Трахименок Сергей Александрович

Игры капризной дамы

Сергей Трахименок

Игры капризной дамы

Повествование первое

Заложники

«Смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика…»

(Из записной книжки Внучека).

— Мне пора, пора, — сказал он, осторожно отстранившись от ее рук.

— Да, да, — сказала она, и, хотя в голосе ее почти не чувствовалась обида, он угадал ее мысли и произнес:

— Не надо, мы же договорились…

— Договорились, — ответила она упавшим голосом, — а знаешь?

— Что? — спросил он.

На этот раз она, уловив недовольство в его вопросе, сказала:

— Я тебе завтра скажу, — и, боясь, что он опять воспримет это как каприз, добавила: — Завтра… иди…

Он открыл наружную дверь и некоторое время прислушивался к звукам на улице. Было тихо, насколько может быть тихо в одиннадцать вечера в маленьком поселке на полторы тысячи жителей, в котором единственное вечернее развлечение — клуб — закрывается в половине десятого, после последнего киносеанса.

До калитки он добрался быстро, по улице пошел не торопясь, придерживаясь теневой стороны. Улицы в поселке не освещались, но на некоторых из них было светлее, чем в клубе. Прожекторы колонии, освещая ее периметр, несли свет к поселку. Полосу такого света ему предстояло пересечь. Это был последний участок, после которого ему можно спокойно встречаться с кем угодно.

По закону подлости, именно по этой освещенной улице шла компания молодежи. Он остановился, выжидая, когда они пройдут.

Три десятиклассницы из местной школы и парень, их сверстник, мчались на свет прожектора, как мотыльки на огонь свечи. Девчонки были в одинаковых приталенных пальто, когда-то в сельмаг завезли полный грузовик таких, на головах вместо платков особым образом повязанные шарфы — последний крик молодежной моды. На парне ладно сидел армейский бушлат — свидетельство его дружеских отношений с солдатами роты охраны колонии. На спине его, привязанная бельевой веревкой, болталась гитара.

Компания была опасна, но еще опасней долго задерживаться вблизи ее дома, и он двинулся дальше через освещенную прожектором улицу, как только молодежь прошла мимо.

В сенцах большого деревянного дома он постоял немного, стирая с лица выражение, которое могло его выдать, и заодно пытаясь окончательно избавиться от едва уловимого запаха духов «Быть может».

— Ну, наконец-то, — сказала жена, когда он появился на пороге.

— Случилось что-нибудь? — спросил тесть, оторвавшись от газеты.

— Все нормально, — ответил он, — надо было со второй сменой разобраться…

— А Петька-то уже давно дома, — не преминула вставить свое слово теща…

— Петька — контролер, — перебил ее тесть, — а наш ведь — начальник.

— Есть будешь? — спросила жена, вклинившись в разговор.

— Конечно, — ответил за него тесть, — не с гулянки пришел мужик, с работы…

— Петька умеет жить, — буркнула теща и ушла в соседнюю комнату, отделенную от первой ситцевой занавеской.

«Петька умеет, а я, значит, нет», — усмехнувшись, подумал он, садясь за стол.

Поужинав, он встал и, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Пойду покурю…

Надев шапку, накинув на плечи шинель, он вышел на крыльцо. Сев на перила, поспешно закурил сигарету и стал смотреть на косой луч прожектора, светивший от одной из караульных вышек колонии в сторону поселка.

Два прожектора, свет от которых направлялся не в зону, как обычно, а на поселок, были установлены недавно, после очередного побега.

На местной подстанции по вечерам проводились ремонтные работы и почти в одно и то же время на несколько минут отключали освещение.

Двух отключений хватило, чтобы понять — на следующий день будет третье. И на третий день один из осужденных за две минуты абсолютной темноты при помощи самодельной «кошки» и веревки преодолел и забор, и обесточенное заграждение. Когда свет вновь зажегся, то в зоне не наблюдалось ничего необычного, так как все необычное происходило за забором, в темноте.

Беглеца в конце концов задержали, а начальник колонии, именуемый, в соответствии с традициями, и осужденными, и администрацией, и жителями поселка Хозяином, приказал поставить дополнительные прожекторы, чтобы часовые на вышках могли видеть ночью не только зону, но и поселок…

Новшество это было воспринято караульными с радостью: теперь они смотрели не в квадрат зоны, а в сторону поселка…

Сигарета обожгла пальцы, и он, вздрогнув, выронил окурок. Достал из пачки другую, удобнее устроился на перилах и чиркнул спичкой по коробку…

Два года назад он женился. Год мотался по общагам и квартирам H-ска, пока приехавший к ним тесть не сказал:

— Хватит ерундой заниматься, приезжайте к нам… инженеры везде нужны… да и на еду тратиться не надо… Встанете на ноги, а уж потом и в город можно вернуться…

После того разговора он уволился с завода и приехал с женой в дом тестя в поселок с курьезным названием Тараканино. Тьмутараканино — так называл он его в первое время.

Тараканино было необычным поселком: в нем размещалась колония строгого режима. Колония была врагом директора совхоза «Тараканинский». Она перетягивала к себе работников. За работу там платили больше, да к тому же сотрудникам ее шли надбавки, которые в шутку звались доплатами за «боюсь».

В колонии было большое производство тары и мебели и не хватало специалистов. Уже через неделю после приезда не без помощи тестя его уговорили устроиться работать туда. А так как парень он был работящий и не пьяница, то уже через месяц сам Хозяин стал уговаривать его аттестоваться, чтобы получать больше и на одежду не тратиться. И тогда же, не без помощи тестя, он дал убедить себя, что это лучшее, что можно было сделать в его положении. Через три месяца его аттестовали, выдали форму, в которой он выглядел не лучшим образом. Шинель топорщилась на спине и была коротка, что делало его похожим на новобранца.

Он быстро втянулся в работу, сошелся с коллегами, перестал обращать внимание на просьбы и прощупывания осужденных. Но удовлетворения не испытывал, до сих пор не оставляло его чувство временности своего проживания в Тараканино…

— Витя, — раздался приглушенный голос жены, — простудишься.

— Иду, — ответил он и бросил окурок в снег. — Уже открывая дверь, он услышал звуки гитары и оглянулся. Как он и предполагал, часовой под крышей вышки, похожей на детский грибок, смотрел вниз в сторону поселка.

«Гитару слушает», — подумал он и вошел в сенцы.

* * *

А часовой на вышке что-то кричал девчонкам, стоящим рядом с гитаристом, по-русски, но с сильным узбекским акцентом. По всему было видно, что они были знакомы и пришли к вышке, точно зная, что их друг будет в это время на посту.

Вешние воды бегут с гор ручьями,

Птицы в садах звонко песни поют,

Горькими хочется плакать слезами,

А почему, я и сам не пойму…

Пел, аккомпанируя себе на гитаре, парень в бушлате, волнуя всех безысходностью песни. Три пары девичьих глаз смотрели вверх на часового со стороны поселка, и одна — мужских — из-за угла барака второго отряда. Это был некий Шнырь, чернявый, ловкий парень лет тридцати.

Шнырь только что вылез из окна первого этажа на улицу, миновав таким образом встречу с дневальным. Хотя, что Шнырю дневальный. Дневальный — свой человек, ему не нужно даже говорить: ты меня не видел… Но — береженого Бог бережет, а не береженого — конвой стережет…

Опасаться же часового не стоит, пока он доложит о том, что Шнырь покидал ночью расположение отряда, дело будет сделано и поезд уйдет далеко…

Шнырь выглянул из-за угла еще раз. Часовой на вышке смотрел в противоположную сторону, где, наверное, резвилась поселковая молодежь, откуда слышался звук гитары…

Шнырь подлез под проволоку внутреннего заграждения, перебежал полосу света и добрался до колючей проволоки, отделяющей жилую зону от рабочей. Он подсунул под электрический провод две деревянные рогатки и пролез на контрольную полосу. На когда-то вспаханной, но сейчас подмерзшей земле, конечно, останутся следы, и завтра их обнаружат, но пока будут разбираться, будет поздно…

Второй ряд колючки Шнырь преодолел так же, как и первый, и, оставив рогатки, побежал к тарному цеху. Разумеется, Шнырь рисковал, но он был уверен, что часовой не станет стрелять, даже если увидит его. Не тот случай. Подумаешь, какой-то зэк полез из жилой зоны в рабочую. Это не считалось большим нарушением, что здесь колония, что там… Другое дело, если бы он увидел, что Шнырь лезет на внешнее ограждение. Тут бы он своего не упустил. Часовых, пресекающих побег, поощряют отпуском, а за отпуск, так считал Шнырь, эти пацаны отца родного замочат…

Раньше жилую зону от производственной отделял забор. Полгода назад забор решили перенести ближе к жилой зоне, чтобы расширить рабочую. Когда его разобрали, выяснилось, что он сгнил, а на новый у Хозяина нет денег.

Прижавшись к стене цеха, Шнырь отдышался, сунул руку в выемку карниза, вытащил перемотанные шпагатом заточки и бросился назад. Сверток, который он нес, а точнее, его содержимое, можно было протащить из рабочей зоны в жилую по отдельности. Но на это нужно время, да и обстановка поспокойнее: контролеры в последнее время совсем озверели, шмонают плотно, не то что раньше.

Часовой на вышке, с которой можно было увидеть Шныря, все еще переговаривался с девицами, где-то лаяли собаки. Стоило одной из них в поселке подать голос, как тут же его поддерживали другие. Однако сторожевые псы колонии в этих перекличках не участвовали, и в зоне было тихо.

Шнырь пробрался обратно, влез в окно умывальника, выбросил там в урну рогатки, прошел в спальное помещение, не раздеваясь, лег в постель и натянул на себя одеяло. Заточки за поясом согрелись от тела и почти не ощущались.

* * *

Виктор появился на работе в половине восьмого. Он миновал вахту, где за стеклом сидел сержант-старик из роты охраны, который в лицо знал всех постоянных сотрудников колонии и пропускал их, не глядя в документы, зато всех пришлых «пытал» долго и нудно, вынуждая их жаловаться на него. Сержант таким образом выделялся среди сослуживцев особой требовательностью.

Виктор шел к старому вагончику, где размещались контролеры, и была вторая вахта, через которую осуществлялся пропуск осужденных в рабочую зону, и не смотрел по сторонам. Да и что было смотреть, что тут могло измениться за ночь. Справа стоит котельная, которая отапливает не только колонию, но и несколько домов сотрудников за забором, слева — столовая, откуда выходят нарушители режима, поскольку ходить в столовую полагается побригадно и строем. Посредине плац, где сейчас будет развод на работу и откуда бригады отправятся в рабочую зону.

Два прапорщика-контролера ждали в вагончике осужденных, громко обсуждая что-то.

— А он меня, а он меня, — говорил один, — спрашивает, почему пьяный каждый день? Гы-гы-гы…

— А ты? — спрашивал второй.

— А я, гы-гы-гы… говорю, что чимергес пью…

— А он: «Где деньги на чимергес берешь?» Гы-гы-гы…

— А ты?

— А я говорю…

Продолжения разговора Виктор не слышал, да и не хотел слышать. Обсуждение начальников и угрозы уволиться — обычное дело среди сотрудников, как аттестованных, так и вольнонаемных. Все клянут свою собачью жизнь и работу, постоянно говорят, что уйдут или не будут огорчены, когда их уволят… Но куда можно уйти в Тараканино? Скотником на ферму? Там работать надо, а здешние ребята от этого уже отвыкли. Колония развращает всех, кто в ней находится, и тех, кто отбывает срок, и тех, кто работает там или служит.

Виктор вошел в пустой цех, глянул на часы. Через десять минут тарный начнет работать. Тарный цех в колонии делает тоже, что и тарные производства на воле — ящики, и ничем не отличается от них, если не считать, что рабочие в одинаковых робах, да лица покруче, да мат стоит погуще, да контролер нет-нет да промелькнет между верстаками и рядами ящиков.

Уже в первые месяцы работы в колонии Виктор напрочь потерял чувство опасности, которое по мнению нормальных людей должно всегда быть у сотрудников мест лишения свободы, и за которое им платят надбавки к зарплате. В зоне, как у высотников: о страховке и опасности вспоминают, когда кто-нибудь из товарищей сорвется вниз.

В девять ему позвонили по внутреннему телефону.

— Виктор Сергеевич, — послышался голос секретарши Хозяина, — вас вызывает начальник колонии.

Через десять минут он был в приемной, но его кто-то опередил, и секретарша попросила немного подождать.

— О-о, тебя прямо Бог послал, — сказал заглянувший в приемную Зубов, начальник оперчасти, третий человек по колонистской иерархии после Хозяина и зама по режиму. — Не в службу, а в дружбу, смотайся, Витя, в зону… Тут Семеновна с зубами мучается и рвется в санчасть, чтобы Валя ей таблетку дала, а все мои ребята и контролеры в разгоне: во втором отряде рогатки в урне нашли, значит, кто-то лазал ночью в рабочую зону… Сходи с Семеновной, пока начальник занят, пусть Валя посмотрит ее и что-нибудь даст…

По заведенному правилу, женщины по территории колонии ходили только в сопровождении сотрудников мужчин. Правда одно время среди женского персонала находились горячие головки, которым это правило не нравилось, но Хозяин пригрозил как-то уволить всех, кто болтается по зоне без сопровождения, и это возымело действие.

Семеновна — заместитель главного бухгалтера, женщина средних лет, стояла в коридоре, держась за щеку.

Виктор без особого энтузиазма поднялся со стула и вышел в коридор, механически отметив, что Зубов, упомянув Валентину, уж как-то очень заговорщицки на него посмотрел.

«К чему бы это», — думал он, шагая чуть поодаль Семеновны.

Возле кабинета врача, где фельдшерица Валентина вела прием больных, сидели двое. Крупный, сбыченный осужденный из второго отряда, Сафонов, скрючившись, держался двумя руками за живот. Второй — маленький, подвижный, похожий на цыганенка, Клевало, более известный в зоне как Шнырь, бережно поддерживал Сафонова, кличку которого Виктор почему-то не мог вспомнить.

Лицо Сафонова не было лицом больного человека, хотя он старался изобразить на нем неземные муки. Виктора это не удивило. Он уже привык к тому, что санчасть в колонии не только заведение, где могут оказать медицинскую помощь, но и место, где можно спрятаться, отдохнуть и где каждый старается выставить напоказ свои страдания, а если таковых нет, то придумать их.

В кабинете Валентина заканчивала слушать очередного больного. Она стояла перед ним, прикладывая фонендоскоп к его груди. Больной старательно хрипел всеми легкими… Во всю спину его была выколота картина «Бой Челубея с Пересветом». Вздыбившиеся кони, искаженные лица всадников, тревожные с полутонами облака говорили о высоком мастерстве того, кто создавал это произведение.

Визит лейтенанта и женщины из бухгалтерии был для больного явно не ко времени. Потому, что старательно изображая сквернейшее состояние, он намеревался выпросить стандарт терпингидрата, терпикондрата, на местном жаргоне. И вот все рушилось, потому что пришли посторонние, и фельдшерица, конечно, не даст ему целый стандарт, а только одну таблетку и скажет, чтобы за следующей пришел вечером…

Так и вышло. Просящий взгляд пациента был оставлен без внимания, и он ушел с обидой на лице. А Валентина, усадив пришедших, приветливо спросила:

— Что произошло?

Хотя она могла и не спрашивать, потому что щеку Семеновны разнесло так, будто ее ужалила пчела.

— Зубы, — запричитала Семеновна, — а тут отчет составлять надо, а-а…

Закончить фразу она не успела. Дверь со скрипом отворилась, и Шнырь ввел в кабинет согнувшегося пополам Сафонова. Виктор посмотрел на него и вдруг вспомнил его кличку…

* * *

Капитан Внучек был в квартире один. Жена с утра ушла к секретарше отделения Байметовой, у которой была подшивка «Бурда моден». Внучек, вымыв пол, вылил грязную воду в унитаз, сполоснул ведро, принял душ, завалился на диван и стал ждать жену, мучаясь от безделья.

Должность Внучека, согласно штатному расписанию Каминского горотделения КГБ, значилась так — старший оперативный уполномоченный. В Каминске он работал всего три месяца. Первый из которых, как и положено, он прожил в гостинице, следующие два в общежитии местного техникума. В конце декабря подошло время очередного отпуска, и к нему из Н-ска приехала жена. Общежитие — не то место, где можно было принять молодую женщину. А раз так, то Внучек договорился с одним своим другом, имевшим однокомнатную квартиру, пожить пару-тройку дней у него. Друг перебрался в комнату Внучека, а Внучек встретил и препроводил жену в квартиру друга, где они прожили три дня и сегодня собирались уехать в Н-ск, а оттуда с «поездом здоровья» в Лужбу, которую называли не иначе, как сибирской Швейцарией.

— Горы, солнце, искрящийся снег, — все это запомнится тебе на всю жизнь, — говорила жена. Она до замужества ездила на Алтай в составе такого же поезда.

Внучек, сладко потянувшись, посмотрел на две сумки с теплыми вещами, поверх которых были привязаны новенькие ботинки для лыж, еще без дырочек на подошве. Ботинки были куплены специально для поездки, их можно будет приспособить к любому креплению.

Зазвонил телефон. Внучек снял трубку, надеясь услышать голос жены, но ошибся.

— Федор Степанович?

— Да, — сказал Внучек.

— С трудом вас разыскал, — обрадовался шеф.

Внучек был опером, и интуиция мгновенно подсказала ему, что горы, солнце, искрящийся снег и смех Наташки для него не приятное будущее, а несбывшееся прошлое.

— В Тараканино, — говорил между тем шеф, — двое или трое заключенных захватили заложников.

Шеф, в отличие от Внучека, не работал в местах лишения свободы и не знал, что в СССР нет заключенных, а есть только осужденные…

— При чем тут мы, — перебил его Внучек, — до Тараканино сто пятьдесят по прямой, а по кривой и того больше…

— Начальство звонило из Н-ска, — сказал шеф, — просило отслеживать обстановку и войти в штаб по освобождению заложников.

— Мне собираться в Тараканино?

— Да нет, — возмутился шеф непонятливости подчиненного, — штаб создают в Каминске, в СИЗО.

— Но я в отпуске, у меня на руках билеты в Лужбу… меня жена съест, — сказал Внучек, а про себя подумал: и чего бы тебе самому не войти в штаб…

— Федор Степанович, вы же единственный человек — специалист по местам лишения свободы… сбор через полчаса в следственном изоляторе…

— Хорошо, — сказал Внучек, чуть было не выругавшись.

Здесь нужно сказать, что Внучек не ругался матом. Несколько лет назад в одном ксерокопированном издании он прочел статью о том, что известный всему миру русский мат — вовсе не русское изобретение. И возникло сие универсальное и уникальное явление во времена татаро-монгольского нашествия… А значит, пользоваться им было не патриотично…

Внучеку не хотелось сообщать о случившемся жене по телефону, и он попросил ее срочно прийти домой…

Спустя полчаса Наталья появилась в квартире раскрасневшаяся от мороза и предчувствия чего-то недоброго.

— Что произошло? — спросила она с порога.

— Происшествие небольшое… — начал он.

— А при чем тут ты? — безапелляционно заявила Наталья, — ты же в отпуске…

— Ну, сама понимаешь…

— А начальник?

— Он занят, — солгал Федя.

— И что?

— Придется задержаться на сутки… на двое…

— Но у нас поезд в три часа…

Ему хотелось сказать: поезжай одна, я тебя догоню; но жизненный опыт подсказывал, что давать такие обещания нельзя, за этим происшествием может последовать другое или это же продлится не сутки, а вдвое-втрое больше…

— Что же делать? — спросила она.

— Может, все-таки одна поедешь? — спросил он, надеясь, что она откажется.

— Хорошо, — решительно ответила она, — я поеду одна, а ты работай, работай и, может, когда-нибудь орден «сутулого» получишь, им как раз таких как ты награждают…

Такой реакции Федор не ожидал. «Вот тебе и подруга жизни…» Но погасив в себе огонек злости, он только сказал:

— Езжай… ключ я возьму с собой, а ты дверь захлопнешь.

Решив самый трудный вопрос, он направился в СИЗО.

* * *

В том, что он вспомнил кличку, не было ничего удивительного. У таких, как Сафонов, она написана на лице, а не вспомнилась в коридоре потому, что Сафонов сидел, наклонясь… и Виктор не разглядел его. Его кличка была Хряк.

— Витя, — сказала Валентина, увидев, что Шнырь еле тащит Сафонова, — помоги…

Виктор поднялся со скамейки, подхватив Сафонова под мышки.

«До чего тяжелый», — подумал он и вдруг почувствовал, что мышцы Сафонова мгновенно превратились в сталь. Сафонов выпрямился и ударил Виктора головой. Удар пришелся Виктору в ухо…

Звон, как от боя настенных часов, раздался в голове начальника тарного цеха, потом его словно закутали в плотное мягкое одеяло, и он перестал что-либо слышать и ощущать.

Очнувшись, он почувствовал сильную боль в левой половине головы и непонятную тяжесть в области поясницы. Повернув голову направо, он все понял. Шнырь и Хряк уложили его и женщин вниз лицом на пол, а сверху положили вверх ножками скамейку, на которой только что сидел Виктор.

«Предусмотрительные ребята», — подумал Виктор, будто это и не его захватили осужденные, а он смотрит приключенческий фильм, сочувствуя героям.

— Я сказал лежать, всем лежать, — жестко произнес Хряк, расхаживая возле голов лежащих, — будете лежать тихо, останетесь живы… Шнырь, дневального!..

Шнырь выскочил в коридор и вскоре появился с дневальным по санчасти — высоким парнем в чистой робе, с аккуратной биркой над одним из нагрудных карманов, на которой была четко видна фамилия, и в шапке, лихо сдвинутой на затылок.

— Видел? — сказал Хряк, кивнув в сторону Виктора и женщин.

— Ага! — ответил тот. Дневальные в зоне — не последние ребята. Он сразу все понял и готов был выполнить все, что скажет Хряк.

— Скажешь дежурному, — продолжал Хряк, — что мы взяли заложников. Ко входу пусть никто не подходит… сунутся — всех кончим!

И Хряк показал дневальному заточку, а стоящий рядом Шнырь движением фокусника вытащил из рукава телогрейки еще две…

Парень кивнул, но Хряка это не устроило.

— Повтори… — потребовал он. Дневальный, путаясь, повторил.

Потом Хряк долго и не мигая смотрел в глаза парня, от чего тот побелел как стена, и прорычал:

— Теперь пошел…

По коридору загрохотали сапоги с подковами, и все затихло. Шнырь закрыл двери санчасти на ключ, взятый у Валентины, оттащил ко входу стол.

«Дверь подперли, чтобы ее сразу не смогли открыть», — подумал Виктор и опять удивился, что не воспринимает события как реальность.

* * *

Начальник колонии, Зубов и дежурный появились перед окном кабинета начальника санчасти. Первые двое были без шинелей и шапок, последний — одет по полной форме.

— Сафонов! — заорал начальник колонии. — Прекрати дурить, отпусти людей…

В это время раздался звон разбитого стекла и из окна второго этажа появилась обмотанная шторой рука Сафонова.

— Не пыли, начальник, — крикнул Хряк в разбитую шибку, — людей я тут же отпущу, а ты выпусти из ШИЗО Бузу…

— Прекратить! — закричал начальник, но голос его сорвался, и он некоторое время беззвучно шевелил губами.

Зубов пытался остановить его, но начальнику словно вожжа под хвост попала. Он снова обрел голос и стал грозить Сафонову…

— Кончай базар, — перебил его Хряк, — нам много не надо, выпустишь Бузу, отпустим людей…

— Да я вас…

— Даю пятнадцать минут, если здесь не будет Бузы, зарежу лейтенанта… Время пошло… И не хитри, убьешь одного, второй — всех замочит!..

И Хряк, так же как и дневальному, показал начальнику колонии заточку.

Начальник колонии прослужил в МВД много лет и всякого навидался, но впервые его так унизили. С Хозяином все, даже самые отпетые зэки, разговаривали уважительно. Конфликтовать и дергать в зоне можно кого угодно, но не начальника колонии, потому что начальник не просто зовется Хозяином, он действительно Хозяин и не только сотрудников колонии, но и тех, кто имеет срок, ибо от него в жизни осужденных зависит многое, если не все…

Два желания боролись в начальнике колонии: разнести в пух и прах захватчиков или ничего не предпринимать, спустить все на тормозах, авось обойдется.

У него было несколько минут, чтобы дать команду выломать дверь и попытаться спасти заложников. Хотя спасти их было нелегко… И начальник дал команду освободить из ШИЗО Бузу.

Бузу, или Арбузова, одного из колонистских авторитетов, привели под окна санчасти прямо в наручниках. Начальник, стоявший рядом с ним, закричал:

— Сафонов…

Шторки окна раздвинулись, и показавшийся там Хряк сказал:

— Пусть подойдет к дверям…

Начальнику хотелось быстрее покончить с унижением, которого его подвергли, и он не придумал ничего лучшего, как сказать Бузе: «Иди», — от волнения забыв даже снять с него наручники.

Шнырь открыл Бузе дверь, и тот вошел в коридор. Вдвоем они снова придвинули стол к дверям. Шнырь бросился в кабинет, нашел среди рассыпанных на полу бумаг железную скрепку, согнул ее и открыл таким образом наручники на руках Бузы.

Буза, пока Шнырь освобождал его от оков, не проявил ни малейшего беспокойства. Он вел себя сообразно своему положению в зоне. Так ведет себя лев, позволяя прикоснуться к себе другому только для того, чтобы тот вытащил у него из лапы занозу.

Буза не был здоровяком, как Хряк, и ловким, как Шнырь, но тем не менее все заложники поняли, что главный здесь он и только он.

Он тут же дал команду разбить стекла в металлическом шкафу с медикаментами и перетащить тяжелый остов в коридор, чтобы дополнительно подпереть входную дверь, распорядился приковать наручниками к батарее водяного отопления лейтенанта, а женщин поднять с пола, посадить на скамью, связав их шпагатом спина к спине.

Хряк и Шнырь исполнили все с точностью, на которую были способны. Правда, Хряк выполнял команды не очень охотно — его мозг еще не переключился с роли главного человека в акции захвата на роль подчиненного.

Потом Буза с преувеличенным вниманием осмотрел щеку Семеновны и участливо спросил: не может ли он чем-либо помочь. Семеновна в ответ только замахала руками, и Буза не стал настаивать.

Буза вел себя как рачительный хозяин, который сначала накормит домашнюю скотину, а уж потом опустится до разговоров с соседом.

— Нам ничего не надо, — сказал он начальнику колонии, выглянув в окно, так же, как это делал Хряк. — Будете хитрить, всех пришьем… Звони в Н-ск… нам нужен прокурор области… Разговаривать будем только с ним… — и, издевательски усмехнувшись, добавил: — Конец связи…

* * *

Следственный изолятор, который все в Каминске звали просто тюрьмой, стоял на взгорье. Место это пятьдесят лет назад было окраиной города. Но время шло, город рос и со всех сторон окружил высокие стены тюрьмы. А сама тюрьма в окружении домов частного сектора стала похожа на средневековую крепость, куда обычно прятались от набегов неприятеля жители близлежащих мест.

Однако Каминская тюрьма не была защитницей каминцев, а скорее наоборот. От нее исходила некая отрицательная энергия, которая, распространяясь вокруг, отравляла жизнь взрослых и детей. Особенно детей. Подростки, выросшие возле тюрьмы, знали жизнь за ее стенами так же хорошо, как их сверстники знают жизнь заводов и фабрик, возле которых живут. И многие из них, по достижению зрелости, попадали под крышу Каминской тюрьмы. Для одних она становилась местом работы, для других — местом отбывания наказания…

Внучек открыл первую дверь маленького тамбура-предбанника. В дежурной комнатушке, отгороженной от тамбура большим куском плексигласа, сидел прапорщик. Внучек бросил ему в выдвижной ящичек удостоверение личности. Прапорщик, отлично знавший его, тем не менее долго сравнивал фотографию с предъявителем и, наконец, вернул удостоверение обратно. После этого раздался щелчок, запор второй двери открылся, и Внучек прошел через нее и стал подниматься на второй этаж, где располагался кабинет начальника.

— Ага, вот еще один член «тройки», — съязвил начальник Каминского горотдела милиции Узякин. Он восседал за столом начальника изолятора. За приставным столиком сидел командир батальона охраны МВД Собинов, который, в отличие от своего знаменитого однофамильца, совсем не имел голоса, но петь просто обожал, особенно после употребления спиртного.

Узякин чувствовал себя хозяином положения, так как в подобных случаях он становился старшим оперативным начальником.

— Раздевайся, думать будем, что делать, — сказал он.

— Мыслители собрались, — съязвил комбат и выругался.

Ругательство вызвало усмешку у Внучека, на что Узякин мгновенно отреагировал:

— Он у нас интеллигент, не ругается… и правильно делает, а то Боженька язык отбоярит… гы-гы…

В кабинете появился начальник изолятора — пятидесятилетний мужчина, седой, аккуратный. Звали его Михал Михалычем, подчиненные называли Михалычем, а хохмач Узякин — начтюрьмом. Михалыч появился с кофейником в руках. Кофейник был тут же поставлен на подоконник, включен в сеть, а начальник изолятора полез в стол за чаем.

Чай — первое дело в тюрьме. Пришел к тебе по делу человек со стороны — поставь ему чай, если ты, конечно, уважаешь его и хочешь сдвинуть дело с мертвой точки. Хочешь поощрить или поддержать осужденного или подследственного — напои его чаем. Чай был и тюремной валютой.

Раньше тюремные правила не позволяли подследственным и осужденным иметь и заваривать чай в камерах, но все, уважающие себя «сиденцы», его имели… Сейчас времена изменились, заваривать и пить чай разрешено, но возникла другая проблема — чая нет… Исчез он из магазинов на воле… об этом все знают, но тем, кто попал в тюрьму до перестройки, этого не объяснишь, не верят они, что такое может случиться. Они считают, что администрация их накалывает, зажимает чай и, конечно, бузят и дергают Михалыча и его ребят, требуя чая… Забулькал кофейник. Михалыч бросил в него заварку, выдернул штепсель из розетки, замотал кофейник полотенцем и умчался куда-то по своим делам.

Михалыч пришел работать в изолятор четыре года назад в надежде получить здесь звание подполковника. Должность «начтюрьма» была «вилочной», и при определенном наполнении изолятора спецконтингентом можно было надеяться на вторую большую звезду.

Однако почти в то же время началась кампания по борьбе с пьянством. И, что удивительно, количество спецконтингента в первые ее месяцы сократилось чуть ли не вдвое.

Большое уитэушное начальство из Н-ска обрадовалось такой «тенденции». В управлении ИТУ кто-то написал служебную записку, что изолятор в Каминске со временем придется закрыть. Но потом все вернулось на круги своя. Шок прошел, и изолятор стал набирать спецконтингент в полтора раза больше, чем раньше, то есть до кампании. Однако в головах начальников «тенденция» снижения так и осталась, и Михалыч до сих пор ходит в майорах, тогда как его бывший начальник по горотделу милиции Узякин, человек относительно молодой, уже получил звание подполковника.

— Итак, господа офицера, — сказал начмил, — что мы имеем… Трое осужденных из Тараканинской тюрьмы, тьфу, колонии захватили трех заложников… докатилась и до нас эта зараза…

Внучек хотел сказать, что эта зараза докатилась давно, но вспомнил, что Узякин говорит только за свой район, и сдержался.

— Кому приходилось работать по освобождению заложников? Ага, никому… Значит, будем исходить из здравого смысла, тем более что сейчас все к этому призывают… Так?

— Так, — ответил Внучек, — но не грех вспомнить и то, чему нас в бурсе учили…

— А в бурсе нас этому не учили, — обозлился Узякин, — в бурсе нам говорили, что организованная преступность, терроризм, захваты заложников совершаются только там, это их явления, и нам они не присущи…

— Да хватит вам, — вмешался Собинов. Он был человеком военным, много говорить не привык, однако положение члена «тройки» обязывало что-то говорить, и он был рад примирить двух других.

— Ну ладно так ладно, — сказал Узякин и выругался, — что-то нервы стали сдавать… Из чего будем исходить?

— Из главной задачи, — сказал Внучек и хотел добавить из какой, но в последний момент сдержался и дал возможность высказаться главному оперативному начальнику.

_ Спасти людей, — произнес Узякин, — спасти людей, а что для этого нужно?

_ Для этого нужны люди, — вставил свое слово Собинов.

— Конечно, — согласился Внучек, — но для того, чтобы подключить людей, нужно располагать информацией о тех, кто захватил, и о тех, кого захватили…

— Устами молодежи… — сказал Узякин, объединяясь этой фразой с Собиновым, которому тоже было под сорок, в отличие от тридцатитрехлетнего Внучека, — а что мы знаем о тех и других?

— Ничего, — ответил Собинов.

— Правильно, — сказал Узякин, поэтому я сейчас позвоню в управление.

— Есть лучший вариант, — перебил его Внучек… — В корпусе три телефона: здесь, в спецчасти и оперчасти… Расходимся по кабинетам, и каждый через своих коллег постарается урвать часть информации о захватчиках и заложниках… Мы звоним в Н-ск, а Дмитрий Иванович в Тараканино: одна из его рот несет там охрану… Разбегаемся?

— Разбегайтесь, — сказал Узякин, — я как старший оперативный начальник останусь здесь…

* * *

— Арбузов! — кричал начальник колонии в окно кабинета врача санчасти. — Повезло вам: прокурор области был в командировке в Каминске и теперь вылетел к нам на вертолете… Отпусти женщин хотя бы, все выглядеть лучше будешь перед прокурором…

— Мне с прокурором детей не крестить… Прилетит, тогда и поговорим, — сказал Буза, даже не отдернув шторку окна.

Буза был занят. Он в очередной раз проводил «работу» с заложниками. Делал он это так, как когда-то делал один из воспитателей в ВТК, где Буза отбывал первый срок. Он ходил туда-сюда рядом со скамейкой, на которой сидели женщины и прикованный наручниками к батарее водяного отопления Виктор.

— Еще раз повторяю, — говорил Буза тоном учителя начальных классов, — вам ничего не сделают… если вы не начнете геройствовать. Это относится к вам, гражданин начальник… Сидите спокойно, все, что вам нужно, дадим, надо пить — пожалуйста, надо есть — ноу проблем, в туалет — Шнырь проводит… Станет поспокойнее — руки развяжем… У нас к вам ничего нет… И у вас к нам ничего быть не должно… Ты на Хряка зла не держи, ты вон какой здоровый. — Буза был тонким психологом и знал, на каких струнах мужского самолюбия можно сыграть в присутствии женщин. — Хряк не стал бы тебя бить, но сам понимаешь… у нас правило: ты нам не мешаешь — мы тебя не трогаем…

Хряк и Шнырь стояли в коридоре и смотрели на беседу через проем открытой двери. На подвижном лице Шныря была написана полная поддержка всего, о чем говорит Буза. Хряк же чуть кривился. Он был человеком, о которых в зоне говорят «живет на кулаках», и к болтовне относился с презрением.

— Шнырь, — сказал Буза своему подручному, закончив воспитательное мероприятие, — дуй к дверям, менты там пост установили, скажи, чтобы пожрать принесли…

— Понеслись, как душа в рай, — усмехнувшись, сказал Шнырь, вернувшись через минуту.

— Заберешь шамовку, — инструктировал его Буза через несколько минут, — скажешь, чтобы поставили и отошли… Скажешь, — одно движение в сторону двери, и заточки у них будут в горле…

Спустя четверть часа заложники были отгорожены от захватчиков ширмой, за которой в обычное время осматривали больных, а посредине кабинета сооружен стол, в центре которого стоял бачок с кашей и кусочками мяса, рядом лежали алюминиевые ложки и булка черного ждала своей участи.

Шнырь, чувствуя себя полным ничтожеством, затащил из коридора скамейку и спросил Бузу:

— Начнем?

Буза словно не слышал его. Он долго молчал, а затем произнес:

— Ты что, зачуханец? Смотайся еще раз, скажи, что нужны ложки и вилки из ментовской столовой и тарелки тоже, и пусть кончат шутить, козлы, и чай пусть принесут, да не в отрядах возьмут, а у себя пошарят…

С чаем, вилками и тарелками дело шло не так споро, и Шнырь, и Хряк чуть было не изошли слюной. Шнырь даже стал побаиваться, что Бузе вздумается выбросить холодную кашу и потребовать новой.

Но вот все, что требовалось, оказалось на столе. Однако Буза опять не торопился. Он сходил к входным дверям, проверил, надежно ли приперты они столом и шкафом. Даже если их вышибут тараном, на это уйдет некоторое время, да еще десять метров по коридору, за это время заложники будут трижды мертвы. Буза слов на ветер не бросает…

Потом он вернулся в кабинет, но не сел на скамейку, а кивнул Шнырю. Шнырь понял его и пошел за ширму. Никто из заложников есть не согласился. Только после этого, поощренный взглядом Бузы, Шнырь двумя сложенными ложками разложил кашу и мясо по тарелкам, дождался, пока ложку возьмет Буза, и начал быстро есть. Хряк поглощал пищу в два жевка, и ложка снова устремлялась в тарелку.

Один Буза ел неторопливо, словно не отбыл восемь суток в ШИЗО. Прежде чем поднести ложку ко рту, он медлил, будто раздумывая, делать ему это или не делать. И здесь становилось ясно, почему на воле Буза принимали за сына большого начальника. И не только принимали, но Буза и сам нередко представлялся таковым.

— Папа у меня — член ЦК, — говорил он, — а мама — простой врач…

Он не был мошенником, но вполне мог стать, ибо в нем был талант артиста и то, что помогает не только выжить в зоне, но и управлять другими, — воля, которая непонятным образом размещалась в его тщедушном теле.

После еды Буза и Хряк закурили по сигарете. Шнырь, решивший было сбросить грязные тарелки в угол кабинета, в последний момент передумал, натолкнувшись на взгляд Бузы. Он понял, что тому это не понравится, и унес тарелки и вилки из комнаты, вернулся с подшивкой «Медицинской газеты», которую выписывал на санчасть находящийся в отпуске начальник медслужбы колонии.

Шнырь ловко скрутил из газет несколько фитилей, замотал руку халатом Валентины, взял этой рукой кружку с водой, зажег один из фитилей и поднес ко дну кружки. Меняя фитили, Шнырь быстро довел воду до кипения, бросил туда пачку чая и опять поднес фитиль к кружке. Пенная шапка, вспучившись, чуть было не выплеснулась на пол, но Шнырь убрал огонь, а затем еще несколько раз подносил его ко дну кружки, заставляя шапку то появляться, то исчезать.

Затоптав последний фитиль, Шнырь поставил кружку на стол, закурил сигарету, сдув с чая коричневую пену, сделал небольшой глоток и передвинул кружку Бузе… Тот, выждав некоторое время, сделал свой глоток, после чего подвинул кружку Хряку и затянулся «Примой».

— Кайф, — отхлебнув, проговорил Шнырь, когда кружка вновь пришла к нему.

Буза и Хряк ничего не ответили, но по их лицам было видно, что они с этим согласны.

* * *

— Ну, чем богаты? — спросил Узякин Внучека и Собинова, когда те возвратились в кабинет начальника изолятора.

— Чем богаты, тем и рады, — ответил один Внучек не слишком любезно, потому что ничего интересного и нового он в информационную копилку «тройки» не внес. Он только что связался с начальником отделения, тот позвонил по оперсвязи в Н-ск, а там сообщили, что, по существу, уже было известно: осужденные захватили заложников. Кто они? Что представляют из себя заложники? Что толкнуло на этот шаг первых и в каком состоянии вторые? Не ответив на эти вопросы, нельзя было планировать мероприятия по освобождению.

Но Внучек напрасно злился на своих коллег. Коллеги Узякина и Собинова тоже ничем не помогли.

— Слушай, Кутузов, — бесцеремонно обратился к Собинову Узякин, — а ты куда звонил? В Н-ск, что ли?

— Да, — чистосердечно сознался Собинов.

— Ну ты даешь, что они в Н-ске за триста верст от Тараканино могут знать, тебе же советовали позвонить в Тараканино.

— Я звонил, но там все время идут короткие гудки…

— «Короткие гудки, короткие гудки», — передразнил его Узякин, — ну, КГБ, помогай коллеге… я знаю, у тебя везде свои люди…

— Пиши номер на бумаге, — сказал Внучек Собинову. Пока комбат искал ручку, Внучек набрал «07» и связался со старшей телефонисткой.

— Марина Владимировна, — сказал он, — помочь надо спецслужбам, срочненько номер в Тараканино… давай телефон… разговор за наш счет…

Собинов занимал телефон добрых двадцать минут. Он, что-то записывая на листке бумаги, переспрашивал командира роты охраны, опять что-то записывал. К концу разговора он основательно взмок от такой непривычной интеллектуальной работы…

— Ну, — сказал ему Узякин, когда тот положил трубку телефона на рычаг.

— Наливай, — словно не слыша Узякина, произнес комбат. Ему было приятно, что Узякин хоть как-то зависит от него, и хотелось оттянуть момент, когда преимущество в информированности утратится.

Михалыч поставил чашки на стол и разлил остывший чай.

— К чаю, к сожалению, ничего дать не могу, — сказал Михалыч, — даже «дунькина радость» сейчас дефицит, на отоварку не хватает…

— Да-а, — подколол его Узякин, — времена настали, даже в тюрьме стало плохо жить, докатились…

— А что вы имеете против тюрьмы, — обиделся Михалыч, — тюрьма как тюрьма, не хуже многих…

— Ну что ты, — продолжал язвить Узякин, подразнивая своего бывшего заместителя, — она одна из лучших…

— Так оно и есть, — вмешался Внучек, защищая Михалыча, с которым ему приходилось часто работать, и одновременно стараясь не задеть самолюбие Узякина, — я в своей жизни много тюрем видел и прямо скажу, у Михалыча здесь порядок, во всяком случае, никто не голодает.

Узякин и сам понимал, что говорил ерунду, зашел слишком далеко, и был благодарен Внучеку за вмешательство…

— Ладно, — сказал он, отодвигая чашку от себя, — Каминская тюрьма — лучшая тюрьма в мире… Так что нам скажет командир батальона?

Собинов взял в руки лист с записями и начал:

— Двое осужденных…

— Как двое? — перебил его Узякин.

Комбат бросил на начмила взгляд, одновременно и укоризненный, и терпеливый, и повторил:

— Двое осужденных: Сафонов, пятьдесят восьмого года рождения, статья 145, семь лет, и Клевало, шестидесятого года рождения, 144-я, пять лет, утром пришли в санчасть и захватили в качестве заложников фельдшера, женщину, которая пришла на прием, и сотрудника колонии.

— Должность и звание? — переспросил его Узякин, как будто это имело какое-то значение.

— Лейтенант, — ответил Собинов, — начальник производства… Захватчики забаррикадировались в санчасти и потребовали, чтобы им привели некоего Бузу, который сидел в ШИЗО…

— За что сел в ШИЗО Буза? — спросил Внучек. — Это может быть важно…

— Буза заварил большую кашу, стал бодаться со старым вором, Чубатым… Хозяин, конечно, знал об этом… Ему два медведя в одной берлоге не нужны, и он посадил за какую-то провинность Бузу в ШИЗО… Хозяину спокойней с Чубатым, тот не такой молодой и шустрый, как Буза…

— Во, — сказал Узякин и потер рукой об руку, — становится теплее…

— Теплее, но не совсем, — ответил комбат, — на освобождении Бузы они не остановились, а заявили, что хотят говорить с прокурором области.

— Не ниже… — съязвил Узякин.

— Да, — подтвердил комбат, — на счастье начальника колонии, в Каминске в командировке был заместитель прокурора области… Он вылетел вертолетом в Тараканино… Но там захватчики заявили, что прокурор им был нужен для того, чтобы ночью не перестреляли, и потребовали перевода в другую колонию либо в ближайший изолятор.

— Ага, — сказал Узякин, совсем тепло, значит, к нам… Значит, недаром собрались…

— В общих чертах понятно, — перебил Узякина Внучек, — теперь надо разобраться в распределении ролей в этой троице.

— Распределение обычное, — ответил комбат, посмотрев в свои записи, — Буза — голова, я даже думаю, что все это организовал он, а не Сафонов и Клевало. Сафонов — Хряк — солдат, бык. Клевало — Шнырь — парняга на побегушках, хотя тоже опасен: ткнуть заточкой много ума не надо…

* * *

— Арбузов, Арбузов, с вами будет говорить прокурор области, — хрипло кричал начальник колонии. Он был уже в шинели и шапке, из под которой виднелись седые виски.

Буза, отодвинув край шторки, смотрел вниз. Рядом с начальником стоял мужчина лет пятидесяти в норковой шапке и короткой дубленке. Сзади него — двое смуглых бойцов из роты охраны, вооруженные автоматами.

— Мне нужны доказательства! — закричал Буза в разбитую форточку.

— Я хочу с вами поговорить, — сказал мужчина в дубленке, — возможно один на один…

— Мне нужны доказательства!

— Доказательства чего? — не понял тот и обратился к начальнику колонии.

— Они не верят, что вы прокурор области…

— Я — заместитель прокурора, моя фамилия Клюев, — ответил мужчина в дубленке.

— Я не могу отпустить вас одного, — сказал начальник, а про себя подумал: «Если они и тебя захватят — мне конец».

— Ну почему же, — сказал приезжий, — если они дадут гарантии…

«Какие гарантии», — чуть было не вырвалось у начальника, и только присутствие высокого начальства остановило его от крутого ругательства.

— Как будем выходить из сложившейся ситуации? — спросил Клюев.

— Нужно встретиться на нейтральной территории… Договорились неожиданно быстро. Буза предупредил, что во время переговоров заточки будут приставлены к горлу заложников и что, если он через пять минут не вернется в санчасть, заложники будут убиты…

Через некоторое время в коридоре возле санчасти Буза встретился с представителем прокуратуры.

Мужчина в дубленке предъявил ему свое удостоверение. Буза проверил его, прочитал вслух фамилию и не стал ломаться, говорить, что они требовали прокурора, а им предоставили только зама, хотя такой вариант и прогнозировался.

— Мы пригласили вас, — начал Буза торжественно и настолько уверенно, что заму показалось, что они либо сто лет знакомы, либо зам у Бузы на посылках, — для того, чтобы оскорбленные начальники не расстреляли нас ночью вместе с заложниками… Теперь мы уверены, что они этого не сделают и выдвигаем последнее требование: наш разговор продолжится в другой колонии… Туда мы поедем с заложниками в вашем сопровождении… Даем полчаса на приготовления… полчаса… Если через тридцать минут будет готов автомобиль — освобождаем одного из заложников, и так далее…

Буза повернулся и пошел прочь к дверям санчасти, за которыми его ждал Шнырь. Клюев не успел сказать ни слова, хотя перед встречей мысленно прокрутил в голове речь, где много внимания уделил последствиям, которые могут наступить для захватчиков, если они…

Вернувшись в административный корпус, зам изложил все, что сказал ему Буза.

Начальник колонии был против такого варианта событий.

— А вдруг по дороге что-нибудь случится, они подумают, что это попытка освободить заложников, и покончат с нами? — сказал он, думая про себя: если заложников освободят здесь, то он будет начальником колонии, у которого захватили заложников, но тут же освободили… Если осужденные вместе с заложниками уедут — он будет просто начальником колонии, у которого зэки захватили заложников…

— У нас нет другого выхода, — сказал зам прокурора, — это долгий путь, но бескровный…

— Надо попробовать уговорить их не брать с собой заложников, — предложил начальник колонии заместителю прокурора, — они вам поверят…

На этот раз переговоры Клюева с Бузой проходили через двери санчасти.

Буза был непреклонен, и сколько ни уговаривал его заместитель прокурора оставить заложников, сколько ни гарантировал перевозку захватчиков в Каминский изолятор, стоял на своем… И, чтобы поставить все на свои места и еще раз напомнить, кто у кого в руках, сказал:

— Осталось пятнадцать минут…

Это подействовало, и уже через десять минут перед окнами санчасти стоял автозак…

— Отпусти литера, — сказал Буза Шнырю.

Тот пошел в кабинет, но тут же вернулся.

— Он не хочет бросать женщин.

Хряк, услышав это, поднялся со скамейки, чтобы сделать так, как сказал Буза, но тот остановил его движением руки. Он сам сходил в кабинет, поговорил с Виктором, а потом дал команду Шнырю развязать Семеновну.

Поскольку в зоне все уже знали, что начальство договорилось с Бузой о переброске захватчиков и заложников в Каминск, напряжение и ожидание возможной ошибки со стороны захватчиков прекратились. Пост возле дверей санчасти был снят, и поэтому Семеновну у выхода на улицу никто не встретил. Она немного постояла на крыльце, потом сошла по ступенькам вниз и опустилась на снег. Силы оставили ее.

* * *

А тем временем в следственном изоляторе продолжалось обсуждение.

— Теперь о заложниках, — сказал Внучек.

— Заложники-то нам зачем? — поинтересовался Узякин.

— Он правильно мыслит, — поддержал Внучека комбат, — от того, как они себя поведут, будет зависеть тактика освобождения…

— Тактика, — скривился Узякин, — грамотные все…

— Парень — человек молодой, ему лет двадцать пять… он начальник тарного цеха, поэтому его жизнь вне опасности…

— Почему ты так решил? — спросил Узякин комбата.

— Видишь ли, ты имеешь дело с преступниками на свободе, а мы за проволокой. Весь персонал в зоне для зэков делится на чистых ментов и тех, кто носит ментовскую форму, но их функций не выполняет, — это мастера, начальники производств, врачи, библиотекари, учителя школ…

— Ну тогда и второй женщине ничего не грозит, — сказал Узякин.

— Дай Бог, — ответил не верующий в Бога комбат, — для нее есть иная опасность…

— И эта опасность реальна, если они задумали нечто иное, чем выезд из одной зоны в другую, — поддержал комбата Внучек.

— Ну, ты их переоцениваешь, — сказал Узякин, — это обычные зэки, а не представители спецслужб, гы-гы-гы…

— А ты их недооцениваешь, — вмешался комбат, — ты посмотри: тут что-то не так, уж очень ловко они действуют, и все у них получается… Старую женщину отпустили, правильно: двух заложников им вполне хватит в дороге… Третий бы только помешал…

— Если они таким образом решили выбраться из колонии, то нам повезло. Но если они, а их поведение это подтверждает, выбравшись из колонии, выдвинут новые требования… Потребуют машину и попытаются оторваться от погони вместе с заложниками, вдруг их сообщники ждут, — сказал Внучек.

— Ну размечтались, фантазеры, — произнес Узякин.

— Все это надо иметь в виду и быть готовым к любым поворотам, — сказал комбат, — аппетит приходит во время еды… Даже прибыв сюда, захватчики могут заявить, что берут заложников в камеру… Это понятно, пока заложники у них в руках, — они хозяева положения — тузы, а мы — шестерки…

— Да ладно вам, пессимисты, — сказал Узякин, — о тех, кто приедет к нам, мы уже знаем, теперь посмотрим, чем сами располагаем, подсчитаем силы и средства, а также осмотрим плацдарм, на котором нам проводить боевые действия.

* * *

Буза смотрел на автозак долго, словно пытаясь проникнуть взглядом вовнутрь, где могла прятаться смерть. Вокруг машины не было ни души, но это не вызывало чувства успокоения, скорее наоборот: автозак с открытыми дверями напоминал мышеловку.

Буза вел наблюдение из другого помещения — процедурного кабинета. Хряк был в кабинете начальника с заложниками, а Шнырь стоял сзади, готовый выполнить любое указание Бузы.

— Выверни карманы! — неожиданно приказал Буза. Глаза Шныря испуганно метнулись, но тем не менее он вывернул оба кармана робы и положил на подоконник несколько стандартов теофедрина, конфискованных им у Валентины.

Буза сгреб их одной рукой и выбросил в форточку. Сделал он это так же ловко, как сбрасывал в отбой лишние карты. И даже опытный в этих делах Шнырь не заметил, как он прижал мизинцем к ладони один стандарт лекарства.

— Выберемся отсюда, — назидательно сказал он Шнырю, — все иметь будем, споткнемся — нас сразу в капусту покрошат… А сейчас крой к машине, проверь все…

В окно было видно, как Шнырь появился на плацу. Подойдя к машине, с опаской заглянул внутрь будки, потом запрыгнул внутрь, осмотрел будку, заглянул под лавки, в два боксика, в которых обычно возят лиц, нуждающихся в изоляции от других осужденных. Затем он спрыгнул на землю и уже с большей уверенностью и даже некоторой бесшабашностью глянул под будку и в кабину…

Проделав все это, он по-разбойничьи свистнул. Буза внимательно наблюдал за ним из окна, затем вошел в кабинет начальника санчасти, где на скамейке сидели Виктор и Валентина, а перед ними стоял Хряк с двумя заточками в руках. Буза снял с Виктора наручники и произнес:

— Сейчас я с дамой пойду в машину, а ты останешься здесь, когда мы скроемся в будке, пойдете вы. Чем быстрее мы отсюда уедем, тем быстрее вы попадете к себе домой… Нам вашей крови не надо, но… об этом мы уже говорили. Одевайтесь…

У выхода на улицу Буза левой рукой обхватил Валентине шею, а правой демонстративно приставил заточку к сонной артерии…

— Начальники, — заорал он, — без дураков, я иду… Когда он был уже на середине пути, из-за дощатого забора, где складировалась и ремонтировалась старая «мебель» жилой зоны, раздался голос:

— Бежишь, Буза?

Но Буза и ухом не повел: не пристало человеку, занимающемуся столь серьезным делом, отвлекаться на такие мелочи…

Шнырь подал Валентине руку, и все трое скрылись в будке.

Настала очередь Хряка.

Он также, как и Буза, обхватил Голову Виктора одной рукой, другой приставил заточку к горлу и двинулся, толкая заложника впереди себя.

Шнырь, так же как и Валентине, помог Виктору забраться в будку, Хряк влез туда сам, дверь закрылась, и тут же в окне будки показалась голова Бузы.

— Начальник! — заорал он. — Разговор есть! Дождавшись начальника колонии, Буза потребовал принести еды в дорогу, часы, три телогрейки. Когда принесли все перечисленное, начальник попытался еще раз поговорить с Бузой.

— Арбузов, — сказал он, — ты своего добился, не стоит испытывать судьбу, отпусти их, и езжайте на здоровье…

— Э, нет, начальник, — ответил Буза, — только я их отпущу, мое путешествие тут же закончится, а я этого не хочу…

— Да брось ты, — проговорил примирительно начальник. — Кому вы нужны сейчас, вон и прокурор говорит, что вам лучше будет, если вы ребят отпустите…

— Все, начальник, закончили, — сказал Буза, — мне будет лучше, если они будут при мне… И не пудрите мне мозги, я вас, как рентген, насквозь вижу…

Начальник колонии отошел от машины, удивляясь проницательности Бузы, потому что буквально в то время, когда Буза и Хряк перемещались с заложниками в автозак, в колонию прибыла группа захвата, которой командовал двухметровый капитан из Н-ска, а с ними приехал генерал-майор внутренних войск Маров.

Маров и капитан были недовольны тем, что начальник колонии не дождался их и дал возможность захватчикам спрятать заложников в машину, а саму машину выставить так, как было удобно одним захватчикам: посредине плаца.

— Ну ты… додумался, — распекал Маров начальника колонии в присутствии и младших по званию, и подчиненных, — оригинальней ничего не мог придумать…

Начальник стоял перед генералом красный как рак и время от времени говорил:

— Виноват, тащ генерал, виноват…

Начальник мысленно рвал волосы на голове и не только потому, что ему был неприятен начальственный разнос. Он мог бы затянуть предоставление автомобиля, и заложников освободили бы в его колонии. А теперь было ясно, что упущен удобный случай. И все другие, по закону подлости, будут неудачны, и начальник был уже согласен с тем, чтобы освобождение заложников произошло не у него в колонии, потому что теперь ничего хорошего ждать не приходилось.

Генерал продолжал выходить из себя. Ему не хотелось ехать по мерзлой и кочковатой дороге полтораста километров, да потом еще разбираться с захватчиками в Каминске, тогда как это можно было сделать сейчас и уже к вечеру улететь в Н-ск.

Капитан тоже был недоволен. Он считал и себя, и своих ребят специалистами по рискованным операциям, и его не прельщала роль конвойных, которая отводилась в случае отъезда его подразделению.

Прибежавший дежурный, неумело козырнув, стал докладывать начальнику колонии, что Буза требует его…

— Что?! — взбеленился генерал, услышав это, — требует… да я ему!

— Семен Владимирович, — сказал Клюев, — давайте выслушаем…

— Арбузов сказал, чтобы пришел начальник колонии и что ему не нравится задержка…

Возникла пауза. Начальник обратился к генералу за разрешением выйти.

— Иди уж, — махнул рукой генерал.

— В чем дело, начальник, — спросил Буза Хозяина, когда тот подошел к машине, — почему стоим?

— Арбузов, — ответил начальник укоризненно, — это у вас все просто, пришли, сели и давай ехай, а у нас конвой не готов…

— Валерий Александрович, — послышался голос из глубины будки, — надо ехать, Валентине плохо. И ехать чем побыстрее.

— Валя! — спросил начальник. — Как ты?

— Ничего, ничего, — ответила Валентина.

— Холодно ей, — вмешался Шнырь.

— Я сейчас, Валя, сейчас, — заторопился начальник, что-нибудь тепленькое принесу… Миша, Миша, принеси одеяло для Валентины…

— Да, еще вот что, — сказал Буза, после того как принесли и сунули в окно будки автозака одеяло, — не нравятся мне эти задержки, и ты знай… Остановится зак в шлюзе или на стену «случайно» налетит, завалим обоих, на тебе кровь их будет…

Начальник, сердцем чуя неладное, помчался в административный корпус. Там, в его кабинете, завершалось короткое совещание, в котором участвовали Маров, прокурор и капитан — командир группы захвата.

— Возьмем их в шлюзе, — сказал Маров начальнику колонии, когда тот вошел в кабинет, — машина резко остановится напротив дверей от вахты, они потеряют равновесие и ребята успеют ворваться в будку.

— Они закрыли дверь на палку, — сказал начальник и, нарушая субординацию, опустился на стул, — Буза предупредил, что они будут готовиться к остановке машины в шлюзе, если остановка будет — они убьют заложников.

— Спокойно, они блефуют, — ответил Маров.

— Нет, в таком случае так нельзя, — вмешался Клюев, — тут, будь ребята молниями, они все равно опоздают… Уж лучше это сделать в пути или вообще не делать, если они по дороге не потребуют еще чего-нибудь…

— Ну черт с вами, — сказал генерал, — едем, но в поле это сделать будет еще труднее.

Буза сдержал свое слово. Шнырь и Хряк держали заточки у горла заложников, пока автомобиль не выехал за ворота колонии. Затем Валентину и Виктора заперли в «изоляционных» боксиках-стаканах, а сами уселись в будке. Буза посмотрел на часы и впервые за весь день удовлетворенно ухмыльнулся.

* * *

— Так чем мы располагаем?

— Пяток прапорщиков я могу выделить, — сказал Михалыч.

— Плюс десяток моих ребят из горотдела, — подхватил Узякин, — желательно помоложе…

— Желательно побледнее, — съязвил Собинов, в который раз удивляя присутствующих, считавших его служакой, который двух слов связать не может и заставляет всех ходить строем.

— Почему побледнее? — не понял Узякин.

— Потому, что с такими румяными рожами они на зэков не похожи, — пояснил Собинов ехидно.

— Ох, остряк, — сказал старший оперативный начальник, — а что ты дашь в общий котел и на общее дело?

