить по душам, и Сара решила бросить пробный камень.

– Вы уверены, что он нас не выдаст? – задала она вопрос, как только старший механик удалился.

– Думаю, нет. Он хороший человек.

– Так почему вы решили, что это я убила доктора Ламартен? – поинтересовалась Сара, усевшись прямо на пол, потому что больше устроиться было негде.

– Вы разговаривали с нею накануне гибели – там, на палубе.

– Откуда вы знаете?

– Так, кое-кто рассказал...

– Да, никуда не спрячешься на этом корабле! – усмехнулась женщина. Глядя на нее, я вдруг поняла, что она уже больше не кажется мне неприятной. Сару Насер, пожалуй, сейчас вполне можно назвать весьма привлекательной молодой женщиной, когда она не поджимает губы, не пялится на меня, как ворона с ветки высокого дерева, и не носит этот ужасный хиджаб.

– На кого вы работаете?

Похоже, в нашей беседе она с самого начала взяла на себя роль инквизитора, и мне следовало отвечать на ее вопросы.

– А почему вы считаете, что я на кого-то работаю? – попыталась вывернуться я, но Сара лишь покачала головой:

– Давайте не будем, Агния: и вы, и я прекрасно понимаем, что мы обе отнюдь не случайно оказались на этом корабле. Не пора ли нам поделиться друг с другом кое-какой информацией – я же не говорю о выдаче государственной тайны?

– А вы-то сами?

– Я первая спросила! – перебила Сара. – Qui pro quo[12], идет?

– Хорошо, – вздохнула я, поняв, что отмолчаться мне не удастся. – Я здесь по заданию Интерпола.

– Что за задание?

– Вы же сказали «qui pro quo», так?

– Ха-Моссад ле-модиин у-ле-тафкидим меюхадим.

– Что-что?! – пробормотала я, вытаращив глаза.

– Ведомство разведки и специальных задач, – пояснила Сара.

– Мо... ссад?! – с запинкой проговорила я.

Разумеется, я слышала о Моссаде, организации, по своему назначению и функциям сравнимой с американским ЦРУ, причем считается, что она является одной из наиболее эффективных и профессиональных спецслужб в мире. Вот только мне и в голову не приходило, что я столкнусь с кем-то из ее представителей в реальной жизни!

– И... что же понадобилось израильской разведке на борту «Панацеи»?

– Э-э, нет, теперь ваша очередь! – покачала головой Сара. – Интерпол, значит?

Пришлось рассказать ей кое-что о докторе Ван Хасселе и сестре Фэй Хуанга, Мэй.

– Вы здесь тоже поэтому? – спросила я, закончив.

Сара покачала головой:

– Мы и понятия об этих делах не имели. В мою задачу входило держаться поблизости к Сафари и, по возможности, не упускать его из виду.

– Сафари? А он-то чем провинился перед Моссадом?

– Сафари имеет побочный приработок, – ответила Сара. – Приторговывает оружием.

– Так это он, что ли, главный?! – не поверила я. – А я думала, что это – Имран Хусейн...

– Так вы знаете? – изумилась молодая женщина, и по ее лицу скользнула тень подозрения: возможно, она решила, что я рассказала ей не все. Что ж, она была права. – Видите ли, Агния, Имран Хусейн сам по себе ценности не представляет: он слишком глуп и несамостоятелен, чтобы проворачивать такие дела. А вот исполнять чужие приказы – это другое дело, тут он мастер! Имран Хусейн... То есть на самом деле его зовут иначе, но для удобства пусть будет так. Этот человек – убийца со стажем, бесстрашный и наглый. Моссад давно его разыскивал, но примерно семь лет тому назад Хусейн исчез из поля нашего зрения – именно тогда он устроился на «Панацею», и именно Сафари перетащил его сюда. Один бог знает, при каких обстоятельствах они познакомились, но репутация Хусейна была ему хорошо известна. Хусейн успел зарекомендовать себя по меньшей мере во время двух операций Моссада, попавшись на нашем пути. В 2005 году Израилю удалось сорвать планируемую поставку в Сирию российских оперативно-стратегических ракет «Искандер», организовав утечку информации о сделке, которая вызвала так называемый «ракетный скандал». Может, вы слышали об этом?

Я покачала головой. Вот Шилов или мой сынуля наверняка слышали, а мой интерес к политике не настолько силен. Хотя теперь, пожалуй, я пересмотрю свое отношение к ней и стану более любопытной.

– В скандал тогда оказались втянуты Россия, Сирия, Израиль и США. Нам доподлинно известно, что Хусейн принимал участие в той операции. Второй раз он попал в поле нашего зрения в 2010 году. Девятого января в Дубай был убит один из основателей военного крыла ХАМАСа – Махмуд Аль-Мамбхух, занимавшийся закупками оружия для этой организации. Имран Хусейн был в числе его приближенных лиц, и в тот раз ему удалось ускользнуть. Однако тут есть одно «но».

– И какое же? – спросила я, не на шутку заинтригованная.

– Весь мир до сих пор считает, что убийство совершил Моссад, но на самом деле мы к нему непричастны, хотя и не стали ничего отрицать. Тело Аль-Мамбхуха было обнаружено в гостинице Аль Бустан Рутана со следами от удара электрошокера и удушения, однако умер он не от этого.

– А от чего?

– От удара в шею.... Точнее, от двух ударов – один сломал ему подъязычную кость, а после второго наступила остановка сердца. Судя по всему, Мамбхуха пытали, а потом убили, и сделал это не Моссад.

Тот же способ убийства, что и в случае с Люсиль Ламартен!

– Вы полагаете, что Имран Хусейн... Но зачем, если он, как вы говорите, работал на этого, как его... Мум...басу?

– Мамбхуха, – поправила меня Сара. – Все дело в деньгах, скорее всего: может, они что-то не поделили? Налицо только один факт: Аль-Мамбхуха убили, и его видели в обществе Имрана Хусейна незадолго до его гибели. Конечно, это как раз тот случай, когда нам следовало лишь поблагодарить убийцу, кем бы он ни был. Вы, наверное, удивляетесь, почему я все это вам так спокойно рассказываю, да?

Честно говоря, у меня мелькнула такая мысль: разве разведчик станет выкладывать секреты постороннему?

– Все это дела давно минувших дней, – пояснила Сара. – Тем более, как я уже сказала, к убийству Аль-Мамбхуха Моссад непричастен.

