Сергей Иванович Зверев

Должок кровью красен

Пролог

– А щас, батя, я тебя зарежу.

Лезвие ножа серебряно блеснуло в татуированной руке. Длинное лезвие и узкое – селедку напоминает. И рука татуированная длинная и худая. Одним хорошим ударом такую руку перешибить можно.

Неприятно на руку эту в полумраке вечерней комнаты смотреть. Не только потому, что нож в ней зажат. Слишком уж густо она фиолетовыми наколками испещрена. И кажется в полутьме, что не наколки это, а грязь несмываемая.

Подрагивает лезвие-селедка, волнуется татуированный. Еще бы – не каждый день приходится отца родного ножом резать. А уж если видишь отца первый раз в жизни, то и подавно…

Скользнул отец взглядом по лезвию, поднял глаза на сына.

– Ну, режь, коли нож достал, – спокойным басом в ответ.

Странно, что отец так безропотно соглашается зарезанным быть. Нет возмущения в его словах, нет бравады. А еще странно, что не выбивает он нож из татуированной руки, хотя мог бы. Роста отец гренадерского, плечи чуть уже шкафа двустворчатого, ручищи огромные – жеребца такими ручищами за задние ноги ловить! А сын татуированный – росточка небольшого. Головка маленькая на худой шее болтается. Перебить бы ту шею одним ударом.

Молодой месяц в окошко глядит. Падает свет ночного светила в лицо сына. Зубы блестят, глаза в отца уперлись… И серебристая селедка ножа в руке подрагивает.

– Ты зачем убил ее?

Молчит отец. Понимает он, что любые слова тут излишни. А еще понимает, что должен он сыну единственному. Такой долг на нем, который ничем никогда не погасишь.

– Так получай, батя!

Охнул отец, осел на пол. Теплая кровь натекает на пол. Было время отдавать долги, было время давать взаймы. Главное – успеть перед смертью взыскать все и раздать. Чтобы в графах «Дебет» и «Кредит» только нули стояли. Чтобы совесть перед смертью была чиста.

Вот и заканчивается его жизнь тем, что никто никому ничего не должен.

А начиналось все так…

Глава 1

1

Дом культуры сожгли по пьянке. Здание ветхое, послевоенное, с бревенчатыми перекрытиями и дощатыми полами – чего ж ему не сгореть? Да еще внутри – мебель древесная, портьеры плюшевые, сцена захламленная, кружок кройки и шитья с клубками да выкройками, кружок «Умелые руки» с верстаками да фуганками. И пылищи везде кубометра четыре. Огнеопасно, как в сухом лесу июльской жарой. Короче, полыхнуло откуда-то с первого этажа, лизнул застенчиво алый язычок крышу, и уже спустя десять минут горел ДК ярко и весело.

Да хрен с ним, с Домом культуры-то! Стоял наш город без Дома культуры семьсот лет – и столько же простоит! Но в пожаре том выгорел почти весь Залинейный район, или, как его называют в городе, Залиния. Известное дело, что такое частный сектор: бревна, тес, дощатые заборы, сараи под хатами, поленницы во дворах. И все – вплотную друг к другу, словно крупинки сала в сервелате. С крыши ДК перекинулось пламя на пивнуху «Прохлада», с пивнухи – на дом участкового Семеныча, с дома Семеныча – на хату азербайджанца Мамеда. Не того Мамеда, который цветами торгует, а того, что водяру поддельную гонит… И пошло-поехало!

Минут через двадцать стало на Залинии светло, как в городе Санкт-Петербурге во время белых ночей. Гудит страшное пламя, лопается шифер на крышах, лишь треск по всей округе разносится: трах-тарарах! Один дом, второй, третий… Вот уже Поселковая улица огнем объята, за ней – Лесная, за ней – Железнодорожный тупик. Люди из хат выскакивают, добро свое норовят спасать. Кто-то телевизор под мышкой волочет, кто-то детишек сонных из окон выбрасывает, кто-то машину из гаража выгоняет. Участковый Семеныч, по случаю субботнего вечера добре поддатый, в семейных трусах, огонь потушить пытается. Кричит, суетится – мол, воды давайте, воды! Это он правильно догадался, что огонь водой тушить надо. Да куда там! Жар что из мартеновской печи: больше чем на пять метров подойти невозможно. Азер Мамед в истерике бьется, не по-нашему кричит. И без переводчика ясно о чем: деньги, мол, в доме остались. Сбережения, заработанные годами непосильного труда, пропадают! Да где уж их спасешь – скажи спасибо, что сам из огня успел выскочить.

При пожаре принято звонить 01.

Позвонили.

Прикатили пожарные через сорок минут и только на двух машинах. Не обессудьте, мол, граждане погорельцы, что так поздно, одна машина в ремонте, другая на консервации, и вообще – бензина нет. Размотали брандспойт, поливают черные головешки белой пеной… Да разве этими силами такой пожар потушить можно?!

Пожар – зрелище редкое, притягательное, и потому на Залинию сбежалась едва ли не половина города – поглазеть.

Первыми появился народ из центра. Этим – ближе всех, сразу за железной дорогой район начинается. Хорошая публика в центре живет: коммерсанты, начальники ментовские, чиновники из мэрии, инспектора налоговые. Некоторые даже на машинах приехали. Стоят у своих иномарок, головами качают, языками цокают. Самые умные советы дают, как пожар правильно тушить, да только в огонь вот никому лезть не хочется.

Мэр Лукьянов прибыл – несмотря на тяжелую продолжительную болезнь, стойкую утрату дееспособности и полную потерю чувства реальности. Тоже руководить пытается, да никто его в этом бардаке слушать не хочет.

И местный олигарх, депутат Государственной думы Петр Владимирович Хомуталин тоже приехал – но не руководить, а сочувствие электорату выразить.

Затем из Дмитриева Посада люд повалил. Дмитриев Посад – не центр, а бедная окраина. Там коммерсанты-чиновники не селятся, там простой люд обитает. Эти ребята попроще, подушевнее тех, кто на иномарках раскатывает. Некоторые даже в огонь бросались – помогать погорельцам вещи вытаскивать да детишек малых спасать.

Последними климовские прикатили. Климовка – это район такой на окраине, где в основном «черные» обитают: азербайджанцы, осетины, ингуши, адыгейцы. Но больше всего почему-то аварцев да лезгин из Дагестана. Потому Климовку иногда даже называют «дагестанской слободкой». Вот дагестанцы-то в основном и приехали – на «БМВ» с «Мерседесами», со своим паханом Булатом Амировым во главе. Стоят у открытых дверок, зубы крепкие скалят, бороды чешут, кричат по-своему… Горячий народ и очень страшный – боятся их в городе. А Булат так вообще вылитый террорист. Борода черная, зубы белые, взгляд терроризирующий. Потому никто «черных» не осадил – неча, мол, над чужим горем-то зубы скалить, а коль приехали, так помогайте пожар тушить.

А Залиния тем временем выгорела почти вся. Лишь один дом чудом уцелел – тот самый, который слева от ДК, между тем, что осталось от школы, и тем, что осталось от дома участкового Семеныча.

2

Город наш невелик: всего двести тысяч населения. Пятнадцать школ, два института, четыре фабрики и два завода, три рынка, шесть кинотеатров, пять церквей и семь кладбищ. Невелик наш райцентр, да очень показателен: эдакая Российская Федерация в миниатюре. Микромодель всей страны. Есть тут и своя верховная власть в лице мэра Лукьянова, как и повсюду в России, никем не любимая. Есть и свой «олигарх», владелец фирм, фабрик, заводов и рынков, он же – депутат Госдумы Хомуталин, даже более нелюбимый, чем мэр. Есть и свой кавказский бандит, дагестанский авторитет Булат. И все остальное – точно так же, как и по всей стране.

Зато несчастье народное, пожар на Залинии, показало, кто чего стоит.

Кто детишек малых из огня вытаскивал, кто, рискуя жизнью, вещи из пылающих домов выносил?

Мэр Лукьянов? Депутат Хомуталин? Бандит Булат?

Простые рабочие ребята из Дмитриева Посада.

То-то.

3

На следующий же день после пожара поползли по нашему городу слухи. И все – о Залинии, и все – о причинах беды.

Полнится земля слухами. Полнится слухами город. Разные слухи ходят. Взаимоисключающие, правдоподобные и вовсе фантастические. Но почти все в одном сходятся: водка всему причиной.

Одни говорят, что во всем виноваты пьяные облицовщики. Клали в тот день с утра кафель в туалете и, выложив к обеду три квадратных метра, утомились до чрезвычайности. Скинулись, послали к азеру Мамеду гонца – всего по пузырю на человека и вышло. Ясное дело, бутылкой на брата такие пьянки не ограничиваются, захотелось облицовщикам как минимум еще по одной взять. А распив по второй, решили они, что неплохо бы теперь и закусить. Снесли из бытовки старую мебель, разломали на части и костерчик на полу соорудили: картошку в золе печь. Ясное дело, чем такие костры заканчиваются.

Другие утверждают, что всему виной пьяные электрики. Мол, еще неделю назад меняли в актовом зале проводку, да что-то неправильно подсоединили. Короче говоря, субботним вечером, когда народ электричество жжет, перемкнуло что-то в сети, сыпнули искры – и на тебе! Пожар.

Самые смелые утверждали, что вовсе не по пьяни тот пожар произошел. Поджог, мол. Из-за чего обычно «красного петуха» запускают? Правильно – из мести. Кто в нашем городке к христианскому всепрощению не склонен? Тоже правильно – климовские. «Кавказкы мэст, панымаэш!» А кому и по какой причине мстить могли? А вот тут – непонятно. Заведующей ДК? Руководительнице курсов кройки и шитья? Или ведущему кружка «Умелые руки»?

Ходил, правда, по нашему городу еще один слушок. Тоже про поджог. Но не дагестанский. Другой.

Впрочем, конкретного имени никто так и не назвал.

4

Над страной ночь. Над страной мгла. От Москвы до самых до окраин мгла стелется. И над городом нашим мгла ночная – и над Центром, и над Климовкой, и над Дмитриевым Посадом. Несет ветер со стороны пожарища жирный пепел, стелет сажу по платформе вокзала. Блестят под холодным семафорным светом рельсы. Тяжелый тепловоз медленно вспарывает ночную мглу конусами фар, тащит за собой пассажирские вагоны. Заскрипели тормоза, лязгнуло железо буферов, дернулись вагоны, остановился состав.

Лишь один человек со всего поезда и вышел. Ступил на платформу тяжело и грузно. Осмотрелся, вздохнул и к вокзальному зданию зашагал.

Интересный пассажир из ночного вагона сошел. Лицо суровое и сосредоточенное. Чемоданчик в руках – старый, с углами, жестью обитыми; таких уже давно не выпускают. А кисти рук что клешни – наверняка баскетбольный мячик одной рукой взять сможет. Глаза черные, дикие, что у жеребца. Перешел через пути, вышел на площадь. Уселся на лавочке под фонарем. Щелкнул замочками чемоданными, достал общую тетрадь в фиолетовой клеенчатой обложке, раскрыл. Посередине – жирная поперечная линия. Слева от линии надпись «Дебет». Справа – «Кредит». И слева, и справа под словами бухгалтерскими – чьи-то фамилии. Напротив одних фамилий цифры стоят. Напротив других – крючочки какие-то непонятные. Напротив третьих – знаки вопросительные.

Прочитал мужик внимательно сперва те фамилии, что в «Дебете». Покачал головой, улыбнулся каким-то мыслям. Затем на «Кредит» перешел. Вновь покачал головой, но уже без улыбки.

– Вот я и дома… – пробормотал.

Поднялся и двинулся с привокзальной площади в сторону главной улицы.

Ни одного человека на ночных улицах. Окна не горят, фонари только через два на третий светятся. Словно вымер город. Словно газом невидимым жителей выморило. Даже котиков с собачками не видать. Лишь мошкара в конусах света фонарного суетится.

Прошел приезжий несколько кварталов, к ярко освещенному домику о двух этажах вышел. Бегают по фасаду огоньки разноцветные, переливаются, и неоновые буквы над дверями в половину человеческого роста горят: РЕСТОРАН «ЗОЛОТОЙ ПЕТУШОК». Половина третьего ночи, а жизнь у фасада так и кипит. Девки срамные у открытых дверей снимаются, улыбаются входящим-выходящим мужикам. Кавказцы косяки с анашой курят – дым конопляный так в нос и бьет. Милиционер с ноги на ногу переминается, от аромата наркотического прибалдел.

Остановился наш путник, отошел в сторонку, чтобы его не заметили. Смотрит.

А смотреть есть на что.

Открылась дверь ресторанная, и вышла из «Золотого петушка» хмельная компания. Сразу видно – небедные люди. Впереди – мужчинка в золотых очках, мелким барашком завит. Даже издали видно, как почтительно на него спутники поглядывают; стоит завитому лишь рот открыть, как замолкают они на полуслове, взгляд из-под золотых очков ловят.

Дошел очкастый до длинного-длинного «Кадиллака», открыл дверцу, уселся назад, бросил спутникам несколько слов на прощание и водителю личному командует, как Гагарин перед стартом:

– Поехали!

– Спокойной ночи, Петр Владимирович! – спутники вдогонку.

– Вот ты, сука, и вынырул. Вот мы и свиделись, – констатировал приезжий и взглядом лимузин проводил. Нехорошим взглядом, диким и злым. Постоял, подумал о чем-то и дальше пошел.

– Иван? Ты, что ли? – проблеял за спиной приезжего пропитый тенор.

Обернулся путник назад. Видит – идет навстречу какой-то ханыга. Джинсы грязные, свитер порванный, в небритом подбородке вчерашняя закуска.

Идет ханыга, улыбается слюнявыми губами, руки уже широко развел, чтобы обнять приезжего да облобызать его как следует. А перегарищем от ханыги так и разит – хоть закусывай.

– Обознался ты, братан! – упало веское.

– Да как же так обознался… – бубнит ханыга недоуменно. – Ты чё, друга детства не узнаешь? Валик меня зовут, а фамилия моя – Кучинский. А ты когда-то на Дмитриевом Посаде жил, еще дома наши через дорогу стояли… Иван ты. А фамилия твоя, значит, Зарубин…

– Обознался ты, Валик. Не Иван я вовсе и не Зарубин, – бросил Иван Зарубин и, развернувшись, зашагал прочь.

5

«Кадиллак» – машина-зверь. Длина – чуть меньше, чем у парохода класса «река – море». Ширина соответствующая. Хрустальные пепельницы с прикуривателями у каждого сиденья. Позади водительского сиденья – стеклянный бар с напитками и ЖК-монитор с Интернетом. Захотел в дороге расслабиться – нажал кнопочку, отъехал в кресле назад, взял из бара бухло, какое на тебя смотрит, – и цеди себе потихонечку под звуки отечественной эстрады. И командуй водиле, куда рулить надобно.

Хорошая машина «Кадиллак». Раскатывать на такой у нас в городе – все равно что в какой-нибудь Москве на ковре-самолете летать. В радиусе пятисот верст, наверное, одна лишь такая. Никого равнодушным не оставляет. На перекрестках водители колхозных «Жигулей» да «Москвичей» глаза пялят, шеи сворачивают. Да так со свернутыми шеями и остаются – о зеленом свете забывают, аварийные ситуации создают. У «Золотого петушка» девки срамные при виде лимузина заморского кипятком писают; на все согласные, лишь бы хоть десять метров проехать. Милиционеры уличные не то что остановить боятся – честь «Кадиллаку» норовят отдать.

Но хозяин сказочного лимузина на такие мелочи, как глупые колхозники, дешевые бляди да не менее дешевые милиционеры, внимания не обращает. Некогда ему. Распылялся бы он по пустякам – не было бы у него не то что «Кадиллака» – «Мерседеса» самого вшивого! А лимузин американский для него хоть и показатель статуса, но прежде всего все-таки – средство передвижения.

Богат Петр Владимирович Хомуталин, очень богат. Из четырех действующих у нас в городе фабрик – три под его контролем. Трикотажная, стекловолокна и искусственного меха. Контрольный пакет акций с правом решающего голоса. Из двух заводов ему самый выгодный принадлежит: завод пива и безалкогольных напитков, на котором, кроме всего прочего, еще и водяру гонят. А недавно, по слухам, решил всерьез и развлекательным бизнесом заняться.

Богат Петр Владимирович, очень богат. Но хочет стать еще богаче. Но не только богатство Петра Владимировича прельщает. Манит его мир большой политики. Наверное, потому и манит, что всей душой болеет он за судьбу Родины, за будущее сограждан. Ночи не спит, думу думает, валидол пачками ест – сердце за единую Россию щемит. Так он во время выборов в Государственную думу и заявил с трибуны: мол, я ведь свой, братья и сестры, в этом городе родился и вырос! Душа у меня за вас изболелась! Выберите меня депутатом от правящей партии, я-то дорогу к светлому будущему в натуре знаю! Так его и выбрали…

Разные слухи о Хомуталине в нашем городе ходят.

Одни говорят, что мир, мол, не видел еще такого хитрожопого подонка. И в депутаты, мол, он потому лишь полез, что в тюрьму сесть боится.

Другие утверждают, что человек этот городу нашему очень даже полезен: новые рабочие места создает, деньги иностранные привлекает, о культурном облике сограждан заботится. А то, что широкие народные массы безжалостно эксплуатирует, так это, мол, исторически закономерно; первоначальный этап накопления капитала.

Ну а третьи – и таких большинство! – Петра Владимировича просто ненавидят. Люто ненавидят, смачно, от всей души. За то, что богат без меры. За то, что людей откровенно презирает. За очки интеллигентские. За завивку барашковую. За тенорок жиденький. В конце концов – за «Кадиллак» навороченный.

Но все в одном сходятся: хитрый он, изворотливый и очень умный. А потому практически непотопляемый. А коли так – быть ему еще богаче, чем ныне…

6

Ходить мглистой ночью через старое кладбище – самое милое дело. Ресторанные вывески глаза не слепят. Машины заморские своим наглым видом на себя внимания не обращают. Людей никаких, с которыми встречаться не очень хочется. Лишь темные кроны высоко-высоко на ветру шумят, да кузнечики в сухой августовской траве стрекочут.

Неторопливо идет Иван главной аллеей, то и дело на правую сторону оборачивается, к памятникам присматривается. Дошел до приметного обелиска красного гранита, остановился, зажигалкой щелкнул.

Обыкновенное типовое надгробье. Правда, на две могилы. Слева – фотография уставшей пожилой женщины и надпись под ней: «Зарубина Мария Васильевна, 1932–2002». Справа – снимок моложавого мужчины, очень на Ивана похожего, и тоже надпись: «Зарубин Алексей Иванович, 1935–2007».

По всему видно, давно на этих могилах никого не было. Калитка металлическая внизу землей заплыла. Ограда, давно не крашенная, ржавчиной взялась – даже в неровном свете карманной зажигалки бурый налет заметен. На холмиках листва прошлогодняя, да крапива в человеческий рост.

Открыл Иван калитку, зашел за ограду. Сперва отцовской могиле поклонился, затем – материнской. Постоял молча минут пять и назад сквозь приоткрытую калитку попятился, чтобы к могилам спиной не оборачиваться…

Главная аллея насквозь кладбище прошивает. Если от главного входа шагать, никуда не сворачивая, минут через двадцать можно на Дмитриев Посад выйти. Вон он, Посад, уже заметен: сквозь темную листву огоньки редкие мерцают, машины по улице проезжают, вывеска гастронома синим неоном горит.

Вышел Иван с кладбища на дорогу и остановился. Взглянул налево, в сторону одноэтажной хибарки, – во всех трех окнах свет горит, несмотря на два ночи. Постоял Зарубин, улыбнулся каким-то мыслям – и влево свернул.

Не гори свет в хатенке о трех окнах – не пошел бы Иван туда этой ночью. В другой раз бы зашел. Но знает Зарубин, кто в том доме живет. И еще знает, что в доме этом ему всегда рады…

7

Три часа ночи. Дмитриев Посад. Хатенка о трех окнах. За мутными стеклами густая ночь колышется. Небогат интерьер домашний: кровать металлическая, комод допотопный, сервант с треснувшим стеклом, картина с голой тетенькой в простенке, стол да несколько стареньких табуреток.

За столом мужик сидит – плюгавый, в спортивных штанах и грязной майке. Многое его рожа физиономисту рассказать бы могла. Скошенный подбородок – о полном отсутствии воли. Маленькие глазки – о природной хитрости. Взгляд исподлобья – о лютой ненависти к окружающему миру. Оскал волчий – о коварстве. А вот нос плюгавого надо не физиономисту показывать, а наркологу. Красный-красный тот нос, будто кетчупом обмазанный. Даже кожа с носа островками слазит. Тут и первокурсник мединститута без сомнений диагноз поставит: алкоголизм. А то, что мужика плюгавого похмельный синдром мучит, так это и невооруженным глазом заметно.

Смотрит красноносый мужик на немолодую полную женщину с усталыми глазами, что в дверях кухни стоит, и бубнит ненавидяще:

– Слышь, Катька, коза драная, поллитру отдай!

– Да какую поллитру, Коля?

– А ту поллитру, что ты со своего дня рождения со стола заныкала! В моей-то хате от меня бухло ныкать, а?

По всему видно – не хочется Кате на скандал нарываться. Вид у нее очень утомленный. Паутинные морщинки в уголках глаз. Рот поджат. Руки красные, натруженные. Отдохнуть бы ей, отоспаться, а не вести с этим уродом ночые дискуссии о поллитре…

Стукнул красноносый Коля кулаком по столу, да так сильно, что дзинькнуло стекло сервантное.

– Куда-куда ты меня послала? Да я тебя, корова, на хер из своего дома выставлю! Щас же со своими манатками выметайся на хуль!

Схватил табуретку – и в Катю швырнул. Но, к счастью, дрогнула у него рука с похмелья: пролетела табуретка в нескольких сантиметрах от Катиной головы, в стенку гулко ударилась. И тут же из закрытых дверей спальни – плач детский.

– Да тише ты! – Катя, испуганно. – Сашку разбудишь!

– И выблядка своего с собой забирай! – вконец разъярился Коля и, вскочив, классическим жестом майку на себе обеими руками рванул.

Коля с ног до головы синий-синий. Аки амурские волны. На руках, животе, спине, ногах, затылке и шее – картинки да аббревиатуры вытатуированы. Решетки тюремные. Купола церковные. Свечи горящие. И прочие сюжеты, романтичные для детей и юношества.

Но Катю символами трудной жизни не запугать. Знать, не первый год с этим татуированным уродом живет. Выйдет из Коли дурная энергия, как воздух из проткнутого воздушного шарика, и завалится он спать. Если, конечно, перед сном за топор не схватится…

Подняла она табуретку, вздохнула, на место поставила. И – в спальню, где ребенок плачет. Покачала кроватку, пошушукала ласково, назад вернулась.

Наверное, не стоило ей в спальню ходить. Потому что за это время Коля татуированный уже успел в сени сбегать и топор принести.

Стоит у стола в разодранной майке, ухмыляется победно, древко татуированными руками сжимает.

– Ну так что, коза драная, – отдашь мне мою поллитру?

И угрожающе топором замахнулся.

Вздрогнула Катя и сделала шаг назад. Понимает: ой, худо ей сейчас придется! (Тем более что поллитры-то у нее действительно нету.) Зарубить-то, конечно, не зарубит – и так шесть судимостей, куда еще и седьмую! Но разгром в хате по полной программе устроит, ребенка разбудит да мебель попортит.

Ххха-а-ак!

Сверкнуло лезвие, просвистело у Катиного уха и со всего размаху в дверной косяк вонзилось.

И тут Катя не выдержала. Понимает она: велика Россия, а отступать некуда. Оттолкнула она татуированного со всей силы – тот, не ожидая такой прыти, спиной на сервант и полетел. Жалобный звон стекол заглушил Колину матерщину. Сашка в очередной раз в спальне заплакал. А Катя, не довольствуясь падением изверга, накинулась на него с кулаками. Уселась тяжело на татуированную спину, завернула левую руку назад – и ну колотить по башке кулачищем.

А женщина, надо сказать, она неслабая. Килограммов под сто в Кате живого веса. Сидит на Колиной пояснице, одной рукой синюю кисть назад заворачивает, а другой по голове с остервенением лупит. А потом за волосы нечесаные схватила – и носом в осколки:

– Это тебе за пьянство твое!

Хрясь – и мордой об пол.

– Это за то, что Сашку разбудил!

Хлоп – кулаком по загривку.

– Это, чтоб за топор никогда не хватался!

И руку татуированную почти до затылка вывернула – взвыл Коля:

– Не буду больше! Пощади!

– Это, чтоб кровушки моей больше не пил своим алкоголизмом!

Тут она в самую точку попала. Если и пьет у нее кто-то кровушку – так это он, Коля…

Тридцать семь лет Коле Михееву, а на свободе от силы лет пятнадцать проходил. Горд синий Коля своим зоновским прошлым. Мол, только тюрьма по-настоящему жизни научить может. И как человек, настоящей жизни вкусивший, считает себя бродягой «правильным» и «с понятиями».

Но одно понятие у Коли совершенно отсутствует. Не хочет Коля работать. Мол, пила железная, пусть она и работает. Такая вот у него жизненная позиция. И потому, откинувшись три года тому, существует татуированный идеалист исключительно за счет сожительницы Кати Ефимовой, скромной воспитательницы детского садика.

Поднялась Катя на ноги – гневная, раскрасневшаяся. И напоследок ногой в промежность врага саданула:

– А это – просто так! На добрую память!

Только последнюю фразу вымолвила – стук в дверь.

– Кого там нечистая принесла, – прошептала Катя, поправила сбившиеся волосы и – в сени.

Пока до входной двери шла, соображала, кто это в три ночи пожаловать может.

Наверняка не соседи. Знают они про буйство Колино, даже днем боятся сюда заходить. И наверняка не участковый – тот больше по понедельникам с утра появляется, а сегодня ночь со среды на четверг. Наверное, собутыльник какой-нибудь Колин… Ничего, пусть видят Колин позор, пусть потом по всему Дмитриеву Посаду разнесут, как того баба побила!

– Чего надо? – нарочито грозно спросила Катя.

А из-за двери басом густым:

– Катюша? Ты?

Обомлела Катя. Слишком уж знакомым ей голос показался. Только у одного человека такой бас густой. Но не видела она этого человека целую вечность… Ждала она такого полжизни: и стука в дверь, и вопроса «Катюша? Ты?» Ждала, да не думала, что в такой неподходящий момент это произойдет. Да и не верила, если честно, что вообще произойдет когда-нибудь.

– И…ван?

– Иван.

Открывает Катя дверь. Стоит на крыльце немолодой мужчина: роста гренадерского, плечи чуть шире шкафа, кудри волнистые, чуть сединой тронутые. Резанул Катю пронзительным взглядом – чуть дурно ей не сделалось.

– Ваня… – только и могла прошептать.

Стоит Катя как громом пораженная в сенях и не видит, что в зале происходит. А происходит вот что. Поднялся Коля с пола, весь в кровавых слюнях да соплях, на секунду в сени выглянул – и топор, в дверном косяке торчащий, схватил. Отошел за дверь, занес оружие…

Ревнив Коля, как мавр венецианский. А ревность, помноженная на похмельный синдром и унизительное поражение в драке с женщиной, до добра не доведет. Заметил Коля: какой-то мужик в хату заходит, и Катя за ним семенит. Сжал он рукоять покрепче, примерился, как бить лучше: острием или обухом…

8

Люди в России делятся в основном на богатых и нищих. И тем и другим деньги нужны. Богатые каждую минуту думают, как им еще богаче стать. Нищие же, как правило, думать не умеют (умей они думать – непременно бы разбогатели!), а если и умеют, то лишь об одном: вот появился бы какой-нибудь хороший дядя, который бы отнял у богатых их богатства и поровну между всеми бы и разделил!

Валик Кучинский – тот самый ханыга в драном свитере, который Ивана у ресторана «Золотой петушок» встретил, – думать никогда не умел. Был он человеком глупым, но почитал себя умницей. А потому почитал, что за свои сорок пять лет нигде никогда не работал, но прожил не хуже, чем многие работающие. Нужен для этого ум? Нужен, считает Валик. Глупый в наше тяжелое время на халяву не протянет. Правда, халява достается Валентину за счет старухи-матери, у которой он почти всю пенсию отбирает. И за счет дагестанцев из Климовки, которым иногда помогает в их гнусном бизнесе (об этом речь впереди). И за счет любителей пива – теплыми летними вечерами ходит Кучинский по скверам нашего города, набивает сумку стеклотарой. А еще – за счет гнусного доносительства: лежит в кармане Кучинского удостоверение внештатного сотрудника УВД, которым он очень гордится. Стучит Валик, и исправно стучит. Но не на таких же, как сам, нищих сборщиков стеклотары. Сигнализирует он в основном на тех, кто хоть чуточку богаче его самого. На соседа, доцента институтского: репетиторством занимается, а налоги с доходов небось не платит! На знакомого, который на дачном участке нутрий разводит: антисанитарию устроил, дышать нечем!

Но не только на местных буржуев стучит Валик. Оперативно-поисковые альбомы за последние двадцать лет знает он почти наизусть: кого УГРО разыскивает, за что именно, кому какая статья вменяется…

…Проводил Кучинский взглядом Ивана, постоял, подумал – и к ближайшему таксофону.

– Алло, дежурная часть? Это Кучинский говорит. С Семеном Геннадьевичем соедините…

Майор Коноплев Семен Геннадьевич – замначальника ГУВД. Вот уже лет двадцать в милиции служит. Феноменальной памяти человек. Назовешь, бывало, ему какой-нибудь год, ну, 1994, к примеру, а он не задумываясь – мол, в этом году в нашем городе произошло четыре убийства, из которых раскрыто три, а одно списано в архив, двадцать восемь изнасилований, из которых раскрыты все, пятьдесят одна квартирная кража, из которых раскрыто сорок девять… И так далее.

– Да, Валик, слушаю.

– Семен Геннадьевич! Вы знаете, кого я только что встретил? – Валик взахлеб.

– Кого же?

– Ивана Зарубина! Стою, значит, у «Золотого петушка», и он навстречу…

– Да окстись ты! – товарищ майор раздраженно. – Что ты несешь? Какой на хуль Зарубин?! Он ведь уже сто лет как подох… И бумага на этот счет соответственная пришла.

– Он это был, точно говорю!

– А я те русским языком говорю: не мог ты Зарубина видеть. Помер он давно. Понимаешь – по-мер. А дело его давно в архив списано. Показалось тебе спьяну. Или кого-то похожего видел. Все, Кучинский, иди отсыпайся. Зайдешь ко мне завтра.

Повесил Валик трубку телефонную, нахохлился, как воробей перед ливнем. Обидно, что товарищ майор ему не верит. И решил он доказать товарищу майору: не ошибся он. Иван Зарубин это был. Тот самый…

9

Идет Иван в зал и видит: лежит на ковре тень рельефная. То ли творение скульптора-абстракциониста за дверью стоит, то ли пальма в кадке. Понимает Иван: не скульптура это вовсе и не растение домашнее. Такую тень только один предмет может отбрасывать: дурной мужик с топором в руках.

Дернул Зарубин половинку двери на себя и тут же обратно резко захлопнул. Матернулся кто-то из зала зло, глухой удар послышался, и уже спустя мгновение распласталось у входа то, что тень отбрасывало. Не ошибся Иван: так и есть, мужик. И топор рядом валяется.

– Ой!.. – Катя за сердце схватилась.

– Да ладно, Катюш, не ойкай.

Нагнулся Зарубин, поднял топор, осмотрел лезвие внимательно, в сторонку отложил. Затем мужика за плечо аккуратно тронул.

– Ну, здравствуй, хозяин. Давай знакомиться. Меня Иваном зовут.

И руку доброжелательно протянул.

Поднял мужик голову – морда распухшая, из носа кровища так и хлещет. Взглянул на гостя дико, хотел было какую-то мерзость сказать, да не сумел: столкнулся с таким взглядом тяжелым, что ничего ему не осталось, как руку в ответ протянуть.

– Коля я.

Утонула татуированная грабка в огромной руке.

– Что, Коля, дровишек решил на ночь поколоть?.. Ты уж извини, что я к вам так поздно. Иду мимо, смотрю – свет горит. Дай, думаю… – обернулся Зарубин к хозяйке: – Извини, Катюша, не к месту немного и не ко времени.

– Да что ты, Ваня! – всплеснула руками та.

– К Катьке моей, да? А зачем ночью? Хахаль? – окрысился Коля, в зеркало разбитую харю рассматривая.

– С Катюшей я вместе в школе учился, с первого по десятый за одной партой сидели. Может, она и рассказывала тебе про меня. Друзья мы с ней, – пояснил Иван таким тоном, что Коле больше никаких вопросов задавать не захотелось.

Подошла хозяйка, недавнему врагу руку великодушно протягивает.

– Ладно тебе, поругались – и будет. Вставай, умойся, майку другую надень, а то перед гостем неудобно.

И к Ивану:

– Где ж ты раньше-то был? Почему о себе знать не давал? Тут по городу лет десять назад слух пошел, будто умер ты!

Неожиданно Коля голос подал:

– Слышь, ты, коза драная… Так ты… это… того… отметить надо.

Понял Иван нехитрый подтекст. Поставил на колени чемоданчик, щелкнул замочками, литровую бутылку «Сибирской» достал.

– Ну давайте. За встречу…

10

За окнами рассвет все заметнее. Бутылка наполовину опустела. На столе – огурцы малосольные, капуста квашеная, тушенка армейская, хлеб бородинский. И два стакана всего. Третий уже чисто вымыт и на место поставлен. Коле-то много не надо – любой алкаш от двухсот граммов опохмела вырубается мгновенно. Вот и хозяин полчаса назад вырубился, спать ушел. А Катя за столом с гостем осталась…

Блестят Катины глаза от переизбытка эмоций. Смотрит она на Ивана и не верит, что это именно он. Немой вопрос в ее глазах читается: мол, сколько молчать можно, рассказывай!

Но не торопится гость. Основательный он человек, не может так сразу повествование начинать. А может быть, ждет предупредительно, что Катя о своей жизни первой рассказ поведет.

Смахнула хозяйка слезу.

– Ну что молчишь-то! Мы тебя тут уже давно похоронили! Что же ты раньше о себе знать не давал? Где был столько лет?

Вздохнул Зарубин.

– Ну, почему я уехал, ты знаешь.

– Да весь город только об этом убийстве и говорил!

– Ты-то хоть веришь, что не я застрелил Титова Валерку?

– Верю, – выдохнула хозяйка.

– Многие тогда в городе верили, а многие – нет. А главное – менты не верили. Подставили меня, вот что. Как оно тогда, в девяностом, вышло, помнишь? Поехали на рыбалку с ночевкой. Я, Валера Титов покойный, Петя Хомуталин, гнида комсомольская, и Миша Супрун, друг его. У бати моего, царство ему небесное, ружье было старое, двустволка. Ну, Хомуталин и уговорил ружьишко с собой взять: мол, может, дикую утку подстрелим, а если и нет, просто по банкам консервным постреляем. Я-то тогда молодой был и глупый – почему, думаю, и не взять? Наловили рыбки, наварили ухи. Выпили, как полагается. Мы с Хомуталиным в палатку спать завалились, а Супрун с Валерой Титовым на берег пошли. И ружьишко с собой прихватили. Слышу сквозь дрему – выстрел. Я-то и значения ему не придал: может, и впрямь уток стреляют, может, по банкам консервным. И заснул. Сколько спал, не помню: может – минуту, может – час. Просыпаюсь – нет Хомуталина в палатке. Я – на берег. Смотрю, Валерка лежит в кровище. Череп весь разворочен. Холодный уже. И никого поблизости. Только ружье мое рядом валяется.

– Бросили тебя дружки-то. – Катя кулаком голову подперла.

– Да какие они мне дружки! Мне только Валерка покойный другом был. А эти козлы… Навязались тогда с нами вместе идти. А я тогда добрый был, отказывать не умел. Ну а что дальше-то было, сама знаешь. Хомуталин следаку потом показания давал – полежал, мол, в палатке полчаса и ушел, ничего не знаю. Супрун говорит – мол, с Валерой покойным поругался и тоже в город свалил. Самое странное – батя-то мой покойный где-то за четверть часа до убийства Хомуталина видел, вот что… И не только батя. Да прикрыты эти скоты со всех сторон: один – комсомольский деятель, у другого все мусора прикормлены. Вот и получалось, что я своего друга грохнул. И ружьишко из моего дома, и «пальчики» мои на нем. И никому ничего не докажешь. И засудили бы меня тогда к «вышке» – уж Хомуталин с Супруном постарались бы. На хрена им человек, который репутацию может подпортить? Так что если б не ты да не Василий Захарьич, не гулять бы мне по белу свету. Спасибо, Катюша, за предупреждение, что меня менты «закрыть» собирались. Помнишь, как ты ко мне вечером прибежала и сказала, что меня назавтра в СИЗО заберут? Мол, изменение меры пресечения… Напились мы тогда с тобой с горя.

– Спасибо подруге Нинке, что проболталась. У нее тогда хахаль в прокуратуре работал, – перебила Катя, но почему-то слишком поспешно. – А где ты все это время скрывался?

– На следующее же утро, отоспавшись, к Василию Захарьичу побежал советоваться. Дал он мне один адресок егеря знакомого под Ханты-Мансийском. Письмецо ему накатал. Сел я на ночной поезд – и до Екатеринбурга. Оттуда – вертолетом в тайгу к егерю этому. Полное безлюдье, никакого регулярного сообщения – кто меня там искать станет?

– Так и жил в глуши?

– Целых шесть лет.

– Занимался-то чем?

– Я-то еще со школы стрелял неплохо – помнишь, наверное… В семнадцать лет на мастера спорта по пулевой сдал. Стал я, Катюша, таежным охотником-промысловиком. Хвастаться не хочу, но не самым худшим в тех краях. Не сразу, конечно… Приметы местные изучил, повадки звериные.

– А потом?

– Да кем я только не был! «МАЗ» большегрузный водил, лесовоз. На нефтепромыслах работал. Геодезистом в геологической партии. Затем опять в тайгу вернулся… Ну, разбогател немного, чего уж скрывать!

– Говорили у нас на районе, будто погиб ты… Да только не верилось мне!

Кивнул Зарубин.

– Это хорошо, что тебе не верилось. Хорошо и то, что другим поверилось. Всего за ящик водки в сельсовете под Тюменью справку о собственной смерти выправил. Да и сделал так аккуратненько, чтобы она в наш город попала. Там же и паспорт себе оформил на чужое имя. Знаешь, Катя, может, и к лучшему, что оно все так произошло. Сидел я в зимовье своем вечерами, один на всю тайгу, книжки умные читал и думал, думал… О жизни нашей.

– Не женился?

– Нет, Катя. Не женился. Не до того было. Да и женщину достойную за все это время что-то не встретил. Ладно, что я все о себе да о себе? У тебя-то что за эти года изменилось?

Опустила голову хозяйка.

– Ну, что мне рассказывать? Живу вот помаленьку, как все. В детском садике воспитательницей работаю. Денег, конечно, в обрез, но хоть сына Сашку пристроила. Весь день на моих глазах.

– От Коли? – Иван в сторону спальни кивнул, куда хозяин татуированный спать отправился.

– Да что ты! Был у меня до него муж. Был, да сплыл… Бросил он меня сразу, как Саша родился. А с Колей я по переписке познакомилась, когда он последний раз в тюрьме сидел. «Заочница» я. Какие он мне письма красивые писал! Мол, шел вечером с любимой девушкой, накинулись на нее хулиганы, я в драке одного случайно и порешил… А как сел, кинула меня моя возлюбленная. Я-то, дура такая, и поверила. Письма-то эти, как выяснилось, и не он вовсе писал. Сидел у них там какой-то интеллигент, за пачку чая любому желающему что угодно строчил – хоть письма, хоть кассации. А знаешь, Ваня, какой он никакой, а с мужиком все одно легче, чем без него. Добрый он, просто жизнь его обозлила. И еще плохо, что пьет Коля безбожно и буен во хмелю. Да и хата эта его. Я-то свою квартиру внаем сдаю, чтоб с голоду не подохнуть. Вот так и живем…

– Один у тебя ребенок? – Иван неожиданно.

Зарделась Катя.

– Двое. Есть еще сын старший, Кирилл. Подросток еще…

– Тоже с вами живет? – удивился Зарубин.

– Нет… Убежал три года назад. Не хочу, мол, мамка, с тобой в нищете жить и на Колю твоего смотреть не желаю. Беспризорничает где-то. Я и в розыск в милицию подала – куда там!

– А отец-то его где?

Не ответила хозяйка, и понял Иван: зря он вопрос этот задал.

– Ладно. Что у нас в городе за это время произошло?

– Да столько всего произошло, что и не упомнишь, – оживилась Катя.

– А Супрун где?

– Думаешь, он Валеру убил?

– Больше некому, – процедил Иван. – Хомуталин-то карьерой тогда был озабочен, не стал бы. Да и незачем ему было.

– Года четыре назад зарезали Супруна на Климовке. Ножом прямо в сердце. Говорят, будто «черные», которые там живут. Мало ли что говорят… А убийцу-то так и не нашли.

– Жаль, что зарезали… Спросить не с кого. Что еще нового?

– Родители твои померли.

Помрачнел Зарубин.

– Знаю. Был сегодня на кладбище. Завтра проснусь – пойду могилы в порядок приводить.

– А еще пожар у нас был… В субботу. Почти вся Залиния выгорела. Один только дом чудом уцелел – Василия Захаровича.

– Видать, и впрямь бережет бог хороших людей, – Иван серьезно. – А отчего пожар-то?

– Одни говорят – случайность, другие – халатность, третьи – поджог. А там поди разберись…

Когда водку допили, за окнами совсем светло стало.

– Ну что, Катя, спасибо тебе за хлеб-соль, – поднялся Зарубин из-за стола. – Пойду в гостиницу на ночлег устраиваться. «Турист» еще работает?

– Ладно, Ваня, в какую гостиницу в семь утра! Оставайся тут!

– А Коля твой?

– Договоримся. Я тебе тут, в зале, постелю.

Подумал гость и согласился: и впрямь, почему бы у одноклассницы не переночевать?

Стелет хозяйка простыню белоснежную и на Ивана исподтишка поглядывает. Видит Зарубин, что спросить его хочет о чем-то, да не решается почему-то.

– Может, Кать, спросить хочешь о чем-то?

Выпрямилась Катя.

– Хочу… Если можно.

– У меня все можно спрашивать.

– Вань, а Вань… Зачем ты в наш город вернулся?

Насупил Зарубин брови.

– Знаешь, Катя… Другой бы никогда не сказал. А тебе скажу. Мы все собираемся когда-нибудь раздать долги. И собрать их с других. И наступает время. Или не наступает. Так вот для меня – наступило.

Глава 2

1

Страшна Залиния после пожара. Трубы печные из опаленной земли возносятся. Сладкий запашок падали ноздри щекочет. Собаки одичавшие по пожарищу бродят, тряпье обгоревшее мордами ворошат.

Погорельцы на пепелищах роются. Поднимают головы, смотрят удивленно на «Кадиллак»: с чего бы это господин Хомуталин с утра пораньше на Залинию-то пожаловал? Никак и впрямь собирается народу помочь?

Проехал лимузин Залинейный район насквозь, остановился у черной коробки бывшего Дома культуры, напротив единственной уцелевшей хаты.

Впрочем, уцелевшей – это мягко сказано. Черен тот дом, как антрацит кузбасский. Левый угол в огне обуглился, бревна наполовину прогорели. На ставнях да резных наличниках краска пузырями пошла. Стекла оконные в густом слое копоти – на самое яркое солнце сквозь такое стекло без опаски за зрение смотреть можно. Забор на земле лежит полусгоревший. Вместо фруктовых деревьев – пеньки торчащие.

Но живут в этом доме… Что и говорить – крупно повезло человеку. Весь Залинейный район без крыши над головой остался, а тут – даже стекла оконные не полопались.

Открылась дверка «Кадиллака», и вылез из-за руля мужик. Здоровый мужик, молодой, в себе уверенный, а главное – с глазами наглыми-пренаглыми. Еще бы: будешь тут скромным, раскатывая пусть не на своем, но все-таки на лимузине! Прошел двором, достал из кармана бумажку, взглядом по ней скользнул и в дверь по-хозяйски постучался.

– Алло, тут такой Василь Захарыч Щедрин живет?

А из-за двери ему – голос стариковский:

– Прошу вас, не заперто…

2

Проснулся Иван, приподнялся на кровати, головой мотнул, неприятное видение отгоняя. Взглянул на часы – лишь минут сорок, оказывается, поспал. Поднялся, поставил чемодан на койку, тетрадку в фиолетовой клеенчатой обложке достал.

В графе «Кредит» Валера Титов под первым номером стоит. Подумал Зарубин, взял карандаш и дважды фамилию-имя друга покойного подчеркнул. И решил сегодня же, как с кладбища вернется, собственным расследованием заняться. Чтобы наконец правду выяснить. Чтобы имя свое честное восстановить.

3

Наглоглазый, на хомуталинском «Кадиллаке» приехавший, прошел в дом. Без «здрасьте», без приглашения уселся в кресло. Закурил, затянулся глубоко и на хозяина посмотрел скучающе.

Немолод хозяин дома уцелевшего. Лет восемьдесят ему на вид, а то и больше. Высок, строен, в брюках отутюженных, в черной жилетке поверх синей сорочки. Глаза голубые, прозрачные, чуть слезой тронутые. Очки старомодные. Морщины глубокие. Лицо доброжелательное.

– Вы ко мне, молодой человек?

– Короче, я от Петра Владимировича Хомуталина.

– От Пети, значит, – улыбнулся хозяин.

Нахмурился гость, но Василий Захарович, вопрос предвосхищая, продолжил:

– Он ведь у меня в школе учился. Я у него несколько лет классным руководителем был. И что же Пете от меня понадобилось?

– Петр Владимирович – депутат Государственной думы. Я его помощник, он меня сюда и прислал. И вот с чем: Залинейный район после пожара идет под снос. Целиком. И этот дом, – наглоглазый притопнул ногой по полу, – тоже.

– Позвольте узнать почему… – начал было хозяин, да не успел вопроса задать: опередил его порученец.

– Да, он в курсах, что дом этот – частное владение. Предлагает срочно переехать в однокомнатную квартиру, а дом с приусадебным участком пустить под снос.

– А для чего, позвольте узнать, ваш хозяин Залинейный район сносить собирается?

