Михаил Елизаров

Бураттини. Фашизм прошел

Мультфильмы

«Ну, погоди!»

Мир, в котором живут персонажи «Ну, погоди!», – развитая антропоморфная цивилизация, технический уровень которой соответствует государственной социалистической модели семидесятых годов XX века, утопическое общество с решенным национальным вопросом. Звери различных видов мирно сосуществуют друг с другом – что-то вроде рая Свидетелей Иеговы и носовского Солнечного города. Каждый занят своим делом, исходя из природных склонностей: Бобер – строитель, Пес – сторож. Зачем же Волк преследует вечно ускользающего Зайца? В подобном, фактически утопическом, обществе каннибализм был бы предельно маргинальным явлением.

Волк, без натяжек – маргинал этого мира. Он не работает, а подрабатывает (на стройке), подвержен мелким порокам – курению, пьянству. Волк грешит нарушением социалистического дресс-кода: он стиляга с гитарой. Но даже при всех этих социальных минусах Волк тянет всего лишь на обычного городского шалопая, люмпена, хулигана, но никак не на маньяка-каннибала.

Он – поистине Одинокий Волк. У него нет пары. Волчица появляется лишь единожды, как наклейка на мотоцикле, – гламурное сердечко с Волчицей-идеалом, к которому Волк, впрочем, и не особо стремится. Примечательно, что на этом мотоцикле он гонится за Зайцем, мирно катящем на велосипеде.

В мультфильме ярко выражен сексус, остроумно подчеркнутый уже в первом выпуске: на пляже Свинья загорает в трех лифчиках. А там, где сексус, есть и сексуальные отношения.

В каждом сюжете педалируется пищевой интерес Волка. Но мечтания его о Зайце как о еде излишне сладострастны. Он судорожно сглатывает, кряхтит, охает, представляя Зайца, нежно прижимается к нему, щекочет, щупает. Одним словом, Волк вожделеет.

Акт поедания довольно часто выступает в фольклоре как метафора интимной связи. Неслучайно в культурах многих народов понятия полового акта и принятия пищи обозначаются одним и тем же словом – отведать. И Волк, безусловно, хочет отведать Зайца. Вкусить. Заяц – запретный плод. Ради удовлетворения своего маниакального влечения Волк готов на любые сумасбродства. Он использует весь арсенал средств – от агрессивного нападения до «сватовства»: в четырнадцатом выпуске разодетый Волк приходит к Зайцу с букетом роз и сидром (заменителем шампанского).

Заяц – откровенный сексуальный объект. Он – «комсомолка, спортсменка и просто красавица» – кокетливо вскрикивает женским голосом, заманчиво убегает, надевает рыжие парики, платья. Он даже может быть надувным – как продукт секс-шопа (сцена на пляже, когда Свинья в лифчиках надувает зайца-игрушку).

Заяц – мальчик-подросток, а возможно, и лилипут, то есть вечный мальчик с несколько ослабленным выражением пола. В паре с Волком Заяц, безусловно, женская составляющая. Кстати, во время совместных танцев миниатюрный Заяц напоминает Джульетту Мазину из фильма «Джинджер и Фред». Дуэт «Волк и Заяц» – сексуальная клоунада, в которой роль незадачливого «рыжего пидораса» исполняет бедолага-Волк, а ускользающую «белую» педовку – Заяц.

Волк комичен своей гомосексуальной перверсией, выражающейся, в первую очередь, в одежде. Розовые рубашки с глубоким вырезом, костюм «морячка» – также известное гомосексуальное клише. События подчеркивают поврежденную мужскую суть Волка. Заяц, марширующий с барабаном и надувными шариками, Заяц в трусиках – сексуальные раздражители Волка. Шарики, трусики – символические детские аксессуары для педофила.

Волк – носитель доминирующей активной сути, но при случае он охотно с ней расстается. В зимнем эпизоде Волк переодевается Снегурочкой и чувствует себя в женской одежде более чем комфортно. Сотрудник музея Бегемот – фактически опускает Волка, подставив под его голову туловище Венеры – человеческое женское тело в антропоморфном мире! – однозначная метафора. Волк от унижения плачет. Ему снятся эротические сны, где из насильника он превращается в жертву, а мучитель-Заяц становится палачом с ножницами – призрак кастрации и падения.

Развязка каждого сюжета «Ну, погоди!» – сорвавшийся коитус. Волк скалит клыки, вздымает руки (запугивает), но Зайцу всегда удается избежать насилия – это заложено в сексуальной модели их взаимоотношений. Она запрограммирована создателями, только в жанре игровой инфантильной погони.

Что было бы, поймай Волк Зайца? По всей видимости, следующее:

Румянова: Ой, Волк, отпусти, не надо, мне так больно!!! Не надо, я сам!..

Папановский жаркий шепот: Зайчик мой, ну пожалуйста, ну пожалуйста, зайчик мой, сладкий, мальчик мой, хороший, поцелуй меня… Там… По-нежному, языком… Вот так… вот так… А-а-а!!! Сука!!! Тварь!!!

Гадина-Заяц наверняка укусил его. Или сделал какую-нибудь другую пакость. Волк потирает поврежденный орган и бессильно кричит вслед ускользающему Зайцу: – Ну, погоди-и-и-и-и!!!

И музыка: па-ба, па-ба, па-ба, паба-па-па-паа-а-а…

«Козленок, который умел считать до десяти»

Козленок научился считать до десяти. Так начинается мультфильм. Козленок ходит по лесу и считает подвернувшихся ему на пути животных.

Это, на первый взгляд, невинное действо почему-то вызывает среди сосчитанных панику. «Ну вот, – горько заключает Теленок всякий раз, когда счет пополняется, – теперь он и тебя сосчитал!» Так одного за другим Козленок «сосчитывает» Корову, Быка, Коня, Свинью. Взбешенные животные в погоне за Козленком попадают на паром. Там уже находятся: Гусь-капитан, Пес, Кот и Баран. Возникает паника: грузоподъемность парома только десять пассажиров. Срочно требуется тот, кто умеет считать. Козленок устраивает перекличку по присвоенным номерам, и паром благополучно плывет на другой берег – вот когда пригодилось знание счета. Рассказчик заканчивает историю тем, что Козленок теперь работает на пароме – считает зверей при посадке.

На первый взгляд сказка акцентирует комическую составляющую сюжета. Это сатира на мракобесие и страх перед образованием. Но в этой детской истории имеется и второй, завуалированный, план, подразумевающий совсем иную интерпретацию сюжета.

Примечательно, что все существа, встреченные Козленком на берегу, – парнокопытные. Очевидно, говорящий Козленок – это уже совсем не Козленок, а мальчик, вдруг открывший в себе дар счета. Ведь не говорится, что его научили: он научился сам, родил знание из себя. Этим Козленок и необычен. Прочие животные также предельно очеловечены: Теленок – простоватый мальчуган, Корова – деревенская озлобленная женщина, Бык – работяга-психопат, Конь – гневливый интеллигент в пенсне, Свинья – агрессивная городская женщина пролетарского склада. Узнаваемые социальные типы. Все они объединяются одним словом – скот. А скот сказочный, говорящий и очеловеченный уже может называться «человеческое стадо».

Что происходит: Козленок метит «стадо», присваивает каждому животному инвентарный номер. Теленок, коровий младенец, устами которого глаголет истина, сразу проникает в сомнительную суть этой безболезненной операции. Именно он говорит взрослым, что произошло непоправимое – они сосчитаны. Надо сказать, что Животные по неведению, добровольно, из любопытства соглашаются на это. И Козленок как бы между прочим, используя простейший казуистический прием, прибавляет к счету новую жертву.

Возникает вопрос: а кто же этот Козленок? С одной стороны, он тоже существо с копытцами, часть «человеческого стада». С другой – он дитя Козла.

Козел – древнейшая личина Дьявола. Козленок, его сын – это Антихрист, увлекший впоследствии все «стадо» на паром.

Символы реки и плавательного средства во всех мифологиях имеют сакральный смысл и указывают на границу мира живых с миром мертвых. Паром и река – место соприкосновения со смертью. Паром перевозит на «другой берег» или на «тот свет». Обитатели или слуги парома, кстати, отнюдь не парнокопытные: это Пес, Кот и Гусь. Есть, правда, еще Баран – очевидный пассажир.

Едва Животные погрузились, паром начинает тонуть. Причина, по словам Гуся, в том, что паром рассчитан на десять пассажиров. Всего персонажей в мультфильме – ровно десять, поэтому число «10» – это не что иное, как синоним максимума. Одним словом, паром рассчитан на всех без исключения. Он может вместить все «человеческое стадо».

Чего же боится капитан Гусь? Очевидно, что на пароме, в мистической точке перехода в Ад, оказались недосчитанные звери, среди которых может затесаться неучтенный праведник. Вот от этого и может затонуть дьявольский паром.

Гусь инициирует еще одну перекличку. Единственный, кто не был сосчитан из «стада», – это барашек – черный агнец.

Когда Козленок по второму разу пересчитывает Животных, паром благополучно уплывает на «другой берег». В итоге все погублены. А Козленок-Антихрист и поныне сидит на берегу – среди живых. Он заклеймит своим числом каждого садящегося на паром смерти.

«Возвращение блудного попугая»

Трилогия

Возвращение I

Популярная анимационная трилогия восьмидесятых годов «Возвращение блудного попугая» – забавные истории о своенравном попугае по имени Кеша.

Первая часть, созданная на заре перестройки в 1984 году, произвела настоящий фурор. Таких мультфильмов советская мультипликация еще не знала – комедийных, многоплановых, с актуальной пародийной социально-политической нотой: капризный попугай, беглец и возвращенец.

Формально ориентированное на детскую аудиторию, «Возвращение» пользовалось бешеной популярностью и у старшего поколения. Мультфильм растащили на цитаты. Пресловутая анимация «для взрослых» – рисованные «Фитили», обличающие то пьянство, то тунеядство, – меркла рядом с «Возвращением блудного попугая». Набившая оскомину трудовая мораль проигрывала подтексту, о существовании которого вряд ли догадывались создатели – режиссер Валентин Александрович Караваев и сценарист Александр Ефимович Курляндский.

Хотя, почему не догадывались? Если бы Караваев и Курляндский ограничились одним выпуском «Возвращения», тогда можно было бы говорить о непреднамеренной удаче и приблудившемся подтексте. Но в течение нескольких лет этими же людьми были созданы еще две части, настолько последовательные и глубокие, что говорить о «случайностях» не приходится.

Курляндский и Караваев наверняка понимали, насколько близок советскому зрителю маленький капризный попугай, насколько он узнаваем. Ведь именно образ, гармонично озвученный Геннадием Хазановым, и драматургия обеспечили успех мультфильма, а не избитая изобразительная техника (мальчик Вовка, хозяин попугая Кеши, как две капли похож на Малыша из «Карлсона»).

Новаторством занимался Юрий Норштейн, еще в 1975 году выпустивший философского «Ежика в тумане». Караваев и Курляндский смогли подняться до идеологии.

К 1984 году цензурный аппарат Советского Союза уже был ослаблен, но не настолько, чтобы не заметить, как двусмысленно «Возвращение». Но в том-то и дело, что этот второй смысл устраивал официальную идеологию. Мультфильм остроумно клеймил извечную пятую колонну – диссидентское сообщество и его национальный колорит.

Поэтому и было оставлено явно провокационное название «Возвращение блудного…» Пародийный контекст сразу же начинал работать на «образ».

С первого взгляда на Кешу становилось понятно, что национальность у попугая «библейская»: восточный тип – на то и «попугай», круглые навыкате глаза, семитский нос-клюв. Попугаи, как известно, долгожители. Кеша должен был восприниматься как Агасфер, эдакий вечный Попугай.

Кешина речь – медийный «органчик», безмозглый склад теле– и радиоцитат на все случаи жизни. У Кеши доминирует не ум, а нрав. Причем довольно скверный. Мультфильм всячески показывает, что хозяин Кеши – мальчик Вовка (читай, власть) – души в попугае (еврее) не чает, а Кеша всегда и всем недоволен.

Первое «бегство» попугая пародирует так называемую «внутреннюю эмиграцию». Сюжет развивается следующим образом: Вовка отказывает Кеше в принятии «духовной пищи» – попугай смотрит по телевизору криминальную драму – что-то наподобие «Петровки, 38», с погонями и стрельбой.

Авторы тем самым показывают «уровень» духовных притязаний Кеши. Он смешной, пестрый, инфантильный болтун с завышенной самооценкой.

Мальчик Вовка не смотрит пустой фильм, а прилежно делает уроки. И он просит попугая сделать звук потише. Эти просьбы попугай воспринимает как ущемление своих прав и свобод. Выключенный телевизор ставит точку в отношениях между Вовкой и Кешей. Попугай бросается с балкона. Эта откровенная симуляция самоубийства должна подчеркнуть разрыв. Вовка олицетворяет государство и власть, с которыми Кеша больше не может иметь никаких взаимоотношений. Он как бы умер для них.

Поначалу шутовское бегство пугает Кешу. Он понимает, что был Вовкиным любимцем. По сути, его поступок – не более чем истеричное актерство. Но домой вернуться уже не получается. Кеша потерялся и не может найти свое окно.

Попугая-диссидента спасает публика, обитатели двора: жирный кот, ворона, воробьи. Кеша «выступает» – воспроизводит весь словесный мусор, засевший в его голове после прослушивания «голосов». Это нелепая, вывернутая наизнанку информация, забавляющая и кота, и ворону.

«Прилетаю я как-то на Таити… Вы не были на Таити?» – так начинает свои речи Кеша. «Таити» должно звучать как «земля обетованная» – историческая родина Кеши, экзотическое местечко.

Жирный кот – сибарит, мажор, питомец власти, родовой враг всех «птиц», и при этом – совершенно безопасный ввиду своей сытости и лени. Диссидентские посиделки всегда знали такие типажи – детей партийной или научной элиты, холеных и щедрых до времени псевдобунтарей.

Ворона – богема, типичная интеллигентка, бойкая помоечница с неистощимым, как у бывших блокадников, запасом оптимизма. У нее одинаковый ответ на все Кешины пассажи: «Просто прелестно!»

Когда наступают «холода» (политическая оттепель закончилась), кот выносит Кеше свой беспощадный, но справедливый приговор: «Не были мы на Таити, нас и здесь неплохо кормят». Для внутреннего эмигранта наступают трудные времена.

С Кешей остается только воробышек – беспородный интеллигент, последний верный слушатель. Возможно, попугая и воробья сближает «библейство», ведь воробей на Руси – устоявшийся образ еврея.

Продрогшая пара рыщет по балконам в поисках пищи. Кеша в одном из окон замечает Вовку. Блудный попугай с радостью возвращается домой, сразу же забывая о голодном приятеле-воробье.

Пока Кеша диссидентствовал, Вовка завел щенка (будущего пса режима), присутствие которого раньше попугай не потерпел бы. Теперь же Кеша временно перевоспитан улицей, усмирен. Он даже готов делить место фаворита с лопоухим щенком. Прежнее чванство отошло на второй план, преобладает подобострастие.

Когда Вовка снова просит сделать телевизор потише, Кеша немедленно выполняет просьбу, указывая на щенка: «А я что? Я ничего… Это ему не слышно!»

Кажется, диссидент приручен и сломлен.

Но еще есть порох в пороховницах. Зреет новый бунт и побег. Эмиграция внешняя.

Во второй части «Возвращения блудного попугая» Кеша бежит на «Запад».

Возвращение II, или «Это я, Кешечка»

Второй выпуск «Возвращения блудного попугая» (1987) повествует о последующем витке диссидентского побега. Внутренняя эмиграция эволюционирует в эмиграцию внешнюю.

Этот сценарный ход вполне соответствовал реалиям советской жизни первой половины семидесятых, когда Советский Союз нехотя, точно сквозь зубы, выпускал на волю пятую колонну и пятую графу. Брюзга, нытик, доморощенный Абрам Терц-Синявский ибн Кеша бежит на «Запад». И пусть в мультфильме «Запад» оказывается условным и символичным, но от этого он не перестает быть местом загнивания и средоточием порока. Там, «за океаном», на родине бубль-гума и джинсов, жизнь преподаст Кеше жестокий эмигрантский урок в духе «Это я – Эдичка».[1]

Еще в первом выпуске попугай показан морально разложившимся типом – ленив, капризен, чудовищно амбициозен. Этап внутренней эмиграции на «арбатской» помоечке дополнительно развратил Кешу. Он под давлением обстоятельств, конечно, вернулся к Вовке, то бишь в лоно советской системы, но это временное перемирие. Кешу не исправить. Выражаясь словами управдома Мордюковой,[2] попугай-диссидент по-прежнему «тайно посещает синагогу».

Толчком к переменам оказываются пресловутые «элементы сладкой жизни», к которым внутренне тянется Кеша. Утром, выгуливая собаку, он приходит на родимую помойку, свою интеллигентскую «кухоньку», чтобы, как в старые добрые времена дать концерт постоянным зрителям: воробьям и вороне. Все портит жирный кот, проклятый мажор – появляется в новых джинсах, с плеером и жвачкой: «Серость, это же бубль-гум!»

Общество потрясено этой демонстрацией роскоши. О Кеше сразу забывают. Помоечная интеллигенция показывает свое поверхностное нутро и бездуховность. Западные штучки оказываются привлекательней творений Кешиного духа.

Донельзя самовлюбленного Кешу начинает съедать зависть. Он возвращается домой к Вовке и, хоть и будучи существом мужского пола, закатывает сцену по женскому типу: «В чем я хожу, в рванье, как Золушка!» Вовка, то есть Родина, со словами «Выбирай!» щедро распахивает шкаф-закрома, но блага отечественной легкой промышленности Кешу не интересуют. Отрыдав, Кеша цинично «подает на развод»: «Прощай, наша встреча была ошибкой» – и удаляется в те места, где «роскошь» доступна.

Если первый Кешин побег был истеричной реакцией на запрет и попугая, хоть и с натяжкой, можно было назвать бунтарем, то вторая «эмиграция» – расчетливый поступок потребителя. Кеша готов продаваться за джинсы, плеер и бубль-гум.

Первым делом, попав на «Запад», Кеша выставляет себя на торги. Избалованный попугай неадекватен в самооценке и назначает себе цену в тысячу рублей – заоблачная советская сумма. Кеша забывает, что он уже не в квартире Вовки, что он попал на территорию рыночных отношений. Попугай и за тысячу, и за сто, и даже за десять рублей никому не нужен. Реальность быстро сбивает спесь. Лишь когда Кеша уценил себя до нуля, на него находится покупатель.

Кто новый Кешин хозяин? Внешне это типичный отпрыск фарцы конца восьмидесятых. Он модно одет, его квартира забита знаковыми для советского обывателя предметами роскоши – видеомагнитофон, столик на колесиках и прочее.

В отличие от белобрысого славянского Вовки, новый Хозяин выглядит как типичный свиноподобный англосакс, сродни рядовому Райану[3] – крупный жестокий юнец. Он – Хозяин «Запада» и своенравному пернатому еврею Кеше придется у него ох как не сладко.

Первые кадры нового Кешиного житья на «Западе» должны ввести зрителя в заблуждение. Кеша в новой футболке с Микки-Маусом валяется с плеером на диване, слушает «Модерн токинг», пьет загадочный напиток «coka», смотрит видеомагнитофон. Кажется, новая капиталистическая жизнь удалась…

Все становится на свои места во время Кешиного телефонного звонка Вовке. Попугай традиционно врет, как и многие его собратья-эмигранты, тратившие последние доллары на разговор с Родиной, лениво и благодушно сообщали о своих финансовых достижениях, собственной машине, цветном телевизоре, кока-коле в холодильнике, чтобы потом с новыми после вранья силами вернуться к грязной посуде в ресторане или сесть за руль заблеванного такси…

Кеша не исключение: «Купаюсь в бассейне, пью джус, оранжад, у меня много друзей, машина». Немаловажно, что в беседе он примешивает к голосу характерный акцент эмигранта второго поколения – изощренное кокетство со стороны хитрого Кеши. Эта ложь во спасение самолюбия примиряет его с действительностью. Кстати, Кеша смотрит по видеомагнитофону фильм «Укол зонтиком». Этот фильм был в советском прокате, так что Кеша в смысле «духовной пищи» не особо выиграл.

Но вот возвращается англосакс, попугай спешно комкает разговор, бросает трубку. Видно, что Кеша жутко боится Хозяина. Вскоре становится понятно, почему. Тот помыкает никчемным попугаем, издевается, унижает. Из любимца и фаворита Кеша превратился в прислугу, в раба. Кеша хнычет: «Вовка так любил меня, буквально носил на руках».

Увы, капитализм вблизи оказался не таким уж и привлекательным. Наступает прозрение. После очередного унижения Кеша позволяет себе повысить голос на Хозяина. «Запад» показывает свое звериное лицо, бунтарь немедленно оказывается в клетке. Кеше только и остается, что скандировать: «Свободу попугаям!» да горланить протестные песни брошенного отечества: «Пусть всегда будет Вовка, пусть всегда буду я!»

Вернуться домой из тюрьмы уже не просто. Новообретенный киношный опыт приходит на помощь. Кеша ломает клетку, сооружает из «западных» отходов взрывчатое устройство. При подрыве двери Кешу контузит. Его окружают видения-кошмары, демонические личины капитализма, а приходит в себя он уже в квартире Вовки. Эмиграция не прошла бесследно – Кеша в бинтах, поврежден и физически, и морально. Кеша признается, как лимоновский герой: мне было плохо, я был один.

Никаких предпосылок для возвращения попугая домой не было. И тем не менее – Кеша на Родине. Этот момент можно воспринимать как вторжение чуда. Создатели мультфильма, разумеется, могли бы посвятить десяток секунд дополнительному эпизоду, в котором англосакс выбрасывает полумертвого Кешу на помойку, а там его подбирает Вовка, вышедший на прогулку со щенком.

Авторы понимали, что эти объяснения лишние. Все-таки Кеша – собирательный образ беспокойной еврейской интеллигенции. Да, какая-то сбежавшая на Запад часть «Кеши» показательно поплатилась за предательство, но оставшаяся получила хороший урок и угомонилась… до нового побега. Теперь уже – в народ.

Возвращение III, или «Бегство в народ»

Третий, и последний, выпуск приключений блудного попугая (1988) повествует о хождении «в народ». Кеша решает «обрусеть».

По сути, все прежние бегства Кеши – своеобразный поиск правды, мифического Беловодья, обетованной Таити. Свой поиск Кеша ведет прежде всего в культурном поле, а именно, последовательно примыкает к тем или иным социальным трендам.

В первых двух выпусках Кеша побывал и диссидентом, и космополитом. Внутренняя эмиграция не удалась, эмиграция на «Запад» разочаровала в капитализме. Рожденный в Союзе, Кеша не сумел стать ни исполином духа, ни гражданином мира. Но есть еще один выход. Где-то рядом, буквально под боком, существует еще одна влиятельная культурная тенденция – русская, народническая, говорящая, что не нужно далеко ходить за правдой, – она рядом, за городом, в простоте, в чистоте аграрной жизни, в единении с природой.

События развиваются следующим образом. Толстый рыжий кот сообщает помоечным завсегдатаям, что на лето он уезжает в деревню. Примечательно, что кот-мажор во второй раз выступает законодателем модного течения. В предыдущей серии он совратил Кешу джинсами и плеером.

Ужаленный завистью, Кеша спешит домой, чтобы потребовать от Вовки своей доли «русскости», совсем как персонаж из анекдота того времени – дотошный телефонный еврей, который звонит в общество Память: «Правда ли, что евреи продали Россию, и если да, то где я могу получить мою долю?..»

Поехать в деревню не получается – Вовка заболел. Мы видим Кешу уже в новом «русском» амплуа. Вместо футболки на нем подобие бабьего крестьянского исподнего. Он по-старушечьи брюзжит на Вовку: «Зимы ему мало болеть».

Как ни грустно, но в 1988 году Вовка, то есть Советский Союз был уже основательно болен. Знал бы Кеша, что «Вовке» не суждено поправиться, что он протянет еще три года, до августа 1991-го…

Печальные события еще впереди, а Кеша тем временем собирает чемодан и отбывает на жительство в деревню, «к корням».

На трассе Кешу долго никто не подбирает. Но вдруг на тракторе появляется Василий – воплощенное клише из художественных фильмов о деревне. Во всяком случае, именно таким представляет городской обыватель Кеша сельского жителя. Василий простоват, добродушен, гостеприимен.

Василий увозит Кешу в совхоз «Светлый путь». Он вежлив и неизменно обращается к собеседнику на «Вы», в то время как высокомерный Кеша бестактно тыкает: «Хочется запросто, с народом – как ты! Простыми парнями, какие у нас на каждом шагу!»

Василий возвращается из музея – он таким образом приобщался к «высокому». Кеша поет «Русское поле» – это его форма слияния с русской идентичностью.