Когда я попала на «Панацею», я и понятия не имела о пребывании на ней Хусейна. Моей целью был Сафари, и, увидев его подручного, я просто не поверила в свою удачу!

Надо же, а ведь именно Сафари из всего начальства казался мне самым приличным человеком! Хотя я ведь и доктора Монтанью считала таковым, а вон как все вышло – нарочно не придумаешь...

– Так о чем же вы говорили с Люсиль перед тем, как ее убили?

– Я слышала, как Хусейн разговаривал о ней с Сафари. Правда, толком не поняла, в чем дело, но Сафари отговаривал его от поспешных действий. А Хусейн сказал, что скоро «Панацея» окажется у берегов Мальты, и тогда Люсиль Ламартен беспрепятственно уйдет и направится прямиком в полицию... Кстати, почему она пошла бы в полицию, а?

– Вот этого-то я как раз и не знаю! – вздохнула я. – Как ни ломала голову, так и не поняла, за что Хусейн мог ее убить. Знаю только, что Монтанья имеет к этому непосредственное отношение.

– Да уж, ничего не понятно! – развела руками Сара. – Как-то с трудом верится, что и Монтанья участвует в торговле оружием! А Люсиль... Я надеялась ее предупредить. Открытым текстом я, понятное дело, говорить не могла, но намекнула, что ей стоит быть осторожнее. Тогда она и сказала мне, что хочет отплыть на катере на Мальту: кажется, она уже договорилась там с кем-то о встрече по телефону.

– А как вы оказались на складе? – спросила я.

– Да я уже почти отчаливала: лодку подготовила заранее, да вот едва не нарвалась на ребят Хусейна на палубе и решила выяснить – почему это они среди ночи так суетятся? Добралась до склада, а там – такое... Знаете, до того момента мне и в голову не приходило, что вы – чей-то засланный агент, уж больно вы... В общем, не похожи вы на такого человека!

– А я вот вас с самого начала заподозрила, – призналась я. – Правда, сначала всего лишь в том, что вы ненавидите всех на свете.

– Ну, извините, мне приходилось поддерживать имидж! – усмехнулась Сара. – Кроме того, я не знала, сколько именно у Сафари подручных, а уж когда Хусейна увидела... Представляете, как это тяжело, когда не знаешь, кому ты можешь довериться? А тут еще вы вдруг, ни с того ни с сего, активно замелькали в тех же местах, которые интересовали и меня!

– Скажите, это вы прислали мне предупреждение на мобильный? – внезапно осенило меня.

– Ну да, – пожала плечами Сара. – Решила, что вы помешаете мне, влезая в то, чего не понимаете. Я ведь думала, что вы – просто любопытная дама, которой случайно стало известно больше, чем нужно, ясно?

Мы замолчали. Думаю, Сару беспокоили те же невеселые мысли, что и меня. Эта женщина могла бы скрыться и уже сегодня оказаться в полной безопасности, но почему-то захотела мне помочь.

– Почему вы остались, Сара? – спросила я.

– Из-за Малики.

– Малики?

– Ну да, вы так трогательно пытались ее защитить перед Сафари... Просто тогда я поняла, что вы – хороший человек, и не могла допустить, чтобы вам причинили вред.

В этот момент мы ощутили сильную вибрацию.

– Что происходит? – испуганно спросила я, схватив собеседницу за руку. Ее расширенные зрачки говорили о том же волнении и страхе, которые испытывала я сама.

– Похоже, глушат двигатели... Ох, не нравится мне это!

Через несколько минут кто-то громко забарабанил в дверь отсека.

* * *

Проснулась я от того, что заходившее солнце светило мне прямо в глаза. Откинув одеяло, я выглянула в окно: внизу, у подножия скалы, на вершине которой располагался отель «Селмун-палас», плескалось темное море. Утром дул нестерпимо холодный ветер, и капли мелкого дождя барабанили по крыше такси, доставившего меня сюда. Но сейчас уже развиднелось, и погода стояла отменная. Конечно, март – далеко не самый «курортный» месяц в этих широтах, но после всего, что недавно произошло, мне любое тихое место показалось бы раем.

Когда в дверь отчаянно забарабанили, мы с Сарой здорово запаниковали, но тут приглушенным – из-за толстой переборки – голосом Сергей позвал по-русски:

– Девочки, открывайте, свои!

Сара покачала головой, но я почему-то поверила, что люди за дверью не причинят нам вреда и, закряхтев от натуги, несколько раз повернула туго поддававшийся вентиль. За спиной старшего механика «Панацеи» стояли люди в камуфляже, с надписью «Интерпол» на груди латинскими буквами. И среди них был Еленин, тоже в камуфляже, из-за чего он казался гораздо более мужественным и крутым, нежели тот очкарик в пиджаке и галстуке, каким я привыкла его видеть. Не вдаваясь в подробности, он лишь сказал, что несколько катеров Интерпола подошли вплотную к «Панацее» на рассвете и, вооруженные международными ордерами, потребовали допустить их на борт. Произошла небольшая стычка с людьми Имрана Хусейна – те не сразу сообразили, с кем имеют дело, а, поняв это, попытались скрыться, отплыв на шлюпках. Однако эту их попытку немедленно пресекли, после чего Еленин отправился разыскивать меня по всему кораблю.

Огромное количество людей в форме оккупировало судно, на палубах собрался сонный, ничего не понимавший персонал. А я тем временем, тепло попрощавшись с Сарой, пожелавшей остаться на судне и дождаться инструкций от начальства, переместилась в один из катеров, доставивший меня на Мальту. Как раз на рассвете, когда произошел, можно сказать, захват «Панацеи» отрядом Интерпола, объединенные силы НАТО начали бомбить Триполи. Мы слышали гул моторов самолетов и даже отдаленные звуки взрывов, но я отчего-то чувствовала себя в полной безопасности среди полицейских, ни один из которых не говорил по-русски. Еленин остался на борту, а меня переправили на остров и доставили в отель, построенный на высокой скале. Погода стояла промозглая, и море выглядело весьма грозно, белые пенные волны с грохотом ударялись о берег. Отель оказался роскошным, но я даже не успела как следует оценить его роскошь – устала я так сильно, что, едва приняв душ, рухнула в постель и проспала до заката. Теперь же, выспавшись, умывшись и переодевшись, я с удивлением и удовольствием осматривалась, идя по коридорам гостиницы на ужин. Улыбавшиеся постояльцы приветливо здоровались со мной, хотя мы и не были знакомы, и я почувствовала, что попала в совершенно другой мир. Жизнь на «Панацее», в целом довольно-таки унылая и однообразная, внушала мне некое неприятное чувство – сродни клаустрофобии, невзирая на огромные размеры корабля. Мальта – остров небольшой, но здесь ощущалась свобода, которой мне так не хватало на судне.