— Снайперов дам, — сказал комбат, — снайперов у меня двое… и две винтовки.

— Две? — переспросил Узякин.

— Две, — подтвердил комбат.

— А почему две… Нам надо три…

— По штату положено две, — невозмутимо ответил комбат.

— Да, конечно, — не преминул поддеть его Узякин, — по штату положено двое захватчиков, а их — трое…

— Что же делать? — спросил Внучек. — Позвонить соседям?

— Не надо соседям, — сказал Узякин, — найдется у меня и снайпер, и винтовка, в хорошем хозяйстве все есть… Михалыч, давай твоих на инструктаж, а я своим позвоню…

Михалыч ушел, а Узякин стал звонить в отдел.

Через некоторое время Михалыч вновь появился в кабинете с грудой телогреек. Все принесенное он сложил в углу.

— На какой свалке ты их подобрал? — ехидно спросил Узякин.

— Почему на свалке? Не на свалке, но у меня нет других…

— Ах нет других, а ты подумал, что их сразу расшифруют: во-первых, рванье, в котором порядочный зэк не ходит, во-вторых, — сытые физиономии…

— Что я могу сделать с физиономиями, — вздохнул Михалыч.

— С физиономиями — ничего, с физиономиями я разберусь, скажу, что они у меня по выговору получат, и физиономии у них станут, что у твоих подследственных, понял? А ты давай другое одеяние.

— Да нет у меня другого.

— Есть, есть, и ты не думай, что это игрушки, если захватчики сообразят, что вокруг не зэки, а переодетые менты, и с перепугу убьют заложников, где ты будешь потом? О, тогда тебе не только подполковника не видать, но и с должностью придется расстаться, — давил на больное место Михалыча Узякин, — а то и вообще стать клиентом той гостиницы, в которой ты сейчас заведующий…

Так они препирались, пока в кабинете не появился кадровик из горотдела милиции. Он был в гражданке.

— Сколько? — спросил Узякин.

— Десять, со мной.

Узякин оглядел всех. Взгляд его говорил: видите, у нас все в порядке, сказал я, что будет десять, значит, будет десять…

Михалыч, увидев, что его телогреек не хватит на всех, увел резерв в другое место, а потом вернул для осмотра старшим оперативным начальником.

Узякин на утреннем осмотре, обошел строй из десяти переодетых в телогрейки и робы милиционеров, велел убрать волосы под шапки, а тем, которые не смогли этого сделать, приказал опустить клапаны.

После осмотра стали думать, чем вооружить эту банду в тюремных телогрейках без воротников.

Штатное оружие не годилось: драться, скорее всего, придется в тюремных переходах, а там вокруг бетонные стены и возможен рикошет — своих же и перестреляешь. Вооружать сотрудников резиновыми палками было вообще несерьезно. Обстановка была боевая, и оружие должно быть боевым.

Узякин и комбат посовещались и отправили кадровика в соседнее СМУ. Через полчаса тот вернулся с десятком нарезанных сваркой арматурных прутьев средней толщины.

Узякин взял один из них в руки.

— Арматура — оружие милиционера, как булыжник — пролетариата, — сказал он и дал команду разобрать прутья.

Дальше стали продумывать возможные варианты освобождения заложников. Их было три. Первый предусматривал случай, когда «гости» въедут в изолятор, но отдать заложников откажутся, захотят забрать их в камеру. Для этого случая разработаны два подварианта: возле машины во дворе и в переходе, в районе прогулочных двориков: там было много дверей и можно было разместить всю группу за ними.

Второй вариант заключался в предоставлении «гостям» машины с сюрпризом, если они потребуют другой автомобиль.

Третий вариант — освобождение в машине. Это был самый опасный для жизни заложников вариант. Для того чтобы выбить дверь в автозаке, было решено бросить в «предбанник» машины гранату и, после того как наступит шок у захватчиков, освободить заложников. Все понимали, что это вариант — самый жестокий, и все молили Бога не допустить его.

Был предложен и четвертый вариант, но он был сразу же отвергнут Узякиным и Собиновым. Вариант этот предлагал отработать Внучек на случай подключения к захватчикам их сообщников с воли и «перерастанию захвата заложников в побег». Милицейская часть «тройки» высмеяла его, как «не могущий иметь место быть».

* * *

Буза кивнул Шнырю, и тот выглянул из окошка, насколько позволяла решетка.

— Сколько?

— Три, — ответил Шнырь, — впереди машина с мигалкой, сзади «волжанка» и автобус с солдатами.

— Так и должно быть, — сказал Буза.

— Где они нас будут ждать? — спросил Хряк.

Буза ничего не ответил и снова кивнул Шнырю: посмотри их.

Шнырь вышел в предбанник, умело, будто всю жизнь работал контролером, открыл оба боксика заточкой, проверил заложников и вернулся в будку.

Машину сильно качало.

— Где? — снова спросил Хряк.

— В одном месте, — ответил Буза, — возле железной дороги…

— Чтобы по железке уйти…

— Шевели мозгами, — усмехнулся Буза, — чтобы подумали так…

— А как же конвой, — шмыгнул носом Шнырь; будка не отапливалась, и он простыл…

— Ему будет не до нас… Парняги мои все сделают, — сказал Буза, — а мы сядем в жигуль кофейного цвета и рванем в обратную от железки сторону.

— Так где? — еще раз спросил Хряк, словно сомневаясь, что такое может произойти.

— Дорогу будем переезжать несколько раз, и каждый раз нужно дать ребятам сигнал, показать в окно белую марочку… но так, чтобы ее не было видно ментам.

Буза вытащил из кармана платок, и, хотя белым его назвать было никак нельзя, никто ему не возразил. Немного подумав, он сунул платок Хряку:

— Я скажу когда… Будь готов…

— Всегда готов, — осклабился Хряк.

Хряк вылез в предбанник и сел на место конвойного.

Десятки раз ездил он в автозаках, но на таком месте сидел впервые.

Он зыркнул свиными глазками по отверстиям боксиков и посмотрел в зарешеченное окно. Голое поле с редкими колками вдалеке тянулось вдоль дороги. Как можно незаметно устроить здесь засаду? Даже Хряк понимал это. Конвойные не дураки, сразу сообразят, что к чему, и изрешетят их автоматом, и тех, и других. Тем более что это не срочники из роты охраны, которые за изготовление резинового штампа в военный билет, доля подтверждения выдачи воинских значков, таскали на зону водку и чай. Эти ухорезы даже «стой, стрелять буду» не крикнут.

Хряку вспомнилось, как он увидел труп беглеца между двумя рядами колючей проволоки. Кто-то из кавказцев, отбывавших срок, узнал, что на вышке земляк, полез на проволоку и стал кричать:

— Не стреляй, я к мама пошел…

Земляк выпустил в него полмагазина…

Хряка передернуло не то от холода, не то от неприятного предчувствия. Уж лучше бы ничего не произошло и парняги Бузы не успели…

Некоторое время Хряк тупо смотрел на однообразный зимний пейзаж, и ни одной мысли не было в его голове, которую в зоне называли калганом. Калганом своим Хряк пользовался так же умело, как и кулаками, не подозревая, наверное, что он может служить другим целям.

Начало смеркаться. От окна дуло, и Хряк стал замерзать, почувствовал себя оскорбленным. Его — первого гладиатора зоны — поставили на стреме… Хотя он понимал: Шнырь нужен Бузе, чтобы приготовить чифир. Но все же Хряк не шестерка, чтобы мерзнуть перед окном. Ведь это он — Хряк — захватил заложников, был в этом деле ударной силой… Хряк напрочь забыл, что он только выполнил то, что задумал Буза, а поскольку он это забыл, ему — человеку с бицепсами тридцатилетнего мужика, а умом пятнадцатилетнего правонарушителя — продолжало казаться, что его незаслуженно забыли, что это он организовал захват, он сообщил на волю время захвата и примерную дорогу, это он рассчитал, что их повезут в Каминск, поскольку другого изолятора поблизости не было, это у него воровская кровь во втором поколении, это его подставили лихие ребята Чубатого, и он был вынужден сесть в ШИЗО… Но он все правильно рассчитал, вырвался из колонии, и теперь сам черт ему не брат…

— Хряк, — раздался голос Бузы.

Хряк просунулся в дверь будки, там было чуть теплее… Буза был чем-то недоволен, а Шнырь был подвижнее обычного. Так выглядит провинившийся школьник, не оправдавший надежд учителя. Он не смог при такой качке сварить чифир. Все искусство Шныря заваривать чай в камерах оказалось непригодным для заварки чая в движущемся автозаке.

— Чая не будет, — сказал Буза, — погреемся по-другому.

Он вытащил из кармана заначенный стандарт теофедрина, разломил пополам и протянул Шнырю и Хряку.

* * *

Из горотдела милиции прибыл старший лейтенант с винтовкой. Он уселся в коридоре на кожаном диване и презрительно смотрел на своих коллег, переодетых в черные робы и телогрейки.

Первый вариант освобождения заложников должен был начаться одновременными выстрелами трех снайперов. Для того, чтобы «гости» сразу попали в поле зрения всех трех стрелков, отгородили маленький участок двора, куда, как в ловушку, должна была въехать машина.

Осталось пристрелять винтовки.

— А где твои бойцы? — спросил комбата Узякин.

— А что им здесь делать сейчас, машина приедет не раньше, чем через два-три часа…

— И ты решил их привезти за пятнадцать минут…

— Не за пятнадцать, а за тридцать, что им делать здесь раньше, анекдоты твоих орлов слушать…

— Ну ты даешь!..

— Понимаешь, это срочники, если их привезти сейчас, то у них ужин накроется.

— Их нужно привезти сейчас, — сказал Внучек. — Михалыч их накормит, а если они приедут за пятнадцать минут, все может сорваться, тем более они не профессионалы…

— Да какая разница, — вяло отбивался комбат.

— Нет, нет, — забеспокоился Внучек, — нужно везти сейчас, поставьте себя на их место: вас привезли в изолятор, поставили у форточки и приказали: сейчас приедут плохие дяди, и нужно выстрелить им в голову. Каково?

— А если их привезти сейчас, дяди станут не такими плохими?

— А он прав, — поддержал Внучека Узякин. — Вот мы приехали сюда и никаких чувств к захватчикам не испытывали… А узнали о них все, попереживали вместе с заложниками и завелись, да так, что, попадись эти ребята мне сейчас, я бы их собственными руками задавил… — А ты, «анекдотов наслушаются…». Ты думаешь, легко просто так выстрелить в человека? Я на своих орлов смотрю — приехали сюда, хихикали, а побыли здесь и захватчики — их кровные враги. Иначе и быть не может, потому что здесь все реально представляют себя на месте заложников, а когда дело касается тебя, когда чувствуешь заточку у собственного горла, то в отца родного выстрелишь… Поэтому прения заканчиваем, ребят надо привезти сейчас, Михалыч их покормит, не останутся без ужина.

Комбат отправил свою машину в батальон, а вся троица решила проверить, насколько удобно стрелять из окон во двор изолятора.

Присланный Михалычем столяр расстеклил три шибки в указанных ему Узякиным окнах к неудовольствию переодетого резерва, и в коридоре возник жуткий сквозняк.

— И что это заложников не захватывают в июле? — сказал какой-то остряк из резерва, и все засмеялись, хотя точнее этот смех можно было назвать ржанием. Впрочем, как должны смеяться десять мужиков, которым через час-другой придется арматурными прутьями отбивать заложников.

От этого смеха Внучек почувствовал себя тоскливо. Все происходило совсем не так, как когда-то он предполагал, разбирая аналогичные ситуации на учебных занятиях. Все было буднично и настолько примитивно, что невольно казалось — с таким примитивизмом нельзя сделать ничего хорошего и благородного, нельзя освободить людей, жизни которых угрожает опасность. Хотя человеку, наверное, свойственно облагораживать свои поступки, а истина в том, что судьба не делит людей на плохих и хороших, и через какое-то время и те, что захватили заложников, и те, что будут их освобождать, могут оказаться на грязном тюремном полу либо с заточкой в горле, либо с проломленным арматурой черепом.

Все это было навеяно на Внучека идиотской шуткой о том, что заложников теплее освобождать в июле, а потом вновь началась рутина примерок, прикидок, тренировок вперемежку с руганью Узякина, который упивался своим начальственным положением.

Прибыли, наконец, ребята Собинова.

— Попадешь в коробок, — спросил Узякин одного из них, черноволосого, до синевы выбритого парня, — на десять метров с оптикой…

— Нэт, — ответил тот коротко.

— Ну вот, — повернулся к Собинову Узякин, — а ты говоришь снайпера…

— На десят, — сказал солдат, — я бэз прицела стреляй…

Собинов усмехнулся дилетантству старшего оперативного начальника, не знавшего, что до ста метров оптическим прицелом пользоваться бессмысленно. Узякин же недовольно взглянул на своего снайпера-сафариста: не мог подсказать, кретин…

Выбросили во двор коробок спичек. Он упал на притоптанный снег и тут же подпрыгнул: пуля из винтовки черноволосого пробила его и подбросила в воздух. Выстрел второго Собиновского снайпера разорвал коробок пополам. После этого на тюремную сцену вышел Узякинский сафарист и промахнулся в остатки коробка. Узякин бросил на него гневный взгляд, сказал: «Тренируйся», — и пошел в кабинет начальника изолятора. За ним, как нитка за иголкой, потянулись Собинов, Внучек и Михалыч.

Зазвонил телефон, Узякин снял трубку, послушал и, выругавшись, выбежал из кабинета, бросив на ходу:

— Стрелок… в человека попал. За ним побежал Михалыч.

Позже выяснилось, что сафарист продолжал пристрелку из окна второго этажа, а чтобы под пули не попал кто-нибудь из сотрудников, поставил в дверях, выходивших во дворик, прапорщика, которого черт дернул эти двери приоткрыть, чтобы посмотреть, как стреляет снайпер.

Очередная пуля срикошетила от вмерзшего в землю камня и попала в дверной косяк, отщепив от него кусочек дерева, который вонзился прапорщику в щеку. От неожиданности он вскрикнул и упал. Видевший все это из своего окна ДПНСИ[1] тут же сообщил, что снайпер убил человека.

Вернувшиеся Узякин и Михалыч долго переругивались, пока их не прервал новый телефонный звонок. Узякин, как и пятнадцать минут назад, взял в руки трубку. Коллега старшего оперативного начальника сообщал, что «гости» и эскорт приближаются к Каминску.

* * *

Теофедрин разбудил в Хряке энергию, которая всегда дремала в нем до поры до времени, а разбуженная водкой, наркотиками или чьим-то косым взглядом вырывалась наружу, сокрушая вокруг все, что попадалось под руку.

Хряк вышел в предбанник и, качаясь, стал напротив боксика, в котором была Валентина.

— С-слушай, подруга, это… — тщетно искал он в своем мозгу слова, чтобы «обворожить» заложницу.

— Отойди от бокса, — сказал ему Виктор. Но Хряк сделал вид, что не слышал его.

— Валюха, — нашел наконец первое слово Хряк.

— Уйди отсюда, — превозмогая страх, сказал Виктор.

— Валюха, я тебя люблю…

На очередном ухабе машину качнуло сильнее обычного, и Хряк, чтобы удержаться на ногах, ухватился рукой за окошко боксика, а потом стал заточкой открывать замок.

Качка не позволяла ему это сделать, и он начал заводиться…

— Уйди от бокса, — заорал Виктор, надеясь, что это будет слышно в кабине…

На этот раз заведенный Хряк «услышал» его…

— Ах, ты козел! — взревел он. — Да я тебя…

По закону подлости, он почти сразу попал концом заточки в отверстие замка боксика Виктора. Но в это время кто-то ударил его сзади, и Хряк опустился на пол будки. Шнырь вытащил из рук Хряка заточку и принялся тащить Хряка обратно в будку, но тот был слишком тяжел, и непонятно откуда появившийся Буза не побрезговал помочь Шнырю.

Хряк лежал на полу будки, а над ним стояли Буза и Шнырь.

— Переверни его, — сказал Буза.

Шнырь наклонился над Хряком, но сделать ничего не успел. Машина наклонилась сильней обычного, и Шнырь с Бузой полетели к задней стенке, не сообразив сначала, что это могло быть. Через секунду машина выпрямилась, ее тряхнуло раз, другой, третий…

— Марочку! — заорал Буза.

А Шнырь, мгновенно сообразивший все, стал шарить по карманам Хряка, отыскивая платок. Платка не было. Машина спустилась с насыпи железнодорожного переезда и поехала дальше.

Буза рванулся в предбанник, выглянул в окно, потом длинно выругался и ушел в будку, где Хряк уже пришел в себя и сидел на полу, тряся головой.

* * *

Виктор тронул дверь боксика, она была открыта, а не распахнулась только потому, что ее чуть заклинило в проеме. Можно было попытаться толкнуть ее коленом, выйти в предбанник, выбить штакетину, закрывающую дверь будки, и выпрыгнуть из машины: скорость была небольшой…

Ворохнувшееся в соседнем боксике тело остановило его.

— Как ты? — спросил он.

— Все хорошо, — ответила Валентина.

— Держись, скоро все кончится, они ничего тебе не сделают, Буза дал слово…

— Да, да, — ответила она, — ты им ничего не говори, не зли их, молчи, и все… Слышишь?

— Слышу…

Захватчиков не было видно.

«Идиоты, — подумал он, но не о захватчиках, — целый автобус солдат едет за автозаком, сейчас их можно без крови и особых усилий освободить, но где там… Сотруднички… А что будет, когда приедем в Каминск?»

Он потоптался на месте, разминая затекшие ноги… Да думал ли он, что когда-то придется ему ехать в автозаке в качестве заложника… Вот пришлось… Жил себе Витя, жил, в школе учился, в институте, женился — все как у людей, и вдруг попал в колонию…

Он вспомнил первые дни в зоне: серые унылые будни, грязь, вечный мат, без которого не обходятся ни осужденные, ни сотрудники. Вспомнил попытки прощупать его и со стороны коллег, и со стороны осужденных. Кто ты? Что из себя представляешь? Что с тебя можно взять? Не опасен ли?

Он работал как вол, но работа не приносила ему морального удовлетворения, а дом тестя — душевного покоя и отдыха. И он стал все чаще участвовать в пьянках с сотрудниками колонии. Сначала по поводу, а потом и без повода, только для того, чтобы снять стресс и забыть о своей собачьей жизни. На одной из таких вечеринок он познакомился с ней… Потом проводил ее до калитки, потом до порога, потом у нее задержался…

С той поры у него начался вполне осмысленный период жизни. Все у него получалось на работе, а дома даже теща не могла нахвалиться на него.

В его жизни, до этого пресной и серой, вдруг появился смысл и тайна. И хранил он эту тайну лучше, чем служебные секреты. Он был осторожен и даже в мыслях не называл ее по имени… Проговорись он случайно, и ее моментально бы вычислили внимательные женщины поселка, а если бы такое произошло, то ей, конечно, не стало бы жизни в Тараканино.

Однако все в жизни имеет свое начало и конец… И хотя конец еще не наступил, но охлаждение уже коснулось его крылом равнодушия.

Все, что когда-то так умиляло его и волновало; и бархатный грудной голос, и упругие губы, и запах духов «Быть может», сохранившихся у нее каким-то чудом, — стали ему неприятны… Уже встречи и прощания по вечерам стали мучением, а расставания облегчением, уже он стал намекать ей, что им надо расстаться… Но она не понимала этого. Она словно потеряла женскую способность чувствовать сердцем.

Она продолжала строить планы их будущей жизни, говорила о том, где они будут жить, как обставят квартиру где-нибудь в другом месте, кто им поможет в этом…

А в последнее время она вдруг поняла, почему он несчастлив с женой — жена не может родить ребенка, а она родит ему мальчика, и все будет хорошо, «ты разведешься, и у нас будет все хорошо, мы уедем отсюда, и у нас будет все хорошо».

От этого «у нас будет все хорошо» его начинало трясти… Так долго продолжаться не могло. Он чувствовал, что вот-вот что-то должно случиться… Но произошло то, чего он никак не ожидал. Его взяли заложником, да еще и в компании с двумя женщинами. Пока все идет нормально, но… Он второй год работал в колонии и знал, что обещания зэка — пустой звук, зэк держит слово только перед зэком, да и то, если они одной масти: вор перед вором, парняга — перед парнягой, а мужик — перед мужиком. Заложники не были для захватчиков «своими», в этом была главная беда, а значит, не стоит обольщаться. Но это знает он — Виктор, а не Валентина, ее он смог убедить в обратном… И то хорошо… Может быть, пронесет…

Машину качнуло, она выехала на насыпь железнодорожного переезда, потом в предбанник выскочил Буза и выглянул в окно. Когда он вернулся в будку, Виктор услышал фразу, смысл которой не понял.

— Если они ждали нас здесь, я тебя на этом же месте положу, — сказал Буза кому-то.

* * *

Автозак въехал на территорию изолятора и, так как дорога ему была преграждена двумя тракторными санями, остановился. Водитель выключил мотор, наступила тишина. Из будки автозака на землю спрыгнул человек, одетый в телогрейку и зэковскую шапку. Обойдя машину, он осмотрел площадку и сказал внутрь будки:

— Все нормально.

В будке послышалось движение, и тут же из окна второго этажа вылетело стекло и вдребезги разбилось о мерзлую землю. Человек в телогрейке поднял голову, увидел торчащий из расстекленной шибки ствол винтовки и заорал:

— Назад!

Несколько сотрудников из двух дверей корпуса рванулись к машине.

— Три, четыре, пять секунд, — считал Внучек, глядя на часы.

— А-а, — махнул рукой Узякин, — долго, долго… за это время всех нас три раза переколоть можно… Отставить! — заорал он в выбитую шибку и обратился к Михалычу: — Чё дуешься? Ну разбили тебе стекло, ну ничего не поделаешь: тяжело в ученье, легко в бою… Все расходятся по своим местам… Не дай Бог, придется освобождать в будке.

Телефонный звонок в кабинете прервал его рассуждения. Узякин вошел в кабинет.

— Идите сюда, — сказал он через некоторое время всем, кто находился в коридоре.

— Что, подъезжают? — спросил его Внучек.

— Хуже, — ответил Узякин, — Маров приехал. — Он не стал дожидаться, пока весь эскорт доберется сюда, и примчался вперед… Ну, сейчас начнется…

— Давай позвоним в «скорую», — сказал Внучек, не вполне понимая, о чем беспокоится Узякин, — пусть пришлют бригаду на всякий случай.

— Звони, — ответил Узякин, — мне сейчас не до «скорой» будет и даже не до заложников. Знаешь, как зовут Марова за глаза? Муров, а это само за себя говорит…

Снова зазвонил телефон. Дежурный по горотделу милиции сообщил, что в городе началась паника: прошел слух, что целый автобус зэков сбежал из Тараканино и едет в Каминск, сметая все на своем пути.

— Откуда утечка? — спросил Узякин Михалыча.

— Отсюда, отсюда, — ответил он, пряча глаза.

— Немедленно пошли оперов в корпус, — распорядился Узякин. Не приведи господи твои об этом узнают и бузить начнут при Марове…

— Да кто такой Маров? — спросил Внучек.

— У-у-у, — как волки в лунную ночь, провыли представители МВД, — сейчас ты с ним познакомишься.

В коридоре послышался чей-то баритон. Судя по тону, кто-то отчитывал зазевавшегося сотрудника изолятора. Потом двери отворились, и в кабинет вошли маленький коренастый генерал-майор и человек в дубленке.

Все присутствующие, не исключая Внучека, были как ураганом сметены со своих мест и вытянулись в строевых стойках.

— Тащ генерал, — начал свой доклад старший оперативный начальник.

Но генерал прервал его:

— Что сделано? — спросил он.

— Разработан план…

При слове «план» генерал поморщился.

— Короче, — сказал он.

— Нами…

— Все ясно, ни черта у вас нет… Через минуту здесь будет группа захвата… Мы загоним их в шлюз и, если они не сдадутся, возьмем их там…

Возникла длинная пауза. По молчанию коллег Внучек понял, что никто из них не возразит генералу, не скажет, что это самый неудобный вариант в Каминском изоляторе, значит, надо вмешаться ему…

— Мы отрабатывали этот вариант, — сказал Внучек, — он не самый лучший…

Генерал остановил его взглядом, который был красноречивей всех слов. «Кто такой? — говорил этот взгляд. — И какого хрена здесь делает?»

— Коллега из КГБ, — пояснил Узякин.

— А-а, — махнул рукой генерал, — разместите группу и дайте ей возможность экипироваться.

Генерал слов на ветер не бросал. Через минуту в кабинет вошли девять ребят во главе с капитаном и стали переодеваться. Они надевали пятнистые комбинезоны, бронежилеты, шнуровали ботинки, тут же пробуя, как они сидят на ногах, не скользят ли по полу. Манипуляции эти вызывали легкое содрогание на лице Михалыча, который болел за паркет в своих апартаментах. Ребята надели шлемы, защелкали затворами пистолетов и начали разминаться… Здоровые румяные лица парней, которым не было еще и двадцати, не выражали никакой злости по отношению к будущим противникам… Один из парней, самый рослый и худой, растягиваясь, поднимал ноги выше своей головы, заставляя сердце Михалыча обливаться кровью, поскольку делал он это в непосредственной близости от низко висящей люстры.

— Писаренков, — сказал высокому парню вернувшийся с рекогносцировки капитан, — готовь гранату…

И опять Внучек внутренне запротестовал потому, что варианты «тройки» были более надежны и менее опасны для заложников, чем Маровский вариант, который тоже был прост, но тем не менее не сулил заложникам ничего хорошего.

— За мной, — сказал капитан, и группа потянулась за ним, а за группой вышли все остальные.

Внучек остался в кабинете один. Он позвонил в «скорую» и попросил прислать к СИЗО машину. В «скорой» долго спрашивали, что такое СИЗО? Внучек начал объяснять…

Еле сдерживаясь, чтобы не выругаться, он по внутреннему позвонил дежурному, попросил найти фельдшера и с сумкой послать его к шлюзу.

Сделав это, он, не одеваясь, пошел к лестнице, чтобы спуститься вниз.

* * *

В шлюзе командовал генерал. Он приказал наглухо закрыть внутреннюю дверь шлюза и настежь открыть наружную, хотя настежь вряд ли было приемлемо для огромных железных дверей, закрывающихся по типу дверной задвижки.

На улице уже стояла ночь, было тихо, только из частного сектора доносился лай собак да тарахтенье мотоцикла.

Внучек смотрел в закрытую дверь шлюза и думал: «И надо же было появиться здесь Марову… С его приездом у коллег словно все извилины в мозгах выпрямились, кроме одной, которая отвечает за щелканье каблуками… Ведь дураку понятно, что маровский вариант самый малоприемлемый. Если взрыв не убьет заложников, а только покалечит, и то радости мало, а уж если получится так, что захватчики сгоряча зарежут их, то он вообще никуда не годится…»

Гул «ГАЗ-66» раздался минут через пятнадцать, к этому времени Внучек совсем замерз и подумывал, не сбегать ли ему за пальто.

Все напряглись: сейчас все решится. Автозак сходу въехал в шлюз, но водитель, не знавший генеральской задумки, остановился не посередине, а проехал впритык ко вторым дверям.

«Первый прокол, — подумал Внучек, — от дверей до машины добрых десять метров, преодолеть их в два прыжка невозможно, значит, потеряна внезапность, а с потерей внезапности меньше шансов осуществить операцию…»

Осталось надеяться, что захватчики все-таки сдадутся…

В боковой двери появился прокурор и генерал, сзади них, как телохранитель, шел капитан, вооруженный до зубов и напоминающий революционного матроса.

— Арбузов, — усталым голосом сказал прокурор, — мы привезли вас в изолятор, мы выполнили ваши требования… Выходите…

— Нет, начальник, — ответил из глубины будки Арбузов. — Мы так не договаривались. Вы заперли нас в шлюзе и блатуете… я предупреждал, чтобы машина в шлюзе не останавливалась, даю две минуты, чтобы вывести машину обратно…

— Хорошо, — ответил прокурор.

Генерал молча взял его за плечо и стал тихо отводить назад, чтобы освободить проход для группы захвата…

«Все, — одновременно подумали все члены «тройки», — это конец». — А Узякин шепотом выругался.

Тихо открылась боковая дверь, в которой показался Писаренков с гранатой в руках. Кольцо он выдернул за дверьми.

Писаренков уже подкрадывался к машине, как вдруг из окна будки вылетела и звякнула о бетонный пол заточка, потом еще две…

— Все, начальники, — сказал Буза, — сморили вы нас… сдаемся…

И тут послышалось ругательство капитана и крик:

— Гранату, гранату…

На счастье, кольцо все еще оставалось в руках Писаренкова. Чеку вставили в отверстие, запал вывинтили…

Первым из машины выпрыгнул Шнырь, потом — Хряк, и последним спустился Буза. Ребята из группы захвата обыскали их в три секунды и передали ребятам Михалыча.

А в это время в проеме двери будки автозака появились парень в короткой шинели и молодая женщина в пальто и берете.

У них все было на месте: руки, ноги, головы, и все облегченно вздохнули, «все хорошо, все нормально», потому что никому и в голову не пришло принять во внимание их душевные страдания, да кто у нас вообще их взвешивает и учитывает…

* * *

Все вокруг стало бестолковым и шумным, как бывает, когда неожиданно спадает нервное напряжение. Члены «тройки», кроме Внучека, закрутились вокруг Марова и прокурора. Капитан обнаружил вдруг, что у него исчез зеленый патронный ящик со спецсредствами и помчался с тремя своими ребятами его искать. Остальные члены группы захвата окружили Писаренкова, который, несмотря на свою флегматичность, разволновался и третий раз рассказывал, как он чуть не потерял кольцо… Внучек проводил Виктора и Валентину в кабинет начальника изолятора и только было открыл рот, чтобы… как дверь распахнулась, и в кабинет ввалилась вся группа захвата во главе с капитаном и с найденным зеленым ящиком. Началось обратное переодевание.

Говорить о чем-либо в такой обстановке было невозможно.

Не желая дышать сигаретным дымом, Федя вышел в коридор и столкнулся с Виктором.

— Не смогли бы вы помочь нам? — спросил тот. — У нас через двадцать минут электричка, а следующая будет поздно вечером… Нам бы до вокзала добраться…

Внучек пожалел, что на этот раз он прибыл в изолятор не на машине.

— Сейчас, что-нибудь придумаем, — сказал он и пошел искать Узякина.

— Послушай, гражданин начальник, — сказал Внучек, — заложников нужно срочно до вокзала подвезти, у них последняя электричка уходит, дай машину…

— Не могу, — ответил Узякин, — сейчас генерала к поезду везти надо…

— До поезда еще целый час, а электричка уходит через… уже через пятнадцать минут… Ты объясни генералу ситуацию…

— Ты иди и объясни, — сморщился Узякин, но все же пошел к генералу.

— Вернулся он через минуту.

— Генерал сказал, чтобы машина никуда не уезжала, заложники тоже. Он скоро освободится и хочет с ними поговорить…

Маров действительно освободился через полчаса, сказал, что заложников завтра допросит следователь, сел с прокурором в Узякинскую машину и умчался на вокзал. В это время Внучека разыскал Михалыч:

— Иди, тебя шеф к телефону приглашает…

Шефа интересовали подробности операции, чтобы передать их в управление.

Когда Внучек закончил разговор и вышел в коридор, там уже не было того шума и бестолковья. Привлеченные милиционеры разбежались, группа захвата уехала, куда-то исчезли заложники, и тюрьма опять стала серым и скучным местом, которое, как и вся наша планета, для веселья мало оборудована.

В коридоре были одни члены «тройки» и Михалыч.

И то Михалыч задержался потому, что лично проверял размещение вновь прибывших.

— Не проследи, — говорил он, — так их в одну камеру поместят, с них станется…

Из всех четырех необычайно весел был лишь старший оперативный начальник, коим он опять стал после отъезда генерала. Веселость эта объяснялась тем, что генерал, при всей его жесткости, «отметил все-таки его положительную работу».

— Мужики, — сказал Узякин, — надо снять стресс, у меня жена во вторую смену работает, приглашаю к себе…

— Не могу, — засуетился Михалыч, — детишки внука подкинули, моя с ним за день намается и вечером меня ждет, чтобы передать эстафету…

— Мне тоже домой надо, — сказал комбат.

— Ну раз домой, то, — ехидно усмехнулся Узякин.

— Подбросишь меня? — спросил Михалыч комбата.

— Если машина вернулась, — ответил тот, и они оба направились к выходу.

За ними пошел и Внучек, но Узякин придержал его рукой. Когда двери за комбатом и Михалычем закрылись, Узякин усмехнулся снова.

— Домой ему надо, как бы не так, сейчас он к девицам поедет, а жене скажет, что на происшествии был… Он мне как-то говорил: не могу понять, почему жена меня встречает спокойно, когда я в четыре утра с происшествия возвращаюсь. А стоит мне в час от подружек заявиться — устраивает тарарам… чует она, что ли? Что с него взять, — военный, не опер. Любой опер уже бы просчитал ситуацию и понял, что с происшествия он всегда приезжает на машине, и жена слышит шум, хотя и отдаленный, а от подружек он возвращается пешком, ха-ха-ха…

Они вместе прошли каморку дежурной, и тот выпустил их на улицу, не проверяя документы.

Перед входом в изолятор стояли две машины: Узякинский уазик и «скорая помощь», видимо только приехавшая. Из «скорой» выскочил медбрат — нагловатый парень в белом халате и с огромной черной шевелюрой, с которой шапку можно было не носить и зимой.

— Мы по вызову, — сказал он, обратившись к Узя-кину, — куда нам ехать?

— Давно приехали? — спросил его Узякин.

— Только что, — ответил медбрат.

* * *

Вокзал встретил их настороженным гулом. Они прошли на второй этаж, нашли свободное место рядом с пьяным мужчиной и его трезвой супругой. Мужчина время от времени засыпал и начинал храпеть, жена толкала его в бок, он просыпался и смотрел в зал ожидания пустыми глазами.

За весь этот страшный и одновременно суматошный день Виктор привык к положению человека, над которым висит нож гильотины. Нож мог сорваться вниз в любой момент, но не сорвался. Страшно ли ему было под ножом? Нет. Страха он не испытывал. С того момента, как Хряк ударил его в ухо головой, он словно отупел и почти не страдал от всего происходящего. Его даже не порадовало освобождение, и он искренне удивился, чему так радуются ребята в пятнистых комбинезонах, переодевавшиеся в одной из комнат изолятора в Каминске…

Отупение это не прошло и сейчас, и то, что обычно задевает нормального человека, его абсолютно не трогало.

Его не беспокоили косые взгляды вокзальной шпаны, снующей в толпе по залу ожидания, ни пьяный сосед, который, засыпая, падал на него, ни взрывы дикого хохота какой-то пьяной компании мужчин и подростков, одетых в брезентовые куртки.

Было уже десять вечера, когда они сели в электричку. Ездить в электричке в такое время да еще в форме работника МВД было опасно, но ночевать на вокзале, по тем же причинам, было еще опаснее…

В электричке было много народа, и они пошли искать свободные места. Вагон, где такие места были, они нашли быстро, но вскоре пожалели, что нашли… В вагоне было свободно потому, что шумная компания парней в брезентовых куртках выкурила всех и развлекалась там одна.

Надо было уходить, но уходить так, чтобы это не было похоже на бегство. Бегать от шакалов опасно. Он знал это, в колонии ведь работал…

— Смотри, мент появился, — сказал один из парней, — у… какой серьезный…

— И с бабой, — поддакнул второй.

— Да у них любовь, чуваки, — осклабился третий, и все захохотали.

— Смотри, смотри, — сказал еще кто-то, — он обиделся, он сейчас даст нам по морде… гы-гы-гы…

Отупение начало проходить. Валентина потянула его из вагона.

— Пойдем, пойдем, — говорила она, — не обращай внимания… тяжелое детство, пьяные родители…

Но Виктор не дал увести себя в соседний вагон, не хотел, чтобы шпана подумала, что он убегает…

— Постоим в тамбуре, — сказал он.

— Витя…

— Постоим…

— Мент… у-у-у, — слышалось через закрытые двери…

— Не прячься, мент, — кричал кто-то из «брезентовых» парней, — мы тебя все равно достанем…

— Не обращай внимания на дураков, не заводись, — говорила ему Валентина, — ты же не злишься, когда тебя собаки облаивают… так и тут…

— Пойдем, — немного помедлив, сказала она.

— Нет, — ответил он, так как окончательно сбросил с себя состояние отупения и не хотел выглядеть в глазах других пассажиров трусом…

— Пойдем, Витя… Ты был молодцом, я даже тобой гордилась… Я поняла, что ты не захотел уйти из санчасти из-за меня… И я очень волновалась… А мне волноваться нельзя… Когда мы в машину сели, я загадала, если у нас все обойдется, то у нас все будет хорошо… Так и получилось… теперь у нас все будет хорошо… Я тебе вчера хотела сказать — у нас будет ребенок… и все будет хорошо. — И она, взяв его за рукава шинели, приникла к нему головой.

И снова ощущение тупика, из которого нет выхода, овладело им. Он почувствовал себя человеком, выбравшимся из малой передряги и тут же попавшем в передрягу большую.

* * *

Узякин достал из серванта рюмки, порезал колбасу, вытащил из холодильника начатую банку соленых огурцов, сделал из варенья морс и, не найдя должной посуды, налил его в большую хрустальную вазу.

— Видела бы жена, — сказал он, — во что я морс наливаю…

Внучек жил в Каминске три месяца, но уже знал, что ехидный начальник Каминских ментов и гроза всех правонарушителей побаивался своей жены. Как он совмещал твердость и деспотизм на службе с абсолютной подчиненностью дома, было непонятно… Хотя, что ходить далеко за примером…

После приготовлений на столе появилась запотевшая бутылка «Пшеничной». Хозяин усадил гостя за стол, разлил водку в две большие стопки.

— Ну давай, — сказал он, — за благополучное завершение операции.

— Давай, — согласился Внучек и опрокинул стопку.

— А говорили, что ты не пьешь! — сказал Узякин, закусив огурцом.

— Ну, ты провокатор, — возмутился Внучек, — пригласил, угостил, а теперь…

— Да я так, — сказал Узякин, нисколько не смутившись, — вот ты приехал к нам в город и ведешь себя, как тихушник… хотя все вы кэгэбэшники — тихушники…

— Ну и что из этого вытекает?

— Да ничего… Вот приехал ты к нам, а знаешь ли ты, что за город Каминск?

— Город как город…

— Э, брат, нет, Каминск — это центр России, понял? Я еще когда в школе учился, сидел раз на географии, измерил расстояние от западных границ до Каминска и от Каминска до восточных границ… и понял ты, оказалось, что они одинаковы… Каминск — это сердце России, понял?

— Понял.

— Ну давай еще по одной, а потом поговорим… Выпили.

— Слушай, — сказал Узякин, — давай Собинову позвоним…

И хозяин, не ожидая ответа Внучека, стал набирать номер телефона…

— Так и есть, — сказал он, поговорив с женой комбата, — они на происшествии… гы-гы-гы… Давай еще…

— Давай…

— Слушай, КГБ, — сказал Узякин, — куда мы катимся?

— Не знаю, — отрезал Внучек.

— А-а, темнила… в бардак мы катимся… Ты думаешь, расхлебали мы эту кашу, и все? Не-ет, это только первые ласточки… Скоро на такие происшествия каждый день выезжать будем… Понял?

— Угу…

— Ни хрена ты не понял, — сказал Узякин, — ты работал по диссидентам, а они люди культурные, заточек к глоткам не приставляют…

— Не работал я по диссидентам, — вскипел Внучек.

— Ну ладно, извини, — сказал Узякин, — давай еще по чуть-чуть…

Незаметно выпили бутылку, и хозяин тут же достал другую.

— Давай выпьем за тех, кого мы сегодня спасли, — напыщенно произнес Узякин.

— Спасли? — переспросил Внучек.

— Ну да, — ответил Узякин.

— Ну ты загнул, да если бы их не освободили захватчики, они были бы мертвы.

— Да брось ты. Ты думаешь у Марова это первая операция?

— Судя по тому, как он организовал это дело, безусловно…

— Ну это ты зря, у нас в милиции, брат, дисциплина, не то что у вас в КГБ — демократия, потому вы и развели всякую нечисть… Генерала тоже можно понять…

— Отстань ты со своим генералом…

— Нет, погоди, — не уступал Узякин, как будто генерал мог услышать и оценить его преданность, — его можно понять…

— А чего тут понимать… если с таких позиций подходить, то и Бузу понять можно…

— При чем тут Буза?

— А при том, что он тоже вроде как жертва обстоятельств. Генерал вынужден так поступить, а этот…

— Ого, — удивился Узякин, — в этом что-то есть… Мы все заложники чего-то… Буза и его подельники — заложники воровских правил… Мы с тобой — заложники правил других…

— Ну да, а настоящие заложники — вроде уже и не заложники… Поэтому их и в расчет брать не стоит… Бросил гранату в будку и доложил рапортом, что в ходе операции заложники погибли…

— Ну, а как бы ты освободил их другим способом, ты же видишь, что эта зараза для нас непривычна, мы к ней не готовы… У нас нет средств, как на Западе, чтобы можно оглушить или шокировать, нет людей, которые могли бы это сделать…

— Хватит, — сказал Внучек, — так мы далеко зайдем, этого у нас нет, другого у нас нет, а мне кажется, что у нас нет чувства того, что мы отвечаем за людей… Генерал, ты, я деньги получаем за то, чтобы людей защищать, и должны делать все, чтобы было тип-топ.

А мы не сделали такой малости, какую должны были сделать, не дали машины, чтобы они могли вовремя уехать… Вот, что нас характеризует больше всего…

— А-а, — дались тебе эти заложники. Да и заложники они были в будке, а когда их освободили, они стали обычными гражданами… Наше дело их освободить, а развозить по вокзалам — не наше… Не согласен?

— Не согласен.

— Ну, давай еще по одной…

— Не хочу…

— Как не хочешь? Ты что, не мужик?

— Мужик.

— Ну тогда давай…

— Не буду…

— Да ладно тебе, — сказал Узякин, — уже и обиделся, на обиженных воду возят. Ну давай помиримся и померяемся, кто победит, тот и прав будет…

Узякин, оставив тарелки, поставил локоть на стол.

— Отстань.

— Ну давай, — сказал Узякин. — Его распирало от прилива сил, и он, чтобы разозлить собеседника, ткнул Внучека в плечо открытой ладонью.

Удар был не сильный и не болезненный, но очень уж бесцеремонный, и Внучек ответил коротким тычком в печень. Но разве можно хорошо ударить сидя? Тычок этот только раззадорил хозяина. Он облапил Внучека, не давая ему возможности ударить еще. Чтобы вырваться, Внучек потянул его вправо, а затем рванулся в обратную сторону.

Узякин, потеряв равновесие, упал на четвереньки, задев стол.

* * *

До квартиры Николаева Внучек добрался нормально: его не останавливали на улице, не просили закурить. Было уже поздно, Внучеку не спалось. Он вспомнил разговор с шефом, снайперов, генерала, Писаренкова с гранатой, заложников. «Все мы заложники чего-нибудь», — подумал он.

Он встал, долго искал записную книжку, а когда нашел, то не мог вспомнить нужную фразу. Долго смотрел на чистую страницу, потом перевел взгляд на предыдущую, где было записано выражение неизвестного автора: «Смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика». Чтобы окончательно не забыть, что он хотел закрепить на бумаге, Внучек начал писать, удивляясь, что пишет не то, о чем говорил Узякин…

Решив завтра на свежую голову отредактировать запись, он улегся в постель и попытался уснуть.

Глубокая ночь опустилась на землю. Было ясно и морозно. Яркие звезды, рассыпавшись по небу, наблюдали земную жизнь. Они видели, как исчезли прохожие с улиц Каминска. С их исчезновением стали расходиться по домам каминские хулиганы и подростки, искатели приключений. Не тузить же им друг друга: в мире человека, как и в мире животных, не едят себе подобных…

Каминск засыпал…

Пометавшись по камере, заснул подвижный и юркий Шнырь. Мысль, что дело, которое они с Бузой провернули, повысит его авторитет в том мире, что будет средой его обитания еще несколько лет, а может, и всю жизнь, согревала его.

Давно спал Хряк. Ему снился тюремный сон, в котором он командовал группой «гладиаторов», захватывающих заложников… Среди заложников был и Буза. Стоя на коленях перед Хряком, он просил прощения за удар рукояткой заточки по затылку… Сны компенсируют неисполненные человеческие желания…

Спал Буза, в своих снах он не видел ни Хряка, ни Шныря. И перед тем, как заснуть, он не вспомнил о своих подельниках, не покаялся, что обманул их. Буза не умел сострадать кому-либо.

Он спал спокойно, как человек достигший цели, к которой стремился. Он проиграл борьбу за место пахана в колонии и решил свалить на другую зону, но так, чтобы чертям стало тошно, и все помнили бы Бузу… Он обманул Хряка и Шныря: никто не ждал их на одном из переездов… Он дал Хряку возможность завестись и проморгать сигнал. Он сам наказал Хряка и сделал это так, что ни у Хряка, ни у Шныря ни на секунду не возникло сомнения в том, что все сказанное Бузой — правда… А раз уж сегодня не усомнились в этом, то не усомнятся никогда, а если и усомнятся, то никому об этом не скажут: на обманутых и обиженных воду возят, а кому хочется быть водовозом…

После ссоры с женой спал гроза блатного мира Каминска Узякин.

Уснул, наконец, и Внучек, еще не зная, какой подарок готовит ему судьба на следующий день.

Осторожно, чтобы не разбудить соседей, возвращался домой после встречи с подружками комбат, каждый раз забывая, что для благополучного возвращения ему как раз нужно делать все наоборот, подъехать к дому шумно и не идти на цыпочках по лестнице…

Где-то далеко от Каминска мчалась в ночи электричка. Стоя и сидя кемарили в ней люди. По-прежнему стояли в тамбуре Виктор и Валентина, по-прежнему бесновалась в соседнем вагоне пьяная компания, выясняя отношения между собой…

И сама земля мчалась куда-то в темноте космоса…

И вместе с ней в неизвестность летели жители одной шестой части суши, которых пьяный Внучек в своей записной книжке назвал заложниками очередных реформ.

* * *

Звонок телефона разбудил Внучека в начале десятого, и он сразу понял: что-то случилось. Звонил Узякин.

— Федя, — сказал он, — ты меня извини: твой шеф сказал, чтобы мы тебе ничего не говорили, но я все же решил брякнуть, а ты уж сам решай, как тебе поступить… На железке какая-то банда взяла заложников в поезде… Транспортная милиция умудрилась вагон отцепить и загнать в тупик… Ты меня понял?

— Да, — ответил Федя, холодея.

— Точно, — сказал Узякин, хотя Федя ничего не говорил, — там были эти, как их… пассажиры «поезда здоровья», оздровились, нечего сказать…

— Наталья?

— Точно не знаю, но шеф приказал тебя не трогать, так что вполне возможно…

— Куда прийти?

— Знаешь, выйди на улицу перед отделом и случайно попадись нам, мы сейчас выезжаем… Сделай так, а то твой шеф догадается, что мы тебя информировали…

Как одевался и как бежал по улице, по которой должны были ехать на подмогу транспортникам Узякин и его ребята, Федя не помнит…

Очнулся он, когда оказался в машине, рядом с незнакомым милиционером и шефом. Узякин сидел впереди, назад не оглядывался и ничего не говорил. Шеф же ворчал себе под нос что-то. Он, видимо, догадывался, что начмил все же позвонил Внучеку, и тот встретился им не случайно.

В железнодорожном тупике действительно стоял вагон. Несколько милиционеров в шинелях с короткоствольными автоматами в руках прятались за грудой бетонных плит, оставленных строителями в тупике и теперь очень пригодившихся… «Скорая помощь» стояла в отдалении, и Внучеку показалось, что из окна ее торчит голова вчерашнего медбрата. Видимо, транспорта не хватало, и «скорую» также как и милицию привлекли из соседнего района.

Из прятавшихся за плитами милиционеров выделялся высокий лейтенант с огромными, как у Буденного, усами.

— Что они требуют? — спросил его Внучек.

— Ничего, — ответил милиционер.

— Как? — изумился Внучек. — Но ведь это абсурд, для чего же тогда брать заложников?..

— А-а, — выругался милиционер, — тут вся жизнь абсурд… Они заявили, что каждые три часа будут отдавать по заложнику, если мы их не будем атаковать… А чтобы мы не подумали, что это ничего не значит, убили одного, правда, непонятно кого, то ли своего, то ли пассажира… А так все нормально…

— Что нормально?

— Отдают по одному человеку каждые три часа, но с перерезанными жилами на ногах…

— А вы?

— А что мы? Что мы можем сделать? Пойти на штурм — себя положить да и заложников тоже, а так они хотя и калеками будут, но жить останутся…

— Ну, а если их заинтересовать чем-нибудь? Поторговаться, а?

— Во-первых, нечем торговаться, а во-вторых, они ничего не хотят.

— Они что, камикадзе?

— Хрен его знает, кто они? Может быть, выродки, а может быть, и нет, хорошие люди, которых система довела до отчаяния, так сейчас все говорят…

— Много осталось пассажиров?

— Да вроде мало уже… Женщина там молодая, ехала из Каминска здоровье поправлять в Лужбу…

— А их?

— А их человек пять-шесть, но стреляет только один. Он, видать, большой спец. Выбрал удобную позицию, и к нему без трупов не подойти… Он стреляет, а все остальные беснуются… им удовольствие…

— И что же вы ждете?

— Вот непонятливый. Ждем, когда они нам последнюю женщину отдадут, а потом сами сдадутся, либо друг друга перестреляют… Это будет лучший вариант… На суд надежды никакой: он их психами признает, и все…

— Ну что там? — спросил подошедший Узякин.

— Сейчас проверим, — ответил Внучек и закричал: — Натка-а!

— …дя-я, — раздалось из вагона. После чего оттуда же послышался взрыв смеха.

— Узякин, — сказал Федя начмилу, — отвлеки стрелка с того края плит, а я доберусь до противоположных дверей вагона. Если меня не обманывает зрение, они даже не закрыты… Когда я буду туда забираться, стреляй без перерыва…

— Федор Степанович, — сказал шеф, — я вам запрещаю…

Феде хотелось послать шефа… но он сдержался. Идея обмануть стрелка возникла у него потому, что стреляющий, в отличие от остальных, находящихся в вагоне, то ли обколотых, то ли обкуренных, вынужден будет прятаться от выстрелов и не сможет контролировать обстановку вокруг вагона.

Федя взял автомат лейтенанта с усами, проверил заполненность магазина, дождался, пока Узякин уйдет к противоположному краю бетонных плит и даст очередь по окнам вагона, из которых вел огонь большой спец.

— Та-та, — четко, как на стрельбище, отсек Узякин два патрона, и полуоткрытое окно вагона разлетелось вдребезги.

Федя рванулся к вагону, не чуя ног под собой и моля Бога, чтобы дверь была открыта на самом деле.

Дверь была открыта. Осознав это, он проникся дикой злостью к усатому лейтенанту и его команде… То, что он проделал сейчас, они могли сделать с самого начала, и не было бы подрезанных жил и трупа под колесами вагона.

Узякин перестал стрелять, видимо, менял магазин.

«Он может это сделать, а я — нет», — подумал Федя, — значит, надо беречь патроны до полного визуального контакта со стрелком…»

Федя отдышался и махнул автоматом Узякину. Тотчас по противоположному концу ударила очередь. Внучек одним прыжком вскочил на буфер вагона, открыл дверь и прыгнул внутрь.

Впереди была другая дверь. Он ударил ее ногой и дал очередь вдоль коридора.

Узякин поливал огнем другой конец вагона так, что в воздухе постоянно висела туча осколков стекла, крошек пластика и дерева.

Следующим этапом его плана должен быть быстрый бросок к стрелку, но он не побежал, а остановился и начал стрелять в него через весь вагон.

Стрелок, который стоял к нему спиной, прогнулся и, завалившись назад, упал на пол. Из соседнего купе выскочил какой-то парень в штормовке и тоже свалился. Федя, перешагнув через его труп двинулся по коридору, стреляя в каждое купе, пока не кончились патроны. На него навалились Узякин и усатый лейтенант. Однако сбить с ног Внучека не удалось, и они некоторое время безуспешно возились в коридоре.

Мудрый Узякин догадался, наконец, и спросил, пыжась от натуги:

— Где она?

Федя сразу обмяк, как проколотая волейбольная камера, и опустился на пол.

— Там, — сказал он и кивнул головой в сторону, где лежал стрелок…

— Кто ее? — спросил Узякин.

— Ты, — ответил Федя, — он прикрылся ей, когда ты начал стрелять…

— Да-а, — ситуация, — сказал шеф, — а я ведь не советовал звонить ему домой, он в отпуске… теперь объяснительную писать придется…

Вся абсурдность сказанного мгновенно дошла до Внучека. Он страшно возмутился, возмутился так, что у него перехватило дыхание, и… проснулся.

«Слава Богу, что это только сон», — была первая мысль после того, как он проснулся. Вторая относилась не ко сну, а к данному им когда-то зароку. Он не нарушил его, несмотря на критическую ситуацию и даже во сне ни разу не выругался… «Ай да Федя…»

* * *

Он повалялся в постели, однако обычного наслаждения от безделья, которое наступает после тяжелой и грязной работы, не появлялось… Федор принял душ, собрал сумку с вещами и поставил ее у входа в квартиру. Надо было уходить в свою берлогу. Но уходить не хотелось, и он, взяв с полки детектив, завалился на диван.

Чтение его прервал телефонный звонок.

«Николаев звонит, — подумал он, — будет спрашивать, когда он может прийти домой…»

— Федор Степанович? — спросил знакомый голос.

— Да, начальник, да, — ответил Федя, дурачась, и так, как обращаются осужденные в колонии к сотрудникам.

— Это действительно Федор Степанович? — злясь, спрашивал шеф.

— Ну, конечно, кто еще может сидеть в отпуске у телефона и ждать, когда его вызовут на очередное происшествие, — продолжал нервничать он, — постепенно соображая, что не далек от истины… — Что случилось?

— ЧП у нас, — сказал шеф, — вам и Узякину придется объясняться…

— Что произошло?

— Вы почему не обеспечили отправку свидетелей?

— Кого?

— Свидетелей, — ответил шеф, — ну того парня и женщину, которые ехали вместе с захватчиками.

«Ехали, — подумал Внучек, — тебе бы так проехаться, слово какое подобрал «ехали».

— Что случилось?

— Следователь их ждет в колонии, чтобы допросить, а их нет и нет… стали разыскивать…

— И что?

— Оказалось, ночью какие-то хулиганы выбросили их из электрички…

Внучек опустил трубку… изо рта его сами собой вырвались слова, известные на Руси со времен татаро-монгольского нашествия…

Повествование второе

Двенадцатый апостол

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Книга Екклесиаста, или проповедника.

Гл. 1, с. 9.

Главка без номера

Ровно в одиннадцать в городе, словно по чьей-то команде, отключился свет.

Кривая, ущербная луна, не успев принять эстафету у жидкого уличного освещения, некоторое время торопливо выбиралась из-за тучи, а выбравшись, осветила город, превратив темную бесформенную массу в некое осмысленное образование из кварталов, улиц, больших и маленьких домов.

Среди ячеек, составляющих город, выделялась одна — оазис спокойствия и благодати — городское кладбище, квадрат земли, отгороженный от прочего мира каменным забором.

Квадрат делила пополам неширокая аллея. По ней шел человек в длинном пиджаке с подложенными плечиками, поверх лацканов которого был выпущен воротник белой рубашки. Кепка-восьмиклинка у него на голове в соответствии то ли с городским, то ли с блатным шиком была чуть сдвинута на глаза.

Человек двигался быстро и не смотрел по сторонам, а если бы и смотрел, то вряд ли обратил бы внимание на то, что правая половина кладбища отличается от левой. На правой из тумана торчали кованые железные кресты и каменные надгробия. На левой кресты были уже деревянные и перемежались с надгробными тумбами со звездами.

Правая половина заполнялась до революции, левая — после. На том различия и заканчивались. И на той, и на другой стороне одинаковым вечным сном спали глупые и мудрые, богатые и бедные, виновные и невиновные, бывшие бывшие и бывшие настоящие… Здесь все были одинаковы и равны, и, на первый взгляд, казалось, что именно кладбище уравнивает всех, кто попадает на его территорию. Но так только казалось: не кладбище дает покой, а смерть, а кладбище — такое же человеческое изобретение, как и многое, что придумал человек. А раз так, то и оно подчиняется человеческим законам, законам сильного. И поэтому так уверенно идет человек в восьмиклинке по алее города мертвых, идет к часовенке, рядом с которой находится маленький домик, больше похожий на конуру, — бывшая сторожка.

В тридцатые годы, когда революционный народ завершал разрушение «мира насилия», был взорван городской собор, и службу стали править в «последнем пристанище культа» — часовенке, в которой ранее отпевали только умерших. Ближе к «пристанищу» перебрались и сами служители культа, поскольку в одно время с разрушением собора был конфискован и отдан под контору потребкооперации жилой дом православной епархии.

Приходский священник отец Никодим, не надеясь, что свет дадут быстро, затеплил свечку и какое-то время смотрел на завораживающий красно-оранжевый язычок пламени. Свечка была новая, и язычок, отвоевывая жизненное пространство у воска, то вытягивался вверх, то становился сверх всякой меры широким, то метался из стороны в сторону, потрескивая и отбрасывая на стены сторожки причудливые тени стоящего у стола батюшки и стелившей постель матушки.

Стук в дверь был неожиданным. Отец Никодим вздрогнул и выронил из рук спичечный коробок… Охнув, опустилась на разобранную постель матушка. Затем оба глянули на часы: было начало двенадцатого, и это вселяло надежду…

— Кто там? — спросил отец Никодим сиплым голосом, в котором прихожане вряд ли узнали бы его баритон.

— Свои, — был ответ. — Священника нужно… к умирающему… на Набережную… Время не терпит…

Последовала пауза. Батюшка опять посмотрел на матушку, а та только и смогла кивнуть головой, но отец Никодим понял ее без слов: она тоже не уловила того, что могло бы принести беду.

После этого батюшка приосанился и отпер дверь.

Человек, а им оказался парень лет двадцати, не пожелав войти в сторожку, сказал, что подождет на улице и что время не терпит.

«Время все терпит», — подумал отец Никодим, но спохватился, осознал греховность таких рассуждений и осенил себя крестным знамением.

Батюшка шел за посланником по той же центральной алее, но в обратном направлении. Шел, радуясь тому, что идет за парнем, и не впереди него, что на этот раз пронесло: это не арест, не ночной визит НКВД. Радость эта вытеснила все другие чувства, отключила жизненный опыт и заслонила интуицию, которые могли бы подсказать батюшке, что есть в этом визите что-то неуловимо фальшивое, что таких парней, как этот в восьмиклинке, не посылают за священниками…

Однако и священникам человеческие слабости не чужды. И вот одна из них, сделав отца Никодима слепым и глухим, ведет его куда-то в ночь, от дома, от матушки, в глазах которой пять минут назад он нашел подтверждение того, что перед стуком в дверь не было слышно звука подъезжающего автомобиля — воронка. Его батюшка и матушка боялись панически, памятуя о том, что год назад воронок увез в неизвестность их предшественников.

Свернули за угол кладбища и вошли в лесополосу, за которой должна была быть железнодорожная насыпь… И тут перед батюшкой вырос человек в сапогах и военной форме, а за ним, едва различимый в темноте, стоял автомобиль, но не тот, которого боялся отец Никодим, а другой — легковой и без верха.