Вообще, все культурные коды, которыми оперирует Кеша, чтобы найти подход к Василию, по сути стереотипы и создают лишь комический эффект. Сложно представить себе что-то более нелепое, чем попугай (то бишь, еврей) в деревне. Как выяснится позднее, он еще и социально опасен. От Кеши одни проблемы и убытки.

Утром Кеша просыпается в деревенском доме, ищет завтрак, роняя горшки, пачкаясь в печке, с воплями призывая на помощь Василия. Попугай не способен найти пропитание в доме, даже если оно просто стоит на столе.

После завтрака Кеша выходит на прогулку и знакомится с «хозяйством»: свинья с поросятами, лошадь, петух и куры. Для попугая обитатели двора – публика. И в деревне он занимается привычным делом, а именно хаотично воспроизводит городскую «культуру» – в данном случае микс из Антонова, Пугачевой и бессмысленный набор фраз из «Сельского часа»: «Скажите, сколько тонн клевера от каждой курицы-несушки будет засыпано в инкубаторы после обмолота зяби?»

У живности «искусство» не встречает поддержки, скорее недоумение и раздражение, разве что лошадь «ржет» над самим исполнителем.

Доведя себя до творческой экзальтации – Кеша изображает исполнителя рок-н-ролла – попугай падает в колодец. Его спасает вернувшийся Василий, а потом одалживает вымокшему попугаю картуз и ватник.

Кеша внутренне понимает свою никчемность. Во многих советских фильмах разыгрывается история неуклюжего неофита, который, попав в новую для него среду, упорным трудом ломает ситуацию и вырывается в ударники. Кеша тоже одержим идеей доказать свою значимость и полезность: «Я смогу, я докажу, я покажу! Обо мне узнают. Обо мне заговорят!»

Но преображения не происходит. Кеша оказывается неспособным к крестьянскому труду. (По-хорошему, к труду вообще.) Он разрушителен как Чубайс или Гайдар, которые несколько лет спустя продемонстрируют стране свои ужасные таланты…

Сев в трактор Василия, Кеша вначале разносит во дворе постройки, а потом сваливает трактор в реку. Василий при этом проявляет чудеса толерантности – только вздыхает да обреченно машет рукой.

В попугае просыпается совесть, точнее, даже не совесть, а ее актерский суррогат, Кеша клеймит себя, называет ничтожеством, жалкой личностью и решает «умереть как мужчина». (Кстати, это первый и последний раз, когда попугай декларирует свою мальчуковость, ведь все его поведение это – перепев анекдотичной еврейской жены, у которой, как известно, «все болит».)

Повешение на проводе от лампочки превращается в спектакль. Свиньи, лошадь, да и сам Василий с любопытством следят за процессом. При этом никто не пытается остановить попугая – уж слишком много от него вреда.

Образ Кеши начисто лишен драматизма: Есенина из попугая не получается. Василий отправляет его домой в посылке.

Обитатели помойки встречают вернувшегося кота. Тот наверняка не ходил в народ, а был просто дачником. Но тут появляется Кеша. На нем ватник и картуз – он, как всегда, «в образе». Щелкнув кнутом, Кеша разражается тирадой обезумевшей деревенской прозы: «Эх вы! Жизни не нюхали?! А я цельное лето, цельное лето: утром покос, вечером надои, то корова опоросится, то куры понеслись. А тут вишня взошла! Свекла заколосилась! Пашешь, как трактор! А ежели дождь во время усушки, а?», закуривает «козью ножку», давится «дымом отечества», заходится кашлем…

А дальше все, конец. Потому что бежать-то Кеше больше некуда. Как в анекдоте: «А другого глобуса у вас нет?..»

Сказки

«Колобок»

Мои родители – старик и старуха. Наш род вымирает. Я последний – поскребыш. Лоно моей древней матери уже не примет семя дряхлого отца. Ее чрево уже не способно выносить плод. Морщинистые руки родительницы месят тесто. Оно не хуже глины и может стать вместилищем души. Печь заменит материнское чрево, душу – слова с оживляющей молитвой, помещенные внутрь моего мучного тела.

Я – пища моего рода. Старики хотят меня съесть. Мою силу, мою жизнь. Они поступали так всегда – поедали детей. Они не просто родители. Они – общество и государство. Я знаю, что в родовом амбаре уже пусто. Когда меня съедят, старики умрут от голода. Меня скатали круглым – бока повторяют брюхатые формы. Так сделано, чтоб я помнил о животе матери. Животе, которого не было. Чтобы любил его и был готов туда вернуться разжеванной кашей. Я должен с восторгом приносить себя в жертву. Родители дали мне жизнь. Они вправе дать мне смерть. Я кругл, как перекати-поле. И я могу сбежать. Я не хочу быть съеденным. Я не хочу быть пищей, не хочу быть человеком! Для меня уже нет человеческих дорог. Ухожу тропой нелюдей. За мной гонится родительское проклятие. Это Звери. Животные Страсти. Демоны рода. Их цель – пожрать меня. Они – преображенные одичавшие рты моих родителей. Навстречу Заяц. Он – воплощенная Трусость. Заяц говорит мне: «Колобок, я тебя съем!» Мертвящий Страх заползает в мою душу, хочет выглодать ее желтыми сточенными резцами. Чтобы вспомнить себя, произношу слова запеченной во мне охранной молитвы: «Я Колобок, Колобок, по амбару метен, по сусекам скребен, на окошке стужен. Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а от тебя, Заяц, и подавно уйду!» Заяц каменеет, становясь бессильным истуканом. Я победил Страх! На тропу выскакивает второй Зверь. «Я тебя съем!» – говорит Волк. Изнанка Трусости – Злоба. Бесноватая волчья пасть хочет пожрать меня. Дикий Гнев уже мутит разум. «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, я от Трусости ушел, а от тебя, Волк, и подавно уйду!» Я победил Злобу. В моей душе нет места Гневу. Я навсегда успокоен. «Я тебя съем!» – заволакивает разум Медведь. Это Лень. Вечный берложий сон. «Я от Трусости ушел, я от Злости ушел, а от тебя, Медведь, и подавно уйду!» «Колобок, я тебя съем!» – говорит Лиса. Это Похоть. Она изнанка Лени. Лиса наводит бесстыжие мороки. Нагая отроковица повернулась ко мне открытым истекающим лоном. Дикое вожделение заливает ум. «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, от Зайца ушел, и от Волка ушел, от Медведя ушел, а от тебя, Лиса, и подавно уйду!» Срамные губы липко шепчут: «Подойди ближе, Колобок, повтори свою молитву». Лоно прорастает зубами и становится лисьей пастью. Хлопают зубастые челюсти. Расколотым надвое сознанием я вижу старуху-мать. Она кладет мою откушенную половину в рот старика-отца.

«Хоттабыч» как предупреждение

Пионер Волька Костыльков вылавливает из реки глиняный сосуд с джинном. Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, или Хоттабыч, – не просто старик, умеющий колдовать. Он – архетип Востока, его культуры и идеологии, вторгающийся в атеистическую реальность советской Москвы (1956 г. – последняя редакция).

Примечательно, что выпускает джинна мальчик по имени Волька – очередная игра смыслами: Волька как освободитель, Выпускающий на Волю, и Воля на Костылях, он же еще и Костыльков. Одним словом, Хромающая Воля.

Хоттабыч декларирует себя как верного слугу Вольки – в благодарность за спасение, но в течение всей книги мальчик вынужден ходить нянькой за капризным стариком.

Хоттабыч также представитель ислама. В тексте примечательна неточность: Хоттабычу больше трех тысяч лет, а стало быть, и знание об Аллахе как минимум такого же возраста. Сомнительно, чтобы Лагин не знал времени появления ислама, поэтому такое расхождение следует понимать как метафору глубокой архаичности восточной культуры, ее отдаленности от советского и русского менталитета.

Хоттабыч – трудный старик. Он вздорен, агрессивен, легко впадает в ярость, но, впрочем, так же быстро успокаивается. При всем его могуществе он трусоват, когда сталкивается с необъяснимыми для него явлениями прогресса – боится метро, трамваев. Предрассудки и клише способны сделать его добровольным рабом случайного человека. Хоттабыч льстив и не лишен коварства (точная характеристика восточного менталитета).

Помощь Хоттабыча (читай – содействие Востока) обычно чревата какой-нибудь каверзой. Вторгаясь в мир Вольки, он первым делом влезает в «экзамен по географии». Хоттабыч навязывает свое подсказывание, и Волька несет абсолютную чушь, но, увы, правильную с точки зрения джинна. Противостояние мнению Хоттабыча, а также негативная оценка его позиции вызывают в старике ярость. Учительнице Варваре Степановне объявляется джихад. Вообще, Хоттабыч (Восток) любит держать в страхе, запугивать обещаниями обратить «в колоду для разделки свиных туш», в жабу, в «шелудивого пса» – обычные угрозы «неверным».

Попытка проникнуть в кинотеатр с вывеской «До шестнадцати» оборачивается для Вольки появлением бороды – своего рода насильственная инициация, «обращение в ислам».

Подарки Хоттабыча лишены смысла. Его дворцы эфемерны, как, впрочем, и нынешние постройки многорукого таджикского джинна: все эти возведенные за месяц с нарушением ГОСТов новостройки готовы обвалиться еще до того как в них въедут жильцы. Телефоны, которые дарит Хоттабыч, из чистого мрамора, часы из золота. Но все это не работает. Они муляжи, неодушевленные знанием и функцией предметы. Восток, по мнению Лагина, умело копирует европейскую форму, традицию, но не суть. Хоттабыч, как и Восток, тянется к бессмысленной роскоши – джинн из чванства вставляет себе золотые зубы.

От Хоттабыча больше неудобств, чем пользы. Он поселяется у Вольки под кроватью. Довольно меткий образ. «Понаехавшая» Азия, в сущности, поступила так же – поселилась «под московской кроватью». Не то чтобы совсем мешает, но уединения уже нет, как в коммунальной квартире.

Сила Хоттабыча – в его бороде, причем исключительно сухой. Мокрая борода бессильна. Волька, чтобы противостоять подсуживающему джинну на футбольном матче, выливает на бороду старика стакан воды. Это «мочить бороду» сходно, как ни странно, с путинским «мочить в сортире». Если соединить два тезиса, получим: «мочить бороду в сортире» – действенный способ противостояния ваххабизму, освоенный в чеченских кампаниях.

Лагин находит самое лучшее применение Хоттабычу – советскому (или пророссийскому) исламу. Старик превосходно борется с западным капиталом. Вначале, правда, исключительно от невежества становится послушным рабом американского дельца Вандендаллеса, но потом изгоняет его, а под конец обращает в собаку – снова образ «неверного». При помощи Хоттабыча (то бишь, ислама) можно укрощать враждебный Запад – таков посыл автора. Кстати, в романе есть мальчик-клеветник Гога Пилюкин. Джинн остроумно обращает его голос в лай – когда тот «лжет».

Цивилизуясь, Хоттабыч становится все менее опасным – он чудаковат, но уже социален. Лагин настойчиво говорит о необходимости образования для Хоттабыча, в том числе и политического. Не случайно Волька буквально долбит джинна упрощенным Марксом.

В конце романа появляется брат Хоттабыча – Омар Юсуф. Он своего рода «фундаменталист», но это проявляется не в религиозности (в романе она отсутствует), а в агрессивном тоталитарном менталитете. Диалог с Омаром Юсуфом возможен либо через посредника – брата, либо с позиции силы. Волька обманом подчиняет себе невежественного джинна – «остановил солнце», которое просто не заходит в северных широтах. Кстати, не случайно Омар Юсуф найден не на территории Советского Союза, а где-то во льдах – замороженный до времени, чужеродный радикализм. Хоттабыч, при всех недостатках, олицетворяет все-таки свой, советский Восток.

Героев избавляет от Омара Юсуфа его же спесивое невежество. Он улетает в космос и становится спутником Земли. В этом видится еще один пророческий совет. Радикальный ислам следует выпускать и в микро-, и в макрокосмос. В этом контексте политика США и Израиля в отношении иранской ядерной программы в корне неверна. Хотя у них есть оправдание, они не читали «Хоттабыча».

«Незнайка» и проблема «лишнего человека» при коммунизме

В Цветочном городе живут маленькие человечки – малыши и малышки. Они ведут свой карликовый быт в «большом» человеческом мире. Но именно эти измененные пропорции – сами коротышки ростом не больше огурца – формируют благополучный жизненный уклад.

Этот город – содружество небольших однополых общин, малыши живут отдельно от малышек. Общины ведут натуральное хозяйство, благо пропорции полностью решают проблему питания: еды в избытке хватает всем. Каждый занят своим делом или не занят вообще. Труд присутствует, но он не носит обязательного характера. Коротышек окружают предметы, но не товары. Главный стимул труда – польза, а не прибыль. Разумеется, нет никаких денег, нет частной собственности – все общее. По сути, Цветочный город – это идеальная модель экокоммунизма (даже автомобили здесь на газированной воде). Соседний город Зеленый (город малышек) – идентичная по организации феминокоммуна. (Некоторое исключение составляет лишь Солнечный город – мир технокоммунизма, который обеспечивают высокие технологии.)

Коротышки по своему психическому развитию – дети. Они играют, ссорятся по пустякам, дерутся, мирятся. Малыши задирают малышек, дразнят тех, кто «водится» с малышками, – одним словом, это мир мальчиков и девочек до момента полового созревания, коммунистический рай, в котором нет смерти. Самое страшное, что может произойти, – это царапина, ушиб, синяк или вывих. Взрослых и родителей нет, дети предоставлены сами себе и прекрасно существуют.

Знайка – лидер общины из шестнадцати коротышек, интеллектуальный центр, источник Знания. Винтик и Шпунтик – механики, Пулька – охотник, Гусля – музыкант. Пилюлькин – доктор, Тюбик – художник. Все остальные, в том числе и главный герой повести, Незнайка (антипод Знайки, антилидер, которым он становится благодаря случаю), не обладают каким-то особым умением. Они даже названы по привычкам и пристрастиям: Сиропчик любит воду с сиропом, Ворчун ворчит, Растеряйка теряет вещи, писатель Смекайло из города Змеевка считается писателем, хоть и не написал ни одной книги. Все эти коротышки, как и сам Незнайка, ничего не производят, они просто пользуются благами общины на равных правах.

Текст лучится всеобщей беззаботностью, но автор, описывая этот игрушечный мир, задается сложной проблемой, неоднократно поднятой в русской литературе, – проблемой «лишнего человека». В некотором роде Незнайка продолжает известный ряд героев: Онегин, Печорин, Базаров, Рудин.

Незнайка, как говорит автор, «не такой уж скверный, он хотел чему-то научиться, но не хотел трудиться». Незнайка попеременно пытался стать музыкантом, художником, поэтом (кстати, Незнайка и был отличным поэтом, гораздо лучше официального Цветика), но его авангардистское творчество оказывается не востребованным – оно излишне парадоксально и конспирологично: «Наш Сиропчик был голодный, проглотил утюг холодный», – а в коммуне коротышек приветствуется только формальная логика.

В итоге, Незнайка – «лишний человек» в коммунистическом обществе. В повести «Незнайка в Солнечном городе» для гигантской технокоммуны такими «лишними» являются «ветрогоны» – коротышки, которые бессмысленно носятся по улицам. Но не они представляют опасность. Отлаженный социум Солнечного города способна поколебать лишь волшебная палочка Незнайки. В контекст повести автор намеренно вводит волшебство – заменитель религии или мифологического сознания. Как невозможен атеистический капитализм, так невозможен и религиозный коммунизм. Частная собственность на средства производства – вот причина всех иллюзий, в том числе и религиозных, любых форм мифологии и ложного сознания. Лишь когда волшебная палочка теряет свою силу, все возвращается на круги своя.

Тревога Носова футорологична. Он пытается разобраться с проблемой, как коммунистический социум должен относиться к таким от природы несознательным «лишним» личностям. То, что такие люди неизбежны, понимают все. Носов утверждает, что коммунистический мир примет всех, никто не станет изгоем, даже иждивенец. Для Носова Незнайка ценен главным своим качеством – в нем рядом с безалаберностью, ленью органично живет докапиталистическая духовная неиспорченность. При всех своих недостатках он и строитель, и полноправный обитатель пространства коммунизма. Незнайка ни на секунду не сомневается в верности подобного общественного устройства – равенства, общественной собственности. Он верен предметам и пользе. Для него нет товара и прибыли. Поэтому при любых раскладах Незнайка – равноценная частичка идеального детского коммунистического мира коротышек. По сути, ответ Носова следующий: будьте как дети – и будет вам и Цветочное, и Солнечное царство небесное.

«Незнайка на Луне»

На Луне процветает капиталистическая цивилизация. Деньги – самый важный социальный фактор. Нет государств и внешней политики, нет правовых норм. Характер общественного строя определяют финансы и круговая порука банкиров – «Большой Бедлам», кагал эксплуататоров, использующих наемный труд.

Мир царящего капитала – монструозный мир. Вообще, явление уродства появляется только в третьей книге Носова. Неслучайно все капиталисты Луны, лидеры победившего общемирового (общелунного) заговора капиталистов, – физические и моральные уроды.

Любая конспирологическая модель предполагает в заговорщиках глубокую аномальность, и чем ярче она выражена, тем ужаснее та антиреальность, которую хочет создать их извращенное сознание. Основа любого общемирового заговора – врожденная ненависть нелюдей к людям. Цель нелюдей – создание своей реальности наизнанку и создание нового порядка, который будет соответствовать их патологичной сути. Это антимир, в котором все наоборот. Зло будет править добром, худшие встанут над лучшими, уродство подчинит красоту, а точнее, подменит ее собой. (В сказках или притчах среди троллей, бесов, демонов и прочих инфернальных существ самыми «красивыми» считаются самые уродливые.)

В контексте нашей реальности обществом активно обсуждаются «действующие» заговоры глобалистов, масонов, евреев. Все эти заговорщицкие системы, по мнению их пропагандистов, находятся в действии, каждая в различной стадии реализации. Обычно они тяготеют к кульминации – иначе зачем бить тревогу.

Носов как футуролог показывает реализованный мондиалистский заговор. Капиталисты Луны уже давно захватили власть на планете, поработили лунное «человечество», создали антицивилизацию, где все подконтрольно экономической цензуре. (Особой внутренней политики нет. По словам одного из персонажей, на Луне можно все, нельзя только быть бедным.)

Итак, лунная «Земля» вся подчинена единому мироустройству: одна экономическая модель, культура, соответствующая этой модели, общий язык. Право абсолютного контроля у капиталистов (как говорит лунный коротышка Колосок, «богачи – первые грабители, они грабят нас, прикрываясь законами, которые сами придумывают»). У капиталистов в распоряжении полиция (армии на Луне нет) – орган подавления и принуждения рабочего класса. Властители мировых лунных финансов – паразиты, уродцы, ничего не умеющие, ничего не делающие.

Мир коротышек Земли и Луны – это «русские» миры, а точнее – русские мир и антимир. Неслучайно на обеих планетах коротышки говорят на одном языке. Среди коротышек Земли нет заговорщицкого «нерусского» элемента, который в изобилии присутствует на Луне: Спрутсы, Жадинги, Дрянинги, Грязинги, Скуперфильды уже в своих именах несут чужеродные романо-германские морфы, собственно, как и города, обители и источники капитала – Давилон, Брехенвиль, Фантомас, обусловливающие их патологическую инаковость. В названиях деревень – Нееловка, Бесхлебово, Голодаевка – и в именах их обитателей (Колосок, Кустик) русские морфы сохранены. Полицейские вообще являют собой отдельную популяцию. В каждом имени имеется одинаковый романский морф «игль» – Мстигль, Жригль, Вшигль, Жгигль, Гнигль, подтверждающий известную мысль, что все менты – «на одно лицо», родственные души.

Коротышкам Луны возвращены натуральные пропорции людей и растений. Луна – футуристический прототип нашей реальности. В этом извращенном (лунно-земном) мире присутствует возраст, а стало быть, старение. Если коротышки Цветочного и Солнечного городов одинаково юны, как дети, то коротышки Луны – взрослые или немолодые существа: носят усы и бороды, они лысы.

В Цветочном и Солнечном городах нет смерти – она вынесена за скобки бытия. Незнайка, падая с поверхности Луны, даже не думает о том, что может разбиться. На Луне коротышки умирают от болезней, погибают насильственной смертью. Сам Незнайка, пробыв год на Луне, заражается смертью (капиталистическим микробом). Незнайка – житель «высшего» духовного мира, но он не так «силен», как его товарищи. Длительное пребывание в несовершенной среде делает его «земным», то бишь «лунным» (попросту – смертным). Сцена возвращения тревожна. Незнайка несет на Землю ген смерти. Космический корабль чудом успевает прилететь раньше, пока Незнайка еще жив: смерть так и не проникла в идеальный мир Земли, не заразила его тлением.

На Луне нет никаких предпосылок революционной ситуации. Революция невозможна без потустороннего вмешательства. По сути, происходит следующее: ангельский русский десант вторгается на Луну (читай – Землю) с семенами земных растений (семена из Рая – мощный метафорический образ) и освобождает людей от капиталистического рабства. Высший русский мир освобождает своего униженного ущербного брата.

По словам Ленина, коммунизм – высшая форма атеизма. Капиталистическое общество всегда религиозно. На Луне религии как таковой нет, но сама созданная Носовым ситуация весьма характерна. Заменителем религии является реализация гностического мифа. Существует подспудная «народная» вера в помощь «сверху» – пришествие Пришельцев – умных, добрых, справедливых. Пришельцы появляются и всех спасают.

Явление невесомости, при помощи которой свергаются капиталисты, – также метафора. Пришельцы Рая буквально выбивают почву из-под ног капиталистов, лишают их мироустройство опоры высшей космической (а фактически – божественной) технологии. Они уничтожают первопричину всех бед – частную собственность на средства производства, и это должно привести к созданию Рая на Луне (на Земле).

Несмотря на благополучное разрешение ситуации на Луне, сам прогноз Носова печален применительно к нашей реальности. Победивший заговор капиталистов способно разрушить только высшее «небесное вмешательство» – божья кара или пришельцы высших миров.

«Три поросёнка»

Считается, что история о трех поросятах и волке восходит к английскому фольклору. К советскому читателю сказка пришла в замечательной обработке Сергея Михалкова с такой же пометкой: «по английской сказке». В книжном оригинале безымянные поросята различаются по цвету. У михалковских персонажей – имена – Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф. Кроме того, поросята избавились от излишней кровожадности. (Английские коллеги под занавес варили волка живьем в котле и съедали на ужин. У мягкосердного Михалкова ошпаренный волк выскакивал обратно в каминную трубу, оттуда – на крышу и убегал в лес.)

В целом русская версия ничем не отличается от английской. Жили три брата-поросенка. Старший и самый умный поросенок Наф-Наф предложил заняться строительством крепкого и надежного дома. Ниф-Ниф и Нуф-Нуф относятся к делу легкомысленно. Они не хотят помогать брату, ведут беспечную жизнь и в самый последний момент строят себе хлипкие, никудышные домики: Ниф-Ниф – из соломы, Нуф-Нуф – из веточек. Над Наф-Нафом, строящим дом из камня и с прочной дубовой дверью, они смеются: «Что ты строишь? – в один голос закричали удивленные Ниф-Ниф и Нуф-Нуф. – Что это, дом для поросенка или крепость?» – «Дом поросенка должен быть крепостью! – спокойно ответил им Наф-Наф».

Мудрый поросенок строит не дом, а крепость: «Я, конечно, всех умней, дом я строю из камней». Наф-Наф – не просто поросенок-строитель, он – каменщик.

В мировой истории термин «каменщик» прочно связан с движением масонства – мощной разветвленной организацией, наследовавшей опыт тайных обществ Средневековья (mason, freemason – вольный каменщик). Формально для общественного мнения масоны декларировали некую гуманистическую верность идеям нравственного усовершенствования общества в рамках той религии и государства, где находится та или иная масонская ложа.

Организация отличалась космополитизмом, при котором английские, французские или русские масоны в первую очередь были обязаны отстаивать интересы движения, а не родины. Соответственно масоны были религиозно всеядны (вполне хватало веры в высшее начало – Великого Архитектора).

По сути, масонство во все времена занималось формированием элитарной пятой колонны внутри каждого государства. Масоны проникали в государственные структуры: чиновничий аппарат, армию. Занимаясь клановым протежированием, они успешно продвигали «братьев» по карьерной лестнице, оказывали им всяческую поддержку – финансовую, политическую, за что требовали такой же отдачи, и в этом мало чем отличались от любой секты с ее жесткой иерархией и дисциплиной.

Существовала сложная система посвящения внутри самой структуры масонства – табель о рангах, состоящий из множества степеней, – позволявшая удерживать в тайне планы масонской верхушки.