Небо быстро темнело, в роскошных залах ресторана зажгли фонари и светильники. Тихо играл на сцене струнный оркестр. Музыканты были в живописных средневековых одеяниях, и смотрелось это просто великолепно.

– Агния, сюда! – услышала я чей-то окрик и, обернувшись, увидела Еленина. Он выглядел предельно обычно, ничто в нем не напоминало того вооруженного до зубов «мачо», вызволившего меня и Сару из отсека с аварийным генератором. От меня не ускользнул тот факт, что начальник НЦБ опустил мое отчество, хотя до этого он ни разу не позволял себе подобных вольностей.

– Надеюсь, вы не возражаете я уже сделал заказ, – продолжил он, как только я опустилась на свободный стул. – Я, видите ли...

– Как вас угораздило явиться так вовремя? – выпалила я, не дав Еленину договорить. – Мы уж думали – кранты нам!

– Если бы вы меня послушались, Агния, вам не пришлось бы все это пережить! – назидательно заметил он. – Ну зачем, скажите на милость, вы поперлись на этот склад? А «подпольное» вскрытие трупа Ламартен – это уж вообще из ряда вон!

– Смерть Люсиль не имела отношения к нашему делу, – я принялась оправдываться, – поэтому я решила, что необходимо еще хоть что-то разузнать самостоятельно...

– А вот тут вы глубоко ошибаетесь, – прервал меня Еленин.

– То есть?

– То есть в том, что касается трагической гибели вашей приятельницы: она имела прямое отношение к тому, чем вы занимались на «Панацее», просто никто ничего подобного не предполагал. Удивительно, насколько причудливо переплетаются порою человеческие судьбы... Да-с... – и начальник НЦБ, откупорив бутылку игристого вина, стоявшего в ведерке со льдом, разлил его по высоким хрустальным бокалам.

– Послушайте, Илья Константинович, я не вчера родилась! – раздраженным тоном заметила я, не желая принимать его правила игры, когда он милостиво выдавал мне лишь тот минимум информации, который считал приемлемым. – Мне прекрасно известно, что вы на протяжении всего этого времени держали меня в качестве «болвана» в карточной игре и не посвящали в детали готовящейся операции! Я чувствовала себя полной дурой, и особенно – ближе к концу, когда вы приказали мне сворачивать мою деятельность еще до того, как я что-либо выяснила!

– В чем-то вы правы, Агния! – кивнул Еленин. – И одновременно не правы.

Честно признаюсь, я ожидала, что он примется со мной спорить, и никак не предполагала такой быстрой капитуляции.

– Так вы не хотите мне рассказать, ради чего вообще потребовалось городить весь этот сыр-бор? – спросила я, немного остыв после двух глотков ледяного вина.

– Вы же понимаете, что я не могу говорить с полной откровенностью, да? Слишком много людей завязано в этой истории, но самое главное – политика, Агния. Политика – дело грязное!

– А при чем тут политика? – изумилась я. – Вы же разыскивали доктора Ван Хасселя!

– Я сказал, что не могу выложить вам все, Агния, но вы действительно имеете право узнать то, что уже не является тайной. Ну, начну, пожалуй, по порядку. Вся эта история началась много лет тому назад. В России царил полный раздрай, но военные и разведка работать не переставали. ВПК – как раз тот субъект экономики, на который мы никогда не жалели денег. Я говорю не о том официальном военно-промышленном комплексе, который как находился в загоне с перестроечных времен, так там и остается. Нет, я имею в виду теневую сторону его деятельности – разработку новейших видов оружия и медико-биологические эксперименты, способные заметно улучшить человеческие возможности, – на генетическом уровне.

– Это что-то из области фантастики! – пробормотала я недоверчиво.

– Так думают почти все, Агния, – усмехнулся Еленин, – но вы даже не представляете себе, какие силы задействуются для того, чтобы люди так считали и дальше! Так вот, двадцать два года тому назад в России работали два ученых-медика, доктор Петер Ван Хассель и Фернандо Эскаведа. У обоих были весьма примечательные истории. Ван Хассель, еще молодой, но уже достаточно маститый кардиолог, женился на россиянке, которая – о чудо! – предпочла остаться в России, а не уехать с мужем на его родину. Квалификация Ван Хасселя была слишком высока для обычной российской больницы, поэтому его сразу заприметила некая государственная служба, занимавшаяся секретными разработками. Ван Хассель нуждался только в двух составляющих – в неограниченном финансировании и в интересной работе. Все это ему предоставили. Если не ошибаюсь, речь шла о том, чтобы создать Сверхчеловека... Да-да, не смейтесь, Агния, это правда! Во все времена, а особенно в нашем веке, когда высокие технологии стали реальностью и открыли перед нами новые возможности, каждое правительство мира спало и видело армию, укомплектованную «суперменами», чьи физические возможности превосходят данные среднестатистического человека в разы. Конечно, войны в наше время ведутся иначе, чем прежде, и большую часть этой «работы» выполняют высококвалифицированные специалисты-электронщики, но наземные операции никто не отменял, и пройдет еще немало времени, пока созданные человеком биороботы сумеют достойно выполнять эти функции. А нынче вся надежда – только на гомо сапиенса, как ни крути! Так вот, секретный проект, над которым, в числе прочих специалистов, работал и Петер Ван Хассель, носил имя «Ихтиандр».

– Как у Беляева?

– В точности, – кивнул Еленин. – Причем у знаменитого фантаста украли не только название, но и саму идею: шла речь о создании людей, способных проводить под водой неограниченное время, более того – людей, имеющих возможность дышать под толщей воды.

– Амфибий?! Вы... это несерьезно!