Военный не без некоторого изящества сделал шаг в сторону, как делают па галантные кавалеры, пропуская вперед свою даму, и когда отец Никодим по инерции проскочил мимо, ухватил его за шиворот и подтолкнул к машине… Ноги батюшки стали ватными, как во сне, сделал он несколько шагов, ударился голенями о подножку машины и грохнулся на железный пол между сиденьями. Хлопнула дверца, человек в форме, придавив его коленом к полу, ткнул стволом пистолета за ухо.

— Лежать тихо, — сказал он и обратился к кому-то другому: — Федя, вас никто не видел?

— Нет, — ответил этот другой, и батюшка узнал голос ночного визитера.

— Услыши, Боже, молитву мою, — зашептал отец Никодим.

— Включай третью, Федя, — сказал военный, — и дуй за город…

— Внемли мне и услышь меня; я стенаю в горести моей и смущаюсь от голоса врага, от притеснения нечестивого… — продолжал батюшка.

— Ну-ну, — сказал военный укоризненно, видимо, услышав слово «врага», — мелковато берешь: не врага, но друга, что, собственно говоря, нисколько не лучше, для тебя, во всяком случае…

Он еще что-то говорил, но его стало не слышно: завелся мотор и автомобиль тронулся с места. Однако движение его продолжалось недолго. Он вдруг зацепил днищем за гребень колеи, и мотор заглох. Наступила тишина, в которой слышались сопение водителя и завывания стартера… Но мотор не заводился…

И тут раздался звонок, обычный телефонный звонок, который, однако, был полной неожиданностью и для военного, и для водителя…

Военный выругался и спросил:

— Откуда здесь телефон?

— Не знаю, — ответил водитель и, подумав, добавил — Мне кажется, это не телефон…

А телефон все звонил и звонил, и каждая последующая трель была менее звонкой, чем предыдущая, и вскоре всем стало ясно, что это вовсе не телефон, а пулемет. И только непонятно было, откуда и куда он стреляет: из прошлого в будущее или наоборот…

«Приснится же такое…»

1

Все ирландцы — рыжие. Все происшествия случаются ночью.

Первое суждение неверно насквозь, об этом вам скажут все, кто хоть немного знаком с формальной логикой, несоответствие его реальности видно без лупы и вряд ли найдется человек, который бы действительно считал так. А вот со вторым хочется согласиться: именно ночью с человеком чаще всего приключаются неприятности. Преступления — ночью, несчастные случаи, выражаясь языком протоколов, тоже в темное время суток… Темное — это само по себе наводит на размышления. Темное — синоним черного, оно всегда менее приятно, чем светлое, а значит, — опасно. Но глух человек к предупреждениям природы, не опасается темноты, и та наказывает его…

А может, все не так, и природа равномерно разбросала напасти по циферблату суток, а уж сам человек, пострадавший от комендантского часа, ею установленного, сделал неправильные выводы…

А может, и пострадавший тут ни при чем, поскольку для него нет большой разницы в том, когда он, скажем, сломал себе ногу — днем или ночью, и разве легче ему от того, что ограбили его или избили до полусмерти не при ярком свете солнца, а при бледном — луны…

Пострадавшему все равно… А кому же не все равно? Да, разумеется, тем, кто расследует преступления и несчастные случаи.

Это от них идет мнение, что все происшествия случаются ночью. Еще бы, когда тебя раз-другой поднимут среди ночи — вмиг пропадет и чувство юмора, и способность логически мыслить, и ты еще сомневаешься в том, что все ирландцы — рыжие, но с тем, что все происшествия случаются ночью, — согласен безусловно.

Так рассуждал Федя Внучек, безуспешно пытаясь отыскать в темноте второй носок.

— Зажги свет, — недовольно буркнула жена, и Федя услышал, как она поворачивается к стене и натягивает на голову одеяло.

Чертыхнувшись, он потянулся к выключателю. Вспыхнувшая лампочка осветила кровать, письменный стол, полку с книгами, два стула друг на друге — теснота не позволяла им разместиться обычным образом, телевизор на стиральной машине, стоящего Федю, и злополучный носок, прятавшийся за кроватной ножкой.

Уже через секунду свет в комнате погас, а наш герой, прихватив с собой носок и стул, на спинке которого висела его одежда, на цыпочках вышел в коридор.

Плотно прикрыв дверь в комнату, Федя отделил себя от жены и мгновенно превратился из подкаблучника, коим он был всегда в ее присутствии, в самого себя — старшего оперуполномоченного Каминского горотделения КГБ капитана Внучека.

Капитан прошел в ванную и принялся чистить зубы. Он яростно водил щеткой по зубам и деснам, быстро отходя от сна и думая, что его друг и коллега Серега Надеин, научивший его многим способам себя будить, называл такую чистку одной из разновидностей зарядки.

Прополоскав рот холодной водой и плеснув пригоршню в лицо, он стал вытираться. На бритье времени не было, и Федя, одевшись в две минуты, взглянул на часы. Пятнадцать шестого.

«По-божески, — подумал он, — хорошо, что не в два». — И стал крутить диск телефона.

— Приветствую, шеф, — сказал он как можно бодрее. — Только что звонил дежурный милиции. На первом энергоблоке лифт оборвался…

Федя знал, что ответит сейчас шеф. Впрочем, он и сам бы ответил так же, получив вдруг такое сообщение.

— Нам-то что? — ответил шеф. — Это не наши проблемы.

— …вместе с бригадой рабочих, — закончил Федя.

— Перед самыми праздниками! — выругался шеф. — Что думаешь делать?

Шеф пятнадцать лет проработал в управлении и хорошо усвоил манеру большого начальства не давать указаний, не выслушав подчиненного. В этом был великий смысл. Получалось так, что подчиненный сам излагал обстановку, предлагал несколько вариантов выхода из сложившейся ситуации, а начальнику оставалось с глубокомысленным видом санкционировать один из них. Однако сейчас даже шеф понимал, что капитан не знает деталей происшествия, «не владеет обстановкой», и как только Федя сказал, что поедет на станцию, тот прервал его.

— Езжай, — сказал, — а я в управление позвоню…

— Хорошо, — ответил Федя.

И было действительно хорошо, потому что шеф снял с него обузу доклада о случившемся дежурному по управлению КГБ в Н-ск. Дежурный по райотделу милиции, конечно, уже доложил о случившемся своему дежурному в Н-ске, а тот, если не поленился и не был занят другими делами, уже поделился информацией с коллегами из КГБ, благо они обретаются рядом, хотя для телефона это неважно…

Казалось бы, зачем суетиться шефу, еще раз звонить в Н-ск, чтобы сообщить своему дежурному то же самое. Но Внучек знал, что шеф уже звонит в Н-ск, надеясь на нерасторопность коллег из милиции, которые, может быть, еще не успели сообщить о происшествии соседям. Если это так, то шеф — на коне, он умудрится при всех его куцых возможностях показать себя более оперативным, чем службы милиции. Это непременно должен отметить начальник управления, которому утром докладывают обо всех происшествиях в области. Впрочем, если шеф опоздал, то начальник тоже отметит это и оценит, но оценка будет не в пользу шефа… Шеф знает, что в поле зрения начальников нужно попадаться либо с удачными результатами, либо со своевременной информацией, либо вообще не попадаться.

Федя надел куртку, подбросил вверх шапку и подставил под нее голову — к этому моменту он окончательно взбодрился и мог позволить себе созорничать таким образом, — сунув ноги в туфли, он застегнул их на липучки и вышел на лестничную площадку. Входная дверь захлопнулась слишком шумно, и он поморщился, кожей почувствовав, как в это время помянула его недобрым словом жена.

Спустившись с крыльца, Федя машинально посмотрел вверх на окна своей квартиры. Он всегда делал это, уходя или приходя, хотя увидеть что-либо в окнах второй комнаты своей квартиры не мог: она была замкнута и опечатана. За пластилиновой печатью хранилась мебель настоящего хозяина квартиры, который полтора года назад уехал на Север, сдав жилье Феде, точнее не все желье, а комнату с кухней.

Двадцатого числа каждого месяца, в день своей получки, аккуратный Федя отправлял в Хатангу сто восемьдесят рублей, и это было еще по-божески, так как хозяин требовал двести, но потом уступил с условием, что Федя, которому должны были поставить телефон, оставит его в квартире.

В Каминск Внучек приехал два года назад. В маленьком горотделении «на три опера» сразу ушли все сотрудники.

Одного из них, бывшего начальника, отправили на пенсию по полной выслуге, а двое других, плюнув на выслугу, подали рапорты и занялись коммерческой деятельностью: открыли «салон по ремонту автомобилей». Салон этот часть каминцев именовала автосервисом, другая — более образно и коротко — «стервисом». Оба бывших опера в короткий срок обзавелись машинами, выстроили себе по коттеджу и знаться не хотели с бывшими коллегами, во-первых, и вспоминать свою собачью работу, во-вторых.

Впрочем, те двое ушли не одновременно с начальником, а месяц спустя, поскольку каждый из них надеялся, что займет освободившееся место. Но кадры посчитали опасным назначать одного начальником над другим, и в Каминск прибыл Карнаухов Владимир Ксенофонтович, который и возглавил Каминское отделение.

Всем был хорош Владимир Ксенофонтович, высок, строен, одет по последней моде, мог долго говорить на любые темы но… не любил работать. Впрочем, он и не мог работать, потому что не обладал контактностью. И остается только удивляться, как мог попасть в органы КГБ человек, не способный установить контакт с другим человеком. Хотя чему удивляться: органы не оркестр — это в оркестр не могут попасть люди, лишенные музыкального слуха.

За полтора десятка лет он прошел все отделы управления, начальники которых всегда старались от него избавиться, пока не задержался в бывшем пятом отделе, где сел на «золотую жилу» — обеспечение медицинских учреждений.

Как уж Владимир Ксенофонтович обеспечивал их безопасность, одному Богу известно (покров служебной тайны не позволяет нам оценить его деятельность), но то, что он исправно снабжал дефицитными лекарствами всех нужных людей, среди которых, разумеется, были и управленческие начальники, родственники начальников, друзья начальников, друзья друзей, ни для кого не было секретом. Об этом знали все, и те, кто пользовался услугами Ксенофонтыча, и те, кто не пользовался, знали в Н-ске и в гор-отделениях, знали и те два опера. Они сочли факт его назначения на должность начальника «надругательством над советской контрразведкой», о чем и написали в рапортах.

На одно из освободившихся мест и попал Федя Внучек. Другое до сих пор оставалось вакантным. Управление никак не могло найти кандидата. Редкие выпускники учебных заведений КГБ по прибытии в Н-ск мгновенно расхватывались начальниками ведущих отделов, а из старых работников ехать в «село» дураков не было. И то, что где-то в Каминске какой-то Внучек два года пашет за двоих, мало кого интересовало, если интересовало вообще.

За ночь крепко подморозило. Под ногами хрустел ледок неглубоких луж.

Холод апрельской ночи вдохнул в него новый заряд бодрости, и капитан, забыв раздражение, с которым он поднимался и шел к телефону, недовольство, с которым умывался и одевался, вздохнул облегченно. Чем дальше он шел, тем больше нравился самому себе и тем больше крепло в нем чувство причастности к большому и серьезному делу, чувство нужности людям, которые сейчас спокойно спят, тогда как он, Федя Внучек, спешит на происшествие, спешит, чтобы разобраться в причинах случившегося, выявить их, если они скрыты, потому что выявление причин должно способствовать тому, чтобы подобное больше не повторилось…

Минут через пять Федя подошел к громадному дому, в котором проживала целая деревня — сто пятьдесят семей. Его звали «крейсер»: Он действительно напоминал океанский корабль в окружении более мелких судов. Дом построили десять лет назад. Заселили его в основном молодые семьи. В каждой были дети. Большинству из них к девяносто первому году исполнилось по шестнадцать-семнадцать лет — возраст коварный и опасный, и эта компания доставляла массу неприятностей жителям микрорайона и много беспокойств милиции.

Сами по себе подобные, как называют их социологи, «неформальные объединения» не так уж редки. Не один десяток их был и в Каминске. Но эта выделялась из них численностью, возрастной иерархией: щенки, голыши, фазаны и т. д. и к тому же имела взрослого лидера.

Кличка лидера была Глушак. Год назад его призвали в армию, в стройбат. Три месяца его колотили «старики», заставляли работать за себя, катались на нем в туалет и обратно, и Глушак дезертировал. Какое-то время он бродяжничал, жил на пустых дачах, на чердаках, питался отбросами, опустился, попал в психбольницу. Там его подлечили и попутно признали негодным к службе в армии.

Глушак, которого сверстники раньше и за человека не считали, вернувшись домой, стал «авторитетом» и предводителем шпаны стопятидесятиквартирного. Подростки, которым предстояло пройти то, что уже прошел он, заглядывали Глушаку в рот, когда он рассказывал о житье в армии и о том, как он от этого житья ловко уклонился, «закосив под дурака».

Глушак быстро вошел во вкус своего нового положения. В нем неожиданно для всех вдруг проявились недюжинные умственные, а точнее организаторские способности. Он ловко пользовался подростковой солидарностью и круговой порукой, но сам в драках и многочисленных пакостях не участвовал, был всегда подчеркнуто вежлив с участковым и при проведении подростками «крейсера» какой-нибудь крупной акции, переходящей грань уголовной ответственности, имел надежное алиби. Но весь Каминск понимал, что ни одна такая акция не проходила без его ведома. Во всех набегах, обираловках, избиениях предателей и конкурентов чувствовалась его рука, рука человека, униженного жизнью и жестоко, и подло мстящего за это унижение.

Федя обогнул громаду «крейсера», прошел мимо бетонного забора, огораживающего «замороженное» строительство очередного «крейсера», на которое у города не хватало средств.

«Отправил ли дежурный милицейскую машину за экспертом и следователем?» — думал Федя, подходя к главной улице города, на которой располагался горотдел. Его дежурный, конечно, не имел в виду вообще, поскольку в инструкции, помещенной у него под стеклом, оперуполномоченный КГБ не значился, следовательно, посылать за ним машину необязательно: с бензином в отделе всегда была напряженка, а уж сейчас…

Федя вышел на главную улицу и посмотрел в сторону здания милиции. Предположения его полностью оправдались — машины перед крыльцом райотдела не было.

«Уехали…»

Он перешел улицу, намереваясь зайти в отдел и поговорить с дежурным о происшествии более предметно, как вдруг увидел автобус. До остановки было метров сто, и Федя побежал. Сотку он пролетел секунд за шестнадцать, но все же опоздал: водитель уже тронулся, но, видимо, заметив бегущего, притормозил и открыл переднюю дверь. Внучек с лету запрыгнул в нее и споткнулся о ноги долговязого парня. Долговязый спал, сидя на сиденье, перегородив ногами проход. Он был в брезентовой робе, шлеме, какие носят сварщики, и огромных, сорок пятого размера, сапогах. Чуть дальше от него на сиденьях развалились трое его товарищей в таких же робах и сапогах, только без шлемов.

«Командированные из общежития, — подумал Федя, — на смену едут».

Стойкий запах спиртного витал в салоне: парни были пьяны и агрессивно настроены.

— В переднюю дверь только инвалиды заходят, — сказал один из них, среднего роста крепыш, в котором можно было угадать лидера.

— Не трогай его, Колян, — сказал другой, с огромной родинкой на шее, — это мент…

— Раз мент, то ему все можно? — запетушился крепыш. Он попытался встать, но парень с родинкой и третий, лица которого не было видно, так как голова его лежала где-то на груди, словно держалась не на шее, а на веревке, повисли на покатых плечах крепыша, и все трое грохнулись на пол.

Долговязый, почувствовал возню, открыл глаза, невидящим взглядом осмотрел салон и произнес еле ворочающимся языком:

— Ка-азлы, в натуре…

На большее его не хватило, он снова закрыл глаза и уронил голову на грудь, почти так же, как и тот, лица которого не было видно.

Пока троица поднималась с ругательствами с пола, Федя прошел на заднюю площадку.

Прекрасного настроения, ощущения нужности людям и причастности к большому и важному делу как не бывало. Кровь прилила к лицу и ушам, руки подрагивали, а мозг стал искать вариант компенсации оскорбления. «Справиться с четырьмя, хотя и пьяными, не так-то просто, но можно хорошенько врезать крепышу, а там — будь что будет», — рассуждал наш герой.

Однако нормальный мужик существовал в нем недолго: уже через минуту его вытеснил опер. Он понял, что оскорбление придется съесть молча, и просчитал развитие ситуации на три хода вперед. Нет, он не испугался возможных последствий самой драки: непременных синяков, даже серьезных повреждений. Он увидел отдаленные последствия. Если о драке станет известно, а известно о ней станет, Федя в этом не сомневался, то те, кто будет проводить служебное расследование, обратят внимание, что драку начал он сам.

Здесь Внучек представил себе полковника Балдахинова, который на очередных сборах будет доводить до сведения личного состава прегрешения сотрудников. Он скажет, что капитан Внучек не обладает должной выдержкой, конфликты с окружающими разрешает с помощью кулаков. Но самое скверное не это. Здесь полковник сделает паузу, обведет присутствующих взглядом, подчеркивая важность следующего момента, и продолжит: дело усугубляется тем, что капитан Внучек ехал на происшествие, то есть находился при исполнении служебных обязанностей, и тем не менее отвлекся на такую мелочь, как оскорбление его уличными хулиганами…

И, разумеется, Федю осудят все: и начальники, и их подчиненные, его коллеги, и друзья, и недруги, осудят, как, скажем, осудили бы кинологи вышколенного служебного пса, который, идя по следу возможного врага, отвлекся на драку с облаявшими его дворнягами.

И Федя ничем не ответил на оскорбление.

За окном автобуса мелькали освещенные окна, вдоль дороги появились редкие прохожие, город просыпался. Автобус останавливался на каждой остановке, водитель исправно открывал и закрывал дверь, но никто в него не садился, видимо, каминцы не верили в то, что автобусы могут ходить в такую рань.

«Конечно, это бригада ТЭЦ, а парни командированные, поскольку местных он знает всех. Парни едут на работу, то есть туда, куда едет и он, а это значит, что стычка с ними только отдалена, потому что сходить всем на одной остановке… Да точно, теперь нет никаких сомнений — это бригада первого энергоблока».

Парни, наконец, перестали тягать друг друга и сгрудились у первой двери. Крепыш пьяно и недобро посматривал в салон на Федю. Он стоял первым, за ним, как два телохранителя, расположились парень с родинкой на щеке и тот, лица которого не было видно. Долговязый замыкал группу. Он положил руки на плечи впереди стоящим и по-прежнему не открывал глаз.

Две капли, сорвавшиеся с противоположных стенок бокала всегда встретятся на его дне. В этом нет сомнения, как и в том, что теперь драки не миновать. И все же можно попробовать избежать конфликта: для этого нужно сойти первым, чтобы не дать парням стать на его пути. Конечно, если они его догонят или окликнут, придется остановиться, не бежать же от них, но в этом случае Федю будет оправдывать то, что не он ввязался в драку, а это уже лучше…

Автобус остановился, и водитель открыл обе двери одновременно. Федя ринулся наружу, краем глаза заметив, что парни замешкались у входа. Обойдя автобус сзади, Внучек не оглядываясь пошел вперед, однако метров через десять поскользнулся на тонком льду небольшой лужи. Чтобы не упасть, он выписал ногами неимоверный крендель, но все же оказался на четвереньках, больно ударившись о лед коленом. При падении его развернуло назад, и то, что он увидел, поразило. Ни автобуса, ни парней на дороге не было. И вправо, и влево от остановки, на которой он сошел, не было абсолютно никого. Как сквозь землю провалились!

— Куда они делись? — вслух произнес он, поднялся с четверенек и пошел дальше. С души словно камень свалился. Так бывает, когда проснешься после кошмарного сна… А может, это и был сон? Да нет, не сон, потому что вокруг до боли знакомая реальность: грязная тропинка, черные от угольной пыли остатки снега, не растаявшего еще несмотря на конец апреля, темные силуэты недостроенных конструкций первого энергоблока, светящийся, похожий на пароход времен Самюэля Клеменса, главный корпус старой станции, возле которого торчали две стометровые трубы с сигнальными лампочками наверху, там, где крепятся молниеотводы. А чуть в стороне от них высилась двухсотметровая громада новой трубы, рядом с которой две старые выглядели окурками на фоне не зажженной еще сигары.

Внучек повернул прямо к большой трубе, внутри которой, по словам дежурного горотдела милиции, два часа назад оборвался лифт с бригадой рабочих.

2

Труба, строящийся энергоблок и старая станция не были объектами Фединого участка. Они значились за отсутствующим опером. Когда Внучек принимал их, начальник горотделения сказал:

— Это ненадолго, максимум на полгода…

Но прошли полгода, потом еще и еще. И Федя свыкся с мыслью, что это тоже его участок, даже мысленно не разделял его с родным. Он также свыкся с мыслью, что работает за двоих, а иногда за троих, потому что у шефа в самые критические моменты, когда работы было невпроворот, а нужно было еще и ехать куда-нибудь к черту на кулички в соседний район, вдруг начиналась тахикардия, кружилась голова и проявлялись симптомы болезни, которую бывший отделенческий водитель, не сработавшийся с Карнауховым, называл воспалением хитрости.

Но Внучек не жаловался на жизнь: ему нравилось работать за двоих, нравилось чувствовать свое превосходство над другими, нужность людям.

Начальство в Н-ске ценило Внучека и не только за то, что он мог много работать. Внучек был талантливым опером, а такие нужны начальству: как ни приятны Карнауховы, как ни полезны тем, что могут раздобыть любой дефицит, работа держится не на них, а на таких, как Федя.

Правда Федя еще не знает, что судьба талантов всегда печальна, и в КГБ тоже. Они редко поднимаются на вершины служебной лестницы, потому что постоянно нужны непосредственным начальникам и те охотно выдвигают на повышение менее способных сотрудников, оставляя при себе тех, кто умеет и хочет работать.

Федин талант заключался в умении находить общий язык с другими людьми. Он мог без труда найти ключик к любому человеку и получить нужную информацию от любого, независимо от его возраста и пола, национальности, размера заработной платы, независимо от того, принадлежал ли этот человек к сливкам общества или относился к низшим слоям.

В участок Феди входили три района, о которых он знал почти все, потому что только недалекий человек полагает, что опер собирает лишь относящуюся к его работе информацию. Он не может сразу оценить, какая информация относится к работе, а какая — нет. Он, как врач, собирающий анамнез, сначала пытается получить как можно больше сведений, а уж потом отобрать из них относящиеся к делу и, таким образом, подтвердить или опровергнуть тот или иной «диагноз».

Работа опера в глубинке отличается от работы опера в большом городе, а тем более в столице, как работа фельдшера в деревне от работы врача в крупной городской больнице. У фельдшера нет необходимого диагностического оборудования, помощников в виде экспертов, лаборантов, сестер, ему нельзя надеяться на помощь коллег: нет их в нужный момент, а когда прибудут, чаще всего бывают не нужны, а лечть ему приходится все — от ангины до геморроя.

Профессии своей Федя не стесняется, считая ее такой же, как и другие профессии. А плевки в кагэбешников — в последнее время их становится все больше — объясняет вполне человеческими причинами. У нас все, кто приходит на смену кому-нибудь, умнее своих предшественников и собираются начать жить с чистого листа.

Реформаторам и в голову почему-то не приходит, что не может человек по собственному желанию ввести или отменить какую-нибудь деятельность. Деятельность и служение ей, то есть профессия, рождаются спросом. А спрос на профессию Внучека существует с тех пор, как человечество стало помнить себя. Человеческое общество для своей защиты создало дубинку под названием государство. Использовать силу государства, как и дубинки, можно по-разному. Можно защищаться от врага, а можно бить себя по пальцам и ругать при этом дубинку, это кому как заблагорассудится…

Только дилетанты могут говорить, что государство — зло… История утверждает обратное. Когда разрушается государство, страдают общество и человек, и это является злом.

В цивилизованных странах, где одно поколение не отрицает опыта другого, к работе спецслужб, полиции и тюрем относятся не так, как, скажем, к деятельности астронавтов, но с достаточной степенью уважения. Труд их хорошо оплачивается, общество понимает, что они делают за других опасную, грязную и неблагодарную работу.

Районы и объекты обеспечения для Внучека делились на те, которые постоянно приносили массу хлопот, и те, которые таких хлопот не приносили.

В число первых входила Каминская ТЭЦ, которая наряду с выработкой электроэнергии давала тепло городу, и завод, именуемый в народе «ящиком». Завод этот действительно когда-то имел номер с дробью. Но те времена ушли в прошлое вместе с номером, а название «ящик» осталось.

Каминцы говорили, что на «ящике» делают запчасти к атомной бомбе, а иногда и ремонтируют старые. «Так что, — утверждал какой-нибудь знаток, — если это старье рванет, то от каминцев даже галош не останется».

Специалисты «ящика» и Федя знали, что это не так. «Ящик» выпускал мирную продукцию, но засекреченную, потому что ряд поставщиков и заказчиков работали «на оборону». Но это не делало жизнь Внучека спокойнее. Производство на «ящике», как любили говорить спецы, было одновременно и «взрыво- и пожароопасным», и жители Каминска, сами того не ведая, были правы — авария на нем могла плохо закончиться для города. А предупреждение этого «плохо закончиться» — тоже сфера деятельности Феди, на то он и опер — служитель ее величества Безопасности.

«Ящик» накрепко связан с энергоисточником — станцией. Станция строилась на двадцать лет раньше «ящика» и к тому времени, когда «ящик» вышел на проектную мощность, стала давать сбои в работе. На развертывание строительства новой ушло пять лет. К тому времени, когда начались работы на первом энергоблоке, старая станция стала разваливаться в прямом смысле слова. Тогда и бросили всех строителей с новой и вытащили ее буквально с того света.

Что и говорить, и «ящик», и обе станции причиняли Феде много беспокойства, и он в любое время суток спешил на все «хлопки», остановки и аварии, иногда оказываясь на месте происшествия быстрее аварийщиков и следователей.

Петляя между буртами угля, Федя вышел к трубе. Там никого не было, и это не удивило его.

Еще несколько лет назад на такие происшествия вместе со «скорой» и милицией приезжало местное начальство. Присутствие его заставляло производственников крутиться активнее да и помогало на ходу решать и согласовывать многие вопросы. Но времена изменились. Теперь это считается дурным тоном, теперь хоть весь мир сорвись и разбейся, никто и пальцем не пошевелит. «Это не наши проблемы», — говорит местное начальство или: «Это не наш вопрос», что почти одно и то же.

Вблизи труба похожа на Останкинскую башню, потому что имеет мощное конусовидное основание. Но это видно только вблизи, издалека же это просто большая труба и только.

Труба — гордость начальника строительства Хуснутдинова и достопримечательность первого энергоблока. Лучшая бригада субподрядной организации с мудреным названием «Союзжелезобетонконструкция» возвела эту красавицу за два года. Бригада работала в две смены, каждая из которых длилась не обычные восемь часов, а девять-десять.

Сам Шариф Шафутдинович Хуснутдинов два дня назад произнес фразу, за которую его в тридцать седьмом вполне могли обвинить во вредительстве или диверсии.

— Хорошо, что без жертв обошлось, — ляпнул он на планерке. — Не одна такая труба в Союзе…

Подчиненные, нарушая субординацию, зашикали на него, но он махнул рукой: через месяц закончим, и все…

Хуснутдинов знал, что такое строительство редко не заберет одну-две жизни монтажников или, как их называют строители, трубокладов.

Знал он это потому, что строил уже две такие станции… Строил, но не построил. На те стройки он прибывал первым начальником, осваивал первые миллионы, а когда дело подходило к концу и становилось видно, что до настоящего конца еще ой как далеко, на горизонте возникал молодой преемник, которого Хуснутдинов сам подбирал из среды специалистов, а вездесущее начальство из Москвы утверждало. Это же начальство переводило Хуснутдинова на другой объект, где несколько лет можно было жить относительно спокойно, где деньги текут рекой, а результатов, по большому счету, еще не спрашивают, потому что это только начальная стадия строительства и в ней еще мало что можно разглядеть, не то что в завершающей, когда выясняется, что допущен перерасход средств, что куда-то исчезло поставленное для монтажа оборудование, а сама станция, если и приблизилась к завершению, то почему-то не с той стороны, которой всем нужно. То есть и средства освоены, и здания стоят, но во всей этой системе не введены в строй какие-то мелочи, без которых, как выясняется, станция — не станция, а набор железобетонных конструкций…

Именно в этот момент некая волосатая рука перебрасывала Хуснутдинова на новое, не менее важное строительство, а его последователи снимались один за одним с работы за то, что «не могли ввести в строй почти готовый объект».

Хуснутдинов на строительстве — царь и бог. Рабочие зовут его Хозяином, а наиболее приближенные к нему — Папой.

В Каминск Хуснутдинов прибыл со своей командой, в которую входили: секретарь-машинистка Агнесса Васильевна — доверенное лицо начальника, если не сказать больше; личный шофер, он же телохранитель, — здоровый и наглый мужичара, большой любитель женщин, преданный Папе, как горец, и главбух, которого мало кто видит, потому что он не вылезает из своего кабинета, но о котором тоже хочется сказать, что это личный бухгалтер Хуснутдинова.

Людей на строительстве хронически не хватало, и на энергоблоке трудились командированные, прибывшие по оргнабору, условно-освобожденные из спецкомендатуры, которую развернули рядом с объектом.

Зачинщиком создания спецкомендатуры был сам Хуснутдинов. Он вспомнил опыт своей работы на прежнем строительстве и дал команду подготовить письмо в УВД с просьбой «выделить спецконтингент». Ни сам Хозяин, ни его приближенные, составлявшие письмо, не сочли нужным проконсультироваться у юристов. Они перепутали условно-осужденных с условно-освобожденными. А разница между первыми и вторыми была примерно такая же, как между радио и радикулитом.

Первые осуждались за незначительные преступления и направлялись на стройки народного хозяйства прямо из зала суда. Вторые — освобождались из колоний. В «зоне» они усвоили правило, что любая работа — «западло», и, разумеется, работать не хотели. Процент возврата в колонию был высок, а производительность труда — низка.

Хуснутдинов быстро сообразил, в чем его ошибка, но милицейское начальство не собиралось ему в угоду менять «профиль» спецкомендатуры, и Хозяину пришлось довольствоваться тем, что есть.

Работы на первом энергоблоке шли плохо. План капитального строительства в лучшие времена выполнялся на 38 процентов. Так строились: градирня, цех водоочистки, новый главный корпус. Но труба существовала в другом измерении. Она росла не по дням, а по часам…

Бригада «Союзжелезобетонконструкции» работала на редкость производительно. Трубоклады никогда не бузили, не устраивали волынок, не грозили забастовками, не жаловались начальству на нехватку материалов, да и грех было жаловаться, ибо все шло им в первую очередь, и Хуснутдинов голову бы снял со снабженцев, не обеспечь они трубокладов материалами. Хозяин понимал — первый энергоблок в настоящее время понятие эфемерное, а труба — реальное, осязаемое, видимое. Она — лицо стройки и показатель способностей Хуснутдинова на первом этапе строительства. Она… «А вот и она. Однако странно, что возле нее не видно следов «скорой помощи» и милиции и стоит такая тишь, что остается только диву даваться: такое случилось, а всем до фени…»

«А может быть, это розыгрыш, может, какой-то каминский шутник, узнав номер телефона, решил его разыграть. Сейчас это модно — лягнуть кагебешников. И надо же попасться на удочку… И автобус подвернулся как раз и не дал возможности зайти к дежурному и расспросить о происшествии. Хотя, если бы он зашел к дежурному и спросил, то разговоров все равно было бы не обобраться…»

Федя открыл дверь и вошел в длинное бетонное помещение, примыкавшее к основанию трубы. Там было пыльно и грязно, вдоль стен лежали длинные хвосты разнокалиберной арматуры. Он прошел дальше, где помещение врезалось в основание трубы, и понял, что его не разыграли. В самой трубе, рядом с сеткой лифтовой шахты, ходил туда-сюда парень в телогрейке и брезентовых штанах. Парень словно был заключен в цилиндр, невидимый для других и не позволяющий ему выйти наружу. Он быстро шел в одну сторону, потом вдруг словно ударялся лицом о невидимую стену и шел обратно, чтобы через четыре шага опять наткнуться на эту стену и пойти назад. Увидев приближающегося Внучека, парень остановился, сел на деревянный ящик и обхватил голову руками.

— Милиция приезжала? — спросил его Федя.

— Ага, — ответил парень.

— Уже уехали?

— Нет, это «скорая» уехала… ребят не взяла… сказала, чтобы на грузовике отправили… Я позвонил в гараж, а дежурный меня послал…

— А где следователь?

Парень оторвал руки от головы, посмотрел на Федю покрасневшими глазами и сказал:

— Наверх полез с экспертом, сказал, осматривать надо…

— Когда это случилось? — спросил Федя.

Но парень в ответ только застонал и снова обхватил голову руками.

В трубе было теплее, чем на улице, но тянул ужасный сквозняк, от которого даже воротник куртки приподнимался.

Федя повернулся спиной к сквозняку и остолбенел, удивившись тому, что раньше этого не заметил. На арматурных прутьях в разных позах лежали четыре трупа. Он присмотрелся к ним, и ему стало не по себе. Перед ним были те парни, с которыми он ехал в автобусе. Ближе других лежал крепыш. Долговязый так же, как и в автобусе, лежал, вытянув вперед ноги. Парень с родинкой на щеке был брошен на четвертого, лица которого не было видно.

Внучек не мог объяснить, как могли парни, ехавшие с ним в одном автобусе, вдруг оказаться здесь, на арматурных прутьях. Он незаметно ущипнул себя за бедро и почувствовал боль. Значит, это не сон. Это успокоило, и, чтобы как-то объяснить случившееся, он мысленно принял единственную правдоподобную версию: сном была его поездка в автобусе.

Убедив себя в том, что он не шизик, Федя спросил парня, который продолжал качать головой из стороны в сторону:

— Кто их так оставил?

— «Скорая», — ответил парень, не переставая качаться. — Вытащили из лифта и сказали: грузовик надо…

— А вы, — спросил Внечек, — тоже из бригады?

Обращение на «вы» заставило парня прекратить качания. Он вдруг разглядел во Внучке не случайно забредшего в трубу зеваку со станции, а человека, который имеет право задавать вопросы и, может быть, каким-то образом объяснит все, что здесь произошло. Всхлипывая, он заговорил:

— Колька мне сказал, чтобы я рабочее место убрал… Мы поругались… Вообще-то, мы еще вчера поругались, а сегодня он начал до меня докапываться, пытался меня прижать… Я сказал ему, что он жлоб и я с ним в одном лифте не поеду. А он мне: я, мол, лифт внизу оставлю, и ты будешь спускаться по лестнице… Я остался… Но я ничего не делал, я только ждал, пока они спустятся, а потом услышал, как трос оборвался. — И парень кивнул головой в сторону кабины лифта, которая на первый взгляд нисколько не пострадала от падения с двухсотметровой высоты, если не считать того, что кронштейн, на котором она держалась, был вырван с мясом… Вырвать его специально, конечно, ни этот парень, ни кто-нибудь другой не могли, поскольку для такого рывка был необходим целый паровоз или на худой конец трактор.

К шуму калорифера неожиданно добавилось легкое поскрипывание. Оно становилось все явственнее, и через минуту на лестнице, что была сбоку шахты, стал виден спускающийся эксперт горотдела Нефедов — тучный мужик предпенсионного, по милицейским нормам, возраста. Он держался рукой за сердце.

— Кто там? — спросил Федя.

Но Нефедов не ответил. Он тяжело дышал, и прошло несколько минут, прежде чем выдавил:

— Толстых, он дальше полез, а я уже не мог. Чуть не умер… еще бы один труп был… Я Сене отдал аппарат и вспышку… Сеня сам все сделает, а меня увольте… Сколько раз за двадцать лет на происшествия выезжал, а такое впервые…

Из сказанного Нефедовым Федя понял, что на происшествие прибыл Семен Толстых — самый молодой следователь городской прокуратуры, парень, еще не вкусивший в достаточной степени романтики следствия и не шарахавшийся от происшествий, как это делали его более опытные коллеги. Разумеется, только он мог полезть по лестнице на двухсотметровую трубу. Толстых, скорее всего, и достанется уголовное дело по факту гибели трубокладов. Что ж, прекрасно, с Семеном у него хорошие отношения. Как все фанатики работы, они давно заметили друг друга в соответствии с поговоркой: рыбак рыбака…

А дело будет не простое… гнилое дело… Сейчас большие и маленькие начальники начнут валить все друг на друга. А как же иначе? Четыре человека погибли. Это не взрыв угольной пыли на станции, после которого кочегары ходят с опаленными ресницами. Может быть, поэтому они и придумали таким взрывам нейтральное название «хлопок», далекое от шума, огня, разрушений, жертв и близкое к безобидным бенгальским огням и новогодним хлопушкам.

Роль Феди в этом расследовании будет зависеть от того, обнаружатся ли в первичных материалах признаки, по которым он и его начальство смогут судить о необходимости непосредственной работы по делу или вообще передачи дела по подследственным в КГБ. Впрочем, Федя за всю свою пятилетнюю практику не помнил, чтобы такое случилось. Чаще всего бывает так: определившись, что в происшествии нет руки «супостата», опер тихо отходит в сторону. Правда, иной раз и в случае отсутствия означенной руки он продолжает параллельное расследование, но это бывает, когда дело уж очень громкое и надо показать общественности, что на его раскрытие брошены все силы, в том числе и КГБ.

Тем временем Нефедов окончательно отдышался и рассказал, что произошло. Оказывается, «бригада поднялась наверх и работала до четырех часов утра… Перед самым концом смены у бугра, — кивок в сторону лежащего на прутьях крепыша, — с одним из строителей, — такой же бесцеремонный кивок в сторону парня, сидящего на ящике, — произошла ссора…»

— Да не было никакой ссоры, — включился в рассказ парень.

— Помолчи, — сказал ему Нефедов и продолжал: — Он не поехал с ними на лифте, а те четверо сели в лифт и стали спускаться… Потом этот якобы услышал удар… Но я не верю: невозможно оттуда что-либо услышать… Он попытался вызвать лифт, но ничего не получилось. Тогда он спустился по лестнице, увидел, что кабина оборвалась, и пошел звонить в «скорую»… А те приехали на своем «уазике» и даже брать их не стали…

— Ага, — подтвердил парень, — не стали, грузовик нужен… Это все специально кто-то подстроил: лифт не может оборваться, если он начинает падать — ловилки срабатывают. Сколько раз уж так было…

— Идите домой, — сказал ему Федя.

— Не-е, — ответил парень, — меня следователь допросить должен, я ему все скажу… Я не виноват, я сам не знаю, как все получилось, но лифт не должен был оборваться…

— Э-эх, — сказал Нефедов, за свои двадцать лет работы экспертом перевидавший всякого, — у нас всего не должно быть, а куда ни сунься — есть.

— Ну не виноват я, не виноват, — сказал парень и снова обхватил голову руками.

— Следствие разберется, — сухо ответил эксперт.

— Ага, разберется, — всхлипнул парень, — разберется…

— Разберется, — строго повторил эксперт и пригласил Внучека отойти в сторону. — Врет, — зашептал он Феде, — я по глазам вижу… Сколько людей угробил, сопляк…

Федя пожал плечами и ничего не ответил, понимал, что эксперт втягивает его в разговор, желая узнать оценку случившемуся и причину, по которой тут вдруг появился кагебешный опер. Не получив ответа, Нефедов попросил у Внучека закурить, а не получив сигареты, ушел на улицу стрельнуть таковую у кого-нибудь из идущих на смену строителей.

Прошло еще четверть часа, прежде чем Федя услышал тот же скрип и перед ним предстал Толстых. Он был в куртке нараспашку, на груди болтался фотоаппарат Нефедова.

— Майку, наверное, отжимать можно, — сказал Семен вместо приветствия, не удивившись тому, что его встречает Внучек, и стал искать по карманам платок. Платок нашелся не сразу. Семен вытер им лицо и поморщился: — Знаешь, под конец ноги сводить стало…

— Что случилось? — перебил его Федя.

— Пока непонятно… На отметке сорок метров болтается конец троса с кронштейном. Я его сфотографировал… А где Нефедыч?

— Пошел стрельнуть закурить.

— Случай, ты понимаешь, казусный, — шепотом сказал Семен. — Место происшествия надо с понятыми осматривать, а кто полезет на трубу?.. Как выкрутиться — не знаю. Придется монтажников просить из первой смены и снова осматривать…

Семен достал из кармана куртки бумагу и принялся набрасывать схему.

Федя не стал давать ему советы, как выкрутиться из «казусной» ситуации. Будь на месте Семена кто-либо из его старших товарищей, такого вопроса не возникло бы. Просто в протоколе осмотра мгновенно появились бы фамилии знакомых следователя, которые потом могли подтвердить, что присутствовали во время осмотра, были и в трубе, и за трубой, и даже на самой трубе. Но Семен до таких тонкостей еще не дошел и дай Бог, чтобы не дошел никогда.

— Отпусти парня, — сказал Семену Внучек тоном старшего товарища, — он сейчас не способен ничего сказать, кроме того, что сказал.

— И то верно, — согласился Семен, — идите домой, Атоманский…

— А подписку о невыезде? — спросил парень.

— Какую подписку? — не понял Семен.

— Это, наверное, Нефедыча проделки, — догадался Внучек.

— А-а, — протянул Семен и сказал парню: — Придешь завтра в десять в прокуратуру. Знаешь, куда?

— Ага, — сказал парень и пошел к выходу.

Делать в трубе было нечего, и Федя расстался со следователем. Он направился к управлению строительством. Работа на энергоблоке начиналась в восемь, управление же приходило на службу в девять.

Однако сам начальник имел обыкновение приезжать раньше.

Проходя мимо спецкомендатуры, Внучек увидел в окно, как Нефедыч показывает дежурному на пальцах, почему оборвался лифт. Указательным пальцем правой руки, согнутым крючком, он изображал кронштейн, а указательный палец левой служил ему тросом. Дежурный смотрел на эти манипуляции раскрыв рот, и Федя подумал, что на сохранение тайны следствия у Семена нет никаких шансов.

Федя поднялся на второй этаж стройуправления и вошел в приемную, где был единственный не закрывающийся после работы телефон, которым пользовался ночью сторож и который принадлежал секретарю-машинистке Агнессе Васильевне, особе, приближенной к Шарифу Шафутдиновичу…

Сторожа не было. Федя подергал двери кабинетов и убедился, что ни начальника, ни главного инженера тоже нет. Потом он набрал номер домашнего телефона Карнаухова, сообщил ему все, что удалось узнать, а затем позвонил Хуснутдинову.

Трубку взяла жена. Она сказала, что муж уехал на работу с час назад и, значит, должен быть где-то в управлении.

«Это как раз ничего не значит», — подумал Федя, поскольку знал Хуснутдинова лучше его жены.

К крыльцу управления подъехал «уазик». Из него вышли Хуснутдинов и секретарша. Хозяин стал что-то говорить водителю, а секретарша прошла в контору. Федя, чтобы не выглядеть просителем, выскочил из приемной и прошел в конец коридора в умывальник. Умывальник представлял собой раковину, над которой был прикреплен цинковый бачок. В него уборщица наливала воду. Такой же бачок стоял под раковиной. Это было единственное «удобство» в конторе.

Федя слышал, как простучала каблуками секретарша, затем послышались тяжелые шаги Хозяина. Чтобы не стоять в умывальнике, он вымыл руки, вытер их платком и вышел в коридор. В приемной, натянув на лицо дежурную улыбку, кивнул секретарше и прошел в кабинет к начальнику, чувствуя своей спиной ее недовольный взгляд.

Хуснутдинов при виде Внучека сделал озабоченное лицо.

— Уже в курсе, — сказал он. — Как сглазили… «Сглазил, сглазил», — подумал Федя, но вслух подыграл Хуснутдинову, что-то невнятно бормотнув. Хотя видел, что все случившееся Хозяину до лампочки. «Союзжелезобетонконструкция» была его субподрядчиком, и все, что там творилось, мало трогало его. Это им, субчикам, придется отвечать за случившееся.

Хуснутдинов прошел к двери, удостоверился, что она прикрыта достаточно плотно, и вдруг спросил у Феди, как будто тот был у него начальником участка:

— Есть что-нибудь новенькое?

Надо было ставить Хозяина на место, и Федя усмехнулся так, чтобы тот понял всю фальшь вопроса.

Однако Хуснутдинов не смутился, а если и смутился, то чуть-чуть, не такой он мужик, чтобы какой-то пацан из КГБ мог его смутить. А Федя стал развивать тему:

— Случай, конечно, прескверный, но он может быть еще неприятнее, если мы не подойдем к нему по-человечески… Ребята, что разбились, до сих пор лежат в трубе, и никто, кроме вас, Шариф Шафутдинович, не может дать команду на выезд грузовика. Даже завгар. Странно все это… Машины и днем и ночью используются шоферами для своих надобностей, но стоит зайти речи о бесплатном рейсе, как все становятся принципиальными…

— Не может быть, — сказал Хуснутдинов и снял трубку телефона.

Да, его не зря зовут Хозяином. Минута ему понадобилась, чтобы дозвониться до гаража, найти завгара, отругать последними словами и решить проблему с грузовиком. После этого он положил трубку на рычаг, подмигнул Внучеку и сказал:

— Вот так собак стригут за хвост и палкой…

— Но это еще не все, Шариф Шафутдинович, я думаю, что наш с вами долг сделать все необходимое для отправки и похорон. Все они командированные. С этим и раньше-то проблема была, а уж теперь…

В Хуснутдинове проснулся дух противоречия. А мы тут при чем? Это дело субчиков. У них свое начальство в Н-ске.

— Даже если все их начальство приедет сюда, без вас им не справиться, — подбросил Хозяину очередного леща Федя. — Конечно, все это нужно сделать из человеческих соображений, но и… Вы же понимаете, полгода назад мы с вами говорили, что у нас не Швейцария, где после митинга или какой-нибудь акции протеста все идут в закусочную пить пиво и закусывать сосисками. У нас пива нет, сосисок тоже, а вот водки навалом…

— Понял, понял, — сморщился Хуснутдинов, и Федя не стал продолжать, хотя сделать это стоило бы.

В октябре прошлого года в СМУ пять дней не выдавали зарплату: в банке не было денег. Потом какую-то сумму нашли, и главбух, чтобы не очень утруждать своих работников перерасчетами, решил выдать не всем по ползарплаты, а полностью, но выборочно. И, конечно, первыми ее получили конторские и постоянный состав. Командированным и спецконтингенту денег не хватило, а им, если верить их лидерам, деньги были нужнее, чем кому-либо.

Возник конфликт, который можно было мирно разрешить, но пришедшие к главбуху представители командировочных и «условников» не были им приняты. Все это закончилось дракой, переросшей в массовые беспорядки, в ходе которых были разгромлены контора и общежитие спецкомендатуры. Стройка остановилась на три дня. Главбух срочно лег в больницу. Хуснутдинов потребовал наряд милиции для охраны собственной персоны, а с его водителя на несколько дней слетела маска обычной наглости.

Федя знал о зреющих беспорядках и просил Хуснутдинова либо вообще не выдавать зарплату, либо выдать всем по половине. Но Хозяин так не сделал и был наказан, и с той поры, как всякий неглупый человек, стал прислушиваться к намекам Внучека: какой же начальник откажется от собственной выгоды.

— Я позвоню? — спросил Федя.

Хуснутдинов с готовностью кивнул: ему не хотелось развивать тему прошлогодних беспорядков.

Федя позвонил в отделение и попросил шефа прислать за ним машину.

— Возьми мою, — сказал Хуснутдинов, одним ухом слушавший его.

— Нет, — ответил Внучек, — мне еще в одно место заехать надо…

— А-а, тогда, конечно, — произнес Хозяин и уткнулся в бумаги.

Федя, однако, хитрил, некуда ему было заезжать. И от машины Хуснутдинова он отказался вовсе не из-за неприязни к его водителю. Федя решил использовать время, пока будет ждать машину, для визуального контакта с Кондратьевым.

Почти одновременно с отделенческим «уазиком» на дороге показались трое. Шеф назвал бы их маленькими начальниками. К таковым он относил инженеров, пребывающих на рядовых должностях, не имеющих своих машин, вкалывающих день и ночь на участках и даже в конторе появляющихся только ради планерок и получения зарплаты. Одним из троих был Кондратьев. Он, конечно, заметил спичку в зубах у капитана, — визуальный контакт состоялся.

3

— Ну как, рука супостата не просматривается? — спросил шеф, когда Федя появился в отделении.

— Просматривается, — ответил Федя. — Один у нас супостат — мы сами.

— Да, — многозначительно подтвердил шеф, — в этой стране главный супостат — раздолбайство, а раздолбай — враг номер один.

— И долбалоб тоже, — добавил Федя, имея в виду совсем не то, что имел в виду шеф, и думая, что почти все перестали говорить «у нас», «в нашей стране», а модно стало говорить «в этой стране».

— Однако с этим супостатом мы справиться не можем: раздолбайство в этой стране вечно, — сказал шеф и, помолчав, добавил фразу Шелленберга из «Семнадцати мгновений весны», которую повторял по три раза на дню: — Оно бессмертно, как бессмертен в этом мире сыск…

Шеф еще о чем-то говорил. Он был в прекрасном настроении, видимо, успел доложить в управление о происшествии первым…

Федя слушал его вполуха, так как боялся прозевать звонок в своем кабинете. Он специально оставил там дверь открытой, а дверь кабинета шефа не закрыл. Дверь кабинета секретарши также была открыта, и оттуда доносились обрывки разговора Раисы Михайловны с одной из многочисленных подруг. Вообще-то раньше подруг было еще больше, но времена изменились, и уже не престижно дружить с сотрудниками КГБ.

Звонок Федя все же прозевал, в кабинете было тепло, не дуло, и он закемарил после полубессонной ночи.

— Федор Степанович, — раздался над ухом ехидный голос шефа, — спать будете дома… У вас телефончик…

Внучек бросился в свой кабинет и снял трубку, но это был не Кондратьев — это звонила жена.

— Почему не выключил ночник в коридоре? — спросила она вместо приветствия. — А счетчик, между прочим, крутится, как карусель.

— Разве? — только и нашелся наш герой.

— «Разве, разве», — передразнила жена. — Выключать надо. — И положила трубку.

Федя тоже опустил трубку на рычаг, уселся за стол и решил к шефу не возвращаться: с минуты на минуту должен был позвонить Кондратьев. Телефон вновь зазвонил, Федя снял трубку и опять услышал голос жены.

— Наталья, — сказал он, разозлившись, — ты занимаешь линию, я жду звонка…

— Вот и дождался, — сказала Наталья. — Звонка он ждет… Пинаете там с Карнауховым воздух, и только. Он хоть на базу ездит, а ты вообще неизвестно чем занимаешься…

— Наталья, — заорал Федя, — мне позвонить должны. Если тебе нечего сказать, положи трубку!

— Как же, разбежалась. Ты там своими агентами командуй, понял? Недаром о вас в газетах такое пишут…

— А ты их читаешь?

— Читаю.

— Я рад…

Федя не бросил трубку только потому, что Наталье нужно было дать выговориться. Если же разговор прервать, то она будет звонить, пока ей не надоест, и Кондратьеву пробиться к нему будет невозможно. Он молчал, а Наталья, видя, что он перестал сопротивляться, быстро выдохлась и сказала:

— Мне работу предлагают… в кооперативе.

— В «Погребке», что ли? — спросил Федя и понял, что проговорился.

— Почему в «Погребке»? — слишком уж поспешно отозвалась Наталья. — Не в «Погребке».

— А где?

— Нигде, вечером поговорим.

«Что ж, вечером так вечером». — Федю не особенно расстроил конец разговора с женой. Он был всплеском вчерашней бури, которая может повториться и сегодня, когда Наталья в очередной раз будет выговаривать ему «за квартиру», а крыть будет нечем…

— Федор Степанович, — раздался голос шефа, и тут зазвонил телефон.

— Привет, — сказал Кондратьев, — как дела? Прекрасно… за исключением… Из автомата звонишь?

— Из конторы, — был ответ, который предполагал меньшую откровенность при ведении разговора.

— У вас что-то случилось? Лифт, что ли, оборвался?

— Это не у нас, у субчиков.

— Ну ясно, и Бог с ним, с лифтом, он меня не интересует (фраза как раз предполагала обратное). С ребятами виделся?

— Нет, а надо?

— Конечно… Завтра после смены сможешь? Часов в семь? — сказал Федя и, придерживая одной рукой трубку, достал другой записную книжку, но в календарике посмотрел не завтрашнюю, а сегодняшнюю клетку — она была свободной.

— Лады, — усмехнувшись, сказал Кондратьев. Договорившись о встрече, Федя пошел к начальнику.

Тот, закрыв двери, сказал почти торжественно:

— Из управления только что звонили. Просили принять самое деятельное участие в расследовании этого ЧП…

— Что мы и делаем, — ответил Федя, мельком заметив, что фраза понравилась шефу. «Мы» — всегда приятней, совсем не то, что — «я».

В обед Федя почувствовал озноб и вспомнил сквозняк в трубе. Но делать было нечего, он доработал до вечера, встретился с Кондратьевым и в восемь часов направился домой.

По лестнице он поднимался уже с сильным насморком, предчувствуя, что это будет еще одним раздражителем для и без того раздраженной в последнее время Натальи.

«Эх, Натка, Натка, — думал Федя, — шесть лет назад, когда мы только поженились, ты со мной на край света готова была пойти и в шалаше жить. А сейчас тебя то квартира не устраивает, то моя работа, то вообще непонятно что… Хотя почему же непонятно… Понятно».

Наталья ехала в Каминск с надеждой на лучшую жизнь. А как же иначе? Мужа-то переводят на вышестоящую должность, так ей сказали в управлении. А раз так, то всё, что они имели в Н-ске, в сравнение не должно идти с тем, что они будут иметь в Каминске.

Но Каминск встретил их равнодушно. С жильем здесь было так же плохо, как и в Н-ске. Кроме того, для исполкома было слишком накладно выделить приезжим специалистам сразу две квартиры. Исполком, спустя год, выделил одну, которая, разумеется, досталась шефу. А тот, до получения ее дневавший в жилотделе, перестал там появляться вообще. А под лежачий камень, как известно, вода не течет…

И с работой у Натальи не получилось. Первое время она устроилась было на «ящик», но там не прижилась и ушла в торговлю. Хотя ушла — неточно сказано. В торговлю ее переманила заведующая универмагом Баклавская. Она была баба хитрющая и заполучить себе в магазин жену сотрудника КГБ считала большой удачей. В жизни завмага всякое может случиться — где милиция прижмет, где сам во что-нибудь влипнешь, — и чем больше будет рядом с тобой людей близких к тем, кто может насолить или помочь, тем лучше.

В последнее время Наталья сильно изменилась. Она потеряла интерес к дому, и квартира без женской руки вмиг превратилась в берлогу. Реже, чем раньше, стала пилить Федю, посылать его к начальнику и в исполком требовать квартиру, но если уж посылала, а он упорствовал, то доходила до истерики. А потом вдруг впадала в состояние прострации, а после опять начинала плакать и злиться, кляня на чем свет стоит Федю, за то, что он согласился ехать в Каминск, а уж если согласился, то должен жить так, как живут все каминцы. А каминцы, по ее мнению, хватают все, что плохо лежит, живут в свое удовольствие и совсем не работают, а уж если и работают, то получают не то что он…

Разумеется, Натальи дома не было.

Он поставил на плиту чайник, достал из холодильника масло, стал резать хлеб.

Федя съел бутерброды, вымыл посуду и лег в постель: его знобило, а жены все не было.

Термометр показал тридцать семь и восемь. «Ого, труба может выйти боком…»

Наталья появилась только около десяти. В курточке, без платка, с короткой прической, чем-то похожая на мальчишку-сорванца, она почти не изменилась с тех пор, как они познакомились в Н-ске.

— Что с тобой? — с преувеличенным беспокойством спросила она, заглянув в комнату и увидев мужа в постели.

— Температура, простыл, наверное, — ответил Федя, определив, что Наталья не станет продолжать вчерашний разговор. — Ты чего болтаешься по ночам? — не удержался он. — Хулиганы…

— А меня проводили… девчонки…

— Опять день рождения?

— Ага, — хохотнув, ответила она и ушла в ванную.

Было слышно, как она плещется, смывая с лица косметику. Когда вернулась, Федя, подавив в себе чувство ревности, сказал:

— Я там чай заварил.

— Я сыта, — ответила Наталья. — Зава (так она называла свою благодетельницу) выставляла сегодня.

— Выставляла, — повторил он и подумал: «Быстро же она нахваталась блатных словечек». — А что это, — сказал он, — Зава выставляла, ведь день рождения не ее?

— На то она и Зава, — ответила Наталья. — Раз у сотрудницы день рождения, то она не может остаться в стороне.

— Ну прямо мать родная…

— Да, — с вызовом ответила жена, — мать родная. Не то что некоторые… — и, расплакавшись, убежала на кухню…

«Эх, Натка… Хлюпаешь носом среди кастрюль. Год-два назад подошел бы к тебе, погладил по голове — и все проблемы ушли бы, как вода в песок».

— Я буду спать на кухне, — сказала она так, чтобы он услышал.

— Спи, — ответил он, — но матрац я тебе дать не могу. Негоже больному человеку на голой сетке спать…

Спустя полчаса она пришла в спальню, плотно прикрыла дверь, чтобы не так было слышно телефон, если опять кто-нибудь позвонит, легла с краю и уснула. Федя же, несмотря на раннюю побудку, не спал. Першило в глотке не то от насморка и температуры, не то от обиды и ревности…

С Натальей он познакомился в восемьдесят пятом, хотя до этого судьба однажды свела их, когда Федя еще учился в институте.

Федя работал на заводе, а Наталья заканчивала учебу в техникуме. Они поженились и поселились в общежитии. Потом она ждала год, пока он «приобретал в Европе вторую специальность», а потом они опять жили в том же общежитии, поскольку управление договорилось с заводским начальством о том, чтобы Федю с женой не выселили, несмотря на то, что он ушел с завода.

В те времена она не обращала внимания на бытовую неустроенность, считала все это временным (не могут же не дать квартиру сотруднику КГБ), старалась изо всех своих силенок создать уют в комнате в дюжину квадратных метров, в которой она была полноправной хозяйкой, и говорила Феде, что он — опер на службе, а она — дома. И Федя не противился, ему было приятно участвовать в этой игре, доставлять удовольствие «малышке». Со временем это перестало быть игрой, и Федя, как говорили его коллеги, незаметно для себя попал жене под каблук. Однако это его не огорчало: неважно, кто главенствует дома, важно, чтобы обоим это было не в тягость.

Трещинка в их отношениях появилась и стала шириться с тех пор, когда в газетах, по радио и телевидению заговорили о злодеяниях чекистов и их ответственности перед народом…

И что, вроде бы, Наталье до преступлений чекистов, и при чем тут Федя, если он родился в пятьдесят шестом и к репрессиям имел примерно такое же отношение, как гашековский персонаж, на участке у которого нашли человеческий череп.

Конечно, дело было не в этом. Просто Наталья своим женским чутьем безошибочно определила, что вся эта кампания ставит крест на ее надеждах.

Все могло бы измениться к лучшему, когда Феде предложили поработать в Каминске. Наталья, узнав об этом, неожиданно для всех обрадовалась. Уже потом, когда они обсуждали будущее место жительства, Наталья сказала, что лучше быть начальником в маленьком городе, чем рядовым сотрудником в большом.