Символика масонства – мастерок, отвес и циркуль – восходит к геральдике гильдий каменщиков, существовавших еще в XIII веке. Появление этих гильдий было результатом деятельности ордена тамплиеров, развернувшего в период своего расцвета масштабное строительство. За сравнительно небольшой исторический период – около ста лет – на средства ордена было построено больше восьмидесяти соборов.

Впервые масонство позволяет себя обнаружить в XVII веке в Англии. В Лондоне в 1717 году основывается первая Великая Ложа, которая считается материнской ложей для всего масонства. Но, по некоторым версиям, первые четыре масонские ложи были заложены еще Жаком де Моле, последним великим магистром ордена тамплиеров. Считается, что в 1307 году магистр, уже арестованный, в заключении инициировал создание лож – генеалогическая связь масонов с тамплиерами очевидна.

Основанный около 1119 года орден тамплиеров провозглашал своей задачей охрану христианских паломников. Но, кроме этого, у ордена было и другое тайное мистическое задание – восстановление Храма Соломона (само название «тамплиеры» происходит от латинского «templum» – храм). Рыцари-храмовники в качестве библейского образца выбрали каменщиков Зоровавеля – своеобразный союз меча и мастерка. Тамплиеры с момента основания были «братством каменщиков».

«Я, конечно, всех умней, дом я строю из камней». «Каменщик» Наф-Наф строит не только крепость, а еще и temple.

«Никакой на свете зверь, хитрый зверь, страшный зверь, не ворвется в эту дверь!» – «Это он про какого зверя?» – спрашивают Ниф-Ниф и Нуф-Нуф. «Это я про волка», – отвечает Наф-Наф.

В средневековой христианской символике «волк» – погубитель паствы. Символического «волка» отличали свирепость, хитрость и жадность. Таким роковым «волком-погубителем» для тамплиеров стала государственная машина Франции. Филипп Красивый, заручившись поддержкой папы Климента V, провел стремительную карательную операцию по «раскулачиванию» ордена. Стремясь придать этому произволу легитимность, Филипп организовал показательные суды над тамплиерами. Аресты производились именем инквизиции. Тамплиерам предъявили обвинения в отречении от Иисуса Христа, в поклонении идолу Бафомету (вероятно, преображенный пытками «Магомет», поскольку демонология Бафомета не знала), в гомосексуальных оргиях и прочих духовных и плотских грехах.

Великий магистр Жак де Моле погиб на костре. Орден был распущен, владения тамплиеров перешли в собственность короля. Часть имущества отошла ордену госпитальеров. Германские храмовники образовали тевтонский орден, португальские – орден рыцарей Христа. Убежище на государственном уровне тамплиерам предоставила Англия и Шотландия. Так «каменщики» оказались на Альбионе.

Итак, «волк» – это государственная репрессивная машина, действующая по особым правилам, то есть «по закону». Не случайно волк в сказке дует на домики Ниф-Нифа, Нуф-Нуфа и Наф-Нафа. Волк скован правилами. Он, к примеру, не может домик поджечь или просто разломать. (Само по себе «выдыхание» ассоциируется с речью или приговором, разрушительность которого зиждется на «ураганной» клевете. Те же тамплиеры были оболганы инквизицией.) «Соломенные» темплы поросят оказались слабы перед «законом», поэтому пали.

Кстати, сам образ поросенка не настолько уж и комичен. Достаточно вспомнить, что лесной поросенок – это будущий «вепрь», который как геральдический символ в Средневековье обозначал мужественного воина, стойко противостоящего врагу и не склонного к отступлению. Черты «вепря» – свирепость и смелость: достаточно вспомнить, что белая кабанья голова являлась нагрудной эмблемой Ричарда III.

Ниф-Ниф и Нуф-Нуф бегут из своих разоренных «темплей» под защиту каменных стен масонства – к Наф-Нафу. Как ни старается волк, но силы его легких не хватает. Закон бессилен. Волк хитрит и пытается проникнуть в масонский temple через дымоход, то есть нечестно, в обход закона. До этого волк, накинув овечью шкуру (волк в овечьей шкуре – библейская аллюзия), пытался обманом проникнуть в домик Нуф-Нуфа.

Наф-Наф разгадывает коварный план волка, пытающегося тайком внедриться к масонам. Осквернителя (государство) ждет котел с кипящей водой.

Одним из известных символов масонства является также пирамида с оком внутри – Лучезарная Дельта (сказка о поросятах постоянно обыгрывает «тройки» и «треугольники»: трое поросят строят три дома, затем они втроем поселяются в третьем доме). Камин – это и есть усеченная пирамида. Котел, в который угодил волк, – всевидящее око масонов. Враг, пытавшийся проникнуть в святая святых, обнаружен и уничтожен. Сварен и съеден. Только это уже не михалковская сказка, а английский, ну, или масонский фольклор…

«Снежная Королева». Развенчание гностического мифа

«Снежная Королева» – трогательная добрая сказка-притча. Девочка Герда ищет своего названного брата Кая. Мальчика унесла Снежная Королева. После тяжких мытарств Герда находит брата во дворце Королевы. Слезами Герде удается растопить лед сердца Кая, он снова становится прежним. Уже взрослыми Кай и Герда возвращаются домой – таков сюжет.

Вся эта сказочная история имеет серьезную религиозную подоплеку. В «Снежной Королеве» разворачивается протестантский поединок с гностическим мифом.

В Европе первой половины XIX века процветал оккультизм. Повсюду появлялись теософские кружки, подогревался интерес к спиритизму, алхимии. Один за другим в печать выплескивались различные эзотерические трактаты, как подлинные, так и поддельные. Одним словом, все то, что в Средневековье было интеллектуальной забавой правящего класса, сделалось достоянием буржуазной массовой культуры с неизбежным налетом бульварщины. В обществе возродился интерес к религиозным братствам тамплиеров и розенкрейцеров, катаров и прочим еретическим орденам, якобы существующим и поныне; к тайным знаниям, которые веками укрывала христианская церковь. Оккультизм на тот момент еще не имел социального (к примеру, расистского) вектора и был явлением художественным. Бытовой гностицизм сделался своего рода эстетской позой, интеллектуальным протестом, как нигилизм и атеизм.

Гностический миф с небольшими отклонениями и вариациями утверждал следующее: творец существующего мира Демиург заблуждается, думая, что он единственный Бог и нет другого, кроме него. Он сам лишен знания о своих высших родителях: Невыразимом Начале – Отце, Тишине – матери, о высших мирах-эонах – Уме и Истине, Логосе и Жизни (всего двенадцать эонов). Демиург – плод страха своей матери Софии (или Мудрости), когда-то покинувшей Плерому (мир Высших Разумов, Полноту). Этим и объясняется убожество земного мира: его создатель сам несовершенен, он плод страха, страстей и печали. Дьявол, или Архонт, созданный Демиургом, предстает у гностиков просветителем – сам порождение Демиурга, и ему доступно «знание», что Демиург не «альфа и омега».

Все эти ереси Иринея, Ипполита, Карпократа и прочих гностических школ были успешно побеждены на заре христианства. Европейские очаги рецидива в виде сект катаров, богомилов и прочих также удалось ликвидировать. Но в гуманистическом XIX веке Церковь уже не могла воспользоваться прежними карательными методами. Как и на заре христианства, приходилось вступать в полемику.

Начало сказки о Снежной Королеве – предыстория о главном Тролле, или Дьяволе, который создал зеркало, «в котором все доброе и прекрасное уменьшалось донельзя, все же негодное и безобразное, напротив, выступало еще ярче, казалось еще хуже. Добрая, благочестивая человеческая мысль отражалась в зеркале невообразимой гримасой». Но именно так, по словам троллей, можно увидеть весь мир и людей в их настоящем свете. Желая посмеяться над Творцом и его ангелами, тролли решили добраться со своим зеркалом до неба, но кощунство не удалось: зеркало разбилось на биллионы осколков. Причем каждый сохранял свойство зеркала – искажать, уродовать. Тот человек, которому осколок попадал в глаз, начинал «видеть все навыворот или замечать в каждой вещи одни лишь дурные стороны. Некоторым людям осколки попадали прямо в сердце, и это было хуже всего: сердце превращалось в кусок льда».

Чтобы развенчать гностический миф, Андерсен создает свою сказочную версию появления идей гностицизма. Несовершенство мира объясняется «оптическими» происками Дьявола. У Кая поражены две человеческие оптики – глаза и сердце. Из верующего мальчика, что подпевал Герде псалом о розах: «Розы цветут, красота, красота! Скоро узрим мы младенца Христа», он превращается в гностика – выходит из мира чувств и Веры в ледяную область Знания. Этим объясняется его предельная рациональность. Ему уже не интересны розы (у Андерсена «роза» – символ Христа), Герда, бабушка, люди вообще – все вызывает презрение и насмешку. Ведь все нелепо в сравнении с Гнозисом. По Андерсену, знания гностика – это всего лишь дьявольская способность видеть мир уродливым.

«Правильное» гностическое восприятие мира делает адепта холодным и черствым. Каю противен живой и эмоциональный человеческий быт. Его прельщают снежинки – строгие правильные формы.

Снежная Королева – иронический образ Софии (Мудрости). Андерсен подчеркивает ее нехристианскую суть. В прекрасных глазах Королевы «ни тепла, ни кротости». Кай, прицепивший свои санки к саням Королевы, в страхе пытается прочесть «Отче наш», на ум же ему приходит лишь таблица умножения, которая, разумеется, не выручает.

Гностик Кай, увидев Снежную Королеву, поражается ее «умному и прелестному лицу». (Снежная Королева нематериальна и потому прекрасна. Герда, состоящая из живой плоти, для Кая уродлива, как и все люди.)

«Он совсем не боялся ее (Снежную Королеву) и рассказал ей, что знает все четыре действия арифметики, да еще с дробями, знает, сколько в каждой стране квадратных миль и жителей, а она только улыбалась в ответ. И тогда ему показалось, что он и в самом деле знает мало, и он устремил свой взор в бесконечное воздушное пространство». Кай, как признание в любви, выкладывает все свои Знания – смехотворные, как, собственно, все другие знания (это всегда в той или иной степени «таблица умножения»). Андерсену вообще претит всякая «правильность» мира Ледяного Разума. Ведь даже северное сияние во дворце Королевы имеет свой четкий предсказуемый алгоритм.

Мир Снежной Королевы, куда попадает Кай, – мир Льда. По сути, место, где находится Кай, – это Ад. У Данте девятый круг Ада – ледяное озеро, где находятся предатели. В середину озера вмерз сам Люцифер. Кай и есть предатель христианской веры – отступник.

Вот как описывает Андерсен чертог Снежной Королевы: «Посреди самой большой пустынной снежной залы находилось замерзшее озеро. Лед треснул на нем на тысячи кусков, ровных и правильных на диво. Посреди озера стоял трон Снежной Королевы; на нем она восседала, когда бывала дома, говоря, что сидит на зеркале разума».

По Андерсену, Кай оказывается в Аду, а Снежная Королева, гностическая Мудрость, София, предстает Смертью. Знание (лед, холод) в сердце Кая – приметы трупа. Бессмертие Кая – это глубокая заморозка, крио-бессмертие, то есть подделка под вечную жизнь.

Кай занят «ледяной игрой разума», типичной алхимической задачей. Из первоматерии Ада – льда – он складывает слово «Вечность». Вот что говорит Каю Королева: «Если ты сложишь это слово, ты будешь сам себе господин, и я подарю тебе весь свет и пару новых коньков». По сути, она обещает Каю свободу, но второй подарок – коньки, средство передвижения в мире льда, говорит о том, что Каю отсюда не выбраться; его свобода ограничена пределами ледяного ада – дьявольские силы Кая заранее обманули.

Не случайно и расколотое Озеро – «зеркало Разума» во дворце Снежной Королевы – сюжетно перекликается с кривым зеркалом Тролля, разбившимся на осколки. «Лед» и «стекло» – равноценные вещества. По сути, это одно и то же зеркало, и оно существует только в разбитом варианте. «Зеркало Разума» (пространство Гнозиса) не может быть целым ввиду своей изначально «лживой» сути. Разбитое на осколки, оно успешно отражает негативные нюансы бытия (а что еще может отразить осколок?) – но ему никогда не представить полной объективной правдивой картины мироздания. Мало того, что «зеркало Разума» – дьявольская прелесть, оно даже не способно удержать свою целостность. Зеркало расколото, и ледяная забава со словом «Вечность» так же нелепа, как если бы из обломков стола складывать фразу «целый стол».

Представительница христианской парадигмы – Герда. Она олицетворяет мир человеческих чувств, детской искренней веры. Перед христианской кротостью Герды склоняются монархи (принцесса и принц), звери и птицы (вороны, голуби, северный олень). В сказке разыгран также библейский мотив раскаявшегося разбойника. У Андерсена это Маленькая Разбойница, помогающая Герде добраться в Лапландию.

Христианская простота, детское восприятие бытия Герды побеждает ледяную мудрость Снежной Королевы. Кай, обретя Знание, смеется над нелепостью окружающего мира. Герда охотно плачет по любому поводу (слезы, скорбь – спутники христианина). Эти детские горючие слезы Герды способны растопить Лед Разума. Чувственный мир побеждает.

«Да, радость была такая, что даже льдины пустились в пляс, а когда устали, улеглись и составили то самое слово, которое задала сложить Каю Снежная Королева». Именно Христу, с которым пришла в Ад Герда, подчиняется мир Гнозиса, с Христом даже ледяные осколки «знания» могут стать настоящей Вечностью.

В поисках Кая Герда попадает в волшебный сад колдуньи. Чтобы девочка не вспоминала о брате, старушка прячет под землю все розы (образ Христа). Герда постепенно забывает о Кае, но, увидев на шляпе старушки нарисованную розу, вдруг понимает, что в саду нет живых роз. Она плачет, и из земли появляется розовый куст, морок проходит. Сад без роз (без Христа) способен только имитировать Рай. Это место сна, в котором нет истинной полноты и радости.

Герда и Кай возвращаются домой. «Проходя в низенькую дверь, они заметили, что успели за это время сделаться взрослыми людьми. Цветущие розовые кусты заглядывали с крыши в открытое окошко; тут же стояли их детские стульчики. Кай с Гердой сели каждый на свой и взяли друг друга за руки. Холодное, пустынное великолепие чертогов Снежной Королевы было забыто ими, как тяжелый сон. Бабушка сидела на солнышке и громко читала Евангелие: „Если не будете как дети, не войдете в Царствие небесное!“ Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло теплое, благодатное лето!»

По Андерсену, истинная мудрость в детском, а стало быть, восторженном, доверчивом восприятии мира – прекрасного Божьего творения. Все остальное – от лукавого. Живите, как дети, и не искушайте себя «Знанием», оно умножает скорбь и приводит в ледяной Ад – таков посыл Андерсена сторонникам гностического мифа.

Снежная Королева и культ нордического матриархата

Советских юных читателей андерсеновской «Снежной Королевы» было не так уж и много: куда больше юных зрителей, причем исключительно благодаря пьесе драматурга Евгения Шварца – замечательной сценической интерпретации, в художественном исполнении нисколько не уступавшей оригиналу. По пьесе сняли отличный детский фильм, в семидесятых фирмой «Мелодия» была выпущена виниловая пластинка – это кроме самого спектакля, который шел во всех без исключения ТЮЗах. И всякий вдохновленный Шварцем ребенок, ознакомившись с оригиналом Андерсена, испытывал разочарование от датского исходника и, соответственно, гордость за прекрасный советский тюнинг. Пьеса Шварца выигрывала за счет живых диалогов, действия и… наличия мужчин. Именно они возвращали сказке Андерсена ту самую необходимую полноту, что, к примеру, делает семью семьей: «полная семья» – это наличие папы и мамы. В сказке Андерсена мужчин просто нет – только мальчик Кай, ребенок, непроявленный мужчина.

Советская интерпретация подчистую изъяла всю религиозную подоплеку, оставляя одно «волшебство». Глава о Верховном тролле и его зеркале была изъята как несюжетообразующая. Пьеса приобретала нужную социальность. Вечные человеческие ценности противостояли миру алчности, денег.

От Шварца не укрылось, что мир сказки Андерсена оказывался «женским», сюжет там вершили женщины – Герда, Снежная Королева, бабушка, старушка-колдунья, Принцесса, Маленькая Разбойница, две мудрые северные союзницы Герды – финка и лапландка. Отсутствие мужчин было просто вопиющим. Поэтому Шварцем и были придуманы два новых персонажа. Положительный – Сказочник, он же Рассказчик (по драматургическому «сакральному» совместительству папа Кая и Герды – недаром он говорит, что он их Учитель; и вообще Сказочник намекает, что вся эта история – его вымысел, он ее Творец; также Сказочник своего рода «муж» бабушки («полная» семья)). Второй – отрицательный мужской персонаж – Коммерческий Советник. Он носитель активного и злого мужского начала. Это он, собственно, начинает всю историю – хочет купить расцветший зимой розовый куст (уже не христианский символ, а социальный – решается, что такое куст: товар или предмет), а ему отказывают – дескать, не все продается. Этот злой Советник исполняет роль «мужа» Снежной Королевы: их холодный денежный «брак» бесплоден – они же существа изо «льда» (капитала), и поэтому им для «полноты» нужен ребенок, сын, но такой же, как они, природы – алчный, холодный, жестокий. Для этой цели выбирают Кая (кстати, у Шварца он Кей). Так пьеса обретает новые живые краски.

Почему же у Андерсена только женщины? Не потому ли, что в сказке происходит обращение к матриархальным архетипам? Христианский сказочник Андерсен, сам того не замечая, выводит на поверхность позабытые личины нордического матриархата. Через сто лет Юнг выскажет свою блестящую гипотезу, что все пласты древнейшего исторического наследия человека, скрытые от его рассудка и активной памяти, сохранены в общей памяти всего человечества, в особом хранилище – коллективном бессознательном. По Юнгу, там хранятся истоки и оригиналы всех древних мифов, прообразы всех символических матриц. «Снежная Королева» выдает Андерсена в том, что самые глубинные основы его скандинавской души содержат мотивы и символы нордической матриархальной культуры.

Существует множество убедительных гипотез, что матриархальное общество исторически предшествовало патриархальному, матриархат как слой подсознания предшествует символам и мифам патриархата. Культ Богородицы в христианском мире не случаен.

На период создания «Снежной Королевы» (середина XIX века) оккультный феминизм еще не проявил себя. Это произойдет позже. Русский символизм воспоет Прекрасную Даму, Софию – Премудрость Божию. Магический феминизм вернет свастику – древний солярный символ. Одной из основ теософской доктрины станет почитание женского начала.

Основатель «Аненербе» Герман Вирт[4] свяжет нордический матриархат с арийской расой, проживавшей на полюсе, с культом Белой Богини. Не случайно у Андерсена место обитания Снежной Королевы – полюс, символическое средоточие прапамяти, застывшей в вечной мерзлоте.

В сказке фигурируют не женщины, а непорочные богини. Снежная Королева – чистая дева ночи и холода, Герда – солярная дева. Геральдический символ девственности – единорог. У Андерсена единорога заменяет северный олень. Да и Маленькая Разбойница, встречающая Герду, когда она возвращается обратно с Каем, почему-то оказывается в красной шапочке – Андерсену понадобилась именно эта деталь (у славян также красная лента на голове невесты символизировала девственность).

История Кая – это сновидческое путешествие мужчины-христианина в нордическую ночь, на полюс, в глубины подсознания, где у истока мудрости он встречается с Белой Девой – девственной арийской праматерью. А потом за ним неизбежно приходит Солнечная Дева и увозит его, преображенного слезами (знания умножают скорбь), в привычную христианскую реальность.

«Снежная Королева» и космогония льда

Сказка «Снежная Королева» написана в 1848 году. Интереснейший, пожалуй, самый главный год XIX века. Из революционных потрясений сорок восьмого выделилась чудовищная интеллектуальная энергия, определившая политические и социальные векторы века двадцатого. Достаточно вспомнить, что именно в 1848 году Маркс и Энгельс по поручению Второго конгресса союза коммунистов создали «Манифест Коммунистической партии».

Сказочный мир «Снежной Королевы» находится, вроде бы, на обочине грозных европейских событий. Поразительно, но слащавый сочинитель-протестант из тихой провинциальной Дании сознательно ли, случайно ли воссоздает величественную мистерию Льда.

Маленький бюргер Кай преображен. Крупица Льда перестроила его духовную оптику. Андерсен, формально выступая на стороне христианства, подчеркивает, что Гнозис (Знание) – это и есть Лед. Именно Лед – мера объективности в восприятии реальности, настраивающая глаза на правильный лад. Кай, лишенный розовых очков детства, сквозь оптику Льда видит истинную суть вещей и людей – тлен и тщету. Лед открывает ему уродство и несовершенство мира. Также не случайно во дворце Снежной Королевы Кай выкладывает слово «Вечность» из кусочков льда – природа вечности напрямую связана со Льдом – первоматерией Вселенной, а властительница этой первоматерии – Снежная Королева, Мудрость, София.

Лед и Холод как мистические, алхимические элементы – не открытие Андерсена. Лед – постоянный элемент средневековых трактатов алхимиков и каббалистов, рассуждающих о ледяной природе. Для алхимика Лед – это мистический предел, отделяющий жизнь от духа. Мистик и философ XVI века Чезаре делла Ривьера трактует слово «ангел» как gelo antico, то есть Древний Лед. Подвижник Знания, сделавшийся частичкой Льда, обретает иную природу – ангелическую. Собственно, таким и становится Кай, едва сердце его преображается Льдом, – он «ангел». Само его имя «Кай» созвучно Eis и Sky. Кай – это Небесный Лед. Герда это – Erde, по-немецки «земля». Герда олицетворяет все земное – страсти, чувства. Она охотно и часто плачет. Слезы Герды – это Соль Земли (соль – кристалл враждебной льду природы, и в гололед улицы посыпают солью).

Лед у Андерсена отнюдь не выступает материей Зла. Пришедшая с Христом земная Герда не способна уничтожить Ледяной Чертог, потому что он не противоречит Христу. Ничто не изменяется во дворце Снежной Королевы. Он не рушится, как толкиеновский Мордор. От вмешательства Герды растаяло только ледяное сердце Кая. Льдинки же, словно в насмешку над Каем, складываются в «Вечность», которая уже недостижима для него. Он перестает быть подвижником Знания, лишается своей бессмертной ангелической ледяной природы и становится обычным земным человеком. Для средневекового алхимика-гностика «Снежная Королева» описывает ледяную космогонию Духа и повторное грехопадение.

Лед как алхимическая субстанция не оставил в покое и XX век. В двадцатые годы возникла еще одна космогония Льда, одухотворившая одну из самых грозных цивилизаций XX века – Третий рейх. Речь идет о Welteislehre, или «Учении о мировом льде» Ганса Гербигера. Его идеологическая доктрина стала на тот период символом возрождения немецкого народа. В XXI веке замечательный русский писатель Владимир Сорокин создает трилогию «Лед» – о братьях Света, позабывших самих себя и возвращенных Льдом к осознанию своего божественного происхождения.

Лед одной своей фактурой будоражит ум и рождает образ. Гербигера осенило, когда он наблюдал, как расплавленную сталь вылили на покрытую льдом землю. Владимир Сорокин в одном из интервью говорил, что идея «Льда» пришла к нему, когда он увидел выброшенный на асфальт кусок льда.

Ганс Гербигер утверждал, что Солнечная система образовалась в результате падения на Солнце гигантского ледяного метеорита. Взрыв выбросил массы расплавленного вещества, которые и образовали планеты. Согласно теории Гербигера, у Земли существовало четыре луны – четыре ледяных спутника, с определенной периодичностью падавших на Землю. Эти падения льда вызывали мировые катастрофы, вершившие геологическую историю Земли. Катастрофы обусловливали исчезновение старых и возникновение новых цивилизаций и рас. Падение второй луны породило гигантов: сверхлюдей и сверхчудовищ. Падение третьей ледяной луны уничтожило и тех, и других, разделив новое человечество на арийцев и прочих.

В романах Владимира Сорокина удары молота, сделанного из космического Льда, пробуждают уснувший Дух в сынах Света. Их всего двадцать три тысячи. Они были погребены в «мясных машинах» – в людях. «Проснувшиеся» – по сути те самые льдинки из дворца Снежной Королевы, двадцать три тысячи ледяных осколков, пытающихся выложить из самих себя слово «Вечность» (или «Бог»). Дети Света ошибаются, создают слово «Смерть» и гибнут.

Лед – творец и творческий материал. Он способен породить Вселенную, прекрасное художественное произведение, нацистскую космогонию. И этим возможности Льда еще не исчерпаны.

«Снежная Королева» как любительский алхимический опыт

В короткий период с 1612 по 1616 год в немецком городе Касселе один за другим вышли в свет три опуса, знаменуя начало величественной религиозной мистификации розенкрейцерства: «Слава Братства», «Провозвестие Братства Розы и Креста» и «Химическая Свадьба Христиана Розенкрейца». По общему мнению, «Химическая Свадьба» представляла собой записанную аллегориями алхимическую процедуру Великого Делания.