– Я шучу лишь в подобающих условиях, Агния, а наша конкретная ситуация отнюдь не располагает к шуткам, как мне кажется, – сухо ответил мне на это начальник НЦБ. – Ван Хассель, разумеется, работал не один. Кроме других ученых-медиков в проекте участвовал некий доктор Фернандо Эскаведа. Этот удивительный, неординарный человек, невероятный талант и в то же время авантюрист и законченный циник, родился и вырос в Уругвае. Сын богатых родителей, он закончил медицинскую школу в США, защитил две диссертации на тему трансплантологии, которая тогда была еще совсем молодой, развивавшейся наукой. Он мог бы остаться в Америке, ведь талантливый молодой доктор медицины пришелся бы к месту в любом университете или больнице, но Эскаведе мало было тех возможностей, какие предоставлялись ему официальными медицинскими и правительственными институтами. Он хотел создать нечто из ряда вон выходящее, а потому отправился в джунгли Амазонки в поисках того, что было так ему необходимо, – человеческого материала! За десять лет он умудрился прочесать чуть ли не всю Латинскую Америку, забираясь в самые отдаленные и дикие уголки, «двигая науку», как он это называл, но большинство людей, впоследствии узнавших кое-что о подробностях его «деятельности», предпочитали называть все это «преступлениями против человечности».

– Чем же конкретно он занимался?

– О деятельности Эскаведы в те времена мы знаем мало, но известно, что в деревнях, рядом с которыми он селился, пропадали молодые мужчины и женщины. Их так никогда и не нашли, а Эскаведа, как только там начинало пахнуть жареным, снимался с места и переправлялся через границу в соседнюю страну. В конце концов он осел в Боливии, где прожил и проработал самое долгое время за весь период своих странствий – почти три года. Но, видимо, он расслабился и стал слишком неосторожен, потому что в один прекрасный день жители деревни, наиболее значительно пострадавшие в результате «деятельности» Эскаведы, несмотря на священный ужас перед Человеком-с-горы, как они его называли, выдали его властям. Эскаведе пришлось срочно сматывать удочки, причем, с «волчьим билетом»: во всей Южной Америке он числился практически номером первым среди самых активно разыскиваемых преступников. И тогда он пошел на беспрецедентный шаг – попросил политического убежища у правительства России!

– Вот это да! – воскликнула я. – Неужели ему его дали – преступнику, похитителю людей?!

– Не просто дали, а с удовольствием! Эскаведа как нельзя лучше подходил для проекта «Ихтиандр», ведь у него имелся огромный опыт в трансплантации человеческих органов...

– Обретенный путем преступной деятельности! – возмущенно перебила я, но Еленин невозмутимо продолжил:

– Эскаведа являлся бесценным кадром для руководителей эксперимента. А что до вашего замечания, Агния, простите, ваши слова в тех кругах сочли бы просто «розовыми соплями»: всем известно, что наука требует жертв, и, смею заверить, нельзя назвать практически ни одно медицинское открытие, которое не стояло бы на сотнях чьих-то смертей! Итак, Фернандо Эскаведа стал российским ученым и вместе с Ван Хасселем и прочими принялся усердно трудиться над «Ихтиандром». Однако он обладал слишком независимым характером, более того – страдал манией величия, и находиться под колпаком правительства ему вскоре стало невмоготу. Да и финансирование вдруг резко снизилось, потому что Россию, как вы помните, в те годы сотрясали нешуточные катаклизмы политического и экономического характера. Проект близился к завершению, когда Эскаведа вдруг сделал финт ушами и бесследно исчез. В то время это было не так уж и трудно, ведь в стране царила неразбериха – его даже не сразу хватились. А когда хватились, пришли в ужас: Эскаведа пропал не один, а вместе со всей документацией по проекту «Ихтиандр» и еще по нескольким другим, в которых он, так или иначе, принимал участие! Его, естественно, искали, но так и не обнаружили никаких следов. Позднее – через данные разведки – стало известно, что проект «Ихтиандр» всплыл в одной из стран Ближнего Востока.

– Эскаведа продал его другому правительству?!

– Думаю, не правительству, а частному лицу, иначе этот случай наделал бы больше шума!

– А что частное лицо было в состоянии сделать с проектом? – удивилась я. – Его же надо развивать, доводить до ума...

– Или продать еще кому-то – кто знает, как сложилась в дальнейшем судьба «Ихтиандра»? Возможно, где-то в мире уже существует небольшой военизированный отряд людей с жабрами... или с чем-то там еще, позволяющим людям дышать под водой, а мы об этом даже не догадываемся?

По моему позвоночнику внезапно пробежал холодок, и я поежилась: неприятно думать, что у тебя под боком кто-то создает монстров, по всем показателям превосходящих среднестатистическое человеческое существо.

Заметив, что мой бокал опустел, Еленин наполнил его и вновь заговорил:

– Через некоторое время доктор Ван Хассель решил вернуться на родину и заняться обычной медицинской практикой, перевезти туда семью. Жизнь в России становилась все труднее день ото дня, и на этот раз его русская жена повела себя куда более покладисто. Фигура речи «невыездной» применялась лишь по отношению к российским гражданам, а Ван Хассель никогда российского гражданства не принимал и оставался подданным своей страны. Он много сделал для России, умудрился со всем начальством сохранить отличные отношения, вот и решили не препятствовать его отъезду. Полагаю, не произойди как раз в те времена серьезные кадровые перестановки, из-за которых во всех областях, включая секретные, начался настоящий хаос, Ван Хасселю не удалось бы так легко покинуть Россию. Однако все произошло именно так, и, подписав все необходимые бумаги о неразглашении, Ван Хассель благополучно отбыл домой.

Разумеется, с него не спускали глаз – во избежание инцидента, подобного эпизоду с Эскаведой, но Ван Хассель вел себя отлично, выше всяческих похвал, за исключением, пожалуй, одной маленькой слабости, которая неожиданно со временем у него проявилась...

– Вы о его гомосексуальных наклонностях?