Наталья выросла в таком же городе, как Каминск, знала «провинцию» лучше Феди и надеялась, что жизнь там изменит и мужа. Но горбатого могила исправит, а верблюд — он и в Африке верблюд, ему все равно, где пахать день и ночь — в Н-ске или в Каминске.

Вот тогда-то и появилась среди Наткиных подруг пятидесятилетняя Зава, а потом и друг-обожатель Шушанов, больше известный в Каминске под кличкой Шуша.

До перестройки Шуша был сторожем на кладбище. Потом руководил кладбищенскими могильщиками и вдруг стал одним из первых кооператоров, денежным парнем, разъезжавшим на единственном в городе, правда, старом, «Мерседесе».

Кооператив Шуши занимался оказанием погребальных услуг населению, поэтому его окрестили «Погребком».

Начальник комхоза Сысько, с которым Шуша заключил договор по оказанию вышеупомянутых услуг, вдруг понял, что попал к Шуше в кабалу, и начал с ним «бодаться». А чтобы, как он говорил, размонополизировать «Погребок», могильщики которого драли с жителей города бешеные деньги, попытался создать еще один кооператив, при том же комхозе. Однако не тут-то было. Шуша уехал отдыхать в Крым, а в это же время неизвестные лица отравили Сыськовского дога, сожгли будку с инструментами конкурентов, а самих конкурентов пообещали похоронить в тех же могилах, которые они осмелятся выкопать. Сысько сдался. Злые языки поговаривали, что Шуша заплатил-таки начальнику комхоза за собаку, однако сам Сысько это отрицал и говорил, что «с этим бандитом у него с недавних пор нет ничего общего».

Натку Шуше, конечно, подставила Зава. Но не в ней дело: подставить можно то, что подставляется.

Наталье нравились ухаживания первого кооператора города. И Шуше льстило внимание жены сотрудника КГБ. Знакомство с Шушой Наталья держала в секрете, не афишировал его и Шуша, но разве можно спрятать что-либо у опера на его участке?

Однако, как говаривал один из Фединых «преподов», не относящаяся к нашей работе информация должна умирать в опере. «Должна, а вот не умирает же, только наружу не выходит…»

На следующий день Федю совсем разобрало и он не пошел на работу. Шеф, которому он позвонил, сморщился так, что это можно было определить даже по телефону. Карнаухов ревниво относился к перерывам в работе подчиненного, во всем видел желание «закосить». Так бывает у начальников, которые сами грешили этим во времена, когда еще не были начальниками.

После обеда Федя выдал несколько звонков своим людям и понял, что завтра придется работать, несмотря на температуру.

Утром следующего дня он был в больнице.

У главного врача только что закончилось совещание, и Федя проник к нему, несмотря на протесты новенькой секретарши: «Виктор Витальевич занят!» Секретарша еще не знала Федю и не относила его к «своим». Свои носили халаты и имели право входить к главному вне очереди, чужие, по ее мнению, должны были ждать, когда главный их пригласит.

Проходя двойные двери кабинета главного, Федя подумал, что давно здесь не был и даже не знал, что у Витальевича сменилась секретарша и что с новенькой надо проводить разъяснительную работу, суть которой будет заключаться в том, что Федя, хотя и не носит белый халат, относится к категории своих.

Главный был молодым еще человеком, месяц назад ему стукнуло тридцать семь. Пятнадцать лет назад он приехал в Каминск и стал работать хирургом, потом вырос до заведующего отделением, зама главного по лечебной работе и, наконец, стал главным врачом. С этого времени город потерял хорошего хирурга, так как Витальичу стало не до операций и больных. С утра до позднего вечера он занимался выбиванием денег на ремонт развалившегося больничного хозяйства, искал подрядчиков, чтобы это хозяйство ремонтировать, принимал одну за другой многочисленные делегации из области, проверяющие провинциальную медицину по широкому кругу вопросов от борьбы с чумой двадцатого века — СПИДом до педикулеза и секретного делопроизводства.

На почве последнего Витальич и познакомился с Внучеком. Впрочем, шапочно они были знакомы и раньше, но приятельские отношения у них возникли с января прошлого года, когда очередной проверяющий обнаружил пропажу секретного документа по гражданской обороне и уехал, посулив выговоры инспектору и главному врачу, а заодно сообщив о пропаже куда следует.

Федя, который работал «где следует», приехал в больницу и долго выслушивал объяснения двух инспекторов: той, что ушла в декретный отпуск и уже родила ребенка, и той, что заступила на ее место, как на легкую работу, и еще не родила… Выходило, что «документ был, но потом куда-то исчез…»

Попытки найти след документа по правилам, предусмотренным различными толстыми инструкциями, ни к чему не привели. Женщины, почти плача, утверждали, что все делали по инструкции. Отсюда следовал вывод, что пропасть документ не мог. Но его не было, и где он мог находиться, они не знали…

Федя не имел большого опыта расследования случаев «утраты носителей секретной информации», но сообразил, что сверх толстые и сверхмудрые инструкции слишком непонятны для женщин, приходящих на должность инспектора секретного делопроизводства. Следовательно, работали они с документами по каким-то другим, неписаным правилам, которые передавались друг другу с должностью. Несколько часов бился Внучек и все же нашел подход к инспекторам, которые рассказали, как они «упростили» процедуру работы с документами. Стали по упрощенной схеме искать злополучный документ и нашли. Он оказался в столе одного из заведующих отделением.

Найденный документ помог главному избежать выговора, а Феде — приобрести приятеля. Главный после этого случая увидел в Феде не фискала и начальника стукачей, а такого же, как он, специалиста, только из другой сферы человеческой деятельности.

Виктор Витальевич сидел за большим столом, вокруг которого полукругом выстроились кресла, обтянутые драпом синюшного цвета. Высокий колпак да белый халат, надетый поверх костюма, говорили, что это врач, а не завхоз, потому что разговор шел с бригадой строителей из трех человек о ремонте одного из корпусов больницы.

Главный кивнул Феде на кресло и продолжил переговоры, которые закончились словами:

— Вы наши требования знаете?

— А вы наши?

— Тогда договорились…

Еще раз мельком взглянув на Федю, главный открыл ящик стола, достал маленькую коробочку. Проводив до дверей строителей и сказав секретарше, чтобы к нему никого не пускали, так как у него беседа с куратором, он протянул коробочку Феде.

— Дефицит, — сказал он. — Нафтизин… сложно купить, а тебе он сейчас нужен…

— Ты же хирург, а не терапевт… — начал было Федя.

— По твоему хабитусу диагноз может поставить даже коновал… Что привело к нам органы?

— Органы располагают данными, — ответил в тон ему Федя, — что трупы погибших рабочих до сих пор не прошли вскрытия и в ближайшее время не попадут на стол к патологоанатому…

— У нас очередь, да и некоторые неблагоприятные обстоятельства…

— Обстоятельства нам известны.

— А что, КГБ считает бутылки?

— Бутылки — нет, а результаты и последствия пьянок знает.

— Да… никуда от вас не денешься, — произнес главный. — Вот Владимир Иосифович выйдет из запоя и все сделает, а ребят этих, в виде исключения, вне очереди…

— Ждать, пока у судмедэксперта кончится запой, некогда. Пригласи Максимыча, он на пенсии от безделья изнывает…

— Максимычу платить надо.

— Так заплати. Случай из ряда вон, а никому до него дела нет…

— Ладно, Степаныч, — примирительно сказал главный, — считай, что я — твой, что ты меня завербовал. Так это у вас называется?

— Газеты почитай, — ответил Федя, — там все написано.

— Да не обижайся ты, возьму под личный контроль… Но смотри, придут к власти другие люди и притянут меня за сотрудничество с госбезопасностью.

— Не говори ерунды, — сказал Внучек, страшно не любивший подобных шуток и относившийся к ним, как мусульманин относится к хуле на аллаха, — тебя простят, потому что ты делал это во имя спокойствия людей и бескорыстно… Понял?

— Понял, а ты?

— А я… я надеюсь на камеру с солнечной стороны…

4

Тюремная камера с солнечной стороны — не очень умная шутка, которой Внучек в последнее время стал пользоваться все чаще, чтобы отрезать разговоры о будущем ведомства, в котором он работает, и о своем лично.

Впервые сам Федя услышал эту шутку от Данилова, опера, который подбирал его в органы.

— Каждый сотрудник, — говорил Данилов, рекомендуя кандидата на работу, — в известной мере рискует ошибиться. Не ошибся — честь тебе и хвала, ошибся — одна радость, что камера может достаться с солнечной стороны.

Данилов сказал это походя, а Федя слово в слово запомнил и эту шутку и все, о чем тогда говорил Данилов. Было это в восемьдесят пятом.

Страна жила тогда в предчувствии перемен, перемен больших. Все кляли прошлую застойную жизнь и говорили, какой эта жизнь будет теперь, с приходом нового лидера, молодого, энергичного, все видящего и все знающего… А в том, что жизнь не могла быть хуже, никто не сомневался» потому что хуже уже было некуда. Все вспоминали старых руководителей страны с их тяжелыми подбородками, тусклыми глазами, еле ворочавшимися языками и соглашались: да, действительно заехали, дальше уж ехать некуда, докатились до ручки и теперь на все согласны, потому что, опять же, хуже не будет… Еще не было слов: перестройка, альтернатива, гласность, еще не вырубались виноградники, не появились очереди за водкой, а если бы и появились, все равно никто не бросил бы камень в правительство, все «понимали», что это явление временное и скоро таких очередей не будет вообще…

Именно тогда Федю вызвали в отдел кадров и он пошел в заводоуправление прямо в спецовке, надеясь скоро вернуться: что там делать больше получаса?..

Инспектор его участка препроводил Федю к начальнику, а тот любезно предоставил кабинет для беседы с куратором.

Федя не в лесу вырос и понял, откуда этот подвижный мужчина с дежурной улыбкой на лице. Разговаривал он, словно удочку забрасывал и ждал клевка — ответа… Забросит, вытащит с ответом, улыбнется. Если же на крючке ничего не оказывалось, тоже улыбался и вновь закидывал удочку…

Сначала разговор шел за жизнь. К Фединому удивлению, куратор знал о нем то, чего Федя давно уже не вспоминал и хотел бы забыть вообще. Они даже вспомнили случай, который приключился с Внучеком на пятом курсе института… Федя тогда подрался с однокурсниками. Происшествие само по себе ординарное, если бы однокурсники не были иностранцами, обучавшимися в политехе.

И хотя в том случае Федя был четырежды прав, его чуть было не исключили. Куратор сказал, что в той ситуации, он был его сторонником, и даже проговорился, что органам «пришлось подключиться, чтобы восстановить справедливость».

Федя не совсем ему поверил, но, вспомнив все, что произошло тогда: и разбор на комитете, и гневную речь комсомольского вожака института Несмеянова, и готовый, по слухам, приказ об отчислении, и неожиданный спуск дела на тормозах, — пришел к выводу, что так, наверное, и было, хотя мотивы этого поступка компетентных товарищей остались для него загадкой.

Об этом Федя и спросил куратора. Вопрос тому понравился, и он заговорил на языке замполитов, полагая, наверное, что так его аргументы будут весомее. Он сказал, что в органах работают честные и принципиальные люди. И раз уж им вдруг стало известно, что в той истории он был прав, они не могли пройти мимо этого равнодушно. Ведь решалась судьба молодого человека, без пяти минут выпускника вуза, и они, конечно, вмешались, но, разумеется, так, что Федя не заметил этого вмешательства…

Разговор продолжался в том же духе, но Федя чувствовал, что ведется он вовсе не для того, чтобы убедить его: вот, мол, какие мы хорошие.

Так и оказалось. Данилов стал медленно подводить Федю к мысли, что органы ничего не могли бы сделать, если бы не помощь простых советских людей, которая осуществляется…

Краска бросилась Феде в лицо: он понял, куда клонит Данилов, но и Данилов, увидев Федину реакцию, не стал смягчать момент.

— Да-да, — сказал он, — я имел в виду именно то, о чем ты сейчас подумал. Кстати, а сам-то ты как к этой работе относишься?

Он сказал «к работе», а не к деятельности или помощи… Вопрос был, как ловушка с двумя входами, но и тот и другой входы вели в одно место. Скажи, что относишься плохо, — это не так; скажешь, хорошо — значит, вроде как согласен, а Федя вовсе не был согласен и поэтому пошел напрямик.

— Работа эта, наверное, нужна, но я для нее не гожусь…

— Почему? — спросил Данилов и всплеснул руками так, будто Внучек обманул его в лучших чувствах.

— Я уже выбрал свою профессию, она мне нравится, и я не могу менять ее на другую…

— Ну вот, — искренне огорчился Данилов и от досады хлопнул себя по колену ладонью, — а ведь это так, это правда, но не вся… Ведь ты отклоняешь мое предложение (тут он перегнул палку, никакого предложения не было) потому, что боишься не работы…

— Я ничего не боюсь, — сказал Федя, но Данилов его не услышал.

— …боишься не работы, а того мнения, которое сложилось об этой работе… Ну как же, они со стукачами водятся…

Данилов, сам того не ведая, попал в точку, и с этого момента разговор пошел в живом ключе, без штампованных фраз о необходимости и нужности работы органов…

— …так ведь?

— Так, — ответил Федя.

— Так, — повторил Данилов почти радостно, — действительно позорное и помойное занятие, и пусть им занимаются те, кто к нему расположен, а мы останемся в стороне и будем чистенькими.

— Да нет, — стал оправдываться Федя, — я не это хотел сказать… Просто я уже определился в жизни.

— Федя, — как старому другу, положил ему руку на плечо Данилов, — к чертям дипломатию! Ты понимаешь, почему я обращаюсь к тебе.

— Нет.

— Да я просто не могу обратиться с таким предложением к другим.

— Почему?

— У них нет твоих качеств.

— Каких качеств?

— Таких… Вот ты говоришь, что работа эта грязная и помойная.

— Я так не говорил!..

— Вслух не говорил, но про себя подумал.

— Да не думал я, — вяло отмахивался Федя.

— Другой на твоем месте бил бы себя в грудь, — не слушая его, говорил Данилов, — уверял бы в том, что всю жизнь мечтал работать в КГБ, но здоровья, мол, не хватает, а ты ничего такого не сказал. Это во-первых. А во-вторых, сам понимаешь, я этого разговора не завел бы никогда, если бы давно к тебе не присматривался. Есть профессии, которые требуют от людей определенных качеств, и есть люди, которые такими качествами обладают… но не знают об этом. Я — профессионал и вижу, что у тебя есть задатки, вижу, что ты из себя представляешь, а ты этого не осознаешь… Я ведь знаю, если родина скажет тебе, что она в опасности, ты первый пойдешь туда, куда она прикажет… Можешь считать, что такой момент наступил.

— Да я… — начал было Федя.

— Я предлагаю тебе подумать, — по-прежнему не слушал его Данилов, — подумать и решить. У тебя задатки разведчика.

— У меня? — чуть не захлебнулся Федя.

— У тебя! — уверенно подтвердил Данилов. — Понимаешь, все мы воспитывались на дурных фильмах о шпионах и тех, кто их выявляет, и не мыслим себя на их месте. Думаем, что тот мир не для нас, там работают какие-то особые люди. Ерунда, там такие же люди, как мы с тобой, и ко всем им когда-то так же обращались мои коллеги, и они так же, как и ты, таращили глаза, удивляясь этому, поскольку никто из них никогда не думал, что может работать в органах…

— Но я ничего не умею, — сказал Федя.

— Ты многое умеешь, — возразил Данилов, — но сам этого не знаешь. У тебя сколько рабочих на участке, тридцать?

— Тридцать два…

— Тридцать два, — как эхо, повторил Данилов. — До тебя это был самый беспокойный участок в цехе, ни один мастер там не приживался, а пришел ты — и все наладилось… Главное и в твоей настоящей, и в творческой будущей работе не умение скакать с вагона на вагон, стрелять и уходить от наружки… Главное — уметь ладить с людьми, разными людьми. Теперь ты понимаешь, почему в органы не берут тех, кто сам туда просится…

И дальше Данилова опять понесло, и он заговорил так, как говорят политработники, и все аргументы его сводились к одному короткому «надо».

— В прошлом году, — перебил его Федя, — к вам на работу взяли Несмеянова. У него тоже есть необходимые качества?

— Несмеянов — комсомольский работник, его рекомендовал обком партии… Это хорошо, что ты задал такой вопрос, ты многое, значит, понимаешь, но мы замнем это для ясности. Не такими определяется лицо органов…

И Данилов стал защищать честь мундира, ссылаясь на надоевшие всем уже тогда аргументы. Но он не фальшивил, как в то время делали многие, он верил в то, о чем говорил, и это делало ему честь…

Федя ничего не сказал в тот раз Данилову, обещал подумать, но он все решил уже тогда, уже тогда понял, что в его судьбе наступает перелом, которого он почему-то в глубине души ждал. Данилов лишь помог проявиться тому, что уже созрело в нем, в том числе и легкой неудовлетворенности своей работой, несмотря на то, что работе он отдавался весь, с участком сросся так, что даже увольнение пьяницы слесаря Шиманского, прогулы которого стоили Феде не одного нагоняя от начальства, воспринял, как разрыв с приятелем.

Однако сомнения в правильности своего шага не оставляли его вплоть до второй встречи с Даниловым и даже потом, когда он дал согласие и уехал учиться «на шпиона», как шутила Наталья.

А вот Данилов нисколько не сомневался, что Федя согласится. Почему он был уверен в этом, Федя понял позже, когда сам стал искать в массе молодых специалистов возможных кандидатов для работы в органах.

В ту вторую встречу Федя сказал Данилову:

— Если кто и ошибался в выборе, то не я, а — вы, потому что вы знаете, что предлагаете мне, а я покупаю кота в мешке.

— Вот поэтому я тебе и предлагаю, — ответил Данилов. — Я не сомневаюсь в тебе, а если и сомневаюсь, то самую малость, потому что чужая душа — все-таки потемки и никому не дано постигнуть ее до конца, в том числе и тем, кому эта душа принадлежит…

Через два дня Федя вновь поехал к Хуснутдинову.

Водитель отделенческой машины Витя Бодров в армии возил командира саперного полка. В запасе Бодров находился всего полгода и поэтому, когда к нему обращались по фамилии или даже по имени, отвечал: «я», а когда говорили: едем, отвечал — «есть».

Он заменил старого водителя, ушедшего в «стервис».

Работой своей Витя был недоволен. Одно дело возить комполка и быть его личным шофером и денщиком одновременно. Другое — водитель оперативной машины. Здесь у тебя несколько беспокойных хозяев, выезды и маршруты которых непредсказуемы. Ты только приедешь с одним и собираешься сделать машине мелкий ремонт, как выясняется, что надо ехать куда-то с другим опером, а потом опять с первым. А когда опера не пользуются машиной, то ее выпросит для себя секретарша, то есть завканцелярией, и так без конца, и не только по городу, но и в районы, да в любое время года, да в любую погоду… Кто, кроме сотрудников КГБ, поедет в самую грязь в соседний район только для того, чтобы встретиться там «с людьми», как будто в Каминске «людей» для встреч нет?.. В общем, всем этим Витя крайне недоволен и считает, что совершил ошибку, продав себя в КГБ, тогда как его друзья возят иное городское начальство на охоту и сами при этом чувствуют себя вторыми после начальников людьми.

Правда, обо всем этом Витя, несмотря на свою молодость, вслух не говорил, но молчание его красноречивее было всяких слов.

— Что, брат, — говорит ему Федя, когда машина выезжает за ворота и минует оживленный перекресток, на котором отвлекать водителя разговорами никак нельзя, — служба не ахти?

— А-а, — тянет Витя неопределенно.

— Но ты крепись, а то совсем худо будет. К службе привыкнуть надо… Привыкнешь, осмотришься, увидишь, что твоя служба нужна людям, — все станет на свои места, а нет — лучше искать другую работу.

— Да я понимаю, — говорит Витя, хотя видно, что ни черта он не понимает, что ему с первого дня надо было это разъяснить. Но шефу не до него, шеф слишком долго проработал рядом с большим начальством, а оно кадровые вопросы решает быстро и просто: «Мы никого не держим… Не хотите служить — пишите рапорт».

Меж тем миновали железнодорожный переезд и выехали на бетонку, вдоль которой располагались небольшие строительные организации, никакого отношения к ТЭЦ не имеющие. Когда-то они прилепились к станции, чтобы не тянуть далеко теплосети. Теперь — стали помехой для нового строительства, потому что занимали место будущего энергоблока и не давали Хуснутдинову развернуться. Возникла патовая ситуация. Хуснутдинов не мог переместить их сам, а организации на перемещение не имели средств…

Проехали спецкомендатуру и остановились у крыльца СМУ.

Федя поднялся на второй этаж.

— Шариф Шафутдинович заняты, — сказала Феде секретарша с явным удовлетворением, — у него совещание… — Она питала к Феде неприязнь, но не обычную неприязнь как к сотруднику КГБ, порожденную временем, а неприязнь женщины, которая ревнует всех к предмету своей страсти.

«Опер не должен позволять на себе кататься», — вспомнил Федя одну из шутливых курсантских заповедей и решил уесть Агнессу Васильевну.

— Я подожду, — сказал он, — у начальника спецкомендатуры. Номер у вас на столе…

Федя задел самое больное место Агнессы Васильевны. Ей всегда меньше всего хотелось выполнять чьи-либо просьбы. А тут попробуй-ка не выполнить. Женская интуиция подсказывала ей, что этот тип, несмотря на приветливую улыбку, может быть опасен. Он никогда не приезжал просто так. Его, хотя и без особой радости, всегда принимал Папа, и Папа будет недоволен, если встреча не состоится по ее вине, вдруг кагэбешник приехал с чем-то полезным для Папы…

Федя спустился вниз и прошел в здание спецкомендатуры. Начальника не было, но это тоже устраивало Федю: телефоны начальника и дежурного из экономии были запараллелены.

В дежурке спецкомендатуры сидел младший сержант, которого Федя однажды уже видел в райотделе, он, видимо, подменял дежурного, поскольку дежурными «ходили» офицеры.

— Как оперативная обстановка, коллега? — спросил Федя после приветствия.

— Все нормально, тащ капитан, — ответил сержант и зарделся от слова «коллега». Он тут же бросился вытаскивать из-под стола второй стул, поясняя, что спрятать его туда приказал начальник, чтобы посторонние не приходили сюда и не точили лясы с дежурными. Потом объяснил, что в горотделе всех офицеров собрали на совещание и он подменяет дежурного, а вообще-то работает в патрульно-постовой службе.

Федя поблагодарил за стул, любезно предоставленный младшим сержантом, но долго сидеть не пришлось. Зазвонил телефон, и женский голос попросил пригласить Федора Степановича.

Прощаясь с младшим лейтенантом, Федя пожелал ему спокойного дежурства и спросил, как его зовут.

— Валера, — ответил тот, а потом добавил: — Смирнов.

— Ну, до встречи, Валера Смирнов, — сказал Федя, совершенно не предполагая, что скоро они действительно свидятся.

Хуснутдинов встретил Федю, как родного брата, встал, пошел навстречу, картинно раскинув руки.

— Чем интересуются спецслужбы? — спросил. Федя, так же, как и Хозяин, раскинув руки в стороны и в том же духе, ответил:

— Шариф Шафутдинович, вам бы в КГБ работать, вы с порога поняли, чем интересуются спецслужбы.

— Ну нет у меня столяров, нет… запили… Я же дерево дал? Дал… Пусть они сами пошевелятся, а то у нас все готовы на чужом горбу в рай въехать…

— А ведь ты не прав, Шариф Шафутдинович, — сказал Федя в стиле тех надписей на майках, которые уведомляли, что «Егор не прав», — ой как не прав… Я знаю, что Хуснутдинов дал дерево, но дело в том, что два ваших лучших и единственных столяра отсутствуют на работе, запили якобы… Да не запили они, а, по непроверенным данным, квартирку обустраивают кому-то…

— А вот это ты зря, — грозно сказал Хуснутдинов, — это прямо сталинизм какой-то… КГБ за каждым шагом следит, кто где работает, кто кому квартиру отделывает… Так?

Хуснутдинов шел ва-банк. Но Федя-то понимал — это блеф. Хозяин, как курица-мать, уводит коршуна Внучека от своего цыпленка.

— Избави Бог, — сказал Федя, сделав вид, что чуть смутился от натиска Хозяина, — но мне стыдно, что уже неделю трубоклады не могут отправить погибших домой, и все потому, что где-нибудь кого-нибудь нет… То патологоанатома, чтобы сделать вскрытие, то столяров, чтобы сделать гробы и ящики, потому что без первых их в больнице не выдают, а без вторых на железной дороге не примут… А завтра выяснится, что в субботу-воскресенье товарная станция не принимает, а в понедельник еще что-нибудь случится…

— Ну да, — продолжал перечень Хуснутдинов, — а потом Первое мая…

— Да не в Первом мае дело, — устало сказал Федя.

— Где работают столяры? — закинул удочку Хуснутдинов.

— Ну откуда мне знать, — ответил Федя, — у нас на дворе не сталинские времена…

— Все, сегодня же начнут, я лично проверю.

— Шариф Шафутдинович, — польстил ему Федя, — уж пожалуйста…

— Все будет нормально… — Провожая Внучека до дверей, он вдруг спросил: — А зачем тебе все это нужно? Боишься, что опять массовые беспорядки начнутся, а ты тут вроде как за безопасность ответственный?

— Не знаю, — честно признался Федя, — наверное, когда вот-вот обрушится мост, кто-то должен встать под него.

— Э, брат, — сказал Хуснутдинов, — когда рушится мост, сделать что-либо нельзя, только себя погубишь… — И покачал головой.

Что означали эти покачивания, Федя не понял, несмотря на всю свою оперативную подготовку.

В приемной, сказав секретарше: «До свидания», Федя не мог не заметить, как подавила она в себе открыто враждебный взгляд.

Ничего не поделаешь. За столом в приемной сидел как раз тот цыпленок, которого спасал Папа и в квартире которого два лучших и единственных столяра СМУ делали встроенный шкаф.

5

В отделении его ждал шеф.

— Как идут дела с расследованием на станции? — спросил он.

— Идут, идут, — попробовал отшутиться Федя, — но очень тихо, маленькими такими шажками.

Шеф шутки не принял.

— Федор Степанович, — сказал он назидательно, — шутки в сторону, работать нужно активнее. До истины докопаться первыми должны мы.

— Почему именно мы? — спросил Федя, хотя мог и не спрашивать, так как знал, что ответит ему Карнаухов.

— Мы имеем возможность получить конфиденциальную информацию о причинах ЧП, а прокуратура такой возможности лишена, — как на занятии, произнес шеф.

— Да я не об этом, я полагаю, что нет большой разницы, кто из нас первым доберется до истины…

— Ну вот, — сказал шеф, — не ожидал от вас, Федор Степанович, я-то думал, что мы с вами союзники… — и покинул Федин кабинет.

Когда дверь за ним закрылась, Федя подумал, как резко меняет человека кресло начальника. Хотя и слабым опером был Карнаухов, но не настолько, чтобы не знать — докопаться до истины можно, только получив точную информацию о причинах и мотивах случившегося. И те, и другие, во-первых, лежат очень глубоко, а во-вторых, если люди заинтересованы в их сокрытии, прячутся еще глубже.

Знал и знает это Карнаухов, а вот поди ж ты, став шефом, в упор не замечает той простой истины, что дело не в самой информации о происшествии, а в том, чтобы эта информация была положена в основу каких-то действий, которые создавали бы условия для устранения в будущем таких происшествий.

Знает шеф и то, что информация, которую нужно получить, лежит на дне человеческих душ. В спокойном состоянии разглядеть ее трудно. Другое дело, когда спокойствие души нарушено, когда что-то взбаламутило это спокойствие и крупицы истины поднялись со дна, так что их можно рассматривать и оценивать…

Феде надо нарушить спокойствие в душах лиц, причастных к происшествию, и тогда все станет на свои места. Но Федя занят другим — пытается устранить последствия случившегося, что не является его прямой обязанностью. Но греха в этом большого нет. Конечно, если узнает шеф, не миновать упреков, но и это не страшно. Можно будет оправдаться тем, что он работал на предотвращение возможных последствий случившегося, а это, само по себе, связано с его работой. Хотя все это от лукавого: если Феде удастся локализовать конфликт — этого никто не заметит. Ежели все будет наоборот, возмущенные трубоклады поднимут рабочих, то его взгреют за то, что «не принял меры»…

Размышления Феди прервал телефонный звонок.

— Здравствуйте, — произнес женский голос. — Это… это…

— Да-да, — ответил Федя, вспоминая непривычное для здешних мест имя и отчество, — это я, Мальвина Брониславовна.

— Федор Степанович, Федор Степанович, — зашептала женщина, — я… я вам это… билет отложила…

— Когда можно приехать? — спросил Федя, мгновенно сообразив, в чем дело.

— Сейчас…

Федя пулей выскочил в коридор и дернул дверь кабинета начальника — она была закрыта.

— Владимир Ксенофонтович уехали, — услышал он голос Байметовой, напомнивший ему Агнессу Васильевну.

— Я скоро, — сказал он ей и бросился к выходу… Ему повезло, пару остановок до автостанции, где Мальвина Брониславовна работала кассиршей, он доехал на автобусе и на месте был уже через десять минут.

Мальвина Брониславовна, увидев Федю в окошко кассы, тут же это окошко захлопнула и открыла дверь.

— Федор Степанович, Федор Степанович, — зашептала она, испуганно косясь на закрытое окно, — я видела этого… с бородой…

Мысленно отругав «экономистов» управления, приславших одну фотографию по ориентировкам на розыск, Федя достал из внутреннего кармана несколько фотографий и стал раскладывать их на столе.

— Вот он, вот, — сказала Мальвина Брониславовна и ткнула пальцем в бородатого мужчину…

— Когда он был здесь?

— Минут пятнадцать назад, заглянул в окошко, но билета брать не стал, испугался, наверное…

— Какого он роста?

— Не знаю, — ответил Мальвина Брониславовна, — окошко низко врезано: все наклоняются…

Федя вышел из домика станции и огляделся.

Итак, в Каминске появился объект всесоюзного розыска под условным именем «Борода». Вероятность его появления в Каминске, по теореме Чебышева, была настолько мала, что равнялась нулю. И тем не менее… Ведь может кому-то выпасть выигрыш при шансе один на миллион.

Федя вернулся в отделение и хотел доложить о сигнале шефу, но того по-прежнему не было.

Он прошел к себе, открыл сейф и внимательно перечитал ориентировку.

«Бороду» звали Александром, было ему сорок лет, роста он был среднего, сто семьдесят сантиметров, склонен к полноте, между большим и указательным пальцами правой руки имел наколку «Саша». Борода гастролировал по Союзу, в основном по городам, где были оружейные и военные заводы, скупал оружие и продавал его в горячие точки, баснословно на этом наживаясь.

Ориентировка заканчивалась словами: «Санкция на арест имеется».

Шеф появился перед самым окончанием рабочего дня. Они заперлись в его кабинете, обсудили поступивший сигнал и сошлись на том, что это не мог быть «Борода», потому что в Каминске нет оружейных заводов и «Борода» не настолько глуп, чтобы самому идти на станцию. Согласно той же ориентировке, у него было два телохранителя. Уж одного-то можно было послать за билетом… Около девяти в квартире Внучека зазвонил телефон.

— Это тебя, — сказала Наталья, оказавшаяся к телефону ближе, — мужик какой-то…

— Федор Степанович, — произнес мужской голос, — только что я подвозил к ресторану четырех человек… Двое с оружием, один с бородой…

— Ты не ошибся, видел оружие?

— Обижаешь, Степаныч, — сказал звонивший, — я же в армии служил и видел пистолеты… Это не Макаровы, а парабеллумы…

— Ох… — чуть было не выругался Федя. — А какого роста бородатый?

— А черт его знает, он сзади сидел, но очень похож… роста бородатый?

— А черт его знает, он сзади сидел, но очень похож… копия Карл Маркс.

— Спасибо, — сказал Федя и хотел назвать фамилию говорившего, но сдержался: рядом была Наталья, а конспирация, она и в Каминске — конспирация.

В следующую минуту Федя загнал Наталью в кухню, закрыл дверь, чтобы она не могла расслышать разговор, и стал набирать номер начальника…

— Есть еще один сигнал, — сказал Федя шефу, — в ресторан десять минут назад таксист подвез четырех мужчин, один из них по приметам похож на «Бороду».

Федя ничего не сказал про оружие, не хотел лишаться помощника. Но шеф, он и в Каминске — шеф, чтобы видеть все на три метра под землю и чувствовать опасность за километр.

— Ну, действуй по обстановке, — сказал он, — ты парень опытный, в милицию обратись, а у меня что-то тахикардия разыгралась… Но держи в курсе…

Федя оделся, открыл дверь в кухню.

— Я на работу, — сказал он Наталье, — скоро вернусь. — Хотя гарантию того, что он вернется скоро и вообще вернется, мог дать только господь Бог.

— Работнички, — презрительно скривившись, сказала Наталья, разумеется, имея в виду его и шефа.

Уже выйдя на улицу, Федя пожалел, что не попросил шефа хотя бы прийти в отделение, на телефоне посидеть, пока Федя будет «руководить операцией», да сейф свой открыть, в котором лежит оружие сотрудников. Тут жители Каминска второй раз за два года могли услышать из уст Феди длинное ругательство. Вся шпана вооружилась, и даже нормальные каминцы стараются без ружья во двор не выходить, а сотрудники госбезопасности хранят оружие в сейфах начальников.

«Таков приказ», — говорит шеф. Но приказы не учитывают многих вещей начальственной тахикардии, например, — с такими мыслями Федя дошел до райотдела милиции.

— Есть кто-нибудь? — спросил у дежурного, сидящего за плексигласовой перегородкой.

— У-у, — ответил тот.

— Открой дверь, — сказал Федя, — позвонить надо… Дежурный нехотя поднялся, нехотя подошел к двери и впустил к себе Федю.

— Начальник, — сказал Федя, дозвонившись до Узякина, — выручай, объект розыска объявился… с оружием. Ориентировка совместная.

Федя на самом деле не помнил, совместная с МВД была ориентировка или нет, но решил таким образом «связать» Узякина.

— Знаешь, — ответил Узякин, — я бы сам приехал, но не могу, на выходном я и поддал крепко, так что, сам понимаешь, мне в таком виде ни в отделе, ни на улице показываться не стоит… Но я тебе дам людей. — Наступила пауза, видимо, Узякин думал, кого из «людей» он может дать, потом послышалось ругательство и, наконец, он произнес: — Дай трубку дежурному… У нас все в разбеге, притоны проверяют…

Дежурный по мере того как слушал начальника, все вытягивался, вытягивался вверх, потом проорал: «Есть!» — и стал звонить по внутреннему.

Минут через десять в дежурке собрались: капитан Минаенков, мужчина лет сорока с небольшим, который «сидел» на розыске без вести пропавших, и знакомец Внучека младший сержант Смирнов.

— Поступаете в распоряжение капитана КГБ, — торжественно сказал им дежурный. — Приказ начальника… Федю потихоньку начало трясти, то ли от предчувствия опасности, то ли от чересчур медлительных действий дежурного и малочисленности подкрепления, которое тот нашел ему. Если в ресторане действительно сидит «Борода» да еще со своими крутыми телохранителями, можно сразу просить дежурного позвонить в «Погребок».

— Оружие есть? — спросил Федя у подкрепления.

— Есть! — почти радостно сказал капитан, распахнул китель и стал рвать из кобуры пистолет. Вынул он его с третьего рывка.

— Посмотри, заряжен ли, — съязвил дежурный, нарушив субординацию, поскольку сам был лейтенантом. Но ирония была к месту, капитан потому и оставался капитаном в свои сорок с небольшим, что был крайне неловок, любил выпить и являл собою предмет насмешек в райотделе.

— А у меня нет, — послышался голос Смирнова.

— Возьми автомат, — сказал ему капитан-розыскник.

— Так я ему и дам! — уперся дежурный.

— Позвоните начальнику, — сказал Федя.

Но дежурный уже понял свою ошибку и, чтобы не получать от начальника «очередного вливания», пошел открывать оружейку…

Федя, капитан-розыскник и младший сержант сели в ПМГ и поехали к ресторану. У крыльца первые двое вышли из машины, а сержант и водитель остались в резерве.

В дверях ресторана Федя и капитан замешкались на секунду.

Феде очень захотелось, чтобы в ресторане не было никого с бородой.

Однако судьба распорядилась иначе. В левом углу зала сидели четверо мужчин. Одного взгляда было достаточно, чтобы сказать — не местные. Бородатый сидел боком к двери.

— Ну прямо Карл Маркс, — сказал капитан.

Федя после этих слов вздрогнул, так как «Борода» действительно походил на Маркса.

— Есть идея, — сказал капитан, — я щас официантку приведу. — И, не ожидая ответа «руководителя операции», пошел в зал.

К удивлению Феди, мало кто из посетителей обратил внимание на капитана, который пришел в форме да еще и уселся с видом завсегдатая за стойку бара.

Сквозь стеклянную дверь Федя видел, как капитан о чем-то говорил с барменом. Бармен подозвал официантку. Потом они стали шептаться, втроем, а на стойке появился стакан красного вина. Капитан тяпнул его, занюхал рукавом и пошел к дверям вместе с официанткой.

Четверка за столом не обратила на эту странную пару никакого внимания.

— Знакомьтесь — это Люся, — сказал капитан. Официантка жеманно протянула Феде руку, и он ужаснулся: она была пьяна.

— Ерунда, — сказал капитан, увидев Федино замешательство, — Люсьен все сделает в лучшем виде… Люсьен, подойди к тому столику и скажи кому-нибудь, что его в вестибюль приглашает баба… Он подумает, что это та баба, с которой он танцевал, и выйдет… Ясно, Люсьен?

— Ясно, — сказала Люсьен и пошла к дверям.

В следующую минуту капитан вытолкал из вестибюля двух пьяных, пообещав, если не уберутся, сдать их в вытрезвитель, махнул рукой с крыльца сержанту, поставил на входные двери швейцара, который, оказывается, хорошо знал капитана и называл его Колей.

Люся, как было видно сквозь стекло, стояла посередине зала и смотрела на часы. Затем она подошла к столику и бесцеремонно хлопнула по плечу крайнего мужчину из тех, кто сидел за столом с «Бородой». Тот посмотрел на Люсю, но, видимо, ее состояние не внушило ему подозрений. Он встал и пошел к вестибюлю…

Как только он вышел, капитан схватил его за шиворот, прорычал: «Спокойно… милиция…» — и поставил лицом к стене. Федя помог обыскать мужчину: оружия у него не было.

— На выход, — сказал капитан грозно, и мужчина через полминуты сидел в ПМГ за решетчатой дверью.

Успех вскружил головы.

— Люся, давай, — махнул капитан официантке, и Люся пошла к столику.

Второго взяли так же ловко, как и первого. Но вот беда: оружия у него тоже не оказалось. Таким образом, возможности взять вначале вооруженных членов группы исчерпались. Надо было спешно придумывать что-то новое.

— Что будем делать? — спросил капитан; глаза его блестели не то от волнения, не то от выпитого вина. — Третий раз они на эту удочку не пойдут.

Только он кончил говорить, как, к ужасу всех участников «операции», Люся, находящаяся в зале, посмотрела на часы, пьяно качнулась и пошла к столику… Бородатый и последний его спутник не дослушали ее, встали, одновременно и решительно двинулись к входным дверям.

— Валера, — крикнул капитан сержанту, — поставь автомат на предохранитель, а то ты нас постреляешь…

Валера стоял от дверей дальше всех. Федя и капитан были в поле огня.

В это время стеклянная дверь открылась и в вестибюле показался бородатый со своим спутником. В мгновение ока перед Федей пронеслись все ошибки «операции», и он подумал, что его «преподы», знай, что он будет так организовывать задержание, никогда не выпустили бы его из стен учебного заведения.

— Милиция, руки вверх, лицом к стене! — заорал капитан.

Крик не дошел до сознания бородатого и второго. Зато щелчок предохранителя и характерный звук затворной рамы автомата, досылающей патрон, произвели на них сильное впечатление, впрочем, как и на Федю с капитаном.

У Феди подогнулись колени, поскольку он понимал, что стрелять сержант мог только через его спину, а капитан зашипел: «Я что тебе говорил?»

Бородатый, его спутник, Федя и капитан остолбенели… Первым в себя пришел розыскник. Он схватил бородатого за шиворот и потащил к стене, Федя более неуклюже сделал то же самое со вторым.

А сержант, вошедший в роль, грозно заорал:

— Оружие, где оружие?

У бородатого пистолет оказался за поясом брюк на животе, а у его спутника — на спине. Он, видимо, приглашал кого-то из женщин танцевать и переместил его туда.

Когда двух последних задержанных вели к ПМГ, Федя обратил внимание, что бородатый выше его. А Федин рост — метр семьдесят семь.

В райотделе они обыскали четверку и рассмотрели оружие. Таксист правильно сказал — это были не «Макаровы». Но и не парабеллумы. Таксист принял за таковые спортивные пистолеты «Марголина».

Через полчаса выяснилось, что четверка приехала на соревнования по стрельбе, но в нарушение инструкции пистолеты носила с собой…

— Что будем делать? — спросил на этот раз Федя капитана.

— А ничего… Нарушение налицо. Этих отпустим, за пистолетами пусть завтра придут, начальник им по штрафу выпишет, стрелки хреновы… — сказал капитан.

Он сам распорядился отпустить задержанных и вернулся в кабинет, где Федя докладывал по телефону своему начальнику об «операции».

— Значит, это не он? — поинтересовался шеф так просто, будто речь шла о человеке, которого приняли за приятеля, но потом поняли, что обознались.

— Не он…

— Ну и слава Богу, — сказал неверующий шеф и положил трубку.

— Ну чё, — по-свойски предложил Феде капитан-розыскник, — ко мне зайдем, обмоем удачное задержание?

— Нет, — сказал Федя, — мне домой нужно.

Уже выходя из отдела на улицу, он услышал, как Валера Смирнов говорит кому-то с горечью:

— Понимаешь, бандгруппу задержали, а кагэбешник их всех отпустил…

На улицах горела жидкая первомайская иллюминация, которой Федя совсем не заметил, когда спешил в милицию и ехал в ресторан.

С фасадной стороны «крейсера» стояла группа парней человек восемь-десять.

Федя не пошел коротким путем, задворками: спешить было некуда, да и на неприятность не хотелось нарваться. Однако неприятности поджидают нас не только на задворках.

Из-за большого тополя вдруг появился подросток лет пятнадцати и заслонил Феде дорогу.

«Все ясно, — подумал Федя, — это «зачинатель», его задача «прискребаться» к прохожим. Он выводит прохожего из себя, а те, что стоят у дома, спешат к нему на выручку, так как «какой-то козел хотел ударить Ваську, Петьку, Косого, Хрипатого…» — впрочем, ни имена, ни клички значения здесь не имеют».

Резкий свист из группы, до которой было метров тридцать, не остановил подростка.

— Дай закурить, — произнес он сиплым голосом «прискребку», известную в Старом Свете с тех пор, как Колумб привез из Нового Света первый мешок с махоркой…

Федя ухватил подростка за рукав куртки, потянул рукав влево вверх, а когда тот развернулся к нему боком, ткнул стопой под колено. Сопляк стал медленно опускаться на землю. Однако, падая, он бросил на Внучека уверенно-нагловатый взгляд, который говорил: «Ой, что сейчас будет!..»

Федя переступил через него и пошел дальше, на девяносто процентов уверенный, что дальше ничего не будет. Глушак свистом предупредил сопляка: этого мужика надо пропустить. Сопляк либо не услышал, либо не понял, за что и был наказан. Глушак отлично понимал, что конфликт с опером КГБ может ему дорого обойтись. Законы жизни — ничего не попишешь. Здесь все, как в природе: хищник съедает не просто травоядного, а слабого травоядного, который не может причинить тебе вреда ни в момент съедения, ни после, если ему вдруг удастся вывернуться…

Дома Федя переругнулся с Натальей и пошел, как у них водилось, спать на кухню.

Возбуждение, вызванное «операцией» и стычкой с малолетками, не давало ему заснуть.

«Охо-хо, — думал он, — а ведь, не узнай меня сегодня Глушак, попал бы в переплет. «Всемером и шестерки заклюют», — вспомнилась ему зековская поговорка.

Он представил себе, как разозленный «прискребатель» ждет следующую жертву, чтобы компенсировать неудачу. Встал, позвонил по телефону дежурному по горотделу милиции.

— Это Внучек, — сказал он лейтенанту. — Там у «крейсера», Глушак со своей бандой развлекается…

— Понял, сделаем, — ответил дежурный, пролив некоторый бальзам на Федину рану, хотя наш герой очень сомневался в том, что это «сделаем» будет выполнено.

6

В понедельник с утра Федя смотался на железнодорожную станцию, попросил начальника посодействовать трубокладам в отправке погибших и заехал в прокуратуру.

— Что нового? — спросил он у Семена.

Толстых писал обвинительное заключение по какому-то уголовному делу и сидел по уши в бумагах.

— Ничего нового, — ответил он. — Постановление о назначении технической экспертизы я вынес. Будем ждать результатов…

— Никто не давит авторитетом?

— Ну как же, навязывают мысль, что все это Атоманский подстроил. К прокурору приезжал главный инженер «Союзжелезобетонконструкции»… По-моему, он еще в Каминске…

— А как Хуснутдинов?

— Никак… Это не его епархия, и он особо не волнуется.

В это время к Семену зашла секретарша и, раскланявшись с Внучеком, передала просьбу прокурора срочно показать материалы по происшествию на ТЭЦ.

— Руководство беспокоится, — заговорщицки сказала секретарша Феде, из чего тот понял, что она считает его вполне своим, раз делится столь конфиденциальной информацией.

— Шефа опять кто-то покусывает, — сказал Семен. — Ну, до встречи…

Припекло солнце. Дул весенний ветерок, суша каминские тропинки и дороги. Федя шел в отделение, думая, что происшествием теперь придется заняться только после праздников. Если трудовые будни для многих праздники, то для сотрудников госбезопасности — наоборот.

Но прошли праздники, начались будни, а Федя так и не придумал, как «замутить» воду… Уже трубоклады давно справили девятидневные поминки, уже разъехались спецы технической инспекции, уже вновь закрепили трос и начали гонять лифт вверх и вниз, сначала осторожно, потом — нормально, как и следовало по инструкции, а далее, как и раньше, со значительными перегрузками, но вода вокруг главных действующих лиц, могущих прояснить ТЭЦовское происшествие, по-прежнему была чистой, как слеза ребенка.

10 мая после обеда шеф пригласил Федю к себе.

— Как дела с ЧП на станции? — строго спросил он, и Федя понял, что это не праздный вопрос: шеф чем-то располагал, поэтому и вел себя так уверенно и строго.

— Никак, — не стал хитрить Федя, чтобы угадать, что же за карты появились в руках начальника, и, исходя из этого, сыграть свою партию.

— Значит, нет ничего? Плохо, батенька, работаете, — сказал шеф и протянул Внучеку листок с печатным текстом.

Анонимка была в два адреса: в управление КГБ и в Каминское горотделение.

«Подстраховались», — механически подумал Федя, оценивая «компетентность и осведомленность» автора.

Анонимка была длинной, но суть ее сводилась к тому, что «следователь Толстых пытается увести от ответственности Атоманского, истинного виновника гибели трубокладов, так как он подстроил обрыв лифта, а сам остался цел», — а дальше шла полнейшая ерунда, поскольку аноним утверждал, что Атоманский, «желая отомстить бригадиру, то есть начальнику, совершил террористический акт, и дело о гибели трубокладов должен расследовать комитет государственной безопасности».

— Ну что? — спросил Карнаухов.

— Ахинея, — ответил Федя. — Даже невозможно предположить, что писал взрослый человек. Хотя сейчас всякий школьник знает, что анонимных писем не бывает, пиши хоть левой ногой, хоть на машинке печатай, это во-первых, а во-вторых, направлять нас на работу по этому следу, значит, разрушить ту версию, которую аноним предлагает. Потому что признаков теракта в действиях Атоманского нет.

— Возможно, возможно, — сказал шеф, — однако, чтобы опровергнуть все перечисленное, мы должны доказать, что в действиях Атоманского не было умысла на подрыв или ослабление Советской власти.

— Доказывать или опровергать нужно доказательствами, а не анонимками, которые, как известно, доказательствами не являются.

— Как сказать, как сказать, — произнес шеф. — Письмо направлено в два адреса: значит, через неделю жди первого экземпляра с препроводительной и резолюцией «разобраться». Так что не обращать внимания на письмо нельзя.

— Да нет в этом письме ничего для нас интересного, — вяло отмахивался Федя.

— Чтобы так говорить, нужно иметь факты, опровергающие анонима, а у вас их нет.

— A y анонима они есть?

— Мы перед анонимом не ответчики, нам аноним денег не платит.

— Но…

— Никаких «но»!

Плюясь в душе, Федя взял письмо и ушел в свой кабинет. Там он вновь перечитал его и пришел к выводу, что написать анонимку мог человек, от роду которому было лет шестнадцать-семнадцать. Приближенные Хуснутдинова не могли написать сие без разрешения или без молчаливого согласия Папы, а тот дать такого согласия не мог, поскольку обрыв лифта у субчиков не его горе.

И вдруг Федю осенило. «Идиот, — подумал он, — ты забыл правило не считать других глупее себя. А что, если автор специально подставляет беднягу Атоманского, зная, что версия эта не будет подтверждена… Но анониму не нужно этого: аноним прячет что-то другое, но что? Нарушения ТБ? Слишком мелко… Есть что-то еще. Это точно».

С осознанием этого к Феде пришло и то, что не приходило эти две недели. Он понял, как можно взбаламутить воду, чтобы в мутной водичке решить все проблемы и ответить на все вопросы.

Первое, что сделал Федя во исполнение задуманного, — достал из стола папку с образцами шрифтов пишущих машинок.

Машинка, на которой был отпечатан текст анонимки, явно «Ятрань». Но среди имевшихся в наличии образцов каминских «Ятраней» такого оттиска не было. И Федя пошел другим путем. Он взял линейку и тщательно исследовал частные признаки шрифта. Искомая машинка плохо пропечатывала верхнюю перекладину у литеры «г», у литеры «о» был едва заметный разрыв слева, а литера «а» чуть наклонена вправо, будто она все время спотыкалась, цеплялась хвостиком за неровности на бумаге.

Выждав два дня, Федя поехал на станцию. Оставив машину у конторы СМУ, он зашел в спецкомендатуру. Маленький и юркий, как ящерица, капитан Масловец, имевший у спецконтингента кличку «Крученый», перебирал бумаги у себя в кабинете.

После непременных вопросов, именуемых дежурными, о жизни и оперативной обстановке Федя «зацепил» начальника за самое больное место — план.

Начальник спецкомендатуры тут же начал клясть Хозяина, «от которого все зло на свете». И если бы не его тупость и не самомнение, если бы он не считал себя, как Чан Кайши, специалистом во всех вопросах, то Масловец сейчас бы горя не знал, руководил бы спокойненько условно-осужденными, а не этими…

После всех причитаний Масловец в который раз рассказал Феде историю о том, как Хозяин написал письмо в УВД, не согласовав его даже с начальником милиции. Федя искренне посочувствовал ему и попросил показать это злополучное письмо, с которого началась каминская спецкомендатура. Письмо это хранилось у Масловца, и он частенько показывал его коллегам, как и то, в котором Хуснутдинов, пытаясь исправить свою ошибку, просил увэдевское начальство о смене профиля спецкомендатуры с «условно-освобожденного» на «условно-осужденный».

Масловец достал из сейфа письмо, отдал Феде и, стоя у него за спиной, начал комментировать слог Шарифа Шафутдиновича. Делал он это чрезвычайно зло и изобретательно, но Федя его не слышал: он весь превратился в глаз, а глаз, как известно, только видит.

Феде стоило большого труда не показать свою радость, когда он сразу же наткнулся на спотыкающиеся «а» и литеры «г» со слабой пропечаткой верхней перекладины.

Он вернул письмо Масловцу, поговорил еще немного обо всем и ни о чем и направился в здание напротив.

— Агнесса Васильевна, — сказал он секретарше, — Шариф Шафутдинович меня ждет…

Фраза эта была первым, что взбрело ему в голову, потому что он плохо соображал сейчас, возбужденный тем, что наконец нашел ниточку, которая приведет его к клубочку.

— Шариф Шафутдинович ждет вас, — ответила секретарша, и взгляд ее не был враждебен, а скорее выражал озабоченность, если не испуг.

Хуснутдинов встретил его, как и в предыдущий раз, почти с радостью.

— Времени в обрез, — сказал Федя, — я буквально на минутку… Какой-то супостат написал в управление и к нам анонимку о том, что Атоманский единственный виновник случившегося. Анонимка напечатана на машинке… Тут Федя сделал паузу.

— Ну-ну, — сказал Хуснутдинов, почти не волнуясь.

— На той машинке, что стоит у вас в приемной, Шариф Шафутдинович.

Федя оставил Хуснутдинову лазейку для отступления специально. Он мог бы сказать: на той, что у Агнессы Васильевны, и тогда Хозяину вывернуться было бы труднее.

— Кто вам сказал?

— А нам ничего говорить не нужно, — ответил Федя. — Анонимка ушла в два адреса, а у нас в управлении эксперты в десять минут не только машинку вычислят, но и облик анонима установят, как на фотороботе (тут Федя загнул, однако обман подействовал — Хозяин чуть покраснел, но тут же взял себя в руки).

— Сторожа уволю… Агнесса Васильевна все жалуется: чехол на машинке не так лежит…

— Но это что, это было позавчера, — словно не слыша его, продолжал Федя, — а сегодня еще одно письмо пришло, напечатано на той же машинке, но уже за подписью начальника второго участка. Хотя это, скорее всего, липа, кто-то хочет подставить его или просто отвести от себя внимание.

— Нельзя ли взглянуть, — спросил Хуснутдинов, — на то, что сегодня пришло?

«Ага, — удовлетворенно подумал Федя, — то, что пришло позавчера, тебя не интересует… Ну, конечно, стоит ли читать письмо, которое ты, может быть, сам дал команду написать».

— Да что вам эти анонимки? — сказал Федя. — Скорее всего, и в первой, и во второй ерунда полнейшая, хотя… Может быть, мне стоит переговорить с начальником второго участка?

— И все-таки, — продолжал настаивать Хуснутдинов, покраснев, — ну хоть одним глазком.

— Нет-нет, Шариф Шафутдинович, — сказал Федя, а потом, словно выдавая государственную тайну, добавил почти шепотом: — Одно могу сказать… Во втором послании говорится, что первую анонимку написали вы.

— Я… я… — поперхнулся Хозяин и из красного сделался багровым.

— Ну ладно, задержался я тут у вас… Машинку закрывайте под замок, чтобы кто попало ею не пользовался. Свой имидж беречь надо, ведь так и действительно могут подумать, что вы дали поручение секретарше анонимку напечатать.

На Хуснутдинове не было лица, он невразумительно бормотал:

— Как можно… да разве так кто-нибудь может подумать… да разве…

— Да, кстати, а где я могу найти начальника второго участка?

— На строительстве, — сказал Хуснутдинов. — А лучше приходите завтра на планерку, и после мы с ним поговорим.

— Хорошо, завтра так завтра.

Все шло прекрасно. Хуснутдинов всполошился и теперь не преминет, конечно, встретиться с начальником второго до него.

Федя не пошел вниз, а прошел к умывальнику, постоял там минуту и направился обратно. Он надеялся услышать, как Хуснутдинов дает секретарше указание разыскать начальника второго участка.

Хуснутдинов действительно находился в приемной. Он действительно ждал, пока Агнесса Васильевна отыщет что-то в какой-то книге. Но здесь «великий психолог» Внучек ошибся: это была не телефонная книга, а толковый словарь, в котором секретарша безуспешно пыталась отыскать значение слова «имидж».

Федя вышел на улицу, сел в машину.

Конечно, с начальником второго участка он ни встречаться, ни говорить не будет. Завтра он позвонит Хуснутдинову, скажет, чтобы он не брал в голову тот бред, что написан в письме, и все. Но это будет завтра, а сегодня пусть Папа помается и поволнуется, ему будет полезно: сам заварил эту кашу…

Ближе к вечеру позвонил Толстых, и Федя пошел к нему. В коридоре прокуратуры, рядом с кабинетом Семена, сидел Баженов — главный механик «Союзжелезобетонстроя». В Каминске он появлялся наездами, Федю не знал и поэтому неприязненно посмотрел ему вслед, видя в нем очередного блатного посетителя, который будет отвлекать следователя от дела. Конечно, он не стал возмущаться, хватать Федю за рукав, говорить, что сейчас его очередь, нет, но все это было написано у него на лице — жестком, обветренном лице строительного начальника, который держит в своих руках зарплату, благополучие и даже жизнь большого количества людей в спецовках.

Баженов также не знал, что Толстых аккуратный и точный следователь и не позволили бы себе просто так заставлять кого-либо ждать у кабинета. Задержка была вызвана ожиданием Внучека, в присутствии которого следователь хотел допросить одного из главных свидетелей, могущих, как говорили в детективных романах девятнадцатого века, пролить свет на это темное дело.

Баженову пришлось ждать еще десять минут, пока Федя читал заключение технического инспектора о причинах аварии.

— Я вижу, что осталось предъявить обвинение в халатности? — спросил Федя, отложив в сторону заключение.

— Да, — сказал Семен, — если не появятся другие факты, которые могут оказать влияние на квалификацию. Ты что так смотришь? У тебя есть что-нибудь?

— У меня? Да нет, у меня все то же, что и у тебя…

— Тогда я приглашаю?

— Давай…

Семен представил Внучека как коллегу, который так же, как и он, занимается расследованием обрыва лифта, и начал печатать на машинке «шапку» протокола.

Потом Семен стал задавать вопросы. Вопрос — ответ — стук машинки. Вопрос — стук, стук, ответ — стук… С непривычки Федя не мог из-за этого стука сосредоточиться на показаниях Баженова, он остался после ухода свидетеля, без шумовых помех прочитал протокол и сделал кое-какие записи, которые дословно выглядели так: «Баженов — главный механик, он же начальник отдела главного механика. Работает один за всех, так как других людей в отделе нет. Имеет много объектов по всей Западной Сибири. Его основная задача — поддержание оборудования объектов в исправном состоянии. В его ведении находятся также: проверка вводимого оборудования, его испытания, организация инструктажей по технике безопасности, надзор за безопасным состоянием грузоподъемных механизмов. Кроме того, за безопасное состояние отвечают прорабы и мастера смен. Их данные указываются в паспортах грузоподъемных механизмов. Непосредственным обслуживанием лифта на Каминской ТЭЦ занимался электрослесарь Шабров. Лифт проходил испытания в прошлом году, в мае. О возможных неисправностях лифтового хозяйства ему никто не докладывал: значит, все было в исправности… Лифт — жизнь трубокладов. Если бы лифт стал барахлить, то трубоклады не слезали бы с прораба и электрослесаря, пока он не был бы починен…

— Почему произошел перекос противовеса и его заклинивание?

— Это могло случиться потому, что зазор был или стал больше нормы, либо по каким-то другим причинам.

— Почему не сработали так называемые ловители?

— Не знаю, но ловители должны были сработать в любом случае. Наверное, им что-то помешало. Может быть, что-то на них упало…

— А могло быть так, что кто-то специально бросил это «что-то»?

— Наверное, могло, если кто-то решил покончить жизнь самоубийством.

— Какие отношения были у Атоманского с бригадиром?

— Точно сказать не могу, но Шабров говорил, что они часто ругались. Атоманский угрожал бригадиру…

— А в каких отношениях трубоклады находились с самим Шабровым?