Основоположником ордена назывался Христиан Розенкрейц (1378–1484). Великий Магистр с юношеских лет путешествовал по Востоку, набирался тайных знаний в мистическом городе Дамкаре, вернулся посвященным на родину и в 1400 году (как вариант – в 1410) создал тайный орден. Таким образом, благодаря легенде история розенкрейцеров углубилась еще на двести лет, создавая исторический фундамент.

Христиана Розенкрейца как исторической фигуры, по-видимому, никогда не существовало. Его «родителями» были два блестящих немецких философа – Иоганн Валентин Андреа и Якоб Беме. Они сочинили все три розенкрейцерских текста, дали им печатную жизнь (Валентин Андреа был издателем Христиана Розенкрейца) и с удивлением обнаружили, что шуточный литературный продукт обрел реальность и размах. Орден не просто не замедлил появиться, но быстро обзавелся многочисленными адептами, сторонниками и, что немаловажно, историей, уходящей даже не к Христиану Розенкрейцу, а в совершенную архаику – чуть ли не в Египет, к верховным жрецам Тота. Доктрина розенкрейцерства с ее гуманистическим пафосом пришлась по душе всем любителям теософии. Герметическая наука во всем мире одна и та же – тайное знание об абсолютной истине. Розенкрейцерство также провозглашало синтез всех религий и наук, тайное знание.

Общественность приписывала розенкрейцерам невероятные возможности: дескать, они знали секрет философского камня, а стало быть, обладали бессмертием. Фигуры Сен-Жермена и Калиостро связывались именно с орденом розенкрейцеров.

Появление ордена было вызвано подспудной исторической необходимостью увязать историю средневекового европейского гностицизма – тамплиеров, катаров – с новой эпохой. Но, в отличие от тех же тамплиеров, которые были настоящими христианами, розенкрейцеров христианами назвать уже было нельзя. Доктрина розенкрейцерства опиралась на гностические традиции. Христос для розенкрейцеров был воплощением божественного начала в человеке – «внутренний Христос» теософов разлива Е. П. Блаватской.

Визиткой розенкрейцеров были Роза и Крест. Поначалу комбинации символов менялись: роза и помещенный внутрь крест, потом крест, увитый розами. Крест как символ древнего христианства. Кстати, одним из первых изображений символики розенкрейцеров были роза и тау-крест, иногда называемый египетским. По сути розенкрейцеры сознательно мимикрировали под символы христианства. Крест розенкрейцеров был христианским, потому что назывался «крестом». Это была «акустическая» защита – произнесенное вслух слово «крест» говорило само за себя и уберегало от обвинения в ереси. Роза в аллегорическом прочтении означала Деву: Дева Роза, Невеста Христова, Святая Церковь.

При этом розенкрейцеры исповедовали свою универсальную теософскую религию. Роза розенкрейцеров – символический извод шестиконечной звезды каббалистов, фигура большой вселенной, макрокосм. Микрокосм, то есть человека, обозначала пентаграмма – символ света и божественного человека. Чтобы избежать знакомства с инквизицией, символы трансформировали.

Крест был также символом Адама. А розенкрейцеры в первую очередь были алхимиками. Кроме мужского знака, требовался знак женский – круг или роза, иначе как же быть со свадьбой. Крест и Роза – это символы великого алхимического Делания.

В чем различие между химией и алхимией? В том, что алхимия допускает трансмутацию химических элементов. Алхимия всегда была наукой оккультной, тайной. Ее результаты следовало скрывать от людей непосвященных, поэтому записи велись на языке аллегорий.

Что есть химическая свадьба: сакральный брак (химический процесс) между разъединенными «королем» и «королевой» (под аллегорическими титулами понимались соли и металлы). В результате должен появиться «принц», философский камень, способный порождать золото, то есть метафизический свет.

Философский камень также постоянно сравнивался с Христом и зачастую им же объявлялся. По словам Парацельса: «Философский камень – это Христос природы. Христос – это философский камень Духа».

Гете в «Фаусте» так описывает Делание:

«Являлся красный лев, – и был он женихом,

И в теплой жидкости они его венчали

С прекрасной лилией, и грели их огнем,

И из сосуда их в сосуд перемещали».

Всякий алхимический опус – рецепт нахождения Христа, философского камня.

«Красная» и «белая» субстанции проходили процесс перегонки в так называемой стадии «нигредо», затем очищения в стадии «альбедо» и соединялись в стадии «рубедо» – красный жених и невеста с белой лилией. Рыцарские романы Кретьена де Труа и Вольфрама фон Эшенбаха также описывают Великое Алхимическое Делание: на рыцаре Парцифале не случайно красные доспехи, а Бланшфлер (Белый Цветок) в белом платье.

Ради чего алхимик посвящал всю жизнь Деланию – кропотливому труду не одного десятилетия. Овчинка стоила выделки. Речь ведь шла не о возможности обращать ртуть и свинец в золото. Это был, скорее, побочный эффект. Процесс Делания преображал суть алхимика. Он переходил на новый духовный уровень. Соединившись с внутренним Христом, он получал бессмертие, молодость, постигал тайны материи и энергии.

XIX век вывел розенкрейцеров из тени. Розенкрейцерская символика, различные алхимические опусы прошлых веков – все сделалось доступным. Возможно, под очарование розенкрейцерского мифа попал и Ганс Христиан Андерсен. «Снежная Королева» напичкана алхимическими аллегориями и символами. В сказке налицо попытка Великого Делания.

Розенкрейцерскую Розу (макрокосм и женское начало) в сказке изображает цветущий Розовый Куст, рядом с которым Герда и Кай читают псалом. Христианство у Андерсена не более чем символ Креста. В основе Делания лежат «разлученные» химические элементы: «король» и «королева». У Андерсена – «мальчик» и «девочка». Красные розы подчеркивают «красную» суть Герды и Кая. Герда – это Erde, Земля, Кай – Sky, небо или воздух. Снежная Королева, забирающая Кая, – Дева Льда, белая алхимическая субстанция – Лед (замерзшая структурированная вода). Белый элемент преображает красный. Кай становится «белым», замерзшим – меняет свой «химический» состав. Дворец Снежной Королевы, где заточен Кай, – символ герметичного сосуда (в алхимии это запечатывание в сосуд горного хрусталя называлось «закупоривание Гермеса»).

Герда ищет Кая, ее путь к нему своего рода череда химических преображений: она проводит время в саду у колдуньи (цветы у гностиков – символы мистической тайны) – процесс химического обогащения. Герда встречает Принца и Принцессу (элементы, уже нашедшие друг друга, – готовое соединение), Маленькую Разбойницу (возможно, она символизирует селитру и уголь – порох). Герда находит Кая и преображает его «слезами» – солью. Кай снова меняется. Выросшие вместе Кай и Герда возвращаются в дом к Розовому Кусту. Это и есть их «свадьба», снова звучит псалом о младенце Христе, светит жаркое летнее солнце. Слияние Герды и Кая должно дать философский камень, внутреннего Христа, и яркий летний свет (огонь) – его предвестник.

Вполне возможно, у любого алхимика подобный «рецепт» из стихий вызвал бы улыбку. Андерсен напоминает ребенка, пекущего пирожки из песка. Но в сути он остается верен заветам розенкрейцеров – в результате Делания преображать свою духовную природу.

Бураттини. Фашизм прошел

В маленьком городке на берегу Средиземного моря в каморке старого шарманщика Карло появился будущий кукольный Мессия. Неунывающего деревянного дуче звать Burattino. В переводе с итальянского – марионетка. Сделанный из говорящего бревна, оживший маленький идол в скором времени взорвет житейский уклад выдуманной книжной «Италии».

Burattino увидел свет в 1936 году, когда его прототип Бенито Амилькаре Андреа Муссолини уже находился в зените свой диктаторской славы.

Два дуче Бураттини и Муссолини намертво связаны 1883 годом. Достаточно того, что «отец» Буратино, писатель Алексей Толстой родился в 1883-м – как и Бенито Муссолини. Их временной союз освящен еще одной датой – в этом же ключевом восемьдесят третьем несостоявшийся священник Карло Коллоди (папа Карло) написал книгу: «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы».

Сходство Пиноккио и Буратино формальное – до какого-то момента их роднит близость сюжетных линий. Но даже в этих «одинаковых» эпизодах отчетливо просматривается разница смыслового наполнения. Приключения Пиноккио – последовательный набор библейских цитат и притч (там и блудный сын, и отрок в печи, и Иона в китовом чреве), нравоучительная история, в которой христианский карательный аппарат проводит последовательную воспитательную работу, выковывая из непутевой лживой куклы образцового католика.

Мир Буратино принципиально иной. Уже с двадцатых годов, находясь в эмиграции, Толстой наблюдал победное шествие по Европе идеи национального реванша. Тогда же он и принимается за обработку Пиноккио. Толстовская сказка о «Золотом ключике» сознательно или невольно описывает победное вторжение кукольного фашизма в «авраамическую» буржуазную тиранию.

Жизнь в Буратино вдохнуло не кабалистическое заклинание. Полено, из которого он был сделан, изначально содержало душу. Поэтому появление Буратино бросает вызов «иудейской метафизике» Карабаса Барабаса – заклинателя бесправных кукол-големов.

Само имя Карабас Барабас – пародийный извод знаменитой «абракадабры», древнееврейского магического заклинания avda kedavra – «что сказано, должно свершиться».

Доктор кукольных наук поразительно похож на плакатного иудея-эксплуататора, какими их злобно изображала пропагандистская машина Третьего рейха: алчный, жестокий, тучный и клочнобородый, готовый рыдать и валяться в пыли перед властью, клеветать, давать взятки.

У кукол Карабаса Барабаса нет воли, они послушные рабы. Но с появлением Буратино големы выходят из-под его контроля. Из театра Карабаса Барабаса сбегает прима Мальвина, а за ней и Пьеро. Куклы живут предчувствием Буратино. Едва он появляется на сцене, они узнают его: «Это Буратино!» Они понимают, что видят своего вождя, дуче Бураттини. Так ликовали толпы итальянских пролетариев при виде своего Бенито. (На закате политической карьеры Муссолини окончательно превратился в burattino, возглавив марионеточную республику Сало. А потом его, уже бездыханного, совсем как в «Золотом ключике», вместе с его Мальвиной – Кларой Петаччи подвесят за ноги в Милане, на Пьяццале Лорето… Художественная судьба Буратино сложилась куда удачнее. Во всяком случае, в пределах сказки мы наблюдаем только его взлет.)

И во взрослой литературе Алексей Толстой уделял пристальное внимание сильной личности, жизнеспособной боевой машине. Буратино – неунывающий деревянный организм, лидер и оратор, человек действия, циник, презирающий образование и декадентство. Для Буратино не существует женщины, и при этом он – воплощение потентности. Вечно эрегированный нос Буратино – символ его мужской состоятельности. Буратино смел, весел, беспринципен и при этом – неистребимо обаятелен. (Если бы из писателя Эдуарда Лимонова изъять половину его души, которую занял страдающий лирик Пьеро, то Лимонов был бы земным воплощением Буратино.)

В конце сказки, когда низвергнут иудейский мир-театр Карабаса, победитель-«фашист» Буратино получает в награду свой мир-театр под названием «Молния». На занавесе изображен его сверкающий логотип – победная руна Зиг. Буратино с гордостью сообщает друзьям, что поставит пьесу «Золотой ключик», в которой сам же себя и сыграет, и прославится на весь свет. Кукольный фашизм прошел!

Прототип Буратино – Бенито Муссолини – также был актером самого себя. И он исполнял свою роль до конца. Лишь в последнем интервью он признался, что больше не директор волшебного итальянского театра «Молния».

Что он прозревал, когда говорил: «Я жду конца трагедии – я не чувствую себя больше актером. Я последний из зрителей…»

Фильмы

«Собачье сердце» – сбитые ориентиры. Киноверсия

«Профессор Преображенский, вы творец!» – под всеобщие аплодисменты восклицает восторженная поклонница науки.

Увы, Преображенский способен именно преображать, но не создавать. Не Создатель, а Подражатель. Акт сотворения Шарикова из гипофиза трупа и собаки – пародия на божественный акт сотворения. В этом контексте фамилия Преображенский, намекающая на сословное, а именно церковное, происхождение, приобретает нарицательный комедийный оттенок. Соратник Преображенского и второй демиург доктор Борменталь – носитель еще более «говорящей» фамилии: «Бор» – машина для сверления; «менталь» – область умственного, мозг. Борменталь – тот, кто сверлит мозг, по-простому – «мозгоеб».

Борменталь действительно редкий зануда: стоит вспомнить его реплики: «Иканье за столом у других аппетит отбивает; сначала налейте Филипп Филиппычу, потом мне». У определенной публики эти два персонажа неизменно вызывают коллективный спазм сочувствия и классовой солидарности.

Но что хорошего сделал «творец» Преображенский? Из его телефонного разговора можно понять, что он в свое время восстановил функцию семенников чекистскому наркому – не бескорыстно, а чтобы обеспечивать себя охранными бумажками. Стареющей потаскухе пообещал пересадить яичники обезьяны, чтоб та могла и дальше представлять интерес для карточного шулера Морица. Вылечил дряхлого развратника: «Голые девушки стаями», «Ей-богу, последний раз такое на Рю де ля Пэ». Профессор принимает платежеспособных нэпманов, но не простой народ. (С его слов, только ради науки.) Старушку-странницу, которая пришла всего-то «на собачку говорящую посмотреть», Преображенский просто не пускает на порог.

Характерное «Не хочу!» относительно полтинника в пользу детей Германии дословно претворено в жизнь современной финансовой элитой. «Не хочу», произнесенное с преображенской невинной улыбочкой, усыпляет совесть, уберегает от нелепых расходов на голодающих стариков и детей.

Профессор злопамятен. Он не может забыть украденных десять лет назад калош. Этого факта уже достаточно, чтобы возненавидеть пролетариат, о котором он имеет весьма смутное представление – дескать, они должны заниматься «чисткой сараев, своим прямым делом». Действительно, может ли быть иная работа для некрасивых, грубых, примитивных, опасных существ, которые из чего только сделаны! – из трупов и бродячих псов. Не сомневаюсь, что многие до сих пор разделяют эту теорию происхождения пролетариев.

Преображенский – чревоугодник. Жрать он умеет и любит. Он знает, что водку нужно пить исключительно с горячей закуской. «Если вы скажете, что это невкусно, доктор Борменталь, вы мой враг». Ему в голову даже не приходит мысль, что кто-то в силу финансовых причин не может позволить себе питаться, как питается он, профессор Преображенский.

Он сообщает, что подманил Шарикова «лаской», а точнее, колбасой. Для чего? Чтобы просто накормить голодного пса? Чтобы завести домашнего любимца? Нет, чтобы использовать в своих опытах. В этом Преображенский не особо отличается от своего «отпрыска» Шарикова – заведующего подотделом по очистке. Шариков ловит и душит котов. Его жестокость честна – без сантиментов. Преображенский двуличен – как европейское сообщество, бубнящее о милосердии и одновременно устилающее трупами Сербию, Ирак, Ливию. Представленный живодером Шариков ничем не хуже подманивающего бродячих собак лаской Преображенского.

Осмеянное имя Полиграф Полиграфович в своей природе мало чем отличается от «Филипп Филиппыча» – такое же удвоенное. «Полиграф», по словарю Ушакова, – копировальный прибор. Шариков, интуитивно ощущая себя сложной копией, возводит свою суть в квадрат – Полиграфович. Он своего рода Симулякр Симулякрович Ноль (шарик – нечто круглое, нулеобразное). В словаре Даля «полиграф» – тарабарская грамота или тайнопись. Тайна в квадрате, помноженная на пустоту, – генетический код Шарикова.

Нового Адама помещают в мир, где все запрещено – «на пол плевать нельзя, по матушке нельзя». Шариков живет как умеет – курит, тренькает на балалайке, гоняется за кошками, волочится за Зиной – прислугой Преображенского. Его пытаются выставить виноватым, но он ни при чем – это его природа, то, с чем он появился на свет.

Потешаться над Шариковым – «Котяра проклятый лампу раскокал!» – все равно что потешаться над младенцем за то, что тот мочится в пеленки и гукает. Демиургам в Шарикове претит буквально все: одежда, круг интересов, художественный вкус. Переписка Энгельса с Каутским летит в огонь, потому что Преображенского испугал итог вдумчивого чтения, поистине соломоново решение «отнять и поделить».

Шариков чувствует социальную несправедливость общества – «один в восьми комнатах проживает, другой на помойках пропитание добывает». Новый Адам приводит к себе домой Еву – некую Васнецову. До этого Шариков был наказан за ночной поход к Зине (ну, не к Борменталю же ему подкатывать!), Шарикова уличают, что он «не был на колчаковских фронтах», а Еву изгоняют. (В фильме подчеркнут корыстный ревнивый интерес Борменталя – эта Ева понравилась ему самому. Лишенный мужской витальности Шарикова, он сам не решился на знакомство.)

Адам-Шариков не выдерживает тирании и восстает против своего создателя – Лжебога Преображенского. В этом порыве он продолжает исполнять свою миссию заведующего подотделом по очистке. Он хочет зачистить Москву от Преображенских и Борменталей – преступно безответственных демиургов.

Не случайно Преображенский запоздало хватается за голову: «Доктор Борменталь, что мы натворили!» Бунт подавлен. Шарикова наказывают, а именно – оскотинивают. Он снова превращается в собаку. В этом видится изощренная либеральная жестокость. Не убить, а лишить разума, произвести лоботомию, чтобы получить безвольное послушное существо, довольное своей жизнью, поводком, краковской колбасой, потаскухой-бабушкой. Как часто вы повторяете себе: «Я состоялся как человек, гражданин, специалист, у меня семья и работа, друзья, достойная зарплата»? Подойдите к зеркалу и приглядитесь к своим почти невидимым шрамам. Вдруг вспомните, что вы когда-то были человеком.

«Муха» I

В фильме Дэвида Кроненберга «Муха» главный герой, ученый-физик, занят проблемой телепортации. Ему удается воплотить свою идею в реальность. К несчастью, опыт над собой он проводит в состоянии алкогольного опьянения, контроль утрачен, и физик не замечает, что в камеру-телепорт случайно попадает муха. Компьютер, курирующий телепортацию, сбит с толку.

При перемещении в пространстве происходит смешение атомов двух разных организмов, и на выходе во второй камере оказывается гибрид – человек-муха. Ученый не сразу замечает, что с ним произошло. Муха в его теле проявляется постепенно. Меняются физиология, инстинкты, внешний вид. Насекомое одолевает, человек превращается в гигантскую муху. Физик, понимая, что с ним произошло, предупреждает свою подругу: с ним нужно быть настороже. На человеческий опыт наложена высшая свобода, ведь мухи не скованы моралью, религией. В некотором роде гибрид мухи и человека – это проект ницшеанской личности.

В 1991 году исчез (телепортировался) Советский Союз. Вместе с ним растворилось культурное пространство, которое он генерировал и в котором находился, – пространство модернизма. С рождения модернизм был занят переустройством мира, точнее, – его благоустройством. Он наводил порядок: вначале все разбирал до черных квадратов, а потом собирал исправленную и улучшенную реальность заново. Возникнув в начале XX века в России, модернизм уже в Советском Союзе развивался в двух направлениях. Существовали художественная иллюзия (условно – Союз Небесный) и реальность, которую принято называть тоталитарной.

Искусство всегда было построено на подражании миру, и художник был занят тем, что производил более или менее удачные копии в соответствии с общекультурной парадигмой своего времени. Проще говоря, произведение античной культуры воспринималось автором и зрителями либо как красивая копия прекрасного мира, либо, исходя из воззрений гностиков, как ухудшенная копия и без того уродливого порождения Великого Архонта. Модернизм декларировал отказ от подражания. Он творил мир по законам высшей справедливости. В политическом сегменте эта идеологическая установка обернулась тоталитарностью и консерватизмом. Но именно это и позволило Советскому Союзу, как наиболее последовательному проекту модерна, максимально долго сохранять свое культурное пространство и стать страной «продленного модернизма».

В девяносто первом году произошел невозможный скачок: страна в кратчайший срок преодолела этап длиной почти в тридцать лет и буквально выпрыгнула из модерна в постмодернизм.

Появившийся на Западе в середине шестидесятых годов постмодернизм стал своего рода заклятьем, наложенным на модернизм. Мировое сообщество было испугано тем, что модернизм, декларирующий Поступок (например, Карибский кризис), способен поставить на реальности большую точку. Постмодерн создавал множество точек. В нем было возможно все, и это все было необязательным. Постмодерн изгонял реальность (мы не здесь и не сейчас) и делался разновидностью или филиалом ирреального загробного мира. В этот постмортум и устремился СССР. Молниеносный процесс во многом напоминал ту самую телепортацию из фильма Кроненберга. Смертельно опасный опыт страна, как и герой фильма – физик, делала, будучи по-ельцински подшофе.

Краткий опыт постмодерна дал понять, что телепортация прошла неудачно. В камеру определенно попала «муха». Как и в фильме Кроненберга, проблема не сразу дала о себе знать. Привычный мир разрушался постепенно. Законы логики и морали советского модерна еще действовали, хотя в них уже проникли новые мушиные молекулы ДНК – пошел процесс мутации. Постсоветская Россия, похожая на прокаженного, стояла перед зеркалом в ванной и видела, как отваливаются ненужные уши и пальцы, выпадают зубы. Подступала паника.

Уже в середине девяностых было понятно, что не обошлось без «насекомого». Задавались вопросами, собственно какого – неизжитая ли коммунистическая тлетворная тля? Пассионарные носители новой культурной парадигмы активно разоблачали недостатки парадигмы прежней, благо, что противоречивость и тоталитарное наследие модернизма делались прекрасным объектом для осуждения.

Физик из «Мухи» после долгих расчетов понял, что спасти его может лишь новая телепортация. Он должен зайти в камеру-порт вместе со своей подругой и, только когда два человека сольются в одного, муха будет изжита. Почему андрогин не будет носителем мушиных черт; почему, в конце концов, не учитывалась вероятность появления гигантской мухи-андрогина – не объяснялось. Но это и понятно: все исследования проходили в состоянии истерики. В любом случае, возвращения физика в том виде, в котором он был до первой телепортации, уже не предусматривалось. Хотелось одного – просто получить человека.

Уже на исходе девяностых постмодернизм сделался объектом яростной критики. Отовсюду лезли его мушиные волоски, усики и крылышки, отгнивали уши и пальцы. Назрела необходимость реабилитационной телепортации. Состояния постпостмодернизма быть не может. Единственный очевидный путь лежит обратно – в модерн. Задача проста: любым путем получить Человека, пусть уже не советского – носителя Кодекса Строителя Коммунизма, пусть уже не Православного (одолела многоконфессиональность). Короче, кого угодно, лишь бы окончательно не стать постмодернистской «мухой».

С начала XXI века начинается активная реставрация, но не Советского Союза, а его культурного поля – «советского модерна». Для телепортации оказались необходимы дополнительные объекты. Ввиду сильной поврежденности артефактов советского и русского периодов (загадили мушиные представители новой культурной парадигмы) понадобились новые, похожие объекты – копии культурного наследия царской России и СССР. Постсоветская постмодернистская Федерация мобилизовала все силы массовой культуры – кинематограф, телевидение, литературу. В результате маленьких локальных телепортаций, подкрепляющих связь времен (Хабенский в обнимку с черепом Колчака, Шакуров с брежневскими бровями, Михалков на коне), создаются субпродукты грядущей большой телепортации, которая все вернет на круги своя. В камеру телепорта тащат все подряд: Отечественные войны, православие, иудаизм и ислам, Скобелева и Троцкого, храм Христа Спасителя и Белый «Свиток Торы». Считается, что так даже лучше – получится обогащенный, как уран, русско-советский модерн.

Близится заветный миг, когда откроется люк камеры-порта. Начальник проекта с волнением отрапортует стране: «В результате успешной телепортации Постсоветская культурная парадигма стала Российской. В ней декларируется возврат к утраченным ценностям – академизму, классике, реализму, сентиментализму, новой искренности, духовности. Муха изжита!» Аплодисменты. Проблема в стыдливо пропущенной приставке «нео» (по сути то же самое, что и «пост»). Возвращены неоклассика, неоакадемизм, неореализм, неосентиментализм, неоискренность, неодуховность, неоинтерес к неоличности. Нетрудно предположить результат.