– Именно. Однако этот аспект его личной жизни разведку не интересовал. Проработав несколько лет в разных больницах, Ван Хассель обзавелся скромной частной практикой, и кое кто сделал вывод, что он больше не представляет собою не только угрозы кому-либо, но даже и мало-мальского интереса. О нашем приятеле практически уже забыли, и не вспоминали о нем до тех пор, пока его имя вдруг не всплыло в связи с его исчезновением с борта «Панацеи». Его жена подняла большую волну, но поиски никаких результатов не дали. Наша разведка всколыхнулась: пропажа Ван Хасселя весьма пагубно сказалась бы на репутации России, если предположить, что все это подстроили специально, чтобы попросту убрать врача и ученого из поля нашего зрения. А «Панацея» оказалась интересным кораблем: как выяснилось, судно это было своего рода «черной дырой», ведь Ван Хассель не был единственным человеком, пропавшим на корабле! У правительств многих стран имелись свои подозрения на счет «Панацеи». Она беспрепятственно плавала по морям-океанам между Европой и Азией, держась в нейтральных водах, минуя таможни, недосягаемая для полиции, и только один Бог знал, что именно происходило на ее борту. Вы же понимаете, как тяжело, почти невозможно, наложить какие-то санкции на судно, плавающее под флагом арабского государства, особенно когда это государство – Саудовская Аравия! Я уже упоминал имя одного агента Интерпола – Карахан пропал еще до исчезновения Ван Хасселя. Он был послан на «Панацею» с целью выяснить, действительно ли судно перевозит оружие в страны Ближнего Востока? Карахану почти не удалось ничего узнать: очень скоро от него перестали поступать какие-либо сведения. По версии руководства «Панацеи», он сошел на берег в одном из портов. Подтвердить или опровергнуть эту версию не представлялось возможным, тем более что через двое суток после исчезновения Карахан якобы отправил жене электронное письмо, а это говорило в пользу того, что он жив. Однако с тех пор связь с ним оборвалась навсегда, а тело его так и не нашли.

– Да уж, ведь океан такой большой! – пробормотала я. – Но я все равно не понимаю, какое отноше...

– А теперь, Агния, – перебил меня Еленин, – мы наконец подходим к началу нашей с вами истории. Дело в том, что за пару дней до своего таинственного исчезновения доктор Ван Хассель внезапно вышел на связь кое с кем из своих бывших коллег, до сих пор трудившихся в той российской правительственной организации, где некоторое время проработал и он сам. Ван Хассель утверждал, что его жизнь подвергается опасности и что у него имеются важные сведения о «Панацее», которые он согласен предоставить в обмен на свою защиту и гарантии безопасности. У него потребовали доказательств, доктор согласился их предоставить, но так и не объявился повторно.

– И вы решили – я помогу вам выяснить, что же с ним случилось?

– Ну, Агния, теперь я могу вам признаться: вы были далеко не единственным человеком, привлекшим наше внимание. Честно говоря, мы рассчитывали на агента с опытом, но вы даже не представляете, как сложно подобрать человека из органов, который одновременно был бы еще и профессиональным медиком! Потерпев неудачу с Караханом, мы поняли, что придется довольствоваться просто медиком – так надежнее, да и подозрения обычный человек вызовет самые минимальные. Когда перед Интерполом встал вопрос о личности «засланца», Россия не числилась в списке участников акции, хотя мы, конечно, были весьма заинтересованы в выяснении обстоятельств исчезновения Ван Хасселя. Тем не менее в конце концов все пришли к общему мнению, что для нашего дела подойдете именно вы: несмотря на многие недостатки, у вас имелся некоторый опыт оперативной работы, накопленный вами во время работы в Отделе медицинских расследований. Кроме того, мы ведь искали вовсе не Джеймса Бонда, нам всего-навсего требовался человек, который беспрепятственно передвигался бы по «Панацее», не вызывая ничьих подозрений, и способный раздобыть сведения, позволившие бы силам Интерпола в итоге операции попасть на борт. И вы прекрасно справились с этой задачей, должен признать! – и Еленин отсалютовал мне бокалом.

– Но что же я такого сделала?

– Вы не только выяснили, что случилось с Ван Хасселем, но и нашли Фернандо Эскаведу, а это, смею заметить, дорогого стоит – на такую удачу мы и рассчитывать не могли!

– Фернандо Эскаведу? – переспросила я.

– Ну, Агния, не разочаровывайте меня! – поморщился мой собеседник. – Неужели вы до сих пор не поняли, что Фернандо Эскаведа и Алехандро Монтанья – один и тот же человек? Помните, какое у Эскаведы было прозвище?

– «Человек-с-горы»?

– Или «Омбре де ла монтанья» – по-испански, – кивнул Еленин. – Он не придумал ничего лучше, как присвоить себе имя, переделанное из его старого прозвища. Наверное, все дело в мании величия: Эскаведе нравился тот священный трепет, который он внушал тем темным, необразованным людям.

Признаюсь, я уже практически догадалась об этом, пока Еленин рассказывал мне всю эту историю, но мне требовались доказательства. Теперь я их получила, но суть дела они отнюдь не прояснили.

– Значит, доктор Ван Хассель все-таки мертв?

– Да, как ни печально это признать, – вздохнул начальник НЦБ.

– Но почему – из-за той информации, которую он хотел вам передать? Из-за «флэшки»? Но... что же на ней такого, я не понимаю...

– А на ней, Агния, – весь цвет медперсонала «Панацеи» и, что самое важное, Фернандо Эскаведа – собственной персоной! Пока что я не могу ничего утверждать конкретно, так как он исчез с корабля до того, как мы высадились на палубу...

– Монтанья... то есть Эскаведа, – сбежал?!

– Далеко не убежит, – заверил меня Еленин. – Он либо на Мальте, либо на соседних островах, на Гозо или на Комино. Его ищут. И обязательно найдут! – твердо закончил он.

– Но почему же все-таки погиб Ван Хассель? – я все еще не понимала.

– Полагаю, дело обстояло так. Монтанья устроился на «Панацею» под фальшивым именем, но кто-то из руководства – Сафари или даже сам Маршан – должен был знать, кто он такой на самом деле. Им необходим был трансплантолог, чья совесть совершенно не отягощена «моральным кодексом», то есть как раз такой, как Монтанья. А ему требовалось безопасное место для продолжения своих бесчеловечных экспериментов, и «Панацея» подходила для этой цели как нельзя лучше.

– Думаете, принцесса ас-Сауд знала, что происходит на ее судне?