— У них были нормальные деловые отношения.

— Кто конкретно отвечает за безопасность работы лифтового хозяйства?

— Шабров.

Итак, рядом с фамилией Атоманского появилась еще одна — Шабров. Кто из них? Ответ на этот вопрос даст следствие. Закон дает на его проведение два месяца. Через два месяца Толстых будет точно знать, кто виноват и в чем причина случившегося. Но Федя будет знать об этом задолго до того, как Семен закончит следствие, и поможет ему в этом человек, с которым он должен встретиться послезавтра.

7

Человек этот имел условную фамилию Кондратьев и приходил на квартиру Фединого друга Петра Николаева, инженера ТЭЦ, которого Федя знал еще по институту. Николаев был холост, точнее — разведен, и жил в однокомнатной квартире в единственном в Каминске девятиэтажном доме.

Дом тот построили четыре года назад, когда в Каминске еще велось массовое строительство и делались попытки выполнить программу «Жилье-90», которую местные остряки переиначили в «Жулье-90». Строили на огромном пустыре, где, по замыслам городского архитектора, должен был вырасти новый микрорайон, состоящий из таких девятиэтажек. Перед началом строительства корреспондент местной газеты, носивший смешную фамилию Саботеня, опубликовал несколько статей об экономичности девятиэтажных домов по сравнению с пятиэтажными, привел статистические выкладки, подтверждающие это, и даже напечатал план будущих Черемушек города Каминска.

Дом построили быстро, по каминским меркам почти мгновенно, — за два года. И все, конечно, ждали, что туда, как обычно, хлынет управленческий люд, и все остальные очередники поселятся в их освободившиеся квартиры. С восторгами по поводу ввода в строй первой девятиэтажки вновь выступила местная газета, назвав в заметке дом «Билдингом». Однако на том восторги закончились. Управленческий люд в дом не поехал, а те, кто вселился в него, столкнулись с массой недоделок и неудобств, главным из которых было отсутствие лифта. Те, кому пришлось носить мебель на последние этажи, готовы были разорвать и архитектора, и строителей, и даже Саботеню.

Разумеется, жильцы пошли в домоуправление, но там их успокоили: лифт, сказали, пустят сразу же после ввода второй девятиэтажки, ибо эксплуатация одного лифта — дорогое удовольствие… Жильцы стали жаловаться, но тяжба эта не длилась, как обычно, годами, о ней забыли через три месяца: не до лифта стало. Дом вдруг наклонился и стал похож на Пизанскую башню, а в подвале его, где все рассчитывали хранить картошку, заплескалась вода.

В городской газете в то время появилась статья перестроившегося Саботени, в которой он говорил, что девятиэтажки строиться на таком грунте не должны, опять приводил аргументы, подтверждающие такой вывод, делал статистические выкладки…

Таким образом, Черемушки на пустыре не возникли, название «Билдинг» к дому не прижилось, и его стали называть просто «свечкой».

В «свечке» было пятьдесят четыре квартиры и один подъезд, что было чрезвычайно удобно для Внучека: поди разберись, в какую пришел опер. Но наряду с этим удобством было неудобство, которое напрочь зачеркивало первое. В «свечке» поселились семьи из старых частных домов, снесенных под новое строительство. Они переехали в девятиэтажку не только со своими самодельными буфетами, шкафами и сундуками, но и традициями, и привычками. Одна из них создавала Феде массу трудностей.

Сразу же по заселении жильцы врыли у подъезда две огромные скамейки. Вечерами на них сидела взрослая часть дома, которая днем была на работе, ночами резвилась молодежь, а днем скамейки занимали старушки, и лучшей контрразведки придумать было нельзя: мимо их бдительного ока не смог бы незамеченным прошмыгнуть в дом ни один шпион.

Старушки, увидев чужака, начинали рассуждать: кто это? к кому пошел? сколько времени пробыл в доме? появлялся ли раньше? Зимой контрразведка службу не несла, а вот летом отыгрывалась за все холодные месяцы, и Феде приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы не запасть в память старушек в одной и той же одежде, в одно и то же время, с одним и тем же выражением лица…

У Внучека был свой ключ от квартиры Николаева, потому что посещения ее проходили тогда, когда друг был на смене. О том, для чего ему нужна квартира, Внучек Николаеву не говорил, сказал только: есть необходимость. Николаев его понял так, как и должен был понять мужчина.

— Я в ванной полотенце повешу, чтобы ты моим не пользовался, — сказал он.

На том и договорились. Николаеву было лестно, что он помогает «куратору» и другу по институту решать личные проблемы, а Внучека устраивало, что Николаев не догадывается о том, как «куратор» использует его квартиру.

О встречах с Кондратьевым Федя договаривался заранее, однако иногда работа требовала срочных контактов. Организовать их было не просто, так как для окружающих они с Кондратьевым не были знакомы.

Кондратьев жил в «крейсере» и не имел телефона. Федя, чтобы сообщить ему о необходимости встретиться, сдвигал при визуальном контакте шапку на затылок. Зимой это выглядело естественно: шапка всегда на голове, а летом… Летом для таких случаев служила белая курортная кепочка, которая вызывала дикое раздражение у Натальи. Она даже грозилась выбросить ее на помойку. Наталья не заканчивала Высших курсов и не могла понять, что это не тряпка, а элемент конспиративной связи.

Сдвинутый на затылок головной убор — сигнал, который при всей своей на первый взгляд примитивности, ничуть не хуже тех меток, что оставляют на стенах домов разведчики в городах и весях других государств. Назначение их одно и то же.

Существовал и резервный вариант сигнала о необходимой немедленно связи — спичка в зубах. Увидев ее, Кондратьев должен был тотчас связаться с опером, хотя сделать ему это иной раз было трудно: Каминск не столица сопредельного государства: из конторы позвонить трудно, там всегда народ, а телефонов-автоматов в Каминске раз-два и обчелся, да и те чаще всего не работают.

Сами по себе оба сигнала были верхом простоты, но иной раз, чтобы сдвинуть на затылок шапку или сунуть в зубы спичку, Феде приходилось часами ловить Кондратьева то на строительстве, то по дороге домой, то в библиотеке, где самая шустрая и любопытная библиотекарша говорила всем: «Как хорошо работать в КГБ! Они там ни хрена не делают — в рабочее время в библиотеке сидят…»

Последний раз Федя виделся с Кондратьевым в день происшествия, но все это время не забывал о нем: это для него он «мутил» воду и вводил в заблуждение Хуснутдинова рассказом о второй анонимке, которой на самом деле на свете не существовало.

Звякнул колокольчик. Федя посмотрел в глазок и открыл дверь.

Устроились на кухне, поговорили несколько минут о том о сем, как поступают уважающие себя люди, и перешли к главному.

— Приезжал главный инженер «Союзжелезобетонстроя», — сказал Кондратьев. — У них такие аварии не редкость, и он специалист по их «улаживанию». С ним работал наш главный…

— А где был Хуснутдинов?

— Шариф Шафутдинович приболел.

— Запил, что ли? — назвал Федя болезнь собственным именем.

— Да, — не очень охотно ответил Кондратьев: так сообщает врачу любящий сын о тайном пороке отца. — Шариф Шафутдинович — человек осторожный… в такие дни жена звонит на работу и говорит, что у него температура, а Агнесса Васильевна и водитель его прикрывают, так что об этом знают только близкие люди…

Федя отметил, что Кондратьев называет Хуснутдинова по имени-отчеству, тогда как раньше мог сказать о нем — Хозяин. Неужели Хуснутдинов попался на тот крючок, который он ему подсунул?

— Наш главный в отличие от Шарифа Шафутдиновича, — продолжал Кондратьев, — человек недалекий. Коллеги из «Союзжелезобетонстроя» просили его помочь, и он ничего лучшего не придумал, как от имени начальника попросить Агнессу Васильевну написать анонимку в КГБ, а потом и того лучше — вторую анонимку напечатать самому, но уже за липовой подписью.

— Кого же он так подставил? — спросил Федя, едва скрыв самодовольную усмешку: «Сработало».

— Меня.

— Вас? — сделал изумленное лицо Федя. — А почему?

— Не знаю. Шариф Шафутдинович предполагает, что он таким образом хотел меня перед руководством скомпрометировать, но не учел одного. Я не знал, что он и секретарша писали анонимку. Об этом знали только трое: главный, Агнесса Васильевна и Шариф Шафутдинович, поскольку секретарша ему рассказала. Шариф Шафутдинович сказал главному, чтобы он писал заявление об уходе. А тот ему: с удовольствием… Он давно намылился уходить, так что скоро его не будет.

— А вам это откуда стало известно? Информация уж очень для узкого круга.

— Шариф Шафутдинович сказал, — ответил Кондратьев и продолжил: — Так вот, главный в первой анонимке пытался свалить все на Атоманского, чтобы дуть в одну дуду с ребятами из «Союзжелезобетонстроя». Но все это не так. Монтажники и трубоклады ссорятся между собой по нескольку раз на дню, и никто после таких ссор не бросается лифт обрывать. Если уж говорить о ссоре, то у бригадира была серьезная размолвка с Шабровым — электрослесарем, он отвечает за работу лифта. Шабров сидит на окладе 130 рублей, а трубоклады по 900 заколачивают, вот он и предложил им: включайте меня в бригаду — я вам заработки обеспечиваю, без меня вы ничего не заработаете. Но у трубокладов бугор был сильный, так вот он сказал, чтобы Шабров не рыпался, а будет рыпаться — вообще без работы останется… Шабров, конечно, для приличия поворчал, но сделать ничего не мог: трубоклады бы его в бетоне похоронили, если бы он что-то попытался подстроить специально… Начальство «Союзжелезобетонстроя» намеренно эти ссоры вперед толкает, а истинные причины аварии в том, что лифтовое хозяйство, что стояло в трубе, давно пора выбросить, да где другое возьмешь. Его отремонтируют, напишут акт, что можно использовать, и пускают в работу. В этом хозяйстве половина деталей самодельные и нестандартные. Самодельными были и направляющие, по которым ходил противовес… Ночью один трубоклад спустился вниз, взял термос с пищей и снова поднялся. Когда он поднялся, противовес заклинило, но мотор у лифта сильный, он продолжал кабину тащить вверх, а свободная часть троса собралась наверху кабины. Но все это было бы не страшно, потому что при падении лифта должны были сработать ловители. И они всегда срабатывали: кабина падала по нескольку раз на день. И никого это особенно не тревожило. Если бы после каждого падения да разбираться стали, то трубу сейчас и до половины не выстроили бы… Почему ловители не сработали в ту ночь, тоже понятно — там пыль цементная все забила и придержала их.

— Но в журнале не отмечено ни одного случая обрыва кабины, — сказал Федя, вспомнив заключение специалистов.

— Эти падения никто в журнале не фиксировал: любая фиксация предполагает последующее разбирательство, а это остановка — потеря заработка, вот трубоклады и гнали выработку, хотели побыстрей объект закончить и премию получить за досрочный ввод.

— Ну как же, — съязвил Федя, — этим объектом прирастает строительный авторитет Шарифа Шафутдиновича.

— Отчасти да, — сказал Кондратьев, — но не это главное. Трубоклады торопились еще и потому, что боялись, как бы строительство трубы не было остановлено.

— Почему?

— Труба эта никому не нужна: ни будущей станции, ни тем более настоящей. Дешевле было бы заморозить это строительство уже сейчас. Но трубу достроят. Достроят и получат премиальные за ввод.

— Что, опять строительство не с того конца? — попробовал прояснить для себя ситуацию Федя.

— Не только, — ответил Кондратьев, — все дело в нашей офигенной неразворотливости. Большие начальники в Москве сдали в концессию иностранцам несколько нефтяных скважин на Севере… Концессионеры начинают тянуть ветку до ближайшей железнодорожной станции. Ветка эта пройдет через Каминск. Создается возможность кормить станцию не углем, а попутным газом. А для него такая огромная труба не нужна: ее назначение не столько в том, чтобы создать хорошую тягу, сколько в том, чтобы выбросить подальше от города по розе ветров золу… Так что куда ни кинь — тупик, да такой, что не знаешь, как из него выбраться.

— Да-а, — произнес Федя, — удивительно… Убить деньги и труд на объект, который никому не нужен…

— А меня это не удивляет, — сказал Кондратьев, — все объекты строятся либо так, либо почти так. Средства вкладываются, освоение идет, а сами объекты за время строительства морально устаревают. Мы с вами о вредительстве говорили, так вот ни один вредитель не причинит столько вреда, сколько наши плановики, да и те, кто эти планы выполняет и перевыполняет.

— Абсурд, — сказал Федя.

— Да, — согласился Кондратьев, — и я как специалист понимаю, что это — абсурд, но сделать ничего не могу, я вынужден бежать в упряжке вместе со всеми… Другое дело, если бы я стал, к примеру, начальником строительства, как Шариф Шафутдинович. Кстати, он предложил мне временно исполнять обязанности главного инженера.

— А вы? — спросил Федя, едва скрыв чувство удовлетворения, какое возникает у гарпунера, бросавшего гарпун наугад в мутную воду, но попавшего в цель стопроцентно.

— Я думаю согласиться.

— Здесь есть несколько подводных камней… — начал Федя.

— Я их знаю… Знаю, что Шариф Шафутдинович оставляет после себя хороших специалистов, а им не везет… Но не везет им не потому, что он их подставляет. Дело вовсе не в нем, а в системе. Я думаю, что меня минет чаша сия: я знаю, на что иду, — это во-первых, и, во-вторых, сейчас другие времена…

Услышав это, Федя еще раз убедился, что Кондратьев чем-то похож на него. И сам Внучек после второй беседы с Даниловым готов был броситься вперед и выиграть, потому что осознавал свой выбор и считал, что наступили другие времена. Правда, потом он прозрел и стал с удивлением замечать, что такой ключ к дверям успеха не подходит, что в общем хоре абсурда, с одной стороны, и голого прагматизма — с другой, голоса романтиков звучат чуждо и получается, что они идут не в ногу со всеми, и жизнь строго наказывает их.

Всего этого Федя Кондратьеву не сказал: а вдруг тому повезет, дай-ка Бог…

— Значит, Хуснутдинов готов ехать на новую стройку?

— Нет, — ответил Кондратьев, — новой стройки ему не видать… Нет такой стройки… Ввод новых объектов по сравнению с застойными временами катастрофически падает. Да и поддержки той, что была у него, теперь нет… Он хочет уйти в какое-нибудь маленькое, но постоянное строительное управление, где-нибудь в Крыму, и на нем дожить последние предпенсионные годы… Сделать что-нибудь здесь он уже не сможет, а у меня есть задумки, как это болото расшевелить и сдать первый энергоблок…

И он начал с жаром объяснять, как он это может сделать, а Федя подумал, что Кондратьев все-таки энергичнее и практичнее его и наверное своего добьется, да преимущество у него перед Федей: Федя покупал свою будущую профессию как кота в мешке, а Кондратьев знает ее досконально.

8

— Так-так, — сказал шеф, выслушав Федино сообщение о причинах ЧП на станции и о том, что гордость Хуснутдинова — двухсотметровая труба, в строительство которой вбухано несколько миллионов, — никому не нужна, — молодец, пиши информацию в управление, а я позвоню в отдел по защите экономики: они такую информацию с руками отхватят…

Федя ушел в свой кабинет, уселся за стол, быстро набросал на чистом листе атрибуты адресата и обычное выступление: «Нами в ходе оперативных мероприятий по расследованию факта гибели рабочих на…» — после чего надолго задумался…

С час бился он над черновиком, а когда написал первый его вариант и хотел пойти к шефу на согласование, дверь отворилась и на пороге показался сам шеф.

— Написал? — спросил Карнаухов.

— Да, — ответил Федя. — Надо…

— Ничего не надо, — сказал шеф.

— Почему? — не понял Внучек.

— Потому, что в управе наша информация никому не нужна.

— Как не нужна? Да раньше…

— Начальник отдела говорит, что она — мелочь по сравнению с тем вселенским бардаком, который сейчас царит везде.

— И что из этого следует?

— Из этого следует, что не стоит писать эту информацию, раз она в управе не нужна.

— Да я не об информации, а о бардаке… Значит, если везде бардак большой, то наша мелочь вроде никого и не интересует? Так?

— Выходит, так.

— Ага, так, значит, а ведь все мы прекрасно понимаем, что большой бардак, большой беспорядок состоят из мелких, таких, как наш…

— Все-все, Федор Степанович, — замахал руками шеф, — я в таких дискуссиях не участвую, я — человек военный, мне сказали, что информация не нужна, значит, так и есть. И разговор окончен. Да, кстати, Надеин звонил, просил с ним связаться.

Шеф закрыл за собой дверь, а Федя разорвал черновик, сунул обрывки в мешок, в котором хранились материалы, предназначенные для уничтожения, а пошел вслед за начальником.

Он набрал номер телефона Надеина и услышал булькающий голос друга. Хотя сейчас Серегу Надеина трудно назвать другом. Он хоть и не начальник Внучека, но все же инспектор — сотрудник, следящий за грехами других сотрудников, контрразведка в контрразведке, — говорили об инспекторах в управлении.

Должности инспекторов всегда занимали старые сотрудники, которые, как шутили опера, и сами по себе, и в силу преклонного возраста уже не могли совершить больших грехов. В истории Н-ского управления это был первый случай, когда относительно молодой человек и даже не начальник отделения стал инспектором. Конечно, после назначения Надеина многие стали гадать, кто же тот человек, который своей волосатой толчковой лапой двигает Серегу по служебной лестнице. Но волосатой руки у Сереги не было, и здесь, наверное, прав был Кондратьев, наступили другие времена и такие способные парни, как Надеин, стали оцениваться по заслугам. В том, что Серега именно так и оценен, Федя не сомневался: он целый год жил с ним в одной комнате на Высших курсах и знал его лучше, чем кто-либо другой.

— Как делишки? — спросил Серега после обычных приветствий.

— Нормально, — ответил Федя, — как у картошки…

— Что это значит?

— …если за зиму не съедят, то весной посадят, знать надо, товарищ инспектор.

Шеф, не желая присутствовать при их разговоре, ушел к секретарше, однако дверь не прикрыл.

— Как с квартирой?

— Никак.

— Так, может быть, не стоило уезжать из Н-ска?

— Может, и не стоило.

— Ну ты носа не вешай… Я к вам в командировку должен приехать… начальство запланировало. Там и поговорим, а до этого, может, мне поговорить с кем-нибудь из маленьких начальников, чтобы тебя к себе взяли?

— Взять не вопрос, — сказал Федя. — Кем заменить… если только желающие появятся…

— Желающих нет, — резко ответил Серега, — а вот нежелающие — есть, но об этом при встрече, лады?

— Лады… Тебе что-нибудь нужно? — спросил Федя для приличия.

— Да. Как у вас с продуктами?

«…твою, — почти выругался про себя Федя, — не успел инспектором стать, а уже спрашивает, как с продуктами».

Все приезжающие в «село» из Н-ска считали своим долгом увезти оттуда что-нибудь съестное.

— Что тебя интересует?

— Да… понимаешь, — сказал Серега, словно извиняясь, — жена заколебала, говорит, будешь в Каминске, купи мяска ко дню рождения…

— Ладно, — сказал Федя, — приезжай, что-нибудь придумаем…

В трубке послышался щелчок и «отбойные» гудки. Федя пошел из кабинета начальника, думая, что у управленцев сложилось мнение, будто работа «на селе» не бей лежачего и что «они там ни хрена не делают», и что «они живут лучше нас» — отсюда вытекало следующее: каждый проверяющий или приезжающий, будь то начальник отраслевого отдела или связист, проводящий очередную профилактику линии оперсвязи, стараются что-нибудь урвать — то мяска, то ягод на варенье летом, то еще чего-нибудь. Им кажется, что все, что продается или потребляется «на селе», дешевле, лучше и легче достается… На самом же деле все не так, и легкость приобретения продуктов для приезжих объясняется тем, что все заботы по покупке, хранению и доставке берут на себя коллеги из «села». И чаще всего, если покупка не очень дорогая, она «презентуется» приезжим. Так просто открывается этот бездонный ларчик. Ничего не поделаешь — в чужих руках ватрушка всегда вкуснее…

— Надеин приезжает, — сказал Феде шеф, встретив его в дверях кабинета.

— Знаю, — ответил Федя…

— А зачем приезжает — знаешь?

— Нет, — произнес Федя, хотя знал, что Серега собирается анализировать нагрузку. Хотя чего ее анализировать, если она и так выше нормы в два раза.

— А хотел бы узнать? — интригующе спросил шеф.

— Нет, — сказал Федя, — это не мои проблемы.

— Отчасти твои, тебя касаются.

— Пусть касаются…

— Ну как знаешь, — обиженно закончил шеф тоном отца, который хотел сказать сыну, что ему куплена желанная игрушка, но раз сын не проявил к ней интереса, не сделает этого.

— Мне надо отлучиться, — сказал Федя.

— Отлучайся… раз надо, — буркнул шеф.

Продолжение главки без номера

Еще раз выругавшись, военный дал команду водителю взять рукоятку, и дело пошло. Мотор завелся, машина тронулась и ехала минут двадцать, на протяжении которых отец Никодим молился.

Наконец машина остановилась, и водитель заглушил мотор, автомобиль дважды качнулся — это из него выбрались похитители.

— К машине! — властно, как отдают команду целому подразделению, сказал военный, и отец Никодим понял, что команда предназначается ему.

Задом, на четвереньках батюшка выбрался из машины и встал на ноги. Его трясло.

— Федя, — обратился военный к парню в восьмиклике, — предоставь святому отцу орудие производства.

Парень достал из машины лопату с обломанным черенком и прислонил ее к капоту.

— Отдыхай пока, — отпустил военный парня, и тот скрылся в темноте, однако выглянувшая из-за туч луна позволила отцу Никодиму увидеть, что парень скрылся в избушке, стоявшей не то на поляне, не то на опушке леса. Определить точнее батюшке не позволил страх, который сковал его члены и не давал повернуть голову.

Военный взял лопату, деловито взглянул на похищенного, как бы зафиксировав его рост, и начал чертить на земле прямоугольник. Закончив это занятие, он сел на какой-то пень и вытащил из кобуры пистолет.

— Копай, — сказал он и, положив пистолет на правое колено, закурил.

Врезалась в дерн лопата…

Вначале движения отца Никодима напоминали движения ребенка, который впервые в жизни взял в руки лопату и украдкой от взрослых стал копать землю. Но когда слой дерна был снят, батюшка почти успокоился, и та же ущербная луна могла видеть, как среди ночи человек в рясе деловито копает, а другой, словно отдыхая, покуривает рядышком.

Когда лопата углубилась на штык, копать стало легче, и батюшка буквально на глазах стал уходить в землю. Его перестало трясти, он совсем успокоился, как успокаивается тонущий человек, вдруг ощутивший почву под ногами. И такой почвой обернулась работа, работа даже заменила ему молитву, точнее не заменила, а вытеснила, поскольку два эти понятия, наверное, не могут существовать вместе. Он не думал о близком конце и не пытался как-то подготовиться к нему, наоборот, он, будто ему предстояло прожить еще долгую жизнь, думал, что засуха сделала землю твердой, как кирпич, что лопата не точена, если бы по ней пройтись напильником, то работать было бы значительно легче, что черенок не обработан наждачкой и что при длительной работе у него появятся мозоли… В какой-то момент ему захотелось уйти из жизни вот так, в работе, но, разумеется, не сейчас, а когда-нибудь через много лет…

— А ведь неплохо получается, — сказал военный без всякой иронии. — Копай, копай, не останавливайся, сделай в последний раз хоть что-то полезное…

Отцу Никодиму стало вдруг обидно, как бывает обидно мальчишке, которого незнакомый дядя несправедливо обвинил в неумении и бездельничанье, ему захотелось сказать военному, что это не так, он в своей жизни много работал и сделал много полезного.

— Стоп, — сказал военный, — отдохни, а то у тебя производительность падает.

И опять батюшка внутренне с ним не согласился, потому что он, хотя и устал немного, но работал так же хорошо, как и раньше, ему захотелось опровергнуть слова военного, но тот, словно дьявол, прочитал его мысли и сказал примирительно:

— Ну-ну… пошутил, работаешь ты нормально, значит, я не ошибся…

Он поднялся с пня, сунул пистолет в кобуру, подошел к яме, заглянул в нее, бросил на дно окурок и сказал:

— Вылезай, нормальную могилу тебе все равно не вырыть, а для нашего дела и такая сойдет.

И опять в душе отца Никодима возник протест: «Почему же сойдет, я же человек, а не собака».

Военный подал ему руку, одним рывком вытащил его из ямы и, приблизив свое лицо к лицу батюшки, спросил:

— Слушай, а может, ты жить хочешь?

«Хочу!» — хотелось крикнуть отцу Никодиму, но пересохшая глотка издала лишь хриплый звук:

— Хру…

— Хотя нет, ты классовый враг.

И снова что-то протестующее всколыхнулось в душе батюшки, и он чуть было не заорал: нет…

— Слушай, — сказал военный, — а давай сделаем так: я тебя не буду расстреливать, живи на здоровье.

Такой оборот дела почему-то окончательно подкосил отца Никодима, и он едва не опустился на колени.

— Благодарю тебя, Господи… — сказал он.

— Ну-ну, — перебил его военный, не расслышавший слова «Господи», — не благодари: мне твоей благодарности не надо, я ведь не из собственной прихоти это делаю. А жить ты будешь до тех пор, пока будешь работать… На меня работать, понял?

— Да, — тихо произнес отец Никодим.

— Так не отвечают.

— Да, — громче сказал батюшка.

— Вот это по-нашему, молодец, из тебя выйдет толк, я это понял еще когда увидел, как ты работаешь. По вторникам будешь приходить сюда, в избушку… Да в рясе не приходи, найди себе что-нибудь штатское. Ясно?

— Ясно.

— Будешь сообщать мне все, что творится в вашей епархии… Понял?

— Да.

— Кличку тебе дадим для начала… Ну, скажем, «Иуда». — Тут военный деланно захохотал. — Но ты не переживай: будешь хорошо работать — что-нибудь поприличнее подберем… Это тебе будет стимулом. Понятно?

— Понятно.

— Да… на первый раз я тебя до города подвезу, чтобы матушка не беспокоилась, а там уж извини, брат-батюшка, будешь ходить сам, ничего не поделаешь — конспирация… Ну и последнее: не вздумай вилять, иначе вернемся к этой яме, она будет стоять незарытая — это тоже тебе будет стимулом… А теперь в машину… Федя, едем…

На улице было плюс десять, светило солнце, набухали и готовились распуститься клейкие почки. Прогулка по свежему воздуху заставила Федю забыть обиду, которую нанес ему Надеин. Ну ладно, ну, поступил Серега неэтично по отношению к нему, бывает такое между друзьями. Бывает и не такое, чего уж там… Забыть надо об этом, как забывают о неловком движении или необдуманном поступке. Забыть, а помнить только то, что Серега — друг не на словах, а на деле много раз помогал ему и выручал его…

Вместе с Серегой они прошли школу Высших курсов с их дисциплиной, работой с девяти до двадцати, кроссами, стрельбой, рукопашным боем, учебными задержаниями и расследованиями.

Объем незнакомой информации был огромен, как океан, и технарь Федя работал и день, и ночь, штудируя рекомендованную литературу и пробегая, как детективы, отчеты по наиболее громким делам КГБ.

Но как нельзя выпить океан, так нельзя освоить всего того, что «выработало для тебя человечество». Федя же не мог этого понять и стал захлебываться, и захлебнулся бы, как это не раз случалось до него с ребятами, считающими себя ответственными за весь мир. Потому что редкий поток не мог похвастаться тем, что кто-нибудь из его курсантов вдруг переставал спать по ночам и, в конце концов, начинал совершать поступки, выделяющие его из общего числа собратьев по оружию. Каждое поколение выпускников рассказывало одну и ту же историю, как свихнувшийся от учебы курсант шел к огромной картине, изображающей Дзержинского, и сапожной щеткой пытался довести до совершенства глянец на и без того блестящем сапоге Феликса Эдмундовича.

Психологи курсов не исследовали указанного феномена и не могут объяснить, почему все свихнувшиеся идут к этой картине с сапожной щеткой. А ларчик открывается просто, и Федя знает это, на этот счет у него свое мнение: блестящий сапог основателя ВЧК притягивает мозг заболевшего, как сомнамбулу притягивает свет луны…

А знает это Федя потому, что в свое время ему вдруг захотелось проделать то же самое, но Серега Надеин понял это, сходил в город и притащил оттуда флакон заговоренной экстрасенсом воды. Уже по выпуске Федя узнал, что в город Серега не ходил, вода была из умывальника на их этаже, а целительная сила ее объяснялась тем, что Надеин подмешал туда пару таблеток тавегила.

Выпив «заговоренной» воды, Внучек проспал сутки и проснулся другим человеком. Серега после пробуждения написал ему девиз, который приколол кнопкой к тумбочке. «Нельзя объять необъятное», — было написано на том листке. Как ни странно, это подействовало, Федя остановился и увидел, что вокруг него очень мало тех, кто собирался бы, как он, положить голову на плаху учебы…

К концу курсов Федя совсем забыл о том, что чуть было не свихнулся, как почти забыл и тот полушизофренический сон, который снился ему в те сутки, когда он спал, запертый на ключ Сергей в комнате курсантского общежития.

В том сне сознание Феди, пробившись сквозь толщу десятилетий, оказалось в сороковых годах и поочередно выступало то в роли парня в восьмиклинке — стажера отдела НКВД, то в роли отца Никодима — приходского священника, то опера в военной форме и с кубарями на петлицах гимнастерки.

Что это было? Бред человека, находившегося на грани сумасшествия? Отражение мнения людей нашего времени о работе НКВД? Или картинки жизни людей прошлого, души которых не нашли успокоения и тревожат во снах живущих? Внучек не знал этого, но уже тогда он уловил некую закономерность прихода таких снов: они всегда служили предвестниками больших неприятностей.

Федя обошел несколько магазинов — мяса не было и в помине.

«Ни хрена себе вареники, — подумал он, — а я пообещал. Слабо знаете оперативную обстановку, Федор Степанович…»

Он заглянул в кооперативный. Там на прилавке в грязном окровавленном тазу лежали остатки говядины. Вид их был несъедобный, и скорее всего поэтому их никто не покупал.

Еще раз вспомнив о «варениках», Федя пошел в универмаг.

В торговом зале было шаром покати, но продавцов не убавилось. Четыре девицы, собравшись в отделе сувениров, обсуждали что-то, никаким боком к торговле не относящееся, между делом отмахиваясь от вопросов редких покупателей, как отмахиваются животные от не слишком назойливых мух.

Но на Федю девицы отреагировали моментально. Они разбежались по своим местам, а одна из них зашла в подсобку. И оттуда тут же вышла Наталья, вышла чуть смущенная. Федя рассказал ей о проблеме с мясом.

— Будь сделано, — сказала Наталья.

— По сходной цене, — сказал Федя, — Серега просил…

— По сходной, по сходной, — ответила Наталья, очень уж легко принимая поручение.

Натальино поведение объяснилось просто. За киоском, что был возле универмага, стоял единственный в городе «Мерседес». Но это почему-то не задело Федю так, как задевало раньше: ему казалось, что с приездом Сереги все изменится к лучшему…

Он представил, как после работы Серега придет к нему в гости. Наталья наденет свое черное платье с блестками, в котором она «похожа на Эдит Пиаф». И будет праздничный ужин… Наталья — красивая баба, маленькая, с приятным лицом, челочкой и взглядом чуть исподлобья. Но это вовсе не взгляд недовольства, а скорее, кокетства, легкого, едва уловимого и всегда так волнующего Федю.

А потом Серега возьмет гитару (надо попросить на время у соседей) и будет петь приятным баритоном:

В нашем доме, где дети, коты и старушки

Во дворе дотемна прожигали житье,

Жили двое в служебке: дурак и дурнушка,

И любили: она — никого, он — ее…

Остаток дня Федя провел в очереди за водкой.

Пять лет назад каминское начальство, борясь с пьянством, в четыре раза сократило количество магазинов, торгующих водкой, надеясь, видимо, что в такое же количество раз сократится и количество пьяниц. Эффект, как ни странно, был обратный. После некоторого снижения порок вспух, как опара на печке, и расцвел таким цветом, каким еще никогда не цвел. От пьяниц в городе никому не стало прохода, особенно в тех местах, где продавали спиртное. Места эти все нормальные люди обходили стороной, не любила их посещать и милиция, а если и посещала, то после того, как там оставались одни потерпевшие.

Федя отстоял в очереди два часа. Впрочем, очередью это разношерстное образование назвать невозможно, это была, скорее всего, толпа с некоторыми, как говорят психологи, элементами социальной иерархии и разной степенью социальной напряженности. У края толпы накал страстей был невелик, а у окошка с решеткой, которое все называли амбразурой, шла настоящая война. К амбразуре время от времени пробивались настырные полупьяные парни, и толпа молча расступалась перед ними.

Федю толкали, мотали из стороны в сторону, придавливали до легкого хруста в грудной клетке, но не это было самым скверным — омерзительнее была та беспомощность, которая возникала всякий раз, когда очередной «арап» лез к амбразуре, крича: «Шурка, падла, верни сдачу!» или «Пустите, суки, я ящики разгружал…»

Разгружателей было столько, что, соберись они вместе, возьми в руки по ящику да сложи их друг на друга, получилось бы сооружение никак не меньше египетской пирамиды.

Но вот все закончилось, Федя выбрался из толпы мокрый и даже не злой, как обычно, а опустошенный, казалось, до самого дна…

— Когда приедет твой Надеин? — спросила его Наталья.

— Через неделю, — ответил Федя.

— Сказал бы, что через неделю, я бы к тому времени и взяла мясо.

— Ничего, — ответил Федя, — сойдет и такое. Теперь мы на коне, теперь мы его можем встретить по-людски… — И Федя начал говорить жене о Сереге Надеине.

Наталья не перебивала его, как обычно, то ли чувствовала некую вину, то ли возлагала на приезд Надеина свои женские надежды. Кто знает…

Следующий день у Феди начался с бумаг, но зазвонил телефон. Это был шеф. «Зайдите ко мне», — сказал он.

С легкой издевкой, будто мстя за вчерашнее равнодушие к причинам, побудившим Надеина приехать в Каминск, шеф сказал:

— Так вот, радостные вести для вас. Надеин приезжает, чтобы провести анализ нагрузки. Но это не главное: ежу понятно, что у нас есть объем работы еще на одного человека…

«На двух», — мысленно съязвил Федя.

— Так вот, — сказал шеф и сделал паузу, — нам дают еще одну единицу… Кого бы ты думал?

— Дробина, — съехидничал Федя, зная, что Дробин — второй Карнаухов — не столько работал, сколько снабжал начальство дубленками, так как жена его работала завмагом.

— Правильно, — ответил шеф. — Дробина… Тебе это Надеин сказал? У него жену посадили за какие-то махинации. Но Дробин мужик неглупый, тут же от нее отрекся. Однако это не помогло. Начальство предложило ему или уволиться, или ехать опером в Каминск. И ты знаешь — он согласился…

Если бы ТЭЦовская труба грохнулась ни с того ни с сего, похоронив под собой всю станцию, Федя был бы шокирован меньше, чем сейчас. Одна мысль пронзила мозг, после того как он осознал всю невероятность случившегося.

— Какой участок он примет?

— Ящик останется за тобой, а станцию и все остальное — ему, тебе надо отдохнуть. А он оперативный работник опытный… почти двадцать лет выслуги.

Феде хотелось сказать, что сотрудник выслугой не измеряется, он либо работник с первого дня, либо не работник вообще… Но не это его тревожило.

— Значит, он примет станцию?

— Конечно.

— Все… туши свет и поливай фикус, как говорил один из моих преподов. Да он же дуболом, он же все источники пожжет, и с нами после этого сто лет никто работать не будет…

— Не пожжет, не пожжет, — уверенно возразил начальник. — Вас послушаешь, так только вы специалист по работе с источниками.

Федя понял, что этот разговор «в пользу бедных», и спросил:

— Все уже решено?

— Да… подписан приказ.

— Зачем же едет Надеин?

— Начальству виднее.

— Да-а, — вырвалось у Феди, — никак не ожидал этого… никак…

— Ну что вы, Федор Степанович, — не понял его шеф, — с Дробиным можно работать: он теперь на крючке, из него теперь можно веревки вить.

— Можно, — механически повторил Федя.

— Что с вами? — с неожиданным участием спросил шеф.

— Голова разламывается, — ответил Федя. — Я бумаги отпишу и, если ничего нового не случится, пораньше уйду.

— Если ничего не случится, — сказал шеф, — то конечно…

9

В тот день все валилось у него из рук, но Федя заставил себя отписаться по происшествию на станции, ответил на несколько запросов и в четыре часа ушел из отделения.

Однако домой не пошел, а стал болтаться по улицам, думая, как же выйти из сложившейся ситуации.

Все, что случилось, вышибло его из колеи настолько, что первое время он только осмысливал факт назначения Дробина в Каминск. Потом просчитал, как обычно, возможные последствия принятия Дробиным его участка и ужаснулся еще больше.

Вскоре людей на улице прибавилось, Федя понял, что уже шесть, и направился домой. Дома он сделал то, чего никогда не делал: достал из холодильника купленную с таким трудом бутылку водки, налил полный стакан и выпил одним духом. Закусив наскоро, ушел в комнату, лег, не раздеваясь, на постель и стал ждать действия алкоголя.

От выпитого его замутило, но Федя подавил в себе рвотный рефлекс: не для того он пил, чтобы выплеснуть все выпитое в унитаз. Прошло десять, двадцать, тридцать минут, ожидаемого облегчения, которое так знакомо людям пьющим, почему-то не наступало, а вместо него пришла такая страшная тоска, какой он не помнил с детства. И не было выхода из сложившейся ситуации и из этого тоскливого состояния, и он заплакал, как плачут маленькие дети, которых взрослые, сами того не ведая, жестоко обманули…

Пришла Наталья. Было слышно, как она открыла холодильник.

— Ты что, очуманел, — спросила она, заглянув в комнату, — водку пил… А я, дура, шампанского принесла… ради вашей встречи.

— Шам-панское — эт-о хорошо, — заплетающимся языком сказал Федя. — Просто я опять заболел…

— Разденься, укройся одеялом и лежи.

— Наташа! — позвал Федя.

— Лежи, лежи, — раздался голос жены из ванной, — а я на кухне лягу…

«Ах ты, жисть-жистянка: и пожаловаться некому, и рассказать о своих бедах нельзя — конспирация…»

Окончание главки без номера

Та же луна освещала знакомую поляну. Желтоватый туман низко стелился над землей. Чернела избушка возле леса. Поодаль над слоем тумана возвышались, подобно монументам, две фигуры.

— Почему в рясе? — спрашивал военный.

— Нет сил больше, батюшка, отпустил бы ты меня…

— Отпустить, говоришь?.. Не в моих силах отпустить тебя. У нас не частная лавочка.

— Тогда убей, как обещал.

— Нет, брат-батюшка, теперь это не имеет смысла.

— Тогда я повешусь.

— Не повесишься: во-первых, грех это большой, а во-вторых, не дам я тебе повеситься.

— Отпустил бы ты меня…

— Ну, заладил. Не могу я тебя отпустить: пропадешь ты теперь без меня, я сейчас для тебя и царь, и бог, и воинский начальник, и уж если ты мне станешь не нужен, то уже никому не нужен будешь.

— Отпусти, Христа ради…

— Не сегодня, не сегодня. Если уж ты так хочешь, надо подумать. Подожди немного.

— Нет сил, батюшка, ждать.

— Ну, опять за свое. Возвращайся домой и больше в рясе не приходи…

Фигура отца Никодима медленно тает в тумане. Военный некоторое время смотрит ему вслед, а затем скрывается в избушке…

Слышится звук мотора, и перед избушкой появляется машина с открытым верхом. Возле нее, словно возникнув из-под земли, оказывается военный.

— Где задержался? — спрашивает он у водителя.

— На переезде, — отвечает парень в восьмиклинке.

— Случилось что?

— Батюшка под поезд бросился.

— Не мог немного подождать, — говорит военный. — Поехали.

Автомобиль с военным и стажером исчезают с глаз так, как никогда в реальности не исчезают предметы, и Федя понимает, что это опять был сон, и просыпается.

Пробуждение, однако, не принесло ему облегчения. Сон, который он увидел, испугал его так, как пугает человека видение, значения которого он не понимает, но интуитивно догадывается, что с ним связано наступление событий, не сулящих ничего хорошего.

Он долго лежал в постели, соображая, что же изменилось пока, наконец, не понял: он потерял уверенность в правоте того дела, которым занимался. Медленно подтачивалась скала его убеждений волнами общественного мнения, и сейчас он был похож на мужика, которого все убеждали в том, что он — свинья. Мужик еще не верит в то, что он свинья, но в том, что он человек, уже сомневается.

Все это не было бы так страшно, если бы касалось только его самого. Но он привлек к работе не один десяток людей, он был предан своему делу и привил эту преданность другим. И вот теперь в душу его закралось сомнение…

И сомнение это, даже если оно со временем будет опровергнуто, может привести к скверным последствиям. Он, как стрелок в цирке, ни на секунду не должен сомневаться, что попадет в яблоко, лежащее на голове партнера по номеру. Партнера, который ему доверился, понадеявшись на его уверенность и мастерство. Если такое сомнение появилось, лучше честно отложить в сторону пистолет или уж сказать партнеру, чтобы он не подставлял лоб под выстрел сомневающегося человека…

В семь с копейками Федя был на маршруте возле дома, носившего название «крейсер». Спичка небрежно торчала у него в зубах, когда он прошел мимо спешащего на работу Кондратьева.

Потом он позвонил Николаеву и тоном, не терпящим возражений, попросил вечерком сходить к кому-нибудь в гости. Николаев от такой наглости малость ошалел, но все же согласился.

В половине седьмого вечера Федя уже шел к «свечке». «Контрразведка» была на месте, но Федя не стал выбирать удобный момент для проникновения в дом, пошел напрямую — ему нечего было терять…

Та же тщательно убранная холостяцкая квартира зануды Николаева. Из-за этой занудливости от него куда-то ушла жена и разбежались друзья. Тот же диван, радио и даже чистое полотенце, предназначенное для «гигиенических нужд» Феди.

Федя уселся на диван и стал ждать.

Каждый опер постоянно ищет себе источники информации. Без них он слеп, как котенок в первый день рождения. Источники делятся на несколько категорий: от нейтральных, которые иной раз и не догадываются, что являются источниками, до таких ребят, как Кондратьев.

Таких, как Кондратьев, немного. Они штучный товар. Их долго ищут, потому что не каждый может выполнять эту неблагодарную работу. Ребят этих обучают разным штучкам-дрючкам, о которых мы говорить не будем, дабы не перейти ту грань, которая отделяет повествование от служебной инструкции. Иногда в результате этой работы получается классный специалист по выявлению и проверке лиц, изучаемых «как возможные разведчики других государств».

Иногда такого специалиста не получается, и причин к этому много: то ли опер был плохой психолог и переоценил качества будущего помощника, то ли не смог найти подход к хорошему парню и сделать его полезным для этого вида человеческой деятельности.

Когда-то таких ребят называли агентами. Но время шло, термин сей посчитали неблагозвучным и не отвечающим истинному назначению данного источника информации. В закрытой печати появились статьи о том, что суть названия «агент» в принадлежности его к враждебной среде, а поскольку такой среды в нашем обществе давно нет, то и название потеряло смысл. С того времени была сделана попытка назвать эти источники словом «помощник».

Слово это прижилось наполовину. Его чаще всего стали употреблять большие и маленькие оперативные начальники, поскольку положение обязывало их говорить языком инструкций и приказов. В среде оперов эта категория стала зваться по-разному. Наиболее неприхотливые и не отличающиеся большой фантазией звали их просто — людьми: человек сообщил, человек считает, надо с человеком посоветоваться… Те же, в ком работа еще не вытравила оперативную романтику, называли их каждый по-своему, но с непременной любовью или дружественностью.

Феде нравилось слово «апостол». Правда, тот же Надеин говорил, что апостол в большей степени — посланник, а не последователь или приверженец. Но здесь Федя был упрям. Употребив его в шутку и прилепив к своему первому источнику, второму, третьему, четвертому, вскоре он уже не мог без него обойтись.

Кондратьев был у него двенадцатым.

Приехав в Каминск, Федя начал искать тех, кто мог бы помочь в работе на самых неблагополучных участках. Медленно, как песок сквозь сито, просеивал всех, кто имел хоть малейшее отношение к станции и «ящику». Ячейками того сита были: память, умение расположить к себе людей, разбираться в людях, разговаривать с людьми, оценивать поведение людей…

Далее следовал второй этап поиска: среди энного количества «приятных во всех отношениях молодых людей» определить с большой степенью вероятности того, кто мог бы выполнять деликатные поручения и при этом не поделиться полученной информацией даже с любовницей. А потом начиналась работа с самим кандидатом в апостолы.

Но еще до личного знакомства у всякого опера, если он действительно искал апостола, возникает чувство, что он нашел то, что искал. У Феди такое чувство либо не возникало вообще, либо возникало на последней стадии изучения кандидата. Так было и в тот раз. О будущем своем апостоле Федя знал все от его рождения до приезда в Каминск на работу, знал его друзей и соседей, отношение к нему на работе начальства и подчиненных, знал даже то, чего не знал никто в окружении молодой семьи, а именно, что будущий апостол не отец их единственного с женой ребенка. Это была семейная тайна, и то, как он ее хранил, подтверждало предположения Внучека: ему можно доверять, он никогда не расскажет о контактах с опером ни во время ссоры — жене, ни по пьянке — друзьям.

Чем больше работал Федя вокруг кандидата, тем ближе и роднее становился ему тот, и у Феди начало возникать чувство, знакомое всякому оперу, чувство родственной души, но души не простой — скрытной и спрятанной за завалами общественного мнения и различными комплексами, среди которых первое место занимал известный всем профессионалам «комплекс стукача». Психологи понимают под ним «совокупность представлений о том, что оказание помощи государственным органам на негласной основе является позорным, постыдным и всеми осуждается».

Комплекс этот, считает Федя, феномен чисто русского свойства. Им болели и болеют западники и славянофилы, красные и белые, демократы и консерваторы. У него глубокие, если не сказать глубочайшие корни, потому что произрастает он на благоприятнейшей почве русской, а шире — славянской души.

История России похожа на большие качели, где организующее и упорядочивающее начало борется с анархиствующим. Организующее начало представлялось государством, анархиствующее — негосударственными формами. Помогает тому или другому началу общественное сознание; оно периодически ослабляет одно начало в угоду другому, и качели набирают размах, соответствующий российским просторам.

Стоило государству потянуть качели в свою сторону, как общественное мнение тут же становилось на сторону противоположного начала, вспоминало о человеческих ценностях, всячески уничижало методы государственного управления обществом и в конце концов добивалось своего. Сила государства убывала, качели возвращались в состояние равновесия, но тут другая сила вытягивала их в обратную сторону и начинались события, страшнее которых не придумаешь… Тогда снова вмешивалось общественное сознание, вспоминало о государстве, призывало государство вмешаться, навести порядок, так как «причиняется ущерб человеческим ценностям». В этот период, если и говорили в обществе о том, что государство — зло, то всегда упоминали, что это зло необходимое, обеспечивающее стабильность, безопасность и дающее надежду на будущее. С этого момента начинался крен в другую сторону, и так без конца…

Но, что самое парадоксальное, и в одной, и в другой крайних точках разлета этих качелей анархиствующее начало всегда высокомерно, а иногда и с презрением относилось к государственным чиновникам и тем, кто им каким-либо образом помогает.

Может быть, это происходило оттого, что государство в сознании россиянина всегда — зло, хотя и необходимое? Может, этому были другие причины, коренящиеся все в той же душе, необъятной, как сама Россия…

И вот настал день, когда Федя сделал будущему апостолу предложение, от которого тот покраснел так, как когда-то сам Федя после аналогичного предложения со стороны Данилова.

Будущего апостола возмутило предложение Феди, однако сам Федя пропустил мимо ушей эмоции собеседника. В душе он даже был рад такой реакции, значило это, что он хорошо изучил и знал кандидата. Все шло, как надо, и Федя был спокоен, как бывает спокоен шулер, знающий не только свои козыри, но и карты противника, а также карты, лежащие в колоде, — причем все, от первой до последней, а с таким преимуществом невозможно не выиграть.

— Так вы считаете, — сказал он тогда Кондратьеву, который, разумеется, еще не был Кондратьевым, — что выявлять противника должны только профессионалы?

— Нет, — ответил будущий Кондратьев, — но то, что делает сейчас КГБ… та сеть, которую он создал, не соответствует потребностям сегодняшнего дня (здесь он цитировал центральные газеты).

— Эта сеть, — сказал Федя, — существует в воспаленном сознании нескольких журналистов. Нет такой сети, поскольку выполнять работу по поиску агентуры противника могут далеко не все, как не все могут ходить по канату, а раз не могут, то не стоит брать их в канатоходцы…

— Но газеты… — начал было будущий апостол.

— Мы противостоим профессионалам, — сказал Федя, — и поэтому газетчики считают, что для этого нужна огромная сеть. На самом деле все наоборот: чем больше сеть, тем больше вероятность провала, ее труднее скрыть, ею труднее управлять, возрастает возможность расшифровки отдельных акций.

— Акций, — повторил тогда Федин собеседник, — слово-то какое…

— Слово как слово, — не дал ему уйти в сторону Федя, — не лучше и не хуже других. Итак, вернемся к нашим баранам… Наша работа — профессиональное противодействие противнику.

— Противнику?

— Да, противнику, — жестко ответил Федя, — противнику, потому что бывают дружественные государства, но не бывает дружественных разведок… Дружеские отношения государств не означают, что они раскрывают перед другими свои тайны.

— Да разве я против, но мне кажется, что все эти игры в шпионов — в прошлом, а сейчас каждый сознательный гражданин, если столкнется с чем-нибудь подозрительным, обязан сообщить в органы.

— Нет, — отрезал Федя, — дело не в сознательности или несознательности. Любой гражданин может сообщить о том, что сосед гонит по ночам самогон. А с профессионалами так не пройдет. Для работы против профессионалов людей нужно специально готовить… И вы сами понимаете, что в этой работе мы используем таких людей, как вы.

— Но я же ничего не сделал.

— Еще одно заблуждение и тоже идущее от газетчиков. Это они говорят, что органы привлекают к сотрудничеству тех, кто чем-либо себя скомпрометировал. Типичное мещанское заблуждение, вытекающее из рассуждения: сотрудничает — значит, рыльце у него в пушку, и никому и в голову не придет, что люди чаще всего работают за идею.

— Но мне стыдно за…

— И это заблуждение, — угадал ход его мыслей Федя, поскольку это были карты из колоды, которую он знал как свои пять пальцев. — Может быть, во времена Христа так и было, но в наше демократическое время все делается бесплатно.

— Ну, если речь идет о том, чтобы помогать контрразведке…

«Эх, парень, — подумал тогда Федя, — ты действительно будешь работать на контрразведку, только саму контрразведку иногда используют не по назначению: то в качестве топора для ремонта наручных часов, то в качестве маленькой отвертки для заколачивания шпальных костылей».

На том их первый разговор и закончился. Федя дал будущему Кондратьеву переболеть предложением один на один с собой. Рисковал ли он? Конечно, но риск был невелик. В той беседе он почувствовал главное: будущий апостол по взглядам на жизнь есть Внучек до работы в органах… И тот, и другой, как два камертона, были настроены на один звук. Как когда-то Данилов убедил Федю доводом: если не ты, то кто? — так и Федя доказал будущему апостолу, что, кроме него, никто не справится с этим делом.

После этой беседы Федя еще раз понял, почему он тогда согласился с примитивными, в сущности, доводами Данилова и почему с ним согласился будущий Кондратьев, хотя аргументы Феди были не менее стандартны и примитивны. Каждый учитель ищет себе последователей, но на его предложения откликаются и идут за ним только те, кто верит в него, а еще точнее, кто внутренне похож на него.

Федя не был новичком в приобретении помощников, но тогда почувствовал удовлетворение. Он мысленно выстроил в ряд всех своих апостолов и удивился, их было ровное число — двенадцать. Самые разные люди, все они были чем-то похожи на Федю, но более всех был близок к нему теперешний кандидат.

Уже тогда Федя почувствовал некоторую ревность от того, что когда-нибудь с его апостолом будет работать кто-то другой. Но и в самом дурном сне не могло ему присниться, что с Кондратьевым будет работать Дробин.

На следующей встрече, однако, случилось непредвиденное. Апостол, которого Федя уже считал своим, вдруг отказался.

— Я все продумал, — сказал он, — меня не устраивают эти игры. Только вчера по телевизору показывали одного такого, он корреспонденту рассказывал, что его тоже вербовали в контрразведку, а заниматься ему пришлось…

Это было что-то новое, в колоде Фединых козырей не было карты, чтобы бить этот довод сопротивляющегося апостола, и Федя немного растерялся. Однако растерянность продолжалась недолго.

— В основу наших отношений мы положим один принцип: морально все, что идет на пользу человеку и обществу. Если это вас устраивает, мы работаем, нет — расходимся и будем считать прошлую беседу глупой шуткой.

— Да я, в принципе, согласен, — сдал назад будущий Кондратьев, — но в газетах писали, что сотрудники КГБ сначала предлагают ловить шпионов, а потом следить за инакомыслящими…

— Об этом вы можете не беспокоиться, единственное, чем на придется заниматься, не относящимся к контрразведке прямо, — предотвращение ЧП… Этого мы с вами обойти не сможем, это соответствует нашему моральному принципу. И без КГБ, который сейчас все так радостно хают, у нас было бы три Чернобыля и десять Арзамасов.

Уже потом Кондратьев признался, что убедил его этот последний довод.

Кондратьев появился через час. Было видно, что он недоволен вызовом, видимо, планировал на вечер что-то свое.

— Не беспокойся, — сказал Федя, нарушив святое правило не говорить апостолам «ты», — мы все решим быстро… Как твое продвижение по службе?

Попасть в цель точнее, чтобы снять его недовольство, было нельзя. Кондратьев даже засветился внутренне.

— Уже есть приказ о назначении меня и. о. главного инженера.

— Ну прекрасно… Я к тому, что и. о. — это то же самое, что и главный. Тебе не отвертеться от этой должности, так?

— Так, — ответил Кондратьев и улыбнулся, как улыбаются чему-нибудь приятному.

— Вот, — продолжал Федя, — я посоветовался с руководством и решил, что две такие нагрузки это слишком. Государство удовлетворится, если ты будешь гореть на одной работе.

— Той, на которой мне платят? — съехидничал Кондратьев.

— Да, — сказал Федя, пропустив ехидство мимо ушей. — Как мое предложение?

— Я не совсем понял, — ответил Кондратьев.

— Чтобы было понятней… Кондратьев с этого дня перестанет существовать, и даже больше, мы сделаем так, что его вроде как не существовало вообще.

— Это такая практика?

— Почти.

— Ага, значит, есть в этом…

— Есть, есть, — удивился Федя сообразительности апостола. — Но это не ваши проблемы.

— А если?..

— Если, то тебе придется сказать, что ты слышишь о Внучеке первый раз, ну, а если будут с пристрастием спрашивать, то скажи: действительно подходил ко мне какой-то хрен в стакане, что-то предлагал, но мы с ним не нашли общего языка. Слово в слово и ничего больше. Понятно?

— Понятно.

«Ничего тебе не понятно», — с некоторой горечью подумал Федя и вдруг представил себя Христом, уговаривающим самого близкого ученика Иуду выдать его, чтобы он смог выполнить свою миссию на земле. Иуда соглашается с учителем, говорит, что ему все понятно, хотя вряд ли он может что-нибудь понять, не дано ему этого.

— На этом вступительная часть нашей встречи заканчивается, — произнес с кривой ухмылкой Федя, — и начинается официальная. От имени государства я благодарю вас за содействие и совместную работу… — Федя пожал бывшему Кондратьеву руку. — А теперь неофициальная часть, самая приятная. — И, как фокусник из мешка, вытащил из сумки бутылку с шампанским.

Через полчаса они прощались.

— Спасибо за все, — говорил опьяневший бывший Кондратьев. — Я вам многим обязан, жизнь вроде как с изнанки увидел…

— Да-да, — отвечал Федя, тоже опьяневший. Проводив гостя, Федя подошел к окну и со сложным чувством смотрел, как уходит его бывший апостол и как проделывает свою каждодневную работу «контрразведка». Но что теперь Кондратьеву контрразведка? Кондратьева нет, Кондратьев приказал долго жить, а что с мертвецов возьмешь, они, как известно, сраму не имут. А вот живые… Да кому есть дело до живых?..

Внучек обратил внимание, что экс-Кондратьев идет мощно, уверенно, как корабль, поймавший в паруса попутный ветер. Его, похоже, вовсе не тяготит то, чем он занимался с Федей, и Федя порадовался за своего апостола и за себя тоже. Это он помог выставить его паруса так, что тот сразу лег на нужный галс…

Федя вспомнил, как гость говорил:

— Раз я перестал быть Кондратьевым, то мне можно будет здороваться с вами на улице?

— Конечно, — ответил Федя, — мне это будет приятно.

— И мне, и мне, — говорил захмелевший не от вина апостол.

— Вот так собак стригут, — произнес Федя вслух начало любимой поговорки Хуснутдинова, бросил на стол ключ Николаева и пошел к выходу. Захлопнув дверь, он спокойно отдал себя на обозрение «контрразведке», смолкнувшей при его появлении, и направился домой. Надо было обдумать, как «технично» доложить о случившемся Карнаухову, а доложить об этом он решил послезавтра.

10

О-о, что было, когда Федя сообщил шефу обо всем. Того чуть кондрашка не хватила. От волнения он назвал Внучека Степаном Федоровичем, тут же стал звонить в управление, чтобы сообщить о случившемся. При этом он просил Федю оставить их одних. Кто был тот второй, с которым нужно было оставить шефа, Федя не знал.

Потом Внучек писал объяснительную, а шеф, опять выпроводив его из кабинета, читал ее управленцам по телефону.

Спустя час, несмотря на то, что шеф ничего и никому прямо не сказал, о случившемся знали и Байметова, и водитель… Водитель с любопытством посматривал на Федю, Байметова же делала это с легкой укоризной, так, будто от Фединого поступка для нее могли наступить неблагоприятные последствия.

Вскоре шеф вызвал Федю и сказал, что распоряжением замначуправления он до окончания расследования отстраняется от исполнения служебных обязанностей. Шеф тут же попросил его взять из сейфа личные вещи и передать ключ ему.

Все это не оскорбило Федю, поступок, который он совершил, требовал именно такой реакции, и он только позлорадствовал, что служебное расследование вряд ли найдет что-либо, представляющее интерес: вчерашний день не прошел даром.

Сдав ключи, Федя вышел на улицу и направился в центр города. Впервые за все годы жизни в Каминске он никуда не спешил. Все это время он только и делал, что собирал, анализировал и оценивал информацию, исполнял запросы: искал золото в реке, где не было золота. Но он продолжал искать его честно, чтобы в других реках и в большом водоеме, куда все реки впадают, точно знали, что у него ничего нет.

Он уселся на искореженной лавочке, которую каминские хулиганы постоянно переворачивали по ночам, а утром, поскольку она находилась перед фасадом горисполкома, сотрудники комхоза возвращали ее, по выражению Сысько, в первобытное состояние.