Постмодернизм блестяще поглощает все попытки телепортации. Отказ от постмодернистских приемов не спасает от постмодернизма. Муху не отменить, не изжить, не выдавить по капле. Мухой поражено все, что натаскали в телепорт. Ситуация напоминает кадры из фильма ужасов, когда кажется, что монстры побеждены, уничтожено их потомство. Герой с чувством исполненного долга шагает по освобожденной территории. Но в нем зреет неистребимый, как сорняк-борщевик, инопланетный зародыш. Он вскоре проклюнется, разорвет насекомьими когтями грудную клетку. Впрочем, это уже не «Муха», а «Чужие».

«Муха» II

У Варлама Шаламова в «Очерках преступного мира» есть глава «Как тискают романы». Это анализ тюремного разговорного творчества.

Вот что пишет сам Шаламов: «„Тиснуть“ на блатном языке значит „рассказать“, и происхождение этого красочного арготизма угадать нетрудно. Рассказываемый „роман“ – как бы устный „оттиск“ повествования. „Роман“ же, как некая литературная форма, вовсе не обязательно роман, повесть или рассказ. Это может быть и любой мемуар, кинофильм, историческая работа… Требуется, чтобы рассказ был длинным, ведь одно из его назначений – скоротать время. „Роман“ всегда наполовину импровизация, ибо, слышанный где-то раньше, он частью забывается, а частью расцвечивается новыми подробностями – красочность их зависит от способностей рассказчика. Существуют несколько наиболее распространенных, излюбленных „романов“, несколько сценарных схем… Сюжетность и натурализм с сексуальным уклоном – вот лозунг устной литературы блатарей».

Волнует ли Шаламова сама проблема «оттиска» или его качество, природа? По сути, любое художественное произведение в той или иной степени – «оттиск» с чего-то предыдущего, что тоже является «оттиском». Именно такую копию копии Платон называл «симулякром». Художник в принципе не может остаться наедине с оригиналом, собственно – с миром: он отделен от него непреодолимой стеной культурного языка. Работа идет не с оригиналом, а с его копией в энной степени. Художник смотрит то на мольберт, то на натуру, но между ними Рафаэль, Рубенс, Суриков, Филонов, Кукрыниксы. Возле письменного стола писателя, как правило, находится книжный шкаф. Но не оттиски-симулякры пугают Шаламова, а их источник. На каждой странице он предостерегает читателя от уголовной субкультуры, категорично заявляя, что криминальный мир во всех своих производных должен быть разрушен. Призыв остался без внимания. И напрасно, потому что последствия оказались сокрушительны. Уголовная субкультура, описанная Шаламовым, стала той роковой «мухой» (см. «Муха I»), извратившей нынешнюю культурную парадигму. Уголовщина, как Каинова печать, лежит на всем, на каждом «оттиске».

Общемировой постмодерн построен на бесконечном цитировании и лишен манифестов. Современный российский постмодерн цитирует в стандартах «пацанского» дискурса (материал, лексика, образность). У него появился манифест – «Возвращение к идеалам модерна».

Уголовная парадигма занята исключительно самовоспроизведением и имитацией самой себя, с нарастающим градусом упрощения в последующем изводе. Шаламов пишет, что уголовное сознание любит копии, причем не простые, а широко растиражированные – «Три богатыря», «Утро в сосновом лесу», «Иван Грозный убивает своего сына», и называет эти копии «классикой халтуры» (прогрессия от холста до гобелена и татуировки).

Уголовный мир ортодоксален. В новой России он вообще, пожалуй, единственный носитель традиции. Поэтому уголовная парадигма легко принимает возврат к «старым ценностям», «классике», неоакадемизму, неосентиментализму и неореализму. Российский рынок завален самоповторами и ремейками «высокого советского стиля» с «уголовной» коррекцией. Любой медиапродукт спроектирован по принципу «тиснутого» блатного словотворчества. Сохранено его основное назначение – отвлекать и коротать время в заключении. На этот аспект указывал Шаламов. Речь даже не идет конкретно о «Бригаде», «Бумере» (хотя и о них тоже), бесконечных телесагах о ментах и агентах национальной безопасности и прочих успешных медиапроектах, связанных с тематикой закона и его нарушениями. Понятно, что менты и бандиты – одна семиотическая пара (как антисемиты и евреи, гомофобы и гомосексуалисты, причем менты, гомофобы и антисемиты – всегда сторона страждущая и зависимая: они не могут существовать без своей половинки, тогда как евреи, гомосексуалисты и бандиты могут; русские какое-то время не могли без немцев, а теперь теряют в национальной самоидентичности без кавказцев: «Мы – это не они»).

Все «иронические детективы» Донцовой и иже с ней – типичный извод «блатного» романа, бесконечный множащийся ряд одинаковых книжек-текстов. Тем же заняты бытовые сериалы («народные драмы», в сюжет которых неизменно вплетены криминальные нити – обязательный усилитель «вкуса»). Изъяты сложность, психологизм, враждебная идеология – все, что может повредить занимательности. В итоге получается обтекаемый буржуазный продукт с элементарной сюжетностью и акцентом на натурализм (или же акцентом его отсутствия: тогда продукту присваивается лейбл «моральный», «духовный», «семейный»). Несколько отличны молодежные сериалы. Основа их содержания – казусы вокруг половой сферы. Сальность – единственный «усилитель вкуса», равноценный криминальному. Вообще вся «уголовная» культура предельно телесна: она направлена на реакции тела – растрогать, рассмешить, испугать, возбудить.

В молодежных сериалах результатом поиска зрительской идентичности оказывается секс: «Наши сериалы для тех, у кого есть половые органы. Если ты молод(а) и у тебя есть хуй (пизда) – включай телевизор и смотри».

Существующая вполне легитимная народная культура шансона, безусловно, родственна уголовной парадигме, но родство это не прямое, как может сначала показаться. Они вовсе не родня, как французский и английский бульдоги, то есть не родня, их лишь объединяет название «бульдог». Шансон – частность, парадигма – всеобъемлюща.

Уголовная парадигма – генератор гомосексуализма, ведь он – неотъемлемая часть тюремного сексуального быта.

Лужков не проводил гей-парад не потому, что против геев. Он вместе с «Единой Россией» обеими руками «за пидарасов» (хороших и разных), но в отведенном для этого месте, как для игорного бизнеса (условный «петушиный угол» – Пидарасинск, где-нибудь на Азове). Тюремный гомосексуализм сложнее обычной биологической девиации. Он создает в ней социальные и кастовые отношения. «Пидарас» – явление не только сексуальное, но и социальное. Это статус. Ведь те, кто активно пользуется «петушиным углом», парадоксальным образом гомосексуалистами не считаются. Уголовная парадигма поддерживает и генерирует иерархию. В ней существуют господствующие и угнетенные классы. Постмодернистская компонента реализует ситуацию, когда начальник зоны, «старший кум», одновременно является и вором в законе. Канувший модернизм сменила изощренная форма тоталитарного постмодерна, созвучная пелевинскому пониманию суверенной демократии: «Суверенная демократия – это буржуазная электоральная демократия на той стадии развития, когда демократия – она демократия, а если надо – в жопу выебут легко».

Никто не застрахован от тюрьмы, сумы и «петушиного угла». В шаламовском очерке присутствует фигура «романиста». Бедолага-рассказчик, камерный Шахерезад, ночами ублажающий блатарей пересказом «Червонных валетов» – за лишнюю порцию супа, за окурок. «Романист», как правило, – интеллигент, политический, изредка одержимый идеей просвещения (вместо «Валетов» он берется за «Анну Каренину», но жанр и публика требуют упрощенной интерпретации, поэтому акцент идет на амуры с Вронским и бросание под поезд).

Главный репродуктор массового искусства в России – Первый канал. Главный заводчик «романистов» и главный романист – Константин Эрнст. Он мало похож на шаламовского персонажа.

В приватных (официальные уже не приветствуются) разговорах о чудовищной пошлости Первого всегда есть оговорка, что Главный – интеллектуал, он сам все понимает, просто ситуация так сложилась, а этому народу уже и не нужно ничего другого. (Кстати, Эрнст, Парфенов в контексте уголовной парадигмы являют собой идеальные портреты элитарных советских фарцовщиков семидесятых, несущих джинсы и кроссовки в массы.)

В шаламовской тюрьме романы тискались блатарями, а остальные слушали, потому что существует акустика. Бесполезно просить телевидение «говорить потише» или только на ухо главным блатарям. Первый (и прочие эманации в виде остальных каналов) смотрит вся страна, и в этом есть что-то от принудительного прослушивания на вокзале: «Гражданин такой-то, подойдите к дежурному». Единственная альтернатива – не смотреть телевизор (заткнуть уши).

Первый потакает интересам господствующего класса – вороватой буржуазии, создающей новую форму власти и культуры. Населению навязывается буржуазно-уголовная модель потребительской жизни. Невозможность большинства реализоваться в этой модели очевидна – вопиющая бедность. Самая доступная населению форма потребления – это, собственно, «культурные продукты».

Телевидение, контролирующее свободное время граждан, – виртуальный надзиратель, сторож и конвоир. Вина главного романиста в том, что он способен отдавать себе отчет, что участвует в «культурным геноциде». Тот же Лужков (надморальный, как насекомое), если его упрекнуть в вандализме, в уничтожении старой Москвы, будет искренне обижен: он наверняка считал, что приносил пользу, сносил старье и строил новые «красивые» дома, украшал и благоустраивал город.

Наиболее конкретно суть «эстетизма» Лужкова материализована в Москве работами Церетели. Их отличает гипертрофированная (в прямом смысле – они огромны в размерах) кустарщина, нарочитая «сувенирность». Все объекты словно созданы в тюремной артели – месте, где производились побрякушки, чеканки и прочие артефакты несвободы, которые в семидесятые годы призваны были декларировать частную жизнь вне советского дискурса.

Но в XXI веке, когда Союза уже давно нет, вся артель по-прежнему обслуживает уголовную парадигму и представления блатарей о «красивом». Хороший художник в уголовной парадигме – это кольщик. И Лужкову определенно нравилось, как и что «колол» Церетели: и детские наколки в виде сказочных персонажей у стен Кремля, и кадавр Колумба с головой Петра – для «вдумчивого взрослого потребителя». Эти химеры – воплощенные в материале представления Лужкова о правильном «пацанском» искусстве.

Уголовная парадигма способна опошлить любую святыню. Чтобы разделаться с Великой Отечественной войной, достаточно праздничного концерта на Первом. Восстановленный Лужковым храм Христа Спасителя превращается в аббревиатуру ХХС (на манер ИРА – Иду резать актив), очередную блатную татуировку на топографическом теле Москвы. Причем татуировку перебитую, а к таким в уголовном мире особо недоверчивое отношение. Ведь проблема не в том, что «храм», а в том, что Лужков: он – производное «мушиной» парадигмы, ее возлюбленное дитя (понастроившее бы с таким же энтузиазмом мечети, синагоги и капища – только заплати).

Все «романисты» и «кольщики» составляют один многоклеточный организм серого разумного вещества – Медийный Океан Уголовного Разума, занятый производством неоакадемических симулякров правильного «пацанского» искусства.

Если не выяснить, кто во всем виноват, все рассуждения об уголовной «мухе» окажутся просто набором претензий. Но виноватый есть. «Океан» не производит ничего сам для себя. Всегда необходим тот, кто у этого «Океана» что-то заказывает – глядит в него и выкликает. Он – главный Смотрящий. Благодаря ему нас окружают гигантские чеканки, татуировки, фильмы о ментах, генитальные сериалы, псевдокультурные телеразговоры. Впрочем, это уже совсем не кинофильм «Муха». Это «Солярис».

«Кинг-конг»

В 1933 году увидели свет два грандиозных визуальных проекта. Оба получили общемировой резонанс и стали визитной карточкой своего времени. Речь идет о фильме «Кинг-Конг» (самом первом, черно-белом варианте) и Дворце Советов в Москве.

Дворец было решено возвести на месте взорванного храма Христа Спасителя. По замечанию Сталина, Дворец Советов следовало рассматривать как памятник Ленину. «Нужно поставить над Дворцом такую статую, которая бы размерами и формой гармонировала со всем зданием, не подавляла его. Размеры статуи надо найти в союзе двух искусств. Пятьдесят метров. Семьдесят пять метров. Может быть, больше…»

Самого Дворца в природе не было, но его изображение тиражировалось на плакатах, значках, почтовых марках: многоярусная громада Дворца, марширующие у его подножия микроскопические колонны, небесный простор, кружащие вокруг Ленина бипланы, и сам Ленин, вытянувший вверх руку, точно пытающийся ухватить одну из летающих машин.

Сразу ставший знаменитым Дворец был показан в кинохрониках, журналы и газеты преподнесли его всему миру. Он фрагментарно появлялся в советских художественных фильмах, выполняя роль архитектурной и идеологической декорации. Одним словом, художественный прототип весомо и зримо выпирал из «тонкого» мира. Казалось, вот-вот, и эта громада вылупится из виртуального кокона прямо в праздничную советскую реальность.

И, словно насмешкой над величественным советским проектом, была знаменитая сцена в «Кинг-Конге»: рыщущий по Нью-Йорку Кинг-Конг находит свою блондинку Энн и взбирается с ней на шпиль Эмпайр-Стейт-Билдинга – самого высокого на тот момент здания. Налетевшие бипланы расстреливают Кинг-Конга из пулеметов, он отбивается от них.

Сцена в то время должна была смотреться откровенной пародией на Дворец Советов. Вождь мирового пролетариата, взобравшийся на Дворец-зиккурат, окруженный «назойливыми» бипланами, явно спародирован гигантской беснующейся гориллой на шпиле небоскреба.

В этом очевидном конфузе стоило бы усмотреть политический заговор иностранных архитекторов. Они также были приглашены участвовать в конкурсе – те же Корбюзье, американец Гамильтон, чей проект, кстати, был отмечен на втором туре 1932 года. Формально алиби было у всех. Премьера «Кинг-Конга» состоялась в марте 1933 года. Иофановский проект был окончательно одобрен в мае, на два месяца позже. Другое дело, конкурсы на Дворец Советов проходили в несколько этапов еще с 1931 года, и эскизы могли быть доступны всем участникам. Тот же Иофан на первом туре в 31-м предлагал башню с гигантской фигурой «Освобожденного пролетария» наверху. Этот «пролетарий» кочевал из проекта в проект, пока его не сменил Ленин.

Если не считать эту ситуацию нелепым совпадением, которыми полна история, то месть конструктивистов оказалась изощренной: они подсунули еще не завершенный проект Дворца режиссеру «Кинг-Конга», а тот не упустил возможности поглумиться над будущей советской святыней. Не исключено, что именно эта «цитата» заставила Сталина отказаться от проекта Дворца. «Кинг-Конг» сразу же стал общемировой киносенсацией, и утаить его можно было только в пределах СССР. После войны строительство Дворца приостановили, а при Хрущеве на проекте был поставлен символический крест.

Открытая в 1935 году станция московского метро «Дворец Советов» (в том году еще никто не сомневался, что Дворец будет построен) в 1957 году была переименована в «Кропоткинскую». В котловане устроили бассейн «Москва», из вод которого, как вынырнувший Китеж, восстал ХХС. В битве Кинг-Конга против Ленина последний проиграл. Несуществующему Кинг-Конгу удалось разрушить несуществующий советский храм.

«Кинг-Конг жив»

Рожденный в 1933 году, Кинг-Конг стал одним из самых ярких персонажей американской массовой культуры. Он также велик, как Микки Маус, – Гора и Мышь.

Рухнувший с небоскреба Кинг-Конг оказался удивительно живуч. И дело тут не в сюжете, не в спецэффектах, совершенствующихся от ремейка к ремейку.

Очевидно, фильм силен не сюжетом, не эффектами, а именно персонажем – гориллой-великаном. Кинематограф довольно часто обращался к теме «гигантов». Во многих фильмах использовалась идея огромной особи, исполина своего вида или возрожденного древнего существа – будь то акула из «Челюстей», гигантский аллигатор, анаконда, динозавр «Парка юрского периода». Но акулы, аллигаторы, змеи были частью разбушевавшейся природы – такой же, как цунами, смерч или пожар, биопроблемой размера XXL. Все эти кинопроекты оставались в контексте борьбы людей и стихии. Никто не испытывал сочувствия к погибающей акуле, никто не сопереживал аллигатору. Гибель Кинг-Конга неизменно вызывала слезы у женской половины кинозала.

И в 1933 году, и в 1976-м, и в 2005-м Кинг-Конг всегда оставался «живым». Он был не гориллой, а «человеком», мужчиной, чернокожим Гулливером в стране меркантильных расистских лилипутов. Даже далеким от образного мышления зрителем Кинг Конг всегда подспудно воспринимался как олицетворение всего черного населения, когда-то насильно привезенного в Америку – как и Кинг-Конг.

Для каждого было очевидным, что Кинг-Конг не просто привязчивое животное. Он влюблен в белокурую красавицу Энн как мужчина. Женщины нутром чувствовали, что Энн неравнодушна к невообразимой витальной силе Кинг-Конга. По сути, на экране возникал своего рода любовный треугольник – Энн, помощник капитана Джон Дрисколл и Кинг-Конг.

У Кинг-Конга имелось несколько классических прототипов – Отелло и Квазимодо. Шекспир создал выдающийся в своем драматизме пример сюжетной пары – чернокожий и белая женщина. Пара Квазимодо – Эсмеральда освещает иную плоскость: «урод и красавица». Не случайно главный виновник гибели огромной гориллы, кинематографист Карл Дэнхем, говорит: «Чудовище погибло из-за красавицы» («Кинг-Конг», 1933 г.). Но если быть точным, «чудовище» погибло из-за любви.

Именно эта кинометафора большой чернокожей любви обеспечила образу дополнительную живучесть. Многие зрители наверняка задавались вопросом, как бы сложились сексуальные отношения между Энн и Кинг-Конгом.

В маргинальном контексте пара «блондинка и бо-о-о-льшой негр» переводят сюжет в категорию ХХХ-видео. Известен вечный страх белого мужчины перед черным соперником. Но именно это и является стимулирующей и возбуждающей составляющей его протестантской «белой» сексуальности. Не случайно в порноиндустрии так часто эксплуатируется тема «негры и блондинка»: сговорчивая «Энн» принимает рассыпавшегося на человеко-гранулы Кинг-Конга. В американской разновидности субкультуры сексвайф также доминируют черные любовники. Ганг-банг превращается в «кинг-конг-банг». Чернокожий, как горилла, врывается в белую семью, крадет и насилует белокурую Энн, а муж (в образе Джона Дрисколла) отвоевывает свою белую половину у «животного».

Кинг-Конг – образ, намертво въевшийся в американскую культуру. Сделано четыре ремейка. Снят анимационный сериал. Фильм растаскан на «цитаты», в основном иронические, типа «гигантская блондинка взбирается на небоскреб, сжимая в руке обезьяну».

Последним явлением Кинг-Конга можно считать чудаковатую выходку президента Обамы. Во время интервью каналу CNBS американскому президенту досаждала назойливая муха. Обама ловко прихлопнул ее – все это в прямом эфире.

Даже в этом событии чувствуется перекличка с бессмертной сценой – Кинг-Конг на небоскребе сбивает лапой биплан.

Обама, как и Кинг-Конг, вскарабкался на вершину власти. Вместо Энн в его руке нежно зажата белокурая Америка. Муха – биплан, уничтожаемый разгневанной гориллой.

Нужно признать: Кинг-Конг по-прежнему живее всех живых.

Да, смерть!

Уже не вспомню, что это был за фильм. Кажется, о войне. Возможно, я что-то путаю. Мне было около семи лет, я просто сидел вместе с родителями перед вечерним телевизором.

Я уже был состоявшимся зрителем, четко зная, что «фильм» – это не по-настоящему. Помню, собственно, и не фильм, а свое переживание, связанное с финальным эпизодом. Персонажи, которые должны были заведомо погибнуть (это не было показано, но подразумевалось), появлялись перед главным героем – счастливые, живые. «Нет, – добродушно возразили мне. – Это ему кажется, что они живы, на самом деле они умерли».

Реконструируя сейчас свои детские чувства, предполагаю, что в тот момент я был раздосадован. Фильм посмеялся надо мной. И виной тому была моя зрительская непрозорливость – ведь все, кроме меня, поняли про смерть. Я просто пообещал себе на будущее быть внимательнее. В конце концов, мне уже объяснили: смерть умеет притворяться; то, что на экране выглядит живым (говорит, улыбается), на поверку может оказаться мертвым.

Поиск смерти не превратился в какую-то навязчивую привычку. Но предупрежден – значит вооружен. Умение видеть смерть – это угол зрения, элементарный умственный навык. Я по-прежнему смотрел фильмы, просто иногда что-то щелкало, точно загоралась лампочка, и я понимал, кто притаился за внешним киноблагополучием.

В фильме «Бриллиантовая рука» милицейский вертолет нес по воздуху «Москвич» с контрабандистами. Никулин-Горбунков вываливался из багажника и падал вниз с огромной высоты. Когда спустя минуту Никулина с поломанной ногой доставал из лодки подъемный кран, закрадывалась мысль, что это всем «только кажется», а на самом деле Семен Семеныч Горбунков разбился, умер. Слишком уж райское солнце играло на морской воде, излишне радостными, неземными были лица его домочадцев. Разумеется, я отдавал себе отчет в том, что в сюжете смерть не задумывалась. Она получалась сама собой, существовала помимо сюжета как высшая правда.

Юный герой «Вам и не снилось» выпадал из окна пятого этажа, поднимался, ковылял к своей возлюбленной. Еще один киномертвец. А ведь я даже не был удивлен, когда гораздо позже узнал, что в книге он погибал. Нарочито благополучная сцена фильма не уводила смерть с авансцены. Наоборот, сладким голосом она выводила песню на стихи Рабиндраната Тагора – гимн загробного мира: «Погляди, не осталось ли что-нибудь после меня…»

В фильме «По семейным обстоятельствам» к матери художника – Изольде Тихоновне – приезжал ее давний ухажер, старик-грузин, который в конце увозил ее с собой в Грузию. Сцена прощания на вокзале настораживала. Изольду Тихоновну почему-то провожали всей семьей, да еще и с цветами. К чему эти букеты? На вокзале с цветами встречают, но не провожают… А может, это и не вокзал? С цветами провожают в последний путь. Изольда Тихоновна уезжает туда, откуда не возвращаются. Вагон – это гроб, отходящий с поистине Последнего Пути. Старик-грузин оказался смертью, увезшей всем надоевшую старуху.

Смерть вообще охотно маскировалась под грузин. В «Отце солдата» она принимала образ отца, ищущего на дорогах войны сына-солдата. В фильме Данелии «Мимино» главный герой, летчик Мимино, тоже был смертью, только комичной, которая не может наступить. Смерть летала то на вертолете, то на самолете как символ вечной опасности летного транспорта; врывалась в квартиры, била люстры и доводила до сердечного приступа. Смерть-Мимино пыталась продать остановившиеся часы солдату. «Мертвые» часы – откровенный атрибут смерти, но солдат часы не купил.

У законспирированной, надсюжетной смерти были свои приметы: избыточное благополучие, давняя мечта, вдруг ставшая явью, нежданная радость. Смерть, чтобы не обнаружить свое трагичное естество, предпочитала праздничные, веселые одежды, но именно они и выдавали ее маскарад.

С детства я знал, что необоснованная радость на экране – явный предвестник смерти. При этом я остался зрителем и не сделал еще одного вполне логичного шага – не утвердил присутствие такой же тайной ряженой смерти в реальности. Благополучие настоящей жизни только напоминало о том, что, явленное на экране, оно часто чревато смертью.

Прагматичная голливудская продукция в избытке поставляла сюжеты: «герой не понимает, что умер» или «зрителю до последнего не ясно, что герой – мертвец» («Мертвец», «Шестое чувство»). Но в этих фильмах смерть была просто припрятана до времени и обнаруживалась сама – в конце фильма. Эта разжеванная на блюдечке смерть напоминала анекдот о человеке, искавшем потерянные ключи под фонарем, потому что там светлее. Голливуд сознательно клал ключи под фонарь: «В нашем фильме поиск ключей не просто увлекателен, но и удобен. Кроме прочего, ключи гарантированно найдутся!» Я же с детства умел находить смерть там, где ее заведомо не было.

Я уже давно не встречал эту непроявленную смерть в кино (последний раз в фильме «Новая земля»: герою кажется, что ему удалось покинуть на самолете остров-тюрьму).

Смерть прочно обжила мир рекламы. Обиталище смерти – мир, искаженный необоснованной радостью. Там время становится местом. (Место исполнения желаний – миг смерти.) Неестественно счастливые люди пробуют еду, сидят в обнимку с электробытовым прибором, испытывая от этого неземную радость. Но благополучие и достаток – это мороки смерти. Они только кажутся. Все эти люди, ликующие при виде йогурта, сковородки или автомобиля, просто не понимают, что умерли.