– Не исключено, что ей это было безразлично, ведь корабль приносил немалый доход благодаря наплыву богатых клиентов. Скорее всего, она не вдавалась в подробности до тех пор, пока эти клиенты получали то, что хотели, – красоту, избавление от позора путем аборта или новую почку. Как именно они все это получали, принцессы не касалось, поэтому Монтанья и иже с ним могли не беспокоиться. Тем не менее еще предстоит выяснить, в чем заключается участие в этих делах принцессы и Маршана – не может быть, чтобы он вообще ничего не знал о происходящих на борту событиях.

– Но для чего Монтанья вообще этим занимался? В России – ну ладно, он работал на правительство, но на «Панацее»...

– Во-первых, он – ученый. Нам с вами этого не понять, Агния, но есть люди, одержимые некой идеей фикс. Многие из них – бескорыстные служители науки, но Эскаведа – не из таких. Он всегда мечтал о больших деньгах и о славе, но для этого ему требовалось изрядно потрудиться. Если бы его эксперименты увенчались успехом, он не просто продал бы результаты своих исследований какому-то государству, но диктовал бы условия. Это – весьма заманчивая перспектива для человека с амбициями! Эскаведа всегда считал, что главное – достичь желаемой цели, а путь, каким ты ее достиг, не имеет значения. Кто, скажите, сейчас подсчитывает, сколько народу погибло из-за так называемых великих открытий – таких, например, как ядерный и водородный синтез? Вот и Эскаведа полагал, что, стоит ему добиться успеха, и он сразу же окажется на вершине мира, всеми почитаемый, как «Человек-с-горы» – тот, кем он много лет и был во плоти в глазах крестьян из амазонских джунглей.

– Прямо «Сердце тьмы» какое-то! – пробормотала я.

– О, вы читали Конрада?

– Да, я умею читать, Илья Константинович. Я вам больше скажу: и писать – тоже. Правда, только печатными буквами...

– Ну простите, простите меня, Агния! – виновато развел руками Еленин. – Просто я этого как-то не ожидал... приношу вам свои искренние извинения.

На самом деле я прочитала роман Джозефа Конрада лишь потому, что мы с Шиловым как-то посмотрели старый фильм с Мартином Шином под названием «Апокалипсис сегодня». Муж сказал, что фильм сняли по нашумевшему роману, и я, не желая признавать собственную серость, на следующий же день купила книгу. Язык показался мне тяжеловесным, зато идея романа произвела на меня большое впечатление. В романе речь шла о том, как человек попадает в дикое племя и постепенно становится тираном. Очевидно, Эскаведе-Монтанье не давал покоя этот образ, и он всеми силами пытался воплотить его в жизнь.

– Самое обидное, что он и в самом деле врач, как говорится, от бога! – вздохнув, произнесла я, горестно подперев подбородок ладонью. – А еще мне казалось, что он неплохой человек...

– Он такой и есть, Агния, – с теми, кто лично ему нравится, с кем ему нечего делить. До тех пор, пока вы оставались просто милой российской дамой-анестезиологом, Эскаведа проявлял к вам симпатию, но, как только он почувствовал, что вы представляете собою опасность для него, копаетесь в обстоятельствах гибели Люсиль Ламартен... мгновенно стали его врагом. А враги Эскаведы, как и враги Имрана Хусейна, долго не живут! Так, судя по всему, произошло и в случае с Ван Хасселем. Его присутствие на судне все меняло, ведь он знал Монтанью, причем знал как Эскаведу! Наверное, поначалу Монтанья не слишком беспокоился, возможно, он даже попытался привлечь бывшего коллегу к своим экспериментам. То ли Ван Хассель отказался ему помогать, то ли он попытался шантажировать Монтанью... Ван Хессель понимал, что меньше всего на свете Эскаведа хотел бы попасть обратно в Россию, где его приперли бы к стенке. Еще в меньшей степени Монтанья мечтал о возвращении в Латинскую Америку, где его, несомненно, приговорили бы к смертной казни. Таким образом, Ван Хассель стал для Монтаньи опасен, поэтому от него следовало избавиться. И сделал это Хусейн – ему не впервой.

– Как вы узнали?

– Он сам рассказал. В отличие от Сафари, который молчит и делает вид, что ни к чему противозаконному не причастен, этот ублюдок поет, как кенар: он так боится, что его передадут в руки сотрудников Моссада, что готов пойти на любую сделку. В действительности во время той темной заварушки, связанной с убийством Аль-Мамбхуха, погибли несколько отличных агентов израильской разведки, а Моссад никому не прощает убийства своих товарищей: ступив хоть одной ногой на землю Израилеву, Хусейн уже гарантированно может считать себя покойником.

И помяните мое слово: он будет молить о смерти, потому что Моссад умеет мстить!

– А за что он убил Люсиль? – спросила я. – Это точно он – после того, как Сара Насер рассказала мне, каким образом убили этого Аль... господи, никак не выговорить, ну и имечко, честное слово!

– И как же? – поинтересовался Еленин. – Вы, похоже, знаете больше меня, ведь я не беседовал лично с живым агентом Мосада!

– Того араба убили при помощи двух ударов в шею и гортань, как и в случае с Люсиль. Очевидно, это «фирменный знак» Хусейна: он предпочитает, чтобы жертва сначала помучилась какое-то время от недостатка кислорода, а потом быстро прекращает ее страдания – вторым ударом. Но я так и не понимаю, каким боком Люсиль перешла ему дорогу?

– Не ему, а Эскаведе, – покачал головой Еленин.

– Эскаведе?!

– Или Монтанье – как пожелаете. Вы знали, что Люсиль Ламартен одно время работала в Боливии?

И тут меня как током ударило. Разумеется, я помнила наш разговор с француженкой, когда мы были на Гоа, и ее рассказ о Святом Себастьяне, о злом духе Чинчакамаке и о «Том-кто-живет-на-горе»... Господи, да ведь она об Эскаведе говорила!

– Значит... Люсиль, выходит, знала Мон... Эскаведу?!

– Конечно, прошло уже много времени, и они оба заметно изменились. Кроме того, Эскаведа ведь не все это время неотлучно находился на «Панацее». По словам Хусейна, в последнее время он жил в Индии, прибывая на корабль лишь время от времени, когда на борт попадали люди, предназначенные на роль «сырья» – и для его научных «изысканий», и для трансплантации. Как вы правильно заметили, человеческие органы долго не хранятся. В помещении рядом с операционной, куда вы тайно проникли на пару с вашим китайским приятелем, и содержались несчастные, которым предстояло «пойти в расход». Таким образом, у доктора Люсиль Ламартен имелось не так уж много возможностей столкнуться нос к носу с «Человеком-с-горы». Все решил тот вечер, когда вы с ней обедали в компании вашего руководства и... Монтаньи.