«Что меня ждет? — думал Федя. — Грех, конечно, велик, но я ведь не Родине изменил… Ну, дадут выговор, может быть, служебное несоответствие… Не могут же так запросто зарубить опера, который споткнулся первый раз. Все должно обойтись… И то, что приедет расследовать случившееся, скорее всего, Серега, ему на руку. Надеин должен его понять… А от того, как он представит все в управлении, многое зависит…»

Ему захотелось побродить по городу просто так, и он направился по тротуару вдоль главной улицы. Однако прогулки не получалось: его неспешный минорный шаг не сочетался с остервенелой гонкой чем-то озабоченных и даже озлобленных прохожих.

— Мишка! — кричала растрепанная женщина в старом цветастом халате, выглядывая из ворот двухэтажного дома. — Только появись, стервец, я тебя… Марш домой… Означенный Мишка — наголо остриженный пацан лет десяти — вовсе не собирался выполнять это требование. Он шел впереди Внучека, изредка оглядываясь, видимо, опасаясь, что женщина может его догнать. Мишка, как догадался Федя, шел в сторону городского пляжа. Федя пошел вслед за ним. Он представил себе, как сядет на корягу у воды и будет смотреть, как плещутся в холодной майской воде бесстрашные каминские мальчишки.

У реки мечта посидеть на коряге вдребезги разбилась о то, что он увидел.

Посередине пляжа — полосы песка метров сорок в длину и десять в ширину — пировала компания. Человек двенадцать. Над ней висело некое облако из мата, криков и сигаретного дыма. Рядом валялись бутылки, чья-то одежда и костыли… Вездесущие мальчишки, к которым примкнул небезызвестный Мишка, стояли вокруг компании и с восхищением смотрели на пляжную вакханалию.

— Не вяжись к ней, падла, — кричал какой-то пьяный парень такому же пьяному и таскал его за грудки.

— Ты-ы! — орала девица в купальнике и в юбке, — спорим, искупаюсь голая, спорим…

— Тебе баба нужна, баба? — вопрошал один из сидящих на песке.

— Нет, — ответил ему мужской бас и пояснил в непечатных выражениях, кто ему нужен.

Федя повернул назад. Вот она, жизнь, а ты пашешь день и ночь, ловишь несуществующих шпионов, ЧП расследуешь, нейтрализуешь негативные процессы, точнее, считаешь, что нейтрализуешь… И-эх…

К его удивлению, Наталья была дома. Она перекладывала что-то в шкафу на кухне.

— Ты занялась хозяйством? — оторопел он.

— Угу, — ответила Наталья. — Ну, рассказывай, что ты там натворил… Зава говорит, что тебя запросто за эту махинацию могут с работы вышибить.

— Со службы, — механически поправил он и подумал: «Вот она конспирация, ведь никто, кроме шефа, не знал».

Тут в Феде проснулся опер, и он спросил:

— За это, что ли?

— За это, за это, — сказала Наталья, — а за что еще… Не получилось: Наталья либо не знает всего, либо не хочет раскрываться.

— Так что там за махинация? — забросил он удочку еще раз. — А то столько махинаций в день проворачиваешь, сразу не вспомнишь.

— Не прикидывайся дурачком, я имею в виду приписки.

— Какие приписки?

— Приписки в показателях работы.

— Каких показателях?

— Таких, за которые вам деньги платят… Весь город об этом говорит.

— Ну, а тебе-то, наверное, Зава сказала. — Федя начал злиться.

— Оставь в покое Заву.

— Дура! — взорвался Федя.

— Кто дура?

— Зава — дура, и ты вместе с ней, раз слушаешь ее.

— Сам ты дурак! — взвилась Наталья. — Да Зава всего вашего Каминского КГБ стоит.

— Это точно… Зава сама как КГБ. Как она ловко тебя к себе переманила, любой опер позавидует такой комбинации. Надо же — ей понадобился специалист в торговле. Да она сделала это, чтобы при случае я мог тебя прикрыть, а заодно и ее… Она тебя и Шуше подсунула.

Последние слова вырвались у него помимо воли. Но Наталья не стала оправдываться, а, захлопнув дверцу шкафа, ушла из кухни.

Федя уселся на табурет, но пробыть долго одному ему не пришлось.

— Слушай, — сказала возвратившаяся Наталья, — а куда девалась бутылка шампанского?

— Я выпил, — ответил Федя.

— А как же Надеин?

— А никак.

— Первая стадия, — сказала Наталья и покрутила пальцем у виска.

— Последняя, — ответил Федя.

— Знаешь, — сказала она, — я устала от такой жизни, от тебя, от твоей работы, от твоих выходок… Можешь подавать заявление о разводе.

— Почему я? — вырвалось у Феди.

— По кочану… Стыдно тебе будет, если это сделаю я. «А может быть, Наталья права? Она выросла в семье, где все человечество делилось на простых людей и начальство. Простые люди — работают, начальство — руководит ими и «имеет все». Отсюда, чтобы выбиться в люди, дочери нужно выйти замуж за начальника. И в этом никто не видел ничего зазорного и постыдного — устраивается человек, да и только… Вот и Натка пыталась устроиться и притащилась в общежитие политеха к чилийцам. А тут подвернулся защитник нравственности — Федя и начистил пятак Наткиному хахалю, собиравшемуся увезти Натку в Латинскую Америку. Так они познакомились. И Натка привязалась к нему: будущий инженер, значит, в скором времени — начальник. И она ждала, пока он станет начальником, и потому терпела и общагу, и его работу на заводе и в управе, и поехала с ним в Каминск, надеясь, что все в скором времени изменится… Но не судьба, и теперь она окончательно поняла, что не на ту лошадку поставила…

Встречать Надеина на станцию поехал сам шеф. По приезде в отделение они заперлись в Федином кабинете и о чем-то говорили. Потом пригласили его.

Федя открыл дверь и вошел, не зная, как себя вести. Но все стало на свои места, когда Надеин холодно ему кивнул, а шеф заспешил сообщить, что инспектор приехал только с целью расследования факта «грубого нарушения своих обязанностей Внучеком». У шефа всегда было скверно с правовыми формулировками: как можно нарушить свои обязанности?

— А теперь, — сказал Карнаухов, — инспектор хочет посмотреть ваши дела.

— Ничем не могу помочь, — сказал Федя и не стал продолжать.

У шефа, который очень волновался, округлились глаза, он не знал, как ему поступить.

— Почему? — выручил его Надеин.

— Вот уже неделю я не имею возможности попасть к себе в сейф.

— Да? — удивился Надеин.

— Распоряжение Балдахинова, — пояснил шеф.

— Тогда чего же мы ждем от него?

— Замотался совсем, — сказал шеф и пошел открывать свой сейф. — Такое происшествие… впервые за мою оперативную практику…

Дела Внучека Надеин смотрел недолго, из чего Федя сделал вывод, что Серега смотрел не всё, а только то, что могло касаться Кондратьева. После этого инспектор заглянул на пяток минут к шефу, вновь вернулся, плотно прикрыл дверь, добавил громкость у радио и сказал:

— Что ты наделал?

— А-а, — махнул рукой Федя.

— А-а, — передразнил его Серега. — Садись, поговорим… Я прочитал твою объяснительную, посмотрел документы и пришел к выводу, что отсутствуют как раз те, которые могут подтвердить твою липу с помощником… На первый взгляд это абсурд: зачем тебе их уничтожать, если ты сам сообщил об этом начальнику и ничего не скрываешь… Но это только на первый взгляд. Я помню, что ты всегда был романтиком и всегда идеализировал и людей, и ситуацию. Но все это было бы полбеды, если бы ты не пытался обратить в свою веру других, с твоей контактностью это не трудно. А когда ты убедил людей и они стали твоими единомышленниками, вдруг выясняется, что твои взгляды не соответствуют реалиям жизни… Вот так, Федя, жизнь течет по своим законам, они на придуманные тобой не похожи. И в этой жизни на коне тот, кто понимает это или уже не понимает, но шкурой чувствует… Почувствовал человек, что река меняет русло, — поплывет дальше, нет — будет выброшен на берег или на мели останется, в лучшем случае… Я, в отличие от Балдахинова и Карнаухова, знаю тебя хорошо. Ты не способен на такую липу, во-первых, потому что эта липа тебе не нужна, во-вторых, потому что тебе нет необходимости липовать, так как ты без труда мог приобрести и Кондратьева, и еще кого-нибудь: у тебя чутье на помощников, этого никто не отрицает, не отрицал, во всяком случае, до сегодняшнего дня. Значит, — все проще, ты таким идиотским способом решил прикрыть своего источника, хорошего парня, которого ты купил на разговоры о патриотизме, справедливости, защите Родины и всего человечества. Ты вообразил себя маленьким принцем Экзюпери, который считал себя в ответе за всех, кого приручил… Ты понял, что парень с фамилией Кондратьев взвыл бы, столкнувшись с Дробиным, открыл бы для себя, что в КГБ не одни романтики, как Внучек, но и такие хваты, как Дробин… А Дробин, в отличие от тебя, как раз тот человек, который чувствует, что русло реки меняется. Он всегда будет на плаву… Сойдут наши руководители с ума, потребует общественность раскрыть агентуру и начать жизнь сначала — он глазом не моргнет и первый это сделает, не подумав даже, что все это только политика, заложниками которой станут эти люди, и не больше… Так?

— Так, — ответил Федя и покосился на дверь: ему показалось, что пол чуть-чуть прогнулся. — Но я, разумеется, не скажу этого в управлении.

— Конечно, потому что ты уничтожил как раз те документы, которые подтверждают, что Кондратьев существовал. Отсюда вывод: ты не хотел передавать источника, а так как без веских причин это невозможно, то пошел самым идиотским путем из всех, что можно придумать: написал объяснительную, что якобы отчитался о при обретении источника, а на самом деле приобрести его не смог и продолжал гнать липу, выдавая информацию, полученную у других, за информацию липового Кондратьева.

— Да тебе бы в КГБ работать, — криво улыбнулся Федя, — на три метра под землю видишь…

— А я там и работаю, — не приняв улыбки, ответил Надеин, — и хотел бы, чтобы и ты там работал, а то останутся там такие, как Дробин…

Помолчали.

— Мне в этой щемящей душу истории не совсем понятно одно, — продолжил Надеин, — только ли для того, чтобы не свести его с Дробиным, ты вывел своего апостола из игры?

— Нет, Серега, — ответил Федя, и от внимания его не ускользнуло, что Надеин слегка поморщился от такой вольности, — не только… Времена пошли для моего разумения мало понятные. Идет травля органов, того и гляди какой-нибудь ярый общественный деятель предложит начать жизнь сначала. Как мне людям в глаза потом смотреть? А парень этот далеко пойдет и, я надеюсь, принесет пользу и людям, и Родине, о которой все поумневшие говорят сейчас на иначе, как в ироническом тоне.

— Дай Бог, чтобы так и было, — сказал Надеин, — только я не верю, чтобы он смог по достоинству оценить твой поступок.

— А он о нем и не знает.

— Это на тебя похоже, ты, наверное, целую комбинацию прокрутил?

— Да, — ответил Федя.

— Я тоже это понял и поэтому встречаться с тем, кого ты выдавал за Кондратьева, не буду…

— И правильно, там все шито-крыто… А знаешь, Серега, — начал Внучек, — демократы…

— Федя, — перебил его Надеин, — тебе тридцать пять, а ты веришь в то, что мир делится на демократов и консерваторов… Мир — это люди, и этим все сказано. Они если и делятся, то на ловких людей и неловких. Ловкие всегда наверху, на теплых местах, на то они и ловкие… Но ловких людей много, а теплых мест мало, и одни ловкие пытаются потеснить других. Лучше всего это получается, когда общество находится в трудной ситуации, в кризисе, например… Тогда просто ловкие объявляют ловких, занимающих теплые места, не справляющимися со своими обязанностями, а отсюда вывод — они должны уступить место другим. Ловкие на должностях сопротивляются, но они обречены, поскольку те, что рвутся на их места, не отягощены их ошибками, с ними не связывают тот же кризис. Итак, одни ловкие, вытеснив других, пришли к власти. Они имеют некоторое время, чтобы взять свое от своего положения. Если этот период совпадает с еще не совсем понятными социальными процессами и положение общества улучшится, то ловкие люди, пришедшие к власти, еще долго будут находиться наверху и считаться благодетелями наций и народов. Если же этого не произойдет. — их сменят другие ловкие. Они под тем же знаменем обеспечения всеобщего блага вытеснят первых, и так будет продолжаться без конца, причем, если внимательно посмотреть, то это одни и те же люди. Им все равно, какая система, какой строй и какой флаг над ними…

— Кто же относится к ловким? Все, кто наверху?

— Не обязательно… К ловким людям относятся: и твой нынешний шеф, и Дробин, и Балдахинов, и даже, мне почему-то кажется, интуиция у меня оперативная, — твой Кондратьев. А к неловким — ты.

— А ты циник, Серега.

— А ты ждешь, что я в ответ на это назову тебя идеалистом? Не надейся: ты — идиот, никто не оценит того, что ты сделал, никто не поймет и не посочувствует той цене, которую ты заплатишь. Так ради чего?

— А черт его знает, — сказал Внучек, — вожжа под хвост попала.

— Эх, Федька, Федька, в этой истории ты единственный крайний… Я тебе не подмога, твой шеф тоже. Ему от тебя одни неприятности. Его хорошенько взгреют за отсутствие контроля за подчиненными, и он будет все валить на тебя: каждый умирает в одиночку. На Балдахинова и его понимание тоже рассчитывать не приходится: ему сейчас как раз нужны люди, на примере которых он мог бы показать очищение аппарата от консервативных элементов, сдерживающих поступательное движение перестройки. Единственный человек, который тебе может помочь, — это Батранин. Он прошел путь от опера до начальника управления и кое-что понимает. Ему нужно будет сказать, что все получилось по молодости и глупости, мол, попал в такую мясорубку: полтора года один на два участка, замотался и липанул, дальше больше, а потом решил честно во всем признаться. Так можешь отделаться служебным несоответствием, а иначе… иначе последствия могут быть самыми печальными.

— Слушай, Серега, — сказал невпопад Федя, — а к каким людям ты относишь себя?

— Себя? — немного помедлив, ответил Надеин. — К менее ловким.

— Что ты, Серега, по-моему, ты ловкач, каких мало…

— Нет, — ответил Надеин, — я действительно ловок, но в нужный момент, когда кроме ловкости нужна еще и решительность, чтобы наступить на череп ближнему, меня не хватает. Потому и сейчас я не скажу в управлении, что твоя липа вовсе не липа. А ведь будь я действительно ловким человеком, я бы не преминул использовать это и кое-какие дивиденды бы получил… Так?

— Так.

— Помнишь Луконина? — спросил Надеин.

— Кто ж его не помнит? — ответил Федя.

Луконин был их преподом. На курсах он читал «историю органов», был любим курсантами и имел «псевдоним» — «отец русской конспирации». Он был набит казусами из жизни органов и частенько выдавал афоризмы, которые такие старательные курсанты, как Внучек, записывали в свои учебные тетради. Афоризмы никогда не повторялись дважды, за исключением одного. Его Луконин в различных вариантах произносил довольно часто, и потому его запоминали все или почти все.

Высокий, седой, в полковничьем кителе Луконин, стоя за кафедрой, говорил:

— Вы заключили брачный договор с очень капризной дамой по имени Безопасность. Дама эта, как и все дамы, не любит, чтобы ей изменяли. Она может простить мелкие грешки, присущие мужчинам вообще и мужчинам-операм в частности, но никогда не простит вам измены… Вы должны принадлежать только ей.

— Я о капризной даме… — сказал Надеин.

— И я о ней, — ответил Внучек.

Скрип пола за дверью не дал Надеину продолжить мысль, он посмотрел на дверь и закончил:

— Все это я согласую с вашим руководством и доложу по команде… Случай из ряда вон…

— Случай из ряда вон, — сказал Надеин начальнику отделения и уловил в его глазах маленькую искорку радости: так радуется ребенок знакомому, а значит, не опасному для него предмету, из чего Надеин сделал вывод — под дверью кабинета Внучека стоял Карнаухов. — Из ряда вон, но не смертельный… Если он как работник нужен вам, и это его первый проступок, в котором он чистосердечно раскаялся, и вы его поддержите, я доложу об этом в управлении.

Шеф, однако, не был готов принять решение самостоятельно. Он немного помедлил, надеясь, что инспектор раскроет мнение начальства, но Надеин молчал, и тогда шеф сказал то, что и должен был сказать шеф, узнав о неблаговидном поступке подчиненного:

— Нет, после случившегося мне с ним не сработаться.

— А с Дробиным? — вырвалось у Надеина.

— С Дробиным? Дробина посылает руководство управления, значит, оно ему доверяет, а я доверяю руководству.

Шеф помолчал немного и, так как Надеин ничего не сказал, решил как-то аргументировать свой ответ:

— А потом у него не все дома.

— У Дробина? — будто не поняв, переспросил Надеин.

— У Внучека.

— Почему?

— Видите ли, он очень много работает… Если б это было в разведке, то я мог бы совершенно точно сказать, что он работает на противника: сейчас все разоблачения говорят о том, что предатели были хорошими работниками.

— Но у него другая причина, — перебил этот бред Надеин. — Он был один на два участка.

— Так-то оно так, но все же есть что-то в нем ненормальное. С женой нелады.

— Ох, уж эти жены, — сказал Надеин, а шеф, видя, что инспектор не клюнул на эту информацию, пошарил в голове еще и вспомнил:

— Да… тут у нас ЧП было: лифт на трубе оборвался с рабочими. Так он мне говорил, что на происшествие ехал вместе с трупами…

— Как? — удивился Надеин.

— А так, — ответил шеф, радуясь, что наконец заинтересовал инспектора. — Он вроде из дому вышел… ночь была, автобусы не ходят, и вдруг один появляется… Он сел в него и видит: там трупы тех, кто разбился на трубе.

— Их что, — переспросил Надеин, не знающий города, — везли на автобусе в морг?

— Нет, — сказал шеф, — в том-то и дело, что они были живые.

— Не понял.

— Как бы вам это объяснить? — заметался шеф, опасаясь, что у инспектора может возникнуть мнение, что не все дома у него, а не у Внучека. — Ну, это будущие трупы, что ли…

— А-а, — сказал Надеин, — понятно. И что же было там, в автобусе?

— А ничего не было… Ехали полчаса до станции, а потом они исчезли.

— А он с ними разговаривал?

— Да, — обрадовался шеф такой подсказке, — в том то и дело, что разговаривал. Они даже поссорились…

— Ну тогда все ясно… Вообще-то Внучеку палец в рот класть не надо: он иногда и начальство разыграть может.

— Вы считаете?

— Да-а, — сказал Надеин, — он на курсах был чем-то вроде затейника и не такие розыгрыши устраивал.

— А я не знал, — скис шеф. — И все же он какой-то ненормальный, с ним очень трудно работать.

— Как же трудно, если он два участка обеспечивал?

— После случившегося я сомневаюсь, что он их обеспечивал.

— Ну ладно, — покровительственно произнес Надеин, — вы только никому не говорите, что он ненормальный потому, что-де много работает, а то, не приведи господь, в управе узнают, разговоров не оберешься… — И, чтобы подкрепить сказанное, Надеин поведал шефу историю об одном замполите, которого опрашивал психиатр, лечивший его подчиненного. На вопрос психиатра, не замечал ли он странностей в поведении больного, тот ответил: «Как же, замечал, он много читает». — Так вот, бедного замполита потом на всех совещаниях вспоминали.

— Все понял, все понял, — засуетился шеф и поднял вверх руки. — Молчу, как рыба…

Попрощаться с Внучеком Серега не зашел. Федя видел, как он вышел во двор к машине, за ним, как бы на отлете, семенил шеф. Потом шеф спохватился, сбегал в отделение и принес из холодильника сверток.

«Мяско», — догадался Внучек.

11

Было уже начало июня, когда Федю наконец вызвали в управление.

— Распоряжение Балдахинова, — сказал шеф. Федя позвонил в Н-ск.

— Батранин на месте, — сообщил ему Надеин. — Пока на месте, во всяком случае…

Вечером Внучек уже сидел в вагоне скорого поезда, идущего в Н-ск и смотрел на удаляющуюся трубу Каминской ТЭЦ — последний, может быть, этап его работы на трудном и скользком поприще.

Он попытался сделать прогноз событий завтрашнего дня, но мысли никак не хотели бежать быстрее поезда, они все время возвращались в прошлое. Вот он дерется с чилийцами, защищая похожую на воробья девчонку в мини-юбке и не то в кофточке, не то в майке… Вот эта девчонка — его жена… Вот они живут в заводской общаге… Вот едут к Каминск…

Каминск, Каминск… Сколько надежд было связано с тобой!..

Потом он вспомнил, как ехал на происшествие с парнями в брезентовых робах, вспомнил Семена Толстых, спустившегося с трубы и мокрого от пота, Кондратьева, хмельного от благодарности: как же, увидел оборотную сторону жизни… Вспомнил круглые глаза шефа, когда тот услышал, что Кондратьева на самом деле не существует… Надеина, говорившего: и я бы хотел, чтобы и ты там работал. И тут все стало на свои места. Он понял, что ему надо сделать. Он поступит так, как советовал ему Надеин: сначала поговорит с Балдахиновым, а потом попросится на прием к Батранину…

С такими мыслями и заснул.

В девять ноль-ноль следующего дня он уже сидел перед дверями кабинета Балдахинова.

Серафим Петрович Балдахинов — кличка в миру «Фима» — пришел работать в управление, когда Внучека зачисляли на службу.

Как бывший партийный работник, он не знал оперативной работы, но знал, как руководитель операми, и тут же поинтересовался:

— Почему в органы берут человека с «чехословацкой» фамилией?

Серафим Петрович в свое время посетил это дружественно социалистическое государство туристом и поэтому считал себя знатоком и Чехословакии, и «чехословаков».

Кадровики объяснили, что Внучек — русский, что его фамилия русская, образованная от слова «внук» при помощи суффикса «ек», который в русском языке придает словам уменьшительно-ласкательное значение.

«Ласкательное? — сказал тогда Балдахинов. — Ну, раз так, пусть служит…»

С приходом Балдахинова атмосфера в управлении изменилась. Это «Фиме» управа обязана образованием замкнутых кланов начальников больших, начальников средних, начальников маленьких и — всех остальных. Это он завел себе любимчиков из числа управленческих подхалимов и с их помощью зажимал тех, кто не выказывал ему должного почтения.

Поскольку с первого дня работы он бесцеремонно влезал в свои и не свои дела, давал рекомендации сотрудникам, то его фамилию стали произносить с ударением на втором слоге и с некоторой паузой между вторым и третьим — Балда-хинов…

Узнав об этом, новый зам взъярился и заявил, что уволит всех, кто будет дискредитировать руководство управления. В управе в большинстве своем работали ребята неглупые, и почти все тут же прекратили коверкать фамилию зама, все, кроме одного юморного мужика из ОТО Чусовского, который продолжал произносить ее так, как она больше соответствовала действительности.

Закончилась эта игра тем, что с подачи подхалимов «Фима» начал невидимую глазу работу, которая через год убедила всех, что Чусовский никудышный работник и хреновый человек и что призыв его на службу был огромной ошибкой старых кадровиков. Таким образом, афоризм «кадры решают все» при Балдахинове приобрел новое звучание и смысл: «в кадрах решают всё».

«Все утрясется, — думал Федя, открывая Массивную дверь замовского кабинета, — мало ли липы, нет-нет да и выявляется у сотрудников… Вся система работы опера устарела…»

Посередине кабинета Балдахинова стоял грузный стол из светлого дерева, с приставкой. Возле приставки располагались два стула. Еще десятка полтора стульев выстроились в каре вдоль стен. На правой стороне стола размещались четыре телефонных аппарата, один из которых был с гербом СССР, на левой — лежала кожаная папка с металлическими буквами «К докладу» («К закладу» — именовали ее управленческие острословы). Посередине, между аппаратами и папкой возвышался сам Балдахинов — сорокапятилетний мужик с лицом человека, не знающего ошибок.

Зам не усадил его на один из стульев возле стола, куда усаживал коллег для бесед, из чего Федя понял, что он уже к коллегам не относится.

— Вы плохо выглядите, — начал разговор Балдахинов. — Может быть, вам нездоровится?

— Нет, — ответил Федя, — я здоров.

— Инспектор доложил мне о том, что у вас произошло… Я читал вашу объяснительную… Меня интересует только одно… Может быть, вам все-таки нездоровится? — еще раз закинул удочку зам. — Может, вам полежать в госпитале?.. Я понимаю… два участка… один… большая психическая нагрузка… так и завернуться недолго…

— Я здоров, — не принял наживку Федя.

— Вы согласны с теми выводами, что сделали инспектора?

— Да.

Зазвонил телефон. Зам безошибочно выбрал тот, который звонил, долго говорил с кем-то, потом куда-то перезвонил и стал кого-то распекать, затем взглянул на Внучека, некоторое время соображал, что тут делает сотрудник периферийного аппарата, а потом снял трубку внутреннего и пригласил Надеина.

— Претензии к лицу, проводившему служебное расследование? — спросил он у Феди, когда появился Надеин. Балдахинов и здесь был верен себе, направив последнее негодование Феди не на себя, а на инспектора.

— Нет претензий, — ответил Федя.

— Вопросы к нам?

— Я увол… — спросил Федя, проглотив от волнения окончание слова.

— Да, — сказал зам.

— Я хотел бы попасть на прием к Батранину, — произнес Федя и невольно посмотрел на Надеина. Однако Серега не ответил на его взгляд. Он, как хорошо вышколенный пес, равнодушно смотрел перед собой.

— Это ваше право, — ответил ему Балдахинов. — Сегодня он занят и просил его не тревожить. А завтра… Завтра у него прием граждан с семнадцати до девятнадцати.

— Я… — начал было Федя.

— Проводите Федора Степановича до часового и решите вопрос с удостоверением. Ну, а вам успехов в гражданской жизни…

— Ты что, совсем офонарел? — сказал Феде Надеин, когда они вышли в коридор. — С какими ты трупами разговаривал в автобусе? Ты что, захотел, чтобы тебя психом сделали?

Большего ему сказать не пришлось, потому что на пути им все время попадался кто-нибудь из сотрудников.

Часовой взял удостоверение из рук Феди, проверил и протянул обратно, но Федя кивнул ему на Серегу, и тот отдал удостоверение инспектору.

— Прием завтра с семнадцати, — напомнил Серега. — Еще есть шанс…

Случившееся оглушило его. Он ничего не видел и не слышал вокруг и, хотя собирался завтра попасть на прием к Батранину, ноги принесли его на вокзальную площадь.

У самого вокзала он угодил в толпу цыганок.

— А постой, гвардеец, — раздался грубый женский голос, и Федя не сразу понял, что это обращаются к нему.

— А совсем оглох, что ли? А дай закурить.

— Не курю, — ответил Федя.

— Тогда дай погадаю, — сказала цыганка и развернулась перед так, что подол цветастой юбки коснулся грязного асфальта. — Всю правду скажу… — Она ухватила его за рукав.

Федя вырвал руку и пошел дальше.

— А совсем дурак, гвардеец, — раздался вслед голос цыганки. — Совсем правду знать не хочет. Не ходи туда… не ходи…

Огромная грязно-зеленая коробка вокзала возвышалась над площадью, которая во времена учебы Феди в политехе была сквером, а теперь напоминала базар послевоенных времен.

На площади и у входов в вокзал из киосков, со столиков, с рук торговали всем, что можно продать. А продать можно было не так много. В основном торговали водкой, папиросами, спичками, консервами, книгами, цветными фотографиями кошек, гороскопами, календарями с порнографией и просто порнографией, без календарей.

Каждый третий из находящихся на площади торговал, каждый второй был пьян. Пьяная женщина в грязном плаще и со спущенными до стоптанных туфель чулками приставала к прохожим.

— Дайте рубль, — повторяла она, — дочь больна раком, а ребенку три года, дочь больна раком…

— Гы-гы-гы, — ржал рыжий парень, стоящий за спиной девицы, торговавшей чем-то, что лежало на маленьком столике, похожем на банкетку. — Это была ее любимая поза, гы-гы…

Две пьяные девицы с красными потными лицами и глазами старух остервенело таскали друг друга за волосы под хохот таких же пьяных мужиков.

— Давай, Катька, — кричали одни, — мочи ее…

— Хрен там, — отвечали другие, — у Манюни красный пояс по каратэ.

Женщины, словно услышав слова одобрения, начинают пинать друг друга ногами…

Маленький мужичок, выпятив живот, ходит среди болельщиков.

— Делайте ставки, господа, — говорит он, — делайте ставки… твою мать…

— Купи девочку, — сказал рыжий парень, стоящий позади юной продавщицы, лет пятнадцати, одетой в мини-юбку и кофточку, больше похожую на майку. Девчонка стояла перед столиком-банкеткой, на котором лежало потрепанное евангелие.

Федя остановился перед столиком и тупо уставился на евангелие.

— Купи девочку, — подмигнул парень. — Я смотрю, мужик болтается, делать не хрен, а так до поезда перебьешься… Что, бабок жалко?

Когда смысл сказанного дошел до сознания Феди, он, как во сне, сделал шаг вперед и ударил парня кулаком в лицо… Удара не получилось: парень пошатнулся, и Федя, провалившись, споткнулся о столик и упал. Ответный удар ногой по лицу был не очень сильным, но он отрезвил Федю, заставил вскочить и снова броситься на парня…

И тут время словно сдвинулось на несколько лет назад.

Федя снова дрался за попавшую в беду девчонку, забыв все писаные и неписаные правила поведения сотрудников спецслужб. Парень отступал от Феди зигзагами, используя другие столики в качестве прикрытия. Федя же пытался настигнуть его по прямой и переворачивал столы и табуретки с «товарами», подключая к своему противнику их хозяев, и уже через пять минут у входа в вокзал образовалась большая толпа, внутри которой находился Федя. Его били руками и ногами… Последний удар по голове нанес ему столиком-банкеткой рыжий парень…

С тех пор прошел год.

Из больницы Федя вышел в конце августа. Он лежал сначала в травме, а потом в психушке, поскольку рыжий и его соседи сказали милиции, что на них напал сумасшедший, у которого были страшные глаза, пена у рта, и бормотал он что-то непонятное… В дальнейшем это подтвердилось. Федя в больнице вел себя агрессивно, все куда-то рвался, все с кем-то пытался додраться… Но в конце концов лечебница и аминазин сделали свое дело, и Внучек выписался со «значительным улучшением», ко всему равнодушный и кроткий, как новорожденный ягненок.

С тем он и вернулся в Каминск.

Зава к тому времени помогла Наталье расторгнуть брак, и та переселилась в другую квартиру. Работает она по-прежнему в универмаге, но на работу не ходит, а ездит на «Мерседесе».

По возвращении Феди в Каминске пошли слухи, что он с группой головорезов из КГБ все это время был в Москве и готовил там государственный переворот. Гнев «народный» тут же настиг его, и Федя был избит «неустановленными лицами». Правда, как всегда, неустановленными они были для милиции, а весь Каминск знал, что сделали это глушаковцы: они не могли пройти мимо возможности поколотить кого-нибудь безнаказанно.

Осенью того же года вернулся с Севера хозяин квартиры, и Федя едва не оказался на улице. Спасибо Шуше, который по просьбе своей будущей супруги, порекомендовал Сысько взять Федю на работу. Тот согласился и не прогадал: на работе Федю ценят, у него лучший участок в городе. Вместе с работой получил Федя и однокомнатную квартиру в «крейсере». Правда, квартира служебная, но тут ничего не попишешь, дворникам других не дают.

А жизнь в Каминске идет своим чередом. Банда Глушака подросла, увеличилась и стала полной хозяйкой «крейсера» и его окрестностей, которые день ото дня расширяются присоединением к ним новых территорий с вассалами. Надпись на заборе «КПСС — к суду!» стерли, но на ее месте появилась новая: «Смерть буржуям!» В горотделении госбезопасности появился новый сотрудник — Дробин, руководит им старый начальник — Карнаухов. Все так же печатает на машинке Байметова, все так же ходит на дежурства на ТЭЦ зануда Николаев, расследует очередное убийство из хулиганских побуждений Толстых, метет тротуар вокруг «крейсера» Внучек.

Тротуар и двор «крейсера» — гордость и боль Феди. В шесть утра его можно увидеть во дворе с метлой. В семь на улицу выходит новый начальник строительства ТЭЦ — молодой еще парень, всего год назад работавший главным инженером, а с отъездом Хуснутдинова возглавивший стройку.

— Шир, шир, — скребет в стылой утренней тишине асфальт метла Феди.

— Чак, чак, — звучат в той же тишине шаги начальника, идущего к машине.

Каждый из них занят своим делом и не обращает внимания на другого.

Год назад, когда Федя впервые появился во дворе «крейсера» и встретился с этим парнем, он кивнул ему, как когда-то тот просил его делать. Но парень шарахнулся от него, как от прокаженного…

И тогда Федино сознание, надломленное травмой и притупленное аминазином, вдруг с необычайной ясностью воспроизвело Луконина, возвышающегося над кафедрой, и Надеина, излагающего свою классификацию человечества…

Так и должно было случиться, и не стоило этому удивляться. И Луконин, и Надеин правы…

Опершись на метлу, смотрел Федя в спину своего апостола и уже не думал, что помог ему выставить паруса для того, чтобы он мчался по волнам жизни к тому, что называется успехом. Люди играют в игры, правила которых придумывают сами. Он нарушил правила игры, и капризная дама Безопасность жестоко отомстила ему…

Зимой у Феди было много хлопот со снегом. Большой фанерной лопатой он отбрасывал снег с дорожек, иногда по полдня скалывал лед и наст и думал о том, что с приходом лета ему будет легче.

Лето наступило, но забот не убавилось.

Глушаковцы, собираясь ночами в беседках, вырывают скамейки, выбрасывают столы, корежат перила, оставляют везде надписи и рисунки, называющиеся неприличными. Феде с утра приходится восстанавливать разрушенное. И так каждый день без выходных и отпускных.

А с середины лета глушаковцы нашли новое развлечение.

Федя вместо старых разбитых урн заказал на «ящике» три новые — железные. Урны сварили из толстого листа, разбить их не было никакой возможности, но это не остановило подростков. Глушаковцы сначала просто переворачивали их по ночам и наблюдали, как утром Федя ставит их на место и убирает разбросанный мусор.

Потом им показалось этого мало и к ночным переворачиваниям добавились дневные развлечения: подростки стали бросать окурки мимо урн на глазах у Феди. Идет какой-нибудь сопляк лет четырнадцати-пятнадцати, останавливается рядом с урной и демонстративно бросает окурок на асфальт под лошадиное ржание единомышленников, сидящих неподалеку в беседке.

Федю это выводит из себя, он грозит подростку кулаком и от возмущения не может сказать ни слова. И то, и другое приводит малолетних балбесов в дикий восторг, и они, посидев в беседке и не найдя себе других занятий и развлечений, вспоминают, что дворник угрожал члену кодлы и «явно приборзел». После этого начинается охота на дворника. В конце концов его отлавливают в темное время суток и бьют. Правда, бьют не сильно и не по лицу, но не потому, что боятся «испортить ему фотокарточку». Глушаковцы не желают лишаться такой необычной игрушки, во-первых, а во-вторых, им интересней причинять боль душе, чем телу…

Если судьба занесет вас в Каминск, найдите время пройти возле «крейсера», когда Федя метет тротуар, и бросьте окурок в железную урну…

Повествование третье

Запах магнолий

Мост притягивал его, как магнит притягивает железо.

Эта громада с арочными опорами, с широченным железобетонным пролетом, с гирляндой горящих фонарей на нем и решетчатыми перилами была единственным ориентиром среди больших и малых домов, разбросанных на дне и склонах бывшего оврага.

С каждым его шагом мост рос, увеличивался и вдруг растворился, исчез, как исчезает для человека перспектива дома, в подъезд которого он входит. Вместе с мостом пропало и притяжение, и он остановился у начала неширокой пешеходной лестницы, ведущей вверх по склону оврага.

Теперь ориентиром, за который мог зацепиться глаз, стала гостиница «Жемчужина». Светящиеся разноцветные окна, длинные балконы, опоясывающие каждый этаж, делали ее похожей на многопалубный корабль, отправляющийся в увеселительное морское путешествие… Образ отплывающего в круиз судна был настолько ярок, что он почувствовал себя пассажиром, опоздавшим на этот пароход, и от этого ему стало еще тоскливей.

В звенящую монотонность южной ночи, как маковые зерна в батон, вкрапливались: лай собак, отдаленная музыка, стрекотанье цикад, шуршанье по асфальту шин редких автомобилей и гулкие удары сердца, странные какие-то, раздвоенные, начинающиеся в груди и заканчивающиеся в висках… Ту-тук, ту-тук…

Зачем он пришел сюда? Зачем поставил ногу на первую ступеньку? Зачем вообще ввязался в историю, которая никаким мизинцем его не касалась? Что это? Следствие романтизма, хронической болезнью сидящего в нем и проявляющегося время от времени, или, того хуже, результат удара по голове, от какого он не совсем отошел? А может быть, это судьба, которая послушного ведет, а непослушного тащит к одному, известному ей пункту, именуемому концом жизни?

У него есть еще время остановиться, но он делает шаг и поднимается на первую ступеньку, поднимается вопреки здравому смыслу, вопреки инстинкту самосохранения.

«Идиот, — говорит ему внутренний голос, — не делай этого… Разумеется, мертвые сраму не имут, но это не про тебя, это не тот случай. За теми, кто так говорил, стоял народ, и народ впоследствии прославил их… Ты же умрешь, и никто об этом не узнает… Тебя даже хоронить не будут: твой труп просто не найдут, потому что эти ребята дважды не ошибаются… Ты понял? Ты согласен?»

«Согласен», — говорит он чуть ли не вслух и делает следующий шаг.

«Зачем? — с укоризною произносит внутренний голос. — Зачем ты вообще приехал сюда?»

«Не знаю», — отвечает он и мысленно переносится на две недели назад, ко времени своего приезда в Сочи.

1

Впрочем, «приезд» — это не совсем точно. В Сочи он прилетел самолетом.

Конец июля, ужасная жара, в залах аэропорта была такая духота, что приходилось глубоко вдыхать воздух, чтобы он как-то освежал.

После нескольких таких вздохов у него перед глазами появилась легкая рябь.

«Ну что же вы хотите, — сказал бы об этом его последний лечащий врач, — гипервентиляция легких…»

Боясь упасть в обморок, выбрался он на улицу и прислонился к углу полукиоска-полуларька, в котором продавали пиццу.

Воздух на улице по вкусу напоминал жидкую карамельную смесь. Он не придал бодрости и свежести, но все же от обморока спас.

— Что, зёма? — поинтересовался какой-то парень. — Поплохело?

Он криво улыбнулся в ответ.

— Все ясно, — произнес парень так, будто его улыбка давала право на любые действия. — Идем со мной…

Парень двинулся к автобусной остановке, а он, помедлив секунду-другую, поплелся следом.

— Я себя в первые дни в Сочи тоже чувствую чрезвычайно хреново, — продолжил парень, остановившись под табличкой, на которой не было никакой информации, кроме огромной буквы «А». — А потом все нормализуется… Врачи говорят, что ездить в Сочи в это время не нужно: скачки давления, магнитные бури… Об этом и сами сочинцы говорят… В Сочи первый раз?

— Да, — ответил он, подавив в себе приступ тошноты.

— Тебе куда? — бесцеремонно спросил парень.

— В квартирное бюро…

— А-а, значит, никуда… Может, со мной поедешь, мои хозяева как раз одного отдыхающего ищут… Ну, как?

— Посмотрим, — промямлил он неопределенно. Подошел автобус, но парень придержал его за локоть:

— Погоди, сейчас экспресс подойдет, а то этим мы пилить больше часа будем, и ты совсем сомлеешь.

Вышло, как сказал парень. Через несколько минут у бордюра остановился экспресс. Парень, взяв у него из рук сумку, подтолкнул к распахнувшимся дверям. В салоне, по-хозяйски устроив его на пустое кондукторское сиденье, открыл форточку и объяснил:

— Сейчас повернем направо, солнце переместится на противоположную сторону, здесь будет тень и сквозняк, все как с кондишеном…

Автобус тронулся, и, действительно, в течение всего времени, пока машина двигалась вдоль побережья, было довольно прохладно.

Он пришел в себя и почувствовал вкус к жизни. Парень заметил это, стал комментировать все, мимо чего они проезжали.

— Адлер, Кудепста, Хоста, — звучали непривычные названия.

Они не вызывали у него никаких ассоциаций. Он лишь делал вид, что слушает, на самом деле пытаясь понять, что стоит за услугами его попутчика… Либо парень поступил так, как должен поступить нормальный человек, увидев, что другому человеку плохо; либо он талантливый мошенник, встретивший легкую добычу. Хотя, здесь он ошибался, добыча не была такой легкой, как могло показаться на первый взгляд.

Автобус сильно качнуло. Парень, чтобы удержаться на ногах, ухватился двумя руками за верхнюю перекладину, представ перед ним в любимой позе культуристов. Впрочем, он наверняка был культуристом, потому что под белой трикотажной майкой с длинными рукавами топорщились узлы бицепсов. Короткая прическа «аля-тайсон», брюки от тренировочного костюма, кроссовки с огромными высовывающимися языками делали его похожим на рэкетира, пришедшего вышибать долг с владельцев «комков». Однако добродушное выражение на курносом лице не позволяло сделать вывод о принадлежности его к преступному миру.

— Мацеста… Дендрарий, — слышался голос попутчика. — Ты в Сочи надолго?

— Как пятаков хватит, — ответил он, настораживаясь, потому что в его мозгу все время срабатывал некий предохранитель: не откровенничай, не сообщай о себе ничего незнакомым людям…

— Да ты не беспокойся, — сказал парень, — меня, когда я сюда первый раз приехал, тоже один добрый человек подобрал… Кстати, меня Михаилом зовут, можно просто Мишкой, а тебя?

Хотя парень был ненамного моложе его и уже обращался к нему на «ты», это «тебя» почему-то покоробило. Он подавил в себе неприязненное чувство, вызванное этим, однако ответил излишне резко:

— Влад-лен… — и, чтобы как-то загладить эту резкость, спросил более спокойно, — сам-то из Н-ска?

— Нет, — беззаботно ответил парень, которого можно было звать просто Мишкой, — невеста у меня из Н-ска, вот я и считаю всех энцев своими земляками.

Проехали большой мост и на следующей остановке сошли, после двигались какими-то узкими улочками. Мишка продолжал болтать, и он узнал, что тот приехал из Воркуты, где работает музыкальным руководителем во Дворце культуры профсоюза горняков, что в первый раз он приехал в Сочи пять лет назад, так сказать, поправить пошатнувшееся здоровье.

Когда они, наконец, подошли к железным воротам, за которыми возвышался двухэтажный дом, и услышали за ними бренчание цепи и лай крупного пса, попутчик успел изрядно надоесть разговорами. Но это полбеды: прогулка на солнце опять привела его в полуобморочное состояние и вызвала тошноту. Ее он боялся больше всего, потому что она всегда была предвестницей сильных головных болей, от которых его не спасали никакие таблетки.

Открыв калитку, они прошли мимо бешено облаивающего их пса и перешли на другую половину двора, отделенного от первой металлической сеткой.

Мишка подвел его к навесу, пристроенному к веранде, и скрылся за дверьми дома.

Под навесом стоял стол и несколько стульев. За столом сидели два пацана лет восьми-девяти и, не обращая внимания на него, резались в домино, неумело держа кости в маленьких еще ладонях.

Мишка появился через минуту вместе с крашеной блондинкой, одетой в халат, на котором был изображен дракон. Халат был старый, краски на нем поблекли. Очевидно, раньше он был гордостью хозяйки, его показывали гостям, надевали в особо торжественных случаях, теперь же халат стал даже не повседневной, а рабочей одеждой.

— Тамара, — представил хозяйку Мишка.

Тамара оценивающе осмотрела его с ног до головы, сказала, что должна поговорить с хозяином, и скрылась в доме.

— Не бери в голову, — шепнул ему Мишка, — это все проформа. Сам понимаешь, Тамара — женщина Кавказа и без мужчины не должна принимать решения, но на самом деле все решает она, потому что хозяин вообще не в состоянии чего-либо решить. Он просто живет здесь и служит…

Кем служит хозяин, он не узнал, потому что появилась Тамара, сказала, что «вопрос с хозяином согласован», и повела его к деревянному строению, стоящему посредине двора. В строении было прохладно, стояли две деревянные кровати, шкаф, стол, два табурета, на стене противоположной двери висела безобразно выполненная маслом картина «Охотники на привале». У охотников были непропорционально большие головы и маленькие уродливые тела.

Мишка уловил, что сосед дольше обычного смотрит на картину и, боясь, видимо, что тот может тут же высказать свое суждение об этих уродцах, сказал:

— Художник тут как-то отдыхал…

— Три года назад, — уточнила Тамара.

— Правая кровать твоя, — перебивая хозяйку, произнес Мишка. — Для невесты берег, но не судьба…

— А что так? — спросила хозяйка.

— Не получилось у нее с отпуском, — ответил Мишка. О цене договорились быстро. Хозяйка сказала, что берет «как все, то есть две тысячи» в сутки. Правда, сказала она не тысячи, а штуки. «Ну что ж, штуки так штуки».

— Покажешь наше хозяйство отдыхающему, — произнесла Тамара, обращаясь к Мишке так, будто тот был уж если не хозяином, то, во всяком случае, близким родственником хозяйки, и направилась к дверям.

Слово «отдыхающий» резануло его слух так же, как и «штука».

«Странный способ обозначить человека — имя существительное, именем прилагательным», — подумал он.

— Посиди в холодке, — сказал Мишка, когда Тамара ушла, — отдышись, а потом я тебе все покажу. Хозяйство небольшое: умывальник, душ, гальюн и плита в летней кухне за отдельную плату. Вдруг тебе захочется самому себе готовить… Раньше наш с тобой сарайчик был летней кухней, но хозяева решили, что это слишком жирно, и сделали из него еще одну комнату для отдыхающих, а летнюю кухню соорудили в углу двора из горбыля, шучу, шучу… нормальная кухня, только в два раза меньше нашей с тобой конуры… Но ты не переживай, конура наша — самое то… Прохладней места в этом доме нет, и тебе с твоими сосудами только тут и жить.

Мишка и на этот раз оказался прав. Прохлада сарайчика быстро привела его в себя, и уже, через полчаса они вышли во двор, где столкнулись с загорелой женщиной с бигудями на черных, казалось, и без того вьющихся волосах.

— Новенький? — спросила женщина и оглядела его с ног до головы так же, как и Тамара. — С новеньких у нас причитается…

— Знакомься, Влад, — прервал женщину Мишка, — это Магда… красавица… ростовчанка… каждый год приезжает сюда отдыхать… с сыном.

Пока Мишка говорил, Магда, кокетливо склонив голову к плечу, благосклонно слушала его, но, как только Мишка сказал «с сыном…», перебила.

— Хватит трепаться, — сказала она и пошла куда-то, покачивая бедрами.

— Ну вот, — деланно возмутился Мишка, — а мы как раз с этого места осмотр хотели начать…

— Перебьетесь, — ответила Магда и скрылась за дверью уборной.

— Она здесь свой человек, — заговорил Мишка после некоторого молчания. — Это ее сын Сашка играл в домино с хозяйским внуком Игорьком, когда мы пришли… Магда с хозяйкой почти подруги. Вообще-то, ее Матреной зовут, но на отдыхе она становится Магдой… А работает она провизором…

— Кем? — не расслышал он.

— Провизором, — повторил Мишка и, думая, что он не понял значения этого слова, пояснил — Аптекарем, значит… Она хозяйке дефицитные лекарства привозит… Вот это душ…

Душ представлял собой будочку, обтянутую непрозрачной полиэтиленовой пленкой. Вместо крыши над будочкой возвышался плоский алюминиевый бак.

Потом Мишка ввел его в кухоньку, показал большой холодильник, уведомил, что пользоваться им можно тоже за отдельную плату, и открыл дверь на улицу, где они снова столкнулись с Магдой.

— Так, когда прописываться будете? — спросила Магда, обворожительно улыбаясь.

— Тебе бы только прописываться, — прикрыл соседа Мишка, ощутив, что тот не настроен на контакты с кем бы то ни было.

— Ух-ух, — сказала на это Магда и ушла в дом. Мишка подвел его к забору и ткнул пальцем в деревянный щит, прислоненный к ограде:

— А теперь я тебе покажу то, чего никто из проживающих здесь не знает, потому что большинство из них люди семейные, благовоспитанные и по ночам по городу не шляются… Здесь ты будешь перелезать через забор, когда задержишься в городе после одиннадцати… После одиннадцати хозяйка спускает собаку с цепи, и та свободно бегает по той половине двора…

— И облаивает всех, кто находится на этой половине, — пошутил он.

— Нет, — серьезно заметил Мишка, — самое удивительное, что пес лает только тогда, когда люди находятся на той, хозяйской половине двора, а это — вроде как не его территория.

Так незаметно за разговорами они осмотрели «хозяйство» и вернулись в сарайчик.

— Ты сегодня никуда не ходи, — сказал Мишка. — Перекусить у нас есть что… Я, сам понимаешь, по поводу встречи сабантуйчик готовил. У меня в холодильнике ветчина и прочая закусь… Не пропадать же добру… А заодно мы тебя пропишем… Водку пьешь?

— А что с невестой? — спросил он, хотя давно знал, что с ней, но надо было как-то отвлечь Мишку от темы предстоящей пьянки.

— Не отпустило начальство… Она у меня девушка ответственная, в банке работает, в Н-ске… Сибакадем-банк, слышал?

— Да, — ответил он, радуясь в душе, что уводит разговор в сторону, но ошибся.

— А ты думаешь, я тебя случайно подцепил? Я тебя заметил, когда ты с пассажирами выходил, а потом снова у комка увидел. Ты был зеленый совсем… Как насчет сабантуйчика?

— Нет, — резко ответил он и содрогнулся, представив, что водка в такую жару приведет к головным болям, от которых он успел отвыкнуть за последние три месяца. — Ты устраивай сабантуйчик хозяевам и друзьям, а я отдохну, побуду дома, потому что я себя скверно чувствую, боюсь, как бы мне хуже не было и не пришлось лететь обратно.

— Ну это ты напрасно, — сказал Мишка, — я тебе так скажу. Время для отдыха ты выбрал не самое лучшее, но все будет хорошо, и тебя из Сочи потом палкой не выгонишь, как сейчас меня… И ты не раскисай, потому что все болезни от нервов… Поэтому плюй на все и пойдем со мной под навес… У тебя все хорошо, хозяйке ты понравился, а она кого попало не берет на жительство. Магда на тебя глаз положила…

— Нет, нет, — перебил он, — я лягу спать, тем более что в Н-ске сейчас не шесть вечера, а десять… Так что ты без меня.

— Ну как хочешь. — сказал Мишка и пошел в летнюю кухню, где в холодильнике лежала закуска к предстоящему сабантуйчику.

— О-о, — удивился сосед, появившись в комнате через полчаса, — ты и правда улегся, а я…

Так как он ничего не ответил и даже не обернулся, Мишка не стал продолжать. Было слышно, как он сопит, отрезая ветчину и готовя бутерброды, лезет в шкаф, звенит бутылками и уходит, плотно притворив двери.

Потом было слышно, как шумит застолье, как перекрывавший всех мужской бас рассказывал анекдоты, реакция на которые была не одинаковой и не одновременной. Первыми смеялись мужчины, потом женщины, причем делали это более сдержанно, а затем голос, принадлежащий Магде, вопрошал:

— Ну, а суть в чем? Суть-то в чем?

За этими словами следовал взрыв смеха, женского и мужского, а затем другой женский голос говорил:

— В песок с-суть, в песок…

Потом он заснул и проснулся от возни на крыльце их сарайчика. Прислушавшись, понял, это Магда рвалась в сарайчик, чтобы пригласить новенького к столу, а кто-то из мужчин мешал ей осуществить эту затею. В конце концов Магда разошлась, стала ругаться и говорить, что все мужчины сволочи. Они строят из себя скромняг поначалу, а потом выясняется, что они пьют, как лошади, и все алкоголики…

Закончилось все неожиданно. Послышался мальчишеский голос:

— Опять, опять…

— «Опять, опять», — но в другой интонации передразнила сына Магда, и возня прекратилась.

После этого он погрузился в какое-то странное состояние: и сон не сон, и явь не явь. Смутно слышал как разошлись люди из-под навеса, как лаял пес. Пес носился за сеткой, но уже не гремел цепью. Слышал, как притащился возбужденный Мишка.

— Влад, ты спишь? — спросил он и, хотя ответа не получил, продолжал говорить, не то с ним, не то с самим собой. — Давай, давай, отсыпайся… Завтра на пляж пойдем… Я тебе все покажу, все расскажу. Лучше меня этого никто не сделает… Я в Сочи пять лет подряд езжу… Я уже сросся с Сочи… Меня нужда заставляет сюда приезжать…

Еще раз он проснулся в четыре часа ночи: сказалась разница во времени. На улице было еще темно.

«Что за нужда заставляет Мишку приезжать в Сочи пятый год подряд? — подумал он. — Не похоже, чтобы эта нужда была похожа на мою…» Но тут же спохватился, вспомнив рекомендации Купрейчика, своего последнего лечащего врача: «Не возвращайся к своей болезни даже в мыслях, потому что болезнь — это ты…»

Отогнав мысли о болезни, он вытянулся на кровати и занялся релаксацией:

— Мышцы моего лица — расслаблены, мышцы затылка — расслаблены, язык расслабляется, приятное тепло разливается в области шеи…

2

— Влад Высоцкий — так назвали вновь открытую звезду советские астрономы. Это сделано в целях увековечения памяти известного актера, поэта, барда и нашего современника, — говорил чей-то голос. — Таким образом… Влад, Влад, просыпайся…

«Причем тут Влад, кто такой Влад?» — пронеслось у него в голове, и он открыл глаза.

— Ну и горазд же ты спать, землячок, — сказал Мишка. — Еле тебя добудился, а между прочим, уже двенадцатый час… Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хреново, — отшутился он. Разумеется, он действительно чувствовал себя плохо, но не настолько, чтобы иметь при себе заботливую сиделку в возрасте до тридцати лет с фигурой культуриста и специальностью музыкального руководителя.

А Мишка, между тем, порылся в тумбочке и шкафу и вернулся к своей кровати с бумажником и пачкой денег. Перебрав их, именно перебрав, а не пересчитав, он сказал:

— Порядок, а я было совсем сдрейфил, но теперь нормалек…

— Что случилось? К чему эта ревизия?

— А-а, — как бы вспомнив про него, ответил Мишка и выругался, — обмен денег…

— Что это значит?

— Значит, что одни денежные знаки будут обмениваться на другие дензнаки.

— Все?

— Нет, только купюры выпуска до девяносто третьего года, — проговорил Мишка каким-то идиотским голосом, и он догадался, что сосед передразнивает диктора, от какого услышал об обмене денег. — Ты посмотри свои, а я пока в гальюн сбегаю.

Он поднялся с кровати, достал свои деньги, из предосторожности рассованные в нескольких местах, и ужаснулся, вспомнив комхозовского кассира, который выдал ему отпускные и зарплату сотенными бумажками.

— Это тебе по блату, — шепнул кассир с видом знатока, — там, на юге, мелочь всегда в цене, там сдачи вечно ни у кого нет, а ты будешь королем…

«Король, без единой действующей бумажки в кармане».

Вошел Мишка, бросил взгляд на сотенные и присвистнул:

— Хорошо, что вчера хозяйке тридцать тысяч отдал.

— Хорошо, — подтвердил он, — а что с этими делать?

— Вообще-то, обменивать будут три дня, начиная с понедельника, то есть с послезавтра… Но им верить нельзя. Решения принимают наверху, а исполняют внизу, а внизу все через пень-колоду: то денег не будет, то сначала местным обменивать будут, а приезжим потом, то еще чё-нибудь выплывет… Поэтому я предлагаю сделать иначе… Поскольку ты не можешь, я иду с твоими деньгами в предварительные кассы и беру два билета до Н-ска…

«Вот оно, — подумал он, — не долго ждать пришлось и как ловко придумано…»

— Да ты не беспокойся, — сказал Мишка, словно услышав его мысли. — Не скроюсь я с твоими пфеннигами… Я тебе могу свои в залог оставить… Идет? Давай деньги…

— Да я не собирался лететь самолетом, — начал было он.

— А тебе и не надо будет лететь: ты сдашь билет и получишь обратно деньги, но уже новыми купюрами… Да не тяни, ты думаешь я один такой ушлый… Сейчас, наверное, уже не одна сотня таких умников рванулась к кассам и почтовым отделениям билеты покупать и переводы на свое имя отправлять…

Времени на долгие раздумья не было. Если это мошенничество, то довольно оригинальное, и он, махнув рукой, сказал:

— А-а, иди, и денег мне твоих не надо, останется мелочь, возьми что-нибудь на рынке: консервов, хлеба…

Жизненный опыт подсказывал ему, что не может Мишка таким образом его обмануть и исчезнуть с деньгами: слишком много следов оставил, но… опыт опытом, а следующие несколько часов он провел как на углях.

Уже схлынула полуденная жара, уже во дворе стали слышаться голоса первых возвратившихся с пляжа отдыхающих, а Мишки все не было. И тут началось. Острая боль словно проткнула голову и стала невыносимой…

Проснулся он вечером. Мишка лежал на своей кровати и читал книгу в красной обложке «Нет убежища золотой рыбке».

Почувствовав, что сосед не спит, Мишка отложил книгу и стал рассказывать.

Он говорил, как мучился возле окошек касс аэрофлота, как соблазняли его разные темные личности, обещая без очереди достать билет на любой рейс, разумеется, за его деньги «плюс двадцать пять штук сверху», как вскоре после перерыва у него появились конкуренты — «лица кавказской национальности», как он опасался, что аэрофлотовский компьютер сохранит в памяти фамилию и касса не выдаст ему второй билет, но все обошлось… И когда, наконец, все было сделано и он вышел на улицу из здания предварительных касс, то обратил внимание, что за ним идут два типа рэкетирского вида. Он сразу понял — его взяли в клещи, и нырнул в подземный переход, но не просто нырнул, а рассчитал так, чтобы вынырнуть на противоположной стороне возле остановки автобуса, и именно в тот момент, когда очередной автобус отходил от остановки и закрывал двери… Оторвавшись таким образом от возможных грабителей, Мишка заехал на рынок, на остатки старых денег купил огромный баллон мандаринового сока, колбасы, помидоров и два огромных персика, которые тут же предложил соседу съесть.

Боль утихла. Он чувствовал себя лучше, но есть не хотелось, и от персиков он отказался в пользу соседа. Тот не стал упорствовать и впился зубами в оранжевую мякоть.

— Слушай, — сказал Мишка, покончив с персиками и выбросив косточки в форточку, — а почему ты вчера сказал, что тебя Владленом зовут?

«Идиот, мог бы догадаться, что такой вопрос последует, ведь он видел твой паспорт». Но медлить с ответом не стал, чтобы за это время придумать ответ поубедительней, начал говорить сразу, чтобы не возникла та пауза, которая всегда разоблачает человека, сообщающего ложную информацию, а попросту врущего.

— Это долгая история… В детстве батяня, узнав, что у него родился сын, то есть я, крепко это дело отметил, и этот праздник затянулся у него на неделю… Мать в ЗАГС сходить была не в состоянии, и туда пошел батяня, который спьяну перепутал имена, отсюда у меня по паспорту одно имя, а фактически меня всю жизнь зовут по-другому…

— Да? — удивился Мишка. — А как к этому относятся твоя жена?

— У меня нет жены.

— А как мне тебя звать?

— Как тебе удобней.