Предметы

Про пистолеты

Помню все мои пистолеты. Из каждого я хоть раз, но застрелился. Мы тогда часто стрелялись. Пистолеты и револьверы были неотъемлемым игрушечным инструментарием, самые разные: на батарейках, с жужжащими моторчиками внутри, с жестяной начинкой, пропахшие бертолетовой гарью пистонных лент, щелкающие, просто издающие хоть какой-нибудь клацающий звук или немые, в которых выстрел имитирует горло.

С пяти лет я знал, что такое «последний патрон» – маленький сверкающий ключ, отпирающий в твоем собственном черепе (или сердце – по выбору) дверцу советской Валгаллы. Пистолет всегда казался мне даже не личным, а интимным оружием, камертоном, по которому сверяется мужество: приложи его стволом к виску, подумай, сможешь ли ты в нужный момент нажать на спусковой крючок? Воюющая Родина, окруженная врагами, готовила сыновей к офицерской службе с раннего детства.

Помню мои пистолеты.

Парабеллум. Белый и коричневый варианты. Внешние контуры довольно точно воспроизводили знаменитую модель. При нажатии на спусковой крючок розовой пластмассы, так похожий на язык котенка, раздавался слабый тренькающий выстрел, словно кто-то дергал фальшивую струну. Если утопить пальцем спусковой крючок и плотно удерживать его, а потом начать дуть в ствол, то пистолетик почему-то издавал тоскливый гудок.

«Маузер К-96». Был в двух вариантах. Первая модель (очень стилизованная) на батарейках, издыхавших уже к вечеру при постоянном использовании. Тарахтящий шум моторчика подразумевал только автоматическую стрельбу. В этот момент на конце ствола мигала, как сирена, красная лампочка. Имелся и второй вариант из черной жести, приспособленный под пистонную ленту. Сборка, увы, была нехороша, механизм быстро изнашивался, спусковой крючок западал, и его приходилось цеплять ногтем, чтобы вытащить из рукояти.

Алюминиевый револьвер, невежественный гибрид, который вечно зажевывал пистонную ленту (такой же прожорливостью отличался лишь магнитофон «Весна», бессовестно портивший кассеты). Револьвер внешне напоминал кольт времен покорения индейцев, но при этом переламывался пополам, как первые револьверы Смита-Вессона.

Помню маленький однозарядный пистонный пистолет, повторяющий формы «манлихера» начала века. Из дешевой хрупкой пластмассы. На месте оружейного клейма было выбито: «Цена 20 коп.». Простейший ударно-спусковой механизм. Для выстрела всякий раз следовало отводить курок, чтобы раздался слабенький щелчок. К «манлихеру» еще прилагались редкие пистоны-конфетти.

Был какой-то совсем футуристический пистолет из дутой яркой пластмассы, с прозрачными вставками. При нажатии на спусковой крючок оживала глупая трескучая механика.

В первом и втором классах моим любимцем был импортный «бульдог». У револьвера имелся лишь один недостаток – веселенький желтый цвет. «Бульдог» также подразумевал пистонную ленту, но пистоны тогда уже никто не употреблял – дурной тон, пих-пах. Важен был только короткий, а стало быть, бандитский ствол.

Совершенно не пользовались спросом конструкции, стреляющие палочкой с резиновым наконечником. Было два таких пистолета: пластмассовый – вольный перепев браунинга и жестяной двуствольный «дерринджер» (на упаковочной коробке изображался румяный дебил в буденновке). Инструкция по эксплуатации предписывала строгий ритуал заряжания с особыми предосторожностями, поправ которые неловкий ребенок мог повредить себе глаз. Пружины в пистолете были настолько тщедушны, что выталкивали палочку метра на два. Набалдашник из паршивой резины ни к чему не присасывался, хоть это и обещалось. Он, даже послюнявленный, не прилеплялся к идеальному кафельному покрытию. Только если взять палочку в руку и самому вколотить ее в стену. Нашлепки все равно стаскивались, а палочки заострялись кухонным ножом – для большей их опасности. Но это была жалкая симуляция: уж лучше было стрелять из рогатки.

Мы четко осознавали условность игрушки и потому не предъявляли к ней особых требований. Смешны потуги игрушечного пистолета тягаться с боевым, особенно в стремлении изрыгнуть из себя снаряд.

Впрочем, крайне ценилось сходство с настоящим оружием. Однажды я обнаружил в непроходимых кустах сирени чей-то тайник. Там был черный наган, сделанный из редкого для игрушек материала: дерева и металла. И высшим комплиментом находке было сказанное каким-то прохожим дядькой: «А что это у вас за револьвер, ребята, не мелкокалиберный ли?»

У меня, к сожалению, не было игрушечного пистолета Макарова – полностью стального, без искажения пропорций повторяющего формы известного табельного оружия, причем настолько хорошо, что игрушку даже сняли с производства из-за связанной с ней уголовщины. Пистолет одним видом успешно пугал жертву. Его нужно было только перекрасить должным образом. Ходили слухи, что первый выпуск этих пистолетов был с настоящим стволом и механизмом. Класса до шестого я верил, что однажды найду такой «Макаров»…

А потом пистолеты как-то внезапно кончились: мы перестали играть в войну, а заодно – и в самоубийц.

Последний раз я застрелился во сне, уже взрослым человеком. Вначале был довольно болезненный удар в висок, затем лицо начало коченеть. Окостенел подбородок, онемел рот, потерял чувствительность язык. Лицо было смерзшейся тяжестью, как январская земля. Неожиданно моя голова начала крошиться и рассыпаться, словно была из пересохшей глины. Когда череп осыпался, осталась только моя вполне живая удивленная мысль: «Надо же, все-таки застрелился…»

Убийство оружия

В начале двухтысячных я впервые увидел в оружейных магазинах «мертвецов». До того появилось оружие «надувное». Аналогия с секс-шопом напрашивалась сама. Газовые пистолеты и револьверы, повторяющие формы и пропорции своих настоящих огнестрельных собратьев, так же походили на оружие, как надувная растопыренная баба на настоящую живую женщину. Все это газовое и пневматическое изобилие навевало чертовское уныние. «Надувные» пистолеты даже пахли пошлым резиновым парфюмом, а не «человеческим» масляно-пороховым духом. Они напоминали глянцевую молодежь – шеренги селекционных кастратов, когда-то из гуманизма лишенных признаков пола и убивающей силы. Но даже эти, «надувные», еще были живыми – одушевленными слезоточивым газом или «пневмой».

Единственными представителями благородного оружейного сословия были гладкоствольные ружья – двуствольные, помповые, магазинные. Среди них аристократами красовались нарезные карабины – десятизарядные СКС…

И вот среди «ижей», «тулок», браунингов, ремингтонов и винчестеров появились «мертвецы». Они выглядели как живые: великолепный пулемет «льюис», герой Гражданской войны, отставные советские ветераны – ручной пулемет Дегтярева, автомат ППШ и «мосинка» – великие и скромные трудяги войны, родные до слез. Были наган, революционный «товарищ Маузер» в лакированной, похожей на протез ноги, кобуре, пистолет ТТ и даже обрусевший немецкий пистолет-пулемет Фольмера, именуемый в народе шмайсером – он тоже там был.

Помню радостное изумление. «Это что же?» – спросил я у продавца. – «Настоящие?» – «Настоящие». – «Продаются?» – «Да», – тот подтвердил. Лениво, равнодушно.

Тогда законодательство меняло шкуру раз в полугодие. Я на миг поверил, что просто прозевал поправки к закону об оружии. Ведь в той же Прибалтике боевые пистолеты доступны обычным людям…

Я глянул на ценники. Они скалили зубы. По всем меркам – дороговато. Но ведь маузер, ППШ, «максим» – культовое оружие, рок-звезды великих войн. Наверное, государство поиздержалось и решило уступить гражданам складские излишки… Правильный ход, давно пора…

«По охотбилету?» – уточнил я. – «Нет, в свободной продаже». – «В свободной? Нарезное? Короткоствольное? Автоматическое?» – я не поверил. – «Так они же не работают, – пояснил продавец. – Там стволы высверлены и залиты, и механика вся вынута. Называется ММГ – макеты массогабаритные».

Оружейный прилавок оказался мавзолеем. В нем покоились ММГ – Мумии Мертвых Героев, Мощи Мучеников Гуманизма – ММГ. Не просто мертвое, а зверски убитое оружие. Как, должно быть, стонал «дегтярев», когда палачи заливали ему в ствол расплавленный свинец. Страшно подумать, что пережил маузер, когда потрошили стальные внутренности… Холодные трупы ТТ, нагана, фольмера смотрели на меня остекленевшими лицами. Если бы на мне была шляпа, я б ее снял, как перед могилой…

Много лет назад я уже видел убитый пистолет. В пору моего октябрятского детства в нашем дворе водился изгой, ребенок по имени Арсений, рыхлый, щекастый, похожий на Плохиша. Наверное, благодаря этому Арсению я так не люблю обветшалых имен с отголосками рассохшегося, как старый шкаф, благородства; удушливых, как диванная пыль: Максимилиан, Вениамин, Модест, Юлий, Аркадий.

Арсений происходил из пятикомнатной квартиры добротной «сталинки», его дедушка был генерал. Арсению это все не помогало – мальчишеская иерархия двора не знала квартирного вопроса.

К генералу, впрочем, относились хорошо. Он обращался ко всем по-военному, наблюдал за нами и, может, думал, что его презираемый внук когда-нибудь станет верховодить в этих играх, потом вырастет, поступит в военное училище и продолжит семейную традицию.

Арсений часто говорил, что дедушка обещал ему подарить для таких вот игр в войну настоящий пистолет. Однажды-таки он торжественно вынес во двор маленький браунинг. Знал Арсений, что ему с браунингом все равно не побегать. По неписаному закону лучшее оружие доставалось всегда старшему поколению играющих, но это давало владельцу право на должность ординарца или иное привилегированное положение.

У нас тогда во дворе верховодил Валерка Мальцев – ему уже было пятнадцать. Помню, он принял в руки браунинг. Арсений в это время охотно рассказывал, как долго выпрашивал пистолет у дедушки, как тот согласился и, чтобы подготовить для внука пистолет, отдал его в казарменную мастерскую, где браунингу вырвали механизм и залили свинец в ствол…

Арсений вынес во двор обезображенный труп.

– Так что, – переспросил, еще не веря, Валерка, – он работал, а твой дед его испортил?!

– Да, – подтвердил Арсений, – для игры…

– Мудак он, твой дед! – зло сказал Валерка и зашвырнул пистолет в затопленный котлован, служивший нам летним водоемом. – И ты мудак! На хуй пошел отсюда, скотобаза!

Я помню, мы все молчали, подавленные убийством оружия. В тот вечер в войну никто не играл…

Про марки

Я уже и забыл, что когда-то собирал марки. У меня было не меньше шести альбомов! Целая полка. То есть не альбомов… Они назывались «кляссеры» – фолианты, состоящие из листов плотного картона. На каждом листе имелись ряды туго натянутых прозрачных лент-карманов, куда, собственно, и вставлялись марки. Каждый разворот заботливо прокладывался тончайшей пергаментной бумагой – чтобы уберечь марки от повреждений. Это было важно – хороший кляссер. В дешевых ленты прилегали к картону неплотно, и глупая марка могла сбежать и повредить зубцовку…

Позабытое словечко выскочило – «зубцовка». Сейчас вспомнятся и другие слова… Марочный мир отличался своим бумажным расизмом. Марки делились на «гашеные» – то есть с почтовым штемпелем, и «негашеные» – последние всегда были дороже. Хотя непонятно, как гашеные марки попадали в магазины или киоски? По идее, «гасить»-то марки должны были на почте…

Первые марки я приобретал в «Союзпечати» – дешевые полиэтиленовые пакетики, куда беспорядочной окрошкой были ссыпаны советские, польские, монгольские, кубинские марки. Дешевые, вразнобой: какие-то деятели культуры, политики, всякие комбайны, машины, музейные экспонаты, звери и спортсмены. Некоторые марки обнаруживали между собой очевидное родство, и я ставил их рядышком. Тогда я думал, что это и есть настоящее коллекционирование – приобретать наудачу кучу марок и смотреть улов. Те марки, что повторяются – менять на новые…

Потом отец отвел меня в филателистический магазин, где я увидел целые прилавки сокровищ, узнал, что марки изначально продаются наборами, сериями, что существуют «блоки» – сложные сиамские организмы из шести, восьми, девяти штук. Оказалось, разлучать их нельзя, иначе марки сразу потеряют в цене. А до этого, я, как дурак, расчленил блок на органы, а потом горевал – не из-за денег, а из-за собственной глупости…

На день рождения, когда мне исполнилось восемь лет, я получил в подарок от родителей роскошный кляссер – огромный, как колдовская книга в обложке из черной кожи (или кожзаменителя – не берусь утверждать). До того я хранил марки в конвертах, которые прятал в книги – чтобы марки не мялись. Радость от получения кляссера была какой-то новой, совершенно недетской.

У старика-спекулянта я купил импортный пинцет – из мягкой нежной пластмассы, такой, чтобы не повреждал марки. О том, чтобы прикоснуться к марке пальцами, не могло быть и речи.

У меня даже имелся членский билет «Юного филателиста», позволявший приобретать марки с витрины для избранных. Я мог часами просиживать над альбомами, раскладывал, сортировал – болгарские марки в один кляссер, монгольские – в другой. Потом я архивировал тематически: космос, флора, фауна, искусство, спорт…

Мои дворовые приятели, помню, носили марки в карманах! Вытаскивали этих скомканных калек, обижались, когда я отказывался от обмена, указывая на поврежденные зубчики.

У ребят постарше ценились марки из серии «искусство», но только если там попадались картинки с голыми женщинами. К сожалению, масляная нагота классической живописи почти всегда ограничивалась крошечной грудью без сосков и приглаженными отсутствующими гениталиями.

Шепотом, в темных подъездах, говорилось об одной марке, на которой известная картина Рубенса изображала уже не стыдливо сросшиеся, а широко, на совесть, раздвинутые ноги – такая произошла ошибка в типографии… Этих марок вроде было отпечатано всего сто штук, они случайно разошлись по стране, и человека, прозевавшего все это раздвинутое безобразие, посадили…

Это было похоже на правду. Я уже знал историю возникновения дорогих марок – их редкость и заоблачные цены были связаны именно с типографскими ошибками: «Желтая шведская марка» или «Черный Пенни».

И я, и многие мои приятели верили, что эта «голая» марка существует. Она либо в продаже, либо у кого-то на руках. По легенде, ее можно случайно купить в обычной «Союзпечати», или же выменять…

Когда потом через много лет я видел взрослых филателистов, одиноких неопрятного вида мужчин, собирающихся на толкучках, заглядывающих украдкой друг дружке в альбомы увеличительными стеклами, мне казалось, что это те самые одержимые мальчики, не отказавшиеся от мечты найти когда-нибудь заветную марку.

Дались им эти раздвинутые ноги…

Фантомы

Последние три года моей немецкой жизни были уж совсем бестолковыми. Литературные гранты не то чтобы кончились, но как-то прохудились. Это раньше они были полугодовалыми, пятизвездочными, трехпалубными лайнерами, а вдруг в одночасье стали быстротечными и утлыми, ждать их приходилось все дольше, и бывали времена, когда я, невесомый от безденежья, хватался за любой труд. А по-другому и не назовешь – никакая не работа, а самый что ни на есть труд, скрипучий, как ржавая лебедка. Я много чего переделал: был грузчиком, собирал концертные сцены, крушил стены отбойным молотком.

В памяти на этих монотонных событиях наросла непроницаемая пролетарская мозоль, твердая, как булыжник. Хорошо запомнились почему-то мечты, радужные миражи несбывшегося заработка, который поманил, суля волшебные короба, набитые еврозакрома, и дымчато растаял. Но я не в обиде на эти фантомы.

№ 1

Неизвестно, кто распустил эти волнительные слухи, дескать, моргу берлинской клиники «Шарите» срочно требуются мойщики трупов. Оплата три тысячи евро в месяц.

Я и харьковский мой друг Леха расположились у нашего приятеля Миши и, затаив дыхание, слушали, а Миша, хрупкий, белокурый, похожий на удавленника Есенина, шептал, и тесная комнатка была такой сумеречной, с рыжими стенами, а голая, без абажура, лампа бросала тень, похожую на череп.

Мы еще не знали, что Миша нуждается в деньгах куда больше нашего. Злая его героиновая норма уже тогда перевалила за пятьдесят евро в день. Хороший он был человек, совсем не жадный. Мог бы и не говорить нам про «Шарите» – мало ли, вдруг привередливые берлинские анатомы предпочтут двухметровых харьковских бугаев ему, Мише Альперовичу, субтильному москвичу, и все-таки не побежал один втихаря наниматься, вспомнил о нас, позвонил, взял в долю…

Не морг, а холодильную пещеру Аладдина скрывала клиника «Шарите», конечно, довольно-таки мрачную, полную мертвецов, но вполне денежную пещеру. Миша говорил, и мы ему верили.

Все было предельно ясно. Да, трупы. Да, мыть. Да, неприятно. Но ведь и платят соответственно. Изнежен европеец, брезглив, труслив, боится вида смерти, бережет благополучие своих снов. Понятно, что работа для крепких нервов. Дано не каждому.

– Труп – это все равно что пустая тара, – сказал я.

Просторная зала с белокафельными стенами. Зудящая тишина. Покойник бел и крепок, через впалый мраморный живот пролег грубый прозекторский шов. На мне темно-зеленый халат и прорезиненный передник. Из черного шланга я, как садовник, поливаю мертвое тело. На щеку приземляются отраженные мертвой жесткой кожей ледяные брызги…

Или так. Покойник желт и тверд. У волосатой мертвой ноги жестяное ведро. Я макаю туда губку, отжимаю. Вода гулко каплет. От звонких стен пружинит журчаще-жидкое эхо, я протираю губкой оскаленное костистое лицо мертвеца…

Богоугодное дело – обмывать покойников. Ничего в этом стыдного и страшного нет.

Наутро мы встретились и втроем поехали в «Шарите». Каждому открывались свои горизонты. Мне уже виделась новая квартира в Пренцлауерберге, ворох мрачных сюжетов для новой книги. Леха прозревал ноутбук «макинтош» и камеру HD, Миша о мечтах помалкивал.

И складывалось все так хорошо. Мы пришли в центральный корпус. В регистратуре узнали, где находится морг, нашли его, а заодно и главного анатома (или кто там у них главный) тоже нашли.

Миша стоял в центре. Мы с Лехой обрамляли его с боков. Говорил Миша, мы лишь кивали. Уже примерно на середине его рассудительной речи: «…и вот поэтому мы хотим мыть трупы…» – анатом сообщил, что в морге работают только люди со специальным образованием или студенты медицинского института. И так он это хорошо сказал, с такой правильной интонацией, что нам сделалось до того неловко, словно брюки вместе с трусами упали в людном месте.

От пережитого конфуза мы на улице разругались. Миша во всем обвинил нас: дескать, мы неподобающе выглядим, что бритый наголо Леха похож на неонаци, а я, обутый в черные мартенсы, в черных штанах и косухе – вылитый сатанист.

Миша был убит горем куда больше нашего. Дело в том, что, когда мы еще только подходили к «Шарите», в скверике он заприметил на скамейке позабытую женскую сумочку и хотел в ней порыться, а мы ему сказали: «Брось, у тебя скоро будет до херищи бабла», и Миша теперь терзался, потому что мы снова прошли мимо этой скамейки, а сумочки уже не было. Миша плелся за нами и ныл: вот, мол, я вас послушал, а теперь ни трупов, ни сумки, ни денег…

Конечно, он потерял больше. Мы-то с Лехой остались только без трупов.

№ 2

Учредителей было трое: Дирк, его сожительница Даян и общий друг сожителей Даниэль. Поэтому вся эта троица на D и назвалась «3D-TV». Фирма выживала за счет съемок дешевой рекламы, которую потом гоняли местные берлинские каналы: «Посетите ресторан такой-то, опытные повара вкусно приготовят, прекрасные официанты обслужат…» – минутные сюжеты-визитки. Дирк был режиссером и оператором, Даян озвучивала сюжеты, а Даниэль занимался монтажом.

Я сам приперся на фирму и, как нахальная цыганка, клянчил: «Дай работу, дай работу, ай молодой-красивый, дай работу!» И получил. Впрочем, они действительно нуждались в операторе. Дирк не любил камеру, точнее, он боялся плохо отработать на съемках, облажаться перед коллегами. А я ничего не боялся, потому что за три года режиссерской учебы вызубрил камеру Betacam SP наизусть.

Хорошо мне там было, на 3D-TV. Спокойно. Я был примерным работником. Соглашался на опасные съемки, не предусмотренные правилами техники безопасности. К примеру, отснял ландшафт из крошечного самолета без дверцы, а ведь меня запросто могло выдуть наружу. Сейчас я по ночам ворочаюсь от ужаса, вспоминая это.

Потом для 3D-TV наступили трудные времена, и Дирк предупредил, что они не потянут еще одного сотрудника – то есть меня. В утешение сказал:

– У меня есть полезная информация. Одной фирме срочно нужен оператор, и я мог бы тебя порекомендовать, – и смущенно предупредил: – Только они снимают порно… Гей-порно, – сразу уточнил Дирк. – Но и платят хорошо, четыреста евро за съемочный день.

Я поежился:

– Как-то все-таки противно…

– А стоматологу каково в гнилых зубах ковыряться? – вздохнул Дирк.

– Одно дело, нормальная порнуха с бабами, а тут…

– Это же не подмахивать (на немецком это прозвучало как «митмахен»), а за камерой стоять, – практично сказал Дирк.

– Мне подумать надо…

Дело, как ни крути, не было богоугодным. Но в день четыреста евро. В неделе, допустим, три съемочных дня. Трижды четыре – двенадцать. В месяц – умножить на четыре – это почти пять тысяч… Слишком, слишком много. Так ведь пидоров снимать. За вредность…

«До чего все-таки довела меня злодейка судьба! – казнился я. – Что бы сказали мои знакомые?! Как жить дальше с таким клеймом в биографии?! Ведь обязательно узнают и напишут: Елизаров снимал (даже звучит двусмысленно – снимал) пидарасов. Век потом не отмоешься… А что если на съемках приставать начнут? Ударишь – мало того, что выгонят, так еще и полицию вызовут. Резонно спросят: а зачем ты тогда вообще к нам приходил? Как зачем? Я оператор. Ведь можно же все оговорить! В конце-то концов, цивилизованная европейская страна. Я им прямо скажу, заранее: „Я не принадлежу к вашему миру и предупреждаю, чтобы без глупостей…“»

Я плохо спал эти дни. Все думал. А в конце недели в почтовом ящике лежало два отказа на стипендии, кроме того, меня нагнала гамбургская квартирная пеня за перерасход воды и электричества – все вместе на шестьсот евро.

«Снимать порно – это скорее забавно, чем противно, – уныло думал я. – Необычный опыт, возможно, сюжет для романа. И, по большому счету, евро не пахнут, не блестят вазелиновой смазкой на каучуковых… И во-вторых. Я же не собираюсь посвящать этому жизнь. Подкоплю денег и баста…»

На шестое или седьмое утро я подошел к Дирку и выпалил:

– Решил. Буду.

– Ты бы еще к зиме созрел, – с деловым укором сказал Дирк. – Разве так можно? Да, – наставлял он, – ты должен привыкать, Михаэль. Это Европа. Если появляется работа, нельзя раздумывать, надо бегом бежать. Тем более иностранцу. Я вот уверен, к гомикам операторы со всей Германии съехались и рыцарский турнир устроили, кому повезет жопы снимать! В стране-то безработица… – Он вздохнул и поплелся куда-то по коридору. Он, кстати, всегда ходил по офису в носках…

Судьба же 3D-TV была плачевна. Они, вроде, поехали снимать важное интервью с каким-то министром. Зал, где проходило заседание, был ярко-пурпурным. Дирк, выставляя в камере баланс белого, не учел этот пурпур, и министр в итоге получился зеленым, как мертвец. Фирма провалила заказ и после этого быстро зачахла. Германия ошибок не прощает.

№ 3

Бар назывался «Тельман». Добротный, хорошо посещаемый бар с фигурно облезшими, закопченными от свечей стенами, с шаткими столиками, разнокалиберными стульями. Так часто случается в Берлине – какой-нибудь зеркально-посеребренный ресторан, как ни пройдешь мимо, всегда пуст, только за окнами постные от безделья рожи официантов, а в соседней подвальной кнайпе-развалюхе с прогнившей от пролитого пива стойкой не протолкнуться.

Предпоследний хозяин «Тельмана» женился на питерской девушке Ольге. В баре появились борщи, пельмени и русские официантки. А потом власть поменялась, и бар был продан немчуре Андреасу. Но борщи, пельмени и официантки остались.

В «Тельмане» тогда часто собирались русские литераторы, выпивали, закусывали, до утра пели советские песни, чаще всего о войне: «Гнилой фашистской нечисти запустим пулю в лоб».