– Центр развлекательный тут будет. Павильоны разные с игральными автоматами, концертный зал, рюмочные всякие, где бухнуть можно задешево в любое время. Если получится – что-то вроде Диснейленда организуем.

– Что ж… Я рад за Петю. Рад, что дела у него хорошо идут. Рад, что о горожанах наших заботится… пусть даже и так своеобразно. Как-как вы сказали? Рюмочные, где бухнуть можно? Это в смысле выпить?

– Угу.

– Но вот только в одном Петю понять не могу: почему, предлагая мне из моего собственного дома выселяться, он моего согласия на то не испрашивает?

– Так не на улицу ж… Хату дадут. Со всеми удобствами. И, главное, забесплатно.

– И на том спасибо. Только не хочу я никуда выезжать. Понимаете ли, молодой человек, дом этот еще мой дедушка строил, больше ста лет назад. У меня в этом доме три поколения предков жило и умерло. Так что передайте Пете низкий поклон за предложение переехать в комфортабельную квартиру и мой решительный отказ принять его предложение.

Не ожидал порученец хомуталинский такого поворота. Не рассчитывал на отпор нарваться – пусть даже и такой вежливый.

– Ты че, старый козел, не въезжаешь? Тебе русским языком говорят: вали отсюда, пока Петр Владимирович не передумал. А то…

– Нельзя ли изъяснить свои мысли понятнее? – Василий Захарович с невозмутимой учтивостью. – Насколько я понял, вы мне от имени Петра Владимировича угрожаете?

Хотел было наглоглазый какую-то гадость сказать, да почему-то сдержался. Бросил окурок на пол, дорогим ботинком растоптал.

– Пожалеешь еще… – сквозь зубы процедил, развернулся и, не прощаясь, вышел из дому, хлопнув на прощанье дверью.

4

В любом городе всегда есть как минимум один отгороженный забором участок земли, куда народ наведывается редко, а если и наведывается, то лишь в урочные дни. Участок этот – сосредоточение огромных материальных ценностей, обычно не охраняемых.

Речь – о кладбищах. О плитах надгробных, памятниках, стелах и оградах, на могилах установленных.

Первым до этого дошел Булат Амиров из Дагестана…

Приехал он в наш город лет восемь назад, с родственниками. Сперва вели себя скромно. В драки с местными не вступали. На «Мерседесах» своих, анашой обкурившись, по городу не гоняли. К девчонкам нашим не цеплялись – разве что блядей у «Золотого петушка» по субботам снимали, куда уж без этого. Занялись «черные» законопослушным бизнесом: заключив договор с подотделом Управления жилищно-коммунального хозяйства, в ведении которого находились все городские кладбища, организовали они фирму «Ритуал». Конечно, ни Булат, ни его земляки гробов не носили и могил не копали – для таких целей местные ханыги есть. Из тех, что после Радуницы по кладбищам шастают, водку, покойникам оставленную, допивают да цветы со свежих могил воруют с целью дальнейшей перепродажи на ж/д вокзале. Дагестанцы же больше на руководящих должностях осели.

Но уже тогда поползли о пришлых нацменах слухи нехорошие: мол, за определенную мзду басурмане эти безжалостные любого порешить могут. Нож под ребро – и ищи-свищи.

Пообтерлись дагестанцы, разбогатели на смертях чужих. Неслабо, кстати говоря, разбогатели. Потому что продолжительность жизни в нашем городе, что ни для кого не секрет, катастрофически падает. Водкой поддельной народ травится, суррогатами спиртсодержащими, воздухом отравленным дышит. Растет спрос на похоронно-ритуальные услуги, а это значит, что дагестанской фирме банкротство никак не грозит.

Тем более что скоро из Дагестана очередной десант прибыл – человек сорок, наверное, за год понаехало. С семьями, с детишками, со скарбом домашним. И пошли на Климовке коттеджи расти, как поганки после июньского дождя.

Смотрит народ окрестный на богатство кавказское, диву дается: мы-то, мол, всю жизнь ишачим, а сотой доли того не имеем! И откуда только люди деньги берут?!

Вот тогда-то и вынырнул из какой-то городской подворотни слух – откуда.

Начало тому слуху было такое. Умерла якобы у какого-то бизнесмена жена. Похоронил вдовец свою половину и спустя год, как могилка осела, пошел на Климовку – памятник заказывать. Встретили там мужика приветливо, отвели в мастерскую кладбищенский ассортимент демонстрировать. За полторы штуки долларов, мраморный, со скульптурой скорбящей бабы не желаете? Что, дорого? Тогда вот этот: точно такой же, но без бабы, всего штуку просим. Что, тоже дорого? А вот такой: простенький, черного гранита и без архитектурных излишеств. Пятьсот хотим, но торг уместен. Что – побогаче желаешь и за ту же цену? Вай, неужели действительно так жену любил? Прими, конечно, соболезнования, но на тебя, мужик, не угодишь. Посовещались дагестанцы по-своему, перемигнулись и заговорщицки клиента манят: пойдем, мол, дорогой, покажем кой-чего. Завели в закуток двора, а там памятников валяется – что пустых бутылок на свежей могиле после Радуницы! И все какие-то замшелые, грязные. Короче говоря, даже невооруженным взглядом видно – б/у. Смутился было вдовец: как, откуда? А «черные» ему: да ты, мол, не менжуйся, в соседнем городе старинное заброшенное кладбище снесли, так мы по дешевке лучшие надгробья и скупили. Зачем добру пропадать? Послужили одним покойникам камни бездушные – пусть и другим послужат.

Подумал коммерсант, почесал в затылке… И согласился памятник с чужой могилы приобрести. Да и цена подходящая: ровно вполовину дешевле мраморного надгробья со скорбящей бабой, а выглядит-то куда богаче! Точь-в-точь как у двоюродного брата, который пять лет назад на машине разбился. Подписал мужик договор, заплатил деньги, вернулся, чтобы еще раз покупкой полюбоваться, взглянул на приметную царапину, да в обморок и грохнулся. Короче говоря, памятник тот вовсе не из соседнего города и не с кладбища старинного, что под снос пошло. С нашего Долгобродского кладбища памятник оказался. С могилы брата, в аварии погибшего…

Естественно, вопрос возникает: куда же милиция и прокуратура смотрят? А никуда не смотрят. Потому что менты наши Булата Амирова любят. А он им за это деньги дает – чтобы еще больше любили. Умерших родственников ментовских под бэушными надгробьями хоронит по льготному тарифу. Места им на кладбищах лучшие организовывает. А самое главное – за все время существования «Ритуала» не зафиксировано ни одного заявления об осквернении могилы или воровстве ритуальной собственности покойных. Потому как памятники воруются грамотно и с умом. А раз нет заявления – и уголовное дело нет смысла возбуждать.

5

Утро туманное, утро седое; всего-то конец августа на дворе, а белые клочья по всему кладбищу стелются, за ограды, памятники да стелы цепляются. В низинах туман так густо разлит, что лишь верхушки надгробий да крестов из белой ваты торчат.

Идет Иван главной аллеей, помахивает сумкой с саперной лопаткой да топором, у Кати позаимствованными.

Неожиданно откуда-то спереди, из молочного марева, выплывает высокий визжащий звук. Еще мгновение – и два слепых электрических конуса скользят по лицу Зарубина. Нарастает визг, выплывают из белого марева расплывчатые желтые пятна.

Остановился Иван: что это?

6

По главной аллее Дмитровского кладбища медленно катит тяжелый «Урал». Обыкновенный «Урал», каких сотни. Но то, что позади кабины возвышается, сразу на себя внимание обращает: эдакий гибрид маленькой высоковольтной мачты и зенитного пулемета. Но это так только в густом тумане кажется. А если присмотреться хорошенько, сразу ясно становится, что оборудован грузовик небольшим механизмом вроде подъемного крана.

В кузове – трое. Ежатся от холодка утреннего, курят, на ладони красные хукают, перебрасываются ленивым матерком.

В кабине «Урала» – еще двое.

На водительском месте – молодой крепкий мужик в потертой кожанке. Нерусский мужик, сразу видно: лицо смуглое, волосы черные, нос крючковатый. Цепким взглядом впереди себя вперился, силится сквозь туман перспективу аллеи кладбищенской рассмотреть. Лишь изредка сквозь зубы цедит, к соседу не оборачиваясь:

– Долго эщо?

Рядом с водилой – куцый, невыразительный мужчинка с красными слюнявыми губами. Смотрит на водилу-кавказца подобострастно, преданно, с собачьей ласковостью.

– Еще метров пятьдесят, – пыхтит похмельно, дыша перегаром и чесноком. – Ну и туманище – ни хрена не видать!

– Слыш, Валык, а ты спьяну ашыбыться нэ мог? – крючконосый ему, не оборачиваясь.

– Да что ты! Еще на прошлой неделе памятник этот засек. Дважды ходил, измерял… А главное, родственников у покойников этих никого не осталось!

Сообщил ханыга о родственниках, кашлянул и отвернулся – как человек, который не слишком убедительно врет.

Плывет огромная машина в тумане, противотуманными фарами дорогу освещая. Лежат волосатые клешни кавказца-водилы на руле. А Валик Кучинский – это он рядом сидит, тот самый любитель халявы, который вчера вечером так некстати Ивана Зарубина опознал, – все время головой по сторонам вертит.

Мало кто в нашем городе знает о побочном промысле Валика.

Даже в ментовке, где он добровольным стукачом подвизается, и то не догадываются. Да и сам Кучинский о своем маленьком промысле распространяться не желает, потому как за такие дела у нас побить могут, и даже до смерти. А промысел этот такой: в свободное от работы время (а оно все свободное) лазит Кучинский по городским кладбищам, выискивает могилы бесхозные с надгробьями побогаче. А отыскав что-нибудь подходящее, бежит на Климовку, в дагестанскую фирму «Ритуал», и докладывает: мол, отыскал классный памятник белого мрамора, могила запущена. Дагестанцы, по своим каналам родственников покойника пробив, отправляются на кладбище и оценивают находку, после чего отстегивают следопыту за наводку.

Вертит Кучинский головой быстро-быстро, будто она у него на шарнирах.

– Стоп, стоп! Приехали! – радостно. – Вон за тем деревом тормози…

Открыл Валик дверку, на влажную траву спрыгнул.

Водила-дагестанец – за ним.

Подошли к обелиску красного гранита, сверились – верно, тот самый памятник, который наводчик пару дней назад показывал.

Неухожена могила. По всему видно – давно тут людей не было. Калитка металлическая землей заплыла. На холмиках крапива в человеческий рост да мусор.

На красном граните – два фотоснимка.

Слева – пожилая женщина с уставшим лицом. Справа – моложавый мужчина.

И надписи: «Зарубина Мария Васильевна, 1932–2002». «Зарубин Алексей Иванович, 1935–2007».

7

Возвышается на главной кладбищенской аллейке «Урал». Желтый свет фар в тумане растворяется. Двое мужиков из тех, что в кузове приехали, уже в ограде суетятся. Грязными сапожищами по холмикам могильным топчутся, дисковой пилой-болгаркой металлические штыри спиливают, которыми памятник к цементной подушке крепится. Третий в кузове подъемный механизм разворачивает. Визжит пила-болгарка взбесившейся бор-машиной, сыплют в пожухлую траву синие искры. Один штырь перепилили, второй, третий…

А водила-дагестанец, который в группе захвата за главного, процессом руководит.

Грузят мародеры кладбищенские памятник на салазки, с подъемного крана свисающие, крепят металлической сеткой и не замечают: подошел к передку «Урала» какой-то мужик.

Роста огромного, кудри смоляные, чуть сединой тронутые.

В ногах – сумка матерчатая с каким-то инструментом.

Явно не по себе подошедшему: остолбенело стоит, глазам своим поверить не может…

8

Стоит Иван, смотрит, как памятник с могилы родителей среди бела дня воруют, и никак увиденному поверить не может.

Да и какой нормальный человек в такое поверит! Такое даже в самом кошмарном сне не пригрезится… И лишь когда поставили мародеры надгробье на салазки, сбросил с себя Зарубин оцепенение.

– Да что же вы, суки рваные, делаете! – крикнул, да так зычно, что все – и те, что в ограде памятник на салазки ставили, и тот, который подъемом руководил, и дагестанец-водила – враз к нему обернулись.

А наводчик Кучинский, Ивана узнав, сразу в кабину юркнул, с сиденья под приборную доску змеем скользким сполз и съежился.

Опешили мародеры. Видать, впервые их за этим гнусным промыслом засекли. Вот и растерялись с перепугу… Ненадолго, правда.

Первым в себя кавказец пришел.

– Чэго надо, мужык? Иды своей дорогой, пока мы тэбя нэ трогаэм!

Шагнул Иван к кавказцу. Отшатнулся тот в испуге – больно безжалостными ему глаза этого мужика показались. Понял кавказец: нельзя ждать добра от человека с таким взглядом.

Правильно понял, но поздно, потому что подошедший, недолго думая, коротким хуком справа врубил мародеру по морде.

Охнул вор, набок заваливаясь. Но Ивану и этого мало: саданул он ботинком прямо в солнечное сплетение врага. Перешагнул через тело, к мужикам, что в ограде стояли, обернулся. Страшно им очень стало: у обоих зубы мелкую дробь выстукивают, грабки немытые трясутся, словно с бодуна… Оба они в ограде кладбищенской стоят, что звери в клетке. Ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево. Даже с места не могут сдвинуться: одно неловкое движение – и памятник со штырями перепиленными, соскользнув с бетонной подушки, враз кого-нибудь из них да раздавит.

– Это не мы… Это все «черные», даги… – насилу вымолвил тот, что слева. – Они тут на всех кладбищах хозяева… Мы что, мы люди маленькие! Булат тут такой всем заправляет… Амиров Булат.

– Они нам сказали, мол, чью-то могилу переносить будут, – с вдохновением соврал тот, что справа. – Нам заплатили, мы и делаем, что нам сказано… А что, мужик, родичи твои тут похоронены?

Отходчив Иван. По всему видно, что мужики – людишки случайные. Видать, нанял этот кавказец каких-то алкашей из-под гастронома, пообещал по флакону водяры на рыло, те и согласились.

А еще доверчив Иван. Не может он поверить в то, что человек так низко пасть может – памятники с чужих могил красть.

– Так, штуковину эту сними, – кивнул Зарубин на салазки, под надгробье установленное. – Чтобы через пять минут было все как раньше.

Доверчив Иван, а зря. И невнимателен, а это тоже плохо.

Стоит Зарубин спиной к борту «Урала» и не видит, как третий мужик, который в кузове подъемом памятника руководил, прямо над его головой руку с монтировкой занес…

9

Под утро Хомуталину приснились джинсы.

Хорошие джинсы, «Wrangler» называются. Не «самострок», не лицензионные, не мальтийские, а настоящие стейтовские.

Конечно, Петр Владимирович джинсов уже давно не носит. Не к лицу они такому уважаемому человеку, как он. Но было время, когда носил. И не только носил, но и делал на них неплохой бизнес…

…Ах, восьмидесятые! Ах, эпоха застоя! Петр Владимирович даже во сне, те времена вспоминая, улыбается. Золотое времечко, когда начинались многие блестящие карьеры, когда деньги можно было делать из воздуха. В том числе и освобожденному секретарю комитета комсомола политехникума Петру Хомуталину.

В те времена понаехали в наш город арабы да негры – учиться. Теперь уж никто не скажет, почему эти дети отсталых народов так в наш скромный райцентр рванули. Может, слухи об учености профессоров местных аж до Северного Йемена да Верхней Вольты докатились, а может, не о профессорской учености те слухи были, а о красоте местных телок да о дешевизне бухла… Только в те времена было у нас иностранных студентов, что грязи на Дмитриевом Посаде весной. Человек пять арабов да человек десять негров в политехникуме оказались. Оказаться-то они оказались, да только никто из них гранит наук грызть не хотел, к премудрости книжной не стремился. Да и зачем? Понимают представители прогрессивной молодежи восточных и южных стран, что дипломы и так получат, потому что за каждого валютой плачено. А насчет знаний – и того проще: сумеешь в песках Сахары да в экваториальных джунглях синус от косинуса отличить – гляди, за академика и сойдешь. Короче говоря, и негры, и арабы не учиться предпочитали, а бухать напропалую да срамных девиц в номера общежития водить.

А бухло да девки, какими бы они дешевыми ни казались, все-таки денег стоят. Вот и решили коммерчески продвинутые иностранцы свой бюджет пополнить перепродажей разных красивых заграничных вещей: джинсиков, рубашечек, кроссовочек да маечек с надписями не по-нашему. Ясно, самому на рынок с барахлом заграничным не сунешься: страшно. Сокурсникам много не продашь: советскому студенту на пачку «Примы» да бутылку «Жигулевского» не всегда хватает. Что же делать?

Смотрит освобожденный комсомольский секретарь политехникума на страдания прогрессивной зарубежной молодежи, сочувствует. И думает: почему бы классовым братьям не помочь?

Контакт со студентами иностранными ему по должности положен: «политико-воспитательная работа». Бояться в родном техникуме вроде бы некого, облико морале вне подозрений. А насчет перепродажи барахла заграничного – так это и вовсе не проблема: вон друг детства, профессиональный фарцовщик Миша Супрун, любую партию товара за сутки загонит.

Посмотрел Петя, пообщался с иностранцами, переговорил с фарцовщиком Супруном – и решился. Предложил заграничным страдальцам свою помощь. И здорово, между прочим, у него сразу бизнес пошел: прониклись к нему негры да арабы доверием; видно, классовое чутье у них здорово сработало. Короче говоря, за несколько недель перепродажа арабско-негритянского барахла была поставлена на конвейер. Петя все это барахло фарцовщику Супруну на реализацию отдает, тот модникам городским загоняет, а прибыль – пополам.

Вскоре, однако, закончились у иностранных студентов шмотки. Да и деньги советские, видать, тоже закончились. Иначе бы знакомые алжирцы ему другой товар не предложили… Увидел Хомуталин товар предложенный, испугался не на шутку. Чего уж, по тем временам всякий такого испугается! А товар такой: небольшая прямоугольная бумажка серо-зеленого цвета. На одной стороне – мужики какие-то волосатые да надписи не по-русски.

На другой – достопримечательности города Вашингтона и тоже надписи не по-русски. Короче, товар предложенный деньгами американскими оказался. Баксами называются. В середине восьмидесятых такие деньги советскому человеку только в прогрессивных иностранных фильмах «об их нравах» положено было видеть, но в руках держать – упаси бог!

С одной стороны, конечно, заманчиво бакс по два советских рубля покупать вместо четырех по курсу черного рынка. С другой – боязно: страшный-страшный КГБ, статья УК «Валютные махинации», конец карьеры, показательный суд, этап, Сибирь…

Короче говоря, прощай, Родина и карьера. Посоветовался Хомуталин с фарцовщиком Супруном, подумал, прикинул… И вновь согласился.

А чего ему, собственно, бояться? Стучать на него арабы не станут – самим валютоторговля боком вылезет. Перепродавать баксы комсомольский секретарь тоже не будет – на это Миша Супрун есть. Главное, чтобы свидетелей валютных махинаций рядом не оказалось…

Вот тут-то Петя и промахнулся, потому как о фарцовочном его бизнесе прознался каким-то образом Владимир Янчевский – помощник директора политехникума по работе с иностранцами. То, что Янчевский штатный кадр КГБ, – это даже уборщицы в техникуме знали. Но как ему о валютных махинациях Хомуталина стало известно – то никому неведомо.

КГБ, оно и есть КГБ.

Короче говоря, как-то погожим весенним вечером позвонил товарищ Янчевский товарищу Хомуталину домой и предложил: не хотел бы ты, дорогой товарищ, встретиться в неофициальной обстановке, по городу погулять, пивка попить, о том о сем побеседовать? О чем? Да об идейно-воспитательной работе, например…

Оробел Хомуталин, но отказать не посмел. В общем, встретились они, да так целых полтора часа проговорили. Выложил Владимир Иванович перед вождем комсомольским весь компромат: и про шмотки заграничные, и про бумажки зеленые, и еще кой про что. Схватился Петя за сердце, хотел на колени пасть: не губи, мол! Улыбнулся Янчевский ласково: да ладно, это я тебе не по службе, а по дружбе скорее, чтобы от поступков необдуманных предостеречь… Улыбнись, комсомольский товарищ, расслабься, пошли лучше пива выпьем да на отвлеченные темы поговорим!

Какие отвлеченные темы они там за пивом обсуждали – неизвестно. Но не сдал после той беседы чекист Янчевский секретаря Хомуталина славным органам.

А с началом перестройки и «ускорения» карьера хомуталинская круто вверх пошла. Ко-оператив открыл под крышей Центра молодежной инициативы. Затем видеосалон. Затем кафе в центре города. А затем себя целиком и полностью бизнесу посвятил. Разбогател Петр Владимирович невероятно, весь из себя такой важный-преважный, крутой-раскрутой. Фуа-гра жрет, черной икрой срет, из заграниц не вылазит.

А вот Янчевский больших денег не зарабатывает. Да и не стремится. Импортом-экспортом не занимается. Да и не умеет. В депутаты Государственной думы не лезет. Да и не желает. А все потому, что занят Владимир Иванович серьезным и ответственным делом: охраняет он мирный труд и безопасность сограждан. Так его работа теперь и называется: Федеральная служба безопасности. Видимо, немалых успехов он в этом благородном деле достиг, потому что за исторически короткие сроки вырос от лейтенанта до подполковника. А подполкан «конторы» для нашего небольшого города, между прочим, величина очень серьезная.

С Хомуталиным встречаются нечасто. Ну, на торжественном приеме в мэрии, когда Николай Борисович Лукьянов, хозяин города, по поводу какого-нибудь юбилея коллективную пьянку на три дня закатывает. А вдвоем, без свидетелей, они лишь четырежды за последний год виделись. О чем говорили – никому неизвестно. Но не о комсомольской молодости наверняка. И не о деньгах. Неужели Янчевский, всю подноготную хомуталинскую зная, не мог бы с него хотя бы несколько десятков тысяч долларов легким рывком скачать? Но не деньги их связывают, точнее, не только деньги, а какая-то круговая порука, лишь им двоим известная.

10

Водяру, конечно, много чем можно закусывать. Одни под водовку отбивные предпочитают. Другие селедку иваси. Третьи – винегрет. Четвертые вообще не закусывают, а только рукавом занюхивают. Пятые…

Коля Михеев, Катин сожитель татуированный, в закусывании спиртного – настоящий эксперт. Была бы такая наука, закусология, быть бы Коле академиком. Много вин, водок, денатуратов да лосьонов Михеев перепробовал. Много продуктов разных на закуску извел. Но остановился, как ни странно, на манной каше.

Главное в пьянке что? Правильно, главное – грамотно проблеваться, когда водяры в организме переизбыток. Хорошая отбивная, конечно, вкусна, но непережеванный кусок мяса может при рвоте в пищеводе застрять. Селедкой закусывать и того хуже, потому как мелкие кости обязательно горло оцарапают. По той же причине не подходит и винегрет. А вот каша манная – самое то. Потому что гарантирует полный комфорт при освобождении желудка от рвотных масс. Да и дешевле, чем мясо, селедка и винегрет, между прочим…

За окном запотевшим пелена белая. Туманное утро сегодня выдалось – даже стены сарая напротив не видать. За столом кухонным Коля сидит. Поддатый уже – после вчерашней пьянки с гостем ночным сбегал к соседке, которая самогоном торгует, поллитру в долг на опохмел выпросил. Сидит Михеев, ложкой алюминиевой кашу хлебает, самогоном запивает.

И все хорошо было бы, если бы не раскрылась дверь спальни и не вошел бы на кухню мальчуган лет пяти. Сашка, Катин сын от первого брака. Подошел к столу, улыбнулся беззлобно и в тарелку с дымящейся манной кашей смотрит.

Нахмурился Михеев. Закуски, по его разумению, уже в обрез. На вторую поллитру, если и ее соседка в долг даст, точно не хватит.

– Чего тебе, выблядок? Что, опять жрать захотел?

Подумал Коля, к бутылке потянулся. Набулькал в стакан граммов тридцать самогонки.

– Бухнешь – дам тебе каши.

Взял малыш стаканяру, пойла мерзкого пригубил и тут же закашлялся. Да так сильно, что даже слезы на глаза навернулись.

– Слабак, – оценил Михеев, стакан забирая. – Не выпил, значит, и закуси не получишь. Короче, иди на хрен, не мельтеши перед глазами.

И замахнулся на Сашу, делая вид, что ударит.

Прикрылся малыш локтем, но от стола не отходит. Видать, и впрямь ему сильно кушать хочется.

Вскипел Коля.

– Те чё, на хуль, сказано? Я тя кормить не обязан – пусть тебя мамка твоя кормит!

Кураж пьяный у Коли пошел. Кулаки татуированные так и чешутся. Страшно хочется кому-нибудь в морду дать. Все равно кому: хоть женщине беременной, хоть ребенку пятилетнему, хоть маме родной… Главное, чтобы отпора не получить. Поднялся Михеев с табуретки, но равновесия не удержал – на пол шлепнулся. Хочет до мальчугана кулаком дотянуться, но подняться не может. Еще пуще он от этого разозлился. Вытянул из брюк ремень солдатский с бляхой латунной, поднялся неуклюже – и на Сашку двинулся…

11

Темно-зеленый «Урал» перед железными воротами остановился. Посигналил несколько раз, отъехали ворота, и вкатил грузовик во двор.

Невелик дворик, не больше огорода типового в частном секторе. Только ни грядок овощных, ни деревьев фруктовых, понятное дело, нет. Справа от ворот – строение двухэтажное, на казарму похожее. У входной двери табличка прибита: ЗАО «РИТУАЛ». За ним – сарайчик. Звуки из сарайчика неприятные доносятся: явно что-то электрическое работает вроде шлифовального станка по камню. А посередине двора памятники, стелы да надгробья вповалку лежат.

Открылась дверка водительская, и вышел из кабины «Урала» нерусский мужик с крючковатым носом. Впрочем, вышел – это слишком мягко сказано. Не вышел он – выполз скорее. Выполз, а отойти от машины не может. Только и осталось у этого нерусского сил, что на грузовике до двора доехать… Морда что кусок сырого мяса, шеф-поваром ресторана «Золотой петушок» отбитого. Нос бесформенной картошкой распух. Глаз левый заплыл начисто. Да и правый не лучше…

Стоит избитый у кабины, качается, как молодая береза на ветру. И не видит, как из двери двухэтажного дома к нему кряжистый бородатый мужик идет.

Ужасен мужик этот, как сто дагестанских боевиков. Борода черная, зубы белые, взгляд терроризирующий. Хотя тут еще поспорить можно, кто страшнее: боевик какой-то или Булат Амиров…

Дошел Булат до избитого, взглянул на него удивленно.

Спросил что-то не по-русски. Не сразу ответ получил: пока дошло до приехавшего, пока он вопрос мозгом побитым переварил, пока фразу сформулировал…

Дослушал Булат, отошел в сторонку.

И кто же это такой борзый нашелся, а? Что там на памятнике красного гранита написано – «Зарубины»? Вай, как интересно!

12

Рассеивается туман на Дмитровском кладбище. Лишь кое-где в низинах клочья полупрозрачные лежат. А на главной аллее только дымка белесая стелется.

Бредет по аллее Иван. Кровь алая по лицу струится, глаза застилая. Рваная рана на макушке печет.

Но страшен теперь Иван и свиреп. Страшны глаза его, страшны кисти огромные, в кулаки сжатые. Была бы у него шерсть, как у волка, – стояла бы та шерсть теперь дыбом.

Вышел с кладбища – и сразу налево, к хатенке о трех окнах. Утер кровь платком носовым, приложил платок к ране – и на крыльцо.

Только дверь открыл – детский крик уши резанул:

– Не бей меня, дядя Коля!..

– Эт-та в моей-то хат-те меня объедать! – ревет пьяный Михеев.

Заходит Зарубин в дом и видит: возвышается у кухонного стола татуированный Коля с солдатским ремнем в руках, а на полу лицом вниз мальчуган лет пяти лежит. Свистит ремень, пряжка в спину детскую впечатывается, следы багровые оставляя. На лице Колином – удовлетворение палаческое.

Задышал Иван. Шагнул к садисту-алкоголику, приподнял за шиворот куртки – и в стену швырнул. Михеев даже удивиться не успел – отрубился мгновенно. А Иван, схватив алкаша за волосы нечесаные, мордой его в стену! И еще раз! И еще!

Скрипнула дверь – обернулся Зарубин.

Стоит на пороге Катя, увиденному поверить не может.

– Ваня, вы что – уже подрались? Это Коля тебя так избил?

Выдохнул Зарубин из себя воздух, отпустил Михеева, взглянул мельком в зеркало над умывальником и только теперь суть вопроса понял: выглядит он ничем не лучше мужа Катиного.

– Нет, Катюша, не он…

– Что у вас тут случилось? Да кто же тебя так, Ванечка?..

А Сашка пятилетний – из-под стола:

– Мамка, мамка!..

13

На завтрак: хрустящая булочка, несколько ломтиков сыра, кубик сливочного масла, яйцо всмятку и кофе. Так, говорят, британские аристократы завтракают. Петр Владимирович Хомуталин, хотя в Англии и бывал, но с аристократами тамошними за одним столом еще не сиживал. Он их только по сериалам телевизионным да книгам бульварным представляет. Но походить на киношного сэра Генри очень хочется. Кто, собственно, сказал, что человек его положения не аристократ? Ведь аристократ, в понимании бывшего комсомольского секретаря, этот тот, у кого очень много денег. Вот и завел он у себя дома порядки, которые считает аристократическими.

Сидит Хомуталин, ковыряет серебряной ложечкой яйцо, слушает доклад порученца наглоглазого. Еще вчера вечером Петр Владимирович приказал ему на Залинию отправиться, с Щедриным насчет переезда переговорить.

– Был? – Хомуталин лениво.

– Да.

– Согласился?

Потрогал порученец ворот рубашки так, словно не ворот это, а собачий ошейник, дыхание нарушающий.

– Нет, Петр Владимирович, не хочет. Дед тот упертый какой-то…

– Вот как?

– Да и вас почему-то не по имени-отчеству называл, а… извините, Петей. Говорит, якобы учителем в школе был, а вы в его классе учились… Врет, наверное.

– Не врет. Ты ему про квартиру новую говорил?

– Говорил.

– А он?

– Ни в какую.

Достал Петр Владимирович из кармана блокнот в обложке сафьяновой, написал несколько предложений, дернул листок – и порученцу дает.

– Не хочет добром – иначе будем действовать. Съезди-ка к Коноплеву, в ментовку. Записку от меня передашь. Сейчас позавтракаю и позвоню ему. Все, пока…

14

– …Короче, получил я от того, кто в кузове сидел, в голову, а что потом было – не помню. Сколько без сознания был – тоже не помню. Очнулся – памятника на могиле родительской нет, только штырьки перепиленные торчат. И «Урала» этого след простыл…

Закурил Зарубин, взглянул на бывшую одноклассницу и спросил неожиданно:

– Послушай, а Булат… Амиров, кажется. Кто это? Расскажешь?

Недолгим рассказ у Кати вышел. Недолгим, но выразительным. Поведала она собеседнику и о «Ритуале», и о том, что менты городские Булатом куплены на корню, и о том, что боятся дагов в нашем городе…

– Мы, Ваня, много что от жизни терпим, – вздохнула Катя. – Притерпелись уже…

Поднялся Иван из-за стола, в сени пошел – обуваться. Да так решительно, что показалось Кате: прямо отсюда пойдет он на Климовку, с Амировым этим разбираться.

– Ты куда, Ванечка? Не ходи туда!

– А я и не туда вовсе.

– Куда же?

– Я ведь еще вчера тебе говорил: к Василию Захаровичу зайти надо, к учителю нашему… На Залинию я, Катя, не бойся!

К Василию Захаровичу Щедрину.

15

Замначальника ГУВД Коноплев Семен Геннадьевич порученца хомуталинского в дверях встретил. Не всякому такая честь – Семен Геннадьевич даже к прокурорским следакам из-за стола не выходит. А все потому, что уважает товарищ майор Петра Владимировича до чрезвычайности. Но не Хомуталин теперь в ГУВД прибыл, а потому вся любовь, все уважение – порученцу его наглоглазому.

Изогнул Коноплев спину, о делах Петра Владимировича осведомился. Затем спросил кротко, чем обязан. Сказал порученец чем и листок, из блокнота сафьянового вырванный, в майорские руки сует.

– Они мне уже звонили. – Семен Геннадьевич о Хомуталине даже за глаза выражается исключительно во множественном числе, точно старый лакей об отсутствующем барине. – Я уже в курсе. Позвольте…

И записку осторожно разворачивает, словно не листок это бумаги, а папирус редкостный из гробницы Тутанхамона.

Прочитал, кивнул, еще раз прочитал. И всем видом своим демонстрирует: что вы, такие мелочи, не извольте беспокоиться!

Потянулся товарищ майор к телефону.

– Родионов, зайди ко мне. Что, на дежурство заступаешь? Скажи кому-нибудь, чтобы тебя подменили. Ничего, я разрешаю…

16

Злоба мажет душу, как сажа – простыню. Злоба переполняет естество терпким змеиным ядом, вытесняя все остальные чувства.

И не остается больше в душе места для добра и красоты, и не находит себе человек места, пока не утвердит справедливость…

Столько лет не было Ивана на родине! Каждый день, каждый час вспоминал он родной город. Думал: вернется он, а там все наладилось. Встретится с друзьями, вспомнит былое, докажет непричастность свою к тому давешнему убийству своего друга… Одни долги раздаст, другие взыщет. Чтобы по-честному. И заживет…

Идет Зарубин по вечернему городу, как хозяин по необъятной родине своей. Вспоминает рассказы Катины. О подонках вроде Хомуталина, до денег да власти дорвавшихся. О друзьях умерших да съехавших. О непонятном пожаре на Залинии.

Вспоминает воров кладбищенских. Вспоминает Колю татуированного, как тот, гадина, малыша из-за тарелки манной каши избил.

И закипает Иван дикой злобой…

17

Проехал потрепанный «Жигуль» с милицейской символикой Залинию сгоревшую и остановился напротив единственного дома, в пожаре уцелевшего. За рулем – сержант. Рядом – старшина. На заднем сиденье старлей угреватый развалился. По рожам ментовским видно: не слишком им хотелось на пожарище ехать, начальственный приказ выполнять. И приказ этот, мягко говоря… не очень законный. И денег заработать с такого приказа возможности никакой.

Старлей, то и дело на домик обугленный глядя, сквозь зубы цедит:

– Ладно, пошли. – Офицер, достав из кармана два патрона от «ПМ», подбросил их заскорузлой ладонью и из салона наружу полез.

Вышли милиционеры из «Жигуля» и видят: стоит на крыльце высокий стройный старик. Увидал сотрудников органов правопорядка, улыбнулся приязненно.

– Ко мне, молодые люди?

Старший лейтенант вопрос проигнорировал.

– Щедрин?

– Да. Щедрин Василий Захарович.

– Документы есть?

– Всегда при себе.

И паспорт учтиво протягивает.

– Так, дед, нам твою хату осмотреть надо, – офицер развязно, паспорт листая.

Хотел было милицейский офицер оттолкнуть старика, но в этот самый момент засек боковым зрением: идет к дому какой-то высокий мужик с головой перебинтованной. Высокий мужик, массивный, явно в себе уверенный, – чем-то медведя-шатуна напоминает.

Сплюнул старлей на траву сгоревшую: тьфу, бля, свидетель так некстати появился! Но мыслей своих вслух высказать не решился: что-то такое в облике подошедшего есть, что даже у него невольное уважение вызвало.

А старшина с сержантом на начальника смотрят недоуменно: ну, что же ты, товарищ старший лейтенант, осекся?..

18

Подходит Зарубин к дому учителя любимого и видит: стоит Василий Захарович на крыльце постаревший, поседевший, но такой же интеллигентный, как и раньше. А сопляк-старлей, который ему во внуки годится, явно наезжает. А рядом – мусора тупорылые лыбятся, словно так и должно быть.

И вновь падает у Зарубина планка реальности. Понимает Иван: главное теперь себя в руках сдержать. Потому как не сдержится – убьет он на хрен и старлея развязного, и сержанта со старшиной.

Убить-то убьет… Убить – дело нехитрое. А дальше-то что? Не затем он, Иван, на родину вернулся, чтобы ментов убивать. Сперва долги раздать и взыскать надобно…

Достал Зарубин из внутреннего кармана куртки кошелек, извлек из него купюру стодолларовую, зажал в кулачище – и к ментам.

– Товарищ старший лейтенант, – обратился с улыбкой резиновой, а у самого аж зубы от ненависти скрипят, – на минуточку можно? Хочу сделать важное заявление.

Взял Зарубин милиционера под локоточек, за обугленный угол дома завел, сказал пару фраз, какие обычно в подобных случаях милиционерам говорятся, – и купюру в нагрудный карман кителька незаметно так сунул.

Подобрел старлей.

– Ну, ясное дело, ошибочка… Вы уж извините!

И, на Василия Захаровича не глядя, – к «Жигулю» милицейскому двинулся.

Опешили старшина с сержантом.

– Товарищ старший лей… – Сержант было начал.

А товарищ старший лейтенант им сквозь зубы:

– Пошли… Быстро, быстро, потом расскажу.

Подошел Зарубин, обнял любимого учителя осторожно, будто бы раздавить в могучих объятиях боясь.

– Да я это, Василий Захарович! Я, Иван Зарубин…

19

За окном ночь. Густая ночь, черная как смола. За окном дождь. Косой дождь, сильный; крупные капли по стеклу горохом бьют.

За столом двое. Щедрин Василий Захарович, хозяин. И Зарубин Иван Алексеевич, гость. Водка на столе, огурчики консервированные, хлеб да сало. За столом – беседа. Долгая беседа гостю с хозяином предстоит, не иначе как до утра. Зато теперь им уж точно никто не помешает.

Двое их только. На всю ночь. На весь город. На весь мир…

Глава 3

1

Три часа ночи. Над сгоревшей Залинией сумрак чернильный разлит. Лишь месяц молодой на мгновение блеснул из-за тучи да тут же и спрятался. В доме, единственном уцелевшем, тишина гробовая. Кухня с круглым столом посередине. Над столом абажур старомодный, зеленый, с бахромой по краям. За столом – хозяин и гость.

Держит Зарубин в огромной ручище граненый стакан, до самых краев водкой наполненный, учителю своему бывшему улыбается. А у Василия Захаровича спиртного в стакане – лишь на донышке самом. Сколько налил ему гость в самом начале застолья, столько же почти и осталось. Не употребляет Щедрин крепких напитков. Только из уважения к Ивану после каждого тоста подносит стакан ко рту да тут же на стол и ставит.

– Так объясни мне, Иван, поподробнее. Не пойму я что-то – зачем ты вернулся, о каких долгах старых вспомнил?

– Понимаете, Василий Захарович, вот уже столько лет с тяжким грузом в душе живу. Не могу так больше.

– Это ты о Валере Титове?

– Да… И не только о нем.

– Но ведь тебя, как я понял, не только это тяготит? – Василий Захарович продолжил; проницательный он человек, недаром учителем столько лет проработал. – Тебе ведь, наверное, за все это время лет не только убийство Титова вспоминалось?

– Да уж… Память у меня хорошая. На все: и на зло, и на добро. Умнее я стал… И злее. Как сейчас помню: глухая февральская ночь, зимовье охотничье, на сто верст вокруг – ни единой живой души. Волки воют, вьюга за мерзлым окошком хохочет. И я один-одинешенек. И знаете, интересная мысль тогда ко мне пришла. А главное – очень простая. Большинство дел, которые мы когда-нибудь собираемся сделать, но откладываем, мы откладываем навсегда. На всю жизнь оставшуюся. Долги, например. Это только кажется: вот, закруглю все дела да пойду по должникам да кредиторам, одни долги заберу, другие раздам.

Неправильно кажется. Во-первых, все дела закруглить невозможно – одни проблемы решишь, другие тут же навалятся. А во-вторых, Василий Захарович, никто своего срока не знает – кому и сколько жизни этой отмерено. А вывод из всего этого такой: никогда никому не одалживай и в долг не живи. А уж если получилось, что ты кому должен или тебе, отдавай и забирай тут же, при первой возможности. Это не только к деньгам относится.

За дела хорошие и плохие тоже с людей взыскивать надобно.

Всегда.

Закончил Иван, а бывший учитель его взглянул на него серьезно и строго.

– Благородная праведность привлекает? За добро – сторицей, а за зло – око за око? Всем сестрам по серьгам, всем братьям по ушам?

– А разве плохо?

– Насчет того, чтобы за добро сторицей, правильно. Но не совсем. Добро людям всегда надо делать. Просто так, ни за что. А вот насчет того, чтобы зло наказывать… Это, Ванечка, местью называется. А разве месть кого-нибудь до добра доводила? Ни у кого нет прав других людей судить.

– А права никто никому и не дает, – Зарубин напористо. – Права берут. Кто сколько себе этих самых прав взял – столько у него и есть.

Покачал старик головой, взглянул поверх головы Ивановой, произнес задумчиво:

– Пойми, Ваня: не время теперь камни собирать. А уж тем более – бросаться ими. Бросишь ты камень, вызовет он лавину, и куда обломки докатятся, лишь Господу Богу известно. А может, и тебя та лавина под собой похоронит…

2

Слухи по городу. Везде – в автобусах, в очередях, на рынках, на лавочках у подъездов, где семки лузгают, только об одном и том же судачат.

Якобы появился в нашем городе какой-то мужик. То ли Зарубалин его фамилия, то ли Отрубилин. Крутой мужик – спуску никому не дает, обид не прощает. Сидел якобы этот Отрубилин-Зарубалин на Дмитровском кладбище, на могиле невесты, красавицы писаной, безвременно почившей, водку горькую пил, слезу безутешную лил. А в этот момент два грузовика климовских «черных» туда понаехало – памятник, значит, воровать. А памятник знаете какой? Белого мрамора, со скульптурой, каким-то знаменитым ваятелем лепленной, целых двадцать тысяч долларов стоит. Так представляете, что этот мужик с чучмеками сотворил? Двоих, нет, четверых на месте уложил, а остальные со страху по всему кладбищу разбежались, до сих пор за крестами да надгробьями прячутся, мелкой дрожью дрожат.

Это, наверное, только начало. Сперва с «черными» Зарубалин разберется. Потом с ментами. Ну а потом и за начальство возьмется. Как пить дать возьмется!

3

Проснулся Иван с рассветом. Голову разбитую заново перебинтовал, справился у Василия Захаровича насчет кое-каких адресов, его интересующих, и, с хозяином распрощавшись сердечно, прочь пошел. Но не к Кате Ефимовой на Дмитриев Посад, а в городской Парк культуры и отдыха.

Миновал главные ворота, свернул на боковую и в закуточке на лавочку садовую опустился – как раз за кустами можжевельника, чтобы его никто из старых знакомых, в парке гуляющих, случайно заприметить не смог. Достал из внутреннего кармана куртки общую тетрадь, распрямил, положил на колени.

Открывает Зарубин тетрадь, закуривает и внимательно на первую страницу смотрит. Посередине – жирная поперечная линия. Слева от линии надпись – «Дебет». Справа – «Кредит». И слева, и справа, под словами бухгалтерскими, чьи-то имена да фамилии. Много-много – до самого низу страницы. Напротив одних имен да фамилий цифры стоят. Напротив других – тоже цифры, но еще и пометки какие-то непонятные. Напротив третьих – цифры, слова да знаки вопросительные.

Подумал Иван и решил: с раздачи долгов начинать надобно.

Потому сегодня его исключительно «Дебет» интересует. А написано в «Дебете» вот что:

Князев Андрей – 10 р. 1989, на костюм не хватало

Решетников Юра – 3 р. 1989, билет на футбол и пиво

Булавин Витя – 3 р. 1987, такси

Китаенко Ира – 5 р. 1988, день рождения Василия Захаровича

Ефимова Катя – 180 р. 1990, билет до Ханты-Мансийска

Карелин Н. Н. – 500 $ 2002, памятник родителям

И так до самого низа.

Даже удивительно – как это Зарубин какую-то трешку, у одноклассника аж 1989 году на такси одолженную, вспомнить умудрился?

Тут, конечно, у Ивана множество вопросов должно возникнуть. Если одалживал он, к примеру, когда-то у Князева Андрюшки советский чирик – красный такой, с гипсовым Ильичем в овале, – чем теперь отдавать? Вон сколько этих самых денежных реформ да деноминаций за последние-то десять лет на Руси произошло; со времен царя Алексея Михайловича и до революции семнадцатого года и то их, наверное, меньше было! Или такой вопрос: еще один кредитор несколько лет назад в Москве от инфаркта помер, наследников после себя не оставив. Там же, в Москве, похоронен. Как ему долг закрыть?

Подумал Иван и решил так поступить: должен он был, скажем, тому же Князеву десять рублей – стало быть, теперь десятью долларами возвращать надобно. Во-первых, в 1989 году на советский рубль можно было купить приблизительно столько же, сколько нынче за бакс. А во-вторых – за доллар по тем временам на черном рынке аж целых четыре рубля с мелочью давали. То есть как бы два с половиной бакса когда-то брал – в четырехкратном размере возвращает. Так что Князев Андрюшка по-любому внакладе не остается. Конечно, деньги необязательно из рук в руки отдавать. Не для того решил Зарубин долги раздать, чтобы благодарности выслушивать! Для того, чтобы совесть чистой была. А потому проще почтовым переводом отправить, в рублях по сегодняшнему курсу. А куда отправлять, Ивану известно: не зря ведь он утром сегодняшним у Василия Захаровича об адресах кредиторов давешних справлялся!

Кто в списке еще остается?

Катя Ефимова остается. Надо бы, конечно, ей денег как-нибудь деликатно предложить, в счет ста восьмидесяти рублей тех, давешних, да только знает Зарубин: не возьмет она у него ни копейки. Ни в жисть не возьмет. Предложи ей теперь хоть десять тысяч долларов – обидится Катя смертельно: мол, как можно дружбу нашу какими-то бумажками мерять? Я-то те деньги просто так тебе дала, на отдачу не надеясь. Но не оставлять же этот долг без отдачи!

А еще Карелин Николай Николаевич в кредиторах ходит.

Добрый человек, хороший доктор, старинный батин друг: благодаря ему отец покойный Алексей Иванович несколько лишних лет протянул. Знает Зарубин: памятник на могиле родительской в его, Ивана, отсутствие, стараниями да деньгами дяди Колиными поставлен.