— Мне удобней Владом, я уже привык…

— Ну, так и зови.

— Влад, ты меня извини, но я на твои бабки пару книг купил. Вот видишь «Золотая рыбка» Чейза и «Поцелуй смерти», автора не помню…

— Ладно, — махнул он рукой, хотя такая бесцеремонность Мишки ему не понравилась. «Привык там в Воркуте к большим деньгам, что для него пара тысяч».

На следующее утро голова почти не болела, но мнимый Влад понимал: шаткое равновесие может моментально нарушиться, если он какое-то время побудет на солнце. Он рискнул по холодку выйти в город, позавтракал в каком-то кафе, побродил по базарчику, где продавали все: от «Сникерсов» до клубники, и вернулся обратно.

«Стоило ехать за три тысячи с лишком верст, чтобы рядом с «лечебным фактором» — морем — валяться на койке в бывшей летней кухне и читать Чейза, купленного твоим напарником вопреки твоему желанию».

Вечером пришел Мишка, выслушал предложение воспользоваться одним из билетов и улететь, пока еще не стало поздно, и ответил довольно-таки бестактно:

— Кончай заниматься ерундой… Я тоже…

— Это я уже слышал, — сказал он, раздражаясь. — Сейчас ты опять вспомнишь адаптацию, лечебные факторы. Где ты только набрался медицинской терминологии?

Мишка неожиданно смутился, и сквозь его загар пробился румянец.

— Дак, — начал он, — невеста у меня медик…

— Ты же говорил, что она у тебя в банке работает. Там что, необходимы специалисты такого профиля?

— Ну да, в банке, — Мишка покраснел еще больше, — но до этого она в больнице работала. — И опять стал говорить о том, как хорошо бывает тем, кто перетерпит в Сочи первое время и не уедет…

— Хватит, — перебил он соседа, — ты почему такой уверенный и всезнающий? Ты что, мне диагноз поставил и лекарство прописываешь?..

— Мне не нужно знать твой диагноз, — ответил Мишка. — В Сочи лечебные факторы общего характера действия. Они улучшают общее самочувствие человека, а после этого и конкретные болезни у него проходят… Это неправильно, когда человек лечит болезнь. Человек должен укреплять свое здоровье, свой организм, а уж организм сам справится с любой болезнью… Твоя болезнь…

— Заткнись! — заорал он неожиданно не только для Мишки, но и для самого себя. — Нет у меня никакой болезни!.. Нет!..

Мишка умолк, а ему стало стыдно, и он уткнулся в подушку, изображая человека, которого опять настиг приступ головной боли.

Прошло пять минут. Мишка присел к нему на кровать и сказал:

— Ну, извини… слышь? Я больше не буду.

— Ладно, — ответил он, — чего уж там…

— Ну и хорошо, — Мишка снова стал говорить о том, как плохо он чувствует себя, когда приезжает в Сочи, но зато потом…

«О Боже…»

Три последующих дня он выходил из комнаты только во двор. Валялся, читал Чейза. Боли больше не возвращались, тошнота стала меньшей, и он уже более спокойно относился к многословию своего соседа.

Ну, свела его судьба с этим разговорчивым парнем, ну и что? Болтун-то он безобидный и бескорыстный, потому что выгоды от своей болтовни не имеет никакой… Но во всем остальном это был клад, а не сосед по несчастью. Он не только говорил за двоих, но и жил за двоих. Мотался в магазины, покупал в их общий котел хлеб, картошку, колбасу, сыр, забегал на рынок за зеленью, вечером готовил ужин: варил картошку в большой хозяйской кастрюле, не обращая внимания на подколы Магды… Часть картошки с колбасой и зеленью они съедали за ужином, часть оставалась больному на следующий день, так как Мишка обедал в городе… И надо судьбу благодарить за то, что на его пути попался такой человек…

Днем в отсутствие Мишки он занимался упражнениями, которые когда-то рекомендовал ему Купрейчик, и чувствовал себя все лучше и уверенней. Изредка принимал душ. Особой нужды в этом не было, в комнате было прохладно, но он помнил, что вода — тоже «лечебный фактор». Однажды столкнулся во дворе с Магдой.

— Кормилицу свою ждешь? — спросила она.

— Да, — ответил он не слишком любезно, чтобы разговор не мог быть продолжен.

Магда, однако, не обиделась и даже не сказала своего обычного «ух-ух».

После первых дней ее внимание к новому мужчине в доме ослабло. То ли за забором у нее появился знакомый, кавалер, как говорили женщины во дворе, то ли она поняла, что такой гнилой субъект, коим он был в то время, не представляет для нормальной здоровой женщины, приехавшей на отдых, никакого интереса.

По вечерам, после ужина, он возвращался к детективам, а Мишка шел под навес играть в домино с другими отдыхающими. В играх принимал участие и хозяин. Было слышно, как он усаживался за стол и говорил:

— Проигравший ставит, проигравший ставит…

И проигравшие ставили, когда хозяин и его партнер выигрывали. Ставили они и тогда, когда выходило наоборот. У выигравших в этом случае возникало чувство вины перед тем, кто предоставил им кров и возможность отдыха. Для того чтобы избавиться от этого чувства, они тут же шли в свои комнаты и, после некоторого препирательства с женами, возвращались с сухим вином. Благо, рислинга, ркацители в киосках было много, и цена на них была вполне приемлемой.

Ближе к ночи большинство отдыхающих расходились, а Мишка оставался беседовать с хозяином. Иногда больше говорил Мишка, иногда наоборот. Случалось это тогда, когда хозяин перебирал больше обычного и начинал жаловаться на свою жизнь, на отдыхающих, благодаря которым он стал алкоголиком…

Так продолжалось, пока хозяина не уводила Тамара, а Мишка возвращался в свою комнату и рассказывал соседу, как он провел день, где был, что видел. Он говорил, что было на обед в кафе «Нептун», что случилось на пляже, какие деликатесы есть в барах гостиницы «Жемчужина», куда он проник благодаря знакомству со швейцаром, которого он звал на французский манер — Николя.

Заканчивал разговор Мишка обычно сравнением того Сочи, что был два-три года назад, и Сочи сегодняшнего, и сравнение это было не в пользу последнего.

Минуло три дня, он рискнул выйти к морю, и с тех пор стал ходить туда регулярно, день ото дня увеличивая время пребывания на пляже и на солнце… Мишка оказался прав, и одно только не сбылось из его предсказаний. Они не ходили на пляж вместе, потому что с Мишкой приключилась история, которая не так уж редко приключается с теми, кто приезжает на юг…

Мишка забыл о своих обязанностях добытчика и кормильца, о домино, разговорах с хозяином, стал похож на человека, словно оглушенного дубиной.

В тот, теперь можно сказать точно, злополучный вечер музыкальный руководитель дворца профсоюза горняков пришел поздно, весь преисполненный желанием что-то рассказать, но сосед его сделал вид, что спит. И Мишка отложил разговор до следующего вечера.

— Знаешь, ее зовут Вета… полное имя, конечно, Виолетта, — говорил Мишка, с удовольствием произнося необычное имя. — О, что это за женщина…

Неожиданно он сорвался с места, выбежал на улицу и притащил в комнату две ржавые пятикилограммовые гантели.

— Знаешь, как хочется перед настоящей женщиной выглядеть настоящим мужчиной… Если поработать над мышцами перед выходом в «свет», то они будут в полтора-два раза объемнее… Я это знаю, пять лет железками занимался.

— А как же невеста? — уколол он Мишку.

— Ну при чем здесь невеста. Невеста это одно, а Вета совсем другое… Такая женщина, может быть, один раз в жизни встречается… Я даже сам не знаю, почему она на меня обратила внимание, что она во мне нашла? Хотя во мне что-то есть, — говорил он, вертясь перед зеркалом и напрягая мышцы. — Ах ты, черт, давно на тренажере не работал… рельефность пропала…

На следующий день Мишка впал в какую-то меланхолическую задумчивость, однако по-прежнему крутился перед зеркалом, обнаженный по пояс.

— Что там торчит у тебя? — спросил он. — Ты приобрел корсет?

— Нет, — ответил Мишка, — это пояс для хранения денег, подарок, последнее слово одной местной фирмы…

Мишка втянул в себя живот, упер кулаки в бока и напряг мышцы, а потом встряхнул руками, прошелся по комнате и вдруг заговорил стихами:

Снова месяц висит ятаганом,

На ветру догорает лист,

Утром рано из Зурбагана

Корабли отплывают в Лисс.

— О-о, — сказал он тогда, — опасный синдром читать стихи, ты кому-нибудь раньше их читал, невесте своей, например?..

— Нет, — ответил Мишка серьезно и добавил, как огрызнулся, — со своей будущей женой я ничего подобного не испытывал, понял? Это, что-то неземное… Теперь я понимаю, почему женщин зовут слугами дьявола, за такую женщину любому дьяволу продашься…

Мишка бухнулся на кровать, и он услышал очередное четверостишие:

И плывут корабли на Запад

Через море и через стих,

Чтоб магнолий чудесный запах

Грустной песенкой донести…

— Слушай, Онегин, — сказал он Мишке, не нравится мне твоя юношеская восторженность… Будь осторожен с женщинами юга. Я не подозреваю ее в подготовке покушения на похищение тебя у невесты, но ты можешь привезти своей будущей супруге…

— Ну, не ожидал от тебя, никак не ожидал, — завопил Мишка и вскочил с кровати. — Да ты знаешь, что это за женщина…

— Стоп, стоп, остынь… Я не знаю, что это за женщина, потому что все ее характеристики сводятся у тебя к междометиям и восклицаниям. О-о, что это за женщина!..

— А знаешь, — сказал вдруг Мишка успокоившись, — ты действительно ничего не поймешь…

— А я и не хочу ничего понимать.

— И не надо…

Слово за слово, и они поссорились.

На следующий день он хотел извиниться перед Мишкой, сказать, что все это Мишки но дело, а вовсе не его собачье, но Мишка не пришел домой ночевать. Не было его и на следующую ночь. Всю эту ночь шел дождь, и утром он не пошел на море. Часам к одиннадцати появилось солнце, и вместе с солнцем во дворе появился лейтенант милиции.

Милиционер долго и не спеша говорил о чем-то с Тамарой, а потом пришел в сарайчик и начал издалека расспрашивать о Мишке.

Лейтенант был из той породы сотрудников, которые всегда пытаются держать человека в полном неведении о причинах любого интереса к человеку со стороны милиции. Такие задают вопросы, выслушивают ответы, и на их лицах всегда написано явное неудовлетворение ответами, так как они ни в коем разе не соответствуют истине, которую эти сотрудники, разумеется, знают заранее. Но, мало того, между вопросами они делают такие огромные паузы, что невольно возникает желание как можно быстрее заполнить их, сообщив любую информацию, лишь бы эта зловещая пауза стала чуть короче.

Беседа длилась полчаса, но из нее Федя понял только одно: Мишка попал в дурную историю.

Потом им пришлось ехать в больницу. Они долго ехали на автобусе, шли по аллее, по длинным больничным коридорам, и все это время лейтенант молчал и жевал резинку, вызывая раздражение. Впрочем, и лейтенант-молчун, и все неприятное, связанное с ним, мгновенно улетучилось, когда они остановились перед дверью, от которой исходил специфический запах. Это был морг.

3

Смерть Мишки окончательно излечила его.

Он вернулся в свою комнату, достал из шкафа и перебрал Мишкины вещи, нашел записную книжку, где значились адреса родственников. Уже после обеда он был на почтамте, откуда дал телеграмму старшему брату в Воркуту.

Из автомата он позвонил по номеру, который дал ему лейтенант. Сухой и неприятный голос некоего следователя Юнакова сообщил ему, что его ожидают в десять ноль-ноль.

Назавтра в десять он был в прокуратуре. В коридоре у дверей нужного ему кабинета сидело трое молодых людей, и черт дернул его спросить:

— Кто будет последним?

— А ты, дядя, и будешь, — ответил один из них, громко рассмеявшись, а два других, поддержав его, осклабились.

Делать было нечего, он сел на стул, единственный свободный, и стал ждать. Ему очень хотелось уйти, но такой уход мог показаться бегством. И он не сделал этого, прекрасно понимая, что время на прием этих трех молодцов у следователя уйдет много и он сумеет попасть в кабинет только после обеда.

Парни, сидевшие возле него, вели себя слишком развязно, и можно было подумать, что это следователь ждет к ним приема за обитыми черным дерматином дверьми. Они говорили о том, как прекрасно побалдели вчера вечером, какие «клевые» были девочки, как некий Финт, проигрался в пух, но увеличил ставки и вернул себе все…

Неприязнь к этим солдатам южного фронта, по мере того как он все дольше сидел возле них, стала перерастать в неприязнь к следователю, который вызвал одновременно по одному делу трех свидетелей или подследственных. Делать этого, по соображениям следственной тактики, было нельзя. И он мысленно представил себя следователя, маленького, лысого, постоянно вытирающего пот со лба, следователя, которому все осточертело и который каждый день мучается среди вороха уголовных дел и ждет не дождется, когда наступит конец работы, чтобы стать обычным сочинцем, жителем курортного города и вкусить его прелести: море, солнце и тому подобное…

Троица продолжала болтать, не обращая на него никакого внимания.

Ему стало душно, и он собрался было выйти на улицу, как вдруг появился знакомый лейтенант. Он, не глядя на сидевших в коридоре, прошел в кабинет. В приоткрывшуюся дверь стал виден краешек стола с зеленым сукном на столешнице, и создавалось впечатление, что там никого нет.

Через минуту-другую, однако, дверь открылась вновь, и лейтенант приветливо сказал ему, как старому знакомому:

— Зайди…

— А мы? — произнес самый говорливый из троицы, сидевший развалясь на стуле, упираясь в сиденье спиной, отчего ноги его перегораживали половину коридора.

— А вы ждите, — жестко ответил лейтенант.

— С утра ждем, — начал было тот, полулежащий. Но дверь закрылась, и продолжения фразы он не услышал.

В кабинете действительно не было посетителей, а находились лейтенант-молчун и следователь. Молодой, с копной черных, торчащих вверх волос, с горбинкой на носу. Светлые кремовые брюки, белая рубашка с коротким рукавом делали его чистым, приглаженным, похожим на комсомольского работника, и только значка не хватало на рубашке.

Следователь встал из-за стола, представился:

— Юнаков, следователь прокуратуры.

— Внучек, — ответил он в том же духе, обратив внимание, что даже у лейтенанта-молчуна брови слегка вздернулись вверх, — отдыхающий…

— Присаживайтесь, — сказал Юнаков. — Мы сейчас закончим и поговорим с вами… Мне не хотелось вас оставлять в коридоре с этими…

«Прекрасное начало», — подумал он. Разумеется, если это не было сделано специально, то следователь и лейтенант считают его своим, в отличие от сидящей в коридоре троицы, но, с другой стороны, ему не хотелось быть свидетелем их разговора. Однако деваться было некуда.

— Пусть еще поварятся, — жестко произнес следователь. — Они сначала собрались, настроились, а теперь с каждым часом будут расслабляться и потеряют чувство опасности…

Лейтенант-молчун кивнул головой, продолжая жевать резинку. Потом Юнаков начал говорить о предстоящем воскресенье. О том, как уехать в горы из этого дурдома, как технично избавиться при этом от жен, в общем, перешел на болтовню, которая так раздражает посетителей подобных учреждений. Для них визит в прокуратуру — всегда стресс. К таким визитам они тщательно готовятся, являются туда внутренне сосредоточенными и ожидают такой же сосредоточенности и собранности от сотрудников и, конечно, бывают шокированы, если последние ведут себя вовсе не так, как они ожидали.

— Как? — подвел итог и одновременно спросил Юнаков.

— Лады, — выдал единственную фразу лейтенант-молчун и ушел.

Еще дверь за лейтенантом не закрылась, а Юнаков привычным движением достал из ящика стола протокол допроса.

— Фамилия, — почти автоматически произнес он. Он знал, что такой вопрос последует, но внутренне обиделся, ведь десять минут назад они знакомились, поэтому он достал из кармана паспорт и протянул Юнакову.

С паспортом дело пошло быстрее. Юнаков споро заполнял ту часть бланка, которая называется у следователей «шапкой».

Застопорился он на «месте работы».

— Как — не работаете? — удивился он. — Вы кто по специальности?

— Инженер.

— И что? Нет работы?

— Да, — не стал он объяснятся. Но Юнаков был следователем и взялся расследовать это обстоятельство.

— Удивительно, — сказал он, — я понимаю, конечно, нет работы в госсекторе, но в кооперативах, в частных…

— Специальность у меня редкая, — решил прекратить этот разговор Федя. — Связана с большим производством… Такого кооперативного производства пока не существует, как не существует пока кооперативов по расследованию преступлений…

— Эти как раз существуют, — сказал Юнаков, предупредив его об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, и начал задавать вопросы.

Чтобы не сказать лишнего и не навести тень на плетень, Федя отвечал односложно, не торопясь, мысленно проигрывая ответы, чтобы, если возникнет необходимость, повторить все слово в слово.

— Итак, Федор Степанович, когда и где вы познакомились с гражданином Коломийцем?

— Если вы имеете в виду Михаила, то неделю назад… Тогда я не знал его фамилии, да и вообще не знал ее до вчерашнего дня, то есть до опознания…

— Встретились и познакомились вы случайно?

— Да… Он приехал в аэропорт встречать свою невесту, а она не прилетела… Ему надо было привести кого-нибудь хозяйке, так как она держала койку свободной. Он чувствовал себя обязанным привести хозяевам нового отдыхающего…

— Логично, — сказал следователь и протянул Феде пачку сигарет: — Курите?..

— Не курю, — ответил он и напрягся, представляя, как сейчас Юнаков закурит и через десяток-другой минут у него начнется спазм сосудов.

Однако Юнаков оказался человеком тактичным и не стал курить. Бросив пачку в ящик стола, он продолжил допрос.

— У него были недоброжелатели?

— Не могу точно сказать, но однажды он говорил, что ловко убежал от двух громил, которые видели его с деньгами в кассах аэрофлота…

— У него было много денег?

— На тот момент нет, потому что на деньги он купил билет на самолет.

— С кем он поддерживал приятельские отношения?

— Я не столь близко знал его, чтобы назвать приятелей, если они и существовали.

— Но вы знали такие интимные вещи, как будущая женитьба…

«Я знал и более интимные вещи», — подумал он, но вслух сказал. — Разве это интимная информация?

— У него ничего не пропало?

— Пропало, — ответил Федя как можно равнодушней, — в морге у него не оказалось нательного пояса для хранения денег.

— Что? — удивился Юнаков, сделав быстрое глотательное движение.

— Пояс нательный, местного производства, очень удобно деньги носить…

— Вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать, я уже сказал… Юнаков застыл с ручкой в руке, ему не хотелось заносить в протокол то, о чем он услышал.

А Федя между тем мысленно позлорадствовал.

«Если тебе попадется хороший надзирающий прокурор, то придется попотеть, чтобы объяснить «это обстоятельство».

Юнаков все же записал в протокол факт отсутствия пояса. Он стал заметно волноваться. «Еще бы, все шло так гладко к «отказному» и вдруг — пояс…»

— У него были телесные повреждения? — спросил Федя, когда Юнаков оторвался от бумаги и открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос.

— Были, — ответил Юнаков, — заключение еще не готово, но вскрытие было; и эксперты говорят, что повреждения могли образоваться от падения с большой высоты, что соответствует обстоятельствам, при которых был обнаружен труп.

— Где этот мост? — спросил Федя, чувствуя, что Юнаков потерял инициативу и находится в его власти.

— Рядом с «Жемчужиной», — сказал следователь.

— Если он упал с него, то это — убийство: оттуда невозможно упасть случайно.

— Он упал не с моста, а с откоса. Поднимался по ступенькам и, скорее всего, оступился… ночью там темно. Он оступился и полетел вниз, а там высота пятого этажа…

— Возможно, оступился, — поправил следователя Федя так, как бы сделал преподаватель криминалистики, услышав столь категоричное заключение Юнакова.

— Да, да, возможно, — уточнил Юнаков.

— Я могу засвидетельствовать, — продолжал развивать успех Федя, что гражданин Коломиец не собирался покончить жизнь самоубийством.

Наступила продолжительная пауза, после которой Юнаков спросил:

— Вам раньше приходилось сталкиваться со следствием?

— Нет, — категорично ответил Внучек, и это соответствовало действительности, ведь в прошлом он был опером, а не следователем.

— Вы полагаете, — нашелся, наконец, Юнаков, — что я пытаюсь натянуть этот факт на несчастный случай или самоубийство?

— Я ничего не полагаю для того, чтобы факт «натянуть», необходимы доказательства, хотя бы частичные…

— Вот я и займусь сбором доказательств, — сказал пришедший в себя Юнаков, — я для того здесь и сижу. — И он протянул Феде протокол для подписи.

Не особенно улавливая смысл написанного, Федя про бежал текст глазами:

— Если мне что-нибудь станет известно… — начал он.

— Если что, сразу ко мне, — холодно перебил его следователь. — До свидания…

4

«Да, так хорошо начавшийся разговор со следователем, так плохо закончился», — подумал Федя, выйдя из здания прокуратуры. — «Я займусь сбором доказательств, потому что я здесь сижу», — передразнил он Юнакова. — Ты не найдешь доказательств именно потому, что ты сидишь. Чтобы найти доказательства, надо бегать или, по крайней мере, ходить…

И он пошел вдоль проспекта, стараясь держаться в тени деревьев, чтобы на солнце опять не поднялось артериальное давление и не начались головные боли.

Через полчаса он был у цели.

— Прошу прощения, — сказал он, остановив какого-то парня, — как называется этот мост?

Парень пожал плечами и ответил, что он — не местный.

Следующей была пожилая женщина. Поскольку она была не похожа на отдыхающую, он обратился к ней, но получил ответ:

— Мост и мост, никак он не называется…

И только с третьей попытки выудил Федя неофициальное название моста.

Старушка, худая, бойкая, с хозяйственной сумкой в руках, стала объяснять:

— Светлановский это мост, Светлановский… потому, что рядом с пансионатом «Светлана» построили, а есть еще Ривьеровский, так тот рядом с Ривьерой стоит… там его построили, а этот — Светлановский, он рядом со «Светланой»…

Федя прошел мост туда и обратно. Конечно, он сказал Юнакову неправду. На мосту он никогда не был, но высоту определил правильно. Бешеная высота. Если кого-нибудь сбросить с такой высоты, надежды, что выживет, никакой. Какая там высота пятиэтажного дома! Тут добрых семь этажей будет.

Следователь говорил, что Мишка упал не с моста, но осмотреть мост надо. Он знал это. Иной раз стоило просто походить рядом с местом происшествия, чтобы вдруг пришло единственно правильное объяснение всему, что произошло там. Так, во всяком случае, не раз бывало раньше, но будет ли так сейчас? Два года — большой срок, и, весьма возможно, оперативный нюх у него пропал. Ничего не поделаешь — профессионал должен держать в форме все, в том числе и нюх.

После осмотра моста сверху он спустился вниз, где сразу же обнаружил то, о чем говорил следователь.

Там, где позавчера лежал труп Мишки, был мелом очерчен контур, зафиксировавший положение тела. Недалеко от контура начиналась бетонная лестница.

Некоторое время Федя стоял возле контура, абсолютно ни о чем не думая, а потом стал подниматься вверх по лестнице, механически отмечая:

— Пыльная, грязная — значит, по ней редко ходят. Почему? Либо о ней никто не знает, либо существует другая причина.

Объяснение этого нашлось сразу же, как он поднялся на самый верх… Лестница была недостроена и под самой крышей моста заканчивалась, далее вела узкая тропинка, очень наклонная, и ходить по ней было не только неудобно, но и опасно, ибо риск свалиться вниз был весьма велик.

«Вот почему у следователя возникла версия о несчастном случае… Впрочем, какая версия — убеждение, что произошел именно несчастный случай… Хотя Юнаков прав: пока данных, что под мостом произошло что-то другое, нет… И я на его месте подумал бы точно также…»

Федя прошел по тропинке до кустов, росших у самого выхода на мост, продрался сквозь них, прошел мимо строящегося дома и оказался у остановки автобуса. «Театральная» — значилось на табличке, прикрепленной к столбу.

Было около часа дня. Солнце пекло так, что жара была, как в пекле. Он испугался, как бы опять не начались головные боли, и вернулся обратно под мост, на бетонную лестницу. Расстелив на верхней ступеньке газету, он уселся, стал осматривать окрестности и размышлять.

«К началу лестницы Мишка мог подойти с двух сторон либо от гостиницы «Жемчужина», либо с противоположной стороны. Второе наиболее вероятно, поскольку для Мишки не имело смысла от «Жемчужины» идти под мост, чтобы опять подниматься вверх по лестнице».

Федя закрыл глаза, но представить так ничего и не смог.

«Надо прийти сюда ночью, — подумал он, — и тогда можно точно определить, почему Мишка полез на лестницу и почему сорвался. Может, он хотел сократить таким образом путь, а может быть, за ним гнались местные хулиганы. И вполне возможно, что он возле кустов случайно, а может быть, и нет, столкнулся с такими же лентяями, решившими сократить путь, но шедшими не снизу, а сверху. Решиться идти ночью по этой тропинке можно только группой, потому что спускаться по лестнице вниз гораздо хуже, чем подниматься наверх.

И все-таки он недаром размышлял сидя на ступеньках. Именно вид сверху позволил ему предположить — и это наверняка соответствовало действительности — место, откуда сорвался вниз Мишка. Это был не конец лестницы, а, скорее всего, верх тропинки, возле самых кустов. Однако проверить это у него не было возможности. Не было такой возможности, а может быть, и желания, и у Юнакова. Он — следователь, а не альпинист. Хотя он мог бы осмотреть склон, но, скорее всего, не захотел этого делать, поскольку для него все было ясно… Телесные повреждения свидетельствуют о падении тела по склону с большой высоты. Но Юнаков не учел, что такие же повреждения могли образоваться и в том случае, если бы Мишку подтолкнули или даже сбросили с этой высоты, и кровоподтек, который образовался от удара, вполне мог спрятаться потом среди ссадин и кровоподтеков, вызванных падением тела с высоты.

И тут его осенило… Он вновь продрался сквозь кусты и направился домой.

Пес облаял его, когда он был на хозяйской половине двора, и совсем не обращал на него внимания, когда он был на другой половине отдыхающих, хотя он занимался тем, чем не должен был заниматься отдыхающий: Федя стал снимать бельевую веревку. Веревка была длинной и крест на крест пересекала двор.

Бросив снятую веревку в сумку, Федя, приняв душ, отдохнул немного и вернулся к мосту.

Лестница под мостом встретила его приветливо, как хорошего и доброго знакомого. Видимо, с момента ее строительства никто так внимательно не относился к ней, не исследовал ее, как он, и даже местный человек и должностное лицо — следователь Юнаков — не проявил к ней такого внимания третьего дня.

Федя привязал веревку к стволу большой акации и начал медленно спускаться вниз по откосу моста, внимательно осматривая предполагаемый путь, который проделало тело Мишки.

Разумеется, он ничего не нашел, однако утвердился в мнении: чтобы упасть туда, где был очерчен контур тела, нужно было не просто сорваться, а полететь, то есть падать во весь рост или со всего роста.

И, хотя это было только предположение, оно укрепило его сомнения о причине гибели Мишки.

Отдохнув, он стал подниматься по веревке вверх, и в самом конце пути, совсем рядом с предполагаемой траекторией падения тела, блеснул маленький желтый кусочек металла. Федя переступил ногами в сторону, подобрал его и благополучно добрался до кустов. Там он смотал веревку и вновь уселся на последнюю ступеньку поразмышлять.

Перед ним, как на ладони, простирался противоположный склон оврага, часть которого была густо забита частными домиками. Чуть в стороне, более свободно, возвышались пятиэтажки. Стены некоторых были увиты плющом, на балконах сушилось белье. Вдоль дорог перед домами возвышались пирамидальные тополя, зеленели клумбы, а возле подъездов росли экзотические растения с огромными листьями, похожими на бананы, которые он видел в фильме «Хождение за три моря».

Возле пятиэтажек текла своя жизнь: сидели в беседках женщины, играли с теневой стороны дети, прогуливали собак мужчины, машины сновали туда-сюда, и никому не было дела до лазающего по склону моста Внучека. Никому, кроме… кроме старушки, внимательно наблюдавшей за ним из беседки частного дома, расположенного поодаль начала бетонной лестницы.

Беседка, из которой старушка осуществляла сие оперативное действо, густо заросла виноградником по бокам, но сверху лозы было меньше, и у нее складывалось иллюзорное представление о том, что наблюдение ведется скрытно, тогда как Федя видел ее «пост» сверху.

Федино оперативное мышление, дремавшее два года, тут же восстановило недостающие звенья, связало старушку с лейтенантом-молчуном, и он спустился вниз по лестнице.

— Добрый день, — сказал он, улыбнувшись.

Но, видимо, от забора, где он находился, до беседки было достаточно далеко, старушка не разглядела улыбку и до нее не дошло, какой хороший парень желает с ней поговорить. Старушка, поняв, что разоблачена, птицей выпорхнула из беседки и понеслась к дому, не позволив Феде закончить фразу и пожелать ей еще здоровья и долгих лет жизни.

— Эх, бабуля, — вырвалось у него слово, никак не подходящее для установления контакта.

Но долго огорчаться у забора ему не пришлось. Из-под крыльца дома на него покатился огромный рычащий шар, пса распирало желание разорвать Федю на куски. И он, несомненно, сделал бы это, если бы не короткая цепь. Она рванула его за горло и опрокинула на спину. Пес захлебнулся на какой-то момент, но вывернулся, стал на лапы и залился таким оглушительным лаем, что через мгновенье к нему подключились собаки близлежащих дворов.

«Не получилось, — подумал Федя, — теперь даже, если кто и выйдет из дома, с ним не поговоришь». Ведь он не Остап Бендер и не рискнет вынуть из кармана зеркальце, одна сторона которого выкрашена в красный цвет и которое может сойти при случае за удостоверение личности сотрудника угрозыска.

Чтобы не дразнить дальше пса, не вызывать гнева хозяев и соседей, он отошел от забора и вернулся к лестнице. Медленно поднимаясь по ней вверх, он вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Может, это смотрела из-за занавески своего дома знакомая ему старуха, а может, кто-то другой, и этот другой имел какое-то отношение к тому, что произошло здесь позавчера. А раз так, Федя на всякий случай решил сделать то, что должен был сделать на его месте любой профессионал. Он прошел сквозь кусты, подбежал к остановке, запрыгнул в салон последним, исключив таким образом «хвост».

Проехав одну остановку, он сошел возле универсама и нырнул в толпу, что сновала вдоль торговых рядов, где продавали овощи и фрукты, «Сникерсы» и «Баунти», «Пепси-колу» и шоколад, ликеры, водку и сухие вина. Зайдя за один из киосков, Федя снял с головы кепочку, сунул ее в сумку, где лежала грязная бельевая веревка, пересек мост поверху в обратном направлении и ничего подозрительного не заметил. Такое могло быть в двух случаях. Либо слежки и преследования не было, либо за ним следили профессионалы. Второе, разумеется, исключалось: только и дело профессионалам, чтобы заниматься слежкой за отдыхающими.

Вернувшись домой, он обнаружил хозяйку, стоящую в странной задумчивости посреди двора.

— Что-то изменилось, — сказала она, — а что — не пойму…

— Я вас не нашел, — соврал Федя, — и позаимствовал веревку: сумка у меня упала в овраг, пришлось доставать… чуть шею не свернул… Но вы не беспокойтесь, я ее постираю.

Взяв у Тамары ведро, он начал хозяйственным мылом отстирывать веревку. Сменив пару раз воду, он стал вешать веревку на старое место.

Вернувшаяся с пляжа Магда увидела его за этим занятием и сострила:

— Зачем тебе веревка? Уж не собираешься ли ты повеситься на ней от тоски? И где это твой сосед, женишок наш? Что-то его третий день не видно?

Федя ничего не ответил ей, удивившись тому, что Тамара не рассказала о случившемся своей подруге.

Вечер он провел в своей комнате, поражаясь, что, несмотря на волнения и пребывание на солнце, у него нет головных болей. То ли он, как когда-то говаривал Мишка, адаптировался, то ли стрессовая ситуация отодвинула его болезнь на третий план.

Он уснул с мыслью, что завтра, наконец, пойдет на пляж и с этого дня будет полноценно отдыхать.

Но настало утро, взошло солнце, и в дверь постучали. На пороге стояла хозяйка и какой-то небритый мужчина с сумкой через плечо.

Мужика не надо было представлять. Это был Мишкин брат. Те же глаза, тот же овал лица, только, в отличие от младшего, старший не выглядел богатырем. Видимо, работа в шахте не предполагала таких мышц, как у младшего.

— Валера, — сказал мужик и протянул руку.

— Федя, — ответил Внучек, предполагая, что ему придется выдержать еще один допрос… Но этого не случилось. Наверное, хозяйка уже сообщила кое-что о Мишке.

Федя передал Валере вещи брата и оставшиеся деньги. Валера, не считая, бросил их в сумку и сказал:

— Я подожду здесь, хозяин сейчас соберется, и мы поедем в прокуратуру.

Через четверть часа появился хозяин, но и Феде, и Валере было ясно, что в таком состоянии с ним можно было ехать только в вытрезвитель. И одно только было непонятно: с утра он успел набраться или не протрезвился с вечера.

— Михалыч, — сказал хозяину Федя по-свойски, — отдохни малость, мы тут с Валерой договорились вдвоем к следователю съездить… Я уже там был, дорогу знаю…

Выходя на улицу, они столкнулись с хозяйкой, которая без слов все поняла и бросила на Федю благодарный взгляд…

Пока ехали на автобусе, разговорились, и Валера объяснил, почему он сумел так быстро прилететь в Сочи. Оказалось, что он был в Москве в отпуске. Его жена, получив телеграмму, позвонила в Москву, и он в тот же день поехал в аэропорт.

В коридоре прокуратуры они увидели троих молодых парней, сидевших у дверей кабинета следователя. Это были вчерашние Федины знакомые. Правда, сегодня на их лицах не было наглости, на вхождение Феди и Валеры в кабинет они никак не отреагировали.

Федя представил следователю Коломийца-старшего и вышел на улицу, не желая ждать в коридоре и слушать разговоры упомянутой троицы.

Валера, однако, быстро присоединился к нему.

— Едем в морг, — сказал он.

— Зачем? — возразил Федя. — Я знаю, что там нам скажут: приезжайте с гробом и свидетельством о смерти… Ни того, ни другого у нас нет.

— Ты прав, хозяйка мне адрес столяра дала.

— Я слышал о нем. Тамара говорила, что у него золотые руки.

— Золотые руки, золотые руки, — задумчиво произнес Валера, когда они входили в автобус, — руки руками, а где в Сочи дерево взять. Сочи — что тундра…

— Есть у него дерево, — успокоил его Федя, — этот столяр работает сторожем в дендрарии… Может быть, он пользуется выбракованными деревьями.

Со столяром договорились быстро. За божескую цену для лета тысяча девятьсот девяносто третьего года он взялся к завтрашнему дню сделать гроб и ящик и тут же порекомендовал другого специалиста, который мог бы гроб оцинковать и опаять. Столяр тут же позвонил ему, сообщил размеры и назвал Валере цену.

Обратно возвращались на такси: Валера прикинул расходы, денег должно было хватить.

— А с деньгами, — сказал он, — мы все сделаем… Это Мишкины.

И точно, деньги делали чудеса. Свидетельство о смерти они получили без очереди. Съездили в морг, договорились о времени, когда завтра приедут за телом… В морге им сообщили «таксу за приготовление тела к дальней дороге». Мужичок в клеенчатом фартуке и с опухшей физиономией предложил им сразу же договориться с ребятами из «скорой», чтобы они довезли гроб до аэропорта.

— Всего шестьдеся штук, — сказал он, — пятьдесят ребятам, десять мне — за посредничество.

— Годится, — ответил ему Валера.

Когда Валера в очередной раз стал ловить такси, Федя предложил ему ехать автобусом.

— Я понимаю, что шахтерская зарплата позволяет жить красиво, но…

— Я эти деньги Мишке на свадьбу собирал и хранить их не хочу.

— Значит, Мишка не шутил, когда говорил, что поедет к теще в Н-ск.

— Не шутил, у него действительно в Н-ске и теща, и невеста.

— Да-а, дела…

— Следователь спрашивал меня, не познакомился ли Мишка в Сочи с какой-нибудь женщиной, не было ли у него недоброжелателей в Воркуте и не известно ли мне, что-нибудь о них…

— И что ты сказал?

— Что я ему мог сказать… Не мог Мишка здесь с бабой познакомиться. И не потому, что через месяц жениться собирался… Как он сам говорил, комплекс у него… А комплекс — от болезни… Псориаз у него с детства. И он этого очень стеснялся, особенно после того, как его в армию не взяли…

— А мне показалось, что он служил на флоте, — сказал Федя, видя что Валере тяжело дается разговор в виде монолога и пытаясь перевести его в диалог, в котором, как известно, нагрузка ложится на двоих.

— Лет шесть назад сказал ему один дерматолог, что есть единственное средство от псориаза — юг… Мишка поехал, и ты знаешь, получилось. Излечиться он не излечился, но с загаром эта штука стала почти незаметной. После этого он помешался на Сочи. Говорил, что после каждой поездки ему становится все лучше и лучше, и настанет такое время, когда он будет нормальным человеком. С тех пор он стал следить за собой, качаться на тренажере… Но комплекс остался, и он, при всех своих мускулах, был далеко не Дон Жуан… Так что сомнительно, чтобы он да познакомился здесь с кем-либо.

— Познакомился же он со своей будущей женой, — сказал Федя, обиженный столь заниженной оценкой Мишки его старшим братом.

— А-а, — только и произнес в ответ Валера.

Федя хотел поспорить, но сдержался, так как понял, что Валера был Мишке не только братом, но и отцом, а значит, Мишка для него на всю жизнь останется ребенком и несмышленышем. Где уж такому познакомиться в Сочи с женщиной.

Разговор происходил в такси. Они уже подъезжали к дому, когда Федя спросил:

— А кем работал Мишка?

— Машинистом, — ответил Валера.

— Машинистом? — удивился Федя.

— Да, — сказал Валера и умолк, так как машина остановилась у дома. Он рассчитался с водителем и продолжил: — Машинистом сцены. Есть такая должность во Дворце культуры профсоюза горняков, и должность эта никакого отношения к тепловозам, электровозам и врубовым машинам не имеет. Так называют человека, который выставляет декорации к спектаклям… Правда, иногда Мишка представлялся художественным руководителем, но делал это в шутку, да и то там, где его не знали… В Сочи, я думаю, музыкальные руководители сейчас не в цене, и уж если пускать пыль в глаза, то нужно представляться коммерсантом, предпринимателем…

— А как он представился своей будущей жене? — вырвалось у Феди.

— Ей не было нужды представляться. Она приезжала с театром на гастроли… Там они и познакомились… Не возражаешь, если я у тебя передохну и переночую?

Однако отдыхал Валера недолго. Побыв в комнате с полчаса, он взял сумку и ушел в город.

Вечером он вытащил Федю под навес, где за столом уже сидели Тамара с мужем, Магда и двое других отдыхающих: пожилая супружеская чета, которую Федя мельком видел несколько раз во дворе.

На столе было блюдо с салатом из огурцов и помидоров, тарелка с колбасой, фрукты, две бутылки водки, стаканы и не было вилок. Это был поминальный ужин по Мишке.

Слово взял хозяин. Он долго и бессвязно о чем-то говорил, пока не вмешалась Магда.

— Упокой его душу со святыми, — сказала она, и все выпили… При этом хозяин попытался, как обычно, чокнуться с присутствующими, но легкий шлепок по руке, сделанный Тамарой, остановил его.

Выпили по второй, однако не разговорились и даже не оживились. Когда же была выпита третья чарка, пожилая чета, сославшись на усталость, ушла, за ними, всплакнув, отправилась и Магда. За столом осталось четверо. Говорить было не о чем… Но разговор все-таки был, странный разговор. Хозяин время от времени спрашивал Валеру, где он работает, и присутствующие выслушивали ответ, после этого хозяин предлагал выпить, чтобы, таким образом, помянуть Михаила. Спустя минуту-другую хозяин опять спрашивал Валеру о том же, а когда гость, уважая хозяина, отвечал, но уже в сокращенном варианте, снова предлагал выпить и, таким образом, помянуть Михаила. Так продолжалось долго, пока хозяин не переключился на Федю, увидев, что в его стакане нет водки.

Уже и Тамара ушла из-за стола, а хозяин продолжал говорить Феде о том, что ему тоже когда-то врачи запретили пить, потому что обнаружили у него болезнь — «алкоголизм», но он «не поверил им, и правильно сделал», поэтому он «пьет до сих пор и чувствует себя хорошо». Потом он опять спросил Валеру, где тот работает.

Тамара несколько раз выходила во двор, выбирая момент, чтобы изъять мужа. Наконец такой момент настал, голова хозяина упала на грудь, и он забылся странным сном, продолжая с кем-то нечленораздельно говорить.

Тамара увела его, предупредив Валеру, чтобы он не беспокоился: она все уберет со стола сама.

Перед тем как лечь спать, Валера сказал:

— Ты не удивляйся, что я даже не всплакнул. У меня будет еще время, когда я его привезу, а сейчас мне нельзя, а то мы с ним здесь вдвоем останемся…

Проснулись рано. Валера побрился, собрался, попрощался с хозяйкой, отверг предложение хозяина «по маленькой» и кивнул Феде:

— Пойдешь?

И снова был день, полный забот.

Приехали к столяру, тот попросил надбавку, «так как инфляция». В морге заплатили ребятам из «скорой» пятьдесят тысяч, но те, узнав, что надо еще заехать к паяльщику, тоже попросили надбавку. Не стал исключением и паяльщик…

Валера, не торгуясь, отдавал деньги, словно хотел быстрей от них избавиться, надеясь, что с последним рублем, для него должен наступить конец переживаниям.

В аэропорт приехали вечером. Немного повозились со сдачей ящика в багаж и расстались. Причем, сделали это мимоходом, так, как будто завтра вновь должны были встретиться.

Федя пошел на автобусную остановку и долго стоял там, как вдруг увидел Валеру, который кого-то искал.

— Случилось что? — спросил Федя, подойдя к Валере.

— О-о, — ответил тот, — я тебя и ищу, я со всеми рассчитался, а про тебя забыл.

— Ну ты даешь, — сказал Федя.

— Погоди, — перебил его Валера, — там у Мишки под кроватью я оставил две бутылки… Это на девять дней. С Тамарой я договорился и заплатил ей. Она до девяти никого на эту кровать не поселит… Может, от этого ему спокойно будет… А ты возьми на память. — И он протянул Феде зажигалку.

— Да я не курю, — вырвалось у Феди неожиданно.

— А я тебе и не предлагаю, — сказал Валера и пошел к зданию аэропорта.

Подошел автобус. Федя сел в него и стал смотреть в окно, ничего при этом не видя. Мысли его были заняты другим.

«А что, если подобное случилось бы со мной, с моими родственниками?»

Он представил себе, как бы он выкручивался из такой ситуации, не имея денег, и не нашел выхода. Выход всегда был связан с наличием денег, а их у него-то как раз и не было.

Было еще светло, когда Федя добрался до Светлановского моста. Он спустился под мост со стороны универсама, по противоположному склону бывшего оврага, прошел до того места, где начиналась лестница.

За эти дни здесь ничего не изменилось, да и не могло измениться. Все как прежде, и даже старуха сидит в той же беседке, и тот же пес изредка откликается на лай соседских собак.

Федя поднялся по лестнице до самого верха, прошел по наклонной тропинке до кустов и вышел на остановку…

В голове его уже складывался план завтрашнего разговора с Юнаковым.

5

Открывая двери прокуратуры, он мысленно представлял себе знакомую троицу, развалившуюся на стульях возле кабинета следователя. Но коридор перед кабинетом был пуст.

«Наверное, Юнакова нет на месте», — подумал он, но опять ошибся. Юнаков был в кабинете. Все тот же чистенький молодой человек, аккуратно составляющий протоколы, с маской значительности на лице, какую носили в недалеком прошлом его комсомольские сверстники.

— А-а, Внучек, — сказал Юнаков, чем покоробил Федю: ему все же не двадцать пять, как следователю, а тридцать семь. — Присаживайтесь. Что привело?

— Есть некоторые соображения, — ответил Федя.

— Они только что возникли или вы пересмотрели свои взгляды?

— Нет, я своих взглядов не пересматриваю.

— Не хотите, так сказать, поступаться принципами, — хохотнул Юнаков.

— Не хочу, — не приняв его тона, ответил Федя.

— Похвально, — с едва уловимой иронией превосходства более информированного человека над человеком менее информированным сказал Юнаков.

Начало беседы не понравилось Феде, и он уже пожалел, что пришел сюда.

— Так какие соображения? — спросил Юнаков. — Вы еще сомневаетесь в причинах смерти Коломийца?

— Нет.

— И это не связано с вашим самостоятельным расследованием?

Тут Федя вспомнил старуху в беседке и ответил:

— Расследование я еще не начал, хотя осмотр места происшествия произвел.

— Я об этом уже знаю, — самодовольно усмехнулся Юнаков.

— Я хотел бы, — продолжил Федя, не обратив внимания на реплику следователя, — чтобы вы мне кое в чем помогли…

— В чем, к примеру?

— Ну… — начал Федя, — хотя бы в предоставлении информации… Не появлялся ли под мостом еще кто-нибудь, кто осматривал место происшествия… Преступников, вы знаете, часто тянет на место преступления?

— Откуда вам это известно? — спросил Юнаков, потянулся к делу и заглянул в протокол первого допроса. — Вы же инженер, а не юрист… Вы что? Детективов отечественных начитались и полагаете, что все профессионалы — взяточники и только и делают, что хоронят дела, если они представляют малейшую трудность в расследовании… Так?

— В чем-то так.

— Угу, в чем-то. А вы думали, что это вам не по зубам, потому что вы не специалист… Кстати, вы уже попали в поле зрения нашей доблестной милиции, — произнес он жестко.

— Мне ли бояться нашей доблестной милиции! Моя милиция меня бережет.

— Так-то, так, — ответил Юнаков. — А что, если эта доблестная милиция как раз и посчитает вас преступником, которого, как известно, тянет на место преступления?

— Ну, в этом случае, я надеюсь, не менее доблестная прокуратура ее поправит.

— Ну что ж, логично, но милиция — это полбеды, если не сказать большего: вообще не беда. Хуже всего, если Коломийца действительно убили. Тогда вы, наш дорогой гость и Пинкертон, подвергаете себя серьезной опасности… И это уже не шутки.

— В конце концов, я подвергаю опасности себя, и это мое дело… Если государство не может защитить моих друзей и меня самого, то закон дает мне право делать это самостоятельно.

— Закон дает вам право защищаться, — уже мягче сказал Юнаков, — но не подменять органы следствия. — Он опять заглянул в протокол и добавил: — Уважаемый Федор Степанович. — Следователь чувствовал, что информированность его о Внучеке была меньшей, чем было необходимо для правильной его оценки.

— Федор Степанович, — начал он после некоторой паузы совсем уже другим тоном, — как бы вы отнеслись к человеку, который пришел к вам на производство, посмотрел на сборку какого-нибудь агрегата и сказал: вы все делаете не так. Что бы вы ему сказали? Наверное, указали бы на дверь… И это у вас, технарей, где сам совет или оценка каких-то действий не задевает чьих-либо интересов. Другое дело у нас… у нас дилетанство не только невозможно, но и вредно, потому что опасности подвергаетесь не только вы сами, но и другие люди, о которых вы, может быть, даже и не знаете.

— Но такое возможно только в том случае, если смерть Мишки произошла не от несчастного случая, что само по себе и является подтверждением совершения преступления.

— Слишком дорогая цена, — категорически заявил Юнаков.

«Не получается полноценного контакта, — подумал Федя, — сейчас он начнет рассуждать, как должна быть ценна человеческая жизнь, и все сведется к общим словам о гуманизме. И все же, надо подавить в себе неприязнь к следователю, иначе вообще ничего не получится».

Когда-то Федины преподы говорили: если хочешь управлять другими людьми, установи психологический контакт. Мало заставить кого-то делать что-то, нужно, чтобы он делал это не под нажимом. Напор — штука хорошая, но кратковременная, и, если он не подкрепляется чувствами признательности или симпатией, такой союз может распасться в любой момент.

«Поэтому придется начать все сначала».

— Брат Коломийца приезжал и рассказывал, что Мишка не был музыкальным руководителем, а работал машинистом сцены во Дворце профсоюзов в Воркуте… Но и этого мало, в последнее время он представлялся коммерсантом…

— И что из этого следует?

— Из этого следует, что он мог представиться кому-нибудь коммерсантом и, таким образом, попасть в поле зрения тех, кто охотится в Сочи за коммерсантами.

— Гипотетически мог, — сказал Юнаков, — но для того чтобы эту версию доказать или опровергнуть, необходимы…

— Да, да, необходимы доказательства. Вот их и нужно собрать. Ведь раньше у нас даже данных не было, чтобы выдвинуть эту версию, а теперь они появились, — говорил Федя, сердцем чувствуя, что опять настораживает собеседника, и тот думает не столько над его версией, сколько над тем, откуда взялся этот резвый свидетель, не шизофреник ли он?

— Мне кажется, что вы не все сказали о себе, — произнес Юнаков. — У вас в рассуждениях чувствуется определенная логика и много специальных терминов: доказательства, версии, поле зрения… Сейчас этому учат в инженерных вузах?

— Я какое-то время был безработным, — начал Федя.

— И подрабатывали следователем…

— Нет, но я много читал специальной литературы…

— Ну вот, наконец, все стало на свои места.

— Но какое это имеет значение? К вам пришел человек, принес ключ к разгадке преступления, а вы сходу его отвергаете…

— Ни в коем случае, — ответил Юнаков, — я не отвергаю…

«Еще бы, разве можно отвергать помощь населения в расследовании преступлений».

— …не отвергаю, а только говорю, что это — предположение, причем, не основанное на фактах.

— Нет, — сказал Внучек, — не предположение, а факты — вот они. Коломиец-младший дня за три-четыре до своей смерти познакомился с женщиной, которую зовут Виолетта, она ниже среднего роста, один глаз у нее зеленый, а другой карий…

— Вы что? Сами это видели?

— Нет, об этом мне рассказал Коломиец.

— Маловато, — начал было Юнаков.

— Я еще не закончил, — сказал Федя, — Виолетта подарила Мишке нательный пояс для хранения денег… Он этот пояс носил, но, разумеется, без денег, поскольку деньги хранил в шкафу… Я спрашивал вас тогда про пояс. Вы сказали, что пояс не нашли, точнее пояса на время осмотра не оказалось. Вот интересно, сняли пояс в морге или…

— Или на месте происшествия и не занесли в протокол?

— Да.

— Утверждение, конечно, для следователя оскорбительно, но могу вас сразу разочаровать… На этот раз в ваших словах нет логики. Если в поясе не было денег, то он не представлял интереса ни для работников милиции и прокуратуры ни, тем более, для работников морга…

— Значит, пояс сняли до приезда сотрудников.

— Возможно, если наличие этого пояса подтвердил бы кто-нибудь еще… Но я допросил за это время давнего друга Коломийца…

— Николая из «Жемчужины»?

— Да, а еще я допросил хозяйку вашего дома… «Хорошо, что не хозяина».

— …и они ничего об этом не говорили. А Коломиец не отличался скрытностью, и все, что с ним происходило днем, рассказывал вечерами… Как информация?

— Нормально, — не нашел, что ответить Федя, — но вернемся к делу, мне не осилить его одному…

— Федор Степанович, вы похожи на сумасшедшего. Вы же сами понимаете, что найти Виолетту в Сочи невозможно. Тем более женщины на отдыхе любят представляться чужими именами… Но я все-таки дам поручение уголовному розыску, может, в поле зрения их когда-нибудь попадала некая Виолетта… Я вам это обещаю…

— Вот и прекрасно, а если у меня что-нибудь появится я, к вам зайду или позвоню… Ваш телефончик, на всякий случай.

— Федор Степанович, — Юнаков уже говорил вполне благосклонно, как со старым другом, который еще чего-то недопонимает и вот-вот должен, наконец, понять, — не стоит заниматься самодеятельностью. Сочи далеко не образцовый курортный город, каким он был совсем недавно, но видеть во всем преступную руку тоже нельзя. В данном случае это как раз тот случай… Но вы не беспокойтесь, мы все проверим и, если будут доказательства…

— Доказательства будут, — не дал ему договорить Федя.

— Но я все же попросил вас не заниматься самодеятельностью, занятие это не безопасное и…

— Ну что вы, — сказал Федя, — конечно, никакой самодеятельности, но я верю в случай, вдруг мне случайно встретится красавица Виолетта.

— Тогда сразу ко мне, сразу ко мне… Но найти в Сочи женщину, которая знакомится с мужчинами, все равно, что соломинку в стоге сена. Сочи — специфический город. Он — курорт, и все, кто сюда попадает, жаждут отдыха и развлечений и, разумеется, находят их: кто в море и солнце, кто в картах и женщинах, кто в вине… Кому что…

Федя встал со стула. Нужно было сделать некий заключительный аккорд в этой партии, чтобы Юнаков почувствовал себя если не чуть-чуть виновным, то чуть-чуть обязанным перед ним. Это создаст основу для будущей встречи и более теплого приема, а если понадобится, и помощи… Но он ничего не придумал и произнес:

— До свидания…

Однако он недооценил Юнакова. Прощаясь, тот сказал:

— В Сочи, конечно, все возможно… Возможно, Коломиец встретил грабителей; возможно, он налетел на хулиганов, развлекавшихся таким образом; возможно, он поскользнулся… Я знаю, вы думаете, что следователь пытается прекратить дело, но это не так… Будут доказательства — будет основание думать иначе. А пока же все говорит о том, что это несчастный случай… И не думайте, что в Сочи следователи не работают, а отдыхают… Они работают, хотя и одеваются, может быть, не по-рабочему… Кстати, помните ту тройку крутых ребят из коридора? Сейчас они ходят другими коридорами, менее комфортными и более длинными.

6

На улице Федя вытащил записную книжку и записал адрес прокуратуры. Номера телефона Юнаков ему так и не сообщил. Скорее всего, следователь не хотел, чтобы дотошный свидетель беспокоил его.

Постояв немного в тени здания прокуратуры, Федя натянул на голову кепочку и пошел на пляж.

Купрейчик, его лечащий врач, был психиатром, хотя и возглавлял в Каминске отделение неврологии. Отделение занимало двухэтажный особняк в центре города, до революции принадлежащий купцу первой гильдии Егорову. С той поры особняк мало изменился внешне, те же каменные узоры над окнами, те же капитальные каменные ворота, и только каменная кладка на них «Егоровъ» завешена доской с названием «Каминская больница. Отделение неврологии».

По поводу этого названия у Купрейчика были постоянные споры с главным бухгалтером больницы. Тот время от времени пытался срезать персоналу отделения надбавки за вредные условия и дополнительный отпуск, мотивируя это тем, что отделение, судя по вывеске, неврологическое, а не психиатрическое.

— Меняйте вывеску, — говорил главбух, — иначе с меня ревизионное управление штаны снимет.

— Черт с ними, со штанами, — отвечал Купрейчик, — зато люди будут приходить к нам и лечиться без страха, что на них будут показывать пальцем после стационарного лечения.

Такие разговоры проходили в кабинете главного врача Каминской больницы Виктора Витальевича или просто Витальича. Витальич не забыл те времена, когда сам был врачом, а не заведующим больничным хозяйством и брал сторону Купрейчика. На это главбух говорил:

— Дело ваше, вам и отвечать, — и покидал кабинет, оставляя нападки на вывеску до следующей ревизии.

В марте, когда снег чернеет, слеживается, и дворникам приходится больше работать ломом, чем лопатой, к «крейсеру» подъехала «скорая», из которой выбрался несколько потяжелевший за последние два года Виктор Витальевич. Витальич с места в карьер предложил ему полечиться у нового специалиста, что появился в Каминске недавно, год назад.

Специалист раньше работал в Н-ске, но что-то там не заладилось у него с женой. Он бросил все и приехал в Каминск, так как знал Витальича еще с институтских времен.

— Он врач от Бога, — говорил Витальич, — это чудо, что его заполучил Каминск… Надо пройти у него обследование, и все твои болезни, если они есть, конечно, как рукой снимет…

Так Федя познакомился с Купрейчиком, который, как и Витальич, был чуть старше его. Купрейчик взял его в отделение, лечил, а по выписке предостерегал от резкой смены окружения, климата, места жительства… Все это он, как и Мишка, называл неблагоприятными факторами, с которыми неокрепшая после лечения психика Феди могла не справиться.

Федя шел по олеандровой аллее, стараясь не выходить на солнце, которое в больших дозах — тоже неблагоприятный фактор, и думал, что, влезая не в свое дело, он подвергается воздействию еще одного фактора, могущего разрушить все, что с таким трудом наживуливали Витальич и его институтский друг.

Людей на пляже было немного. Федя выбрал место в тени бетонного бона, расстелил на гальке полотенце и лег на него.

С характерным шорохом накатывались на прибрежную гальку волны, в неразборчивый гул сливались голоса взрослых отдыхающих, в такт набегающим волнам визжали дети, приятная прохлада вливала в тело спокойствие и лень, не давая взбодриться и обмозговать беседу с Юнаковым.

Он несколько раз пытался заставить себя вспомнить отдельные детали разговора, но мысли не слушались его и текли в другую сторону, с юга — в центр России, где находился старый сибирский город Каминск, в котором, если верить Максиму Горькому, жили самые жирные купцы, ездившие на масленицу пьянствовать в саму Москву на лошадях.

В отделение неврологии его привел Витальич. Не поленился, выделил час своего времени.

Сестра, встретившая их в приемном покое, сказала, что заведующий будет через несколько минут, и повела их в кабинет. Кабинет размещался на втором этаже, дорогу к нему преграждали три солидные купеческие двери, сестра открывала их специальным ключом.

— Как в вагоне… проводники, — пошутил Витальич, чтобы загладить возможное неприятное ощущение, которое возникает у людей, попадающих в помещение за многими замками.

— Да, — согласился Федя, но у него возникли другие ассоциации, и вовсе не с Н-ской психушкой, где он лежал два года назад. Ту больницу он помнил плохо, в ней он не ходил по отделениям и палатам и не знал, каким образом открываются двери… Ему вспомнился следственный изолятор, в котором он с начмилом и командиром батальона охраны готовился освобождать заложников.

В отделении неврологии, как и в следственном изоляторе был особый запах лекарств вперемешку с запахами кухни и человеческих выделений. Букет этот создавал ощущение тяжелого и даже липкого воздуха, какой всегда бывает в помещениях, изолированных от нормального мира… Почему в таких заведениях одинаковый воздух? Может быть, это воздух неволи?

Сестра открыла дверь в кабинет заведующего, но они не вошли, потому что Витальич сказал:

— А вот и сам хозяин, — и указал в сторону коридора, по которому навстречу им шел худой мужчина, немного похожий на Чехова. Однако сходство полностью разрушалось тем, что вместо пенсне, на его носу сидели большие роговые очки — непременный атрибут физиков, спорящих с лириками в семидесятых годах.

В кабинет Федя вошел первым. Витальич и завотделением на правах хозяев задержались в коридоре.

«Ни хрена себе, отделение неврологии», — подумал он, увидев решетки на окнах.