Если приезжал Владимир Сорокин, народу, понятно, набивалось побольше, но культурная программа в сути не менялась – песни о войне под пианино. Хозяин Андреас нам никогда не мешал, он все равно ни слова не понимал, а вот второй бармен болгарского происхождения – Дмитрий – все преотлично понимал и был нашими песнями ох как недоволен.

Непонятно почему, но я сталкивался с этим фактом неоднократно: болгары русских не любят, примерно так же, как и поляки с прибалтами. Бывало, говорю им, болгарам: мы же вас от турецкого ига спасли. А они: а мы вас не просили, нам и с турками очень хорошо было. Я им: мы же вас от фашизма освободили. А они: плохо ты, брат, историю знаешь.

И действительно, плохо. Болгария-то поддержала Гитлера. Не об этом речь…

Ольга, жена предыдущего владельца, и предложила мне поработать в «Тельмане» барменом. Болгарин уезжал – он был музыкант, играл на тромбоне, и его пригласили трубачить в какой-то далекий оркестр.

Я колебался – не любил это «чего изволите-с», но Оля шепнула по секрету: «Ты носом не крути. Я проработала здесь три года и скопила на квартиру в Питере…»

И мне вдруг захотелось на берега Невы. Даже странно: всегда мечтал в Москву, а тут – на тебе – захотел в Питер. И согласился на бармена. Оля расхвалила меня Андреасу: «Елизаров, известный писатель», и тот из творческой солидарности согласился, потому что сам тоже пописывал, но, к моему несчастью, неудачливо.

И вот я занял у знакомых музыкантов белую рубашку и бабочку и пришел в бар. Учили меня поочередно Андреас и Дмитрий. Андреас – старательно, «тромбон» – спустя рукава. Не могу сказать, что я хватал науку на лету, но справлялся.

Русская тусовка невелика, быстро разлетелась весть, что я работаю барменом, и на меня тоже повадились смотреть. Приходили и видели: Елизаров действительно стоял за стойкой в белой рубахе.

В Берлин на два дня прилетел писатель Володя Козлов. Он зашел в «Тельман» повидаться. «Тромбон» налил кому-то пива и неудачно, без понтов – высокой, на три пальца пенной шапки. Это был брак, пиво следовало вылить в раковину. Но мы так не поступали, сами в паузах выпивали эту «некондицию». Я слегка нарушил этикет и подарил бокал Козлову. Да забыл об этом. Но Дмитрий не забыл.

Через несколько дней Андреас вызвал меня на деловой разговор. Он горько сказал:

– Михаэль, это Германия, а не Россия. Здесь не угощают своих знакомых за счет заведения.

– Я и не угощаю…

– Михаэль, Михаэль, – укорял меня Андреас, – мне обо всем рассказал Дмитрий, как ты поишь своих дружков…

Мне до сих пор непонятно, зачем так лживо наябедничал болгарин. Не все равно ли ему было, он ведь со дня на день уезжал дудеть в свой долбаный оркестр.

– А коктейли? – болезненно вскричал Андреас. – Ты же угощал их самыми дорогими коктейлями!

Я еще не умел делать коктейли. Их всколачивал Дмитрий. Я всего лишь налил стакан минеральной воды со льдом беременной жене моего приятеля. Вот и весь коктейль – вода со льдом!

Закончилось мое барменство неожиданно.

Когда я отсыпался после смены, в «Тельман» заявились две русские барышни и с порога спросили Андреаса:

– Скажите, а это бар Михаила Елизарова?

Андреас обиженно воскликнул:

– Это мой бар. Мой. А Елизаров, – он мстительно поджал губы, – здесь больше не работает! Да! Я его уволил!

Так мне пересказала эту сцену официантка Света.

И питерская квартира растаяла как фатаморгана.

Но нет худа без добра. Австрийский город Швац, что в горах Южного Тироля, нежданно выдал мне литературный грант, и я на беспечных полгода укатил в Австрию.

И, насколько мне известно, русские писатели в «Тельмане» больше не собираются.

Мой Арбат

I

Два с половиной года назад я прилетел в Москву на презентацию только вышедшего романа «Библиотекарь». Чтобы собрать весь журнально-газетный урожай с новой книги, в Москве следовало продержаться не меньше месяца. Отрезая все пути к малодушному отступлению, специально взял обратный билет с месячным интервалом.

Было три адреса – старые родительские связи, состарившиеся друзья юности. Две трети друзей жили на окраинах – в Выхино и Медведково. Одна юность осела в коммуналке на Арбате.

Нутром я понимал, что больше недели гостить нельзя. Это противоречит столичному этикету: долгий, с ночевками, гость обижает москвича. Хочешь потерять московское знакомство – ночуй.

Я шел по Арбату, катил сумку на маленьких стрекочущих колесах. Их вычислительный треск говорил, что при самом лучшем раскладе у меня только три недели и до месяца я никак не дотягиваю.

А потом произошло чудо. Арбатско-родительский друг из коммуналки сказал: «Да хоть три недели живи. Мне не жалко. Главное, чтобы человек душевный был».

Я на всякий случай обсудил условия душевности. Ими были пол-литра, ну и пожрать. И никаких денег. И софа в моем распоряжении. Прекрасная довоенная софа с кожаным лежаком, покатым как ржаная горбушка. И даже ключ – приходи, когда захочешь.

Что поделаешь, арбатский друг выпивал. Причем регулярно и крепко. Это было видно по его лицу. Но я с радостью принял все алкогольные условия. В первый же вечер мы отметили мой приезд. Ночью я спал плохо, перекатывался на горбатой софе, чуть ли не падал. Наутро с похмельной головой побежал в издательство на Павелецкую, где меня ждали первые журналисты.

А вечером снова были литр и закуска. Я уже не осилил свою половину, ее поглотил арбатский хозяин. В тот вечер выпитое вскипело в нем обидой на жизнь в целом. Он стал излишне громким и суетливым. Общаться с ним было сложно, что ни скажи – все поперек: «Колбаса вроде ничего, вкусная». – «Хуйня, а не колбаса! Сыр – это да, нормальный сыр…» – «Я и говорю, зато сыр вкусный!» – «Да говно он, твой сыр!» И все в таком духе.

Он угомонился за полночь, я сам с трудом заснул на жесткой «горбушке». Чтобы избежать его хмурого похмелья, улизнул из дома пораньше, а вернулся к ночи.

Арбатский ждал меня, спать не ложился. С обидой спросил, где я шляюсь. Брал-то он человека душевного. Я выбежал в киоск за литром и едой. Пить не было сил. Арбатский, негодуя, выдул литр в одиночку…

Ночью у него началась белая горячка. Или что-то в этом роде. С одной стороны, я понимал, что переживаю бесценный житейский опыт, а с другой стороны… Мне было не по себе. По комнате кружил и причитал обезумевший человек. С остатками недюжинной физической силы – хоть и бывший, но мастер спорта по борьбе, почти стокилограммовый мужик. Он бегал и поблескивал ночными, как у волка, глазами. И бог знает, что за мысли крутились в его помраченной голове.

А мне приходилось делать вид, что я сплю. Он стонал и скрежетал, с кем-то спорил, и невидимый собеседник раздражал его все больше и больше. Я стал прислушиваться, с кем он говорит, и по обрывкам фраз понял, что со мной. Это я его так выбешивал!

Я, который говорил в его голове, явно вел себя по-хамски, грубил, наглел в чужом доме. Если бы я мог приказать себе – тому, что болтал в его голове – немедленно заткнуться и перестать доводить пьяного человека, я бы это сделал.

Потом Арбатский хозяин принялся что-то искать. Начал сбрасывать со стола посуду. Подошел к моей софе и подоткнул простыню. От этой заботы мне стало совсем нехорошо. Когда Арбатский выбежал в коридор, я вытащил из кармана штанов складной нож и положил между софой и стенкой.

Арбатский хлопотал до рассвета, двигал шкаф, рылся в ящиках. Наконец с охами прилег. Я уже не мог спать.

Я вдруг вспомнил, что когда-то, лет пять назад, забил в компьютер десятка полтора тем. Какие-то дикие полууголовные истории с уродливой мотивацией поступков героев. Записал их из писательского скопидомства – вдруг пригодятся. Понимал, что никогда ими не воспользуюсь, темы-то не мои, и на вкус какие-то безжизненные, не сказочные…

Они бы так и канули, эти давние записи, если бы не три бессонные ночи на Арбате и белогорячечный танец хозяина. Подвергшись сложной химической реакции, старые темы вдруг замерцали. В полупрозрачных коконах копошились личинки будущих рассказов.

Я схватил блокнот и стал записывать сюжетные ходы к каждому новому рассказу…

Меня чуть лихорадило от усталости, но я с удовлетворением понимал, что нащупал новую книгу. Я даже знал, как назову ее – «Кубики»…

А наутро, пока Арбатский спал, я собрал вещички и поехал в Выхино. По второму адресу.

II

Мало кто знает… Да вообще никто не знает, что настоящий Арбат находился в городе Ивано-Франковске в период с 1978 по 1983 год. И назывался он по-другому – улицей имени Надежды Константиновны Крупской.

Арбат – не улица, как может вначале показаться, а пеший маршрут. Я твердо усвоил это в пятилетнем возрасте, и никто мне этого не объяснял. Помню, он был очень живописен. Одно-двухэтажные особнячки конца девятнадцатого – начала двадцатого века – европейский модерн, наследие австро-венгерской империи. Дома, похожие на торты, с верандами, ажурными балкончиками, низенькими коваными заборчиками, витиеватыми калитками. В каждом дворике цвела сирень. Может, не сирень, а жасмин. Или черемуха. А может, все вместе они даже не цвели, а чадили ароматами, так что улица пахла, как галантерейный магазин. Это весной, а летом пахло лиственной липовой свежестью.

Тогда еще не изобрели турецкие стройматериалы, лужковского образца дешевую мертвецкую косметику, с которой не реставрировать, а только в могилу опускать.

В конце семидесятых всюду царил вечный тлен – город покрывала волшебная архитектурная патина такого же бесценного образца, что встречается в Риме или Венеции. Стены за десятилетия естественно выцвели, все тона были бледны и потрясающе натуральны. Краска на крышах и водосточных трубах была правильного ржаво-рыжего цвета. Дороги еще не укатали асфальтом. Они были вымощены щербатым булыжником цвета замши.

Этой улицей мои родители шли в гости и возвращались из гостей. А ходили мы в один и тот же дом, к нашим друзьям. В маленький польский особняк. Дом окружал небольшой двор, в котором росла одинокая дикая груша.

В просторной с огромным окном гостиной был камин, в проигрывателе кружил антрацитовый Окуджава – на обложке пластинки старик с гитарой. Дряблый голос откуда-то со шкафа (там находились колонки) нащипывал гитару.

На столе появлялось угощение и бутылка белого вина. Хозяева и родители садились за стол. Начинался праздник. Взрослые о чем-то говорили, потрескивала пластинка. Я получал свою детскую долю еды. Счастливый, присаживался на околице стола. И не то чтобы мне нравилось исполнение или сами песни. Я дорожил тем потрясающим состоянием вселенского уюта, которое создавало это стариковское мурлыканье.

Когда-то я спросил: «Что такое Арбат?». – Мне ответили: «Улица в Москве. Очень красивая».

А потом всегда была обратная ночная дорога – из гостей. Мы шли как «часовые любви», те самые, о которых пел Окуджава. Над моей головой стелился хрипловатый голос отца: «Ах, Арбат, мой Арбат…» Франковский Арбат освещали фонари и близкие, желтые, как мед, звезды. Дул легкий, будто шелковый, ветер, и булыжники под ногами были теплыми.

«Арбатом» этот маршрут становился только с мая по октябрь – фактически черноморский курортный сезон. Кроме места и времени года, у Арбата были день недели и время суток. Он начинался в субботние сумерки и заканчивался воскресной ночью. Днем, зимой и осенью Арбат превращался в улицу имени Крупской. Арбат из песни мог быть только выходным, вечерне-ночным и зеленым, а никак не солнечным, осенним, облетевшим или усыпанным снегом.

В Ивано-Франковске больше нет Арбата, потому что нет улицы имени Крупской. Скорее всего мой арбатский маршрут назван именем очередного героя из СС «Гали чина».

В Москве для меня тоже не нашлось Арбата. Все мои редкие подростковые визиты в Москву как-то обходились без него. Только в июле 2007 года мне предстал настоящий Арбат. Что я ожидал увидеть? Конечно же, улицу Крупской, только в московском исполнении.

Реальность ужаснула. Какие-то лотки, матрешки, советские обесчещенные фуражки на продажу, горластые туристы. Точно выскочившие из преисподней черные, строительной породы, таджики, хохоча, взламывали отбойными молотками асфальт. Было жарко, шумно и грязно, и возникало ощущение близкого моря с мутной, тяжелой, как ртуть, портовой водой.

Арбат моего детства был уютным музеем тишины, камерным, как песни Шуберта. Московский Арбат смердел «Макдоналдсом». Вызывал желание держать руки возле карманов – повсюду крутилась зыркающая по сторонам сволочь подозрительного вида.

Где-то громко и плохо пели под гитару Цоя. Ворона деликатно ела йогурт из брошенного пластикового стаканчика. Хищного вида голубь, пасущийся возле лотка «Хотдога», жрал – именно жрал, а не поклевывал – кусок сосиски. Бородачи на рыбацких стульчиках малевали портреты. Создавалось ощущение, что именно они, бородатые, и сотворили весь этот карикатурный, с носом, похожим на болгарский перец, Арбат – недружественный шарж на мое детство.

Города

Ивано-Франковск

Ивано-Франковск. Город моего детства.

Когда-то я смотрел на него снизу вверх. В те времена он был сильным и высоким. Просто огромным. Охотно говорил по-русски, шутил, пел…

Я не мог определить, сколько ему лет: просто для меня тогда не существовало возраста. Маленьким я не знал, сколько лет отцу, он просто был «взрослым». И Ивано-Франковск всегда был эдаким «дядей».

Он и сейчас для меня без возраста. Я не вижу его лица – Ивано-Франковск повернулся ко мне спиной, что-то брюзжит на украинском – дребезжащий тембр, визгливый западенский тенорок с польскими интонациями:

– Чого прыйихав?

– Да просто, к бабушке… В гости.

– До кого? Я москальскойи мови нэ розумию!

– До бабуси прыйихав…

– А-а-а…

Краска стыда заливает мое лицо. Я ужасаюсь – как же бессовестно долго я не был у бабушки…

По сложению Ивано-Франковск худощав, как подросток, а в голове уже проседь. Одет худо: какие-то недорогие, из секонда вещички, ездит на раздолбанной «Ниве» лягушачьего цвета.

Нам давно не о чем говорить. То, что было дорого мне, Ивано-Франковск не помнит. Раньше мне казалось – притворяется, делает вид, что все позабыл, а теперь понимаю – он действительно меня вычеркнул из памяти. Для взрослых все дети на одно лицо.

Не знаю, как у него ладится с семьей, он слишком часто мотался на заработки в Польшу. Даже подумывал там насовсем остаться.

Знакомые говорили, что Ивано-Франковск, вроде, нашел где-то под Вроцлавом в деревне бабу одинокую, но с хозяйством. Батрачил у нее, потом они сошлись, но что-то у них не задалось. Когда уборочный сезон закончился, полячка выставила Ивано-Франковск за порог. И даже не заплатила обещанного, потому что у них, дескать, любовь была. Надула, короче.

А ее саму, бабу эту, проезжий американец надул, бывший польский эмигрант еврейского происхождения. Вначале вдул, потом надул. Она на радостях какие-то бумаги подписала, дарственные. Такой вот круговорот обмана…

Ивано-Франковск вернулся домой, а знакомым говорил, что передумал оставаться в Польше – не понравилось. Врал, конечно. Ивано-Франковск болезненно самолюбив.

Но не стоит повторять чужие сплетни. Не наше дело…

Ивано-Франковск последнее время увлечен политикой. Часто ездит плацкартом в Киев – постоять на Майдане. Поорать, поскандировать. Я видел его фотографии с митингов.

Даже подумать не мог, что у орущего «Разом нас багато» Франковска может быть такое мудацкое выражение лица. Причем дело исключительно в артикуляции. Я проверял. Если стать перед зеркалом и сказать: «Разом нас багато», что-то скверное творится с мимикой – какие-то бесноватые гримасы, как если смешать американскую улыбку с синдромом Туретта.[5]

Когда Ивано-Франковск молчит – вполне себе обычное лицо. Сухощавое. Нос с легкой горбинкой. Длинный острый подбородок.

Зубы… С ними не очень. Половина позолочена. Ивано-Франковск утверждает, что это из-за москалей, хотя по правде – проблемы с питьевой водой. Чего-то там не хватает в Карпатах… Йода! При Советском Союзе йод добавляли, а теперь некому.

На какой-то европейской барахолке Ивано-Франковск отыскал немецкое тряпье времен Второй мировой – пехотную фуражку, артиллерийский китель. Пояс достался, правда, румынский, еще какие-то танкистские нашивки с черепами, железные наградные кресты…

По национальным праздникам Франковск выглядит как пугало. Напяливает этот сборный «немецкий» мундирчик, цепляет на грудь крест – изображает солдата героической УПА[6] и просит называть себя Станиславом.

– Франковск, ты в своем уме?! Ну какой из тебя СС «Галичина»? Белокурая бестия! Твою ж мать! Ты на нос свой арийский, в смысле, крючком, посмотри, на глаза свои карие!

– Я москальскойи мови нэ розумию! – Он направляет на меня свой игрушечный немецкий «фольмер». – Тра-та-та! – изображает автоматную очередь.

Ну как на него обижаться? Вечером он все равно снимет свой маскарадный костюмчик, спрячет в шкаф. Отбой у Ивано-Франковска ранний: гастарбайтерский поезд на Краков отправляется в шесть утра…

Харьков

Харькову недавно исполнилось тридцать восемь. Возраста не скрывает, но если ему говорят, что он выглядит на тридцать – расцветает. Образован, начитан.

Харьков боится выглядеть смешным. Из-за этой боязни излишне суетлив. Бегает по комнате и все роняет, и от этого еще больше злится. Резко реагирует на насмешки, обидчив, умеренно злопамятен.

Нельзя сказать, что Харьков уж совсем ничего в жизни не добился, но карьерка в целом тусклая. Незаслуженно тусклая, он явно был достоин большего. Харьков горько завистлив, не любит успешных, его лучшие друзья – неудачники.

С Харьковым мы когда-то учились в одной школе – только он был на два года старше. Я бы сам с ним не познакомился, постеснялся. Харьков-то у нас в школе был личностью примечательной: любимец училок, кумир старшеклассниц, победитель какой-то там литературной олимпиады за сочинение о Хлестакове в стихах. И на конкурсе самодеятельности третье место занял – исполнил песню собственного сочинения. Там еще строчки были: «Спасибо за детство, нам давшее столько тепла-а-а…» А рифмовалось с «в дорогу пора».

Харькову после этого в школе отдали подсобку за актовым залом – он организовал школьный ВИА и там репетировал. Я случайно туда зашел и что-то спел из «Аквариума». А Харьков говорит: «Голос у тебя неплохой».

Так и познакомились. Ко мне после этого одноклассники лучше относиться стали. Сам Харьков похвалил – значит, не последний человек.

А Харьков при том, что знаниями не блистал, закончил школу с серебряной медалью (четверка по алгебре), поступил в политехнический. Потом на третьем курсе, я слышал, его отчислили за неуспеваемость – Харьков вместо учебы мотался челноком в Турцию.

Помню, Харьков, у которого в то время завелись небольшие деньги, говорил мне, что высшее образование – не главное. Потом он занялся оседлым бизнесом и открыл торговый ларек – напитки, жвачки, шоколадки, сигареты.

Я всегда знал, что Харьков пописывает – и стишки, и прозу. Музыку он тоже не оставлял. В середине девяностых мы вместе рокгруппу собрали. Предполагалось, что я буду петь. Харьков обещал даже концерт нам устроить в ДК тракторостроителей. И репетиции первые были. Но дальше этого не пошло. Во-первых, Харьков сам хотел петь, во-вторых, исключительно свои песни. А они были… Мягко говоря – не очень. Не я один так думал. Басист с ударником тоже взбунтовались. Мы больше металлом увлекались, а Харьков подражал Сюткину из «Браво». Вот мы втроем и ушли. С инструментами.

Но откуда же я знал, что Харьков с ударником в складчину установку покупали? А Харьков решил, что я переманил басиста и ударника, а заодно барабаны спер… Отношения между нами не то чтобы совсем испортились, но стали натянутыми.

А в двухтысячном мы вдребезги разругались. Я шел мимо его ларька, в гости заглянул. А подвыпивший Харьков решил мне что-то из своего поэтического наследия преподнести. Я сдуру ляпнул, что это «домашнее творчество».

Даже не ожидал, что он такую истерику закатит. Наговорил мне бог знает чего:

– Это ты бездарь, понял?! Сам-то что сделал, чтобы кого-то критиковать?! «И я как истинный романтик себе на хуй надену бантик». Это, по-твоему, стихи?!

– Это ранние, – невозмутимо парировал я. – Я же после романтика про кондуктора написал (мой харьковский салонный хит, меня кругом приглашали, чтоб я читал «Кондуктора»).

– Про пидараса ты написал, а не про кондуктора! Бездарность! Да меня в «Новом мире» должны были напечатать! И в «Юности». Понял? А тебя хер кто хотел печатать!

– Неправда. В «Слобожанщине» собирались!

– И что? И где публикация?! А барабаны мои где? А?! Деньги лучше верни за барабаны!..

В общем, чуть не подрались. По счастью, на шум выбежала жена Харькова, угомонила его.

А потом я уехал в Берлин. У меня в Москве вышла первая книга. Потом вторая, третья…

Встретились мы с Харьковом случайно, в Москве, на Курском вокзале. Я какую-то передачку к поезду принес, а он домой ехал.

Это сколько лет-то прошло? Девять…

Он приветливо сказал: «Загордился, небось, Елизаров, уже и здороваться не будешь?»

Харьков почти не изменился. Высокий, сутулый. Длинные русые волосы, собранные в хвост. Та же потертая косуха… Разве что лицо чуть постарело, осунулось, и на лбу пролегли морщины.

Я сказал: «Что за глупости. Я страшно рад тебя видеть!» – и это было совершенно искренне.

Я узнал о нем последние новости. Он сразу похвастался, что в местном издательстве должна выйти книжка его «малой прозы». Попросил, чтобы я что-нибудь черкнул на обложку. Я обещал черкнуть…

Что еще… Харьков развелся. Жена с сыном в Киеве. Но Харьков не переживает, говорит, что его любая баба с руками оторвет – поди в наше время найди интеллигентного малопьющего мужчину с высшим образованием.

Забыл сказать, что в середине девяностых Харьков все-таки вернулся в политех, на заочный. Решил, что диплом пригодится. И не прогадал.

Сейчас он работает помощником депутата от Партии регионов. Чем-то занят по культурной части, так что высшее инженерное образование себя хоть как-то, но оправдало…

Я проводил его к вагону – Харьков путешествовал плацкартом.

Берлин

Берлину сорок два года – поздняя европейская молодость. Холостяк. Однажды, ради карьерного роста и улучшения имиджа («Ах, война, что ты, подлая, сделала!»), он притворился гомосексуалистом. Посоветовали доброжелатели – Лондон и Вашингтон: «Берлин, не ссы, раз – не пидарас, и вообще, это прикол».

А Берлин – город доверчивый, он поверил. А «раз» – это навсегда пидарас. Ведь понятия и в Европе, и за океаном никто не отменял.

С карьерой вроде пошло лучше – назначили столицей. С имиджем тоже полный порядок – назначили главпидором. Словно все стало на свои места: «Ах, вот оно что… А мы думали, что он скрывает… Братцы, а Берлин-то у нас оказался гей. Надо же, так долго притворялся, скрывал, вот чудак» – так говорят толерантные города, приветливо улыбаются Берлину и обходят стороной.

Женщины куда-то подевались из жизни Берлина, все больше эти самые… А с ними как-то нехорошо, не возбуждают.

Берлин школу еще в ГДР заканчивал. На уроке русского языка выучил поговорку: «Стерпится – слюбится». Повторяет теперь, как мантру: «Стьерпитсья, сльюбитсья…»

Терпит Берлин все надругательства. А его любят.

Но самое неприятное, что в роль вжился. Прилипли вертлявые манеры, хабальские ужимки. Иногда посмотришь на Берлин: идет себе такой, задом виляет, а в руке радужный флажок – им помахивает. Тьфу…

Но если Берлин на праздники выпьет, то становится на дыбы:

– Пидоры, – кричит, – понаехали!

– Берлин, алле, приходим в себя! А сам-то ты кто? – это говорят известные гамбургские комики Швуль и Швухтель. (Спекулируют на зоогомосексуализме – коронный номер, как они пытались усыновить песика из России.)