Вспомнил Иван то, что вчера на Дмитровском кладбище произошло, и перекосило его от злобы. Поразмыслил он, взял авторучку и, к «Кредиту» перейдя, в самом конце списка должников своих пометил:

Амиров Булат + водитель «Урала» (?) – 31.08.2010, Дм. кладб.

Поднимается Зарубин со скамеечки и не видит, что в кустах ханыга какой-то с красными слюнявыми губами за ним наблюдает…

4

Карты открыты, карты сданы.

Карты лежат на столе вперемешку, одна другую покрывая.

Разного свойства карты: и всего города нашего с пригородами, среднемасштабные. И Залинии сгоревшей, подробные. И даже отдельных ее участков.

В комнате двое – Хомуталин и городской архитектор. Суетится архитектор, об уровнях грунтовых вод рассказывает, о шурфах да фундаментах, о рельефе местности да нивелировке…

– Ладно, мне вся эта технология неинтересна, – сказал Петр Владимирович. – Что у нас там в конечном итоге получится?

Улыбнулся архитектор – дождался-таки своего звездного часа! Другую карту на столе постелил – того, что на месте пожарища будет стоять.

И чего только на плане нет! Прямо-таки Диснейленд какой-то, сады Семирамиды да чертоги сказочные из «Тысячи и одной ночи». Все в центре развлекательном предусмотрено. Вместо ДК сгоревшего – концертный зал на тысячу посадочных мест. Парк аттракционов, рестораны, танцполы и клубы.

Но не забыты и те, у кого на рестораны денег нет: для этой публики заведения подешевле предусмотрены вроде портерных да рюмочных.

Долго Хомуталин карту изучал. А архитектор, на карту взглянув, напомнил:

– Петр Владимирович, там домик один остался. Строительству помешает сильно, да и пейзаж своим видом испортит. Вот, Поселковая, 3.

Достал Хомуталин из кармана мобильник.

– Алло, это ты, Коноплев? Сделал, что я тебе говорил?

– Почти…

Нахмурился Хомуталин.

– Что значит «почти»? Или сделал, или нет.

– Завтра все будет готово. – Майор, униженно.

– Смотри мне… Второй раз напоминать не буду.

И спрятав мобильник, к архитектору обернулся.

– Считай, что этого дома уже нет. А теперь насчет планировки поговорим…

5

Вычеркиваются из графы «Дебет» фамилии. Вот уже тем деньги отправлены, кто их получить может. Вот уже вылито спиртное проспоренное в могилы тех, кто из жизни ушел безвременно. Вот уже заказана в Петропавловской церкви панихида по рабу божьему Рождественскому Геннадию. И свечки за упокой души его отгорели…

Лишь двое в списке остались: Карелин Николай Николаевич и Катя Ефимова. К дяде Коле решено завтра съездить – уже и полторы тысячи долларов Зарубин отсчитал-отслюнявил, в конверт положил. А вот с Катей сложнее… Долго ломал Иван голову, в какой форме ей долг старый вернуть, да так ничего и не надумал.

А потому самое время к «Кредиту» переходить. К тем, кто ему должен.

Первого должника своего, подлеца неизвестного, Титова Валеру убившего, Зарубин пока не трогать решил. Потому что неизвестно все-таки: Супрун тогда Валерика на речном берегу застрелил или не он все-таки. Нельзя с наскоку: надобно сперва выяснить кое-что.

А вот следующего двойной линией подчеркнул. Тем более что подонок этот ему хорошо известен. Посуровел, брови насупил. Вспомнилось вновь: Парк культуры и отдыха, статуи гипсовые, краской серебряной крашенные, сам он, молодой еще, с букетиком скромным, на часы поглядывающий. И девчонка его, Оксана Медведева. Платьице белое крепдешиновое, каблучки, по асфальту цокающие, и искренне-виноватое: «Извини, я опять опоздала…»

Оксану-то у Ивана увели. Так когда-то цыган-конокрад жеребца со двора крестьянского уводил. Пришла как-то Ксюха к Ивану, обняла-поцеловала да и объявила: «Извини меня, полюбила я другого! Если любишь меня еще, дай слово, что не будешь любви нашей препятствовать и не полезешь к нему отношения выяснять!..»

Да ладно бы, мужик бы стоящий это был, душевный! Так ведь ледяной злыдень! Да ладно, получилось бы у них что-нибудь путное! Так нет же – поматросил, как говорится, и бросил! Да ладно бы, пережила бы это Оксана! Руки на себя, дурочка наивная, наложила…

Вспомнил Зарубин негодяя того, девушку у него отбившего.

И вновь в графу «Кредит» взгляд опустил, словно забыл фамилию своего недруга.

А там под вторым номером:

Янчевский В. И. – 20.06.1987, Медведева Оксана Андреевна

Идет Иван и не видит, как позади, на приличном расстоянии, плюгавый мужичок семенит…

Глава 4

1

Янчевский открыл сразу, как только Иван кнопку звонка дверного нажал. Будто ждал его за дверью, в прихожей.

Не признал Янчевский гостя сперва. Или, скорее, вид сделал, что не признал.

– К кому вы? – осведомился официально-вежливо.

– К тебе, а то к кому же еще. – Зарубин молвил, хозяина в глубь прихожей легонько плечом отталкивая.

Затворил дверь за собой, щелкнул замком и глазами злыми и дикими на Янчевского посмотрел. Мол, действительно не узнал меня? Или прикидываешься?

Застыл Янчевский в неловкой паузе. Но взял-таки себя в руки; видать, и впрямь их, «фейсов», в спецшколах секретных чему-то учат.

– Ну, здравствуй, коли пришел. – Руку для пожатия протянул. – Милости прошу… Иван Зарубин.

Прошел хозяин за гостем вослед, напротив уселся. Помолчал немного – видать, прикидывал, как бы миролюбивее беседу начать.

– А в городе все говорили, будто бы умер ты. – Владимир Иванович осторожно петельку подкинул; не иначе, чтоб выяснить, как с Зарубиным лучше всего беседу вести.

– Если говорили, что умер, значит, оно так и есть. – Иван спокойно; умный он человек, не купился на ловушку чекистскую.

– Значит, рассказывать о себе не хочешь?

– Нечего мне рассказывать. Твое время ответ держать. Если у тебя в свое оправдание что-нибудь есть – говори, послушаю.

Откашлялся Владимир Иванович.

– Да, Иван… Знал я, что придешь ты ко мне когда-нибудь. Чувствовал, что не умер ты, как о тебе говорили. И вопрос, который задать хочешь, тоже знаю. – Помолчал веско. – Ну что я тебе насчет Оксаны сказать могу? Дело давнее, прошлое, почти что забытое…

– Тобой, может быть, и забытое. Мною – нет.

– Понимаю, как же… Любовь у вас была. Но и ты, Иван, пойми меня. Каким я тогда был? Молодым, глупым…

– Не таким уж и глупым, коли в свою поганую контору попал.

– А Оксанка-то девчонка увлеченная, восторженная. – Янчевский продолжает, словно реплики не расслышав. – Про Штирлицев разных по телевизору, видать, насмотрелась, вот и вскружила ей моя служба голову.

– А кто ее в жены взять обещал? Ты или служба твоя поганая? Кто ее обрюхатил? А потом бросил, как тряпку использованную, – прервал Иван тихо, но угрожающе.

– Не мог я на ней тогда жениться… Пойми, не мог! Анкета у нее подпорченная была! Женись я на Ксюхе тогда – меня бы из органов мигом поперли!

– Значит, карьера тебе дороже ее судьбы? Знаешь, что потом с нею сталось?

– Кажется, выкидыш… – Янчевский, неуверенно так.

– От нервов, от переживаний тот выкидыш получился, – Зарубин, жестко. – Переживала, дурочка, что бросил ты ее. Радоваться надо было… А ребенок был твой, между прочим. А через две недели, двадцатого июня отравилась она. Это твое счастье, что записки посмертной не оставила, из-за кого траванулась.

Вздохнул Янчевский, лицом глубокую печаль изображая. И лишь взгляд его по-прежнему напряжен, морщинки к глазам подтянуты. Следит внимательно за Иваном – мол, с какой стороны еще атака последует.

– Что я тебе ответить могу, – начал проникновенно. – Да, виноват я. И перед тобой, и перед ней. Да, некрасиво вышло, признаю. Но ведь не я в нее яд вливал! Сама…

– Это как сказать…

– Но пришел-то зачем? Старое ворошить? Или счет предъявить?

Поднялся Зарубин из-за стола.

– Вот это уже другой разговор. Пришел я, товарищ подполковник, чтобы по морде тебе дать как следует. Малая это, конечно, плата за смерть Ксюхину…

И, недолго думая, коротким резаным хуком справа заехал Янчевскому в скулу. Мигом тот на спину завалился, головой о дверку серванта ударившись. Звякнул хрусталь за стеклом, жалобно дзинькнули чашки кофейные. Не ожидал чекист столь внезапного поворота событий.

Подошел Иван к противнику, навзничь лежащему, за ворот рубашки тряхнул-поднял и, к стене прислонив, произнес:

– Ну а теперь дай мне сдачи, если ты мужчина!

Поднял Янчевский глаза на Ивана. Совсем другой у чекиста теперь взгляд. Ни напряжения в нем, ни интереса, ни даже ожидания нового удара. Лишь страх в глазах читается.

Сплюнул Зарубин со злости.

– Всегда трусом был. Только и мог, что ксивой своей комитетской прикрываться! Тебя, сука рваная, даже бить противно!

2

Выслушал майор Коноплев речь хомуталинскую по телефону, трубочку на рычаг положил и Родионова к себе вызвал – того самого старлея угреватого, которого давеча на Залинию посылал.

Того самого, который, сто долларов от Ивана получив, приказ начальственный похерил.

Недолго Семен Геннадьевич с подчиненным беседовал.

Недолго, но убедительно.

Коноплев барбосом начальственным лает: что, обосрался, голубчик? Уже и такого пустяка поручить нельзя? Какой же ты мент после этого? Служба часом не наскучила? Погоны плечи не жмут?

Старлей, шавкой униженной: да этот Щедрин не один был, трое, то есть четверо, мужиков незнакомых в хате сидели… Откуда я знаю, кто они? Не верите – у подчиненных моих спросите!

Майор: ты что, совсем охренел? В машину надо было старика усадить, да по-быстрому сюда, в горотдел. А тут, определенной ловкостью рук обладая, в карманах его что угодно найти можно – хоть патроны от «макарова», хоть килограмм героина. И профессиональных понятых быстренько организовать. Понял, мудила? А раз понял – исполняй!

3

Вышел Иван из подъезда Янчевского, уселся на скамеечке, достал из внутреннего кармана авторучку и тетрадку в обложке клеенчатой, трубочкой свернутую. Раскрыл тетрадь и, закурив, фамилию ненавистную в графе «Кредит» вычеркнул.

И со двора вышел. Идет он, назад не оборачиваясь, а потому не видит, как позади, на расстоянии приличном, за ним Валик Кучинский, стукач милицейский, семенит…

4

Есть такой лозунг «Хлеба и зрелищ!». Его, говорят, римские императоры придумали, на кумаче огромном написать повелели да на Колизее тот транспарант и прибить – чтобы народ древнеримский в курсе государственной идеологии был.

Давно это было, две тыщи лет назад. Но и теперь, в наши дни, мало кто понимает, что лозунг этот почти всю человеческую сущность определяет. Потому как, если бы понимали, не задавались бы глупым вопросом: и зачем это господин Хомуталин в центр развлекательный столько бабла вбухивает!

А ведь все просто, все на поверхности…

Что человеку для жизни нормальной надо? Правильно – жрать часто и досыта. Но тем человек разумный от животного дикого и отличается, что его не только кормить-поить следует, но и развлекать. Невеликое это счастье – в общем котле с баландой кусок сала выловить. Рабов древнеримских – и тех на экскурсии в Колизей вывозили. Не хлебом, как говорится, единым…

Что касается «хлеба», то здесь Петр Владимирович – хозяин в нашем городе единоличный. Под кого сельское хозяйство акционировано? Под Хомуталина. Кому лучшие городские заводы-фабрики принадлежат, кто народу зарплату платит? Он же.

Водка чьего производства в гастрономах да рюмочных продается? Тоже его. Не дай бог, перекроет Петр Владимирович краники, и все, кранты нашему городу.

А коли в хлебе насущном господин Хомуталин – монополист естественный, то, стало быть, таким же и в зрелищах стать надобно. Одно за собой другое тянет. Кто народ кормит-потешает, тот ему и господин.

Тут, конечно, множество вопросов возникает. И главный вопрос такой: окупится ли в нашем небогатом городе Диснейленд областного масштаба?

Окупится, считает Петр Владимирович. Не сразу, конечно, года за три-четыре. Ну, максимум за пять. Вон сколько в календаре дней красных, когда люди по дворам-улицам бесцельно слоняются, не зная, куда себя деть! Так почему бы не привезти в город кривляк эстрадных, чтобы они в развлекательном центре народ потешили?! Плюс гулянья массовые на Пасху да Первомай.

Плюс праздники города. Плюс фестиваль какой-нибудь ежегодный соорудить вроде «Славянского базара». Тут уж как пить дать – и из других областей народ в город наш потянется деньги кровные тратить…

Но даже если центр развлекательный больших прибылей не принесет, не останется Хомуталин внакладе. Потому что «Хлеба и зрелищ!» – не просто лозунг. Это уже идеология. Еще с древнеримских времен. А человек, такой идеологией вооруженный, на многое претендовать может. И не только в масштабах города нашего…

5

Бегут голубые вагоны меж желтеющих осенних полей. Сидят пассажиры на скамеечках желтых, перочинными ножиками изрезанных. Кто-то свежей газетой шелестит. Кто-то с соседом в подкидного дурачка играет. Кто-то приятелю хвастает о во-от таких боровиках, в прошлый раз на лесной опушке найденных. А кто-то слухи последние пересказывает – о центре развлекательном, который добрый дядя Хомуталин для города нашего строит…

Сидит Иван у окошка, держит на коленях общую тетрадочку в фиолетовой клеенчатой обложке. Доволен Зарубин, потому как в «Дебете» лишь одна фамилия дяди Коли осталась…

…Вернул-таки он Катюше долг – именно так вернул, как и рассчитывал. От Янчевского выйдя, поменял он баксы на рубли, сунул в кошелек, загодя купленный, и в огороде на огуречной грядке и положил – у самого забора. А потому на грядке, что знает: пойдет Катя перед обедом в огородик огурцы-помидоры к столу снимать. А уж кошелек-то там мудрено не заметить.

Оправдался расчет Зарубина. Сел за стол, смотрел на сына одноклассницы бывшей, в машинки на полу играющего, а сам-то и дело в окошко глазом косил. И видел: бежит Катя к дому, кошельком размахивает.

Улыбнулся Иван – удалась ему уловка.

– Смотри ты, какие овощи-фрукты у тебя на грядах-то выросли! – молвил удивленно.

Уселась Катя за стол, содержимое бумажника на скатерть вывалила и принялась купюры считать.

Но недолго эйфория Катина длилась. Сменился восторг сперва недоумением, а потом и растерянностью.

– И кто бы это потерять мог?

– Где именно он лежал?

– Да у забора… Пойдем покажу!

Пришлось Зарубину из-за стола подняться, в огород пройти.

Пришлось посмотреть на место находки: где именно находка лежала, как далеко от забора, под каким именно огуречным листом…

– Верно, пьяный какой утром из кабака возвращался, облокотился о забор, да кошелек у него из кармана и выпал, – предположил Иван.

Закусила Катя губу.

– Мне находка-то в радость… А ему каково? Получается, что радость моя кому-то горем обернулась!

Долго Зарубину подругу детства убеждать пришлось. Разные аргументы выдвигать. И о том, что мудрено теперь владельца кошелька сыскать. И о том, что наверняка небедный человек эти деньги утратил – вишь, кошелек какой дорогой. И о том, что не хрен пьяным по Дмитриеву Посаду ходить, а уж если выпил, то не разбрасывайся бумажниками по грядкам чужим…

Убедил-таки себе оставить. Но, как Ивану показалось, догадывается Катя, каким образом кошелек этот на грядках огуречных очутился. Ведет себя как-то странно…

…Бегут голубые вагоны электрички меж желтеющих осенних полей. Стучат колеса на рельсовых стыках: тук-тук, тук-тук… Хорошо и спокойно на душе Ивана.

Свернул Зарубин тетрадь заветную трубочкой, во внутренний карман сунул. По нагрудному рукой провел, куда конвертик с полутора тысячами долларов положил – деньгами, которые Карелину отдать надобно.

А в динамиках вагонных – объявление:

– Остановка Балабаново. Следующая станция – Покровское.

В Покровском Николай Николаевич Карелин живет. Минут через пять выходить Зарубину…

6

Подполковник Федеральной службы безопасности Владимир Иванович Янчевский сунул себе палец в рот. Пощупал десну разбитую, поморщился…

Два верхних зуба шатаются, нижний и вовсе вывалиться норовит. Слюни кровавые по подбородку стекают, скула зудит немилосердно, а глаз левый так заплыл, что вовсе ничего не видит.

Подошел Владимир Иванович к трюмо, взглянул в отражение свое и ужаснулся. А потому ужаснулся, что не признал себя, привычного. Монстр какой-то из зеркала смотрит: левая часть лица целиком багровая, как закат над морем, правая белая, точно парус одинокий. Юшка красная из носа двумя дорожками стекает. Сорочка любимая в пятнах кровавых. И что самое страшное – зубы Владимира Ивановича по-прежнему мелкую дробь выстукивают, хотя никакого Зарубина тут, дома, и в помине нет!

Ясное дело, историю сегодняшнюю он просто так оставлять не намерен. За такие вещи наказывать надобно. Но как? А вот тут – непонятно. Конечно, можно прямо сейчас позвонить в управление и, приметы зарубинские назвав, оперативную машину вызвать. Задействовать план «Сирена», изловить негодяя…

Город маленький, далеко от дома отойти Иван не успел, да и внешность слишком приметная.

А чего Владимир Иванович этим добьется? Ну, заберут Зарубина, передадут в ментовку, там протокольчик составят и отпустят, предварительно расписочку взяв, что он по повесткам к следователю будет являться. Неприменимо в таких случаях изменение меры пресечения и взятие под стражу. Потому что вменить обвиняемому можно только одно: умышленное легкое телесное повреждение или побои. А срок по такой статье смехотворный. Да и срок теперь за подобное не дают, штрафом отделается.

Но и это еще не все. Придется товарищу подполковнику рапорт на имя начальника управления написать: так, мол, и так, товарищ генерал, получил я легкие телесные повреждения, а постоять за себя не сумел. То-то недоброжелатели веселиться будут, то-то пальцем тыкать: мол, какой же ты старший офицер ФСБ, коли какому-то серому мужику сдачи дать не смог?! А потом Зарубин-то наверняка о причине мордобоя расскажет – и об Оксане Медведевой, и о причинах самоубийства ее, и о многом другом… Нужен ли Владимиру Ивановичу такой скандал? Конечно же, нет.

Правда, на Зарубине давешнее убийство висит. Ментам-то нашим старый «висяк» за счастье закрыть, но тут прежний вопрос возникает: почему это Иван повел себя так борзо? Только потому, что неизбежных последствий не боится, считает Янчевский. А почему не боится? А вот это пока неведомо…

Прошел товарищ подполковник в ванную и, холодную воду открыв, долго морду побитую мыл. Утерся полотенцем махровым, вернулся в зал, взял трубочку радиотелефонную.

– Алло…

А из трубки в ответ – скрипучее:

– Майор Коноплев слушает…

7

– Фамилия?

– Щедрин.

– Имя-отчество?

– Василий Захарович.

– Дата и место рождения? Место работы?

Скользит стерженек авторучки по серой казенной бумаге.

Сопит лейтенант милицейский, протокол составляя. На задержанного даже головы не поднимает: не человек теперь Василий Захарович для товарища лейтенанта, а сырой материал, вроде глины, из которого-то слепить-изваять надобно, что высокому начальству угодно.

Грамотные ваятели криминальных образов в ГУВД нашем служат. Велик и безотказен их арсенал: провокации, лжесвидетельства, шантаж, подставы… Есть и спецспособы, как из ни в чем не повинного человека преступника сделать.

«Ласточка», например, – это когда гражданину руки-ноги позади спины связывают, на пол бросают и оставляют в таком положении пару часов полежать, чтобы о поведении своем недостойном подумал. Или «слоник» – это когда на морду гражданина противогаз надевают и кислород перекрывают. Оба способа в предварительном дознании хороши, потому как при огромной эффективности никаких следов не оставляют. Но это – для самых злостных. А этого старика очкастого достаточно в «обезьянник» на пару часов бросить. Что и было сделано сразу же после задержания…

– Чего задумался? Место работы!

– Пенсионер я. – Щедрин на каракули ментовские глянул, головой покачал и вымолвил укоризненно: – Товарищ лейтенант милиции, в слове «пенсионер» после «п» буква «е» пишется…

– Кому надо, тот поймет, – товарищ лейтенант отреагировал. Паспорт задержанного в руках повертел, на страничку прописки взглянул и, почерком малограмотным графу «место жительства» заполнив, протокол Василию Захаровичу сунул.

– Вот тут распишитесь… С протоколом обыска согласен?

– Нет.

– Как это нет! – Лейтенант нахмурился и, грязно-серый листок из папки достав, зачитал официально: – «При проведении обыска в частном доме по адресу Поселковая, 3 у гражданина Щедрина В. З. изъяты следующие боеприпасы: патроны к пистолету «ПМ» – 4 штуки, запал для гранаты «РГД-5» – одна штука. Объяснить происхождение найденного Щедрин не сумел. Понятые: Кучинский и Васильченко…» – Отложил лейтенант протокол, на задержанного грозно глянув: – На кого патроны готовил? В кого гранату бросать собрался?

– Подбросили мне эти патроны.

– Вот на суде это и объяснишь… Если только доживешь до него. Потому что до суда придется тебя в тюрьму посадить. Избрать в качестве меры пресечения взятие под стражу, – сообщил лейтенант о тюрьме, закатил паузу звонкую, как мячик футбольный, и неожиданно: – Впрочем, тут за тебя уже хлопочут.

– Вот как? И кто же?

Поднялся милиционер из-за стола, отлучился из кабинета на минуту и, вернувшись, сообщил доверительно:

– Сейчас с тобой говорить будут…

8

Расчищается Залинейный район от пепелища. Урчат бульдозеры, гудят самосвалы. Стучат механизмы, сваи в котлованы забивая: уу-ух! уу-ух!

И с каждым «Уу-ух!» несутся по городу нашему слухи. И все – об одном и том же: о центре развлекательном, который тут Петр Владимирович строит.

То, что место это будет покруче Диснейленда и Парка Горького, и так ясно. Знаете, что наш Хомуталин замутил? Собирается, значит, на открытие развлекательного центра саму Аллу Борисовну пригласить! Да нет, кроме шуток, серьезно, уже в Москву ездил, водку с ней пил и ее принципиальное согласие получил. А еще знаете, кто приедет? Леонардо Ди Каприо. Ммм, красавец-мужчина! Какие там шутки, полхрена в желудке! Точно вам говорят.

А еще знаете, что в центре будет? Точки бухловые.

Много-много. И на любой вкус. С водярой дешевой, вкусной и питательной.

А еще – автоматы игральные, в которые только тупой да ленивый не выиграет. А еще – казино. Разные казино, для бедных и для богатых. А еще…

…Как все-таки коротка народная память! Потому и коротка, потому что мыслями люди больше в будущее устремлены, нежели в прошлое. Будущее – оно всегда ведь более светлым и радостным кажется, нежели минувшее. А потому забыл уже народ и о пожаре недавнем, и о жертвах, и о людях, без крова оставшихся. Забыл и не вспоминает. И даже вопросом не задается: кому, зачем и для чего пожар этот нужен был?

Зря, между прочим, не вспоминает. Не ровен час – в каком-нибудь другом районе полыхнет…

9

Опустил Василий Захарович глаза, взглянул в стол, чтобы с мыслями собраться, а когда поднял, то вместо милиционера увидел перед собой молодого мужчину. С глазами наглыми-пренаглыми. Того самого, короче, который давеча на хомуталинском «Кадиллаке» приезжал. Сидит наглоглазый хам, ногу за ногу заложив, парфюмом заграничным благоухает.

– Ну что, старый, влип?

Промолчал Василий Захарович. А что еще ему говорить? И так все ясно.

– Говорили же тебе по-хорошему – соглашайся, – цедит общественный помощник депутата Хомуталина, явно пикантностью ситуации наслаждаясь. – А ты не верил… Короче, выбор у тебя невелик: или в изолятор идешь и после суда – на зону… Если, конечно же, со здоровьем своим хилым до суда в камере больше полугода протянешь. Или выметаешься ко всем ебеням из хаты и доживаешь век не в тюрьме, а в доме престарелых. Однокомнатную хату взамен тебе больше не предлагают: раньше надо было думать. Сразу: или «да», или «нет». Ну?

Молчит Василий Захарович… Понуро молчит, убито. Что и говорить: многое он за свои семьдесят три года повидал. Но с таким еще не сталкивался. Кто из дому выгоняет? Ученик бывший…

А наглоглазый, молчание собеседника за отказ приняв, обернулся в сторону двери:

– Эй, летеха, как тебя там? Подойди-ка…

– Хорошо, согласен, – молвил Щедрин обреченно.

– То-то… Слышь, летеха, вали на хрен, пока больше не нужен, – это общественный помощник подоспевшему на цырлах милиционеру скомандовал.

Достал наглоглазый кейс с золочеными замочками, с собой принесенный, крутанул наборные циферки кода. Бумаги на стол положил.

– Так, распишись здесь, здесь и еще вот здесь… И тут, на последней странице. Собственноручно: «Претензий не имею. Щедрин В. З.»

Расписался Василий Захарович, даже не читая. А собеседник, документы сложив, из-за стола поднялся и бросил напоседок:

– Короче, так: на сборы – два дня. Не уложишься – вместе с домом под бульдозер пойдешь. Дошло до тебя, старый мудила?

10

Гудит хатенка о трех окнах. На весь Дмитриев Посад гудит.

Прямо-таки ходуном ходит. Накурено в Катиной комнате – хоть топор вешай. А шуму-то, шуму – что в винно-водочном, когда поутряни дешевое бухло отпускают!

Алик Козлов, сосед-музыкант интеллигентный, за изнасилование малолетки полный срок отмотавший, меха аккордеона растягивает, русские народные песни орет. А вот Валера Баклажан, алкаш из пивнухи, от песен этих так рассентиментальничался, что даже сдержать себя не может. Мужики какие-то серые спорят ожесточенно, матерно, того и глядишь, в морды друг другу вцепятся. Шалавы малолетние сигаретным пеплом под стол сыплют.

Кто-то приходит в дом не здороваясь. Кто-то уходит не прощаясь. Никто на пришедших-ушедших внимание не обращает.

Потому как сегодня – праздник души хозяина дома. Гуляет Михеев Коля. Всем рад, всем наливает, со всеми пьет…

Тут, конечно, спросить уместно: а по какому поводу праздник? А ни по какому. Просто так, без повода. Появились у Коли деньги, вот и устроил он гульбище, какого душа его просит. Что, повод для этого нужен? Была бы причина с головой в загул броситься, как в омут бездонный!

А откуда у Коли деньги-то? Он ведь, блатной романтик, из принципа не работает, даже бутылки по скверам не собирает…

Да неужели не ясно откуда? Да у Кати забрал. Те самые Иваном отданные и ею на огуречной грядке «найденные».

Сидит Михеев во главе стола, подбоченясь, ковыряет ложкой остывшую манную кашу да на гостей гордо поглядывает.

А Катя Ефимова с сыном малолетним с самого начала пьянки во дворе, во времянке сидит. Тихо-тихо сидит, аки мышь в подполье. Но ей с сыном маленьким и здесь хорошо.

Табачищем не разит, водяра рекой не льется, да и слов матерных никто не произносит. Конечно, надо бы ей возмутиться, надо бы алкашей из дому выгнать, да только как подумает Катюша о том, что дома теперь творится, так руки у нее и опускаются. Идти, скандалить, ханыг метлой поганой гнать… А Коля потом ей такой концерт закатит, что мало не покажется! Дом-то, если честно, действительно не ее. По дурости когда-то на Михеева переписала.

Но, если честно, не поэтому не идет Катя с гостями разбираться. Точнее, не только поэтому. Понимает она, что все сегодня происходящее – вроде как в наказание ей. За то, что на деньги, пусть найденные, но все-таки не свои, прельстилась. За то, что чужой потере невольно обрадовалась.

Потере, которая кому-то слезами обернулась. Так что теперь – ни денег, ни покоя душевного. И поделом.

Такая вот она честная, Катюша. Потому, наверное, и несчастная…

11

Бегут голубые вагоны меж вечерних полей. Стучат голубые вагоны на рельсовых стыках, качаются: тук-тук, тук-тук… Но от звука этого на душе Ивановой ни спокойствия, ни радости.

С тяжелым сердцем возвращается он в город из Покровского.

И причин тому предостаточно…

Нет Николая Николаевича в живых. Три года, оказывается, как помер. Это Зарубин от его племянника Миши узнал, который теперь в доме Карелина живет. Выслушал Иван племяша прямо на крылечке (тот почему-то гостя в дом пригласить не догадался), помолчал и на вопрос хозяина – кем, мол, вы ему приходитесь – прямо ответил: должником. И объяснил вкратце почему и за что. И конвертик племяннику протянул.

Взял Миша конвертик, раскрыл – глазам своим не верит.

Пересчитал купюры. На свет посмотрел. Пальцем потер. Зажмурился. Затем вновь глаза открыл.

…Ох, и не хочется же теперь, в электричке вечерней, Зарубину о беседе с племянником покойного дяди Коли вспоминать!

Спустя пятнадцать минут беседы понял Иван, кто перед ним: козел голимый, не в обиду Николай Николаевичу сказано. О дяде покойном – ни слова, ни полслова. Будто и не жил он на белом свете. Спросил было Зарубин, на каком кладбище батин друг похоронен, а Карелин-младший лишь отмахнулся: мол, как помер дядька, так ни разу у него на могиле и не был.

– Даже, наверное, и не найду ее теперь, – признается.

И, неприязненный взгляд гостя поймав, тут же оправдание выдвинул: да что мы все о мертвых да о мертвых? О живых думать надо… Не о прошлом, а о будущем!

И еще через полчаса поделился, как он себе это самое будущее представляет в контексте внезапного обогащения. А заодно – и в контексте профессии: Миша, оказывается, когда-то в институте на искусствоведа-реставратора учился! На жизнь и поныне реставраторством зарабатывает: антиквариат по мелочовке скупает, в божеский вид приводит да коллекционерам и продает.

А деньги ему вот для чего надобны: живет, мол, в соседнем селе попадья, вдова уважаемого священника-старообрядца. Есть у нее две фамильные иконы – восемнадцатый век, ветковская школа. Не хватает старухе на пропитание, вот и решила она иконы продать.

Решить-то решила, да цены настоящей им не знает. А стоят они минимум в десять раз больше, если крутым фирмачам в Москве загнать.

– Ты, конечно, сам вправе решать, как деньгами распорядиться, потому что наследник единственный покойного дяди Коли. Но попомни мои слова: ох, и икнется же тебе когда-нибудь этот бизнес! – терпеливо хозяина выслушав, резюмировал Зарубин и пошел прочь.

Даже прощаться с хозяином не пожелал…

…Бегут голубые вагоны электрички меж желтеющих осенних полей. Стучат колеса на рельсовых стыках: тук-тук, тук-тук… Сидит Иван у окна, смотрит в тетрадь, где в графе «Кредит» лишь одна фамилия Булата Амирова осталась, и думает.

Вот как, оказывается, бывает: не все долги, которые мы возвращаем, людям на пользу идут…

Глава 5

1

– Магамэд!

– Ва?

– Магамэд… Ты мужчына ылы нэ мужчына?

Пауза.

– Мужчына…

– Жэншына ты, Магамэд, а нэ мужчына.

– Ва, Булат, зачэм такой абыдны слов говорыш?

– А ты к зэркалу падайды, пасматры и скажи, кого ты там выдыш.

Магомед крючконосый – тот самый водила «Урала», который на Дмитровском кладбище «группой захвата» руководил, – поднялся послушно и к зеркалу подошел. В отражение свое уставился.

М-да-а-а… Никак отражение Магомедовой морды на человеческое не похоже. С баклажаном переспелым больше сходства. Расквашена харя до сплошной синевы с черным отливом.

– Так что ты там выдыш, а? – Это Булат Амиров, пахан дагестанский, на земляка своего наезжает.

– Сэба…

– Какой к эбэны матэры сэба, а? Развэ ты это, Магамэд? Ты что – с такой морда родылса? Ты что – такым в этот город приэхал? Садыс!

Сел Магомед.

– Ты нэ джыгыт, Магамэд! Жэншын ты! Твой обыдчык, русак долбаный, до сых пор по зэмля жывым ходыт! А ты палэц о палэц нэ ударыл, чтобы найты эго! Навэрное, нравытся тэбэ с битый морда жыт!

Молчит Магомед униженно – понимает справедливость Булатовых слов.

– Ты когда мэст дэлат будэш, а?

– А гыдэ мнэ эго искат?

– Э-э-э, совсэм тэбэ тот русак мозг отбыл! – Булат горячится. – Нэ понымаэш? Кто тэбэ тот надгробый показал? Валык-алкаш. Что он тэбэ сказал? Что у Зарубиных ныкакой родствэннык в город этот нэ остался! Откуда Валык-алкаш про это знаэт, а? Вон он, во двор ходыт… Пойды, поинтэрэсуйса!

Поднялся крючконосый, на Булата взглянул обиженно, но не сказал ничего. Все правильно – надо срочно «мэст дэлат».

Иначе упадет в глазах земляков авторитет Магомедов ниже плинтуса.

Вышел он из конторы «Ритуала», встал на крыльцо и Кучинского, по двору стеснительно ошивающегося, пальцем поманил.

– Что, Магомед? – Валик, угодливо.

– Иды суда, дорогой. Садыс рядом. – Крючконосый, на крыльце усевшись, сигаретной пачкой зашелестел и, кладбищенского наводчика «мальбориной» угостив, сразу же к делу перешел: – Слыш, Валык, мы когда на Дмытровскый кладбыщ вмэстэ за красывым гранытным памятныком эхали, ты минэ сказал, что родствэнников у тэх покойных… Зарубиных, нэ осталос. Говорыл такой слов?

Сглотнул Валик слюну, быстро-быстро кадык его над воротом грязного свитера заходил. Не угости его только что Магомед сигаретой – наверняка бы подумал, что будут его теперь бить за наводку неудачную.

– Ну, говорил.

– А знаэшь об этом откуда?

– Так ведь у стариков тех, под памятником лежащих, только один сын и был. И никого больше.

– Тот самы, каторы на нас напал, да?

– Ага.

– Ты ж только что сам сказал, что ныкакой родствэннык нэ остался!

– Понимаешь, Магомед. – Валик доверительно шепчет, дорогой сигаретой наслаждаясь. – Когда-то очень давно мужика, Ивана Зарубина, этого посадить должны были… За убийство. Ну, и как водится, сбежал из города, чтобы под «вышак» не попасть. А потом слух пошел: якобы пришла откуда-то из Сибири бумага, будто бы он то ли погиб, то ли умер.

– А ты тот Иван хорошо знаэш?

– Дома наши на Дмитриевом Посаде друг от друга через дорогу стояли! Друг детства, можно сказать!

– Ну и хэровый жэ у тэба друзья! – Магомед, в сердцах. – А гыдэ он в городэ жит можэт?

– Тоже не знаю…

– Слушай, Валык… Ты по городу ходыш, бутылки собыраэш, много разный людэй видэш… Можэт, и Иван этот встрэтыш. Так еслы встрэтыш – прослэды, дорогой, куда он пойдот. А потом минэ скажыш. Ты вэд нас знаешь – мы люды щедрыэ, тэх, кто нам помогаэт, никогда нэ обидым. Договорылыс?

2

Гудит ресторан «Золотой петушок». Лабухи на подиуме в песнях отечественной эстрады извращаются. Официанты по маршруту зал – кухня – зал так и снуют, все ноги посбивали.

Швейцар у входа за вечер искричался, объясняя несознательным гражданам, что мест, понимаете ли, нет. Только сюда, в отдельный кабинетик, звуки попсовые почти не проникают. И официант не измучен совсем – только один столик ему сегодня и обслуживать. И хотя за столиком этим есть свободные места, никто на них не позарится. Потому как отдельные кабинеты в «Золотом петушке» – только для белых людей. Для пьянок без свидетелей. Для переговоров конфиденциальных. Для бесед задушевных.

Сегодня в кабинете «Золотого петушка» будут пить да беседовать два очень уважаемых человека. Подполковник Федеральной службы безопасности Владимир Иванович Янчевский и майор Министерства внутренних дел Семен Геннадьевич Коноплев.

Сделал Янчевский заказ – и умчался официант, щедрые чаевые лелея. Посмотрел Владимир Иванович на часы – минут через десять Коноплев появиться должен. Поднялся, к зеркалу подошел, на отражение свое взглянул критически. Черт, тональный крем, которым гематома под глазом замазана, почти стерся. Вон какой синячище вылез! Достал Янчевский тюбик, выдавил розовую кашицу на палец, в подглазье тщательно втер… А вот скула так опухла, что никакой тональный крем не поможет…

Только чекист свою харю в порядок привел – и Коноплев тут как тут. Поздоровался с чекистом вежливо, скромно так, как и подобает младшему брату из МВД. За столик только после Янчевского уселся; и правильно, знай свое место… Тем более что заказ не тобой оплачен. А тут и официант с яствами подоспел.

Сперва беседа нейтральной была. О местном Диснейленде, который Петр Владимирович на месте сгоревшей Залинии строит. О минувшем кризисе. О забугорных курортах. Потом на дела службы перешли. Потом о милиции-полиции заговорили.

– Кстати, как там у вас в УГРО с раскрываемостью? – Владимир Иванович осторожно.

– Нормально. Больше, чем в среднем по России. Семьдесят семь – восемьдесят процентов. – Семен Геннадьевич индифферентно.

– А вот у нас в конторе раскрываемость практически стопроцентная. – Янчевский снисходительно так.

– Так ведь у вас и проблем куда меньше! И кадры у вас получше!

– Как сказать…

Сфокусировал чекист взгляд на менте – напряженный такой взгляд, холодный, немигающий. Думает: сейчас о главном беседу начать или выпить еще? Нет, все-таки лучше еще остограммиться, потому как товарищ майор вроде бы до нормальной кондиции недобрал.

– Ну что, давай, Семен Геннадьевич, за стопроцентную раскрываемость!

– Давай, Владимир Иванович!

Выпили, закусили. О том о сем переговорили. Затем опять выпили. На этот раз ни за что. Без тостов. Просто так.

– Кстати говоря… Мы вот сейчас о раскрываемости, о «висяках» заговорили, а я на днях одного вашего клиента случайно на улице встретил.

– Вот как?

– Представь себе, Семен Геннадьевич… Помнишь, убийство у нас нашумевшее было? Валера Титов…

Наморщил товарищ майор жирный лоб.

– Постой, постой… Ты что, Зарубина в виду имеешь? – спросил Коноплев недоверчиво и, тарелку от себя отодвинув, на собеседника уставился.

Откашлялся Коноплев.

– Если это и вправду Зарубин… Чего ему в нашем городе понадобилось?

– Может, отомстить кому-то решил? – Янчевский осторожненько так петельку подкинул.

– Спустя столько лет? Кому?

– А это ты у него спроси… Если только ваша «уголовка» его изловить сумеет, – произнес Владимир Иванович с показным скепсисом и, водки товарищу майору подлив, добавил примирительно: – А вообще, если разобраться, это даже и к лучшему, что он в наш-то город вернулся. «Висяк» закроете, милиции это несомненный плюс. Ну что, дорогой Семен Геннадьевич, давай-ка еще раз за стопроцентную раскрываемость выпьем!

3

Небольшая серая папочка с веревочными тесемками. На титуле – надпись устрашающая: «УГОЛОВНОЕ ДЕЛО».

Немного бумажек в папочке. Документы предварительного дознания. Баллистическая экспертиза. Дактилоскопическая экспертиза. Патолого-анатомическая экспертиза. Фотографии места преступления. Протоколы допросов свидетелей: Супруна Михаила Андреевича, Хомуталина Петра Владимировича, Зарубина Ивана Алексеевича. Постановление горпрокуратуры о заключении под стражу подозреваемого в совершении преступления, Зарубина Ивана Алексеевича. Постановление о подаче в Федеральный розыск опасного преступника Зарубина. Копия свидетельства о смерти гр. Зарубина. Постановление горпрокуратуры о прекращении уголовного дела в отношении подозреваемого Зарубина в связи со смертью последнего.

Все.

Снял исполняющий обязанности начальника ГУВД телефонную трубку, дежурного вызвал.

– Так, Гаранин. Дело – в повторное производство. Этот преступник вновь в нашем городе объявился. Наверное, очередное убийство замыслил. Срочно составить подробные ориентировки для ознакомления личного состава. Да, и еще: там оперуполномоченый наш, старлей Родионов, ханыгу одного прикормил в добровольные помощники. Кучинского. Отправь за Родионовым машину и передай, чтобы по дороге Кучинского из дому выдернул. Родионова, как появится, – в мой кабинет. Работки ему подкину. Да, чуть не забыл: принеси-ка мне личное дело.

– Старлея Родионова?

– Да нет, ханыги Кучинского.

4

– Ханыга Кучинский!

– Я.

– Где, когда и при каких обстоятельствах ты видел гражданина Зарубина Ивана Алексеевича? Вот этот, фотографии посмотри…

– Ага… Он самый. А видел я его тридцать первого августа, заполночь, в районе ресторана «Золотой петушок». Я, товарищ старший лейтенант, сразу Семену Геннадьевичу позвонил, как его встретил. А товарищ майор мне почему-то не поверили.

– Это точно Зарубин был?

– Мамой-папой клянусь!

– Вы раньше знакомы были!

– А как же! Друг детства, можно сказать!

– Он тебя узнал?

– Кажется, узнал.

– Куда он от ресторана пошел?

– Не знаю.

– Ты его в городе потом встречал?

– Не-ет.

– В глаза, в глаза мне смотри! Так встречал или нет?

– Встречал.

– Где, когда, сколько раз, при каких обстоятельствах?

– Один раз в Парке культуры и отдыха…

– А во второй раз?

– Вчера утром на Красноармейской.

– Больше его не видел?

– Нет.

– Короче, так, внештатный сотрудник Кучинский. Ты по городу ходишь, бутылки собираешь, много разных людей видишь. Может, и преступника этого встретишь. Так вот: если встретишь – проследи, куда он пойдет. И сразу же или мне, или в дежурную часть позвони. Телефон у тебя есть. Ты ведь нас знаешь – мы, менты, люди хорошие, тех, кто нам помогает, в обиду не даем. Договорились?

5

Скрипнули тормоза вагонные, разъехались половинки дверей, и народ из электрички на перрон скопом повалил. Половина десятого вечера, а над вокзалом нашим – тьма непроглядная. Ни реклам тебе огненных на площади привокзальной, ни многоцветия иллюминации. Чай, не Москва у нас, чтобы электричество зазря переводить. Вот построит добрый дядя Хомуталин на Залинии свой Диснейленд – там все будет: и иллюминация, и рекламы. И еще много чего.

Дождался Иван, пока людская волна с перрона схлынет, последним из вагона вышел. И сразу же в свой портрет глазами уперся. Не теперешний – давешний. Висит портрет за стеклом. Рядом с другими портретами. Вверху – надпись: «Их разыскивает милиция». А под портретом Ивановым – такое:

ЗА СОВЕРШЕНИЕ ОСОБО ТЯЖКОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ РАЗЫСКИВАЕТСЯ

Зарубин Иван Алексеевич

Приметы: рост – 195–197 см, телосложения плотного, широкоплеч, волосы черные, кудрявые, лицо овальное, глаза черные, нос прямой.

И тут же: фотография молодого Зарубина. Странно Ивану на себя давешнего смотреть. А еще более странно приметы читать – не какого-нибудь абстрактного преступника, а собственные.

Оперативно, однако, менты в нашем городе работают!

6

Бредет Валик Кучинский по утреннему Дмитриеву Посаду, у каждого дерева останавливается. Херово теперь Валику – кто б только знал, как херово! Вчера ночью менты поганые подняли его пьяного, из теплой постели, сунули в «уазик» – и в ГУВД. На инструктаж. И чего это их так Иван Зарубин заинтересовал? Звонил ведь Валик давеча самому Семену Геннадьевичу, сигнализировал, да не придал милицейский начальник словам осведомителя внимания. А вчера вечером – будто шилом в жопу ментов кто кольнул.

Да хрен на него, на Ивана-то! Куда хуже другое. Вышел вчера Валентин из здания ГУВД аж в половине двенадцатого вечера. Вышел и понял: не сможет он в ближайшие два часа заснуть. Пока не выпьет. Пришлось вновь в мусарню возвращаться, чтобы у старлея Родионова на флакон водяры выклянчить. Из фонда материального поощрения внештатных сотрудников. Так ведь опер, подлец, слишком много денег дал.

Нет, чтобы только на один пузырь, так на целых два расщедрился. Пришлось вчера над собой усилие совершить, оба в одиночестве выкушать, чтобы добро, так сказать, не пропадало.

А теперь вот Кучинскому плохо. Трубы горят. Похмелиться бы теперь, но где?

Прошел Кучинский Дмитриев Посад насквозь, к хатенке о трех окнах вышел.

Открыты все окна настежь, а из хатенки – пьяные голоса. Кто-то аккордеону подпевает, кто-то всхлипывает трогательно, кто-то зеленого чертика ловить пытается.

Услышал Валик про чертика зеленого и определил безошибочно: свои люди. Восемь утра, а народ, судя по голосам, пьяный в жопу. Но не опохмел это, конечно же, а продолжение ночного застолья.

Может, нальют?

Взошел Кучинский на крыльцо, дернул дверь – не заперто. В зал шагнул.

7

Дорога асфальтовая Дмитриев Посад пополам прорезает. Слева и справа – заборы, заборы, заборы. Разные заборы – из грубых досок внахлест, из штакетника, из шифера, из сетки ячеистой, из дреколья.