– Почему?

– Монтанья... Эскаведа заговорил с Ламартен по-испански?

– Ну да, но Маршан не позволил...

– Да-да, вы об этом рассказывали. Так вот, она ведь долгое время провела в Латинской Америке и неплохо разбиралась в испаноязычных акцентах. Она не могла не отметить, что Монтанья говорил на лунфардо...

– На чем?

– Это такой диалект... даже, пожалуй, социолект, порою он рассматривается как особый жаргон испанского языка в Буэнос-Айресе, а также в соседнем Монтевидео – это в Уругвае. Этот своеобразный язык сформировался под влиянием итальянского языка, распространенного в рабоче-иммигрантской среде, и его характерная особенность – инверсия слогов в словах. Не знаю, насколько хорошо вы владеете испанским, Агния...

– Ни насколько! – быстро отозвалась я.

– Короче говоря, на лунфардо вместо «tango» произносят gotán (танго), jermu вместо mujer (женщина), sope – вместо peso, biaru – вместо rubia (блондинка) и так далее. Таким образом, беседуя с Люсиль, сам того не осознавая, Эскаведа-Монтанья выдал себя: ведь он заявлял, что родился в Венесуэле! Люсиль призадумалась – зачем он солгал? К тому же прошло уже много лет. Внешность Монтаньи в значительной степени изменилась, да и видела она его всего лишь несколько раз в своей жизни, однако, сопоставив его фамилию с его старой кличкой и приглядевшись к доктору как следует, Ламартен наконец узнала его. Это открытие ее напугало, ведь она прекрасно знала, что полиция чуть ли не всех стран Латинской Америки разыскивает Эскаведу с собаками и фонарями! Он ее не узнал, ведь столько лет прошло... Да и кем она тогда была – сопливой девчонкой, начинающим медиком, не стоившим его высокого внимания!

– И тогда Люсиль решила сбежать с «Панацеи»!

– Нет. Она совершила большую ошибку, отправившись прямиком к Сафари. Думая, что заместитель главврача ничего не знает о «боевом прошлом» Монтаньи-Эскаведы, она поделилась с ним своим открытием. Очевидно, он разочаровал ее, посоветовав держать язык за зубами. Вот тогда-то ваша подруга и решилась на побег.

– А они не собирались позволить ей осуществить этот план! – закончила я. – Послушайте, но откуда вам-то все это стало известно? Ведь Люсиль умерла!

– Я пообщался с ее бывшим мужем.

– Со Святым Себастьяном?!

– Да, мы выпотрошили мобильный телефон Ламартен. Она отправила ему ММС с фотографией Эскаведы – видимо, желала в точности удостовериться, что не ошиблась насчет него. К сожалению, бывший муж Люсиль был где-то в джунглях, она так и не связалась с ним вовремя. Ну а потом было уже поздно...

– Значит, вот почему в ее сотовом значится столько пропущенных звонков от Святого Себастьяна...

– Да-а-а, – протянул Еленин после долгой паузы. – Только представьте, как все это случилось: два человека из темного прошлого Эскаведы встретились с ним в одном и том же месте – да такое нарочно не придумаешь!

Мы замолчали. Бутылка опустела, и Еленин жестом подозвал официанта. Странное ощущение: мы вроде бы праздновали успешное окончание совместного предприятия, но праздник у нас получался какой-то невеселый – уж слишком много трупов!

– А Мэй Линг?

– Пропавшая официантка? Понятия не имею – пусть полиция Китая с этим разбирается. Хотя кое-что я предположить в состоянии...

Вы сами рассказывали мне, что китайский повар, ваш помощник... узнал о том, что время от времени на «Панацее» появляются какие-то люди, затем исчезают без следа. Скорее всего, это были нелегальные эмигранты, которых не устраивала жизнь в их бедных странах, и они мечтали попасть к родственникам... Или, возможно, им предлагали работу на борту... а вместо этого Эскаведа использовал несчастных для трансплантации и для собственных экспериментов – мы это выясним, как только он попадется в наши руки.

– Вы видели то помещение – лабораторию, операционную и...

– Тюрьму? – кивнул Еленин. – Предположим, Мэй Линг каким-то образом узнала об этом, ведь среди жертв в основном были индийцы и китайцы, ее земляки. В любом случае, до Мэй Линг тоже дойдет дело, но она – отнюдь не самый интересный персонаж, так что ей придется немного подождать. Кстати, нам еще предстоит все выяснить и о прочих пропавших: не исключено, что они действительно ушли «в туман» по доброй воле, но кто знает, не приложили ли руку к их исчезновению Сафари и Хусейн?

Меня поразило равнодушие, с которым начальник НЦБ говорил о бедной китайской девушке. Конечно, она ведь не международный преступник Эскаведа, не убийца-террорист Хусейн и даже не рядовой агент Моссада! Мэй – простая официантка, ее судьба интересует только ее родного брата, а для остальных она – лишь имя в списке. В лучшем случае о ней мельком упомянут на суде, назовут ее имя среди имен других жертв преступлении, совершенных этой компанией!

– А Фэй Хуанг? – спросила я после паузы, во время которой пыталась справиться с внезапно охватившей меня злостью.

– Ваш повар? Он, знаете ли, исчез – просто как сквозь землю провалился... В этом деле многовато удивительных исчезновений, не правда ли?

Ну, слава богу, хоть какое-то утешение! Значит, Фэй не погиб и предпочел сбежать, прежде чем начался массовый «разбор полетов» с участием Интерпола и разведок нескольких стран.

– Этот парень – темная личность, Агния, – сказал Еленин. – Вам страшно повезло, что он, волею случая, оказался на вашей стороне!

Он даже не представляет, насколько правильное соображение высказал!

– Ну, говорите, Агния, – вдруг сказал Еленин и, совершенно неожиданно для меня, подмигнул мне левым глазом! Хотя, допускаю, что это мне показалось, ведь на двоих мы уже «уговорили» две бутылки игристого, а оно оказалось довольно крепким.

– Вы... что сейчас имеете в виду, Илья Константинович? – решила уточнить я.