– Я нормальный, – надрывается Берлин. – Я только понарошку. Я… Я это… бисексуал!

– Нет, Берлин, ты не би. Ты самый настоящий пидарас. И странно, что ты этого стесняешься. Не просто странно, а подозрительно. Все-таки не изжил ты в себе фашизм, ой не изжил!..

Берлин пугается, никнет:

– Да изжил я… Извините… – и флажок сразу достает – помахивать. Только в глазах слезы.

Вот Берлин приходит к сексопатологу и жалуется:

– Доктор, я гомосексуалист, но мне нравятся женщины, а мужчины совсем не нравятся. Особенно турки и албанцы. Что делать?

Доктор отвечает:

– Это вам толерантности не хватает, но не бойтесь, я никому не скажу.

Берлин:

– Так меня же будут спрашивать, чего это я ни с кем… Не того…

Доктор:

– А вы говорите, что у вас герпес. От вас и отстанут, и еще дополнительно денег дадут на разные реабилитационные программы.

В итоге Берлин живет один. Холостой гомосексуалист, больной герпесом.

Как ни грустно, близких друзей у Берлина нет. Есть знакомые. Две «семейные», прости Господи, пары.

Одна пара – немолодые толстозадые лесбиянки Петра и Бербель, вторая пара – седовласые гомики Филипп и Андрю. У лесбиянок удочеренная девочка из Индонезии, шести лет. А у гомиков усыновленный мальчик из Нигерии, ему семь годков.

Вот заваливают они вшестером к Берлину. Тут только держись! Девочка из Индонезии крикливая и ссыт где попало. Мальчик из Нигерии – криворукий непоседа. Все с полок хватает. А что схватит, то уронит и сокрушит. В квартире шум, грохот, крики, лужи.

А Берлину нужно делать вид, что он очень рад гостям. Поить их кофе, печенье в вазочку подкладывать, улыбаться, глядя на малолетних невоспитанных засранцев, громящих остатки берлинского уюта, и приговаривать: «Ви зюс». (То бишь: «Какие они у вас сладенькие».)

– Берлин, – спрашивает Бербель, – ты на лавпарад пойдешь?

– Не, не пойду, что-то у меня так герпес разыгрался…

Ушли нетрадиционные гости, увели своих разрушителей. Берлин слоняется по дому с тряпкой и веником. От злости руки трясутся…

Я, пока не уехал, может, его единственным приятелем был. Я-то его понимал. И всю правду про него знал: Берлин как-то разоткровенничался и все о себе выложил. Говорили с ним, разумеется, по-немецки, русский язык Берлин позабыл.

Я зашел проститься, он рванулся ко мне, как Хонеккер, с братским прощальным поцелуем. Но я-то не Брежнев. Да и времена другие. Я его остановил, говорю:

– Ни к чему нам эти нежности, Берлин. Я знаю, ты пацан нормальный, но в России об этом не известно. Спросят меня: «А чего это ты, Елизаров, с Берлином целовался, он же…»

Берлин кивнул, вздохнул. Потом что-то из позабытой школьной программы вспомнил, сказал на прощание по-русски:

– Это какой карандаш? Это зеленый карандаш…

Акцент чудовищный…

Москва

Москва – крашеная. Не блондинка, не брюнетка. Цвет волос неопределенный, меняется в зависимости от освещения, от рыжего до пепельного оттенка. Сколько ей лет – сложно понять из-за пластических операций, сделанных, впрочем, довольно удачно.

Если спросить: «Москва, тебе сколько стукнуло?» – она со смехом ответит, что невежливо задавать даме такие…

Если не отставать, процедит сквозь зубы: «По паспорту – тридцать восемь», но Москва врет – ей куда больше, как бы не все пятьдесят. Но выглядит хорошо, женщина она ухоженная.

У Москвы роскошная квартира в центре города – бывшая коммуналка из дюжины комнат. Богатый муж никогда не бывает дома – он крупный чиновник из администрации президента.

Москва утверждает, что служит в каком-то банке или агентстве, но за работой я ее, честно говоря, никогда не видел. Она всегда дома. Я даже не замечал, чтобы Москва ходила по квартире – она всегда полулежит.

Москва не жадная, но в ее квартире лучше всего брать все без спроса – она даже не заметит, а вот если попросить: «Москва, одолжи утюг?», может и заупрямиться: «Свой давно пора купить!»

При знакомстве она меня спросила:

– Ну, как жить думаешь?

– Обычно. Для начала сниму где-нибудь на окраине однушку, а потом…

Москва говорит:

– Зачем тебе где-то на окраине снимать, живи у меня. Места полно!

Я переехал к ней со всеми вещами, благо их немного.

Поселила в одной из комнат. Мебель там еще от прежних хозяев – живописная рухлядь: слоеные шкафчики, полочки, этажерочки, на стене гобелен с медвежатами, кровать с панцирной сеткой.

В первую же ночь мы с Москвой напились и стали сожительствовать.

Что там у Москвы с фигурой – непонятно. Москва раздевается только при зашторенных окнах и выключенном свете – стыдлива. А когда ты с ней ложишься в постель, сразу накрывается одеялом – все равно ничего не увидишь. Грудь на ощупь большая, тело – мягкое.

Москва сладко целуется и сонно ебется. При соитии издает особые томно-тихие стоны. Необъяснимо волнительные обертона. В них все и дело. Их принимаешь за настоящую страсть, хотя, скорее всего это просто воздух, который так выходит из ее легких под твоей тяжестью. Эти стоны возбуждают, от них теряешь голову. А на самом деле Москва ничего не делает, просто лежит, раскинув ноги, звучно и волнительно дышит.

Я заметил за Москвой одну особенность. Когда ей лень поддерживать разговор, она вместо ответов подхватывает концы твоих же фраз. Такое у нее своеобразное эхо вместо речи.

– Москва, тебе со мной хорошо?

– Хорошо…

– У тебя мужчин было много?

– Много…

– Но я-то лучший?

– Лучший…

Тем более обидно узнать, что Москва мне изменяет. И не то чтобы мстит или самоутверждается. Она безразлично-любвеобильна. Ей все равно, с кем, лишь бы лежал кто-то рядом.

Уличенная в измене, она не испытывает ни доли смущения. Меня трясет от гнева.

– Бра-я-ят! – затравленно блеет застуканный кавказец. – Нэ убывай, бра-я-т!..

– Не брат ты мне, гнида черножо!..

– Чего?! – у Москвы прорезается надтреснутый бабий голос, совсем как у примадонны. – Я вот как щас милицию вызову! – визжит Москва. – Понял!? Живо пойдешь по двести восемьдесят второй!..

И я понимаю, что она действительно вызовет милицию и сдаст меня. За разжигание и прочую ксенофобию. У Москвы ни стыда, ни совести, ни исторической памяти. Ей чужда привязанность. Москве наплевать на мою ревность.

«Черножо» куда-то подевался, как будто и не было его смуглого, щетинистого присутствия.

В комнате только двое: я и Москва.

– Хорошо, дрянь, я ухожу!

– Ну и вали, – безразлично говорит Москва. Она лежит на диване и смотрит по телеку «Дом-2». Забыл сказать, у Москвы чудовищный вкус. Она часами слушает и смотрит такое, что нормальный человек не выдержит и пяти минут.

– Я ухожу. Прощай.

Москва молчит. По ее каменному лицу я вижу, что ей все равно. Она забудет обо мне, как только хлопнет дверь. Мою комнатку с ветхой мебелью займет другой. С более крепкими нервами.

– Москва, ты хоть понимаешь, что ты за сука?! Выгоняешь человека, которому даже пойти некуда!

Кстати, в этом вечернем освещении становится заметен ее возраст – складки, подбородки… Ей точно за пятьдесят.

– Ты сам уходишь, я тебя не выгоняла, – холодно отвечает Москва.

– Да? А как мне оставаться после того, что я увидел? Что молчишь? Ты можешь оторваться хоть на минуту от своего мудацкого телевизора?!

Москва поворачивает голову:

– А что ты видел?! Что?! Дикарь! Я думала, приехал из Берлина нормальный интеллигентный парень, европеец… Ведешь себя как… как фашист!

Она всхлипывает. Нет, я знаю, что это самообман. Она не всхлипывает, это обычный кокаиновый насморк. Но приятнее-то думать, что она в слезах оттого, что я бросаю ее…

– Скажи мне только одно, – спрашиваю, – я тебе нужен?

– Нужен, – включает эхо Москва.

– Попроси меня, чтобы я остался. Скажи – оставайся.

– Оставайся…

Я распаковываю вещи. Начинается постельное «мирись, мирись и больше не дерись».

– Москва, я тебя очень люблю… А ты?

Москва:

– Очень люблю… А ты?

– Люблю!

– Лю…

Вот и хорошо.

Я ухожу в свою комнату. Дело в том, что Москва, видите ли, не высыпается, если рядом с ней кто-то лежит.

– Спокойной ночи, – кричит Москва.

– Спокойной ночи, – отзываюсь я, – только ради Бога, сделай в телевизоре звук потише!

Разное

Познание в беде

В «Легенде о Тиле Уленшпигеле» Шарля де Костера есть примечательный эпизод. Тиль и его мать арестованы инквизицией по доносу. Их должны подвергнуть пыткам, чтобы выяснить, причастны ли они к колдовству. У пытки есть строгий регламент. Для каждой стадии следствия имеется установленный арсенал дознавательных средств. Если обвиняемый все переносит и не сознается, обвинение снимается.

Инквизиция понимает субъективность и фиктивность правды. Произнесенные всуе, слова не стоят ничего. Человек по природе скрытен и неискренен. В способах дознания инквизиции, да и не только инквизиции, а также и прочих общественных структур заложено онтологическое недоверие к человеку. Мы говорим: «Что у трезвого на уме, у пьяного на языке». То есть мы склонны больше доверять словам, произнесенным в «измененном» состоянии. Мы верим, что пьяный более искренен, потому что он говорит то, что не сказал бы в трезвом виде, чаще прислушиваемся к сказанному «в сердцах», потому что вежливость в нашем понимании – культурный буфер между личностью и правдой.

Мы не доверяем окружающим, не уверены в самих себе, ибо наша суть часто скрыта от нас. Откровенность можно добыть лишь тяжким и кровавым трудом. Единственная возможность приблизиться к человеку – поместить его в измененное состояние, отличное от его обычной жизни. Пытка – одно из таких средств.

Пытаемый человек, как и пьяный, уже ближе к себе истинному. Поэтому слова, полученные под пыткой, имеют больший вес. Чем изощреннее пытка, тем выше проба правды. И регламент инквизиции только сортирует эту правду.

На первом этапе инквизицию вполне устраивает «грузинский чай», правда второго сорта.

Для нас наиболее убедителен опыт страдания, а не опыт счастья. Мы верим человеческой жизни, только если она окрашена муками, реалиями «огня и воды», через которые некто Х. прошел.

Фронтовик, написавший роман о войне, более честен, чем тыловой литератор, потому что первый «знает жизнь» не понаслышке. Автор, «выстрадавший» свое произведение, искренен.

Индивид, непроверенный несчастьем, весьма сомнителен. В каждом обществе существуют свои институты экстремальных ситуаций, в которых проверяется человек: война, армия, тюрьма, сума. Так, в африканских племенах инициация подростков во взрослых особей связана с нанесением увечья – шрамы, выбитые зубы. В народе говорят: «невоевавший мужик, как нерожавшая баба». Применительно к бабе акцент делается не на само деторождение, а на муках и риске, связанных с родами. Мужик проверяется войной, его поведением в боевой обстановке. Струсил, побежал, предал – означает статус «не мужик», племенной брак.

Испокон веков друзья познаются в беде. «Беда» (экстремальная ситуация) оказывается единственным верным способом познания окружения. «Беда» – лакмусовая бумажка при анализе истинной сути человека. Возникает лишь вопрос – истинную ли личность мы наблюдаем, не имеем ли мы дело с оборотнем души, которую формирует сама экстремальность? Почему мы решили, что какой-нибудь гражданин Х. – безобидный пузан, любитель телека и футбола, пива и чипсов – станет «настоящим» только в окопе под шквальным огнем? Вдруг его истинная суть, личностная правда – диван, телек и пиво? А там, на войне, гражданин Х. в тот же миг перестанет быть собой, и наружу вылезет антиличность.

Брошенный муж может сколько угодно обвинять отрекшуюся жену, забывая о том, что женой она была только без включения фактора «экстремальность», и уже не важно, что им стало – потеря ног или имущества. О такой женщине общество скажет следующее: она всегда притворялась, и лишь несчастье открыло ее истинное лицо. Но никто не задумается, а может, «правдивой» она была лишь когда у супруга имелись ноги или деньги. А с их пропажей включилась антиличность.

Тиль Уленшпигель и его мать с честью выдерживают испытание, их отпускают. Они настоящие герои – для автора и для читателя. Под пыткой они показали себя, проявили характер. «Битие» определило сознание. Если бы Тиль не выдержал мук и сдался, мы бы не смогли любить его. Тиль Уленшпигель – настоящий герой, потому что мы, читатели, сами считаем, что истинная суть человека проявляется в экстремальной ситуации. И в этом контексте мы уже сотни лет заодно с инквизицией…

Вечным сном

Я сказочник и поэтому никогда не напишу книгу о современной Германии.

Страна охотно предоставляет в распоряжение живописное готическое Средневековье, XVII, XVIII, XIX века – благоприятная почва для разведения всевозможных художественных балладных франкенштейнов. XX век породил великого голема Третьего рейха – ужасное демоническое дитятко, свирепый немецкий последыш…

Мне видится условная дата – сорок пятый год. С этого момента мифообразующая железа Германии, питавшая как детские страшилки, так и большие государственные мифы, начинает активно угасать. Страна морит все «мифологическое», ибо оно ассоциируется со «злом». В этот момент Германия напоминает незадачливого ребенка, вдруг поверившего, что он Бэтмен, и выпрыгнувшего из окна, но только не разбившегося на смерть, а покалечившегося и от обиды за боль и разочарование прагматично изгнавшего из своего мира всякий вымысел.

Стивен Кинг, стиснутый пространством современной Германии, беспомощен. Ни один его сюжет в ней не работает. По крайней мере я не поверю ему. Фредди Крюгер не может проживать в Дортмунде или Гамбурге. Кинг-Конг никогда не пройдет по Берлину. Эти персонажи противоречат художественной правде несчастной выхолощенной страны.

Само собой, в Германии по-прежнему остается место для «страха», но корни его уже не питаются «потусторонним». Там, где когда-то текли подземные воды архаики и магизма, веками питавшие менталитет страны, теперь – дистиллированная жижа. На нищей культурной почве едва способны произрастать вялые околокриминальные корнеплоды – безвкусные сериалы о наркоторговцах и нелегалах, выродившихся националистах и турках, гомосексуалистах и натуралах. Все плюшевое и бумажное. Чудовищно, вопиюще беззубое.

Не ждите от Германии даже китча типа «Техасской резни бензопилой».[7] Заодно не надейтесь на «От заката до рассвета»[8] в немецком национальном разливе. Страна живет в благополучном стерильном, воистину атеистическом времени, способном лишь импортировать чужую «мифоспособность» – из Голливуда или от европейских соседей.

Эту культурологическую драму не следует упрощенно воспринимать в способности или неспособности творческого представителя Германии накропать очередного многотомного Гарри Поттера. Хотя и Гарри Поттера не напишут – нечем, кончились все волшебные чернила.

Самое обидное, что «сказку» даже не сымитировать. «Мифотворчество» – сложнейший процесс, тянущийся из незапамятных времен, развивающийся и изменяющийся вместе со своей страной. Он сложнее самой культуры, ибо древнее ее.

Объяснять суть «мифотворчества» долго и сложно. Но действие его проявляется в одном: способно ли еще данное время оставить по себе легенду или, на худой конец, сказку. Особенность этой «легенды-сказки» в том, что она реализуется в умах зрителей, свято верящих, что в их стране все еще способны происходить самые невероятные фантастические вещи.

Советский Союз был страной, практиковавшей государственный магизм. Сказочная мумия до сих пор лежит на главной площади и пребудет там вечно. Каббалистические советские пентакли мертвой Родины все еще украшают кремлевские башни.

Россия щедро кормится подземными водами векового божьего страха. Поэтому в ней до сих пор возможно все. Художественное живет наравне с реальным.

Германия – благополучная страна отмершей мифологии. Легенды, саги, эпосы – все в прошлом. Не будет больше ни розенкрейцеров, ни тевтонов. Ни гномов, ни эльфов, ни Лесного Царя…

А ведь остальные страны фашистского договора как-то выкрутились. Та же Австрия. Может, Альпы помогли, сберегли в пещерах волшебство? Италия опять-таки все сказочное сберегла. Но там на страже мифологического стоит Ватикан.

Япония… Она еще и поделиться сказочным может: один Годзилла чего стоит.

А Германии – все, конец. Дремлет коматозным потребительским сном. Да и тот под цензурой…

Творог

Я поделюсь с вами жизненным опытом. Такой вы точно не переживали. Я допускаю, что вы венчались под водой и разводились в жерле вулкана. При этом я уверен, что никто из вас никогда не покупал слойки с творогом в переходе метро на станции «Площадь Ильича». А вот я однажды покупал и расскажу об этом.

Угораздило меня проголодаться и решил я отделаться малым общепитовским злом. Я почему-то подумал, что творог менее отравоопасен, чем, к примеру, мясо или сосиска. Творог – начинка типично пацифистская. С кислым плаксивым бабьим душком – тво-ро-жок. Пищевую «травоядную» семиотику никто не отменял. Скажи мне, что ты жрешь, и я скажу, что ты за пацан. Думаю, на зоне не стоит говорить про творог, потому что сразу опустят…

Ларек находился в подземном переходе, цена слойки с творогом – восемнадцать рублей. За стеклом торговали две продавщицы, обе похожие на Чингачгука в исполнении Гойко Митича[9] – непреклонные красно-коричневые лица с мужскими волевыми морщинами. Первый, Митич, неопрятно поедал что-то мучное, второй, Гойко, занимался не менее антисанитарным делом – пересчитывал мелочь.

Обратился я сразу к обеим – и к Гойко, и к Митичу: «Мне две слойки с творогом, пожалуйста», – и протянул в оконце пятьдесят рублей.

Митич, как ворона с сыром, то бишь с пирожком во рту, призадумалась, строго оглядела меня, но торговли не начала. Я согнутым, как клюв, пальцем, постучал по стеклу в том месте, где находился нужный лоток: «Мне две слойки. С творогом. Две! – и для пущей наглядности показал рогатую „викторию“. – Две! Слойки!»

Гойко продолжала увлеченно заниматься монетками, точно выбирала, что пойдет на монисто. Митич, хоть и нехотя, но решила обслужить. Взяла было щипцы, дважды вхолостую щелкнула ими, пытаясь ухватить неподатливую слойку. Взялась за дело пальцами. Брезгливо, как крысу, прихватила слойку, швырнула в пакет. А потом вынула изо рта свой пирог (может, самсу или хачапури – я не разглядел родовой признак) и сунула в тот же пакет: пожал-те! Жри, бледнолицый!

Я сказал себе: «Спокойно, „индейцы“ просто устали. Шутка ли, все утро в ларьке, а до этого годы в американской резервации, испитые от огненной воды предки. Надо по-хорошему, надо вежливо».

– Вы мне случайно бросили в пакет свой пирог. Мне он не нужен. Потрудитесь заменить его на слойку с творогом.

Насупленные индейские брови срослись над переносицей в крылатый орлиный размах. Плечи расправились. Митич, как вождь, скрестила руки.

Чувствуя, что «разжигаю» национальную рознь, я решил все же побороться за свои права:

– Вы не поняли? Вы мне бросили в пакет надкушенный пирог…

С недовольным видом Митич выудила из пакета свой объедок, схватила с лотка замену и запихнула в пакет. Глянула исподлобья. Теперь доволен, кондопога?[10]

Я понял, что слой толерантности на мне довольно тонкий и нестойкий: доли микронов, чуть проведи по мне ершиком – позолота слезает и показывается тусклая латунь шовинизма.

– Давайте сделаем так. Этот пакет вы оставляете себе. А мне дадите другие слойки. И если вас не затруднит, не берите их руками.

Возможно, «индейцы» не понимали обращения на «вы». Вежливое множественное число сбивало их с толку. А может, наоборот, настраивало на другой толк. Что там лопочет за стеклом прихвостень ДПНИ?[11] Что ему опять, суке, не понравилось? Митич снова потянулась рукой к слойкам.

– Возьмите слойки через пакет, – предложил я. Для наглядности разыграл подобие проктологической пантомимы, – надеваем пакет, как варежку, и этой самой варежкой…

Митич что-то кулдыкнула Гойко на своем гордом наречии: «Ты посмотри, брат Гойко, какой нынче ксенофоб пошел. Уже и хачапури не надкуси, рукой не возьми…» – «Верно говоришь, брат Митич», – отозвалась гортанным недовольством Гойко и с раздражением ссыпала звонкую мелочь в ящик.

Митич все же пантомиме вняла, полезла рукой в пакет, этой дезинфицированной пястью взяла слойки. В фиолетовых гневных глазах стояла горечь: ну что тебе еще, фашист, надо от бедной восточной женщины? Когда отъебешься, скинхед лохматый!

А фашисту была нужна сдача. Четырнадцать рублей. Из принципа. Хрен с ними, с остывшими, «как у покойника что?!», слойками – их-то по-хорошему разогреть следовало…

– Сдачу давать будем? – спросил я у Митича.

На тарелочку легла купюра в десять рублей. Митич сменила анфас на профиль, косясь на меня ненавидящим оком.

– Отлично. Теперь еще четыре рубля.

Митич осторожно и вдумчиво, словно играла в го, двинула одинокий рубль. Снова посмотрела: а теперь хватит?

Я был непреклонен:

– Еще три рубля.

Коричневый палец передвинул еще один рубль. Лицо каменное. Беспощадное.

– Отлично, теперь еще два рубля.

Палец двинул двухрублевую монету. Тяжелое кожистое веко полуприкрыло глаз Митича – горячий, ненавидящий меня конский глаз.

И, как вы понимаете, ни Гойко, ни Митич, ни я – никто не виноват в произошедшем. Все дело в разрушительной пацифистской начинке – в твороге.

© Елизаров М.

© ООО «Издательство Астрель»

Примечания

1

Первый роман Эдуарда Лимонова.

2

Фильм «Бриллиантовая рука», где Нонна Викторовна Мордюкова блестяще сыграла роль управдома.

3

Главный герой фильма американского режиссера Стивена Спилберга «Спасти рядового Райана».

4

Герман Вирт (1885–1981) – голландско-немецкий учёный и мистик, изучавший древние религии, символы и языки. Первый руководитель «Аненербе» (нем. Ahnenerbe – «Наследие предков», полное название – «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков») – организация, существовавшая в Германии в 1935–1945 годах, созданная с целью научно-идеологического обеспечения функционирования государственного аппарата Третьего рейха.

5

Генетически обусловленное расстройство центральной нервной системы с манифестацией в детском возрасте, характеризующееся множественными моторными тиками и как минимум одним вокальным тиком.

6

Украинская повстанческая армия, вооруженное крыло украинских националистов (бандеровского движения).

7

Культовый фильм ужасов. В России также известен под названиями «Механическая пила из Техаса» и «Разрежь меня на части!», под которыми фильм распространялся в эпоху видеопроката.

8

Фильм Роберта Родригеса, сценарий для которого написал Квентин Тарантино.

9

Гойко Митич – югославский киноактер (по национальности черногорец), режиссер и каскадер, стал знаменитым как исполнитель ролей индейцев.

10

Трагические события в карельском городе Кондопога в сентябре 2006 года были вызваны убийством двух местных жителей группой выходцев из Чечни и Дагестана.

11

Движение против нелегальной иммиграции.

Content

Михаил Елизаров
Бураттини. Фашизм прошел

Мультфильмы

«Ну, погоди!»

«Козленок, который умел считать до десяти»

«Возвращение блудного попугая» Трилогия

Сказки

«Колобок»

«Хоттабыч» как предупреждение

«Незнайка» и проблема «лишнего человека» при коммунизме

«Незнайка на Луне»

«Три поросёнка»

«Снежная Королева». Развенчание гностического мифа

Снежная Королева и культ нордического матриархата

«Снежная Королева» и космогония льда

«Снежная Королева» как любительский алхимический опыт

Бураттини. Фашизм прошел

Фильмы

«Собачье сердце» – сбитые ориентиры. Киноверсия

«Муха» I

«Муха» II

«Кинг-конг»

«Кинг-Конг жив»

Да, смерть!

Предметы

Про пистолеты

Убийство оружия

Про марки

Фантомы

№ 1

№ 2

№ 3

Мой Арбат

I

II

Города

Ивано-Франковск

Харьков

Берлин

Москва

Разное

Познание в беде

Вечным сном

Творог

Примечания