Если от начала Дмитриева Посада в сторону кладбища идти вдоль заборов, то после первого же перекрестка пустырь откроется, сорняками заросший. Только не всегда тут сорняки росли. Вон пеньки деревьев фруктовых, а вон слева, среди уставшей за лето зелени лопухов, бордовый кирпич фундамента просвечивается. Дом тут когда-то стоял, с садом…

Дошел Зарубин до пустыря, свернул налево, присел на фундамент разваленный. Закурил, задумался…

Тут и провидцем не надо быть, чтобы понять, о чем думы Ивановы. Всего лишь шестой день он в родном городе, а менты его уже ищут. Ориентировки, фотографии, приметы особые… Смотри ж – столько лет никому до Зарубина дела не было, а теперь вот «разыскивается опасный преступник».

Закусил Зарубин сигаретный фильтр, окурок наземь сплюнул. За наивность себя корит да за глупость. Неужели он, взрослый матерый мужик, и впрямь подумал, будто бы подполковник чекистский, долг мордой своей приняв, без последствий это оставит? Но как еще с Янчевским поступить следовало? Убить его, что ли? Так не кровожаден Зарубин. И не понимает он тех, кто в смертях чужих наслаждение ищет.

Поднялся Зарубин с фундамента разваленного, прошелся пружинисто, ноги затекшие разминая. Не зря он на этом пустыре оказался. Даже и не думал сюда сворачивать – сами ноги привели.

Дом-то, который когда-то здесь стоял, – его, зарубинским, был. Вон там, слева, где чертополох разросся, спальня родительская находилась. Тут, сбоку, – кухня с верандой. Справа – комнатка маленькая, где Иван пацаненком сопливым кораблики из сосновой коры строгал. Посередине – зал…

Ничего от дома не осталось, лишь фундамент бордового кирпича, да и тот полуразрушенный. За каких-то семь лет, после смерти батиной, развалился дом, а то, что осталось, соседи по бревнышкам растащили.

Но знает Иван: в левом углу, там, где когда-то спальня родительская была, в далеком сорок пятом закопал покойный батяня, пацаненок тогда, интересный цинковый ящик с разными железяками. Железяк этих по лесам да полям окрестным пирамиды египетские лежали! Бери, что называется, не хочу.

Забыл совсем Зарубин о наследстве отцовском. Лишь теперь, на развалинах дома родительского оказавшись, вспомнил. А вспомнив, подумал: как знать, может, пригодятся Ивану когда-нибудь те железки из сорок пятого?..

8

– …Во, хахаль моей Катьки пожаловал!

Поднялся Коля Михеев из-за стола и, на плечо Алика-интеллигента облокотившись, стакан граненый водярой прозрачной наполнил.

Стоит Зарубин в зале как громом пораженный. Стоит и не понимает. Где Катя? Где сын ее Сашка? Что за люди незнакомые за столом?

Недолго Зарубин в замешательстве был. Сразу все понял. И на какие деньги Михеев пьянку-погулянку устроил, и почему Кати нет, и что за ханыги за столом собрались. Резанул Колю взглядом; был бы Коля стеклянный, пополам бы его взгляд тот разрезал, как алмаз – стекло оконное.

– Катя где? – спросил Иван глухо.

– И-и-ик!.. А хрен ее знает… Там-м-м, наверное! – Выпил татуированный водяру и рукой со стаканом пустым в сторону окна указал, на времянку, во дворе стоящую.

Развернулся Зарубин, из дома вышел.

А хозяйка уже во дворе стоит. Глаза красные, заплаканные, лицо серое, фигура согбенная. Видать, немало за вчера да сегодня Коля кровушки ее-то попил! Вон морщины какие резкие!

– Ванечка, где ты был?

– По делам ездил. Что там у тебя?

Всхлипнула Катя.

– Погибели на них, алкашей проклятых, нет! Ваня, Ванечка, сделай хоть что-нибудь! У меня Сашка с утра не поен, не кормлен! А домой зайти боюсь – мало ли что у «синих» этих на уме?!

А из хатенки – звуки аккордеонные. Пьяный какой-то тенорком надтреснутым выводит:

Коммиссарского тела мать моя захотела…

Развернулся Зарубин – и в дом. В зал зашел, схватил за шиворот аккордеониста-песенника, за ворот поднял – и в окно открытое бросил. Спустя секунду следом и музыкальный инструмент полетел.

– Кто еще коммиссарского тела хочет? – Иван спрашивает, огромные ручищи свои в кулаки сжимая.

Смотрят ханыги на кулаки Зарубина, и страшно им делается.

Кулаки у Ивана размером с хороший чайник. Ударит Иван таким чайником по голове ханыжьей – все, кранты. Никакой Институт головного мозга не спасет.

– Так, алкаши. – Иван процедил и, на часы взглянув, распорядился: – Всем на хрен отсюда. На все про все – ровно минута. Время пошло.

За минуту все и свалили. Подошел Зарубин ближе и видит: из-под стола обеденного нога в грязном ботинке торчит. Нагнулся Иван, дернул за ногу.

– Слышь, мужик, ты уже три лишних минуты тут отдыхаешь! Не хочешь через дверь – сейчас через окно провожу!

А из-под стола – голос знакомый:

– Ты что это, Ванька?! Друга детства взашей гнать?! Нехорошо это…

Смотрит Иван и узнает «друга детства»: Кучинский Валентин. Етить его мать, вот некстати…

Вылез Валентин из-под стола – грязный, всклокоченный, как леший болотный. Перегарищем так и разит. И сразу к Зарубину с поцелуями слюнявыми.

– Что ж ты меня, Иван, обманул-то тогда? Меня не обманешь! Я тебя сразу признал!

Оттолкнул Зарубин бухаря.

– Вот что. Ты меня в городе этом не видел, я тебя тоже. И теперь ты меня не видишь. Это тебе с пьяных глаз мерещится!

– Конечно, Ваня! Ты просто галлюцинация. Галюник. Никому не скажу, что ты приехал!

Схватил грабками потными руку Зарубина, потряс в знак того, что действительно никому ничего не скажет, и – к выходу.

– Никому! Ни-ни! Могила, Ваня!

А Иван, взглядом его проводив, подумал: такого, как этот, действитительно только могила исправит…

9

Вышел Валик со двора на улицу, свернул Кучинский к магазину, воровато вкруг себя обернулся и, мобильник потертый достав, задумался, кому первому позвонить: ментам или дагестанцам?

Глава 6

1

– Так, мужики, в домино потом доиграете. Из оружейной автоматы по-быстрому взять, бронежилеты да каски надеть – и в машину.

Двое сержантов и один старшина, старшего лейтенанта Родионова выслушав, кости доминошные побросали, повскакивали с табуреток и из прокуренного кабинета в оружейную двинулись.

Не хочется им на задание ехать, а тем более на такое, чтобы с автоматами, касками да бронежилетами. Не хочется, а надо.

– Где происшествие, Сергей? – старшина у Родионова спрашивает.

– Пока что нигде, – сурово старлей отвечает. – На Дмитриев Посад едем. Преступника матерого будем брать. Зарубина – ну, того самого, на которого нам ориентировку нарисовали. Так, Витя, ты за руль давай. Гастроном на Розы Люксембург знаешь? Вот к нему и рули.

Катит «уазик» по улице, сыплет мигалка синими всполохами вокруг себя. Поглаживают натруженные милицейские ладони рожки автоматные. Позвякивают на поясах наручники вороненой стали. А в это самое время матерый преступник Зарубин сидит где-то на Роза Люксембург и не знает…

Ох, не знает!

2

– Руслан, дорогой, и ты, Султан… Мынэ ваш помощ нужна. Хватыт в нарды играть, потом доыграэтэ. Когда домой прыэдым.

– Откуда приедем, Магомэд? – молодой джигит Руслан ему отвечает. – Куда мы еще ехать должны? Зачем? Что, тут разве плохо? Сейчас мне Султан проиграет, ты на его место садись!

Руслан – это свояк Магомедов. Молодой парнишка, двадцать два только-только исполнилось. Но то, что Руслан молодой, вовсе не означает, что он не джигит. Повоевать уже успел.

Ранение боевое имеет. Стреляет как профессиональный киллер.

Из любого оружия: хоть из «АК-74», хоть из «узи». А умный-то, умный какой! По-русски лучше всех на Климовке разговаривает. Не говоря уже о родном аварском. Книжки разные читает. Кроссворды в газетах разгадывает. Вон в нарды у самого Султана, еще одного Магомедова родственника, постоянно выигрывает.

– Да паслушай ты мэна! – Магомед горячится. – Помныш тот козол-русак, которы мэна на Дмытровском кладбыш избыл? Нашел эго алкаш Валык… Адрэс дал. Мэст дэлат надо. Поможетэ?

Побросали свояки Магомедовы нарды, повскакивали из-за столика.

– Конечно! – Свояк Руслан горячо. – Куда ехать? Где он живет?

А вот свояк Султан ничего не сказал. То ли стеснительный он слишком, то ли по-русски плохо понимает. Но готовность помочь «мэст дэлат» лицом демонстрирует.

– Руслан, оружый нэ забуд, – достал Магомед из кармана ключи от «БМВ», крутанул ими на пальце и – Султану: – У тэба ест что-ныбуд?

Ничего не ответил свояк, лишь пистолет Макарова из кармана демонстративно извлек да обратно сунул.

Вышли кавказцы во двор, в «БМВ» уселись.

– А что ты с ним делать собрался? – Это Руслан Магомеда о его обидчике спрашивает.

– Свяжэм, значит, того козла, в багажнык бросым, на Долгобродский кладбыщ завезем, в сэктор, где давно не хоронат… Кладбыщ на то и кладбыщ, чтобы там покойнык лэжал.

Взревел «БМВ» двигателем и, взвизгнув протекторами по асфальту двора, на большую дорогу вырвался. Жаль только, что нет на крыше машины милицейской мигалки. Хотел Магомед когда-то такую игрушку купить в комплекте с официальным разрешением, да денег пожалел. Впрочем, кавказские бандиты в нашем городе и без мигалки обходятся запросто.

Включил Магомед аварийную сигнализацию – мол, уступите дорогу, козлы! – и погнал машину на Дмитриев Посад.

3

Сидит Катя за столиком, на объедки, от алкашей оставшиеся, уныло смотрит, на разор да на грязь в комнате.

Смотрит и вздыхает: мало, мол, у нее дел, так еще и уборка генеральная на голову свалилась.

– Спасибо тебе, Ваня, – в который уже раз благодарит, но по всему видно: совсем другое она Зарубину сообщить хочет. Важное что-то.

– Да ладно тебе, не за что… Сашку-то своего накормила?

– Ага.

– Что тут у вас новенького произошло?

– Василия Захаровича из дому выгнали, а хату его под экскаватор пустили.

– Что, квартиру он новую получил?

– Да нет. Комнату в богадельне. Приют для инвалидов и престарелых называется.

– Да быть того не может! Это же его дом!

– У нас, Ваня, все может быть…

Подперла Катя Ефимова кулаком подбородок, пригорюнилась.

И, вздохнув тяжело, рассказ повела.

– Постой, постой, Катя. Менты, говоришь? Они что, сами от себя работали?

– Не знаю…

– На того они работали, кому надо было Василия Захаровича из дому выставить.

– Зачем его из дому выставлять?

– Затем, что мешал его дом кому-то.

– Кому мешал?

– Да неужто не ясно? Тому, кто на Залинии Диснейленд свой гребаный строит! Тому, кто поджог организовал, чтобы участок под строительство расчистить! Сама подумай, кому этот пожар выгоден был! Ну?!

Вскрикнула Катя и тут же рот ладошкой прикрыла испуганно.

– Ты чего это, Иван? Да неужели и впрямь…

Осерчал Зарубин немного от непонятливости такой. Только воздуха в легкие набрал, чтобы объяснить, как видит в двери приоткрытой: подъезжает к дому ментовский «уазик» в полной боевой раскраске. Аж передернуло Ивана – понятно, по чью душу пожаловали. Развернулся он резко назад, в сторону окна. А там уже черный «БМВ» стоит. Открывается дверь лимузина, и выходит из-за руля крючконосый кавказец – тот самый…

Взглянул Иван через щелочку меж дверью и косяком – выходят из «УАЗа» четверо милиционеров. К забору подходят поспешно, калитку открывают. С автоматами, в бронежилетах, в шлемах, как и положено на спецоперациях. Сейчас небось дом по периметру оцепят.

Обернулся назад и видит: следом за кавказцем крючконосым из «БМВ» еще двое вылезли. Тоже кавказцы. Хари наглые, в себе уверенные. Один молодой, в куртке кожаной, правую руку в кармане держит. Другой – постарше, и тоже правая рука в кармане. И тоже вроде бы вдоль фасада рассредотачиваться собрались.

Прокрутились в голове Зарубина все возможные версии бегства, и понял он: шансов на спасение у него практически нет. Впрочем, один-таки есть, но совершенно ничтожный.

– Ложись! – Иван крикнул и, Катю приобняв, тут же под широкий стол с ней повалился.

А с крыльца уже шаги доносятся. Кавказцы или менты? Да какая теперь разница! Хрен редьки не слаще…

Нащупал Зарубин рядом с собой бутыль «Столичной» и, голову приподняв, в приоткрытую дверь ее бросил.

– Граната! – кричит испуганно. – Щас рванет всех вас на хрен!

Плюхнулось в сенях что-то мягкое, клацнуло железо о доски – это, видать, пассажиры «уазика» кулями на пол повалились.

Поверили, стало быть. Чего уж не поверить – их небось надрачивали на то, что опасного преступника будут брать, который, возможно, вооружен и очень опасен. А если милиционеры в армии курс молодого бойца хорошо усвоили, должны они помнить, что стандартное замедление у ручной противопехотной гранаты – четыре-пять секунд после выдергивания чеки. Вот эти-то четыре-пять секунд у Ивана и есть…

Вскочил Зарубин и в два прыжка в сенях оказался. Но не для того, чтобы у ментов табельное оружие отбирать, а чтобы бежать из дому. Глупо, конечно, – милиционеры, которые теперь калачиками на полу прихожей свернулись, бритые затылки ладошками защищая, в любой момент на шум адекватно отреагировать смогут. Глупо, но другого варианта у Зарубина и вовсе нет. Тем более что в окошке уже какая-то кавказская морда маячит, в стекло пистолетом тычет…

Правильно говорят, что смелость города берет! Только Иван на крыльцо выскочил, а из сеней – беспорядочная стрельба. Но не в ту сторону, куда Зарубин побежал, а по окошку. Видать, дошло до самого умного милицеонера, что вовсе не гранатой из комнаты шуганули, поднял он голову, в зал по инерции бросился, и первое, что увидел за окном, – незнакомого мужика с пистолетом, да еще и кавказца вдобавок ко всему. Вот и отреагировал адекватно…

И тут – началось! Прямо-таки Голливуд какой-то! Никогда еще в городе такой стрельбы с сорок третьего года не слыхали!

Сыпанули осколки стеклянные наружу. Ухнули за окно вазоны с геранями да столетниками. Штукатурка на стене под пулями захрустела. Жалобно дзинькнуло зеркало и тут же со стены свалилось, звоном своим на мгновение пальбу заглушив.

Лежит Катя под столом, от страха голову руками прикрыв, и не видит, что происходит. А происходит вот что: менты из-за дверей по окну разбитому короткими очередями стреляют, а со стороны улицы по залу одиночными выстрелами лупят зло. Короче говоря, милиционеры кого-то из кавказцев подъехавших за Ивана приняли. А кавказцы, ментов не видя, а лишь стрельбу из дома заслышав, решили, в свою очередь, что это Иван по ним палит.

Все это, конечно, ужасно смешно, если бы не погром в хатенке.

Всего только две минуты стрельба продолжалась, пока и те, и другие не разобрались, что к чему, и перестрелку не прекратили. Но за время это разгромили они зал, как Батый со своими татаро-монгольскими нехристями стольный град Киев. Ни одного стекла целого не осталось! Мебель попорчена, зеркала побиты, стены изрешечены, а на полу – куски штукатурки размером с Иванов кулак!

И, что самое смешное, ни с той, ни с другой стороны никто даже царапины не получил.

Бросились милиционеры Ивана искать – да где там! Ушел, подлец, огородами.

4

Черен лицом Семен Геннадьевич Коноплев и душой зол. Еще бы ему не злиться! Еще б ему мордой не чернеть!

Мало того что подчиненные из угрозыска обосрались жидко!

Мало того что теперь по факту стрельбы в доме гр. Михеева Н. С. внутреннее расследование проводить надо! Мало того что горпрокуратура за стрельбу по полной программе наедет! Мало даже того что с людьми Булата Амирова отношения серьезно подпорчены! Так еще и опасного преступника Зарубина упустили…

– Гр-р-р-р… – скрипит зубами Семен Геннадьевич, объяснительную старлея Родионова читая: «…И, бросив в подъехавший наряд милиции учебную противопехотную гранату, скрылся, воспользовавшись возникшим замешательством…»

Дочитал товарищ майор объяснительную, на Родионова взгляд поднял.

– Так, дорогой. – Коноплев урчит. – Пособничество опасному преступнику. Неправомерное применение табельного оружия. Превышение полномочий. Должностной подлог. На сколько лет все это тянет – сам посчитаешь? Или хочешь прокурора в репетиторы?

Закурил товарищ майор нервно, к окошку от подчиненного отвернулся. Стоит и спиной ощущает, как исходят от Родионова флюиды страха.

– Так, ладно. – Коноплев, чуть смягчившись, спасительную соломинку старлею бросил: – Садись, новую объяснительную пиши. Значит, вот что, первые два абзаца оставь, как есть. А дальше – в таком духе: мол, при попытке задержания находящийся в розыске опасный преступник Зарубин И. А. взял хозяйку дома, Ефимову Е. А. в заложницы.

– А как же… – Родионов растерянно.

– Не было там никаких «черных»! Усек? Бандит стрелял в вас, вы – в него. Заложницу вы спасали, вот что. Но не спасли. Потому что преступник, воспользовавшись возникшей ситуацией, бросил заложницу, выпрыгнул в окно и скрылся в неизвестном направлении.

– Но ведь Магомед Ахмедович… – старлей было начал, но закончить вопрос и не успел – понял его Коноплев.

– С Булатом я уже перебазарил. С Магомедом тоже. Они в курсах. Пиши.

Накатал Родионов объяснение и, улыбнувшись униженно, из кабинета выскользнул. Прочитал Семен Геннадьевич написанное: понравилось.

Бросил товарищ майор бумаги в ящик стола и заместителя вызвал.

– Так, Гаранин. Этих… Михеева и Ефимову допросили?

– Да.

– Что они?

– Шестикратно судимый Михеев утверждает, якобы в момент перестрелки он спал в соседней комнате и ничего не слышал.

– Так уж и ничего?

– Говорит – сильно пьян был.

– Поня-ятно. Так, а Ефимова что? Насчет того, что в заложницах побывала, согласна?

– Орет, как оглашенная! Мол, менты поганые, всю мебель мне перепортили, все стекла перестреляли! К Лукьянову, кричит, жаловаться пойду!

– Да хоть к Путину. Насчет Зарубина что говорит?

– Не знаю, кричит, никакого Зарубина! И в заложницы меня никто не брал! Зашел, мол, какой-то незнакомый мужик с улицы, водички попить попросил, а тут, как назло, милиционеры с одной стороны и «черные» климовские – с другой. И ну стрелять друг в друга!

– В случае чего – подстрахуемся справкой из психдиспансера. Мол, неадекватна, получила стресс, не знает, что говорит. Понятно?

Стоит Гаранин, не уходит.

– Что-то еще?

– Семен Геннадьевич, тут от Петра Владимировича человек полчаса назад позвонил.

– Вот как? Опять наша помощь нужна?

– Да нет… – улыбается заместитель. – Просто напомнить: пятое сентября нынче.

– Ну и что? Вчера четвертое было, завтра шестое. Нам-то что с того?

– Так ведь они ведь еще позавчера нам звонили и предупредили: сегодня в Залинейном какая-то хренотень новая открывается. То ли пивной ресторан, то ли еще что-то в этом духе…

Порылся милиционер по карманам и, картонку-приглашение с золотым тиснением достав, прочитал:

– «Дорогой друг! Имеем честь пригласить Вас на презентацию пивного центра «Гамбринус». Начало в 15.00. Закрытое акционерное общество «Русский Диснейленд».

– А-а-а, вспомнил. – Коноплев кивает. – Мы еще взвод пэпээсников туда на охрану отрядили.

Взглянул Гаранин на часы.

– Половина третьего. Торжественное перерезание ленточки через полтора часа. Так что, Семен Геннадьевич, едем?

5

Правильно говорят: хорошим людям всегда везет. Повезло и Ивану…

Выбежал Зарубин из дому Катиного и не на улицу Розы Люксембург побежал, как всякий бы на его месте, а прямехенько через забор перемахнул – и во двор соседский. По грядкам, по кучам палой листвы, сквозь малинника заросли, сквозь кусты крыжовника – и вновь через забор. Короче говоря, спустя четыре двора оказался он перед кирпичной стеной, за которой Дмитровское кладбище начинается. И хотя высока та стена, повыше Ивановой головы, перемахнул он ее без труда. И сразу же средь крестов да памятников очутился.

Отряхнул одежду, по карманам пошарил – слава богу, хоть сигареты у Кати не забыл. И тетрадка заветная тут же.

Закурил, успокоился немного.

В Катин дом обратной дороги нет, это ясно. Разве что через несколько дней отыскать ее как-нибудь да попросить, чтобы она чемоданчик с вещами да деньги вынесла.

В гостиницу тоже нельзя. Почему – понятно. И на вокзале Ивану делать нечего. Побывал он уже на вокзале. И вообще в городе ему лучше в ближайшие несколько дней не показываться.

Наверняка к обеду табуны ментов на улицы нагонят, «опасного преступника» ловить.

Дошел Иван до конца главной аллейки, налево свернул и перед склепом остановился. Небольшое такое строение бурого кирпича, размером чуть поменьше трансформаторной будки, только с покосившимся крестом на крыше. Старинный склеп, сразу видно: лет сто пятьдесят ему, никак не меньше.

Стоит Иван перед склепом и думает: а почему, собственно, тут, на кладбище, переночевать нельзя? Дверь заварена? А если через крышу?

7

В Залинейном районе – людское нашествие. Домохозяйки с сумками-авоськами. Летучие отряды профессиональных сборщиков стеклотары. Школьники с ранцами. Слесаря из локомотивного депо. Молодые ткачихи с трикотажной фабрики. Милиционеры у котлованов разрытых стоят, движение толпы направляя, чтобы, не дай бог, никто руки-ноги не поломал.

А все потому, что минут через двадцать состоится торжественное открытие пивного центра «Гамбринус»; как раз на том месте заведение выстроено, где всего месяц назад Дом культуры стоял. То, что Гамбринус – бог языческий, изобретатель хмельного напитка, не каждому ведомо. И что такое пивной центр – не всякий разумеет. Ясно лишь то, что в «Гамбринусе» этом недорогой кабак будет. Для народа. Ну, и еще, по слухам, автоматы игральные типа одноруких бандитов. Для любителей после пива песни орать – зал «караоке по-русски» предусмотрен. И всякая прочая херня. Вон оно, заведение вновь отстроенное, на пригорке возвышается, стеклами умытыми завлекательно поблескивает, видом своим взгляды радует. Огромное такое, двухэтажное, никак не меньше нашего центрального универмага.

А еще потому столько народу набилось, что слух пошел, будто бы в день открытия «Гамбринуса» пиво забесплатно наливать будут. Это наш Петр Владимирович Хомуталин так распорядился. Но пиво – не сразу. Сперва торжественная часть.

И лишь после этого – праздник пивопития. Забесплатно, естественно. Как говорится – пей из ковша, а мера душа.

Наконец хомуталинский лимузин прикатил.

Вышел из него Хомуталин, народ собравшийся обозрел, улыбнулся приязненно. И на трибуну полез, про единую Россию речь толкать.

Стоит народ, слушает, нехитрую мысль лелеет: скорей бы эта говорильня закончилась, скорей бы халявным пивом поить начали!

8

Понедельник. Раннее утро. Шелестит по асфальту автобус. Катит народ на работу, дышит друг на друга перегаром, обсуждает последние новости.

Главная новость, конечно, такая: оказывается, вчера в Залинейном районе, на месте бывшего Дома культуры, открылся новый пивцентр. То ли «Горбинус» называется, то ли еще как-то в этом духе. Ну, от «горбатого», короче говоря. В день открытия пиво всем забесплатно наливали. Без ограничений. Прикидываешь, какая давка была? Эй, братан, стой, куда на выход-то ломанулся? Это вчера забесплатно было, потому как в день открытия, а с сегодняшнего дня только за деньги. Правда, за символические.

Дешевый пивбар. Представляете, сколько пол-литра пива там стоит? Вполовину того, что в сгоревшей «Прохладе» было. А сто граммов знаете сколько? Автоматы игральные у стен. Музыка на любой вкус – даже подпевать разрешается. Но и это еще не все: оказывается, пивнуха эта круглосуточно работает. Да-да, круглосуточно. И сейчас тоже. Как называется – «Горбинус»?

Непривычно для русского уха звучит. Именно потому благодарный народ вновь построенному пивбару свое, неформальное название уже сочинил: «Реанимация». Прикинь, братан, хреново нам с тобой сейчас, а мы – туда. Реанимировать организм, так сказать.

Нет, что и говорить: молодец Петр Владимирович Хомуталин, даром что олигарх! Когда Залиния-то сгорела? Пятнадцатого августа. А сегодня какое? Шестое сентября. Меньше чем за месяц ударник-стахановец капиталистического труда такое вот заведение городу подарил.

Это, так сказать, доминирующий слух. Но обсуждают в автобусе утреннем еще одну городскую новость.

Слышали, что давеча на Дмитриевом Посаде произошло? Нет?

Серьезно? Тогда слушайте. Оказывается, к нам в город приехал опасный маньяк-рецидивист. Как это откуда приехал? Да с самой Колымы! Из лагеря для смертников сбежал, вот откуда! На маньяке этом сорок трупов висит. В карты людей просаживает, а потом бритвой по глазам, по глазам! Понимает, уголовная рожа, что не жить ему на земле, вот и режет кого ни попадя. А еще берет этот урка в заложницы женщин. Да не женщин, дурак, а девушек молодых да невинных. Покуражится, значит, поизнасилует, а потом зверски убивает. Просто садист какой-то!..

9

– Валык!

– Что, Магомед?

– Ты мужчина ылы нэ мужчина?

– Мужчина, наверное…

– Какой ты мужчина, а? Врун ты, а нэ мужчина! Ты мынэ зачэм по тэлэфону соврал, а?

– Да что я соврал! – Кучинский, искренность свою демонстрируя, грабку к впалой груди приложил. – Ты Зарубиным интересовался, так я… С дорогой, как говорится, душой… ночами не спал, его отслеживал…

– А почэму нэ сказал, что у нэго оружый ест? Почэму нэ сообшыл, что он стрэлат умэет?

– Откуда я знал, Магомед? Что он пистолеты-автоматы свои мне показывать будет?

– Ладно, – отмахнулся кавказец. А потому отмахнулся, что и сам он в милицейскую версию об оружии да заложнице не верит. Разобрались потом с ментами подъехавшими, кто в кого стрелял. – Корочэ, так, Валык. Эслы отслэдыш Иван тот – пятьсот даю.

– Пятьсот рублей? – не поверил стукач.

– Долларов, – достал Магомед из кармана пять серо-зеленых купюр и, перед носом собеседника помахав, на стол положил. – Корочэ, зэмля носом рой, а Иван этот найды. И минэ сразу звоны. Понатно?

10

– Кучинский!

– Что, Семен Геннадьевич?

– Ты у нас кто – внештатный сотрудник милиции или хрен в стакане?

– Да как вы, товарищ майор, можете! Я, как говорится, с дорогой душой… Помогаю вам чем могу…

– Какой ты, к трепаной матери, внештатный сотрудник! Козел ты! Ты почему сразу не сообщил, что Зарубин в том доме на Дмитриевом Посаде бывает часто?

– Откуда я знал! Да и о том, что оружие у него с собой было, откуда мне знать?

– Да не звезди, Валик. – Коноплев морщится. – Не было у него никакого оружия. И «черных» там тоже никаких не было. Показалось тебе с пьяных глаз, будто бы ты Магомеда Ахмедовича видел. Понял? Понял, спрашиваю?

Понятливый Валик – дошло до него, зачем Семен Геннадьевич именно так вопрос ставит.

– Короче так, Кучинский, – майор, голосом подобревшим, – задача у тебя прежняя. Зарубина отследить и нам сообщить. Справишься – не обижу. Денег много дам, понял? У нас в милиции люди честные, никого не обманываем…

11

Дмитровское кладбище. Склеп. Мерзко внутри. Плесенью пахнет, мышами. Чиркнул Иван бензиновой зажигалкой. Высветил оранжевый язычок кирпичную кладку да заваренный металлический люк на полу. Там, в подполье, покойники и лежат. Но не надо под землю Зарубину.

Тут, наверху, пересидеть можно.

Что и говорить – удачное это убежище. Даже если менты теперь кладбище цепью прочесывают, никому и в голову не придет беглеца в склепе старинном искать. Дверь ржавая, землей заплывшая, да вдобавок еще и заваренная. Окон нет. А то, что кровельный лист неплотно на прежнее место лег, так снизу это вряд ли заметно.

Поставил Иван зажигалку на пол. Примостился к стене и смежил веки.

И уже на грани яви и сна вспомнился почему-то ему фундамент родительского дома и то место, где покойный батяня цинковый ящик с разными интересными железками закопал…

12

Многие в нашем городе Валика Кучинского дураком считают.

Ну, может быть, и не совсем дураком, но уж человеком недалеким, так точно.

Неверное, между прочим, мнение.

Неужель дурачок, внештатным сотрудником милиции столько лет подвизаясь, не сгорел бы в момент на своем полупочтенном занятии? Неужель человек недалекий сумел бы наших ментов безжалостных на деньги раскручивать? Да ни в жисть! Понимает Кучинский: рано или поздно вернется Иван на Дмитриев Посад, в хатенку о трех окнах.

Как раз напротив дома Ефимовой – гастроном двухэтажный.

На первом этаже склады да холодильники. На втором – собственно магазин. В суровые времена опохмела да полного голяка Валик, бывало, и сам грузчиком здесь прирабатывал.

Ни трудовой книжки не надо, ни заявления о приеме на работу.

Чем работа грузчика хороша? Тем, что на свежем воздухе.

Чем свежий воздух хорош? Тем, что обзорность улицы Розы Люксембург почти стопроцентная. А еще работа грузчика тем хороша, что в гастрономе спецодежду дают. Грязно-синий халат да черные рукавицы. Спецодежда, как и униформа, всех нивелирует, всех на одно лицо делает. Так что, если Зарубин и заприметит Валентина случайно, скорее всего внимания на него не обратит.

Конечно, невелика эта радость – работать. Но за пятьсот-то долларов, Магомедом обещанные, не только ящики да кули на своем горбу таскать можно. За пятьсот долларов Валик старуху-мать на двадцатый этаж затащит, да там и оставит. А то еще двоюродный дядя-паралитик у него есть, так его вместе с инвалидной коляской за полштуки никуда заволочь не надо?

13

Раннее утро. Ясное солнышко лучики на землю шлет. Свежий ветерок золотом листвы шелестит. В кронах тополиных воронье каркает.

Сидит Иван на скамейке, в тени аллейки кладбищенской, средь крестов да надгробий, смотрит в «Кредит» да обо всем с ним произошедшем размышляет.

Вот оно, как оказывается, бывает!

Прав был Василий Захарович: сколько с должников ни спрашивай, а ведь все со всех никак не взыскать!

Удивился Иван этой мысли. Неприятно так удивился. Зло, стало быть, не искоренимо. Точно в сказках народных, когда у змея трехглавого на месте отрубленной головы новая вырастает…

А потому еще удивился, что следующая запись в «Кредите» слишком уж неправдоподобной получится. Но тем не менее справедливой.

Достал Зарубин авторучку, вздохнул и в графе должников одно слово написал:

ВСЕ

Подумал Иван и приписочку сделал:

КРОМЕ КАТЮШИ И ВАСИЛИЯ ЗАХАРОВИЧА

Глава 7

1

Отправляться на серьезное дело лучше всего по вторникам, в дождливую погоду и обязательно – после трех ночи.

Особенно если дело это предстоит совершить у нас, на Дмитриевом Посаде.

Почему именно в ночь с понедельника на вторник – дураку понятно: после воскресной пьянки народ поутряни с тяжелой головой на работу поднялся и, до конца смены кое-как дотянув, домой вернулся. Похмелились люди посадские кое-как на скорую руку да спать завалились. Оно-то, конечно, всегда заманчиво – опохмел в новую пьянку перевести, но кому за добавкой бежать охота, если завтра утром опять на завод, да за окном вдобавок как из ведра хлещет?

Кому-кому, а Ивану об этом известно. На Дмитриевом Посаде он родился и вырос, и понятия местные усвоены им навсегда.

Идет Зарубин улицей Розы Люксембург, родной район надвое рассекающей, о предстоящем деле размышляет, мешком холщовым помахивает. А дождь как из ведра хлещет. Без зонтика Иван, и потому несладко ему: вода, затекая за шиворот, по спине струится, в ботинках хлюпает, по щекам лупит.

И потому на всем Дмитриевом Посаде – ни единого человека. Десять минут уже, как Иван с кладбища вышел и никого за время это не встретил.

Миновал он три перекрестка, направо свернул. И сразу же на пустыре очутился. На том самом, где когда-то родительский дом стоял.

Встал Зарубин под деревом, где посуше, мешок наземь опустил. Взял лопатку, зажег факел и, пустым мешком его от дождя прикрывая, к разваленному фундаменту двинулся.

Вонзилась лопата в сырую землю, захрустели под железом камушки. И полетели комья земли во все стороны. Недолго Зарубин землю копал – минут пятнадцать всего. Наконец стукнулся штык лопаты о что-то твердое, металлическое, и землекоп, орудие свое отложив, на колени опустился, вниз заглядывая…

Так и есть – ящик. Нащупал Зарубин слева в земле боковую ручку, потянул на себя, приподнять попытался – ни в какую. У-у, какой тяжелый! И как это батя в бытность свою пацаном умудрился его во двор заволочь? Поднатужился Иван, поднапрягся да ящик из ямы и вытащил.

Подтащил Зарубин ящик под дерево, где посуше, достал перочинный нож, поддел крышку, надавил – она и поддалась.

А в ящике цинковом – ружье. Лежит себе, машинным маслом залитое, с самого сорок третьего года. Приподнял Зарубин оружие осторожно за ствол и тут же определил безошибочно: винтовка калибра 7,62 системы Мосина образца 1891/1930 года.

Обыкновенная красноармейская трехлинейка, короче говоря…

Хороша винтовка системы Мосина, слов нет – хороша! Одно плохо: слишком уж громоздко да длинно это оружие. В карман не положишь, под полой не спрячешь. Но длина – дело поправимое. Из винтовки системы Мосина, определенными навыками обладая, отличный обрез смастерить можно.

Обрез делается просто. Сперва укорачивается ствол. И вовсе не надо, от усердия язык высунув, пилить круглую железяку ножовкой по металлу. Достаточно, зарядив винтовку одним-единственным патроном, сунуть ствол в стоячую воду и выстрелить – лишнее точненько по линии воды и срежется.

Ножовка для другого нужна, чтобы приклад укоротить. Зачем обрезу приклад? Приклад лучше спилить по уровню ложа.

Обо всем этом Иван, конечно же, знал. И потому, содержимое цинкового ящика в мешок погрузив, решил, не мешкая, модернизацией заняться.

А что, кстати, в ящике металлическом лежало, кроме винтовки?

Ох, и много чего! Во-первых, патроны. Много-много. И в коробках, и россыпью. И все – нужного калибра, 7,62, в так называемой удлиненной бутылкообразной гильзе. Две гранаты «Ф-1», в просторечье «лимонками» именуемые. Одна граната «РГД-3». И еще какая-то, явно из арсенала вермахта, – большая такая, рифленая, на длинной деревянной ручке.

И все это добро было залито толстым слоем машинного масла. Ветошью обтер – и пользуйся себе на здоровье. Да уж, предусмотрительным батя покойный был, поклон ему до самой земли.

Дотащил Зарубин поклажу до склепа, ставшего ему убежищем, закинул мешок себе за плечи, поднялся наверх по кирпичным выступам… На мокрую крышу осторожно вскарабкался, кровельный лист ножиком перочинным поддел. Сперва мешок опустил и лишь после этого сам вниз полез.

2

Тепло и тихо в рабочем кабинете подполковника Федеральной службы безопасности Владимира Ивановича Янчевского. На столе – лампа в абажуре зеленом. Мягкий свет лампы настольной ложится зелеными пятнами на стены, на стол, на английский пробор в струночку, на портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Решает Владимир Иванович Янчевский проблемы федеральной безопасности. Изучает графики, изучает диаграммы. И прогнозы на будущее тоже изучает. Интересная вещь получается. Вот как, оказывается, симпатии народные непредсказуемы! Согласно опросам общественного мнения, самый популярный человек в нашем городе – Петр Владимирович Хомуталин. И кроме него, в общем-то, более популярных людей и нет. Но самое-то главное – в Кремле господина Хомуталина необычайно ценят. Как пить дать – и губернатором области назначить могут. Растет кремлевский рейтинг уважаемого бизнесмена, как гриб-мухомор после теплого июльского дождика. И это очень даже неплохо. Для кого? А для Владимира Ивановича Янчевского, например.

Закурил товарищ подполковник, улыбнулся, словно в светлое будущее взглянул. Посидел, подумал, прикинул все плюсы и минусы…

И решился.

3

Человек – это звучит гордо. А человек с ружьем – грозно. Какова в наше время цена гордости, если она постоять за себя не может?

…Стоит Иван у железной бочки, после пробного выстрела ствол трехлинейки осматривает. Словно лезвием по маслу, лишнее срезалось! Отличное оружие у него в руках. Мощное, надежное, неприхотливое. А главное – компактное. Если ко внутренней стороне куртки петельку пришить да обрез стволом вниз сунуть – вряд ли кто догадается, что там внутри.

Развернулся Иван – и к убежищу своему двинулся. Идет по аллейке кладбищенской, по сторонам поглядывает. По крестам да надгробьям взглядом скользит.

А вот и ограда знакомая. Некрашеная ограда, ржавая, в лохмотьях облезающей краски. Калитка землей заплыла. Из цементной подушки над могильным холмиком огрызки спиленных штырей торчат. Если бы не ограда, если бы не штыри – никому бы и в голову не пришло, что на месте этом люди схоронены. А ведь еще пару дней назад памятник тут стоял.

Развернулся Зарубин к могиле родительской. Лицом каменеет, события недавние вспоминая. Зубами от злости скрипит. Тянется рука его к обрезу.

И решился Иван…

4

– Алло, с Хомуталиным соедините… Скажите, Володя звонит. Он знает какой… Ты, Петр Владимирович? Ну, здравствуй.

– Ты, Владимир Иванович?

– Я.

– Добрый вечер. Чем обязан?

– Кто обязан? Я?

– Да нет же… Пока что я тебе.

– Не хотел бы ты со мной встретиться?

– С удовольствием! Где, когда?

– Сегодня вечером… Ну, часиков в семь. Дом отдыха «Турист». В баньке попаримся, водочки попьем, поужинаем на двоих, по-холостяцки…

– Согласен. Машину прислать?

– Не стоит, Петр Владимирович. Зачем всему городу наши отношения афишировать? На своей как-нибудь доберусь…

– И то верно. Что-то серьезное?

– А разве я тебя по пустякам когда-нибудь беспокоил?..

5

Высоки заборы на Климовке. Прочны, неприступны, несокрушимы, как стены Петропавловской крепости. За заборами коттеджи стоят. Трехэтажный домина Булата Амирова: из «кремлевского» кирпича, с витражами многоцветными, с крыльцом мраморным. Двухэтажные дома – Магомеда и свояка его Руслана. Эти поскромнее, без витражей. Одноэтажные – прочих земляков Булатовых.

Чем богаче дом, тем крепче и выше вокруг него забор. Тем злее собаки по двору бегают. Кому приятно, чтобы в окна твои с улицы пялились? Кому понравится, чтобы бомжи по дворам шастали?

Но самый мощный забор офис ЗАО «Ритуал» ограждает. Метра в три высотой, из сплошных плит бетонных. Впрочем, все правильно: слишком уж щепетильным бизнесом фирма дагестанская занята. Зачем зрелищем надгробий да плит ворованных чужой взгляд привлекать?

Но в каждом заборе, целью задавшись, всегда можно щель отыскать. Не бывает забора без щели, как пьянки без похмелья.

Забор «Ритуала» не исключение: вон со стороны пустыря просвет между плитами какой – кулак просунуть можно!

Стоит Иван у забора, смотрит в щель и видит…

6

Несложное это дело – памятник с могилы украсть.

Предпродажная подготовка – вот что тяжело! Стелы бэушные, какими бы дорогими они ни выглядели, всегда неряшливо смотрятся. За десятки лет покрываются гранит да мрамор темным налетом, обрастают камни мхом да паутиной. Хулиганы кладбищенские к необъяснимому вандализму склонны.

Теряют надгробья в цене. Чтобы не произошло этого, перед демонстрацией товара потенциальному покупателю приводят ворованные стелы в порядок: вымывают надгробья до блеска и особым шлифовальным станочком убирают мелкие дефекты.

Но предпродажная подготовка этим не ограничивается.

Анкетные данные покойников с камня стереть – вот где труд!

Хорошо еще, если на памятнике только ФИО да даты рождения и смерти маленькими буквами. А если еще и поясной портрет усопшего в камне вытравлен?..

…В уголке двора, между двухэтажным офисом с табличкой ЗАО «Ритуал» и припаркованным «Уралом» с подъемником в кузове – помост из грубо сколоченных досок. На помосте – старинный памятник белого мрамора. У помоста – двое. Высокий мужик лет пятидесяти с угреватым лицом и полный вертлявый мужчинка с лохматыми жирными патлами. У угреватого в руках – резиновый шланг, у патлатого – электродрель с крутящейся шлифовальной насадкой-бором.

Визжит дрель, вгрызается бор в мрамор. Журчит водичка из шланга. Льется вода пополам с мраморной пылью в щель между досками.

Не стоит и говорить, кто в «Ритуале» предпродажной подготовкой занят: уж конечно, не хозяева. Занимаются этим полупочтенным делом нормальные ханыги вроде Валика Кучинского.

Специальных навыков для такого дела не требуется; ремесло каменотеса кладбищенского ханыги быстро усваивают.

Сошлифовали работнички фамилию-имя неизвестного им человека, полвека назад усопшего, умаялись. А ведь еще даты рождения-смерти убрать надобно и надпись какую-то глупую: «Дорогому сыночку от скорбящих родителей».

– Может, до завтра отложим? – патлатый спрашивает.

– Булат говорил – до утра успеть надо. Завтра вроде покупатель подъедет.

Только Булата вспомнил – а он тут как тут. Въехал в открытые ворота красавец джип, рядом с «Уралом» остановился.

Не иначе как на инспекцию Амиров прикатил.

Так и есть. Вылез пахан дагестанский из-за руля, бороду черную почесал, зубы белые в улыбке оскальной выставил – и к работничкам.

Подхватили каменотесы орудия производства и ну рвение демонстрировать!

– Закончылы?

– Да нет, Булат, буквы уж больно глубокие! – Патлатый оправдывается. – По целому сантиметру глубиной…

– К завтрашнему утру успеем. – Угреватый убеждает.

– Да завтра эшо одын памятнык сдэлат надо, – говорит Амиров. – Вон выдыш красного граныта в углу валяэтса. Клиэнт на нэго ужэ ест.

– Да как же мы успеем…

– Тысяча рублэй каждаму даю, эслы успеетэ.

– А если нет?

– Тогда па мордэ даю. И выгону с работы к тропаный мама…

Прикинули каменотесы – а ведь точно выгонит!

Так что придется, наверное, всю ночь во дворе «Ритуала» вкалывать. Ничего страшного: лампу-переноску на кузов «Урала» повесить – и шлифуй себе на здоровье!

7

Дом отдыха «Турист», где Янчевский с Хомуталиным встречаются, в десяти километрах от города нашего отстоит. Хорошо место выбрано! С понятием. Чистая речка, свежий воздух, березовый лес. Несколько жилых домиков в лесу. Банька над обрывом. С виду неказиста, а внутри – супер. С бассейном, гейзером, бильярдом, тренажерами и камином.

Попарились Янчевский и Хомуталин от души, к камину уселись. Завернуты они в простыни, как патриции древнеримские в тоги. Поленья сосновые в огне трещат. Столик на двоих накрыт.

Спешить некуда – целая ночь впереди. С бутылкой коньячной, с сентиментальными воспоминаниями юности, с беседой на разные интересные темы.

– Ну что, Петр Владимирович… За ресторан твой пивной! «Гамбринус», говоришь, называется! Давай за него! Чтобы работал, чтобы прибыли приносил!

– Спасибо. Через две недели еще одно заведение открываем.

– Вот и хорошо… – утер чекист салфеткой рот, прищурился. – Ну как, окупается уже заведение? Или все в минусах?

Вздохнул Хомуталин.

– Пока в минусах… И долго еще в убыток себе работать придется.

– Естественно, – цедит Янчевский. – Но ведь не из чистого альтруизма ты кабак этот отгрохал?

– Пока ни копейки с него не заработал. Одни убытки.

– Но ведь мы о другом договаривались? О твердом проценте с прибыли, если мне память не изменяет. Двадцать пять процентов, кажется…

– А я и не отказываюсь…

Тяжело человеку непосвященному понять – о каких это процентах речь может идти между чекистом и бизнесменом? Какие у них общие интересы в коммерческих проектах?

А ведь все просто, все на поверхности…

…Еще в конце восьмидесятых попал Хомуталин в полную и беспрекословную зависимость к Янчевскому. Да-да, на той самой истории Петр Владимирович и погорел – с валютой да шмоточками заграничными. А уж как потом карьера хомуталинская вверх полезла – всякому в нашем городе известно. Но неизвестно, благодаря кому: Янчевскому, разумеется!

Богатеет Хомуталин, поражается альтруизму чекистскому: мол, и зачем это Янчевский мне дорогу наверх расчищает, ни копейки с того не имея? И только спустя пару лет понял зачем. Когда чекист «крышные» зарядил. Мол, у тебя бизнес, а у меня на тебя – сорок бочек компромата. Делись по-хорошему, а я тебе помогать буду. И по бизнесу, и во властных кругах.