– Что я могу для вас сделать, чем порадовать? Можете просить все, что угодно, кроме выдачи государственной тайны, хотя, пожалуй, я и так сказал уже гораздо больше, чем требовалось.

– Вы правы, у меня есть одна просьба. Как у Интерпола обстоят дела с ветеринарным контролем?

– С ветеринарным... Господи, Агния, что за мысли лезут вам в голову, ума не приложу?!

– Понимаете, есть один песик...

* * *

Юбер удобно уложил свою большую голову мне на колени. Его брови двигались вверх-вниз, когда пес переводил взгляд с Еленина на меня. Домой мы летели в частной «Сесне» – непозволительная роскошь, но иным способом миновать ветеринарный контроль просто не представлялось возможным. «Пробивание» всех необходимых документов заняло бы черт знает сколько времени, кроме того, начальник НЦБ, похоже, решил, что мы с Юбером заслужили небольшое «угощение» в виде частного самолета со всеми удобствами, включая шампанское, телевизор и собачий корм. Пес тихо млел, пока я почесывала его за ухом, и наверняка понятия не имел о том, что с того момента, как три его лапы сошли по трапу «Панацеи» на причал, жизнь его резко изменилась. Шилов уже был в курсе, что я прилечу не в одиночестве, – может, это и не тот сюрприз, которого ждут с нетерпением, но, во всяком случае, явного неудовольствия по этому поводу мой муж не выказал.

– Я познакомлю тебя с Кусей, – ласково проговорила я, поглаживая выпуклый пятнистый лоб пса. – Она тебе понравится!

Куся – моя черная терьерша. Вернее, моя бывшая черная терьерша, потому что с тех пор, как я переехала к Шилову, сынуля и мама наотрез отказались с ней расставаться. В конце концов мы пришли к своеобразному компромиссу: Куся постоянно живет с мамой и Дэном, а я навещаю ее так часто, как только могу. Но я скучаю, мне требуется постоянное присутствие собаки в доме. Так здорово, когда тебя встречает близкое существо, собака – она всегда рада тебя видеть, приносит в зубах тапочки и виляет хвостом. Теперь у меня будет Юбер. У него, правда, некомплект конечностей, зато веселья и здорового щенячьего задора – хоть отбавляй!

Еленин «завис» над своим ноутбуком, не видя и не слыша ничего вокруг. Я полезла в карман джинсов и достала оттуда маленький прозрачный пакетик. Он лежал на прикроватном столике в моем номере, я увидела его, выйдя из душа. На мою ладонь из пакетика выпал золотой кулон в форме замысловатого иероглифа. Теперь я знала, что он означает – «чайка», единение стихий воды и воздуха... Я полюбовалась им: свет заходившего солнца, лившийся сквозь стекло иллюминатора, отражался и играл на всех гранях украшения. Сняв с шеи цепочку, я надела на нее кулон и защелкнула замочек цепочки на своей шее.

– Эскаведу схватили! – внезапно воскликнул Еленин, отрываясь от монитора.

– Ну, слава богу! – с облегчением воскликнула я.

– Это хорошая новость, – продолжал начальник НЦБ, и я притихла, поняв, что сейчас последует плохая.

– Хусейн мертв.

– Что-о?! Как...

– Два удара – в гортань и в шею... Его собственный «фирменный знак»! К счастью, он уже сообщил нам все, что знал, иначе мы оказались бы в весьма затруднительном положении во время допроса Эскаведы...

Я уже не слушала. Новость меня потрясла. Как, простите, человек, находившийся под неусыпным надзором Интерпола двадцать четыре часа в сутки, умудрился погибнуть от рук неизвестного убийцы – и никто ничего не заметил?! Но гораздо больше меня волновал другой вопрос: чьих рук это дело – Моссада или Фэя? Однако, кто бы ни расправился с Имраном Хусейном, – правосудие, похоже, свершилось...

Пилот сообщил по рации, что самолет подлетает к аэропорту Шереметьево, и мы с Елениным пристегнули ремни.

Эпилог

Море было спокойным, небо – безоблачным, и только крики чаек нарушали тишину послеполуденного часа. Зной стал уже настолько нестерпимым, что загнал всех обитателей судна в свои каюты. Капитан Азиз Камаль ибн-Махсуд снял фуражку и вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Как у нас дела с доставкой провизии? – обратился он к первому помощнику.

– Сегодня прилетят два вертолета, господин капитан, – ответил тот. – Запасов пресной воды и пищи хватит до самого Гонконга, а медикаментов – и того дольше. Да, еще доставят какого-то индийского министра. У него на носу избирательная кампания, но...

– Мы не обсуждаем наших пациентов, Амар, – прервал помощника капитан. – То, зачем они сюда прибывают, – их личное дело. Наше же дело – вести корабль и держать язык за зубами. За это нам и платят, верно?

– Верно, господин капитан.

«Вот и прекрасно, – подумал ибн-Махсуд, вновь надвигая фуражку на брови и проверяя «центровку» большим пальцем правой руки. – День будет ясный...»

Подставив белые глянцевые бока ярким солнечным лучам, величественный лайнер с именем «Кадуцея» на обоих бортах двинулся по морским волнам по направлению к горизонту...

Примечания

1

А б л а – сестра (араб.).

2

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Шоковая терапия».

3

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Пациент скорее жив», издательство ЭКСМО.

4

А я т – самая малая единица текста Корана, «стих».

5

Д и м с а м – в кантонской кухне легкая закуска, которую подают перед основными блюдами. Слово часто употребляется как оскорбление в отношении представителей китайской национальности.

6

«Горячие обеды».

7

C h o p p e r – вертолет (англ.).

8

«Держись подальше от Имрана Хусейна, иначе с тобой может произойти что-то очень плохое».

9

Прекрати сопротивляться, успокойся! Помоги – ты мне должна!

10

Человек за бортом! (англ.)

11

Г и п о с т а з – скопление крови в капиллярной сети нижележащих частей тела и отдельных органов. У трупов гипостаз выявляется через три-шесть часов после смерти в виде фиолетовых или темно-багровых пятен на коже нижележащих частей тела, вследствие оттекания крови. Время появления и интенсивность этих пятен имеют значение в судебно-медицинской практике для выяснения времени и механизма смерти.

12

Ты мне, я – тебе (лат.).

Content

Ирина Градова
Клиника в океане

Пролог

Эпилог

Примечания