Согласился Петр Владимирович. А кто бы на его месте отказался?

Именно Янчевский и предложил хитроумный план. Мол, район Залинейный уж больно хорош. И от центра недалеко, и для капитального строительства удобно. Если пустить всю Залинию под снос – тьме-тьмущей народу квартиры строить надобно. А если дома в результате стихийного бедствия или несчастного случая в негодность придут – город из своих средств построит.

Выгоден Янчевскому такой вариант? Еще как выгоден! Ни копейки не вкладывая, становится он полноправным хомуталинским компаньоном. Неофициальным, конечно: для таких случаев фирму на подставное лицо принято открывать. Но и это еще не все: если Петр Владимирович опять в депутаты пролезет от правящей партии, в ближайшие пять лет будет Янчевский себя ощущать в управлении предельно комфортно. Это если в депутаты. А если Москва нашего Хомуталина губернатором назначит?

Тут перед Владимиром Ивановичем вообще головокружительные перспективы открываются…

– …Ладно, Петр Владимирович, к проценту, мне причитающемуся, потом вернемся, – говорит чекист. – Я ведь с тобой о другом побеседовать хотел…

– О чем же?

– Скажи, пожалуйста… Тебе власть нравится?

Не ожидал Хомуталин такого поворота беседы. Думал – лишь о деньгах разговор предстоит. Ан вот оно что… И при чем тут власть?

– О чем это ты? – бизнесмен удивляется.

– О власти. Мне вот власть нравится, честно признаюсь. А тебе?

Улыбнулся Петр Владимирович.

– Деньги лучше.

– А деньги и власть, когда они вместе, – еще лучше. Тут из Москвы весточка пришла: возможно, представят тебя на губернатора. И я тоже думаю, что лучшей кандидатуры не сыскать. От меня мно-огое зависит. Минута на размышление. Да или нет?

– М-м-м… – Хомуталин мычит. – Да как же ты, Вова, можешь?!

– Просто даже. Тебя интересует – «как»? Могу рассказать.

Тягостно за столиком сделалось. Напряженно. Дровишки в камине уже не по-домашнему уютно трещат, а зловеще так, как дома горящие на Залинии. И хотя тепло в зале, даже жарко, ежится Петр Владимирович, будто его на мороз нагишом выставили.

– Дорогой Петр Владимирович, – цедит Янчевский надменно, могуществом своим наслаждаясь, и на лице его прорезается неизгладимая печать будущего генеральства, – у меня на тебя центнер компромата. Каждый твой шаг мной зафиксирован и к делу подшит. Начиная с джинсиков-баксиков, которыми ты с Мишей Супруном в восьмидесятых фарцевал. И заканчивая террористическим актом в Залинейном районе…

Выслушал чекиста Хомуталин, себе коньяку налил. И ответил на удивление ровно:

– Ну, допустим… Допустим, утопишь ты меня. Допустим, даже посадишь… Хотя это вот вряд ли – откуплюсь. Кому хуже сделаешь? Только себе. Во-первых, все, что ты в меня вкладывал, пойдет коту под хвост. В каком качестве я тебе нужен? А во-вторых, в той же следственной части задам я твоим коллегам один интересный вопросик: почему это товарищ Янчевский, зная обо всех моих преступлениях, молчал столько лет? Не потому ли, что рассчитывал меня всю жизнь компроматом шантажировать? Правдоподобно? Весьма.

Осекся Владимир Иванович – явно не ожидал, что у Хомуталина такой вот ответ заготовлен. Не откажешь бизнесмену в логике.

Ну, сука… Все предусмотрел.

Тут, конечно, спросить уместно: а почему это Хомуталин к губернаторству не стремится? Тысячи людей черту душу бы за такое продали! А потому Петр Владимирович и не стремится, что хорошо понимает: будет он тряпичной куклой в руках чекиста. Будет вынужден идти на подлоги, фальсификации и казнокрадство по его приказу. А в случае чего – спрос потом не с Янчевского, а с него, областного начальника. Владимир Иванович в отставку пойдет и бунгало на Багамах купит с двумя мулатками-шоколадками, а сам Петр Владимирович остаток дней в тюрьме проведет. Вон и «либерализация» какая-то началась, и «модернизация», черт бы их подрал…

Интересна такая перспектива для Хомуталина? То-то.

Разлил Янчевский остаток коньяка по бокалам и, неожиданно улыбнувшись, сказал:

– Ладно, Петя… Не будем ссориться. Что поделать – зависим мы друг от друга. А насчет губарнаторства – подумай. Я со своей стороны для тебя все сделаю. Даже если и не выберут тебя – ничего страшного. Как говорил мой коллега Лаврентий Павлович Берия – «попытка не пытка».

Наклонил Петр Владимирович голову в знак согласия, но на всякий случай неуверенность свою высказал: у меня, мол, такого серьезного опыта работы нет, чтобы целой областью править…

Власть, мол, не только удовольствие, но и огромная ответственность.

Согласился товарищ подполковник.

– Правильно говоришь. Мягковат ты для власти. Власть в России, как распутная девка, только тех любит, кто ее лапает, тискает да насилует. А ты ее все ублажить пытаешься…

– Так зачем же ты мне эту власть предлагаешь? Коли я ее лапать да тискать не умею…

– А тебе это без надобности. Другие люди для этого есть.

– Кто же, Владимир Иванович?

Окинул чекист собеседника взглядом опасным таким, зловещим. И произнес, как отрезал:

– Я.

8

Стоит Иван у забора, в щель смотрит, наблюдает, что во дворе «Ритуала» происходит.

А происходит вот что.

Булат Амиров, каменотесов своих пошугав для порядка, уселся в джип и прочь укатил. А ханыги, с памятником мраморным покончив, подъемником его вниз сволокли и тут же другой на помост из досок неструганых поднимают. Смотрит Зарубин и узнает, что за памятник на помосте лежит: тот самый, красный, гранитный, с могилы родительской…

Включил угреватый электродрель с насадкой. Завращался вал шлифовальный, в расплывчатый круг превращаясь. Зажурчала вода из шланга в руках патлатого. Взвизгнул бор, в красный гранит вгрызаясь.

Вот тут-то Иван и не вытерпел. Смотрит он на негодяев и ненавидит их люто, аж жжет.

Рванул с места, обежал забор – и в ворота полураскрытые бросился, на ходу обрез из-под полы доставая.

– Поубиваю, суки! – кричит.

И тут же, почти не целясь, под ноги угреватому выстрелил – и тут же фонтанчик земляной у самого ботинка ханыги брызнул.

Лишь только заметили работнички мужика, невесть откуда взявшегося, лишь только обрез увидали, лишь только выстрел услышали – инструменты под помост побросали – и к забору.

Огромный мужик, свирепый и страшный, как волкодав, с цепи сорвавшийся. И ружье у него настоящее, и стреляет он вроде бы метко… Стоят работнички у забора бетонного, зубами дробь мелкую выстукивают.

Передернул Зарубин затвор.

– Та-ак, – говорит, то на одного, то на другого обрез наводя. – Завалил бы я вас теперь обоих, да только природная доброта не позволяет. Даю вам шанс исправиться. А заодно и шанс выжить. Сейчас один из вас быстро-быстро залезет в кузов «Урала» и развернет подъемник. А другой быстро-быстро поможет загрузить это надгробье в грузовик. На все про все – десять минут. Время пошло…

И откуда только у ханыг силы взялись?

Быстро ханыги управились, быстро надгробье в грузовик погрузили. Стоят у подножки «Урала», с ноги на ногу переминаются, новых приказов ждут.

– Цемент и песок в вашей конторе есть? Газосварка, лопаты, лом, мастерки… Корыто, где раствор разводить? Доски для опалубки?

– Вон, под навесом.

– Все в кузов грузите. Сейчас на Дмитровское кладбище едем. Работка для вас есть…

Минут через десять уселся Зарубин за руль «Урала». Ханыг рядом с собой посадил.

Взревел двигатель «Урала» простуженным зверем. И, разрезая слепыми конусами фар ночную мглу, в сторону Дмитровского кладбища помчался…

9

Стоит огромный «Урал» посередине ночного кладбища, фарами-прожекторами меж облетевших деревьев кресты да надгробья освещает. Трудятся ханыги, Иваном в заложники взятые, в поте лица трудятся. Скрипит подъемник, на кузове установленный. Клацает мастерок о край ведерка, раствор перемешивая. Сыплет газосварка синими искрами – да такими яркими, что, окажись тут человек посторонний, всей подоплеки не знающий, наверняка подумает: небось черти хвостатые на поверхность земную вылезли, какую-то адскую электросковородку испытывают..

Установили наконец работнички памятник. Лучше прежнего теперь могила родительская: и ограда в порядок приведена, и калитка открывается-закрывается, да и стела надмогильная вроде бы кажется выше, чем раньше.

Посадил Зарубин ханыг в машину, в далекий лесок завез, а сам в город покатил. Если точнее – на Климовку. На ту самую Климовку, которую у нас чаще всего «дагестанской слободкой» называют…

Глава 8

1

Человек, на поджог решившийся, о трех вещах помнить обязан.

Во-первых, никаких свидетелей быть не должно. Ни тайных, ни явных. Заприметят прохожие человека с канистрой – советы начнут давать, спички в руки совать. А потом еще и заложат. Как пить дать.

Во-вторых, нельзя оставлять за собой никаких очевидных следов. Но все-таки лучше – оставить-таки после себя след.

Ложный только. Так поджигать надобно, чтобы владельцы объекта горящего, сразу о неисправной проводке или о взрыве газового баллона подумав, версии своей никогда не меняли.

А в-третьих, следует загодя позаботиться о путях для отступления. Плеснул керосином, спичку горящую бросил – и в кусты. Пока ветер пламя раздует, пока зарево на полнеба разгорится – поджигатель в другом конце города быть обязан!

Обо всем этом Зарубин, конечно же, знает. Но не потому знает, что приходилось ему уже поджоги устраивать. Просто умен он и рассудителен.

Понимает Зарубин: всякое важное дело подготовку любит. И чем тщательнее подготовка, чем подробнее план действий, тем больше шансов на успех.

Именно потому он «Урал» дагестанский не на Климовке бросил, где поджог сотворить собирается, а в центре, недалеко от железнодорожного вокзала. Оно-то понятно – каменотесы-ханыги, к утру до Климовки добравшись, обязательно к «черным» своим хозяевам ломанутся: так, мол, и так, трудились мы в поте лица над памятником красного гранита, но ворвался во двор вашей фирмы какой-то человек с ружьем, в заложники нас взял, надгробье велел в грузовик погрузить – и на кладбище.

Под угрозой смертоубийства пришлось на место поставить…

Потом в лес нас завез, плутали мы, плутали, насилу из чащи вышли. Куда человек с ружьем дальше поехал, нам неведомо. А «Урал», у вокзала брошенный, должен кавказцев на естественную мысль навести: сделал этот Зарубин все дела в городе, сел на поезд и укатил в неизвестном направлении.

Иван, грузовик на вокзале оставив, даже на всякий случай билетик купил на московский проходящий, даже толстой кассирше глазки построил, чтобы запомнила она его хорошенько…

Предусмотрителен он, понимает: железнодорожные билеты в России только по паспорту продаются, и анкетные данные пассажиров в особой графе фиксируются. Бросятся ментовские опера на вокзал, поднимут бумаги, посмотрят, кто из города сегодняшней ночью уезжал, – ага, был тут один такой, до столицы билет приобрел. А кассирша Марьиванна портрет пассажира по ориентировке обязательно опознает. Пока проводницу нужного вагона найдут, пока допросят – вот время-то и пройдет.

Правда, «черные», памятника зарубинского во дворе не обнаружив, обязательно на Ивана подумают. Ну и пусть себе думают. Пусть даже ханыги, к утру на Климовку возратясь, Булату о своих ночных приключениях доложат. Ведь могло и такое случиться: напряг Зарубин ханыг, заставил надгробье на место прежнее водрузить, сел за руль – и сразу же на вокзал помчался. А то, что после отъезда его в «Ритуале» приключилось, – случайность чистой воды.

Идет Иван тропинкой окольной, в тьму ночную всматривается. Идет он и думает: хорошо, что сегодня дождя проливного нет! Вот уж офис дагестанский ярким пламенем запылает!

2

Быстротечны дни в городской богадельне. Пролетают те дни крупными каплями ливня по оконному стеклу. Подъем, завтрак, процедуры, прогулка, обед, еще одна прогулка, ужин – и вновь сон. Оглянуться не успеешь, вот и ночь катит в глаза. Темнота подступает.

А вот ночи в богадельне бесконечно длинны. Бубнят те ночи нескончаемым осенним дождиком по железной крыше, нехорошие вещи на ухо нашептывают. Не спится ночью. Ворочаешься с боку на бок, думаешь о жизни прожитой, сравниваешь, сопоставляешь, вспоминаешь…

Лежит старенький учитель Василий Захарович Щедрин на казенной железной кровати, руки за голову заложив, в потолок смотрит. Не спится ему. Думы одолевают.

Взглянул Василий Захарович на часы – без четверти три.

Опять ночь бессонная… Ничего, днем отоспится. Руку протянул, сигареты на прикроватной тумбочке нащупывая. Вышел во двор, закурил. Видит – у входа что-то высокое, к стене прислоненное, желтеет. Подошел и обомлел: гроб. А рядом – типовой надмогильный крест с табличкой. И фамилия соседа, недавно тяжело заболевшего.

Значит, ни возиться с ним не будут, ни лечить его, коли для живого еще человека гроб с крестом приготовили. Значит, и самого Василия Захаровича такая же судьба ждет…

3

Щелкнул Иван зажигалкой – смотрит.

Шершавая стена белого силикатного кирпича. На стене – табличка металлическая: ЗАО «Ритуал». Справа от таблички дверь. Высокая такая, мощная, железным листом обитая.

Плюс внутренний замок. Еще один какой-то замок с цифровым кодом.

Понимает Иван – не проникнуть ему в офис кладбищенский через дверь. Но кто сказал, что вовнутрь только таким образом попасть можно?

А что позади офиса ритуального чернеет? Сарай дощатый.

Дернул Зарубин дверь сарайную – не заперто. А что там внутри?

Доски. Разные доски: узкие и широкие, длинные и короткие. А еще что? А еще – инструмент столярный да плотницкий: молотки да гвозди, фуганки да рубанки, долота да стамески. Отыскал Иван доску подлиннее да потолще, отыскал обрезков покороче и в три минуты набил тех обрезков равномерно по всей длине доски.

И получилась у него лесенка – что-то вроде корабельного трапа. Если одним концом упереть его в землю, то другим уткнется он точнехонько в окно второго этажа.

Ступает Иван по трапу. Осторожно ступает, руками балансирует, словно цирковой эквилибрист, чтобы не свалиться.

А вот и окно темнеет. Схватился Зарубин за край жестяного подоконника, подтянул тело вверх и рукой за форточку уцепился. Вот удача так удача – открыта, оказывается, форточка! Так что не придется стекла бить, чтобы внутрь проникнуть. Сунул Иван руку в форточку, нащупал шпингалет, вниз опустил. Поддел раму плечом – треснуло дерево сухо, и открылось окно…

Небольшая темная комнатка, квадратная в плане. Два стола, пустыми бутылками заставленные. Электрическая плитка на подоконнике. Старомодный книжный шкаф, бумажными папками заваленный. Запах какой-то странный. То ли резиной паленой воняет, то ли…

Принюхался Иван, плюнул. Так и есть – анашу тут курили.

И неслабо видать, курили, коли даже с открытой форточкой вонь из комнатки не выветрилась.

Что в этой комнатке гореть может? Все. Столы, например.

Полы деревянные. Рамы да двери. Перекрытия балочные.

Слева от шкафа провод по стенке змеится. Проводка не внутренняя, а наружная, гвоздями к стене прибита.

Щелкнул Зарубин зажигалкой, проводку осмотрел. Достал баллончик с бензином, открыл дверку шкафа да все содержимое на папки-бумаги и вылил. Теперь неплохо бы ментовских экспертов в заблуждение ввести – если они и впрямь причинами пожара заинтересуются. Это уж совсем просто.

Что там рядом со шкафом? Проводка. Куда провод ведет? К розетке – вон она рядом со шкафом белеет. А где тут электроплитка была?

Сунул Иван штепсель в розетку, плитку на бумаги поставил, бензином облитые. Рукоять до отказа провернул. И спустя минуту зарделась спираль алым цветом.

Вылез поджигатель на лесенку-трап, окно за собой прикрыл, шпингалет на место задвинул. И быстренько на землю спустился.

Доску в сарай заволок, гвоздодером обрезки-перекладинки повыдирал, гвозди повытаскивал, все на место сложил.

Вышел Зарубин за ворота железные, назад обернулся…

А в окне комнатки, где он только что был, – зарево. Пылает уже комната. Вовсю пылает. Языки пламени из окна так и бьют. Раскрывается огонь страшным цветком, в черное небо стремится, чтобы объять собой весь мир…

Красиво!

4

Открыл Василий Захарович окно, и первое, что увидел, – багровый всполох где-то в районе Климовки. Немало таких всполохов он за свою жизнь повидал и потому сразу понял: пожар это, вот что.

У пожара, как известно, лишь три причины быть могут: или халатность, или самовозгорание… Или поджог, как в Залинейном районе.

Поджигателя Дома культуры, кстати говоря, Щедрин своими глазами видел. Так же, как и сам момент поджога. Но не сказал об этом никому – ни порученцу хомуталинскому, ни даже Ивану Зарубину. Пока не сказал. Не время еще о таких вещах говорить.

А всполохи со стороны Климовки все ярче и ярче. Словно зарницы весенние. Словно электросварка исполинская небесный свод прорезает.

Неужели опять тот татуированный юноша постарался, который и ДК на Залинии поджег?

5

Офис фирмы сожгли по пьянке. Так Булат, пахан дагестанский, решил, к горящему зданию «Ритуала» на своем джипе примчавшись. Небось ханыги-каменотесы, с работой управившись, самогона-первача накупили да захотели любимый напиток не на свежем воздухе употребить, а в помещении теплом; пронюхали небось, гады, где ключи спрятаны. Картошки на огородах наворовали, поддали как следует и решили после первой поллитры на электроплитке ее изжарить, чтобы закусь приготовить. Вот и досооружались, вот и дозакусывались… сукоеды!

Гудит страшное пламя, сыплет мириадами искр в бездонное черное небо. Лопается шифер, хрустят стекла, лишь треск по всей Климовке разносится: трах-тарарах!

Забежал Амиров во двор, за ворота железные, и тут же мысль насчет ханыг отбросил-отмел.

Нет во дворе «Урала». Куда машина деться могла?

Тут два варианта. Вариант первый: ханыги, напившись до полной потери чувства реальности, решили на грузовике покататься, за добавкой съездить. Это, конечно, маловероятно – знают алкаши, хоть пьяные, хоть не очень: за такое своеволие Булат их по самые плечи в землю вобьет! Второй вариант: машину кто-то угнал. Последнее вообще невероятно – во всем городе, наверное, такого смельчака не найдется, чтобы у кавказских джигитов рабочий автомобиль воровать!

Пока размышлял Булат, земляки его на пожар примчались.

Магомед с Русланом первыми к пахану своему подбежали.

– А «Урал» где? – Молодой джигит Руслан спрашивает; умный он, наблюдательный, сразу дошло до него – что-то тут нечисто.

Огрызнулся Булат зло – мол, не больше твоего знаю!

– А гидэ алкаши, которыэ памятнык шлыфовалы? – Магомед вопрошает.

И тут дошло до Амирова – а почему бы не посмотреть, выполнили они задание или нет? Может быть, это хоть что-нибудь прояснит?

Подошел Булат к помосту дощатому бочком, стараясь от огня подальше держаться. Взглянул окрест себя. Электродрель с бором-насадкой в пожухлой траве валяется. Шланг поливальный змеей вьется. А где же красный гранитный памятник, который каменотесы до утра обработать были должны?

Нет памятника. Ни на помосте, ни у помоста, ни в общей куче надгробий, что у забора валяются. Пропал памятник.

И тут дошло до Булата, чьих рук это дело: и поджог офиса, и угон «Урала», и кража надгробья! Небось украл памятник тот самый Иван-русак, на могилу своих долбаных предков заволок да на прежнее место водрузил…

– Ну, сука, – прошептал Амиров с ненавистью и бороду свою почесал так яростно, будто бы укусила его за челюсть злая мандавошка. – Ну, сука! Ну, Ыван – нэ жит тэбэ на свэте!

Поспешил Булат к землякам, поделился мыслями о произошедшем.

Рассвирепели земляки страшно. Кричат-ругаются, словно торговцы на махачкалинском рынке, Ивана-русака на чем свет клянут. Чего уж не клясть – вон крыша офиса только что обвалилась, сыпанули искры, обдало аварцев таким нестерпимым жаром, что шарахнулись они аж к самому забору.

Так что бизнес кладбищенский накрывается. Не совсем, конечно, но на неопределенное время. Какой бизнес без офиса?

6

В Залинейном районе – переполох. Замолкли с утра бульдозеры, не урчат экскаваторы, не снуют самосвалы с грунтом.

Суетятся рабочие, матерятся прорабы, толпятся у котлованов разрытых, то и дело вниз заглядывают.

Копится на дне котлованов мутная влага. Но явно не дождевая. Вон всего пару дней назад, когда не были еще те котлованы так глубоки и ливень, как из ведра, хлестал, не просочилась вода дождевая сквозь землю. За несколько дней углубили ямы на каких-то полтора-два метра – и на тебе.

Заливает.

Постоял главный прораб у огромного котлована, под концертный зал на тысячу мест вырытый, выматерился от души. И – к работягам:

– Помпами пытались откачивать?

– Пытались.

– И что?

– Бесполезно. Прибывает вода.

– Откуда?

– Да из-под земли, откуда ж ей еще взяться?!

– Неужели грунтовые воды?

– А хрен их разберет!

– Но ведь результаты геологической разведки показали, что…

– Да когда ту разведку делали! В сорок девятом году, когда Дом культуры строили!

Посмотрел прораб грунтовые карты. На них глинозем обозначен. Но ведь через глинозем влага сочиться не может!

– Что делать, что делать… – шепчет. – Неужели весь проект – коту под хвост?..

7

Зависим Петр Владимирович от Янчевского, и притом настолько, что сам даже этого не осознает. Опутан уважаемый олигарх липкой паутиной чекистского внимания. Но ведь на давешней пьянке в бане элитного Дома отдыха «Турист» боец невидимого фронта не все козыри перед Хомуталиным выложил. Как и всякий хороший игрок, козырного туза Владимир Иванович в рукаве припрятал – на всякий случай.

Ну, есть у Янчевского полуторачасовая запись скрытой видеосъемки, где зафиксированы половые извращения уважаемого бизнесмена. Ну, прокрутят ее на первом попавшемся канале: смотрите, мол, уважаемые телезрители, человек, похожий на депутата Хомуталина, мальчика младшего школьного возраста в попку трахает! Так разве это кого-нибудь удивить может? У нас по телевизору и не такое показывают! И ничего, некоторые зрители даже героям сюжетов завидуют.

Ну, есть неопровержимые документы насчет отмывания денег на Западе. И о мошенничестве с банковскими кредитами тоже имеются. Так разве это теперь сенсация? Деньги на Западе теперь только нищий да глупый не отмывает.

Слов нет – и порнушка самопальная, и документики разные, и доносики, и записи – все это хорошо. Особенно накануне утверждения кандидатуры Хомуталина на губернаторство. Но на туза козырного такой компромат никак не тянет. Потому что компромат этот слишком далек от народа, от его каждодневных проблем да чаяний.

Но вот пожар на Залинии – дело другое. Это событие многих в городе нашем затронуло. Вон сколько народа без крыши над головой осталось: до сих пор по знакомым да родственникам ютятся, а у кого таковых не имеется – в заброшенных пионерлагерях да на турбазах обитают.

Конечно, тут и дураку понятно, кому пожар выгоден был: Петру Владимировичу. Однако какими логическими доводами ни оперируй, без твердых свидетельских доказательств доводы эти в воздухе зависают. В такой ситуации народу надежного исполнителя предъявлять надобно. Это и будет козырным тузом.

Есть у чекиста такой свидетель-исполнитель?

Конечно же, есть!

…Катит машина Владимира Ивановича по пустынному утреннему городу. Выходной сегодня у Янчевского – можно и на дачу смотаться, от дел служебных отдохнуть, другими проблемами заняться.

В дачном погребе, кстати говоря, и обитает тот самый свидетель-исполнитель, которого, при неблагоприятном стечении обстоятельств, народу продемонстрировать можно. Зависит этот человек от чекиста. И притом так сильно зависит, что совершит все, что ему хозяин прикажет. Поджог, например. А потом, если потребуется, признается в содеянном. Но обязательно заявит при этом: не собственного удовольствия ради, мол, действовал, подкупил меня человек нехороший…

8

– Алло, Сэмон Гэнадьевич? Прывэт, дорогой. Это Булат Амыров.

– Доброго вам утречка!

– Какой добры, издываэшса, да? Ты знаэш, что у нас ночью произошло?

– Мой заместитель сразу же доложил. Но мы уже нашли.

– Как, ужэ? Вай, ты смотры – прямо Шэрлок Холмс какой-то! И гидэ этот козол, а? Ко минэ на Клымовка вэзы! Любой дэнэг дам!

– Нет, вы меня неправильно поняли. Преступника мы еще не арестовали, хотя и стараемся.

– А что тогда нашлы?

– Грузовик, который у вас угнали.

– Гидэ стоит? На вокзалэ? Руслан, дорогой, съезды на вокзал, забэры наш «Урал», а? Слыш, Сэмон Гэнадьевич, а долго твоя прокуратура-шмакуратура бандыта Ывана Зарубына искат будэт?

– Это уже не по нашему ведомству. Но когда найдут – сразу нам сообщат. Да, чуть не забыл: сегодня утром патруль ГИБДД задержал в районе городской автодороги двух подозрительных: Сивакова Николая и Шеина Леонида. Задержанные утверждают, будто бы являются внештатными сотрудниками фирмы «Ритуал».

– Руслан, дорогой, обожды… Алкашэй, которы памятнык вчэра обрабатывал, как звалы? Адын длыннавалосы, грязный, вонючый такой, а у другого харя с сыпью, тожэ вонючый и грязный. Гидэ оны? В отдэлэныи? Руслан, дорогой, на обратном путы забэрош алкашей Колю и Лоню, сюда доставыш. Толко по дороге нэ бей. Алло, Сэмон Гэнадьевич! А как оны в районэ кольцовой оказалыс? Молчат? Ладно, у нас нэ милицыя, у нас заговорат. Ну все – ловитэ преступныка. Успэхов. И нэ забуд – как толко поймаетэ…

– Да о чем речь! Как только, так сразу…

9

…Как только перемахнул Зарубин через забор, так сразу в Катином дворе и оказался. По сторонам осмотрелся – нет ли чего подозрительного? Вроде бы нет. Потом на окна Катюшины глянул. Лишь одно окно светом озарено – кухонное. А на улице что? Пустынна улица утренняя, лишь напротив, у гастронома, какие-то грузчики ошиваются.

Поправил Иван обрез, в петельке висящий, и за поленницу нырнул. Присел на корточки, чтобы никто его не заметил…

Теперь в гости к Ефимовой только так ходить можно. Из соседнего двора. Через забор. И то не сразу.

Перемахнул Иван через ограждение, приоткрыл дверь.

– Катюша… – шепчет.

Встрепенулась хозяйка – не поняла сразу, кто ее кличет.

Бросила Катя кастрюли, к гостю навстречу заспешила. Не удержалась – на шею бросилась, расцеловала всего. Слез от радости удержать не может.

Зашел Иван, за стол опустился грузно. Смотрит на стены простреленные, на рамы оконные, пулями покореженные. Виновато так смотрит – ведь из-за него в этом доме такой погром учинили!

– Дай-ка, Катюша, я тебе денег на ремонт дам! – говорит.

– Да что ты, Ванечка! – Катюша руками всплеснула. – Ни к чему мне твои деньги! И так как-нибудь проживу! Главное, что ты сам жив-здоров вернулся! Ой, чуть не забыла – чемоданчик, который ты у меня оставил, сейчас отдать? Менты у меня обыск делали, все искали что-то… Но чемоданчик-то твой не нашли.

– Не к спеху…

– А у нас тут тако-ое случилось! Знаешь, что ночью на Климовке произошло?

– И что же?

– Пожар. Кто-то офис бандитов этих кавказских ночью поджег. Всю ночь машины пожарные туда-сюда с сиренами сновали!

– А сам он сгореть не мог? – Зарубин улыбается.

– Не знаю… Только в ту же ночь угнали с их двора машину – ну, ту самую, на которой они памятники с кладбищ воруют.

– А сама та машина уехать не могла? – Иван, лукаво так.

Осеклась Катя. Хотела было спросить гостя о чем-то, но передумала.

– Давай-ка я тебя накормлю!

Режет хозяйка спелые огурцы-помидоры, крошит белоснежное сало на доске разделочной, да носом все время подозрительно шмыгает.

– Послушай… – спрашивает. – Это от тебя так бензином несет?

Взглянул Зарубин на свои руки, понюхал. Так и есть – бензином.

– Да, – признался и, из-за стола встав, к умывальнику двинулся.

Протянул Зарубин руку к мыльнице, и от движения резкого выпал обрез из петельки под курткой. На пол с глухим стуком упал.

Обернулась Катюша на странный звук. Сперва на пол взглянула и, увидев, что из-под полы гостя вывалилось, вздрогнула.

– Господи… Ружье-то у тебя откуда?

Невозмутим Зарубин. Точно каменный сфинкс среди песков египетской земли. Поднял оружие, осмотрел, обратно в петельку сунул, да поглубже, чтобы вновь не вывалилось.

– Не ружье это, Катя, а обрез, – отвечает. – Откуда, спрашиваешь? Из-под земли достал. Да нет, серьезно. Откопал я его, Катя, вот что. А бензином мои руки потому пахнут, что пользовался я им… Сегодняшней ночью.

Подняла Ефимова глаза на Ивана и – неуверенно так:

– Стало быть, пожар на Климовке…

– Да, Катя… Это я ночью их долбаный офис поджег. И машину я тоже позаимствовал: не на своем же горбу мне надгробье на кладбище волочь! Так что памятник родительский уже там стоит, где ему и положено. А я офис для того сжег, чтобы мародерам неповадно было и с других могил кресты-памятники воровать!

Села хозяйка за стол. На гостя в ужасе смотрит.

– Ой, Иван, нет в тебе страху! Не буди лихо, пока оно тихо!

Наклонил Иван голову в знак согласия.

– Хорошая поговорка, Катя, но не по адресу. Кто на кладбищах наших беспредел-то творил? Кто лихо будил – я или басурмане пришлые? Вот то-то. Должны они мне были, вот я долг и забрал. Ладно. Посидел я у тебя – пора и честь знать. Спасибо за хлеб-соль. Пойду я…

Поднялась хозяйка из-за стола. Не в лицо гостю смотрит, а в пол почему-то.

– Постой, Иван… Мне тебе сказать что-то надо.

– Что?

– Вещь одну… Важную-важную.

Враз посерьезнел Зарубин.

– Ну, говори…

Глава 9

1

– «…А теперь – о грустном. Как только что стало известно, сегодня ночью в нашем городе произошел очередной пожар. В течение получаса дотла сгорел офис закрытого акционерного общества «Ритуал», расположенный в районе Климовки. Как сообщил нашей радиостанции начальник противопожарной охраны города, причиной возгорания стала неисправность электропроводки…»

Мчится автомобиль Янчевского по утреннему шоссе. Льется из динамиков песнь задушевная. После каждой песни – информация из жизни нашего города. Вроде последней, о пожаре на Климовке.

Услышал Владимир Иванович сообщение, удивился несказанно.

Странно все это: стоял себе «Ритуал» четыре с половиной года, не было там никакой неисправной электропроводки.

Стало быть, завелись у наших кавказцев враги. Да такие крутые, что даже не убоялись поджог сотворить.

Притормозила машина на перекрестке, на пыльный проселок свернул. Проехал метров триста, перед воротами запертыми остановился, посигналил.

На воротах – вывеска скромная: ДАЧНЫЙ КООПЕРАТИВ «РУЧЕЕК». Слева и справа – нескончаемый забор из сетки ячеистой. За забором домики нарядные.

Открылись ворота, въехала машина на главную аллейку и в самый конец покатила. Вон у синей речки дача Владимира Ивановича стоит: небольшая нарядная избушка с резными наличниками.

Вылез Янчевский из машины, нащупал в кармане ключи, дверь отворил. На кухню зашел, присел на корточки, поднял люк, в подполье ведущий, и, рубильником щелкнув, по ступенькам осторожно спустился.

Небольшой подвал, красным кирпичом выложенный. У стены слева – шкаф платяной с холодильником да телевизором, у стены справа – кухонный стол да топчан продавленный. На топчане, под грязным ватным одеялом, мужчина какой-то спит.

Толкнул Владимир Иванович спящего:

– Вставай, Кирюха…

– М-м-м… Кто это?

– Да не менты еще… Пока. Я это. Хозяин.

Приподнял обитатель подвальный всклокоченную голову, на Янчевского непонимающе смотрит.

– Вы, Владимир Иванович?

– А то кто же еще? Поднимайся, умывайся, дело к тебе есть.

– Что за дело?

– В порядок себя приведи сначала…

Поднялся мужчина с топчана продавленного. Впрочем, мужчина – слишком громко сказано. Подросток это, не старше пятнадцати. Нескладный, плюгавый, голова маленькая на тонкой грязной шее болтается. Руки худые, тонкие, словно спички. Но даже не столько худоба эта на себя внимание обращает, сколько татуировки синие, кисти да предплечья густо испещряющие. И как это в столь юном возрасте таким синим быть можно?

2

– Ну, говори.

Взглянул Иван на Катюшу исподлобья, а та почему-то глаза отводит. То ли неудобно ей разговор заводить, то ли слов нужных подыскать не может.

– Знаешь, Ваня… Виновата я перед тобой очень.

– В чем, Катя?

Есть такая порода людей, которые никогда важный разговор не начнут, в глаза собеседнику сперва не взглянув. Вот и Катя наша из такой же породы. По всему видно – действительно у нее к Ивану что-то серьезное, наболевшее. Но не решается она беседу начать, потому что не может в лицо Зарубина посмотреть.

В пол смотрит.

Но не стал Зарубин с расспросами в душу лезть. Не в его это правилах. Захочет – сама расскажет, что ее гложет. А не захочет – знать, не судьба о тайне ее узнать. Пусть даже тайна эта его, Ивана, касается…

– Давай лучше в другой раз поговорим, – гость, мягко так.

Улыбнулась хозяйка благодарно.

– Давай. Ты уж извини – не могу я теперь нужных слов подобрать… С мыслями не могу собраться. Только когда следующий раз-то будет?

– Будет когда-нибудь… Ну что, пойду я?

– А может, останешься? Вон одежда-то у тебя какая грязная! Куда ты такой пойдешь?

– А если менты появятся?

– Да не придут они сюда больше! Засаду бы организовали, коли б захотели.

Подумал Иван и согласился. А действительно, почему бы и не остаться? Опера милицейские ведь наверняка посчитали, что из города он еще ночью удрал. И «Урал», у вокзала брошенный, на такую мысль навести должен, и билет, на московский проходящий купленный. Да и в порядок себя привести не мешает – одежду-обувь почистить, душ принять, щеки острой бритвой поскоблить…

– Одежду свою сними. – Катюша хлопочет. – Пока спать будешь, я ее постираю-выглажу.

Поднялся из-за стола, к окну подошел, закурил, задумался…

И в чем это Катя перед ним виновата?

3

Смотрит Владимир Иванович на подростка, с топчана поднявшегося. С брезгливостью смотрит, с отвращением. Но слишком уж явно своих эмоций не демонстрирует. Потому как юноша и есть тот самый исполнитель, который на Залинии грандиозный пожар учинил. Что и говорить – случайно свела судьба-затейница матерого чекиста и малолетнего босяка. Но в том-то и сила Янчевского, что любую случайность, пусть даже самую нелепую, он себе на пользу обратить может.

А дело было так.

Три месяца назад ограбили у Владимира Ивановича дачу. Эту вот самую. Унесли, конечно, немного: трехлитровые банки с консервациями домашними, кое-что из одежды-обуви да еще – старую пишущую машинку «Ятрань», на кухне без дела стоявшую.

Вызвал обворованный дачник милицейскую опергруппу, заявление накатал, ксиву служебную продемонстрировал, чтобы поняли, с кем дело имеют. Козырнули менты – мол, не расстраивайтесь, товарищ чекист, сделаем все, что от нас зависит. Конечно, знай грабители, на чье добро покушаются, обходили бы они домик с резными наличниками за километр. Или хотя бы «Ятрань» не воровали; заводской номер на ней выбит, а документы на пропажу у Янчевского дома остались. Короче говоря, опера милицейские пишущую машинку уже через два дня в ломбарде нашли и по квитанции вычислили, кто ее сдал. А остальное, как говорится, дело техники: спустя неделю предстала перед следствием банда малолетних грабителей дач: трое юношей и одна девушка.

Беспризорники, без документов, без судеб да биографий, отца-мать не помнящие, – вон сколько таких теперь по чердакам да подвалам ошивается! Водительствовал беспризорниками этот самый синий Кирюха.

Пришел Янчевский в ГУВД, опознал свою «Ятрань» и решил скуки ради с начинающими уголовниками побеседовать: и не стыдно ль вам, молодые люди, с таких поступков жизнь начинать?! А заодно и узнать захотелось, чем нынче подрастающее поколение дышит. Девушка да двое юношей чекисту сразу же не понравились: безразличные какие-то ко всему, даже к своему будущему, бесцветные, глупые, двух слов связать не могут. А вот Кирюха сразу же на себя внимание обратил.

Смышленый такой парнишка, за словом в карман не лезет… Но больше всего чекисту его трусость понравилась. Трусливый человек чем хорош? Всем. Но прежде всего тем, что согнуть его просто. А согнув человека, тем более столь молодого, можно заставить его любую мерзость сотворить. Нужен товарищу подполковнику такой замечательный кадр? Еще как нужен!

Переговорил Владимир Иванович со следователем, написал заявление – мол, претензий не имею, уголовное дело прошу не возбуждать – и забрал татуированного юношу с собой. На дачу привез, накормил-напоил, беседу нехитрую завел… Мол, я тебя от ментов поганых отмазал, так что выкладывай, дорогой, свою подноготную… Может, и пристрою тебя к какому-нибудь интересному делу.

А выкладывать Кирюхе особо и нечего. Нормальный беспризорник с биографией соответствующей. Правда, доверчивый чересчур; иначе не стал бы он все свои карты перед незнакомым человеком раскрывать. Родился Кирилл в нашем городе, кто отец – неведомо, а мать – ложкомойка какая-то. Как двенадцать исполнилось, так из дому и сбежал. Бродяжничал, воровал, во всех спецприемниках-распределителях средней полосы России своим человеком стал. Полтора года назад на воровстве попался, но по малолетству не в ВТК загремел, а в специальное ПТУ для несовершеннолетних правонарушителей. Там и татуировался, чтобы на прожженного уркагана походить да авторитета тем самым себе прибавить. А полгода назад сбежал Кирилл из спецПТУ: холодно, голодно, изверги-воспитатели избивают… Да еще и в карты серьезно проигрался, а отдавать, естественно, нечем.

Выслушал Владимир Иванович рассказ нехитрый и говорит: я, мол, бизнесмен, в поселке этом редко бываю, все недосуг…

А дачу бросать жалко. Как, мол, ты бы отнесся к тому, если бы я тебе предложил тут за сторожа побыть? Ночевать в подвале будешь, чтобы соседи тебя не заметили. Буду тебя кормить-поить, от ментов спасать, но только на таких условиях: свет на даче включать нельзя, выходить во двор засветло тоже категорически запрещается. Почему? Да для твоего же блага, дурачок: заприметят тебя соседи, сразу милицию вызовут – опять тот самый вор на дачу пожаловал! Что скажешь, друг мой Кирилл?

Подумал малолетка да согласился – а что ему еще делать?

Хоть и скучно одному на даче сидеть, но все одно лучше, чем холодный ночлежный подвал или спецПТУ, где его за долг карточный на части порвут.

Живет Кирилл на даче месяц, живет другой. Раз в неделю хозяин на дачу наведывается: сигарет да еды привозит, по душам беседует. Но с моралями да нравоучениями не наезжает. Видит Кирюха – добрый он человек, хотя и лох, конечно. Странный какой-то бизнесмен: поит его, кормит, даже одежду дарит, какая второго срока, а ничего взамен не требует.

Так до середины августа продолжалось. Приехал однажды Владимир Иванович, привез сигарет да еды, даже литровую бутылку водки выставил: мол, столько с тобой знакомы и даже не бухали ни разу!

Выпили, закусили, и, когда захмелел Кирюха, предложил ему Янчевский очень интересную вещь. Мол, есть в нашем городе человек нехороший, директор Дома культуры в Залинейном районе. В ДК на первом этаже у одной уважаемой фирмы офис был, а директор безо всяких объяснения взял бизнесмена да выгнал! Владелец фирмы обиженной Владимиру Ивановичу – большой друг. Хомуталин Петр Владимирович – не слыхал о таком? Странно. Весь город его «Кадиллак» знает, а ты – нет… Да вот этот на фотографии – мелким барашком завит… Точно не знаешь?

Короче, если поможешь уважаемому бизнесмену, дадут тебе много-много денег, выправят документы на любое имя, какое только скажешь, и вали, дорогой друг Кирилл, на все четыре стороны. Да и требуется от тебя всего-ничего: зайти во двор ДК, где бочки с личной директорской краской стоят, бензинчику плеснуть да спичку горящую бросить… Влетит директору его жлобство в копеечку. А как это организовать? А просто. Отвезут тебя на Залинию в «Кадиллаке» заморском и обратно, конечно же, на машине доставят. Ну, что скажешь?

Оробел Кирюха. Еще бы тут не робеть! Одно дело – дачи по мелочам обворовывать. А поджоги устраивать – дело другое.

Наливает Янчевский водку, хитрым змеем улыбается. Мол, дело-то, конечно, хозяйское, но если тебе твоя теперешняя жизнь не нравится, помогу в родные пенаты вернуться… В спецПТУ то есть. Дачу мою обокрал? Обокрал. Не посмотрит прокурор на малолетство твое, это я тебе твердо обещаю. А еще, говорят, в своем спецПТУ ты в «буру» очень серьезно проигрался. Знаешь, как с фуфлыжниками-то поступают? По глазам вижу, догадываешься. Так что на вазелин деньги есть или одолжить?

Вот и пришлось Кириллу согласиться. Все чисто сделал: забежал во двор ДК, литр бензина на бочки с краской вылил, поджег – и бежать в сторону железнодорожного вокзала, где его какой-то мужик с наглыми глазами за рулем роскошного «Кадиллака» ожидал. Мигом домчал «Кадиллак» Кирюху до кольцевой автодороге, а там, в отстойнике, – автомобиль Янчевского уже стоит. Пересел малолетний поджигатель в машину Владимира Ивановича и уже спустя полчаса сидел в дачном подвале.

День прошел, другой прошел. Сидит татуированный юноша на даче, трясется, носа во двор не кажет, документы да деньги обещанные ждет.

Вот тут-то и началось самое интересное. Приезжает Владимир Иванович злой, как черт. Ты что, говорит, натворил? Тебе надо было только бочки с краской поджечь, а ты, непонятливый, целый район спалил… Идиот тупорылый! Террорист малолетний! Знаешь, что за такие вещи бывает? То-то. Да ладно, не пойду я в контору на тебя стучать, сам ее боюсь, как черт ладана. Давай лучше выпьем да поговорим, как дальше-то быть. Короче, так: ты меня не знаешь, я тебя тоже. Не было тебя никогда на этой даче, и соседи это при случае подтвердить смогут. Точно во двор не выходил? Вот и хорошо. Меня, Кирюха, ты никогда не видел. А вот мужика наглоглазого ты видел. И «Кадиллак», на котором он тебя в Залинейный район отвез, хорошо знаешь. Фотографию заказчика, бизнесмена этого, показать еще раз? Смотри и запоминай. Если, не дай бог, спалишься, на него и покажешь. Почему? Да потому, что дадут тогда меньше: бизнесмен-заказчик «паровозом» пойдет, то есть главным фигурантом обвинения, а ты типа как рядовой исполнитель. Шестнадцать еще не исполнилось? Вот и отлично: статья за поджог к тебе по закону не применима. А насчет спецПТУ, где тебя кредиторы ждут не дождутся, не бойся: отмажу. Кто как не я тебя из ментуры выдернул? Вопросы есть?

Тут, конечно, спросить уместно: а какую роль в поджоге Залинии общественный помощник депутата Госдумы Хомуталина играет? Самую непосредственную, хотя, в сравнении с Кирюхой, и второстепенную. Вербанул его когда-то Янчевский, но не для конторы, а для себя лично. На деле одном постыдном. Это ведь электорату нашему о гомосексуальных наклонностях Петра Владимировича ничего не известно. А Владимир Иванович далеко видит и обо всем знает. В том числе и о пикантном таком фактике: олигарх-то наш уважаемый с помощником своим вот уже шестой год сожительствует душа в душу. И видеозапись, сей факт подтверждающая, у Янчевского имеется.

Как ни крути, а после всего произошедшего схема поджога Залинии довольно убедительна. Решит Хомуталин товарища чекиста через хрен пробросить, получит он, кроме всего прочего, обвинение по очень серьезной уголовной статье. Вот тебе свидетельские показания твоего общественного помощника, который поджигателя, тобою же нанятого, к месту теракта вез.

Сам-то помощник, конечно, не при делах – откуда он знал, для чего этого оборванца к Дому культуры пятнадцатого августа отвозил? А вот, кстати, и показания самого поджигателя, которого люди с чистыми руками, холодной головой и горячим сердцем нашли-вычислили…

…Полез Кирюха скрипучей лестницей на кухню – в порядок себя приводить. Долго умывается, минут десять. Но не торопит его Янчевский. Пусть морду лица как следует умывает.

Понадобится сейчас Владимиру Ивановичу его морда…

Вышел Янчевский с кухни и уже спустя три минуты вернулся с видеокамерой. Не иначе в багажнике с собой привез.

Усадил малолетнего уркагана за стол, камеру на штатив установил. Листки какие-то из внутреннего кармана пиджака извлек, собеседнику протянул.

– А теперь – слушай меня внимательно. Читать научен?

– Ага.

Зашелестел Кирюха листками. Читает, лоб морща.

– Владимир Иванович, мы же о другом договаривались! Вы ведь мне что говорили? Директор ДК – паучина из паучин, краска у него во дворе стоит, сжечь надо… А тут – целый роман!

– Повесть, Кирюха. Даже не повесть – небольшой преступный эпизод, в котором главная роль не тебе отводится. Смотри. – Янчевский Уголовным кодексом зашелестел. – Тебе теперь сколько? Пятнадцать. А уголовная ответственность за такие вещи только с шестнадцати наступает. Это еще если наступит… Это если найдут тебя. Если произойдет что-то.

– А запись тогда зачем?

– Чтобы и дальше ничего не произошло. Кирилл, ты же меня хорошо знаешь. Три месяца назад я тебя от ментов отмазал?

– Отмазал.

– Документы и деньги обещал?

– Обещали. – Кирюха, обиженно так. – Но до сих пор не отдали.

– Сделаю. Так что давай читай, да кино будем снимать. Времени мало.

…Лишь с четвертого раза Кирюха нужную интонацию взял.

Лишь с шестого, интонацию эту удерживая, текст без запинки пересказал.

Уморился Янчевский интервью малолетнего поджигателя режиссировать.

– Ладно, что будет, то будет.

Спрятал Владимир Иванович диск с записью в карман, а листки с текстом, по которым Кирюха роль свою учил, сразу же сжег да по двору развеял.

Конечно, любой мало-мальски грамотный следователь, к которому эта видеозапись попадет, сразу вопросом задастся: а откуда же, интересно, у оборванца-беспризорника видеокамера «Панасоник» обнаружилась? И кто его надоумил на видео признания свои надиктовывать? Но ведь не для следаков Янчевский интервью Кирюхино записывал, точнее, не только для них. Опытный следователь, быть может, такими вопросами и задастся. А вот порученец хомуталинский – вряд ли. Не говоря уже о его шефе…

4

Выстирала Катюша одежду Иванову, выкрутила, прищепок набрала и, в тазик сложив, во двор понесла. Там, меж деревьями, веревки бельевые протянуты. Пока отоспится Иван – вот вещи его и высохнут.

Развешивает хозяйка одежду, от влаги тяжелую, думу думает. Где ж те слова отыскать, чтобы понял ее Иван? Чтобы понял и простил… если сможет?!

5

Тяжел и скорбен труд грузчика в гастрономе. Тяжесть эту Валик Кучинский, стукач милицейский, с первого же дня работы на своей шкуре прочувствовал.

За те дни, что Валик грузчиком в гастрономе работает, поутих его пыл. И энтузиазм поумерился. Потому как за все это время во дворе дома заветного никого похожего на Зарубина им замечено не было.

Вот и сегодня в том дворе ничего путного: вышла михеевская баба во двор с тазом в руках, шмотки свежевыстиранные на веревках развешивает. Куртка серая, брюки темные, сорочка узорчатая. Странные какие-то шмотки, явно не с Колиного плеча: и куртка огромная, и рубаха размером с парус, и штаны широченные – троих таких, как Кучинский, в одежки те одновременно запрятать можно!

Проследил Валентин за Катюшей взглядом ленивым, и неожиданно выстрелило у него в голове: да ведь это же…

6

Тяжел и неблагодарен ментовский хлеб. Это только кажется – повышай раскрываемость, оформляй отчетность, держи коллектив в страхе и послушании, и воздастся тебе от начальства высокого.

Но на практике все иначе…

Сидит Семен Геннадьевич за рабочим столом, бумагами служебными шелестит, о доле своей злосчастной сокрушается. И тут – стук в дверь:

– Семен Геннадьевич, можно?

– Входите… – Майор устало.

Это Гаранин, заместитель Коноплевский, бумаги какие-то принес.

– Ну, что у тебя…

– Заключение пожарно-технической экспертизы. Только что привезли.

– О чем это ты?

– Да о «Ритуале»…

– Давай.

Положил заместитель бумаги на стол.

– Так-так-так… – Коноплев заключение глазами пробежал, на выводах остановился, ага: «…Все вышеперечисленное позволяет утверждать, что возгорание произошло вследствие неисправности электропроводки…» Вот мудаки эти «черные»! На джипы, проституток да анашу у них деньги есть, а проводку в офисе поменять не на что! Это все?

– Старлей Родионов с пацанами рано утром на Климовке был, место происшествия осматривал.

– Нашел что-нибудь? – Майор безразлично.

Улыбнулся Гаранин многозначительно, целлофановый пакетик из кармана извлек – и на стол. Разворачивает Семен Геннадьевич пакетик, а в нем – гильза.

– Свежеотстрелянная. – Заместитель комментирует. – Не позднее вчерашнего дня.

– Что за оружие?

Взглянул Гаранин в бумажку, загодя приготовленную, читает:

– Удлиненная бутылкообразная гильза калибра 7,62. Подходит к массе оружия «АК-47», ручной пулемет системы Дегтярева, пистолет-пулемет системы Шпагина…

– Какой на хрен «ППШ»? Ты бы еще берданку времен Русско-японской войны сюда приплел!

– А вы на донышко посмотрите.

Повертел Семен Геннадьевич гильзу, на донышко взглянул. А там, у капсюля пробитого, рядом с микроскопическими циферками серии и калибра еще одна циферка – 43.

Знает товарищ майор, что эта циферка означает: год изготовления боеприпаса. 1943-й, стало быть, год.

Хмыкнул Коноплев, отложил гильзу, на заместителя смотрит.

– Точно свежеотстрелянная?

– Есть заключение экспертизы.

– Пулю к ней не нашли?

– Нет.

– Ну, и что ты обо всем этом думаешь?

– Ничего не думаю.

– А Родионов что думает?

– Тоже ничего не думает.

– А мне что думать?

Передернул плечами Гаранин.

– Не знаю, товарищ майор…

– Ладно, иди… Дай с мыслями собраться.

Вышел заместитель, а Семен Геннадьевич из-за стола, по кабинету прошелся. Сперва налево, затем направо. Так и ходил минут пять: направо-налево, налево-направо. Как кот ученый. Только песен не заводит да сказок не говорит.

Не до песен ему теперь, не до сказок и не до присказок.

Решение принимать надобно: как между двух огней проскочить?

Между законом, с одной стороны, и чучмеками климовскими – с другой…

7

– Алло, Магомед? Это я, Валик…

Стоит Кучинский в кабинке таксофонной, от нетерпения с ноги на ногу переминается.

– Чэго, Валык?

– Нашел я его! – Стукач сообщает, а сам аж слюной захлебывается, предвкушая, как гонорар в пятьсот баксов пропивать будет.

– Ывана?

– Его самого!

– Гидэ он, сука?!

– Все там же, на Розы Люксембург… – щебечет Валик. – Ну, напротив гастронома, рядом с Дмитровским кладбищем!

– Тот халупа, куда мы в прошлый раз ездылы?

– Ну да!

– Ты сам Ыван видэл?

– Я-то лично его не видел, но…

– Ты что – совсэм идиот? – Магомед прерывает.

– …Но вещи его во дворе того дома на веревке сушатся, – продолжает Кучинский, как ни в чем не бывало. – Опознал я их! Баба та полная, Катя, или как там ее, которая в халупе живет, – подруга Ивана… Спать его уложила, а сама вещи стирает. Сообщница… Зарубин, скорее всего, у нее дома спит. Не пойдет же он по Дмитриеву Посаду в трусах гулять!

Не отказать Валентину в логике. Умеет он доходчиво аргументы свои излагать – да так доходчиво, что даже кавказец его понял.

– Нэ ашыбса?

– Да что – неужели я его шмоток не запомнил?!

– Руслан, дорогой…

– Меня Валентином зовут… – Стукач обижается.

– Нэ тэбэ, дурак… Руслан, и ты, Султан… Анашу хватыт курыт, потом докуритэ… Наш друг Валык Ывана того нашол. Собирайтэсь, поэхалы на Дмытрыев Посад мэст дэлат!..

8

Походил Семен Геннадьевич Коноплев по кабинету, суставы размял, кровь по организму разогнал. И пришла в голову товарища майора одна очень простая мысль. До того простая, что не смог удержаться Коноплев от вздоха облегченного.

И как это он сразу не догадался?

Взял милицейский начальник трубочку телефонную – и ласково так:

– Гаранин, Родионов у себя?

– Пять минут назад в коридоре его видел.

– Зайдите ко мне оба…

9

Отправляясь убивать человека, никогда одной вещи делать нельзя: наркотики принимать. Наркотики – гадость редкостная; все зло от них! Координация движений нарушается, ощущение времени стирается, а главное – полностью теряется чувство реальности.

Если уж так сильно невмоготу, если приторчать неймется, то лучше торчать не до убийства, а после…

Конечно же, кавказцы наши об этом не знали. А то с чего бы Султан, в «БМВ» черный усевшись, очередной косяк анашой забил? Развалился на заднем сиденье и, дымом наркотическим затянувшись, папироску Руслану протягивает – прошу, мол.

Пыхнул Руслан, протянул косяк Магомеду, за рулем сидящему.

Несется черный «БМВ» по улице Ленина, включенной аварийкой встречный транспорт распугивая. Жмутся водители «Жигулей» к бордюрам, чтобы, не дай бог, джигитам не помешать.

Докатили кавказцы до гастронома, за угол заехали, чтобы перед хатенкой о трех окнах не светиться.

Остановилась машина, погасла аварийка.

Вышли наши джигиты в вечерний сумрак. Улыбнулись друг другу и – к дому.

10

Недолго капитан Гаранин со старлеем Родионовым в кабинете Коноплевском пробыли – минут десять всего. Заходили они к Семену Геннадьевичу раздраженные, зато вышли в премилом расположении духа.

И как это Коноплев раньше до столь очевидной вещи не додумался? Ведь все просто, все на поверхности: лучший Зарубин – это мертвый Зарубин. Смертию своей он всем доброе дело сделает: и ГУВД, и джигитам климовским. УГРО окончательно и бесповоротно списывает все что угодно. Пусть даже поджог офиса басурманского, если Булат и впрямь уверен, что не из-за неисправной проводки тот офис сгорел, а по злому умыслу. А главное – джигиты наши, Зарубина покарав, кровожадность свою хоть на какое-то время насытят.

Вот Семен Геннадьевич так прозрачно и намекнул: мол, если поступят сигналы, что Зарубин в наш город вернулся, не спешите на эти сигналы реагировать. Другие отреагируют.

11

Перемахнули кавказцы через забор Катиного двора – и к дому. Темно уже, электричество в хатенке горит, и свет, сквозь стекла пробиваясь, рваными пятнами ложится на жухлую траву под окнами.

– Султан, иды под окно стан. – Магомед говорит, а у самого от кайфа наркотическеого язык заплетается.

Встал Султан у окна, достал из кармана «ПМ», затвор передернул.

– Руслан, я сэйчас постучу, и кто на крыльцо выйдэт – сразу по голова бэй! Эслы это Ыван будэт, эщо раз по голова бэй – и в машину, в багажнык.

– А если баба его?

– Тогда второй раз нэ бэй, в дом пойдом. Ыван наверняка там.

– Стрелять будешь?

– Почэму нэт?

– Соседи услышат. – Руслан, в сомнении; хоть и обкурился он не меньше других, а ничего – соображает…

– Тогда ножом зарэжэм. У тэбя ест нож?

– У мэня всегда ест нож.

Постучал Магомед в дверь закрытую – меньше чем через минуту заскрипели в сенях половицы, и женский голос спросил:

– Кто там?

Щелкнул замок, открыла хозяйка дверь, выползла узкая полоса света из щелочки между дверями и косяком. Магомед слева от двери стоит, Руслан – справа. Пока дверь открывалась – целая вечность прошла; так, во всяком случае, джигитам обкуренным показалось…

Ну, наконец хозяйка в недоумении на крыльцо вышла.

Вытянула она голову, в темноту вечернюю всматриваясь, и первое же, что заметил Руслан в полосе электрического света, полную белую шею… Взмахнул джигит рукой, как топором, и секанул резко – как раз под свод черепа.

Булькнула женщина горлом, тяжело на крыльцо упала.

– Пошли, – говорит Руслан и, через обмякшее тело перешагнув, в сени вошел.

Магомед за ним двинулся, а Султан под окном остался стоять. На всякий случай, если кто-нибудь еще из дому выйдет…

12

– Алло, Капустин?

– Я, Петр Владимирович.

– Что у тебя, товарищ главный архитектор, стряслось? Не успел из Москвы вернуться, мне уже трое передали, чтобы я с тобой связался.

– Проблемы у нас, Петр Владимирович. На Залинии… Полные котлованы воды!

– И ты из-за такой хренди меня ищешь?

– Да нет, вы не понимаете… Карта геологической разведки устаревшей оказалась. Там, где глинистый слой обозначен, скорее всего плывуны.

– Херню ты, Капустин, несешь, вот что! Как это строить нельзя?! Ты знаешь, в какую копеечку мне этот Диснейленд обходится?! Все, хватит причитать – утром встретимся и поговорим. До завтра.

13

Прошли кавказцы в зал, смотрят. Обстановочка, конечно, не буржуазная. Кровать металлическая, комод допотопный, сервант с треснувшим стеклом, картина с голой тетенькой в простенке, стол да несколько стареньких табуреток.

Магомеду почему-то сразу картина с голой бабой приглянулась. Полная такая баба, белотелая, во всех смачных подробностях выписана. Стоит Магомед у картины, слюни рукавом утирает и думает: вот бы такую выдрать!

А вот Руслан на картину внимания не обратил. Хотя и обкурен он анашой, но ощущения реальности не теряет; помнит, для чего в хатенку эту пожаловали. Достал Руслан из кармана нож-выкидуху, щелкнул кнопкой – из рукояти блестящее лезвие стрельнуло. Открыл дверь, в спальню ведущую, в густую темноту осторожно шагнул. Специально свет не включает, чтобы внимания к себе не привлекать. Постоял, обождал, пока глаза к темноте привыкнут. Смотрит – а на кровати под одеялом мужик какой-то лицом к стене лежит. Подошел кавказец поближе, присмотрелся…

Вроде Иван это спит – тот самый.

– Магомед! – Руслан свистящим полушепотом. – Там он. Давай! Ты ноги держи, а я резать буду.

Зашли джигиты в спальню, у кровати остановились. Магомед в ногах уселся, телом на спящего наваливаясь, а Руслан, подняв голову мужика за волосы, резанул ножом под подбородком.

Захрипел спящий, а Руслан лезвие все глубже и глубже в горло вонзает. Вытянулись ноги мужика в предсмертной конвульсии, руки дернулись…

– Готов. – Убийца резюмировал и, утерев окровавленный нож о край простыни, с кровати поднялся. – Ну что, Магомед, пошли?!

Вышли кавказцы в зал, улыбнулись друг другу.

– Вай, какой жэнщин! – Магомед, на картину глядя, никак успокоиться не может. – Надо с собой забрат!

Снял Магомед картину и, как есть, в багетной раме под мышку сунул.

– Пошли, уходить надо. – Руслан торопит. – Пока баба на крыльце не очухалась…

14

– Алло, Сэмон Гэнадьевич? Прывэт, дорогой. Это Булат Амыров.

– Доброго вам утречка!

– А вэд дэйствитэльно доброе!

– Что-то случилось?

– Да нэт, нычего. Я вот зачэм, понымаеш, звоню. Ехалы вчэра мои люды по Дмитриеву Посаду, у гастронома по Люксембург остановылыс. Смотрят – а во дворэ дома баба какой-то за мужыком с ножом гоняэтся! Вот мы и испугалысь – нэ случылась бы чэго!

– В каком именно доме?

– Напротыв гастронома. Роза Люксэмбург улыца.

– А что за мужик?

– Я, дорогой, сам этот мужык нэ видэл, но люды мои говорят – очэнь уж он на тот Ыван Зарубин похож, который вы ищитэ. Навэрное, опять бабу рэшил в заложницы взять, вот она от тэрорыст-Иван и отбывалас. Ножом. Можэт, зарэзала эго уже – съезды, провер.

– Сейчас же высылаю на Дмитриев Посад опергруппу. Когда, когда, говоришь, та баба с ножом за Зарубиным гонялась?!

15

Раннее утро. Залиния. Стройка. Грязюка повсюду, мусор, там и сям бетонные плиты навалены да груды кирпича. Но строителей почти что не видать. Пусты ковши застывших экскаваторов. Бульдозеры на краю котлованов как подбитые танки застыли.

Переминается архитектор Капустин у края ямы с ноги на ногу, в который уже раз за сегодняшнее утро объясняет Хомуталину – мол, стройку сворачивать надо.

– Неужели ничего сделать нельзя? – Петр Владимирович сокрушается.

– Можно, конечно… Вон и Колизей в Риме на болоте построен, и добрая половина Лондона… Только дорого это обойдется – линзы перекрывать.

– Во сколько?

– Ну, сейчас точно сказать не смогу. Сперва новую геологическую разведку провести надо, затем калькуляцию расходов составить… – взглянул главный архитектор в сторону «Гамбринуса», что на пригорке стеклянными окнами поблескивает и, голос понизив, добавил: – Боюсь я, Петр Владимирович, чтобы с пивным рестораном ничего не случилось.

– Ладно. Проводи свою геологическую разведку. Срок – два дня. Послезавтра мне на стол подробную калькуляцию расходов.

Кивнул Хомуталин – и к «Кадиллаку» своему двинулся.

Чувствует он, конечно же: тут уж никакая геологическая разведка не спасет. Геологическая разведка – не более чем соломинка, за которую Петр Владимирович, в подземных плывунах утопая, спастись пытается. Но так уж наш человек устроен – в спасительность соломинок этих верит он больше, чем в здравый смысл…

Глава 10

1

– …Значит, гражданка Ефимова, ничего по сути произошедшего в вашем доме убийства вы больше сообщить не можете?

– Да я вам, товарищ старший лейтенант, битый час талдычу: где-то в половине девятого вечера постучали в дверь, я открыла – и тут же по голове получила. Кто стучал – не видела, темно было, кто бил – не заметила, потому что сразу сознание потеряла. Сколько пролежала – тоже не помню. Слава богу, соседи, которым я сына моего Сашку до вечера отвела, увидели меня, на крыльце лежащую, в сознание привели. Зашли мы домой, и почуяло мое сердце недоброе!.. Так и есть. Заходим, значит, в спальню – а там он лежит, с горлом перерезанным… И кровища кругом. Я – к телефону и ну 02 накручивать! А там не отвечает никто…

Сидит Катюша в зале, всхлипывает тоненько, раскрасневшееся лицо платочком утирает, малолетнего сына Сашку по головке поглаживает. Вздыхает старший оперуполномоченный Родионов, показания потерпевшей протоколируя. Нехорошо ему: вон аж прыщи на морде покраснели! Понятно уж, почему нехорошо милиционеру: не получится это убийство на гражданку Ефимову повесить. Алиби у нее стопроцентное: соседи в один голос правоту слов потерпевшей подтверждают.

– Та-ак… Может, подозреваете кого-нибудь?

– Да некого мне…

– Скажите. – Старший лейтенант на абажур щурится. – А убийство это… никак не связано с происшествием пятого сентября? Ну, когда в доме этом стрельба была и вас в заложницы захватили?!

– Да я уже сто раз говорила: никто и ни в какие заложники меня не захватывал! Какой-то мужик незнакомый в дом зашел – водички испить, а вы и рады его террористом представить!

Хмыкнул старлей недовольно – вот тупорылая баба! Русским языком ей втемяшивают: брали тебя в заложницы, брали, брали, а ты – нет, нет, нет! Делать нечего – придется слова Ефимовой в протокол заносить.

– Может, пропало у вас что-нибудь? – обреченно спросил опер.

Подняла Катя глаза на милиционера и – неуверенно так:

– Ага.

– Вот как? И что же?

– Картина у меня висела – вон видите, где пятно на обоях? Пропала.

– А что за картина? Неужели такая ценная, чтобы из-за нее человека резать?

– Не знаю я, ценная или нет, не разбираюсь я в этом… Висела себе и висела. Пить-кушать не просит – с чего бы ей не висеть?

– А что на ней изображено было?

– Женщина голая…

– Порнуха, что ли? – веселится мент.

– Да нет, что вы! Испанский художник Гойя, начало девятнадцатого века, а картина называется «Обнаженная маха».

– Так в протокол и запишем: пропала картина, бывшая в употреблении, б/у то есть, изображающая голую женщину… – скрипит Родионов ручкой по протоколу, выводя малоразборчивые каракули. – Как фамилия художника? Ага: Гойя… А документики убитого посмотреть можно?

Поднялась Катя из-за стола, выдвинула ящик комода, протянула оперу краснокожий паспорт. Раскрывает Родионов паспорт, вписывает в протокол анкетные данные убитого:

МИХЕЕВ НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ, 1968 года рождения.

…Вот так-то оно в жизни бывает! Не обкурись «черные» перед убийством анашой, наверняка бы догадались в лицо своей жертве взглянуть, прежде чем нож доставать! Сам-то Зарубин отдыхать не в хатенке улегся, а во времянке дощатой – там, где Катюша с сыном от Колиных пьянок спасалась. Только вот во времянку джигиты почему-то не заглянули, хотя стоит она в каких-то трех шагах от хатенки о трех окнах. Халатность они допустили, непростительную халатность!

2

С точки зрения нашей милиции, все люди делятся на две категории: на тех, кого уже пришла пора сажать, и на тех, кого пока еще не пришла. То, что гражданке Ефимовой за решетку пора, – в этом старлей Родионов уверен.

Кому смерть татуированного Михеева была выгодна? Конечно же, ей. Вон все соседи в один голос утверждают – плохо она с покойным жила, скандалы у них чуть ли не каждый день, иногда даже за волосы Михеева таскала… Опять-таки жилплощадь после Колиной смерти освобождается. Правда, сама Ефимова якобы тоже пострадала – и соседи правдивость слов ее подтверждают… Но разве человек, на убийство решившийся, не додумается алиби запастись?

Вбежал Родионов на второй этаж, в кабинет начальника постучал.

– Можно, Семен Геннадьевич?

– А-а-а, уже прибыл? Ну, докладывай… Кого там зарезали?

– Такое вот дело, товарищ исполняющий обязанности начальника ГУВД, – откашлявшись в кулак, начал старлей. – На начальной стадии дознания стало известно следующее…

3

Самое тоскливое в нашем городе время – это вечер. Куда вечером податься? Да в «Реанимацию», естественно! Пивка потянуть, последние городские слухи узнать. Тем более что слухов в нашем городе за последние дни – хоть отбавляй.

Самая главная новость, конечно, пожар на Климовке.

Знаете, что там случилось? А-ах, не знаете? Ну, я вам сейчас всю правду расскажу. Все как есть. То, что в газетах да по ящику о пожаре передают, – фигня. Это для успокоения населения делается, чтобы паники, значит, не создавать. Не пожар там на самом-то деле был, а взрыв. Как это, что взорвалось? Тротил! «Черные» наши взрывчатку от самой «Аль-Каиды» получили заказной бандеролью – теракт, значит, совершить задумали. А взрывчатка эта возьми да взорвись! Вместе с «черными» – сорок человек их при взрыве погибло.

А на Залинии знаете, что происходит? Вода из-под земли прибывает. Затопит нас скоро, как сказочный град Китеж, под воду уйдем. Отольются поджигателям народные слезы!

Как это каким поджигателям? Дагестанцам, конечно!

А вот еще в троллейбусе вчера говорили: якобы маньяк, который в наш город с самой Колымы приехал, опять кого-то зарезал… Как, неужели правда? Правда, еще какая! Да не кого-то, а самого главного в нашем городе вора в законе с четырнадцатью судимостями. Смотри же, и не побоялся…

Представляете, из-за чего? Из-за порнографической картинки. Да не из-за картинки, дурак, а из-за картины за сто миллионов долларов. Из-за художественного шедевра. Висела, значит, у одной бедной женщины подлинная картина Рафаэля, изображающая голую тетку по имени Маша. А женщина та не знала, какой ценностью обладает. Пронюхал про ту голую Машу вор в законе. И маньяк, с Колымы сбежавший, тоже пронюхал. Пришли они поздней ночью к хозяйке, дали ей по голове, а картину поделить не смогли. И вору голая Маша нравится, и маньяку. Сцепились они в схватке смертельной, и отчикал маньяк вору голову острым ножичком…

Но не только о последних городских новостях на кухнях наших судачат. Своих проблем, что ли, мало? У дочки Лены опять «неуд» по физике, а она в институт собралась поступать, подтянуть надо бы… Соседского пацана Сережу на Кавказ служить забирают – ох и наплачется же его мать!

И когда только эта жизнь паскудная закончится?

5

– Иван… Иван, вылазь, уехали они только что.

Катюша на пороге времянки стоит. Стоит и головой разбитой вертит – то в раскрытую дверь взглянет, то наверх, на люк раскрытый, в потолке чернеющий.

Спустился Зарубин по лестнице, отряхнулся от щепок, к одежде налипших, и – к Кате:

– Ну, что говорят?

– О тебе справлялись.

А потому Катя всхлипывает, что жалко ей все-таки Колю…

Какой-никакой, а живой человек все-таки… Хоть и попил он Катюшиной кровушки изрядно, но не по вине, как говорится, кара…

– Да ладно. – Иван вздыхает. – Колю-то уже не воротишь… Хорошо, что хоть ты жива-здорова осталась!

– Но кому он помешать мог, а?

– Неужели неясно, Кать! Не Колю зарезать хотели, а меня… То ли не рассмотрели как следует в темноте, то ли вспугнул их кто-то…

– Они – это кто?

– Думаю, что кавказцы с Климовки. Менты наши до беспредела такого еще не дошли – по ночам людей сонных в кроватях резать. Ладно, Катюша, пойду я. – Иван говорит и, обрез под полой куртки поправив, к открытой двери шагнул.

– Куда же ты! Хоть до вечера пережди!

– Не затем я приехал сюда, чтобы ждать. Вон скоро две недели, как домой вернулся, а к главному так и не приступил.

– Это ты о Валере Титове покойном? Точнее, об убийце его? – Катя спросила, но в лицо Иваново почему-то опять не глядит, взгляд отворачивает.

– А то о ком же еще…

– Обо всех, кто должен тебе?

– Тетрадку мою смотрела?

– Да…

Молчит Катя: видно, пытается с мыслями собраться, чтобы главное гостю высказать – то, что обещала давеча. И Иван молчит – ждет, пока подруга детства разговор продолжит.

Затянулась неловкая пауза; каждый ждет, пока собеседник слово вымолвит…

– Ладно, Катюша. – Иван, чемоданчик свой подхватив, замочками щелкнул и, толстенный бумажник достав, несколько крупных купюр отсчитал. – Возьми вот…

– Зачем это, Ваня?

– Колю-то на что хоронить будешь? Бери, бери – из-за меня-то его, по большому счету, зарезали! Как ни крути – а должник я Колин.

Хотела было Ефимова отказаться, но взглянул на нее Зарубин так пронзительно, что пришлось деньги взять без сопротивления.

– Уж не знаю, как отблагодарить-то тебя… – бормочет.

– За такое не благодарят.

– Вань, я у тебя эти деньги в долг беру… Отдам, как появятся.

– Похоронные деньги не возвращают.

Неловко Кате – и виновата она перед Зарубиным, и повиниться не может, потому что язык не ворочается слов повинных сказать… И отблагодарить нечем.

То есть как это нечем?

Вон позавчера жильцы с квартиры съехали – с той самой квартиры в центре, которую Катя по бедности своей внаем сдавала. Нет у жильцов денег, чтобы и дальше квартировать. А у кого они нынче есть? Пустовать той квартире и пустовать. Так не лучше ли Ване ключи оставить?

Правда, если накроют на этой квартире Ивана менты – не сносить Ефимовой головы. Как пить дать сообщницей «опасного преступника» пойдет. Но малая эта плата за вину Катину перед Зарубиным.

Отдала Катюша Ивану ключи, объяснила, как до нужного дома добраться. И так виновато на него взглянула, что неловко Зарубину сделалось.

– Дотемна дождись и иди…

– Дождусь. Послушай…

Насторожилась Катя.

– Что?

– У Супруна, которого, как ты говоришь, четыре года назад на Климовке зарезали, кто-нибудь из родителей остался?

Вздохнула Ефимова с облечением – слава богу, не созрел еще Иван ее распытывать!

– Отец вроде бы помер, а мать там же живет… Нина Васильевна – ты ее помнить должен.

– Помню. Где, говоришь, живет? На Володарского, рядом с тюрьмой?

– Да. К ней собираешься?

– Собираюсь…

– Долги раздавать?

– Взыскивать. Точнее, узнать, с кого взыскивать.

– Послушай, Иван… – Катя губу закусила. – Ну, раздашь ты всем долги и взыщешь со всех… А дальше-то что?

Явно не готов Зарубин к вопросу этому. И действительно – а дальше-то что?!

6

Зол Булат Амиров – слов нет, чтобы его злость описать!

И у Булата слов нет, чтобы злость свою выразить. Потому он чувства свои не нормальными словами выражает, а скрежетом зубовным да русскими матюками. Скрежещет зубами и матюгается, матюгается и скрежещет.

Сидит Булат в своем дивном коттедже, земляков материт на чем свет стоит. Земляки по очереди заходят, смотрят виновато и ничего в свое оправдание не говорят – чего уж там, сами понимают: не надо было анашу курить, на такое серьезное дело отправляясь!

Выслушал Руслан порцию матюгов, ему причитающихся, во двор вышел. А там уже Магомед с Султаном стоят. Недовольные, раскрасневшиеся – их Амиров еще раньше Руслана обматюгал.

– А все из-за тебя! – Руслан на Магомеда наезжает.

– Почэму из-за мэна, а?

– Я-то Зарубина этого никогда в глаза не видел! Ты что, сразу посмотреть не мог, кого резать будем?

– Тэмно было.

– Так свет бы включил! – шепчет Руслан змеюкой подколодной. – Так нет: на бабу голую засмотрелся…

– А почэму ты минэ раньшэ нэ сказал свэт включит?

– Думал, что у тебя голова на плечах, а не казан для плова! А ты зачем ту картину дурацкую со стены снял?

Набычился Магомед.

– Ныкакой та картына нэ дурацкая.

– Да голая баба! Ты что, никогда голой бабы не видел?

– Такой – нэт.

– Тьфу! – Руслан в сердцах под ноги сплюнул.

– А ти знаэш, сколько эта картына стоыт?

– Да три копейки она не стоит!

– Нэ скажы таких кыслых слов! Шэдэвр это.

– Кто тебе чушь такую сказал?

– Всэ говорят. Я сэгодня мэнта знакомого видэл, который расслэдований убийства на посаде ведот… Родыонова. Он ещо вызытка минэ свой оставыл. – Магомед говорит, доставая из портмоне визитную карточку оперативника. – Родыонов сам минэ сказал: картына называется «Обнаженная жэншын»… Хотя и бывшая в употрэблэний, но за нэе дэнги можно нэмалые получыт.

– Ну-ка, пошли к тебе, покажешь…

– А ныкуда идты нэ надо – в машинэ она.

Черный «БМВ» с тонированными стеклами тут же во дворе Булатовой виллы стоит. Открыл Магомед багажник, картину в багетной раме достал, землякам шедевр демонстрирует.

– Вай, какой жэншын! – языком цокает.

Смотрит Руслан на картину – жэншын как жэншын. Что, мало он на таких в своей жизни насмотрелся? В чем в чем, а в женщинах Руслан неплохо разбирается. Ну, может, чуть хуже, чем в стрелковом оружии. А вот в искусстве изобразительном не разбирается вовсе. Хрен его знает – может быть, и впрямь это какой-то шедевр?

– Послушай, Магомед, – говорит Руслан. – Давай-как в Покровское съездим!

– Зачэм?

– А там один мужик интересный живет. Миша Карелин. То ли реставратор он, то ли искусствовед. Я у его покойного дядьки три года назад от триппера лечился. Может, Миша этот чего путного скажет?.. Может, и денег за нее даст?!

7

В Залинейном районе – необычайное происшествие.

Закрылась «Реанимация». И, судя по всему, надолго…

Стоят мужики перед дверью стеклянной, смотрят на вывеску, а на ней – вот что:

ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ ПИВНОЙ РЕСТОРАН «ГАМБРИНУС» ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ. АДМИНИСТРАЦИЯ ПРИНОСИТ СВОИ ИЗВИНЕНИЯ.

Что за «технические причины» – и дураку понятно. Вон какая огромная трещина в боковой стенке – того и гляди, развалится здание. А ведь еще сегодняшним утром не было этой трещины…

Что значит «временно не работает» – еще понятнее. Это уж любому известно: нет ничего в нашей жизни более постоянного, чем временное. Если написано, что заведение «временно не работает», – голову можно на отсечение дать, что заведение это вообще не заработает больше никогда.

Но что же горожанам нашим без «Реанимации» делать?!

Осиротел город наш…

8

– Да олеография это самая настоящая! Тоже мне, «шедевр» выдумали…

Стоят Магомед с Русланом в комнатке, на хозяина смотрят. А тот, в кресле продавленном развалясь, разглядывает картину, из дому Катюши украденную.

Комнатка разным хламом заставлена: комод допотопный, трюмо хромоногое, стол письменный. На столе – всякая всячина: бронзовые иконы-складни, паникадила да кресты архиерейские, блюдца да чашки растресканные, колбочки да бутылочки с жидкостями разноцветными. За столом хозяин сидит. Тщедушный мужик лет тридцати пяти. Очки старомодные в золотой оправе. Волосы пегие на затылке в тугую косичку стянуты. Странновато мужик выглядит: одновременно и на профессионального ростовщика смахивает, и на реставратора антиквариата.

– Что за олэографый такой? – Магомед, настороженно.

– Ну, как тебе сказать… Короче, масляная копия, выполненная литагрофическим способом с последующим тиснением специальным прессом.

Разъясняет Карелин кавказцу необразованному, что такое оригинал и что такое копия. Слушает Магомед, кивает непонятливо…

А вот Руслан не слушает. Сразу он понял, как только Карелин картину в руки взял, – фуфло Магомед со стены снял, а не шедевр. Просто свояка своего обижать не хотел… Стреляет Руслан глазами по сторонам и видит: в углу над комодом две старинные иконы висят…

Наверняка не фуфло.

– Ладно, Миша. – Руслан говорит, за спину хозяину заходя. – Хватит нам объяснять, человек ты ученый – и так понятно. Скажи, пожалуйста, – а вон те иконы, которые у тебя на стенке висят… Тоже олеография?

– Обижаешь! – Карелин морщится. – Какая же это олеография? Настоящие! Восемнадцатый век, так называемая ветковская школа иконописи! Я их у одной попадьи, вдовы священника-старообрядца, купил!

– И сколько они стоить могут? – щурится Руслан.

Нехорошо так щурится, хищно…

– Ну, тысячи три – три с половиной долларов, не меньше.

– Покажи-ка…

Поднялся Карелин с кресла и, подвоха не чувствуя, к стене подошел. Снял обе иконы, взглянул на них любовно и Руслану протягивает.

– Хорошие доски, – Руслан кивает. – Знаешь, что Миша… Давай-ка с тобой махнемся.

– Что? – Карелин, не понимающе.

– Махнемся, говорю. Мы тебе эту картину, а ты нам – иконы.

Попытался было Карелин рыпнуться, попытался иконы из рук Руслановых выхватить, но Магомед, недолго думая, зарядил искусствоведу коротким хуком в челюсть. Ойкнул Миша, равновесие потеряв, спиной на комод завалился да сразу на пол сполз. А Руслан, иконы на стол положив, от души приложился ногой в промежность Карелина. Взвыл Миша – белый свет ему в копеечку показался!

– Короче так, Миша, – Руслан, жестко. – Мы сейчас уезжаем, а ты небось сразу в ментовку ломанешься. Твое право, конечно. Да только не советую тебе это делать. Потому что никто там твоими картинками заниматься не будет. И телохранителей тебе менты на каждый день не дадут. А где ты живешь, нам известно… Олеографию, или как там она называется, мы тоже забираем, коли меняться не хочешь. Если не желаешь на свою жопу неприятностей – сиди тише воды, ниже травы. Понял?

…Вот и сбылось пророчество Ивана Зарубина. Говорил же он Мише Карелину, когда отдавал долг, покойному дяде Коле причитающийся: ты, мол, сам вправе решать, как деньгами этими распорядиться, да только помяни мое слово – ох и икнется тебе когда-нибудь этот бизнес!

9

Ветерок ночной во дворе опавшими листьями шелестит. Осенний мелкий дождик за окном нашептывает: спи-и-и, спи-и-и…

Но не спится Зарубину. Размышляет он о тех давешних событиях на ночном берегу, сопоставляет, прикидывает… И все больше и больше утверждается в простенькой мысли: кроме Нины Васильевны, мамы покойного фарцовщика Супруна, никто ему не поможет.

Поднялся Иван с кровати и – в прихожую. На тумбочке телефон стоит, рядом – телефонная книга. Пролистал Зарубин справочник, раскрыл на букве «С». Ага – «СУПРУН Н. В., УЛ. ВОЛОДАРСКОГО, 7».

Нина Васильевна – человек хороший. Знает ее Зарубин.

Кроткая душевная женщина, всю жизнь санитаркой в горбольнице проработала. Даже странно – и как это у нее такой гнусный сын вырос?! Конечно, рискованно для Ивана теперь встречи с ней искать. Нине Васильевне наверняка известно, что милиция «опасного преступника Зарубина» разыскивает. Так же, как и о причинах его бегства из города.

Но иного выхода нет.

Снял Зарубин телефонную трубочку, набрал номерок.

– Алло. Нина Васильевна? Вы, главное, не пугайтесь – это Иван Зарубин. Помните меня?..

10

Валик Кучинский перестал ходить на работу. Зачем Валентину за гроши горбатиться, когда на Климовке его целых пятьсот долларов ждет?!

Идет Валик на Климовку, насвистывает, прикидывает, как полученные деньги тратить будет. Вот Булата Амирова коттедж витражами цветными поблескивает, вот Руслана домина… А вот Магомедов дом.

Дома ли хозяин? Дома – вон «БМВ» знакомый рядом с железными воротами стоит. Помялся Кучинский у забора несокрушимого, кнопку звонка на калитке нажал.

Недолго ждать пришлось – спустя минуту открылась калитка. Но не сам хозяин ее открыл, а какой-то молодой мужик нерусского вида…

– Здравствуйте. А Магомед дома?

– Зачем тебе Магомед?

– Я Валик, Кучинский… Скажите, что я пришел, он знает зачем.

– Заходи, если знает.

Зашел Кучинский во двор, а мужик молодой ему говорит:

– Постой тут, сейчас Магомеда позову…

11

Карты открыты, карты сданы.

Карты лежат на столе вперемешку, одна другую покрывая.

Разного свойства карты: и всего города нашего с пригородами, среднемасштабные. И Залинии сгоревшей, подробные. И даже отдельных ее участков, подробнее уж некуда.

Но лишь одна карта Петра Владимировича Хомуталина занимает – последней геологической разведки Залинейного района.

– Вот, видите, – главархитектор Капустин объясняет. – Синим цветом подземные линзы-плывуны обозначены.

– И что это значит?

– Что строить на этом месте нельзя.

– Но ведь целый район там стоял! Пока не сгорел… – Хомуталин желчно напоминает.

– В основном частный сектор. Какая там глубина фундаментов? Полметра от силы. А для киноконцертного зала метра четыре требуется, не меньше. Не говоря уже о других объектах. Да даже не в этом дело. Вода наружу пошла – вот что плохо. Боюсь, Петр Владимирович, что и «Гамбринус» придется сносить. В аварийном состоянии здание. Недели полторы ему стоять осталось, не больше.

– Неужели ничего сделать нельзя?

– Можно. Только слишком дорого получается. Посмотрите…

Пробежал Петр Владимирович смету дополнительных расходов и аж присвистнул. Да уж, в копеечку ему Диснейленд влетит!

Так что идею «хлеба и зрелищ» для нашего города придется отставить. Но как Хомуталину обо всем этом чекисту Янчевскому объяснить?! Он-то со всего проекта двадцать пять процентов получить желает!

Подумал Петр Владимирович, почесал в затылке… И озарило его: а почему бы с Янчевским как-нибудь иначе не договориться?

12

– Ти зачэм ко минэ прышол, Валык?

Стоит Магомед на ступеньках, смотрит на Валентина в упор.

Недружественно так смотрит, опасно…

– Магомед… Ты мне это… того… обещал.

– Что обэщал?

– Ну, если я Ивана Зарубина найду… Пятьсот долларов.

– Ти что, вымогатэл, да? Рэкетыр, да?

– Да ты что, Магомед! Я своими ушами…

– Руслан! – Магомед к свояку своему. – Ти когда-ныбудь слышал, чтобы я этот ханыга дэньги обэщал?

– Врет он все!

– Да что ты! – у Валика от обиды аж слезы на глаза навернулись. – Ты ведь сам гово…

– Постой, постой. – Магомед перебивает. – Я тэбэ ничэго нэ обэщал. И свидэтэль у мэна ест. Вон у Руслана спросы.

– Не обещал. – Руслан лыбится.

И тут Валентина прорвало.

– Да я… На вас управу найду! Я… в милицию обращусь! Я с самим Коноплевым за руку здороваюсь! Вы… еще не знаете, с кем дело имеете!

Сунул стукач руку в карман – и удостоверение внештатного сотрудника выхватил.

– Дай-ка сюда. – Руслан говорит.

Прочитал он, что в ксиве стукаческой написано, вернул удостоверение владельцу и, обменявшись с Магомедом взглядами многозначительными, осторожно за спину Валика зашел. Сунул руку в карман, вытащил нож-выкидуху, щелкнул кнопкой…

– Значыт, ти, дорогой, стукачом работаэшь? – Магомед уточнил с преувеличенной вежливостью. – Так сказат, и нашым, и вашым?

– Не стукачом, а внештатным сотрудником. – Дошло наконец до Валика, сколь непростительную глупость он совершил, но поздно.

– А как часто ти на нас стучал, а?

Хотел было Валик что-то в свое оправдание сказать, но не успел: Руслан, зайдя сзади, левой рукой захватил голову Валика под подбородок, а правой, в которой нож-выкидуху держал, аккуратно чикнул ханыгу по шее.

Булькнул Кучинский горлом, захлебнулся кровью. А Руслан, отскочив, чтобы в кровище не измазаться, смотрит, как умирающий в предсмертной агонии корчится. Вытянулось тело в конвульсиях, царапнули пальцы асфальт, и испустил внештатный сотрудник милиции дух…

– Куда эго? – Магомед на тело кивнул.

– У тебя в гараже большие целлофановые мешки лежат. – Руслан окровавленный нож о свитер покойного вытер и, спрятав орудие убийства в карман, пояснил хладнокровно: – Засунем его в такой мешок – и на Дмитровское кладбище, а там в какую-нибудь свежую могилку закопаем. Кладбище на то и кладбище, чтобы покойникам там лежать…

Глава 11

1

– Вот такие дела, Нина Васильевна… Все как есть рассказал, без утайки. Хотите – верьте, хотите – не верьте. Я правду хочу узнать. Потому и пришел к вам.

Сидит Иван на кухоньке тесной, чай остывший попивает да на хозяйку поглядывает. Поглядывает да думает: поверила она ему или нет?

– Я вас понимаю… – Хозяйка молвила и продолжила, глаза в стол опустив: – И историю ту хорошо помню. Ну, что касается Миши моего… Вы ведь не знаете, как погиб он, так я вам сейчас расскажу… Где-то пять лет назад разбогател он наконец. Несколько магазинчиков на вокзале открыл, три ларька на рынке, закусочную на выезде из города… Бандитам нашим дань исправно платил, милиции тоже, так что не конфликтовал он ни с кем. Не было у него врагов и быть не могло. Уж и ума не приложу – кому он помешать мог?!

– Но… Не просто же так на него руку подняли!

– Не знаю, не знаю. Даже гадать не хочу. Как сейчас помню – словно и не было этих четырех лет… Сообщили мне утром – мол, в районе Климовки обнаружен труп, предположительно вашего сына, приезжайте в морг на опознание.

Всхлипнула Нина Васильевна, утерла глаза платочком, высморкала мягкий стариковский нос…

– Нина Васильевна, а как Миша на Климовке мог оказаться?

– Говорил – приятель у него какой-то есть, еще с тех времен, когда он с Петей Хомуталиным подружился…

– Какой? Может, я его знаю?

– Имени не называл, фамилии тоже… Единственное, что о человеке том мне известно… – огляделась Нина Васильевна по сторонам и, голос понизив, на ухо Ивану: – Только, ради бога, между нами…

– Конечно!

– В госбезопасности он служил…

Громыхнул звон в ушах Зарубина беззвучными небесными литаврами. Не поверил он даже сперва. То, что Супрун перед смертью с Янчевским встречаться надумал, – факт. Но о каких таких документах речь идет?

Подняла хозяйка глаза на гостя и – неуверенно так:

– Ой, смотрю я на вас и все вспоминаю, вспоминаю… Лицо-то знакомое, да и фамилия вроде тоже… Вы с такой Оксаной Медведевой… случайно не встречались?

Вздрогнул Иван, имя бывшей возлюбленной услыхав. И откуда мать Супруна об Оксанке-то знает?

– Встречался когда-то. А что?

Заерзала хозяйка на табуретке. Заволновалась она – по всему видно…

– Расскажу сейчас… Я ведь всю жизнь в горбольнице проработала, только два года назад на пенсию вышла… Не сама она отравилась, вот что!

Отпрянул Зарубин.

– Как это не сама?

– А просто! Привезли ее к нам в больницу поздно вечером и – в реанимацию. Ну, попытка суицида, медикаментозное отравление, пятьдесят таблеток тазепама съела… Я тогда в ночную смену работала, вот за нянечку-сиделку и осталась. Сделали промывание желудка, кровь перелили, то да се. Короче, рано утром пришла она в сознание. Меня сразу узнала – ее мать до замужества со мной на одной улице жила. Да и саму Оксанку я еще во-от такой помню… Лежит, бедная, под капельницей, вздыхает… Что, спрашиваю, Ксюша? А она мне и говорит: бери, мол, тетя Нина бумагу с ручкой и пиши, что я тебе продиктую, потому как самой писать сил нет. А я подпишу. Не глотала она те таблетки по доброй-то воле, силком в нее тазепам тот запихали!

– Кто запихал?! – Иван, не веря еще.

– Да был там у нее один… Молодой, красивый… Кажется, в политехникуме работал. То ли учителем, то ли заместителем директора…

– Бумага эта есть? – Зарубин, нетерпеливо.

– Обождите, пожалуйста, поищу сейчас…

Ушла Нина Васильевна в комнаты посмертную записку Оксаны искать, и Иван, с сигаретой потухшей поднявшись, к холодному оконному стеклу лбом прислонился.

– Вот, нашла… – протянула хозяйка Ивану ломкий прямоугольник бумаги, от времени пожелтевший. – То, что она мне надиктовывала, я собственноручно записывала, а подпись – ее.

Прочитал Зарубин и тут же в лице переменился. Аж почернел. Еще раз перечитал. Затем – еще раз. И, отложив записку предсмертную, сразу же затек гипсовой бледностью.

– Так можно с собой забрать или нет?

– Забирайте, конечно! Оно же вам адресовано!

Поднялся Иван из-за стола.

– Последний вопрос, Нина Васильевна… Скажите, а Миша покойный об этом письме знал?

– Наверное… У нас шкафы на ключ никогда не запирались, кого в собственном доме бояться? Может, документы какие старые разбирал – вот и наткнулся. Хотите сказать, что Мишу моего из-за этого письма и убили?

2

– Вот такие дела, Владимир Иванович… Все как есть рассказал, без утайки. Хочешь – верь мне, хочешь – не верь. Только вот что тебе напоследок скажу: врать мне незачем. Сам в Диснейленде этом заинтересован – знаешь уж почему. Так что, считай, несчастье у нас общее, на двоих…

Сидит Петр Владимирович у камина, ноги к огню вытянув.

Янчевский – напротив. Щурится чекист на огонь, слушает собеседника, но не вызывают слова хомуталинские у него никаких эмоций. Абсолютно.

Пошевелил Янчевский пальцем лениво, словно глубоководная рыба плавником. Сигареткой затянулся, пепел струсил на ковер и, на собеседника глаза подняв, ответствовал наконец:

– Знаю я, как с проектом твоим пропащим поступить… Как минус твой в твой же плюс обратить. Ты до такого ни в жисть не додумаешься. Это что касается первой части твоего вопроса. А что касается второй части, то есть моего кровного интереса… – помолчал Янчевский загадочно, покачал головой и, на собеседника снисходительно глянув, молвил: – Петя, мы с тобой много лет знакомы. И все эти годы я в тебя вкладывался, ничего взамен не прося. Как ты считаешь зачем? В чем мой кровный интерес, Петр Владимирович?

Удивился Хомуталин – вот уж никогда не подумал бы, что прожженный чекист такой глупый вопрос задаст!

– Ясно в чем! В деньгах, конечно же! Раньше не просил, зато теперь…

– Я так и знал. – Янчевский презрительно выдохнул. – Не в деньгах, Петя! Точнее, не только и не столько в них.

– А в чем же?

– Во власти. Мы с тобой в прошлый раз об этом уже говорили.

– Что-то не понял я…

– А тут и понимать нечего. Знаешь, Петя, не были бы мы с тобой столько лет знакомы, не сказал бы я тебе одной простой вещи. Той, что теперь скажу. Как личность ты для меня никакого интереса не представляешь. И миллионы твои сами по себе мне тоже не интересны.

– Так почему же тогда столько лет… – Хомуталин обиженно начал, но договорить не успел – правильно понял его мысль собеседник.

– А потому, дорогой Петр Владимирович, что твоя заурядность, даже, я бы сказал, посредственность, лишь вкупе с деньгами твоими меня интересует. Заметь! – только в таком сочетании. Кто из тебя, вороватого комсомольского секретаришки, олигарха областного масштаба сотворил? Я. Вот этими самыми руками. Как ты думаешь – только лишь для того, чтобы через столько лет Диснейленд твой гребаный оседлать, четвертину законную с него поиметь? А идею с Диснейлендом зачем я тебе подал? В контексте мыслишки нехитрой насчет «хлеба и зрелищ»? Ась? Неужели до сих пор не усек? Раскручиваем мы тебя, понимаешь? В глазах общественного мнения раскручиваем. На губернаторство будущее вместо пьяницы Лукьянова, которого вот-вот сковырнут.

– А если я не хочу быть ничьей марионеткой? – неожиданно Хомуталин спросил и смело так в глаза чекистские глянул.

Но Владимира Ивановича вопросом таким не прошибить. Хочет Петя обиженной шавкой повякать – пусть вякнет разок. Знает чекист, за какие ниточки следует дергать, чтобы марионетка дальше не вякала да не рыпалась.

– А твоего желания, собственно, никто и не спрашивает, – ответил чекист абсолютно равнодушно.

– Да, Владимир Петрович, – начал Хомуталин подчеркнуто-скорбно. – Думал я, что мы с тобою друзья. Думал – люди родные и близкие. А вон оно как на самом-то деле… Давай так: я тебе денег дам. За все, что у тебя на меня нарыто.

– Вот как? И во сколько же ты себя самого оцениваешь? – Чекист, с покровительственным презрением.

– Десять миллионов долларов.

– Долларов?

– Да неужели рублей?

– Нет, Петя. Не хочу.

– Двадцать. – Хомуталин, упавшим голосом.

– И двадцать не хочу.

– Так чего ж тебе надобно?!

– Сколько повторять можно… Говорил я тебе уже, Петр Владимирович, тысячу раз говорил. И повторять не устану: надобно мне от тебя лишь одно – полного и безоговорочного послушания. Скажу, бабло из Москвы тянуть, – будешь тянуть. Скажу, это бабло на нужную мне фирму перегонять, – чтобы сию минуту! Скажу, интересный мне закон через областную думу провести, – чтобы беспрекословно!

Поднялся Хомуталин из-за стола. Горделиво поднялся, собственную значимость демонстрируя. Понимает олигарх наш – как ни крути, а придется идти на открытый конфликт.

– Короче, вот что, дорогой товарищ подполковник. Хотел я с тобой по чести разойтись. Но не моя вина, что отказался ты. А теперь меня слушай. Компромату твоему, по большому счету, грош цена в базарный день. А если будешь ты меня шантажировать – придется в твое родимое ведомство за защитой обращаться. Знаю уже к кому.

Уселся Хомуталин на место – и на Владимира Ивановича победно смотрит: что, мол, уел я тебя?

Но спокоен Владимир Иванович. На удивление спокоен.

– Ты, я вижу, открытой войны хочешь? Будет тебе война. Да только проиграешь ты в ней… Потому как слишком многого еще не знаешь!..

3

Странное это занятие – впервые читать письмо, столько лет назад для тебя написанное. Но если письмо это предсмертное и если оно к тому же полностью ломает представление о причинах смерти писавшей – не странное это занятие, а страшное…

Иван за сегодняшний вечер письмо Ксюхино наизусть выучил. Конечно, много лишнего она перед смертью надиктовала. Оно и понятно – у кого после пятидесяти сильнейших психотропных таблеток голова варить будет?

Винится она в письме, просит у Ивана прощения… Через каждую строчку! Мол, какая я дура была, знала бы раньше! Так мне и надо теперь! Сама виновата…

Но не это главное.

Оказывается, не выкидыш у Оксаны-то был! Оказывается, комитетчик Янчевский на ребенка сперва согласился… Точнее, сделал вид, будто бы согласился, и даже разговор о ЗАГСе завел. И, бдительность дурочки этой наивной сладкоречивостью усыпив, подсунул ей каких-то таблеток: мол, витамины импортные, для нашего будущего малыша пользительные! Принимай, мол, по четыре штуки после еды, так надо… Та и принимала.

Пока выкидыш не произошел. И лишь потом от врачихи в женской консультации узнала, что это за «витамины»-то были: какое-то сильнейшее патентованное средство для прерывания беременности!

Вот тут-то Ксюха и прозрела.

Встретилась Оксана Медведева с Владимиром Янчевским и высказала ему все, что по этому поводу думает. А заодно пригрозила – мол, пойду я в районное управление да и расскажу начальству высокому о моральном облике молодого чекиста! Вот тут-то молодой чекист и сел на задницу.

Жениться не выпадает, потому как возненавидела его Оксана после всего произошедшего люто, к начальству высокому допускать ее тоже нельзя. Вот и решил он от свидетельницы избавиться. Прощения попросил, бутылку шампанского купил и, распив ее с обесчещенной в знак примирения, к кровати ее привязал да две упаковки тазепама ей в глотку и затолкал. Продуманно, гад, сработал: понимал, подлец, что девушки, на суицид решившиеся, не вешаться склонны, не под машину бросаться, а именно травиться!

Однако чего-то чекист не рассчитал. То ли раньше времени смерть Оксанину зафиксировал, то ли помешало ему что-то убийство до конца довести. Ушел он из дома Медведевых, а соседи, неладное заподозрив, дверь входную взломали и, состояние девушки оценив, «Скорую помощь» вызвали. Остальное известно…

А еще известно Зарубину, почему Супруна зарезали. Видимо, спустя много лет обнаружил фарцовщик давешнее письмо и решил с комитетчика немного капусты срубить.

Конечно, теперь все подробности лишь одному Янчевскому известны: что ему Супрун накануне смерти своей говорил, чем именно угрожал, какую сумму за письмо требовал… Может, и сам Владимир Иванович глупого шантажиста зарезал, может, заказал его климовским «черным»… Не суть важно. Важно другое: еще недавно чекист был стопроцентно уверен, что мертв Зарубин Иван. А стало быть, считал справедливо: письмо Оксанино, если оно где-то и существует, никогда в его руки не попадет.

Вот почему подонок-то этот Ивана так испугался, когда Зарубин в гости к нему пришел!

…Читает Зарубин письмо, шевеля губами. В сотый раз, наверное, перечитывает.

– Ну что, товарищ чекист… Чувствовал я, что придется с тобой опять свидеться! Чувствовал: не все долги я с тебя взыскал. Так что придется тебе опять ответ держать…

4

Вечер тоскливый. Сумрак лиловый. Низкие тучи на небе. Из проходной локомотивного депо работяги валят. Кончен рабочий день, вымыты руки от мазута да копоти, в раздевалке железные ящички со спецовками на висячие замочки закрыты. Металлический лязг в голове, ломота в спине страшная, а ноги-руки гудят, словно не конечности это, а мачты высоковольтной электропередачи.

Пивка бы сейчас…

А вот пивко нынче – только в магазине. Бутылочное. И то, если повезет, чтобы не разобрали…

Трем слесарям, первым из проходной вышедшим, повезло.

Купили по паре бутылок на брата, уселись в скверике, закурили, открыли по первой да нехитрую беседу завели…

– Слышь, братан, что мне сегодня сказали? Нашли вроде того террориста, который Залинию нашу поджег! – один заявляет.

– Да неужели! – второй, не веря.

– И я о таком слышал… – третий, уверенно. – ФСБ его вычислила, точно знаю. Он вроде уже показания дает. И знаете на кого? На Хомуталина!

– Да не может быть! Ему-то зачем было?

– Я сам-то не знаю, но у Витькиной двоюродной сестры муж вроде бы в ФСБ работает… Витька мне сам говорил: сел он с ним, выпил, как полагается, а фээсбэшник ему по секрету и рассказал: мол, если бы Хомуталин этот землю в Залинейном районе по закону скупил, ему бы херовой туче народа квартиры бы пришлось строить. А так – типа как из фонда муниципального строительства погорельцы получат.

– Ага – держи карман шире! Получат они… Есть там кому получать.

– Это точно.

– И надо было столько людей без крыши над головой оставить, чтобы кабак этот вонючий отгрохать! Вот сволочь какая – только и думает, как бы народ споить!

– Да я бы его этими руками!.. Дали бы автомат – рука б не дрогнула!

…Не только в локомотивном депо такие слухи. На трикотажной фабрике – то же: мол, негодяю-олигарху Хомуталину тот поджог ох как выгоден был! Только там не на «мужа Витькиной двоюродной сестры» ссылаются, а на какую-то заметку в московской газете. Правда, как та газета называется и за какое она число, никто толком сказать не может. И на фабрике искусственного меха тоже о поджоге судачат. Там – своя версия: рано утром тетя Маша на остановке услышала, будто бы какой-то милиционер другому милиционеру о Хомуталине говорил. Якобы ордер на его арест уже выписан. На фабрике стекловолокна похожий слушок: только там почему-то источником «Голос Америки» называют.

Слушают умные люди, удивляются: и с чего это в один день по всему городу о Хомуталине заговорили?!

5

Может быть, слесаря из локомотивного депо и впрямь думают, что слухи – дело стихийное. Может, ткачихи с трикотажной фабрики действительно уверены, что россказни всякие на голом месте возникают чисто спонтанно. Может, рабочие фабрики искусственного меха да стекловолокна свято верят, будто бы слухи в городе нашем не контролируются никем.

Наивные они люди…

А вот Владимир Иванович Янчевский знает: нельзя такие вещи на самотек пускать. Не могут слухи на голом месте рождаться. У всякого слуха источник свой есть. С голубого ручейка начинается река, ну а слухи начинаются с агентурного распространения. Не все, конечно, слухи. Меньшая их часть. Но лучшая.

По роду деятельности своей Владимир Иванович много чем в ФСБ занимается. И румитологией в том числе – так по-научному наука о слухах именуется. В нелегком деле изготовления и распространения слухов Янчевский – профессионал общепризнанный. Точно покойный Коля Михеев в технологии закусывания водки. Знает товарищ подполковник, из каких точек исходных слухи распространяются лучше всего: из очередей змеистых, из автобусов переполненных, из пивнух, народом любимых. Вот агентура под руководством людишек с горячими сердцами, холодными головами да чистыми руками слухи эти и распространяет. А асы вроде Янчевского затем по своим каналам пробы-замеры общественного мнения берут: привился слух или нет?

…Сидит Владимир Иванович за казенным столом в кабинете рабочем, сводки слухов просматривает. Улыбается товарищ чекист – все по накатанной колее идет. Потер руки, улыбнулся незло. Из-за стола поднялся, закурил и, портрету Феликса Эдмундовича, над столом висящему, подмигнул:

– То-то, товарищ Дзержинский! Это тебе не беспризорников по подвалам спасать! И это только начало…

6

Мерзко в нашем городе на рассвете. У контейнеров мусорных собаки бездомные мордами всякий хлам ворошат. Дворники в апельсиновых безрукавках улицы метлами скребут, ленивым матерком друг с другом переговариваясь. Идет Иван утренними дворами. Недолго Ивану идти. Вон через три квартала от дома Катиного улица Красноармейская начинается. В самом начале ее – кирпичная трехэтажка, где Владимир Иванович обитает. Во дворе трехэтажки обычно машина Янчевского стоит.

Вот и хорошо… А уж как в машину проникнуть да сигнализацию отключить, Зарубину отлично известно.

Глава 12

1

– Это ты?..

Обернулся Янчевский из-за руля, на Ивана непонимающе смотрит.

– Я, а то кто же…

– Ты как… в машину мою попал? – Янчевский спрашивает, лучшего вопроса не найдя.

– Так же, как и ты. Через двери. – Иван ответил, куртку расстегивая.

Зашуршала материя, и тут увидел Янчевский в руках Ивановых обрез. Вздрогнул чекист. Чего уж, всякий в такой ситуации вздрогнет; просыпаешься утречком в благостном расположении духа, садишься в машину собственную, а там – человек уже тебя ждет. С ружьем.

– Ну что, ехать куда-то надумал? – Зарубин дуло обреза в шею водителя легонько вдавил. – Так езжай.

– Иван, я вижу, опять поговорить со мной хочешь. – Чекист мнется, прикидывая, что в его положении лучше: пытаться из салона выскочить или на помощь кого позвать. – Так давай, может, у меня дома поговорим… По-мужски.

– У тебя дома я уже бывал. Не хочу больше.

– Хочешь со мной в управление? – фээсбэшник предлагает, напоминая нехитро, кто он таков.

– Можно и в управление. Только сразу к начальнику твоему самому главному отведешь.

– Зачем тебе начальство мое? – удивился чекист неподдельно.

– Документик один любопытный показать.

– Какой еще документик?

– Предсмертное письмо Оксаны Медведевой, которую ты, сука гэбэшная, тазепамом отравил. То самое письмо, из-за которого ты Мишу Супруна четыре года назад зарезал.

Прикинул Владимир Иванович – не выгорит ему от Ивана избавиться. По крайней мере через свой фээсбэшный статус. Но разве сам товарищ подполковник не способен из жизни своей этого дураковатого правдоискателя убрать?

– Давай на дачу ко мне, – предложил чекист задумчиво и прищурился, прикидывая, как ему дальше быть.

– Давай. Но только без фокусов.

Через полчаса остановился автомобиль у крыльца нарядной избушки с резными наличниками. Заглушил Янчевский двигатель. Вышел из машины, Иван – за ним. Держится позади, шагах в трех, обрез со спины чекистской не сводит.

– Проходи. – Хозяин буркнул, дверь открывая, и тут же почему-то голос повысил: – Одни мы с тобой на даче, товарищ следователь…

Подивился Зарубин – с чего бы это чекист его следователем обозвал? Но не стал удивления своего демонстрировать. На кухню прошел, за стол уселся.

– Может, чаю приготовить? Кофе? Или покрепче чего? У меня тут все есть.

– Садись, гнида, не мельтеши.

Уселся Янчевский напротив, а Зарубин, записку Оксанину из внутреннего кармана достав, развернул ее, широкой ладонью пригладил и Янчевскому протянул.

– Читал уже, наверное…

– Ну-ка, ну-ка…

– …Да только Супрун, как я понял, ксерокопию тебе давал. А оригинал – вот он.

Пробежал Владимир Иванович записку глазами, и эта манера чтения лишний раз убедила Зарубина – знаком товарищ чекист с ее содержанием.

– Это точно она писала? – Янчевский, с сомнением.

– Диктовала.

– Супрунихе?

– Допустим. Почерк действительно не ее. А вот подпись – Оксанина. Кстати, если ты тогда действительно на ребенка согласен был, стало быть, фамилия твоя в индивидуальной карточке беременной зафиксирована. Недолгое это дело – архивы поднять…

– И что теперь? Собираешься меня показаниями самоубийцы к стенке прижать? Двадцатилетней-то давности? Да грош им цена!

– Для тебя – грош цена. – Иван, медленно закипая. – А для меня – нет. – Закурил Зарубин и, взглядом пронзительным собеседника резанув, неожиданно разговор в другое русло перевел: – А теперь давай о твоем друге Хомуталине побеседуем.

Вздрогнул Янчевский, фамилию бизнесмена услышав.

– Тебе это зачем?

– Сейчас узнаешь…

2

Вздрогнул Кирюха татуированный, фамилию бизнесмена услышав…

Сидит юноша в подвале сыром, весь в слух обратился. Но не сразу решил он разговор наверху подслушать. Сперва испугался несказанно – это когда Владимир Иванович громко так вымолвил: «Одни мы с тобой на даче, товарищ следователь!..» Думал, все, кранты: мусорилы позорные по его душу пришли. Но это он сперва так подумал, потому как уже через минуту понял, для чего хозяин так громко фразу страшную произнес. Знак это был для Кирилла; мол, сиди в своем подвале мышью подпольной, не высовывайся, а я все решу.

И, осознав очевидное, успокоился. А успокоившись, послушать решил – о чем же это, интересно, хозяин со следователем беседуют?

Странная у них беседа выходит. Ни о пишущей машинке «Ятрань», Кириллом с этой дачи украденной, ни о самом малолетнем преступнике речи нет. О какой-то неизвестной Оксане, самоубийством покончившей, говорят. О какой-то предсмертной записке. О каком-то Супруне, которого – вот бы уж никогда не подумал! – Владимир Иванович зарезал.

Но фамилия Хомуталина – того самого бизнесмена, который через хозяина дачи заказал бочки с краской поджечь, – заинтриговала.

Что ж это за Хомуталин такой загадочный? И откуда менту пришлому известно, что именно бизнесмен этот гребаный поджог на Залинии сотворил?

Стоит Кирилл на лестнице подвальной. Тихо-тихо стоит, даже пошевелиться боится. Слушает, недоумевая.

А наверху тем временем вот что происходит…

3

– Как Хомуталину удалось весь Залинейный район сжечь? – Зарубин, печально.

– Не знаю.

Поднял Зарубин руку с обрезом навскидку и, почти не целясь, на курок нажал… Громыхнул выстрел, просвистела пуля в сантиметре от уха Янчевского и в тот же момент в бревенчатую стенку вонзилась. Втянул чекист голову в плечи, и на лице его, как на фотобумаге, в проявитель погруженной, мгновенный испуг выявился…

Хмыкнул Иван понимающе.

– Не бойся… Пока. Если бы сзади тебя кирпичная кладка была, могло бы и рикошетом задеть. А тут бревна. Вот почему в деревянных домах стрелять хорошо. Ну, так ты не ответил на мой вопрос. Как?

– Не знаю, – Владимир Иванович насилу выдавил.

Смотрит Янчевский на обрез Зарубинский. Затравленно смотрит. Прикидывает – что предпринять можно? На соседей надеяться, на то, что они, выстрел заслышав, в ментовку позвонят? Бесполезно. Будний день сегодня, никого на дачных участках вроде бы нет. На Кирюху, в подвале сидящего, тоже надежды никакой. Не защитник малолетка татуированный старшему офицеру конторы. Слава богу, сообразил хоть, что вылезать нельзя!.. Стало быть, самому себе помогать надобно…

Взглянул чекист на плиту газовую, на чайник закопченный и – неожиданно:

– Я чаю выпью.

Передернул Зарубин плечами.

– Пей, коли тебе легче от этого станет.

Стоит Янчевский у плиты, зажигает конфорку и, даже Ивана не видя, спиной чувствует, что ствол в его сторону наведен…

Стоит он и ощущает в себе звериное желание выжить. Страшно хочется выжить – до сердечного теснения, до душевного томления… До рези в яйцах.

Засвистел на плите чайник, и хозяин, знак собеседнику сделав, – мол, обожди, продолжим! – с табуретки поднялся. К плите подошел, тряпку взял, чтобы о ручку горячую не обжечься… Наклонил голову и чуть влево повернул – посмотреть, что Иван делает.

Схватил Владимир Иванович чайник с кипятком – и в голову Ивану швырнул.

Но опытен Зарубин, да и реакция у него отменная. Пригнулся Иван мгновенно, и просвистел чайник горячий над его головой.

Дзинькнуло разбиваемое окно, и в ту же секунду стеклянный звон заглушил грохот выстрела.

Отлетел чекист к стене бревенчатой; на лбу его, как раз между бровями, затемнела правильная черная точка…

– За Оксану. – Иван резюмировал и, бросив прощальный взгляд на чекиста, к двери шагнул.

4

– Внимание, всем постам. Разбойное нападение в дачном кооперативе «Ручеек», район деревни Знаменка. Передаем приметы предполагаемого преступника. Возраст – около сорока лет, черноволосый, кудрявый, широкоплечий, высокий. Одет в темную куртку, темные брюки. Преступник вооружен огнестрельным оружием. Повторяю: разбойное нападение в дачном кооперативе «Ручеек»…

5

Не сразу Кирюха из подвала своего вылез. А вдруг тот мужик с ружьем что-то забыл и вернуться надумает? Лишь минут через десять осторожно надавил он головой на люк, наружу выглянул…

Первое, что увидел Кирилл, – модный штиблет. Паленая телячья кожа, толстая подошва с тисненой надписью не по-русски, шнуровка тоненькая… Совсем близко от люка; руку протяни – и достанешь. Сперва удивился Кирюха картинке, в кадре возникшей, но спустя мгновение удивление страхом сменилось: вспомнил он, на ком обувь такую видел. На хозяине. Не шевелится нога в модном штиблете. И уж не зашевелится никогда…

Вылез пацан из подвала, смотрит. Лежит Владимир Иванович у стены, между газовой плитой и холодильником. В странной ломаной позе лежит, откинув в сторону одну ногу и опустив голову на грудь. Струйка темной крови изо рта течет. Пятно алое на куртке расплывается. И правильная круглая дырочка меж бровей…

Смотрит Кирилл на труп завороженно. И хочется подойти, и страшно.

Первая мысль – убежать. Быстрее, быстрее, пока менты не нагрянули. Потому как пить дать его, преступника малолетнего, в убийстве хозяина обвинят. Но эту мысль другая перекрывает: Владимир Иванович-то, оказывается, человек богатый!

Могут ли деньги тут, на даче, храниться? Вполне.

Уркаган малолетний даже предполагает, где именно. В спаленке, за шкафом зеркальным, еще две недели назад заприметил Кирюха потайную железную дверку в стене. Когда в отсутствие хозяина дачу обследовал. Конечно, не смог малолетка ту дверку открыть: замок там какой-то слишком мудреной конструкции! Но ведь ключ может быть и в кармане убитого!

Подходит Кирюха к мертвецу – осторожно так, словно боится, что тот воскреснет да за руку его схватит. Присел на корточки, отвернулся, чтобы в лицо жуткое не смотреть. В один карман руку сунул, в другой… Бумажник, ключи от машины, какие-то документы… Расстегнул татуированный юноша верхнюю пуговичку сорочки покойного, смотрит – а рядом с крестиком ключик на веревке свисает. Словно у школьника из группы продленного дня. Рванул Кирюха ключик на себя – мотнулась голова окровавленная, и оборвалась веревка…

А теперь – быстрее, быстрее в спальню! Вот он, шкаф зеркальный! У-у, тяжелый какой, зараза! Поднатужился малолетка, надавил хлипким плечиком на шкаф – шкаф с места и сдвинулся.

Подходит ли ключик? Фу-у-у, слава богу, подходит…

Дрожат руки в наколках фиолетовых, волнуется татуированный – да так сильно, что с первого раза в замочную скважину не попал. Наконец щелкнуло тихо внутри замка, и открылась дверка железная…

Небольшое углубление в стене. Ни тугих пачек баксов там нет, ни сокровищ несметных. Стоит в углублении обыкновенный коричневый чемоданишко. Потертый такой, невзрачный, неброский.

С такими лоховскими «углами» обычно сантехники на вызовы по квартирам ходят. Но, может быть, чемоданчик этот грудами долларов да жменями брюликов забит доверху?

Открыл Кирилл чемодан и присвистнул разочарованно. Нет там никаких долларов. Штук пять видеодисков, россыпь флешек компьютерных, а в основном – бумаги. В папки картонные сложены и пронумерованы аккуратно.

Но чемоданчик этот с бумагами, какая ни есть, а все-таки добыча. Нельзя его тут оставлять.

Захлопнул Кирюха чемоданчик, дверку закрыл, шкаф на место придвинул. Подхватил «угол» под мышку – и на крыльцо. Едва коленом в дверку машины не врезался – так близко покойный Владимир Иванович ее к дому подогнал.

Но надежда, как говорится, умирает последней. Не выгорело в тайнике ничего ценного найти – так, может, в машине? Тем более что ключ у Кирюхи в кармане…

Может, хоть тут чем-нибудь ценным поживиться удастся?

Открыл малолетка багажник – и тут же заулыбался, довольный. Лежит рядом с запаской футляр с видеокамерой. С той самой, видать, перед которой он, поджигатель малолетний, «чистосердечное признание» делал…

Подхватил Кирилл футляр увесистый – и бегом к реке. А со стороны главной аллеи уже шум автомобильного двигателя доносится.

Присел Кирюха на корточки, за кустом крыжовника схоронился…

Итить твою мать – менты.

Быстро что-то пожаловали, не иначе как стуканул кто-то, выстрел заслышав…

6

Вышел Иван из домика Янчевского, сунул обрез в петельку под курткой и, не оборачиваясь, по главной аллейке дачного поселка зашагал. Перелез через забор – и тут же на краю свалки огромной очутился. Чего тут только нет: и кузова автомобильные, насквозь проржавленные, и аккумуляторы разбитые, и тряпки истлевшие, и мебель поломанная. В самом конце, у леса, разбитый железный контейнер возвышается с полустертой надписью «Морфлот». Видно, кто-то из дачников приспособил его в свое время под временное жилище.

Ступил Иван на землю захламленную, и в тот же самый момент будто кольнуло его что-то. Оборачивается он и видит сквозь забор ячеистый: по главной аллейке поселка дачного прямо на него ментовский «уазик» катит…

7

Так уж получилось, что из всех милицейских тачек к дачному кооперативу ближе других оказалась та, в которой старший лейтенант Родионов ехал. Не один, естественно, а с подчиненными: с амбалом-старшиной да с сержантом-водилой.

Получил экипаж машины боевой по рации сообщение о разбойном нападении, и понял Родионов: опять Зарубин!

Главная аллейка дачного поселка тупиком заканчивается.

Упирается аллейка в ячеистый забор, за которым простирается огромная свалка. Скрипнул «УАЗ» тормозами, выскочили милиционеры из машины и видят: посередине свалки, неподалеку от ржавого железного контейнера с надписью «Морфлот», маячит чья-то фигура. Сфокусировал Родионов зрение: так и есть, Зарубин. Тот самый…

Вызвал старлей по рации центральный пульт:

– Преступника обнаружили в районе мусорной свалки дачного кооператива «Ручеек», попытаемся для затяжки времени вступить в переговоры. Высылайте группу захвата.

8

Стоит Зарубин у контейнера, назад смотрит. А там – менты. Трое. Перелазят милиционеры через забор ячеистый, орут что-то невнятное…

Лишь два варианта у Зарубина. Первый – за контейнер спрятавшись, попытаться отстреливаться. Второй – бежать в сторону леса.

Прокрутил Иван в голове оба варианта и понял: второй не пройдет. Слишком велико расстояние до леса, пока добежит – как пить дать пристрелят его.

Добежал Иван до контейнера, присел на корточки, обрез достал. Извлек из кармана жменю патронов, вставил в обойму недостающие, наземь оружие положил. Но одного обреза явно мало. И вспомнил Зарубин – а ведь в кармане у него граната лежит!

Выложил Иван гранату, на забор смотрит. Вот уж и второй мент забор перелез, вот и третий… Растерялись немного преследователи. А потому растерялись, что потеряли Зарубина из виду.

Ага – приняли наконец решение цепью идти. Впрочем, цепью – это, конечно, громко сказано. Какая цепь из трех человек? Бредет троица по грудам зловонным, рассредоточившись друг от друга на приличном расстоянии. Прошли метров тридцать, средь мусора залегли. Лишь старлей прыщеватый стоять остался.

Сложил ладошки рупором и – натужно так:

– Зарубин! Свалка окружена. Предлагаю прекратить бессмысленное сопротивление и сдаться.

А пока милиционер сдаваться предлагает, подчиненные его по-пластунски к контейнеру с надписью «Морфлот» ползут.

Высунулся Иван наружу, и в это самое время гулко хлопнул пистолетный выстрел. Пуля над самой головой Зарубинской просвистела и от металлической балки отрекошетила куда-то в кусты.

И только теперь ощутил в себе беглец настоящую злобу.

Вскинул он обрез, прицелился в мента… Но в самый последний момент решил Иван – не будет он его убивать. Грянул выстрел – и милиционер, за плечо схватившись, медленно на спину завалился.

А двое, которые по-пластунски ползли, уже совсем рядом с контейнером. Один за ржавым кузовом спрятался, другой рядом, в лощине, укрылся. Не достать их из обреза никак… Зато менты контейнер из своих укрытий видят отлично. Понимают, заразы, что не высунуться Ивану из ржавого ящика, потому как сразу же срежут его из «макаровых». Мудрено промахнуться – всего лишь каких-то пятнадцать метров милиционеров от контейнера отделяет. Так что придется Ивану сидеть, носу не высовывая. И тут пришла Зарубину в голову мысль. Озорная, конечно, ребяческая, но, если подумать, – единственно правильная в таком положении. Спасительная.

Взял Зарубин гранату в правую руку, обрез – в левую и, ружье над головой поднимая, крикнул:

– Сдаюсь!

Не поверили менты.

– Оружие брось, чтобы мы видели!

Осторожно Иван из своего укрытия поднялся. Руку с обрезом над головой держит.

– Бросай как можно дальше!

Послушался Зарубин – полетел обрез в кусты бурьяна.

– А теперь выходи.

Вышел Иван из-за контейнера. Правую руку с зажатой гранатой как бы невзначай за металлическим углом спрятал. И менты, осмелев, из укрытия своего вылезли.

Старшина амбалистый, пистолет на Зарубина направляя, сержанту истерично кричит:

– В наручники его!

Пока сержант наручники от пояса своего отстегивал, пока старшина советы ему давал, понял Иван – пришла пора действовать. Вырвал мгновенно колечко с чекой, бросил Зарубин гранату прямо меж старшиной и сержантом.

– Ложись, граната! – кричит.

То ли не заметили милиционеры, чем именно в них преступник шуганул, то ли не поверили ему, решив, что не граната это вовсе, а опять бутылка «Столичной», как на Дмитриевом Посаде, но не проявили они должной бдительности. Даже на корточки не присели.

А Иван тут же наземь и рухнул. И тут полыхнул взрыв. Тряхнуло землю, обдало Зарубина жаром, и эхо взрыва, отразившись от кромки леса, в сыром воздухе растворилось…

9

В свой первый вечер на воле Кирюхе больше всего хотелось выпить. Чего уж там – столько времени в подвале просидел и только один раз водки отведал. Да разве те посиделки с Янчевским пьянкой назвать можно? Пол-литра водовки на двоих – онанизм души это, а не пьянка! Кстати, об онанизме: занятие это Кирюхе по подвалу настолько надоело, что бабы ему хотелось не меньше, чем выпивки.

Деньги, кстати, были и на пьянку, и на бабу. В кошельке, у Янчевского найденном, обнаружил татуированный малолетка несметные, с его точки зрения, сокровища: почти двадцать три тысячи рублей. Да за такие деньги…

Правда, оставалось неясным, где именно Кириллу пьянству да блуду предаваться. В гостиницу только с документами пускают. А документов у Кирюхи, естественно, нет. Да и не больно в гостиницу хочется: любой мент, на лохмотья да татуировки юноши взглянув, сразу же его в спецприемник сдаст.

А потому остается у малолетки единственный выход: идти в один знакомый подвал, где приятель-бомж обитает, по кличке Валера-Баклажан.

Дождался Кирюха темноты, чтобы на улицах с чемоданчиком да с видеокамерой не светиться, да в район Дмитриева Посада двинулся. Дошел до хатенки о трех окнах, лицом помрачнел.

Но в хатенку заходить не решился – видать, что-то серьезное юношу от такого поступка удерживает. За гастрономом – ряд двухэтажек. Под той, что ближе к дороге, и расположен тот самый подвал Баклажанов.

Накупил Кирилл бухла, курева да закуси нехитрой и – к Валерику. Удивился бомж его появлению:

– Сколько лет, сколько зим! Гляжу я и глазам своим не могу поверить…

– Ослеп, что ли?

– Да нет. Слышал я, будто бы ты в бега подался.

– На зоне парился, – Кирилл отвечает, напоказ свои наколки демонстрируя.

– Где, где?

– Да в спецПТУ я был. Был, да сплыл. Слышь, Валер, у тебя пару дней перекантоваться можно?

– Домой не хочешь?

– Хочу, кто ж не хочет! Да перед мамкой мне стыдно. Столько времени о себе знать не давал! Ты… Того, если кого из моих увидешь, не говори, что я у тебя. Дня три-четыре отсижусь – и в Москву подамся. Ладно, Баклажан, давай выпьем. Праздник теперь у меня.

Хотел было бомж что-то важное гостю сообщить, но, водку увидев, сразу же все позабыл.

– Наливаешь, что ли?

– А то!

Выпили, закусили.

После первых двухсот граммов Кирюха, телесным зудом снедаемый, и говорит:

– Слышь, Валера, ты бабу мне привести можешь?

– Какую еще бабу? – Баклажан вопросом малолетки удивлен несказанно.

– Как это какую?! С дыркой между ног и чтобы волосы вокруг!

Хмыкнул Баклажан.

– Кирюха, Кирюха… Вырос-то как, а?! Я-то тебя еще таким пацаном помню! – и, ладонь под стол опустив, изобразил наглядно, каким маленьким он собутыльника помнит.

– Так сможешь или как?

– Или как, – бомж отвечает.

– Сколько?

– А какая тебе нужна?

– Ну, чтобы не очень старая, до двадцати пяти лет.

– Сколько дашь?

Прикинул малолетка, сколько времени он без женской ласки в сыром подвале сидел, и решил – хрен с ними, с деньгами! Гулять так гулять!

– Три тысячи. И тебе за наводку столько же.

Затряслись у бомжа руки.

– Да за такие деньги… Сейчас сбегаю. Я мигом, сынок!

– Ты мне в отцы-то не набивайся. – Кирилл пробасил. – Давай, Валера, одна нога тут, другая – там. Чтобы на счете «три»…

Убежал Баклажан бабу искать, а Кирилл, на продавленный диван усевшись, подумал: пока бомж телку приведет, неплохо бы посмотреть, что там на дисках, которые в чемоданчике покойного Владимира Ивановича лежат? Может, порнуха какая?

Хорошо было бы – посмотрит Кирюха фильмец, возбудится, а тут, глядишь, Баклажан с телкой подгребет…

Вставил Кирилл первый попавшийся диск в видеокамеру, с кнопками разобрался, «пуск» нажал и в окуляр смотрит.

Минуту смотрит, вторую, третью… Никак увиденному поверить не может. А ведь действительно – порнуха… Но необычная. Смотрит Кирилл сюжетец нехитрый и ощущает, как подкатывается к горлу тугой ком блевотины…

Нет, просто невероятно – чтобы два взрослых мужика по доброй-то воле такими вот гадостями занимались! Тьфу, мерзость какая! И, что самое удивительное, педерастов этих Кирюха отлично знает. Во всяком случае, одного: молодой наглоглазый мужик, у которого отсасывают, – тот самый водитель «Кадиллака», который пятнадцатого августа самого Кирилла на Залинию возил – бочки с краской поджигать, во дворе Дома культуры стоявшие! Да и второй – в очках золотых, мелким барашком завитый – тоже малолетке известен. Заочно, правда. Кирюха его на фотографии видел – ну, когда покойный Владимир Иванович снимок заказчика поджога демонстрировал.

Просмотрел Кирилл порнуху до конца, затем решил на папочки загадочные взглянуть. Одну пролистал, вторую, третью.

И решил Кирюха…

Глава 13

1

Сидит Петр Владимирович в роскошном кабинете своего офиса, смотрит впереди себя немигающе и слышит – где-то далеко-далеко звучат-переливаются хрустальные колокольчики. Вслушивается Хомуталин в небесный звон и не может ни взгляд свой на чем-то одном сфокусировать, ни звон этот жуткий от себя отогнать…

Только что стало известно ему о смерти Янчевского.

Позвонил господин депутат милицейскому майору Коноплеву, а того в кабинете не оказалось – на место преступления, оказывается, спешно выехал.

Сколько Хомуталин в оцепенении сидел – сам не помнит.

Поднялся наконец с кресла, к бару подошел, первую попавшуюся под руку бутыль схватив, скрутил пробку зубами и припал к горлышку жадно… Бутыль-то, оказывается, с водкой оказалась. Удивительно, но водка на пользу пошла. Проклятый звон прекратился, взгляд осмысленным сделался, трезвость мышления постепенно вернулась. И вопросы, которые Хомуталин сам себе задал, были вполне резонны. Во-первых: кто и за что мог убить Янчевского? А во-вторых: от смерти чекиста сам Петр Владимирович выиграет или проиграет?

Первый вопрос Хомуталин благоразумно решил на потом отложить. Вот вернется Коноплев, поделится тайнами следствия – тогда что-то да прояснится. А вот со вторым вопросом сложнее…

С одной стороны, смерть товарища подполковника Петру Владимировичу как маслом по сердцу. Тяжело в постоянном ужасе разоблачения жить. Но, с другой стороны, куда делись те сорок чемоданов с компроматом, которыми его Янчевский все время шантажировал? А вот этот вопрос Петру Владимировичу как серпом по яйцам. Если лежат они где-нибудь в тайнике мертвым грузом – то пусть и дальше лежат; поводов для беспокойства нет. А если тем чемоданам кто-нибудь ноги приделал? А если убийство как раз из-за этих проклятых чемоданов и произошло?

2

До города Иван без приключений добрался. Понял он с самого начала: все дороги уже наверняка перекрыты, весь транспорт въезжающий-выезжающий проверяется самым тщательнейшим образом. Вокзалы и пристань тоже под строжайшим контролем, переодетых ментов да чекистов нагнали на улицы полчища несметные.

Но какой именно транспорт менты да чекисты под контроль поставить не смогут? Правильно, товарные поезда. Как ни крути, а проверить даже один состав из сотни вагонов и им не под силу. А товарняков этих через Сортировочную нашу проходит видимо-невидимо. Каждый вагон даже поверхностно прошмонать – график железнодорожный сломается. Знал Зарубин: в трех километрах от дачного городка есть железнодорожный перегон, где товарняки обычно скорость сбрасывают. Правда, не сильно, но и этого вполне достаточно, чтобы на подножку вагона забраться да в «телятник» какой-нибудь спрятаться.

Прошел Иван лесом осенним, по щиколотку в палой листве утопая. К железнодорожной насыпи вышел. Постоял, послушал – тихо вокруг. Поднялся наверх, на корточки присел, приложил ухо к рельсе холодной… И понял по мелкой вибрации: локомотив. Или прошел только что, или подойдет вот-вот.

Повезло Зарубину – как раз товарняк к перегону подходил.

В направлении нужном, в сторону города… Уцепился Иван на ходу за скобу, вскочил ловко на тормозную площадку и, пока состав скорости не набрал, на открытую платформу перебрался.

Там, под серым брезентом, трактора какие-то стоят. Нырнул Зарубин под брезент, прорезал в материи щелочку ножом перочинным и, дождавшись Сортировочной, наземь спрыгнул.

Меньше чем за десять минут до дома добрался. И, едва до кровати дойдя, на матрас рухнул. Спать, спать, спать…

3

– Здравствуйте, Петр Владимирович!

– Добрый день, Семен Геннадьевич.

– Недобрый.

– Что у вас там такое страшное произошло?

С той стороны провода – покашливание скорбное. Долго товарищ майор горло прочищал, долго с мыслями собирался. Наконец повествование начал…

Слушает Хомуталин монолог милицейский. Внимательно слушает, вдумчиво. Аж напрягся весь – ожидает, когда Коноплев о причинах убийства поведает.

– На даче Янчевского ничего не пропало. Правда, документов на автомобиль и портмоне с деньгами в карманах обнаружено не было. Версия у нас пока что одна – типичная бытовуха.

– А кто?

– Вы еще не знаете, Петр Владимирович?

– А что я знать должен? – Хомуталин, осторожно так.

– Зарубин это.

– Какой еще Зарубин? Иван, что ли?

Пришла пора Коноплеву удивляться.

– Вы что, знакомы?

– Да в одном классе вместе учились. Только слышал я, будто умер он где-то в Сибири…

– Да не умер он вовсе! – Майор горячится. – Документы о смерти в Сибири то ли купил, то ли подделал, да нам те документы и переслал якобы из милиции! А дней двадцать назад непонятно зачем в наш город вернулся с подложным паспортом… И такого шороху тут навел! Неужели, Петр Владимирович, вам ничего не известно?! Вон на каждой автобусной остановке его ориентировки расклеены!

– Я автобусами не езжу..

– Извините… – стушевался милицейский начальник. – Это же надо – и Владимир Иванович незадолго до смерти мне о Зарубине говорил. Будто бы чувствовал, что смерть от его руки примет.

Неподдельно удивлен Хомуталин таким сообщением.

– То есть Зарубин Ванька застрелил подполковника ФСБ? Зачем?!

– Не знаю. Зарубин-то этот – отпетый уголовник, клейма ставить негде!

– Скажите, а дома у Владимира Ивановича… ничего не пропало?

– Я же говорил – ничего, кроме портмоне, если оно было, и документов на машину… А вообще точно сказать не могу. Следом за нами на дачу чекисты прибыли, они это дело и будут вести…

– Спасибо.

Положил Хомуталин трубку телефонную на рычаг, закурил, задумался…

Тут одно из трех.

Или тот компромат долбаный в руки Зарубина попал (а зачем, интересно, ему компромат?). Или где-то в тайнике лежит, лучшего часа дожидается. Или обнаружили его опера конторские…

Что делать, что делать?!

4

В тот вечер, первый после бегства, Валера-Баклажан добыл-таки срамную девицу. Бухнули они в подвальчике на троих, завалил юноша срамную девицу на грязный диван, прямо при бомже дело свое мужское сделал – и спать завалился.

А проснувшись наутро, решил: все, баста, пора делами заниматься. Тем более что дело, Кирюхой задуманное, сумасшедшие тыщи принести может!

Что в чемодане покойного Владимира Ивановича лежит?

Правильно, видеозаписи с самопальной порнухой. Известны ли Кириллу актеры, в порнухе задействованные? Еще как! Так почему бы те записи главным актерам и не продать?

Добрался Кирюха до центра, покрутился в привокзальном районе, к ресторану «Золотой петушок» вышел. И тут повезло ему. Стоит Кирилл неподалеку от входа, сквозь желтые зубы поплевывает и видит – подкатывает к фасаду роскошный лимузин. А оттуда – Хомуталин собственной персоной.

Ощерился татуированный, сладость удачного вымогательства предвкушая.

– Дядя, а дядя?

Обернулся мужик.

– Чего тебе?

– Дядя, а я тебя помню… Иди сюда, базар небольшой есть… Короче так, дядя. Есть у меня для тебя очень интересная штучка. Видеозаписи, где тебя этот вот кент, – кивок в сторону наглоглазого, – в попку имеет. А потом ты у него на кожаной флейте гаммы исполняешь, – добавил и улыбнулся зловеще.

– На какой еще кожаной флейте?

– Сам знаешь на какой. На той, которую нормальные мужики бабам меж ног суют.

Аж посерел Хомуталин; и откуда этому малолетнему уркагану о самом… интимном известно-то стало?

– Что?.. Что?..

– Что слышал. Короче, так, дядя: купец ты моему товару или не купец?..

5

– Алло, здравствуйте! Это дом-интернат инвалидов и престарелых?

– Да. Вам кого?

– Не могли бы вы записочку передать… Василию Захаровичу Щедрину, из первого корпуса.

– Записываю.

– Диктую: «Василий Захарович, жду вас завтра в семь часов вечера у центрального входа. Иван».

– Записала. А подписаться кем? Может, фамилию указать?

– Не надо фамилию. У него лишь один Иван есть…

6

Конечно, Кирюха все просчитал правильно. И то, что Хомуталин предложение его насчет содержимого чемоданчика примет. И то, что бизнесмен этот, цену за видеозаписи услышав, в обморок не грохнется. И даже то, что кидать его на деньги не станет.

Все Кирилл просчитал, кроме главного: а на хрена, спрашивается, Хомуталину такого свидетеля отпускать?

Выслушал Хомуталин рассказ нехитрый: мол, с покойным Владимиром Ивановичем хорошо знаком, потому как сторожем у него на даче прирабатывал. Вон и помощник-любовник твой подтвердить может…

Кивнул юноша на помощника, а у того глазки сразу забегали. Аж покраснел стукачок раскрытый…

– Правда? – Хомуталин, не веря.

– Потом расскажу…

– Ну, сторожил ты его дачу… А дальше-то что?

Поведал Кирюха, что дальше. Правда, не слишком убедительным повествование у него получилось. Не готов был юноша к такому вопросу, не придумал, как врать будет, а потому импровизировать пришлось. На ходу.

Мол, попросил его Владимир Иванович чемоданчик на вокзал отвезти, в камеру хранения, да спрятать там. Этот вот самый. А дальше все просто… Вчера вот выяснил, что нет больше работодателя в живых, и сразу о чемоданчике вспомнил. Забрал, посмотрел, что внутри: диски какие-то, бумажки, папочки…

– Никому не показывал? – Петр Владимирович перебил.

– Да нет…

– И решил, значит, мне чужое добро предложить. Правильно?

– А зачем добру мертвым грузом лежать? – нашелся Кирюха. – Чье бы то добро ни было, а денег оно немалых стоит!

– Вот и хорошо, – улыбнулся депутат резиново. – Две тысячи долларов хочешь? Чемоданчик с собой?

– Нет, дядя, не с собой.

– Сам съездишь? Или отвезти?

– Да ладно уж, сам как-нибудь…

– Постой, вот тебе на такси…

Быстро Кирюха вернулся. Чемодан на капот выставил, даже крышку открыл собственноручно.

– Вот тут все…

А у Хомуталина от волнения руки дрожат. Ладони от нетерпения вспотели. Даже на лбу – и то капельки влаги выступили.

Схватил первую попавшуюся под руки папку, под номером 8, две тысячи вторым годом датированную, раскрыл посередине, прочитал, побледнел…

Улыбнулся Петр Владимирович. Деньги, как карты игральные, стасовал, Кириллу протягивает.

– Держи свои деньги.

Обрадовался Кирюха – выгорел-таки план его! Теперь и домой можно. Половину денег – себе, половину – мамке. Мол, потому и не было меня долго так, что на заработки отправился…

Но рано он, однако, обрадовался… Только развернулся, чтобы от машины отойти, а наглоглазый пидор его хвать за воротник!

А сзади – Хомуталин, барашком рассерженным мекает:

– Так, дорогой. Насчет денег уговор был? Был. Вот ты их и получил. А насчет того, чтобы я тебя домой отпустил, мы не договаривались!

7

Вечер сегодня уж больно хорош – спокойный и теплый.

Влажный аромат прелой листвы ноздри щекочет, слабый ветер темные кроны деревьев колышет, в желтых конусах фонарей горящих мошки замысловатые танцы выплясывают.

На скамейке под фонарем – двое. Немолодой высокий мужик с плечами, чуть шире шкафа двустворчатого, с кудрями волнистыми, смоляными, чуть сединой тронутыми. И старичок деликатной наружности – аккуратненький такой, улыбчивый, доброжелательный, с голубыми прозрачными глазами за линзами старомодных очков.

Слушает старичок рассказ соседа, вздыхает тяжело, но реплик не подает: не в его это правилах – монолог собеседника прерывать.

Наконец завершил собеседник повествование свое. Вздохнул старичок:

– М-да-а-а… Неужели и впрямь считаешь, что Россию спасет лишь человек с ружьем?

– А больше и некому.

– Может, и прав ты… – помолчал Василий Захарович, выдохнул коротко и произнес: – Ну что, Ваня, раздал всем сестрам по серьгам да братьям по ушам? Не осталось у тебя должников больше?

– Один остался. Самый главный. Который Валеру Титова убил. Да только без толку это: не найду я теперь убийцу Валеры. Хотя… Хомуталину тоже должок отдать не мешает.

– А ему-то за что?

– Да за то хотя бы, что вас он из дому выставил! За то, что вы в богадельне на старости лет оказались! За поджог на Залинии, в конце концов…

– А вот за меня мстить не надо. Так же, как и за других. Пусть люди сами долги свои взыскивают… Если захотят. Ты хоть у людей спрашивал – нужен ли им мститель народный?

– А если до них это не доходит? И не дойдет никогда?

Промолчал Щедрин. Долго молчал, с мыслями собираясь, – видать, и впрямь у него к Зарубину разговор серьезный, да только не знает учитель старенький, с чего начать. Наконец без подготовки произнес:

– А ведь в поджоге Дома культуры тебя, Иван, обвиняют!

Отпрянул Зарубин.

– Меня? Но ведь Залиния, кажется, пятнадцатого августа погорела, а я только через две недели в городе появился!

– Да знаю я, Ваня. Знаю, что не ты поджигал. А еще знаю кто… Своими глазами поджигателя того видел… Как тебя теперь вот.

– Но почему никому ничего до сих пор не сказали?

– И не сказал бы… Коли б не услышал, что тебе это приписывают. Разве рассказу моему кто-нибудь да поверит? Но не только поэтому я про поджигателя никому не сказал. Есть у меня еще одна причина. Физиономия того юноши татуированного, который Дом культуры поджег, мне сразу знакомой показалась. Долго сидел, вспоминал, где я его видеть мог… И вспомнил. У Кати дома. Сын это ее, из дому сбежавший.

– Вы Катюше о нем рассказывали?

Покачал Василий Захарович головой.

– Нет, Иван. А что я скажу? Видел, мол, твоего сына, да еще при таких любопытных обстоятельствах… Так, что ли? Коли появился Кирилл этот в нашем городе – рано или поздно дома должен объявиться. Ладно, – поднялся старичок со скамеечки, улыбнулся приязненно. – Отбой у нас скоро. Пойду я, Ваня. И ты иди. А лучше – уезжай отсюда.

Протянул Зарубин учителю старенькому пакет с гостинцем.

– Возьмите вот…

– Спасибо, – старик улыбнулся. – Уезжай ты отсюда, вот что…

– Никуда я отсюда, Василий Захарович, не уеду. Моя это земля!

8

Зреет в городе нашем недовольство. Гнойным нарывом набухает, плодом ядовитым распускается. Того и гляди – прорвет нарыв, лопнет плод и зальет людей ядом ненависти, слепой и всеобщей.

А с чего в наше время народу довольным быть? Жизнь, что ли, к радостям располагает? Будни унылые, праздники загульные, обнищание беспросветное… Но не сами же люди в жизни такой виноваты! Виноват КТО-ТО. Вот этого КОГО-ТО и надо, сперва принародно по имени назвав, найти да покарать примерно.

Так во все времена было: волне ненависти обычно придают направление, определяют берега и ставят цель. Любому топору надобно быть тяжелым, остро заточенным и точно направленным.

Куда же его направить?

А вот за этим дело не станет…

9

Нет, наверное, в мире человека более жертвенного и жалостливого, чем наша баба. Все стерпит, ко всему привыкнет, все простит – только бы родным да близким хорошо было!

Вот и Катюша Ефимова такая…

Может, и не шибко умная она, но даже ей понятно: Ивану конец. Не сегодня завтра изловят его, и если «при оказании сопротивления работникам милиции» не пристрелят, то навечно за решетки запрячут – это уж точно.

А ведь никому неведома страшная тайна: Катюша-то наша Ивана всю жизнь любила… Беззаветно любила. По-настоящему. Ни мужа своего первого, от которого Сашка родился, никогда не любила, ни тем более Колю покойного… Любила, да и поныне любит. Да только Иван этого не замечал никогда; стеснительная Катя, боялась чувства свои наружу демонстрировать. Потому и считал ее Зарубин лишь подругой детства. Потому и заботу ее женскую принимал лишь за естественные проявления расположения приятельского…

Лишь однажды Катюша волю чувствам дала. Очень давно. Когда поняла-осознала, что, наверное, теряет его навсегда. В тот самый день это случилось, когда узнала, что Зарубина в следственный изолятор сажать собираются. Прибежала она к нему поздно вечером, предупредила, денег на дорогу дала… И литр водки на стол выставила – мол, может, и не свидимся никогда более, давай за отъезд твой выпьем да за то, чтобы ты меня помнил! Напился тогда Иван до беспамятства. Чего уж там, дело молодое. Да и новость услышанная укреплению психики не способствовала. Как теперь Катя помнит: раздела она его, на кровать уложила… Да и рядом легла. А что было меж ними дальше – о том, видимо, и сам Иван не помнит. Пьян был…

…Подумала Катя и решила – помогла она Зарубину тогда, поможет и теперь.

На Иване ведь многое что висит: давешняя смерть Валеры Титова, недавнее убийство Коли Михеева… Так почему бы убийства эти на себя не повесить? Насчет Коли объяснение Катино прозвучит правдоподобно вполне: мол, бил меня, изверг, за волосы таскал, деньги отнимал, сына Сашку обижал… За то и зарезала. А насчет стука в дверь да удара по голове – это я сама выдумала. Чтобы вас, товарищи милиционеры, ввести в заблуждение.

Но ведь можно еще и в убийстве Титова признаться!

Еще в прошлом веке дело случилось – кому теперь охота архивы ворошить да свидетелей разыскивать?! Тут чистосердечного признания будет вполне достаточно. Явки с повинной.

Конечно, мало-мальски опытный следователь сразу же неладное заподозрит. А заподозрив, примет показания Катины за бессвязный бред влюбленной женщины, которая милого своего от правосудия выгораживает.

Но знает Катя, что и как говорить, чтобы поверили ей…

10

Если хочешь человека в зависимость от себя поставить, если хочешь от себя к кому-нибудь нить незримую протянуть, нет ничего лучше, чем взять такого человека в подельники. Круговая порука – она ведь любой клятвы сильнее!

Кто-кто, а Петр Владимирович об этом хорошо знает. Именно потому и приказал он порученцу своему наглоглазому от шантажиста-Кирюхи избавиться. Мол, даю тебе шанс искупить свою вину.

– За Климовкой ямы для гашения извести есть, – размышляет помощник вслух, – там этого уркагана малолетнего никто никогда искать не будет.

Уехал порученец в офис, в подвале которого Кирюха томится, а Хомуталин, взглядом его проводив, улыбнулся. Вот и замазал я тебя кровью! Вот и подумаешь ты теперь триста раз, прежде чем информацию на меня сливать! Правда, и времени у тебя для размышлений таких почти не осталось: избавляться от тебя надобно!

11

– Выходи!..

Громыхнула железная дверь, вздрогнул Кирюха. Щурится юноша на яркий свет, сквозь дверной проем пробивающийся, слепнет с непривычки. За все это время не то что дневного света не видел! Позабыл, как лампочка электрическая выглядит!

Какой-то силуэт в проеме темнеет. Сфокусировал пленник взгляд и узнал: помощник это хомуталинский, тот самый пидор, который на видеозаписи дерзости с шефом своим вытворяет!

Идет Кирилл по ступенькам, прикидывает – куда его теперь повезут?!

Прямоугольник двора с трех сторон несокрушимым забором огорожен, а с четвертой – стеной с окнами. Офис там «голубца» этого гребаного. Во дворе, напротив выездных ворот, машина стоит. Но не «Кадиллак» роскошный; скромный «Опель» неброского серого цвета.

– В машину давай… Да назад, куда вперед рвешься!

«Опель» двухдверный. По дверце с каждой стороны. Так что, позади водителя сидя, наружу не выбраться. И куда повезут Кирюху?

Уселся наглоглазый за руль, посигналил нетерпеливо. Открылись ворота железные, и выехал «Опель» на оживленную улицу. Остановился «Опель» на светофоре. Знаком Кириллу этот перекресток. В такое время дня долго тут зеленого света ждать приходится. И загорается он всего на чуть-чуть. Да и спереди штук восемь машин стоит… Не успеет «Опель» на следующий зеленый сигнал перекресток проскочить.

Решение неожиданно пришло. Пока водитель за светофором следил, Кирюха аккуратно сдвинулся влево и, руки татуированные протянув, замкнул их на шее наглоглазого. И ну душить его, гада, душить!

Явно не ожидал водила такой прыти от человека, три дня без еды да питья в зловонном подвале просидевшего. Захрипел, слюною зашелся… А пленник, почувствовав, что обмякло тело врага, поднял рычажок переднего сидения справа от себя, дверку раскрыл – и бежать!..

Удалось-таки!..

Сколько бежал он от той проклятой машины – не помнит. Какими дворами мчался – тоже не помнит. В себя лишь тогда пришел, когда неоновая вывеска гастронома по Розе Люксембург показалась.

Присел пацан наземь, дух перевел… Сплюнул Кирюха, выругался зло. И, взгляд подняв, зафиксировал его на знакомой хатенке о трех окнах.

12

Сидит Катя за столом кухонным, письмо прощальное Ивану пишет. Кусает ручку, нужные слова подыскивая.

Но не находит она нужных слов. Долго писала. Когда начала писать – светло на дворе было. А как последнюю точку поставила – сумерки фиолетовые сгустились.

И тут в дверь постучали…

Вздрогнула Катя. Прикрыла письмо листком, в окно посмотрела… Не видать никого.

– Кого там нечистая принесла, – прошептала устало, поправила сбившиеся волосы и – в сени.

А из-за двери – тенорок жидкий:

– Мамка, ты? Открывай побыстрее!..

Обомлела Катя. Открывает дверь, да никак открыть не может – руки от волнения задрожали. Открыла наконец.

А на пороге – сын Кирюха стоит. Тот самый, давно уже сбежавший…

– Мамка! – на всхлипе выкрикнул и на шею ей бросился…

И расплакался Кирилл, как ребенок, – впервые за несколько лет.

13

Быстро управился наглоглазый с заданием. Прибыл меньше чем через час, доложил бодро: мол, все в порядке.

Правда, вернувшись в коттедж хомуталинский, держался он развязно, тем самым нервозность свою скрывая. И почему-то все время шею теплым шарфом кутал. Но не придал значения Петр Владимирович таким пустякам. Ведь душевное состояние подчиненного (с которым, к тому же время от времени любовью занимаешься) тоже понимать надо: не каждый день приходится человека в яме негашеной извести топить!

Разлил Хомуталин по рюмкам коньяк дорогой, выставил на стол блюдо с фруктами, коробку конфет открыл да и пригласил помощника своего скромную трапезу разделить.

– За успехи! – улыбается Петр Владимирович.

– Какие наши успехи! Диснейленду ведь все, кранты. – Собеседник вздохнул уныло.

– Знаешь, мне вот Янчевский незадолго до смерти хорошую фразу сказал, – глотнув коньяка, говорит Хомуталин. – Хоть и подлец он порядочный был… Да и ты, между нами, не лучше.

– Виноват. – Порученец глаза в рюмке с коньяком прячет. – Замазал он меня – я же рассказывал!

– Хорошо, что хоть сам понимаешь. А мысль очень простая. – Олигарх продолжает. – Умная. Как с пропащим проектом Диснейленда поступить… Как минус свой в плюс обратить. Слушай внимательно… Ты мне в этом поможешь.

14

Ночь непроглядная. Тучи свинцовые. Ни единой звездочки на небе. Мутный месяц куда-то спрятался. Дождик мелкий накрапывает. Тоскливо…

На пригорке, меж чернеющих котлованов, водою наполненных, – двухэтажная стекляшка «Гамбринуса» возвышается, в народе «Реанимацией» именуемая.

На боковой стенке – огромная трещина. И хоть забрали ту стенку в леса строительные, да без толку это: накладывай швы, не накладывай – обвалится «Гамбринус».

Блеснули стекла огромные в свете автомобильных фар. Это из-за пригорка неброский серый «Опель» выезжает. Остановилась машина у самых ступенек, вышел из-за руля какой-то мужик. Поднял владелец багажник, огромную пластмассовую канистру достал. Ключом дверку стеклянную отворил, вовнутрь зашел, пробку с канистры свинтил – и ну стойки пивные да столы со стульями поливать!

А мужик канистру пустую в багажник сунул и, прежде чем закрыть дверь на ключ, бросил вовнутрь обреченной «Реанимации» зажженную спичку…

Глава 14

1

«Реанимация» загорелась ровно в три ночи. Здание новое, свежеотстроенное, даже краска как следует высохнуть не успела.

А внутри – стулья пластмассовые, перекрытия деревянные, портьеры бархатные, перегородки фанерные. Чего бы всему этому не сгореть?

На следующий же день после пожара поползли по нашему городу слухи. И все – о «Гамбринусе», и все – о причинах беды. Полнится земля слухами. Полнится слухами город…

…В Парке культуры и отдыха дебаты полным ходом идут.

На скамейке садовой трое спорщиков. Случайно люди встретились, случайно разговорились, так же случайно и разойдутся. Да только каждый из них чужие версии о поджоге как минимум десятерым перескажет. Пьют спорщики пиво, курят нервно, каждый друг друга перебить пытается.

– Из-за чего обычно «красного петуха» запускают? – Один вопрошает, взглядом соседей обведя, зловеще так: – Из мести.

И, самым осведомленным себя посчитав, продолжает:

– Кто в нашем городке на такое способен? Только дагестанцы.

– Мужик, а кому и зачем им мстить? – Второй, непонятливо.

– Ясно кому – Хомуталину Петру Владимировичу! Бизнесмен-то наш для народа кабак этот отгрохал да цены самые дешевые установил!

– А «черным», что ли, не по нутру это пришлось? – Третий сомневается. – Им-то до цен на пиво какое дело!

– Ну да! Что, не знаешь? Рэкет они, мафия, решили бизнесмена нашего налогом обложить, а он их не побоялся да послал куда подальше!

Третий – неуверенно так:

– Так у меня брат на стройке того Диснейленда работает… Рассказывал мне, почему строительство свернули! Плывуны там, воды грунтовые… Да и «Реанимация» в аварийном состоянии. Все равно закрыли бы ту пивнуху!

– Ты че, мужик! – Первый внагляк наезжает. – Ты че – геолог? Умный слишком, да? Вон и в газете написано, и по телевизору передали: стройка там полным ходом шла. Просто цемент да блоки вовремя не подвезли, вот и пришлось ненадолго тормознуть строительство.

– Обожди, обожди. – Второй от нетерпения аж на скамеечке заерзал. – Я тут такое еще слышал: будто бы Амиров этот задумал в городе нашем террористический акт совершить. Помнишь, офис у них на Климовке сгорел с неделю назад?

– Да не сгорел, а взорвался!

– Вот-вот, и я о том же. Взорвался, значит. Но ведь не сам по себе! Взрывчатка у них была припрятана… «Гамбринус» – это еще цветочки. А ягодки впереди…

– Неужели мы их терпеть будем?!

2

Катит черный «Кадиллак» по центральной улице. Развалился Петр Владимирович позади порученца, за рулем сидящего. Телевизорчик смотрит, коньяк из бара лениво поцеживает, по сторонам поглядывает.

Доезжает лимузин до перекрестка, а там милицейский сержант стоит с жезлом в руках. И жезлом своим полосатым показывает – мол, останавливайтесь, дальше ходу нет.

Страшно удивился Петр Владимирович такому милицейскому беспределу. Вот уже лет восемь ни один ментяра не то что машину его не останавливает – косо взглянуть на нее боится.

Опустил Хомуталин стекло, голову наружу высунул.

– В чем дело?

– Приказано не пропускать никого. Вроде как массовые беспорядки.

– Давай назад, – скомандовал Петр Владимирович порученцу.

Взревел под капотом двигатель всеми лошадиными силами, да тут же в рокоте захлебнулся.

– Тьфу, – ругнулся помощник на выдохе. – Сломались, кажись…

3

Смотрит Катюша на сына старшего, вновь обретенного, всхипывает тоненько, слез своих не стыдясь. Смотрит и не знает, радоваться ей или печалиться. То, что Кирилл вернулся, – счастье внезапное, несказанное! Но ведь недолго ей на сыночка-то любоваться! Приняла уже Катя решение: в ментуру идти, убийство Михеева на себя брать… А заодно – и в смерти Валеры Титова виниться.

Сняла с плиты сковородку с глазуньей шипящей, перед сыночком поставила.

– Покушай, – говорит умильно, а у самой слезы ручьями.

Хоть и татуирован Кирюха, как покойный Коля Михеев, хоть последние годы и не в ладах с законом жил, хоть и гадостей в своей жизни короткой натворил немало, но сын он хороший.

Все, с мамой связанное, для него свято. Гладит Катю по голове, отворачивается, чтобы та скупых мужских слез не видала, да приговаривает:

– Не плачь, мамка… Проживем как-нибудь.

– Никуда больше не удерешь?

– Да нет! А удрал потому я, что на Колю твоего смотреть не желал. Кстати, а где он?

Потупила взор хозяйка.

– Позавчера похоронила.

Не успела Катюша ответить – из-за окна шум невнятный донесся. Будто приливы-отливы морские гудят.

Выглянула она в окошко, обомлела.

– Кирюша, куда это столько народа скопом валит?

– Наверное, на Климовку идут, «черных» бить. Слышал я, мужики сегодня говорили: мол, девчонку они какую-то ну, того… изнасиловали да замучали. Ладно, мамка. Спасибо, что накормила. Пойду посмотрю, что там происходит…

4

Идет злая толпа улицей широкой, живою стеной колышется, словно орда Батыева. Ежеминутно набухает толпа людьми, на глазах разрастаясь. Впереди – мужики дюжие, с дрекольем, из заборов выдранным. Рядом ребята плечистые, в камуфляжах, в которых на дембель из армии вернулись. Пацаны молоденькие за спины старших прячутся.

А в толпе странные личности то и дело снуют. Слухи распространяют. То о взрывчатке какой-то, которую якобы у «черных» уже обнаружили. То о девочке пятилетней, якобы климовскими на части порезанной.

В другой бы ситуации любой мало-мальски думающий человек вопросом задался: а откуда эти свидетели? Кто им о взрывчатке поведал? Как имя-фамилия той девочки?

Но не та теперь ситуация. Тем ведь толпа от человека разумного и отличается, что не мысль ею правит, а инстинкты звериные. Толпе-то не выкладки логические нужны, а кровь, да чтобы побольше, чтобы фонтанами во все стороны!

Дошла толпа до улицы Красноармейской, свернула налево – и в центр повалила. А отсюда до Климовки – минут десять пешего ходу…

5

Идет Иван в самой гуще людской. Полчаса назад он, в склепе-убежище проснувшись, вышел с Дмитровского кладбища, да закрутила-завертела его толпа, волною морской следом поволокла. Слушает Иван, что в толпе говорится. На дюжих мужиков с дрекольями смотрит, на ребят в камуфляжах, на пацанов-малолеток…

Может, другой кто-нибудь, на месте Зарубина оказавшись, с толпой бы солидарность проявил. Кто-кто, а Иван от наших «черных» больше других пострадал. И памятник мародеры климовские с могилы родительской увели, и по голове он от них получил, и на жизнь его джигиты кавказские несколько раз покушались…

Но тем наш Иван от людей толпы и отличается, что проблемы свои привык не в кодле решать, а самостоятельно. В том числе и проблемы с долгами. Но и это еще не все. Понимает Зарубин: нельзя все мыслимые и немыслимые преступления в одну кучу валить. Нельзя у слухов сомнительных на поводу идти.

А толпа уже к Климовке подошла.

Вон слева от дороги коттедж Амирова возвышается: из «кремлевского» кирпича домина, о трех этажах, с витражами многоцветными, с крыльцом мраморным, с белоснежной тарелкой сателлитарной антенны на крыше.

Ах, Булат удалой, бедна сакля твоя!..

Кто-то камень с земли поднял и – в витраж! Дзинькнули стекла жалобно, сыпанули осколки вовнутрь. А мужик один из-под полы бутылку достал. Но не с водкой – пахнуло от той бутылки резким бензиновым запахом…

Схватил его Иван за руку.

– Ты чего, идиот? Что делать собрался?

– Жечь! – сообщил мужик радостно и хохотнул насосавшимся упырем. – Ты чё за руки-то хватаешь! По-хорошему отвали!

И пришлось Зарубину отступить… Не переубедить ему толпу. Не исправить. Когда толпа власть захватывает, переворачивается мир наизнанку. Никто никого не спасет. И ничем не поможет. Никто – даже человек с ружьем…

6

Если уж не везет человеку, то не везет во всем. Как вот теперь Хомуталину.

Оказывается, лимузин роскошный сломался всерьез и надолго. На месте с починкой не справиться, надо бы техпомощь вызвать. Да где уж тут вызовешь, если в городе такое началось!

Опустил порученец капот, на руль плюхнулся, на шефа вопросительно смотрит. Столкнулся Хомуталин с ним взглядом и тут же заметил, как медленно смещаются глаза водителя куда-то в сторону. Обернулся Петр Владимирович по направлению взгляда и видит: прямо к машине выходит из-за угла какой-то мужик.

Высокий, плечистый, с кудрями смоляными, чуть сединой тронутыми.

Обрадовался Хомуталин сперва – может, мужик этот в автомобилях разбирается, может, с ремонтом поможет? Но, лицо подошедшего рассмотрев, едва чувств не лишился.

Потому что узнал, кто это…

7

Климовку разгромили за какие-то полтора часа. Что там было – лучше не вспоминать. Булата через пять минут убили булыжником в висок. Дом Магомеда тоже сожгли.

И лишь когда насытила толпа инстинкт кровожадный, появился на Климовке ОМОН. На шести автобусах с решетчатыми окнами прибыл. Высыпали омоновцы из автобуса – со щитами блестящими, с резиновыми дубинками наперевес. Вот тут-то толпа и дрогнула. А дрогнув, назад повалила.

Тем погром на Климовке и закончился.

8

Смотрит Петр Владимирович на Ивана как зачарованный кролик на удава. Слов ответных найти не может.

Дернул Зарубин ручку.

– Может, откроешь?

– Зачем пришел? – Хомуталин, голосом одеревеневшим.

– Да просто так подошел. Не искал я тебя, Петя, специально. Случайно наткнулся. Но, коли встретиться довелось, давай побеседуем.

– Не о чем мне с тобой беседовать. – Олигарх зашипел и, в руки себя наконец взяв, ткнул в спину порученца, за рулем сидящего: разберись, мол!

А у помощника наглоглазого во внутреннем кармане пиджака обычно пистолет лежит. С официальным разрешением. Вылез порученец из салона, пистолет лениво достал и – властно так:

– Слышь, мужик, отвали на хрен, пока я добрый! Застрелю при попытке разбойного нападения.

Взглянул Иван на пистолет, в руке порученца зажатый, и понял: не застрелит. По крайней мере в ближайшие несколько секунд. Потому что предохранитель снять позабыл.

А Хомуталин в истерике бьется:

– Стреляй, стреляй!.. Этот преступик убить меня пришел!

Тут-то и понял Зарубин: промедление смерти подобно.

Метнулся к мужику с пистолетом, свалил ударом пудового кулака на спину и, не дожидаясь, пока тот рычажок предохранителя сдвинет, обрез выхватил.

Выстрел гулким эхом по пустынной улице прокатился. Удачен выстрел – как раз посередине лба порученца пуля вошла. Поднял Иван его пистолет, осмотрел внимательно, обойму достал, затвор передернул и через полуопущенное стекло в салон «Кадиллака» бросил.

– Забирай, Петя. Мне чужого не надобно. Ну, может, хоть теперь позволишь мне с тобой побеседовать?

А лицо Петра Владимировича мокро и блестяще от пота. Но даже влага секреторная не может скрыть его бледности.

Потянулась рука трясущаяся к рычажку внутри двери.

– Что ты от меня хочешь?

Уселся Зарубин рядом, дверку захлопнул.

– Подвинься… Хочу я тебе пару вопросов задать.

9

Как увидел Кирилл толпу, широкой улицей идущую, как узнал, куда и зачем люд направляется, так и присоединился к погромщикам. Не потому, что руки чесались сотворить чего-нибудь эдакого! Стадный инстинкт проснулся. Да и вообще интересно! Где еще такое увидишь? Только в кино…

К тому же по дороге на Климовку даже водярой угощали.

Всех без разбору. Какие-то добрые люди бутылки «Пшеничной» в толпу передавали, и, что удивительно, «совершенно бесплатно»! И потому к «дагестанской слободке» подошел подросток слегка навеселе. Но когда дрогнула толпа под напором омоновским, побежал Кирюха в числе первых. Потому как не входит в его планы общение с ментами.

Добежал до Дмитриева Посада, за углом спрятался, закурил, чтобы нервы успокоить. Присел на корточки и увидел в траве нож. Хороший такой нож, с рукоятью наборной. С лезвием длинным, узким и блестящим. Понравился нож малолетнему уркагану, забрал он его с собой.

А теперь спрятаться надо. Но не дома, потому как до сих пор стыдно мамке в глаза смотреть. Да и менты после погрома небось по хатам шастать будут. А вот во дворе времянка дощатая темнеет, с виду – сарай сараем. Туда менты вряд ли сунутся. Вот там-то и пересидеть можно.

10

– …Уж и не думал, Петя, что встречусь с тобой когда-нибудь. Ну, рассказывай, дорогой одноклассник. Как поджог организовал. За что Василия Захаровича из родного дома выгнал. Как с татуированным мальчиком Кириллом познакомился.

Уселся Зарубин в салон «Кадиллака» и на Петра Владимировича смотрит. Внимательно смотрит, изучающе. Смотрит и понимает: не выйдет у них разговора. Зря он, наверное, решил с Хомуталиным переговорить. Тут не говорить, тут действовать надо…

Приоткрыл Зарубин дверь и, прежде чем дверь за собой захлопнуть, достал из кармана гранату, кольцо с чекой сорвал и Петру Владимировичу под ноги бросил.

– На память от одноклассника!

Дверь захлопнул – и бегом за угол. Хоть и ожидал Иван взрыва, но все равно он громыхнул неожиданно. Дзинькнули стекла в доме напротив. Встревоженно закаркали вороны, сорвавшись с деревьев.

Бросил Иван на машину развороченную равнодушный взгляд, развернулся да к домику Кати зашагал.

11

Сидит Катюша за столом кухонным, вспоминает, что ей еще в доме родном сделать осталось. Вроде бы ничего. Все дела сделаны, ничего не забыто. Сашку она к двоюродной сестре бездетной отвезла. Покаянное заявление в ментовку об убийства гражданина Михеева написано. Вроде бы все убедительно получилось. Еще одно покаянное заявление, как Валера Титов ею, Катей, убит был, тоже составлено грамотно. Поверят ей в ментуре, никуда не денутся…

А письмо для Зарубина – вот оно, на подоконнике.

Поднялась Катюша из-за стола, на темные образа в углу перекрестилась…

Ну, с Богом!

12

Сидит Кирюха во времянке мышью подпольной. Даже свет не включает, чтобы с улицы не было видно, что внутри кто-то есть.

Сперва боялся, конечно, – а вдруг и впрямь цепи омоновские с Климовки аж до Посада дойдут. Но быстро пацан успокоился. Тихо вокруг. А на улице вечереющей, что самое удивительно, – ни единого человека не видно.

И тут захотелось Кирюхе выпить. До ужаса захотелось.

Водяра, которой он в толпе по дороге на Климовку угостился, давно выветриться успела. Страх на смену пришел. Вот страх бы этот новой дозой и заглушить…

Осмелел юноша. Штору задернул, чтобы свет наружу не пробивался, ночник врубил. Окрест себя осмотрелся. А вдруг где-нибудь пузырь заныкан?

Коля, хахаль мамкин ненавистный, когда жив еще был, обычно водяру под кровать прятал. Нагнулся Кирилл, протянул под кровать руку – ничего нет.

Может, в тайнике между крышей и потолком что-нибудь есть? Поднял Кирюха люк, на табуретку привстал – и зажигалкой чиркнул.

Первое, что он увидел, – чемодан. Почти такой же, как в тайнике Янчевского. Старый чемодан, обшарпанный, с углами, жестью обитыми; таких уже давно не выпускают.

Протянул руку, подхватил чемодан, вниз сволок. Только потянулись татуированные пальцы к замочкам блестящим, как снаружи, со стороны двора, шаги чьи-то послышались. Грузные такие шаги, тяжелые – вон аж половицы крыльца заскрипели!

Отложил малолетка «угол» в сторону, ночник потушил. Приоткрыл дверь входную, смотрит. Мужик какой-то. Хоть и темно на дворе, но все равно видно – плечист да высок неизвестный.

Постучал мужик в дверь.

– Катюша, ты дома?

Вздрогнул Кирюха… Потому что узнал он этого человека по голосу… Слышал Катин сын голос этот лишь единожды – когда на даче в подвале сидел. Тот самый это мужик, которого Катин сын сперва за «следователя» принял. Тот самый, который с Владимиром Ивановичем ругался-ругался, а потом взял да и пристрелил его из ружья.

13

Постоял Зарубин перед дверью входной, дернул за ручку – не заперто. В сени шагнул. В кухонную дверь постучал, но не ответила ему Катя. Да и свет сквозь щель между дверью и полом не пробивается. Нет хозяйки дома. И Сашки ее тоже нет. Куда Катюша с ребенком на ночь глядя подалась? Не случилось бы чего…

Щелкнул Иван рубильником. И первое, что в глаза бросилось, – бумажный листок. Лежит себе на подоконнике, горшком цветочным придавлен, чтобы сквозняк его не унес. Записка это, не иначе…

Уселся Зарубин за стол, взял листок, читает. И хотя Иван наш из той породы людей, которых вообще ничем удивить невозможно, с первых же строк поразился он прочитанному несказанно…

14

Долго Кирилл с чемоданом провозился. Не открываются замочки блестящие, хоть ты плачь! И тут малолетка о ноже вспомнил, который пару часов назад под гастрономом нашел. Поддел лезвием левую защелку, придавил – щелкнул замочек. Поддел лезвием правую… Поднял юноша крышку, вновь ночник включил, смотрит, что там внутри.

Конечно же, первое, на что Кирюха свой взор обратил, была бутылка «Сибирской». Литровая, горлышко винтовой латунной пробкой закрыто… Странная водка какая-то. В нашем городе такая и не продается.

И чей же это чемодан, интересно?

Поставил Кирилл бутылку на стол, пробку зубами свинтил, приложился к горлышку добре и, захмелев чуточку, решил в чемоданчике найденном ревизию навести. А вдруг там еще что-нибудь интересное есть? Ну, деньги, к примеру. Или хотя бы предмет, хоть как-нибудь личность владельца проясняющий… А вот и паспорт чей-то. Раскрыл документ Кирилл и, пробежав глазами первую же страницу, присвистнул:

– Ну и ни хера же себе!

Удивила сына Катиного фамилия. Страшно удивила. Потому что фамилия эта так пишется: ЗАРУБИН.

А ведь и у Кирюхи фамилия такая же. Неужели однофамилец?!

Та-а-к, а имя-отчество этого мужика как звучит? Иван Алексеевич? А сын Катин – Кирилл Иванович.

– Что-то я не въезжаю… – Юноша растерянно шепчет. – Он что, батя мой, получается?!

15

Читает Иван послание Катино и никак понять не может: явь это или сон кошмарный? Пишет Катюша о вине своей непростительной. О том, что жизнь Ивану покалечила-поломала. И о многом-многом другом…

Но что больше всего Ивана поразило – так это признание Катино. В том, что той ночью проклятой Титова она застрелила. А дело, если ей верить, так было.

Поехала Катя к подруге Нинке на дачу. Дача на речке стоит, вот и захотелось подругам теплой ночью искупаться. Нинка-то на минутку окунулась да спать пошла, а Катюша, пловчиха отличная, решила на другой берег перебраться. Переплыла и видит: в стороне костерчик пылает, голоса знакомые доносятся. Присмотрелась Ефимова и узнала, кто у костра-то сидит: Иван Зарубин, Валера Титов, Хомуталин да Миша Супрун, всему городу известный. Не будь там Супруна да бывшего одноклассника Пети – обязательно к костерку бы подсела. Из-за Миши подойти постеснялась – цеплялся он к ней пару раз, по углам зажимал, предложения грязные делал…

Ну, и решила под кустиком пересидеть, чтоб дождаться, когда Петя да Миша спать в палатку завалятся. Сняла с себя лифчик купальный, воду выкрутила, да обронила куда-то в траву. Пока искала его, видит: Супрун поднимается. До ветру, видать.

Что там дальше случилось, не совсем ясно. Да только заметил фарцовщик Ефимову. Но не стал он кричать: знал, видать, что за приставания к Кате Иван ему голову вмиг снесет! И так уж получилось, что обидел Супрун Катюшу. Нет, до насилия дело, слава богу, не дошло – пришлось девушке вплавь через реку спасаться.

А лифчик так на другом берегу и остался. Жалко Кате вещи утерянной, а потому решила она: дождаться, когда все заснут, вернуться на противоположный берег да пропажу поискать. Вот и дождалась. Поплыла, но течение ее как раз к тому месту снесло, где палатка стоит.

Выходит Ефимова из воды почти нагая и видит: прямо на нее мужик какой-то идет. Но не рассмотрела она хорошенько лица идущего – слишком уж темной та ночь была! Думала, опять Миша.

И почему-то не в воду бросилась, как раньше, а на берег, к палатке. Хотела Ивана на помощь позвать, но поскользнулась да чуть лицом на горячие головешки не упала. А поскользнулась она, оказывается, на какой-то мокрой деревяшке. Подняла деревяшку и, удивлению своему, обнаружила: ружье это.

Испугалась Катюша, выставила ружье пред собой и, не целясь, на скобку какую-то нажала. И грянул выстрел…

И, к телу лежащему подбежав, поняла, что ошиблась. Не Супрун это вовсе был…

А на следующий день весь город об убийстве заговорил. Все в одном сходились – Ванька Зарубин своего лучшего друга грохнул! Упрячут его до суда в тюрьму, а там обязательно к расстрелу приговорят. И поделом…

Вот тут-то и совершила Катюша то, из-за чего все годы мучалась. Смалодушничала она. Не пошла в ментовку с повинной. Но Ивану, которого любила всегда, решила помочь. Как узнала Ефимова от Нинки (у той хахаль в прокуратуре работал), что закроют Зарубина, побежала она к подозреваемому…

Конечно, тут множество вопросов возникает. И главный – верить Ефимовой или нет. Жалостливая она слишком, на любую жертву пойдет, лишь бы человеку любимому хорошо было. Но в письме своем сообщает Катя такие подробности, такие детали, о которых только тот знать может, кто на берегу том ночном побывал. Кто в какой одежде у костра сидел. Где палатка стояла. О чем разговаривали. Да и много всякого…

Но и это еще, оказывается, не все.

Помнит Иван – прибежала Катюша, предупредила, что Зарубина за решетку упрятать собираются. Литр водки на стол выставила: мол, может, и не свидимся никогда более, давай за отъезд твой выпьем да за то, чтобы ты меня помнил! Напился тогда Иван до беспамятства. Не помнит, что дальше случилось.

Не до того ему было тем вечером…

А дальше случилось вот что: раздела Катя Зарубина, уложила на койку да и сама рядом легла. А когда сбежал Иван из родного города, поняла: забеременела она. Но плод сохранить решила – чего уж там, от любимого человека ребенок!

16

А сын Кирюха по-прежнему во времянке сидит. Смотрит на паспорт Ивана Зарубина и никак поверить не может: неужели и впрямь батя?

Где ж он раньше-то был? И почему мамка о нем ничего не рассказала? Мамка-то на вопрос о бате так отвечала: мол, погиб он, когда ты еще маленьким был. Да только неправда это: кому тогда паспорт принадлежать может? Только живому. Вот и получается, что не погиб его батя. Сбежал почему-то. Не потому ли, что решил мамку бросить?! Зачем же теперь домой вернулся?

Вспоминает пацан все, когда-то об отце слышанное, и наливает его волной все нарастающей неприязни к Ивану.

Но коли мужик этот и впрямь отец родной, почему бы не познакомиться с ним поближе?

Поднялся Кирилл Зарубин из-за стола. Выпил сто граммов для храбрости. Движением механическим сунул найденный нож в карман – и к двери.

17

Отложил Иван письмо, сунул в рот сигарету, закурил.

Взглядом скользнул по стеклу оконному и видит: неподалеку от дома, у гастронома, стоит милицейский «УАЗ».

Потушил Иван свет на кухне, чтобы со двора темного не было видно, что в хатенке есть кто-то. Сунул Зарубин Катюшино письмо в карман, сдернул обрез с петельки под курткой, в темные сени юркнул, напротив двери встал. И как его менты выследили?

Во дворе калитка скрипнула дважды. Значит, калитку кто-то открыл, во двор зашел да закрыл за собой. Шаги чьи-то послышались. Передернул Зарубин затвор, вскинул обрез… И решил: первый же, кто двери откроет, получит пулю в лоб.

Долги розданы все, под разделами «Кредит» и «Дебет» жирная черта подведена. И никто никому ничего не должен.

Ну не с Кати же ему взыскивать!.. Еще неизвестно, кому хуже за эти годы пришлось: Ивану Зарубину или подруге его… Угрызения совести – мука страшная!

А шаги все ближе. Вот на крыльцо кто-то взошел. Приоткрылась входная дверь, и чья-то фигура заслонила собой проем.

И тут прозвучал выстрел… Охнул кто-то невидимый и тяжело на пол свалился. Отложил Зарубин обрез, шагнул к двери, к лежащему телу наклонился…

И выплеснул из себя страшный крик:

– Катю-ю-юша!…

…Так уж всегда получается в жизни: причудам судьбы свойственна тайная потребность в завершенности рисунка.

В юности Ефимова случайно убила Валеру. Смалодушничала, сокрыла это от всех – вот и пришлось Зарубину все это время скрываться. А теперь вот, из ментовки вернувшись, убита она на пороге собственного дома. Тоже случайно. И убийца ее – Иван Зарубин, которого любила она всю жизнь. Которого могла спасти, но так и не спасла…

Сидит Иван у тела Катиного, от бессилия волком воет. Поднял ее Зарубин, в зал понес, на кровать уложил. Обернулся и видит в полутьме зала: прямо на него подросток какой-то идет. Остановился в дверях и, на Катю покойную посмотрев, вымолвил тихо и неверяще:

– Мамка…

Подбежал к кровати и, заметив в виске убитой черную дырочку, отпрянул. Так и стоял, будто громом пораженный.

Узнает Зарубин пацана татуированного, хотя и впервые видит его. Кирилл это, сын его да Катюши покойной. Тот самый, который, оказывается, Залинию-то поджег. Живой… А Кирюха с мамы убитой взгляд не сводит. Так минут пять и простоял как завороженный. Вынул из кармана руку татуированную, а в ней нож зажат. Лезвие ножа блеснуло серебряно.

И выдохнул тихо, но угрожающе:

– А щас, батя, я тебя зарежу…

Эпилог

Правильно умные люди говорят: хорошо то, что хорошо кончается. А разве история, в городе нашем произошедшая, закончилась плохо?

Не успели омоновцы с погромщиками разобраться – какая-то крутая комиссия к нам пожаловала. Аж из самой Москвы. Такого наплыва начальства высокого не было в нашем городе с момента его основания. И Генпрокуратура. И Следственный комитет. И МВД. Месяца полтора с причинами массовых беспорядков и разбирались. Массу народа допросили – все первопричины обнаружить пытались да скрытые рычаги найти.

И нашли, видать… Потому как поменялось в городе нашем почти все начальство.

Майора Коноплева на пенсию вышибли вместе со всей камарильей. А потом и посадили: его, оказывается, рук дело – эти погромы! За хомуталинские деньги алкашей со всего нашего города собрал да на кавказцев и натравил! Другого начальника ГУВД прислали. Нормальный, кстати, мужик: и месяца не прошло, как за взятки двух следаков со службы выгнал.

Но комиссия высокая не только милицией занималась. Заинтересовала проверяющих личность покойного Хомуталина. Потому как при обыске в его коттедже обнаружили оперативники чемоданчик с массой интересных вещей: и диски с видео, и аудиозаписи, и документики. Видимо, не успел Петр Владимирович перед смертью компромат на себя уничтожить.

А как изучили проверяющие содержимое чемоданчика, так за голову и схватились. Короче говоря, арестовали все банковские активы Петра Владимировича. До сих пор разбираются, что делать с ними: прямых-то наследников у Хомуталина не оказалось. Но на деньги эти уже несколько девятиэтажек строится. Комиссия торжественно обещала: через два года каждая семья, при пожаре Залинии пострадавшая, отдельную квартиру получит.

Вот и ждут люди обещанного. И Василий Захарович Щедрин в их числе…

А кавказских бандитов стало у нас куда меньше. Люди Амирова, при погроме не пострадавшие, в Дагестан свой сбежали. Добро побросали, дома, даже машины в гаражах… Так что остались лишь армяне-сапожники да азербайджанцы-цветочники. Не трогает их никто: дошло наконец до народа, что нельзя всех кавказцев в преступлениях мыслимых и немыслимых обвинять!

Кирюха в бега подался. Видел его бомж Валера-Баклажан на вокзале, когда Зарубин-младший на поезд садился. Да только не успел Баклажан рассмотреть, что за поезд такой. Может, сидит теперь Кирилл с бомжами где-нибудь в бойлерной, думает, где сегодня ночевать будет. Может, в приемнике-распределителе кемарит. А может, опять в спецПТУ загремел…

А Иван Зарубин пропал. Никто его больше не видел – ни живым, ни мертвым. Тогда, после случайного убийства Катюши Ефимовой, прибыли менты в хатенку о трех окнах через полчаса, да только хозяйкино бездыханное тело и увидели на кровати. А еще – огромную лужу крови на полу. И никого рядом.

Но умные люди, которым история эта известна стала, в одном сходятся: выжил Зарубин. А коли так, то рано или поздно вернется он в город наш. И по городу слух такой прошелся: вернется, куда ж ему деться!

А коли слухи такие упорные, значит, голову на отсечение можно дать – так оно и случится…

Content

Сергей Иванович Зверев
Должок кровью красен

Пролог

Глава 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Глава 3

1

2

3

4

5

Глава 4

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава 5

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 6

1

2

3

4

5

7

8

9

10

11

12

13

Глава 7

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 8

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 9

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Глава 10

1

2

3

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава 11

1

2

3

4

5

6

Глава 12

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 13

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава 14

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Эпилог