Витальич перехватил этот взгляд и сказал, успокаивая:

— Это предосторожность… Бывают ошибки в диагнозе, и в отделение попадают психические больные… Но ты к ним не относишься…

Конечно, и отделение, и заведующий ему не понравились. Отделение — тюрьма, а заведующий — типичный психиатр, то есть человек, который после пяти лет работы по специальности мало чем отличается от своих пациентов.

Потом врачи заговорили на латыни, и Витальич перевел ему, что заведующий рекомендует сделать полное обследование, поставить диагноз, а уж потом говорить о лечении.

— Так что ты располагайся здесь, обследуйся, а уж лечиться тебе потом или нет, решишь сам, понял?

— Угу, — ответил Федя. Он давно понял, что все это — игра. Его водили за нос и с отделением, чтобы не шокировать, и с обследованием, но игра эта не вызывала в нем резкого протеста, поскольку напоминала ложь близких людей во благо его, и он решил им подыграть.

— Хорошо, — сказал он, — я остаюсь, но только на обследование…

— Да, да, — в один голос подтвердили Купрейчик и Виктор Витальевич, — сейчас не то время, чтобы ради койко-дней держать кого-либо в стационарах, а потом ты сам решишь, лечиться тебе или нет… Может, случится так, что и лечиться необходимости не будет…

А Витальич добавил:

— Заведующий у нас крупный специалист, и нам повезло, что его занесло к нам, в глубинку… Только у нас такое бывает, когда на периферии оказываются лучшие специалисты, чем в области… Правда, благодарить за это мы должны не столько начальство, сколько его бывшую жену…

Витальич говорил так, как говорят о близких людях, завязывая в один узел Внучека и Купрейчика… Завязывая одной болью, от которой ни один, ни второй не могли излечиться…

Палата, где его разместили, была на двоих и считалась блатною. Но таковой она называлась не только потому, что в ней размещали людей, близких к городскому начальству и лечившихся от алкогольного психоза, но и потому, что это была единственная палата, где имелась дверь. Правда, она открывалась внутрь и не имела ни крючков, ни ручек.

А потом наступила больничная рутина, которая, наверное, одинакова во всех отделениях, независимо от того, есть ли решетки на их окнах или нет. Днями — анализы, обследования, обходы, вечерами — предложения находящихся на лечении алкоголиков сыграть в карты или пропустить по маленькой и заглядывания в палату с дверью больничного имбецила Женечки. Женечка восемь месяцев в году помогал банщикам в горбане и называл себя «простыящиком», видимо, от когда-то услышанного — пространщика. Остальное время он лежал в отделении у Купрейчика: два месяца весной, два — осенью.

Женечка был достопримечательностью отделения. Он единственный, кого запомнил Внучек. Да и трудно было его не запомнить, когда он по нескольку раз за вечер открывал двери палаты, заглядывал внутрь и произносил фальцетом одну и ту же фразу:

— А тут у нас кто?

После каждого обследования Купрейчик звал Федю в кабинет, показывал мудреные графики, энцефалограммы, приглашал принять участие в их осмыслении и говорил:

— Ты сам должен осознать свое состояние, ты — сам себе врач.

На десятый день пребывания Феди в отделении заведующий пригласил его в очередной раз. На столе лежала синяя папка.

— Эта методика не использовалась в СССР, — сказал Купрейчик.

Раскрыв папку, он с гордостью добавил:

— Пятна Роршаха. Купил у одного спекулянта… Тысячу рублей отдал… Чрезвычайно сложное, но и интересное обследование. Им мы окончательно определимся с этиологией, — и, поскольку Федя мало что понял, пояснил — Нужно определить, органик ты или нет. А еще проще, больной ты на самом деле или просто считаешь себя больным…

Купрейчик не спеша разложил рисунки на столе изображениями вниз, приподнял несколько, — видимо, ему необходимо было соблюдать какую-то последовательность, — и перевернул один из них.

— Какие ассоциации вызывает у тебя этот рисунок? — спросил он, показывая что-то похожее на раздавленного разноцветного хамелеона. Иллюзия, будто хамелеон раздавлен, усиливалась тем, что рисунок на одной половине листа зеркально повторялся на другой стороне.

Записав Федины впечатления, Купрейчик картинно потер руки, как делают люди, когда говорят: «А я что говорил, все сходится», — и дал исследуемому другой рисунок, который, по мнению Феди, был похож на всадника на коробке папирос «Казбек», разумеется, это были два всадника, скачущие в разные стороны…

На следующий день в палату заглянула медсестра и вновь пригласила Федю к заведующему.

Внучек шел за ней и думал, что пора заканчивать этот спектакль… С этой мыслью он и вошел в кабинет.

В кабинете, к удивлению Феди, сидел Витальич, на лице его сияла улыбка радости, и Внучек, чтобы не огорчать главного, решил потерпеть еще немного.

— Садись. Как мы и предполагали, у тебя все в порядке, это не органика, это функциональное, а значит, ты, Федор Степанович, просто симулянт, — хохотнул Витальич.

Потом они оба стали расшифровывать ему какие-то врачебные термины и чуть ли не в один голос утверждать:

— Теперь чуть-чуть психотерапии, — и ты здоров…

— Хотя ты и так здоров, — сказал Купрейчик, — просто сейчас ты не веришь в это.

Той беседой они заронили в него каплю надежды. И с каждым днем надежда крепла.

— Я здоров, я здоров, мое тело переполняет светлая энергия, — как молитву повторял он настрои, составленные для него Купрейчиком, вбивая в свое сознание и подсознание мысль, которая рано или поздно должна была материализоваться и поставить его на ноги… Заведующий настоял также, чтобы он делал по утрам зарядку и обливался холодной водой.

Обливался Федя во дворе отделения, под презрительные взгляды алкоголиков и восторженные восклицания Женечки, всегда присутствующего при этом. Там же, во дворе, он стал перекидывать кучу булыжников с места на место…

— Все к одному, — увидев это, сказал Купрейчик, — все к одному, тело и душа связаны, никто не знает как… Не дано человеку этого знать, но ты не переживай. Как на тело можно воздействовать через душу, так и на душу через тело… И не забывай: я здоров, я самый здоровый человек в мире… Нельзя избавляться от болезни, нужно приобретать здоровье… Запомни это, мало ли что в жизни случится, и возле тебя уже не окажется таких нянек, как я и Витальич.

Уже стояла теплая погода, когда он выписался из больницы. Уже появились маленькие листочки на деревьях, и тополя стояли в легкой зеленой дымке. Уже надо было готовить к лету беседки и готовиться к решающей схватке с Глушаком и его кодлой.

Схватка должна быть одна: длительного бодания он выдержать не мог, в больнице его только наживулили, сшить себя окончательно он должен был сам.

— Я здоров, я силен, я резок, я решителен, я ни перед чем не остановлюсь, я никого не боюсь, — говорил он себе перед тем, как выйти из квартиры. Время от времени он доставал из чемодана и прятал в карман халата опасную бритву «Золинген», доставшуюся по наследству от деда, и это тоже вселяло в него уверенность, — дополнительную…

В тот день, когда трактор притащил из комхоза беседки и оставил их во дворе, он подстерег Глушака у дверей квартиры его матери.

Глушак, давно не видевший Федю, столкнувшись с ним, испугался. Видимо, психотерапия Купрейчика дала результат, и взгляд Внучека уже не был похож на взгляд агнца, теперь в нем было больше волчьего.

Несколько секунд Федя молча смотрел на оторопевшего соседа по дому, затем одним движением вытащил из халата бритву и приложил ее обушком к горлу Глушака.

— В доме должен быть порядок, — сказал Федя тихо, но это «тихо» имело эффект пушечного выстрела. — Понятно?

Глушак кивнул, так как не смог произнести ни слова от сковавшего горло страха.

— Вот и чудненько, — продолжал Федя, сам удивляясь собственной наглости и уверенности в себе. — Я знаю, ты хороший мальчик, и мы всегда найдем с тобой общий язык… Ведь так?

— Так, — только и сумел произнести Глушак.

С той поры Федины урны у «крейсера» стояли непоколебимо и беседки были относительно целы, правда, криков ночью и матерщины на стенах дома стало больше, но ничего не поделаешь — закон природы. Выиграешь в одном, проиграешь в другом.

После теплого мая наступил не менее теплый июнь. А может, так только казалось ему, потому что жизнь изменилась к лучшему; точнее, изменилась не сама жизнь, жизнь осталась прежней, просто она приобрела иной вкус, как приобретает вкус вино, сигареты после длительного насморка, который напрочь этот вкус отбивал.

Федя стал показываться на людях, бывать в гостях. Однажды даже попал домой к Узякину, но долго там не пробыл, поскольку хозяин пытался угостить его водкой, а жена Узякина уж очень прямо намекала на то, что ему надо жениться…

— Я здоров, я силен, — приговаривал он вполголоса на озере, куда поехал вместе с Витальичем, его женой и дочкой, долговязой, нескладной девочкой лет двенадцати, чрезвычайно болезненной, несмотря на то, что пестовалась двумя врачами, но также чрезвычайно начитанной и сообразительной.

— Слушай, Федор, — сказал Витальич, — а не слетать ли тебе на юг… Я в детстве часто болел, ну и родители повезли меня в Анапу. И ты знаешь, потом полгода не болел… Родители поняли, что все дело в море и солнце, повезли меня еще, и с тех пор я самый здоровый ребенок в Каминске…

Федю так и подмывало спросить, а не отвезти ли Витальичу на юг дочку, чтобы оздоровить…

— Я бы туда и дочку свозил, — сказал Витальич, — но сам не могу, а жену в такое сумасшедшее время отпускать страшно… Да и война там, на Кавказе.

— А мне в сумасшедшее время можно?

— Ты — другое дело. Ты — мужик, к тому же бывший военный, тебе можно… Это был бы еще один фактор твоего восстановления и выздоровления…

— А как Купрейчик?

— А что Купрейчик, ты его девиз знаешь: здоровое тело — здоровая душа… Завтра зайди к нему, посоветуйся, а то действительно без лечащего врача принимать такое решение…

Однако Купрейчик и думать запретил о юге.

— Какое тебе Сочи, — говорил он волнуясь. — Ты в своем уме? У тебя вегетососудистая… Ты еще не окреп окончательно, и пребывание в климате, принципиально отличном от нашего, может только ухудшить твое состояние и сведет на нет, все, что мы добились… Это — первое, а второе — ты приедешь на незнакомое место и сразу подвергнешься воздействию факторов, которые в наше время всегда присутствуют в таких криминогенных местах, какими являются курортные города.

Купрейчик схватился за телефон и позвонил Витальичу.

— Ты знаешь, что он надумал? — кричал он в трубку. — Он собирается ехать на юг…

Сообразительный Витальич по тону догадался, что Купрейчик против поездки и, конечно, не стал говорить, что сам подтолкнул Федю к такому решению… Из трубки были слышны: «А если дозировать… и море, солнце… втягиваться постепенно…»

— Ты что, офигел? — не выдержал Купрейчик. — У него головные боли только что прекратились, а ты ему рекомендуешь в эту жару…

Когда Витальич предложил Феде съездить на юг, тот отнесся к этому скептически… Он слишком слаб для таких поездок. Да и в душе он побаивался отрываться от свое норы, потому что совсем недавно появилось в нем предчувствие каких-то существенных перемен, которые в скором времени должны наступить.

Разговор Купрейчика и Витальича продолжался в том же духе, но напористый Купрейчик почти убедил главного врача Каминской больницы, и уже наступал момент, когда они вдвоем должны были навалиться на Внучека… Но момент этот не наступил. Федя не стал ждать нападения — бес противоречия, как симптом выздоровления, уже поселился в нем.

— Хватит, — сказал он, — вы все решаете за меня, один говорит, нужно, другой — нет… А выбирать буду я, даже в том случае, если мне это будет трижды противопоказано.

Купрейчик бросил трубку и мгновенно переключился на него. Он начал говорить, что здоровье психическое — штука сложная и непонятная даже специалистам, но существуют закономерности функционирования человеческой психики, против которых не попрешь…

— Все, — перебил его Федя, — закончили… Я вам с Витальичем благодарен, но вы так увлеклись, что забыли: я — не подопытный кролик… Я долго подыгрывал вам, когда вы сговорились меня обследовать, хотя все эти современные методы не больше, чем тесты, что печатают в областных газетах для привлечения читателей, я подыгрывал, когда стали меня лечить… Но всему бывает конец… И теперь я сам решу, куда мне ехать…

— Ни в коем случае! — чуть ли не взвыл Купрейчик. — Ни в коем случае!

На том и расстались. Федя шел домой и самодовольно думал, что его друзья-эскулапы недооценивали его, не учли, что когда-то он изучал такую науку, как человековедение… Он сразу их раскусил, но виду не подал и продолжал играть, как играют в поддавки…

— Новейшая методика…

— Да, да, конечно…

— Энцефалограмма…

— Согласен…

— Пятна Роршаха…

— Всю жизнь мечтал…

И все же эскулапы сделали свое дело, втянули его в игру под названием «Я выздоравливаю», и он действительно выздоровел… Да, прав Купрейчик, человеческая психика — явление малоизученное. Хотя, как посмотреть, ведь человек как раз и воспринимает то, что желает слышать… Он желал слышать, что выздоравливает… Всей душой желал, и вот результат.

Последнюю ночь перед отъездом в Сочи он долго бродил по городу ночью, словно прощался… Уже под утро ноги принесли в ту его часть, которая в Каминске называлась «Воргородком». Среди вновь построенных коттеджей выделялся один, окруженный бетонным забором из плит, какими огораживают строящиеся станции метро…

Феде вдруг захотелось взять комок земли и бросить в окно, вызвать, таким образом, для разговора Наталью, а потом подраться с Шушой. Но вокруг дома не было комьев земли, а бросить в окно кусок асфальта — больше похоже на битье окон сопернику.

Он постоял перед домом, покачался с пяток на носки и пошел дальше не оглядываясь, словно не собирался сюда никогда возвращаться… Как животные чувствуют, что скоро случится землетрясение, так некоторые люди чувствуют, что в их судьбе вот-вот что-то изменится…

7

Федя несколько раз искупался, а когда солнце перестало печь, выбрался из тени… Шесть вечера — прекрасная пора, воздух прогрет, но не печет, и ты чувствуешь себя в приятной теплоте, а не на сковороде. Побыв на пляже еще час, Внучек пошел в кафе «Нептун», съел кашу с бутербродом и двинулся домой.

Жаркий и беспокойный день прошел, и он чувствовал себя хорошо. Как тут не вспомнить Мишку: «Стоит тебе адаптироваться, и никакое солнце будет не страшно». Светлая тебе память.

Во дворе никого не было. Пес, тявкнув пару раз для приличия, скрылся в будке.

«Ты смотри, своим становлюсь», — подумал Федя, зашел за сетку, принял душ и завалился на кровать в своей комнатенке.

Итак, нужно определиться: знакомство Мишки с Виолеттой — обычный курортный флирт или его друг попал в сети тех, кто такие ловушки расставляет и тем кормится в курортном городе… Но, в любом случае, шерше ля фам… Хотя и старо, как мир, но по-прежнему злободневно, поскольку ничего другого не только нельзя придумать, но и нет ничего другого.

А что нужно, чтобы найти эту бабу, пардон, неземную женщину? Нужно просчитать логику тех, кто мог использовать эту, как говорят в разведке, сладкую ловушку, либо просчитать логику женщины, живущей в курортном городе и время от времени флиртующей с отдыхающими.

В первом случае круг таких женщин не может быть большим, и это оставляет кое-какую надежду, что ее можно будет отыскать. Bo-втором случае вероятность ее установления, как говорят сотрудники уголовного розыска, равна нулю, потому что таких женщин великое множество.

Но второй случай, скорее всего, не понадобится, потому что женщина, познакомившаяся с Мишкой из любви к нему, ничего не даст расследованию. Значит, в поисках следует исходить из первого предположения. А для этого нужно тщательно разобрать поведение Мишки, чтобы выделить черты характера, которые могли способствовать попаданию его в ловушку, если, конечно, это была ловушка.

«Идем от Мишки. Рисуем его психологический портрет. Он встретил меня в аэропорту. Это случайность: он приезжал встречать невесту, та не прилетела, ему не хотелось подводить хозяйку, и он привел меня… Только ли, чтобы не подводить хозяйку? Нет. Еще и потому, что когда-то его вот так же подобрал и пристроил какой-то мужик, и он того мужика помнил и был ему благодарен. Мишка хотел, чтобы и его кто-нибудь когда-нибудь помянул добрым словом… Что это значит? Мишка считается с людьми, живет по определенным правилам, то есть считался, жил, ему нравилось, чтобы его любили, или если не любили, то, во всяком случае, поминали добрым словом.

Однако при всей доброте был он парнем решительным и сообразительным. Как ловко он вышел из затруднения при обмене денег, как технично ушел, если не врал, от рэкетиров, преследовавших его. И здесь его брат не прав, Мишка далеко не рохля…

Был у Мишки и довольно заметный изъян, проявлявшийся не столько в отношениях с мужчинами, сколько в отношениях с женщинами. Предположим — это следствие той закомплексованности, о которой говорил Валера, и проистекало оно от его болезни. Потому он носил майки с длинным рукавом, потому каждый год ездил на юг, чтобы признаки болезни были не так видны.

Он хотел выглядеть лучше, чем был на самом деле. Прокачивал мышцы перед тем, как выйти в город, вел себя как супермен… Но это не такой уж большой грех, чтобы выделять его, всем мужчинам он свойствен в большей или меньшей степени.

Идем дальше. Был он тщеславен. И, в силу этого, все время пытался повысить свой социальный статус, представлялся музыкальным руководителем, тогда как работал машинистом сцены. Но, мало того, Валера говорил, что он вполне мог представиться коммерсантом, денежным человеком, а это уже интересно. Здесь может лежать корень всего, что с ним приключилось. Предположим, он представился кому-то коммерсантом, который остановился не в гостинице, а у давних друзей или знакомых, где он останавливался всегда, до той поры, когда стал денежным человеком.

Тут он представил себе Мишку, который рассказывает о себе неземной женщине. Женщина стройна, высока. Она внимательно слушает и одной рукой играет хвостом льняных волос, который свешивается на ее грудь… Мишка берет ее под свободную руку, выпрямляет спину и втягивает живот, чтобы казаться ей стройнее и здоровее…

«Ого, вырисовывается что-то интересное. Более реальной версии насильственной смерти Мишки вряд ли придумаешь. Хотя… нужны факты, а с ними туго, поэтому нельзя давать возможность фантазии разыграться, а то дойдешь до видений и самому себе придумаешь цепь поступков, которых на самом деле не было… Этак можно увидеть, как Мишка говорит о бешеных деньгах, имеющихся у него, разумеется, в банке, а с собой «лимон-другой на мелкие расходы», увидеть, как баба, а у нее, конечно, длинный язык, рассказывает соседке, какого карася подцепила. Соседка делится информацией еще с кем-либо, и вот результат — на Мишку выходят крутые ребята…»

Таким образом, куда ни кинь, всюду нужно искать бабу… А что известно о ней? Зовут Виолеттой, у нее разные глаза. Мало, крайне мало. И все же надо найти ее, имеет она отношение к смерти Мишки или нет. Без нее этот клубок не распутать. Все получается как в той сказке: чтобы поймать лису, надо насыпать ей соли на хвост… Соль готова, где же лиса? Лисы нет. Ее надо найти. Ну уж если найду, то соли насыпать сумею и узнаю все о Мишке так, что она и не догадается, что с нее снимают… информацию.

Где же искать лису? Разумеется, там, где средоточие лис. Возможно, это гостиница «Жемчужина», точнее ее пляжный комплекс, куда Мишка в последнее время зачастил, друга приобрел: не то швейцара, не то вахтера».

Выстроив себе цепь задач: найти швейцара, познакомиться с ним, проникнуть в «Жемчужину», — Федя вышел из комнаты и направился под навес.

Под навесом играли в домино четверо: трое отдыхающих и хозяин.

— И ряз, — время от времени говорил хозяин, ударяя костяшкой домино по столешнице.

— Садись вместо меня, — предложил один из играющих, пожилой мужчина, который был на Мишкиных поминках. — Может, у тебя рука легкая, а то у нас третий раз — рыба…

— Рыба-карась, с места вылазь, — пошутил партнер пожилого.

— Если и сейчас будет рыба, — сказал хозяин, на удивление, он был почти трезв, — то ставит тот, чья последняя рука…

Очередная партия закончилась в пользу хозяина и его партнера. Пожилой сходил за «сухарем». Сразу же появились стаканы, впрочем, они и не исчезали, находились тут же под навесом в старом шкафчике.

Разлили на пятерых.

— Я не буду, — сказал Федя, увидев пятый стакан, — я не пью…

— А я пью, — ответил хозяин и залпом выпил. — Хлебни кваску, это полезно.

Снова стали играть. Пожилой уступил Феде место, а сам расположился рядом.

— Я хочу попасть в «Жемчужину», — сказал Федя, выкладывая на стол «шесть-шесть».

— Чего ты там потерял? — спросил пожилой. — То же море и то же солнце…

— Цены кусаются, — добавил партнер хозяина.

— Угу, — промычал хозяин и больше никак не отреагировал на это, хотя крючок был заброшен для него.

Наступила пауза, в течение которой был слышен только стук костяшек по столу.

— У тебя пропуск есть? — спросил партнер хозяина.

— Пропуск? — как бы между прочим поинтересовался Федя. — А это зачем?

— Точно… незачем, — вмешался хозяин. — Там Колька работает швейцаром… он пропустит, не даром, конечно, но по-божески… Он туда и Михаила проводил…

«Кто ищет…» — подумал Федя и стал развивать тему:

— А он завтра работает?

— Не знаю, — ответил хозяин, — спроси у Тамары.

Игра потеряла для Феди интерес, но он отыграл партию, поменялся местами с пожилым, посидел для приличия еще немного и пошел в дом.

Тамара на его просьбу откликнулась моментально. Она догадалась, что тут есть какая-то связь с Мишкой, а все, что было связано с ним, было для нее почти священным.

Вдвоем с Тамарой они пошли к Кольке, который любил, чтобы его называли Николя. Он жил на соседней улице.

Тамара представила Федю как Мишкиного друга. Николя сразу стал серьезнее, обещал завтра встретить Федю на входе и провести до вахты на пляж, где отдыхают «хозяева жизни». И ему ничего не нужно, и он за это ни копейки не возьмет, и ему надо только две «штуки», чтобы дать на лапу вахтерше… На том и расстались.

8

Море штормило, и на пляже «Жемчужины» людей было мало. Федя устроился на свободном топчане, осваивался некоторое время, а потом решил уподобиться кошке, которая, попав в незнакомую обстановку, никогда не уляжется отдыхать, а обследует участок, дабы иметь о нем больше информации…

Вставая с топчана, он поймал себя на мысли, что путает жизнь животных с жизнью людей. Люди не так осторожны, как кошки, а кошки не собирают информацию, как люди.

Осмотр не порадовал его. Пляж был не большой, но вместительный — добрая тысяча топчанов.

«За один день, пожалуй, не справиться».

Он вернулся к своему топчану, улегся под жалюзи, надвинул на глаза кепочку и стал размышлять под шум волн, разбивающихся о берег, под объявления, время от времени повторяющиеся и призывающие испытать судьбу в плавучем казино, где минимальная ставка — доллар; под предостережения не купаться, так как волнение моря достигло трех баллов.

— Уважаемые гости… — надрывался «металлический» голос представителя спасательной службы.

Но уважаемые гости не обращали внимания на эти призывы. Это была незнакомая для Феди категория людей, имеющих возможность заплатить за сутки пребывания в гостинице месячную его зарплату.

«Хозяева жизни», как сказал о них Николя… Люди, имеющие деньги, и те, кто их окружает либо кормится за их счет… Они играли в настольный теннис и биллиард, в самом конце пляжа у стены медпункта желающие метали дротики в особую доску с нарисованной на ней мишенью, сидели за столиками многочисленных баров, валялись на топчанах, болтали. В самом углу пляжа, вдали от входа, шла карточная игра. Там собрались любители карт. Хотя вряд ли это любители, скорее всего это были профессионалы самого высокого класса, слетевшиеся со всех концов Содружества независимых государств и даже дальнего зарубежья.

Укрываясь в тени жалюзи по пляжу, а точнее по его асфальтовой части, ходил скрипач. Это был единственный одетый мужчина, если не считать барменов и официантов. На скрипаче были черные брюки, непривычные летом на юге, белая рубашка и галстук-бабочка. С видом человека, знающего себе цену, он ходил между рядами топчанов, пока кто-нибудь из отдыхающих не просил его исполнить что-либо на заказ… Чаще других на пляже звучал вальс из кинофильма «Крестный отец». Мелодия эта, наверное, была популярной потому, что на пляже было немало отечественных крестных отцов с телохранителями… Телохранители выделялись огромными накачанными мышцами, которым мог позавидовать Шварценеггер. Отцы такими достоинствами не обладали, но тоже отличались от прочей денежной публики. На шеях у них были золотые цепи различной величины.

Жалюзи спасали от жары. Федя разнежился и на какое-то время забыл о миссии, с которой здесь появился. Ему было интересно просто так наблюдать этих людей, представителей новой жизни, которая расцвела за два года его затворничества. Внучек наблюдал за происходящим вокруг, и временами ему казалось, что он находится в кинозале и смотрит фильм про заграницу. Фильм скверно поставлен, скверно снят, да и игра актеров оставляет желать лучшего.

Можно было только догадываться, что в этом мире были те, кто уже имел миллионы, но психологически еще не осознал себя миллионером. Были и те, кто не имел миллионов, но мастерски играл роль миллионера.

Разговоры, что велись вокруг, были убого однообразны. Так, пара его ровесников, возлежащих по правую руку от него, уже полчаса обсуждали проблему, которую можно было обозначить двумя словами: наварить и отстегнуть… Чтобы получить навар, нужно было отстегнуть. Хорошо отстегнешь — хорошо получишь, плохо отстегнешь — плохо получишь… Даже Эллочка-людоедка поразилась бы скудости лексикона означенной пары… Но, ничего не поделаешь, как пишут в газетах, — явление времени.

Он уже различал две половинки этого мира. Первая отдыхала, вторая зарабатывала на первой или, как модно говорить, доила первую. Доильщики в свою очередь делились на три группы. Первая осуществляла свою деятельность вполне официально. Многочисленные бармены и официанты разживались чаевыми, уборщицы собирали пустые пивные кружки, получая часть невостребованных залогов; аттракционеры имели ту же цель — получить из кошельков новых хозяев жизни как можно больше монет. Аттракционеров доили рэкетиры, правда, не так часто, как те — гостей «Жемчужины». Представительницы самой древней профессии занимали в этой иерархии особое положение: днем они были отдыхающими, а вечерами доили тех, кто мог заплатить.

Повалявшись еще немного, Федя рискнул искупаться. Однако море, взбаламученное штормом, было грязным, и удовольствия от купания он не получил. По возвращении его ждала неприятность. Справа от его топчана расположилась шумная, пьяная компания. Его соседи слева, мужчина и женщина, говорившие о наваре, быстро удалились. Надо было уходить и ему. И не то чтобы компания мешала ему своими разговорами, он инстинктивно чувствовал опасность, исходящую от них, а кроме того, некое презрение в их взглядах… Ничего удивительного, даже в плавках он отличался от этих людей, уверенных в себе и державших жизнь за горло… У него все наоборот. Это его жизнь долго держала за горло, и он лишился уверенности в себе…

Впрочем, Федя не пытался играть роль богатого человека. Он не смог бы ее сыграть. За таким человеком стоит состояние, оно и дает уверенность в себе, и никакие внешние атрибуты не могут ввести в заблуждение.

Федя, взяв полотенце, перебрался на другое место, куда через некоторое время прибился другой отдыхающий. Новоявленный сосед расстелил на топчане вафельное полотенце, сбросил с ног кроссовки фирмы «Кимры» и представился:

— Афанасий…

— Владимир, — назвал Федя свое вымышленное имя. Через полчаса словоохотливый и чересчур контактный Афанасий рассказал о себе все и начал говорить о «Жемчужине».

— Я все знаю о здешних порядках, — у меня теща вахтером работает… Вон она стоит возле турникета… В день ее дежурства я отдыхаю здесь, остальное время на диком пляже.

— Плохо, что теща на вахте, — подыграл ему Федя, поняв, что этого человека ему сам Бог послал. — Смотри, сколько здесь красивых женщин.

— Эти женщины не для нас с тобой, — ответил собеседник, выплюнув изо рта спичку, словно сожалея об этом. — Если бы моя теща была за тридевять земель отсюда, ничего бы не изменилось… Знаешь анекдот про «Жемчужину»? Приехал как-то сюда миллионер, друг России; его, соответственно, водит по гостинице директор и говорит: это наши рестораны, вот это наши бассейны, а вот здесь живут гости… На втором этаже справа — нормальные граждане, а слева — продажные женщины… А на четвертом… Ну, миллионер, конечно, спрашивает: а в «Жемчужине» есть непродажные женщины? — Да, — отвечает директор, — непродажные женщины живут у нас на восьмом этаже, но они очень дорого стоят…

Федя слышал этот анекдот, но улыбнулся и покачал головой. А собеседник, поощренный этим, понесся дальше:

— Ты знаешь, сколько платили здесь зимой… Не поверишь: три тысячи в месяц… Столько сейчас кружка пива в баре стоит. И никто не уволился, все знали, что война в Абхазии на лето стихнет, приедут отдыхающие и будут заработки, не государственные, конечно… Теща моя копейки получает, но за свое место держится… Ей валютные девочки по две штуки отстегивают за вход, те девочки, что в гостинице не живут, — эти имеют пропуска… Вон, смотри, идут два качка в майках и брюках «Адидас», посмотри, посмотри, что сейчас будет…

— Ну, — предположил Федя, — они тоже по две штуки отстегнут вахтерше.

— Хрен там, — радостно осклабился Афанасий, — они сейчас станут невидимками, и моя теща их не заметит…

И точно, женщина в упор не видела этих парней, а те, разумеется, не видели ее.

— Это местные ребята пришли за данью.

— Элита? — поинтересовался Федя, прикинувшись простачком, чтобы еще больше разговорить собеседника.

— Нет, — ответил тот, — элита за данью не ходит… Она либо в городе сидит, либо здесь отдыхает, а это солдаты… Элиту за версту видно… У нее на шее золотые цепи… Чем крупнее и дороже цепь, тем крупнее босс…

— А если у него две цепи? — пошутил Федя.

— А черт его знает, — честно признался собеседник и начал говорить о молодежи, которая приезжает в «Жемчужину» на отдых:

— Верх ее — голден, то есть золотая молодежь… Афанасий не очень умен и тактичен, если не сказать больше, но надо было терпеть его. Ибо лучшей крыши, чем два разговаривающих человека, нельзя было придумать, да и в его болтовне были зерна той информации, которая могла помочь ему в поиске Виолетты…

— Слушай, — перебил Федя собеседника, — ты говорил, что не гостиничные проститутки сюда не ходят.

— Ну да, не ходят, а если ходят, то редко и с согласия гостиничных… Здесь зона работы приезжих, тех, которые живут в гостинице… Поэтому появление местных связано с риском для лица…

— Какого лица? — не понял Федя. Он на какой-то момент отвлекся на визг ребенка, которого мать гнала из воды. Малыш дрожал, но не хотел снимать мокрые трусики. Мать шлепнула его, сдернула плавки до самых щиколоток, и будущий хозяин жизни заорал во всю мощь своих легких, не столько от боли, сколько от обиды.

— Дак какого лица? — переспросил он второй раз.

— Своего, — ответил Афанасий. — Ей за то, что она работает не на своей территории, это лицо так поцарапают, что ее потом родная мама не узнает.

— Ясно, — произнес Федя, надвинул кепочку на глаза, чтобы собеседник не мог рассмотреть, что они закрыты, и отключил свой слух.

«Если она — профессионалка, то больше сюда не придет… Если любительница — то есть надежда, хотя и малая… Поскольку и любители не должны здесь появляться часто — конкуренция…»

Федя включил слух и услышал окончание фразы Афанасия:

— …а это — лохи, а лохи в «Жемчужине» не живут…

— Пойдем искупаемся, — предложил Внучек, — а потом погуляем по пляжу.

С купанием не получилось: в море было трудно войти, а еще труднее выйти, поэтому они сразу перешли к прогулке, во время которой Федя еще раз поблагодарил Бога, что тот подсунул ему Афанасия. Одно дело рассматривать отдыхающих одному, это вызывает подозрение; другое дело — вдвоем, тут ты гуляешь, разговариваешь, и само наблюдение не так заметно, и на тебя меньше обращают внимания в местах, где есть «контрнаблюдение», например, там, где играют в карты «любители».

В два часа Афанасий простился с ним и ушел: дома у тещи, где он жил, его ожидал обед. Феде же ничего не оставалось делать, как голодать. Выйти с пляжа он не мог, а цены в барах просто кусались.

После ухода Афанасия он меньше лежал, а больше гулял среди отдыхающих, жалея, что не курит: курящий человек всегда при деле. Но, опять же, даже пачку сигарет в баре «Жемчужины» он не мог себе позволить… От чрезмерных подозрений его спасало то, что он рассматривал женщин, а не крестных отцов и их телохранителей. С женщинами проще: женщины для того и существуют, чтобы их рассматривали мужчины.

Уже к концу дня все находящиеся на пляже перестали быть для него некоей однородной массой. Так и должно было случиться. Найти человека в тысячной толпе сложно, а то и просто невозможно… Но его и не надо искать среди всей толпы. Можно разбить пляж на участки и вести поиск внутри каждого их них. Можно разделить отдыхающих на две половины и не брать во внимание мужскую часть, не замечать детей… Из оставшейся части женщин выделить тех, чей возраст от двадцати до тридцати, ну, может быть, к верхней границе накинуть лет пяток… Потом нужно отбросить жгучих брюнеток и ярких блондинок, хотя цвет волос для женщин не такой уж постоянный признак… А потом из сравнительно небольшого числа женщин выбрать одну, у которой разные глаза, один — карий, другой — зеленый… Это большая редкость… Женщине с такими глазами нельзя совершать преступления: слишком она заметна. Вот почему он не был уверен, что в гибели Мишки виновата она…

Если же все эти ухищрения не помогут, есть еще один козырь в колоде — оперативная интуиция… Она всегда помогала ему. Она и теперь должна помочь, натолкнуть на единственно верное решение или действие, которое принесет искомый результат. И, даже если он потерял что-то за два года работы дворником, есть надежда, что часть ее все же осталась.

Интуиция — великая вещь. Она не обращает внимания на шишку на голове от упавшего с дерева яблока и, таким образом, открывается закон всемирного тяготения; она показывает во сне некую таблицу, и возникает периодическая система элементов; она позволяет вору-домушнику безошибочно найти тайник в доме другого вора, где он никогда не был; она заставляет таможенника прицепиться к человеку в поношенной одежде и обнаружить бриллианты в потрепанном чемодане с двойным дном; она…

Ну, а уж если и она подведет, остается надежда на вещь нематериальную и даже мистическую. Таковой является «поэтическое описание» неземной женщины Виолетты, сделанное самим Мишкой.

В тот последний вечер Мишка сравнил Виолетту с магнолией. Он лежал на своей кровати и, как обычно, безостановочно говорил:

— Магнолия — таинственный цветок. У него необычные для местных растений листья. Они толстые и насыщенного зеленого цвета…

— Скажи уж: ядовито-зеленого, — пошутил тогда Федя.

— Нет, — ответил Мишка, не чувствуя иронии, — не ядовито-зеленого, ядовито-зеленое отпугивает, а этот просто притягивает своей необычностью так, что хочется потрогать…

— Сдается мне, что они похожи на листья фикуса, — съязвил Внучек.

— Какая проза, какой примитив, — сказал Мишка, — фикус… Разве можно сравнивать магнолию и фикус. Фикус никогда не цветет. А у магнолии огромные белые цветы… Ни одно растение в окрестностях Сочи не имеет таких цветов. Все, что цветет здесь весной и летом, в сравнение не идет с этими цветами… Но, самое замечательное у магнолии — это запах… Он так же необычен, как и сама магнолия, видимо, потому, что она — чужестранка. Ее когда-то завезли из Индокитая… Она так же не похожа на местные растения, как местные женщины на таиландок. Но вернемся к запаху… Он настолько тонок, сладок и одновременно коварен, что дурманит всех, кто подходит к цветущей магнолии. А уж если кто-нибудь вздумает принести магнолию или ее цветы в дом, то он может умереть от этого запаха…

«Ну как тут не найти Виолетту с таким количеством примет и признаков…»

Как и предполагал Федя, за один день он не успел закончить свое исследование. К вечеру пляж опустел, пошел домой и Внучек. Поскольку путь из «Жемчужины» до дома вел через бетонную лестницу, он не преминул пройтись по ней…

Ночью он спал плохо. Как рыбаку, много часов смотревшему на поплавок, видится во сне поплавок, так и Федя всю ночь ходил по полю и рассматривал лежащих в цветах женщин… Женщины не обращали на него внимания и вели свое разговоры. Они говорили о каком-то человеке, разыскивающем Виолетту… Федя, стараясь не выдать себя, прислушивался к разговорам, надеясь получить нужную информацию, и в результате проснулся совершенно разбитым… и даже начал побаиваться, что у него разболится голова.

В окне брезжил рассвет. Он встал, побрился, взял со стола приготовленный с вечера бутерброд, сунул его в полиэтиленовый пакет и вышел из дома.

На пляж «Жемчужины» он попал, обойдя морем металлическую сетку, отгораживающую этот цивилизованный уголок от прочего не цивилизованного, дикого мира, затем прилег на один из разбросанных по пляжу лежаков, играя роль раннего купальщика, но ни в коем случае не чужака, вторгшегося на чужую территорию.

Он подставлял ласковому утреннему солнцу, которое и светит, и греет, но еще не сжигает, спину, живот, бока и ждал, пока пляж заполнится гостями «Жемчужины» и можно будет начать работать.

Скоро это время пришло, и он целый день добросовестно перебирал всех женщин в возрасте от двадцати до тридцати пяти, но… все было напрасно. Ни на приметы, ни на интуицию, ни на запах рыбка не клюнула…

Обратно он пошел через гостиницу. У центрального входа посидел на скамейке под грибком, посмотрел на выходящих из гостиницы женщин, на таксистов, стоящих перед выходом и предлагающих ехать куда угодно и кому угодно, сомнительных девиц в коротких кожаных юбках и светлых блузках, которые стояли чуть в стороне от таксистов и спорили о чем-то.

Внучек поднялся со скамейки и пошел через стоянку машин к мосту.

Вскоре он был у знакомой лестницы. Поднимаясь по ступеням, он ощутил чувство душевного комфорта. Словно он поднимается по ступенькам своего дома, а дома не только стены помогают. Дома все помогает, в том числе, и ступеньки. Нужно только, чтобы они чувствовали в нем хозяина, а не человека случайного или, того хуже, пришедшего в дом с недобрыми помыслами.

9

Федя валялся в своей комнате, краем уха прислушиваясь к шумам во дворе. Вот слышны голоса доминошников, вот голос Магды, звук гитары, который и звуком назвать трудно, это, наверное, кто-то из мальчишек дергает за струны…

Итак, надежды на то, что он найдет Виолетту на пляже «Жемчужины», не оправдались… Надо было пережить неудачу и двигаться дальше.

Следующим местом поиска будет пляж «Маяк», о котором говорил Мишка и на котором он бывал не единожды.

Утром он был на «Маяке». «Маяк» — платный пляж, и Федя ожидал увидеть благоустроенное пространство, вроде «Жемчужины», только без казино, баров и бассейнов. Но он заблуждался. Пляж действительно был огороженным и платным, но этим его преимущества перед дикими пляжами заканчивались. Относительно ухоженной была центральная дорожка, ведущая к воде, да несколько десятков топчанов с некоторым подобием крыши от солнца над ними. Все остальное представляло такое же печальное зрелище, как и на неогороженных пляжах.

«Почему сюда идут люди? — думал Федя, «отстегивая» контролерше деньги. — Видимо, эффект забора дает надежду на защищенность и гарантию, что, выйдя из воды, ты не обнаружишь вместо одежды пустое место или пустые карманы».

Конечно, именно эта надежда тешила душу тех, кто приехал отдыхать диким способом. Потому что любимой темой разговоров на пляжах была тема краж… Не однажды в день можно было услышать, как «один мужчина вылез из воды и ему вообще нечего было надеть» или как «одна женщина принесла все свои сбережения на пляж, потому что боялась оставить их у хозяйки, отошла всего на минуточку, чтобы купить мороженого, вернулась — все на месте, и одежда и сумочка, только в сумочке нет сбережений».

Работая на «Маяке», Федя применил испытанный уже метод, разбил пляж на участки и тщательно изучал в них женщин цветущего возраста. Несколько раз ему казалось, что он нашел, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это не так: среди возможных Виолетт не было ни одной с разным цветом радужек глаз.

В обед Федя выбрался за пределы пляжа к маленькому кафе из четырех столиков. Там он перекусил и всю жару провел у входа на пляж под навесом, просматривая входящих и выходящих женщин до тех пор, пока у него не зарябило в глазах от цветных платьев, сарафанов, сафари, бикини и женских фигур, стройных и не очень, загорелых и совсем без загара.

Вечером Федя со скучающим видом обошел пляж, который уже не казался таким убогим, как утром (человеческий глаз ко всему привыкает), и собрался уходить, но задержался, так как заметил, что людей на пляже стало не меньше, а больше.

Объяснение этому было простое. Чуть выше пляжа размещался концертный зал, построенный в летнем варианте, с крышей, но не сплошными стенами.

Мощные усилители концертного зала доносили музыку и голоса исполнителей прямо на пляж, превращая после двадцати часов купальщиков в слушателей, которые бесплатно наслаждались концертами приезжих знаменитостей.

Федя был равнодушен к современной музыке, и не стал пополнять ряды слушателей. Перекусив в том же кафе, что и в обед, он отправился домой.

Дома на половине отдыхающих шло обсуждение какого-то конфликта.

Пожилой отдыхающий, на правах знакомого, объяснил Феде, что сынишка Магды оставил на улице гитару, которую на днях ему купила мать. Гитара от жары рассохлась, планка со струнами отлетела. Магда, увидев это, отшлепала сына, а гитару схватила за гриф и трахнула об угол Фединого сарайчика так, что корпус распался на части и гитару уже не восстановить.

— Я ее успокоил, — говорил пожилой собрат по отдыху, — сказал, чтобы она хотя бы гриф не выбрасывала… Она гриф забрала, а дека и струны вон валяются…

Федя подошел к осколкам и, еще не осознавая, зачем это делает, взял себе две последних струны. Потом он принял душ, отказался составить компанию доминошникам и ушел к себе в комнатку, чтобы проанализировать очередную неудачу.

«Мишка уходил из дому на пляж рано, — вспомнил Внучек. — Наверное, ему было необходимо раннее солнце для лечения… Но по образу жизни Мишка был совой… Он поздно ложился, и ему было тяжело рано вставать, но он вставал… Конечно, у него был стимул. Он верил, что когда-нибудь он излечится… Итак, Мишка был совой, но что это дает мне, Феде…»

Было уже около одиннадцати. Стих разговор под навесом, закончился разговор Магды с Тамарой, перестал греметь цепью пес, а Федя так ни до чего и не додумался.

«А-а, утро вечера мудренее, — подумал он. — Утром должно прийти решение, на какой пляж идти».

Однако утром, когда он проснулся, решения не было. Внутренний голос, на который он так надеялся, молчал.

Федя побрился, схватил сумку и помчался к морю той дорогой, какой обычно ходил Мишка. И тут произошло то, чего он так ждал. Он нашел пляж, на который ходил Мишка. Это был пляж гостиницы «Приморская». Только на нем могли собираться ранние пташки, любители утренних купаний и загораний. И объяснялось все просто. Огромные деревья, растущие вдоль берега, заслоняли утреннее солнце на других пляжах почти до девяти часов утра. Пляж «Приморской» случайно находился напротив некоего перерыва в этой аллее, и солнце приходило сюда на полтора часа раньше.

Федя искупался в чистой утренней воде, обсох, оделся и решил заглянуть в бар, который был рядом с пляжем. Рядом с баром под тремя полосатыми зонтами размещались три столика и белые пластмассовые стулья. Чуть поодаль от столиков в землю был врыт столб, на котором красовался плакат с нарисованным аппетитным бутербродом, а ниже надписью: «Вкусно, питательно и без холестерина». Название бутерброда было стерто каким-то хулиганом или шутником.

«Верблюд — он и в Африке верблюд, а бутерброд, как его ни назови, — бутерброд», — подумал Федя и заказал один бутерброд и банку пива. Ему хотелось как-то отметить маленькую удачу, после серии длительных неудач.

Бармен, высокий парень в белой куртке, поставил на стойку банку пива и попросил подождать немного, пока в микроволновой печи разогреется бутерброд. Чтобы не стоять у стойки, Федя взял банку и сел за один из столиков. Вскрыв банку, он сделал глоток и закрыл глаза.

— Завтрак аристократа, — раздался знакомый голос.

— А, Магда, — только и осталось сказать Внучеку, когда глаза открылись.

— Магда, Магда, — сказала женщина, присев на край стула напротив, — Сашку моего не видел? Убежал вперед, а я задержалась…

— Он, наверное, там, где вы всегда отдыхаете, — нашелся Федя.

— Да мы там уже не отдыхаем, — сказала она так, как говорят женщины, раз и навсегда отрезавшие прошлые связи и открытые для связей новых.

— Только нашел Мишкин пляж, и тут помеха, — выругался он про себя.

— А ты где устроился? — спросила Магда.

— А я думаю на «Маяк» пойти, а то тут, ты сама видишь, грязь сплошная.

— Ну, тогда до встречи на «Маяке», — насмешливо произнесла «Магда» и пошла прочь, покачивая бедрами, и эти покачивания без слов говорили то, чего не сказала Магда: «Дурак, от чего отказываешься».

— Мужчина, мужчина, — это обращался к нему бармен, — возьмите ваш веджибергер…

— Веджибергер, — пронеслось в мозгу у Феди, — это же то, о чем однажды говорил Мишка… Теперь все сомнения позади. Это Мишкин пляж: именно тут Мишка пробовал блюдо со странным названием веджибергер, а потом смеялся и говорил, что это бутерброд из котлеты. Федя позавтракал, вернулся на пляж, разделся и прошел по волнолому до каменных бонов, которые предохраняли пляж от сильных волн. Он бросился в море и поплыл брассом, испытывая радостное чувство скольжения по воде.

Охладившись, вернулся к своей одежде и тут только поразился той грязи, которая была на пляже. Между крупной и мелкой галькой лежали огрызки яблок, косточки от персиков, пробки от бутылок, бумажные стаканчики, смятые и грязные, сплющенные банки из-под пива.

Федя не стал ложиться на гальку, погрелся под солнцем и решил снова сплавать за бон, вновь почувствовать удовольствие от скольжения по воде. Он пробежал по волнолому и прыгнул в море.

Нельзя дважды войти в одну реку, говорят философы. Нельзя дважды испытать одни и те же ощущения, будь они трижды приятны. Наслаждение, которое он испытал в первый раз от движения по воде, от покачивания на плавных длинных волнах, какие бывают только далеко от берега, на этот раз не было. Сразу за боном гонялись друг за другом любители острых ощущений и быстрой езды. Гонки велись на маленьких катерах, прокат которых был на соседнем пляже. Большие валы от катеров накатывались один на другой и мешали плавать. Несколько раз его захлестнуло с головой, и он решил вернуться.

Бон Федя задумал преодолеть на волне. Он дождался мощного вала, который подхватил его и понес на гребне через бетонную преграду. И все бы закончилось хорошо, если бы Федя не опустил ноги и не коснулся бетона, поросшего ракушками. Боли он не почувствовал, но понял, что острые, как бритва раковины, конечно же, порезали кожу.

«Вот незадача, и это в тот момент, когда все так хорошо складывается», — подумал он.

На берегу ранки стали кровоточить.

— Окуните их в морскую воду и посушите на солнце, — сказала какая-то женщина, проходя мимо.

Он так и сделал, и через несколько минут кровь свернулась.

Покончив с лечением, он вернулся к своей одежде и понял: этот пляж ему не придется разбивать на участки, не придется наблюдать за входом и выходом, поскольку входа и выхода не было, не надо будет выделять женщин от двадцати до тридцати пяти… Все эти операции стали не нужны, как становятся не нужными лестницы тем, кто взобрался на крышу и уже не собирается спускаться тем же путем. И все потому, что он увидел ее.

10

И как он не заметил ее раньше. Ведь это она посоветовала ему окунуть ноги в соленую морскую воду.

Выглядела она совсем не так, как он представлял. У нее не было длинных льняных волос. Волосы были русыми, а прическа напоминала прическу мальчика, но на том сходство с мальчиком и заканчивалось. Во всем остальном это была женщина, на которую нельзя было не обратить внимания: а вот почему нельзя, определить было трудно, наверное, здесь срабатывал какой-то фактор, который еще не осмыслен сильной половиной человечества, но, тем не менее, активно используется половиной прекрасной, для поимки в свои сети представителей первой половины.

Она сидела в позе лотоса на маленьком махровом полотенце и ела персик. Нет, ела — не то слово, которым можно было обозначить то, что она делала с персиком. Она колдовала над персиком.

Означенный персик средней величины пять минут назад был извлечен из полиэтиленового пакета и надолго задержался у нее в руках. Она не приступала к еде, а поглядывала на море, на катера, на соседей… Затем, точно нехотя, она сделала первый малюсенький надкус, совершенно не размазав при этом губную помаду, и снова стала смотреть по сторонам, аккуратно держа персик в капкане маленьких пальцев.

У нее были удивительные пальцы. Они не были длинны, тонки, но в том, что они обладают некоей сверхчувствительностью, сомневаться не приходилось…

После первого, с большим временным интервалом, последовало еще несколько надкусов, и только теперь плод уменьшился наполовину.

Так, перемежая взгляды и надкусы, она объела персик, и сморщенная розово-коричневая косточка оказалась на столбике оранжевой мякоти.

Столбик становился все тоньше и тоньше, и в тот момент, когда он должен был надломиться, а косточка упасть на гальку, откуда-то появился целлофановый мешочек. Он принял косточку, столбик исчез во рту женщины, а сама она озорно лизнула большой палец кончиком языка.

Выждав немного, она поднялась и пошла к воде. Войдя в море, женщина поплыла брассом, не погружая голову в воду. Однако, несмотря на это неудобство, гребки ее были мощные, и расстояние до бона она преодолела за два десятка таких движений. Возвращалась она медленней, но все же достаточно быстро, и через минуту опять была на берегу.

К этому времени Федя перенес свою одежду на свободное место почти рядом с ней, вызвав недовольный взгляд двух жгучих брюнетов, расположившихся неподалеку.

— Как нога? — спросила она у Феди, обтирая себя полотенцем.

— Нормально, — ответил Федя, почувствовав вдруг, что горло его пересыхает от волнения.

— Так и должно быть, — сказала она и, перед тем как отвернуться, бросила на него взгляд, красноречиво говоривший, что, в случае чего, ему будет отдано предпочтение…

Случай тут же представился, Федина соседка достала из сумочки сигарету и повела глазами по сторонам. Она ждала проявления внимания, услуги, он понял это, как и то, что эту же услугу собирается оказать его кавказский конкурент, один из тех брюнетов, что загорали неподалеку.

Федя опередил кавказца. Он, неожиданно для себя, ловко достал из кармана джинсов подаренную ему Валерой зажигалку, и язычок пламени коснулся сигареты.

Соседка затянулась, выпустила струю дыма и сказала ему, как старому знакомому, которого ждала, но который где-то задержался:

— Не могли бы вы пересесть поближе, мне не нравится излишнее внимание ко мне представителей воюющих сторон.

Такая фраза в августе тысяча девятьсот девяносто третьего года в Сочи могла сделать честь журналистам областных газет, и уж, конечно, всесторонне охарактеризовать говорившего.

— Хорошо, — согласился он, едва не выдав себя излишней торопливостью. Впрочем, это было нестрашно, потому что торопливость эта наверняка была бы расценена так, как обычно расценивают такую торопливость женщины.

— Знаете, покоя от них нет, — сказала соседка, когда он перенес свои вещи. Однако долго сидеть им не пришлось. Представители воюющих сторон стали о чем-то говорить на непонятном языке. В воздухе появилось ощущение назревающего конфликта.

— Я предлагаю покинуть сей гостеприимный уголок, не то я буду причиной дуэли, — вдруг сказала она.

Федя неохотно согласился. Собрав вещи, они не одеваясь поднялись на дорогу, чтобы перейти на другой пляж, но что-то изменилось в намерениях Фединой знакомой.

— Совсем забыла, — сказала она, — встреча у меня с подругой. Не могли бы вы меня проводить до остановки автобуса?

Делать было нечего. Одевшись по очереди в кабинке-раздевалке, они стали подниматься по лестнице.

— Пойдем по боковой аллее, — предложила она, — я женщина замужняя и не хотела бы встретить кого-нибудь из знакомых.

Фраза эта была произнесена так озорно, так бесшабашно и вместе с тем весело, что у него тут же возникло желание принять участие в этой опасной, но интересной игре.

— У меня всего несколько минут, — произнесла она, — станем где-нибудь в тень.

Трудно найти тень в Сочи в двенадцать дня, но они нашли маленький теневой язычок, отбрасываемый стенкой автобусного павильона. Людей на остановке не было, и только на противоположной от павильона стороне за раскладным столиком стоял продавец персиков — мальчишка-узбек.

Спрятавшись от солнца, женщина оглядела Федю с ног до головы таким взглядом, каким смотрят на человека, с которым сейчас придется вместе драться против всего мира, а потом протянула руку:

— Клео…

— Федя, — растерялся он так, что забыл назвать заранее подготовленное на этот случай вымышленное имя.

— Клео — это для близких друзей, — чуть кокетничая, произнесла она, — а полностью я — Клеопатра…

К дальнейшему он уже был психологически готов, и на лице его появилось удивленное выражение. Но она не обратила на это внимание или сделала вид, что не обратила.

К остановке подошли двое мужчин. Клео заговорила тише. Этот полушепот, с одной стороны, объединяющий их, а с другой, отделяющий их от всего прочего мира, привел к тому, что они незаметно и без усилий перешли на «ты».

— Ты работаешь? — спросила она.

— Да, — небрежно ответил он и продолжил в соответствии с придуманной им легендой, что была разработана в бывшей летней кухне, — я — коммерческий директор фирмы «Запсибкирпич».

Ответ имел примесь иронии, чтобы при случае свести все к шутке и не более.

Но Клео восприняла его серьезно.

Ого, — сказала она, — а я временно не работаю, а лучше сказать, работаю женой… Муж у меня сейчас в плавании, на теплоходе «Абхазия».

_ Я тоже сейчас не работаю, — подыграл Федя, — остановился у друзей в частном секторе и… отдыхаю.

— А ты знаешь, — сказала она, чуть скосив на него свои разноцветные глаза, от чего его бросило в жар. Эти женские штучки вообще мало объяснимы, но действуют всегда без промаха, как выстрел в упор из ружья. — Я прекрасно разбираюсь в людях… ты мне очень симпатичен… как мужчина…

— Мне… — начал было он, — но Клео приложила к его губам указательный палец.

— Утю-тю…

Его вновь прошиб пот.

— Я бы хотела еще раз встретиться с тобой. Что, если завтра, на соседнем пляже?

— Да, — сказал он с поспешностью, которой сам удивился.

— Вообще-то завтра у меня визит к свекрови, — охладила она его пыл, — но я попробую. Чего не сделаешь ради такого мужчины… Как, договорились?

— Отлично, — ответил он, приятно было познакомиться…

Но Клео уже не слышала его. Она шла по тротуару в сторону Зимнего театра. Перед тем как скрыться за поворотом, она обернулась и кокетливо помахала ему пальчиками, именно пальчиками. Наверное, так должны прощаться замужние женщины со случайными знакомыми.

В это время подошел автобус и принял в свое нутро всех, кто стоял на остановке.

Федя перешел площадь, нашел скамейку в тени деревьев, расположился на ней, пытаясь осмыслить происшедшее.

Так случается: ждешь чего-то, стремишься к чему-то, а придет это что-то — и сам этому не рад.

Федя смотрел на проносящиеся мимо иномарки, на мальчишку, стоящего перед пирамидкой желтых плодов с румяными бочками, на маленький плакат, призывающий в ночной клуб рок-сити состоятельных господ и разъясняющий, что «Для прекрасных дам вход бесплатный». Над приглашением и пояснением была нарисована «крутая» дама в кожаной куртке на мотоцикле, этакий конгломерат рокерши, бандерши и амазонки… Вдалеке, как признак старого Сочи, виднелся каменный столб с выложенной кирпичом надписью: «Сделаем Сочи образцовым курортом».

Итак, он разыскал ее. Это безусловно она, хотя звать ее Клео, а не Виолетта. Он правильно все рассчитал и получил нужный результат. Он еще не потерял кураж и может работать. Правда, та Капризная дама, которой он когда-то служил, все равно не простит ему измены, но это не важно. Да и он не попытается к ней вернуться: нельзя дважды войти в одну реку.

Но почему же нет удовлетворения от сделанного?

Тут и ежу понятно: в этой игре он был не рыбаком, а рыбкой. Но, не все так просто, он должен был сыграть роль рыбки, попасться на крючок, чтобы потом на себя, как на приманку, поймать другую, хищную рыбу, которая виновна в смерти Мишки…

И Федя пошел домой знакомой дорогой.

Подходя к лестнице, он увидел, что по ней спускается человек. За все свои прежние посещения этого места Федя впервые увидел другого человека на лестнице и удивился этому. Однако удивление еще более возросло, когда он понял, что это представитель одной из воюющих сторон, с которым он чуть было не повздорил на пляже. Представитель сделал вид, что не узнал Федю, приближавшегося к лестнице со стороны гостиницы «Жемчужина», ничего не изобразил на своем лице и Федя.

Поднимаясь по лестнице вверх, Внучек внимательно осматривал ступеньки, но не сверху, а с боков. Как он и предполагал, на некоторых из них были небольшие раковины-пустоты, не заполненные бетоном.

«Надо вбить сюда колышки, — подумал он, — сделать доброе дело, может быть, кому-нибудь они помогут удержаться на этом крутом склоне, и он вспомнит добром неизвестного человека, сделавшего это».

По дороге домой Федя внимательно смотрел по сторонам и нашел то, что искал.

«Значит, это угодно Богу, — подумал он, — иначе он не навел бы меня на палку, лежащую под забором. Из нее выйдет десяток колышков».

Дома он попросил у хозяйки пилу и кухонный нож, распилил палку на десять частей, каждую из которых Заострил с одной стороны.

Потом он сдал инструмент Тамаре, принял душ, перекусил и закрылся в своей комнатенке, отметив про себя, что комнатка у него вроде норы, где можно спрятаться от жизни, а кровать — место для размышлений. Стоило ему лечь и упереться головой в деревянную спинку, и его мозг, как по команде, включался в процесс анализа происшедшего, классификации его элементов, оценки их, во-первых, и прогнозирования, во-вторых.

Он приказал себе не останавливаться на прошедших событиях. Нечего пилить опилки. Все это в прошлом, нужно идти дальше. Ему теперь предстоит следующий этап. Он должен определить, имеет ли она отношение к смерти Мишки. Как узнать это? Нужно вспомнить все, что о ней говорил Мишка и соотнести это с тем, что он узнает завтра.

На следующий день Федя проснулся поздно, когда уже встали все отдыхающие, поэтому он долгое время провел в очереди в туалет и умывальник. Конечно, идя к морю, можно было и не умываться, но не побриться он не мог и вынужден был пробиваться к раковине.

Федя брился, глядя в осколок большого зеркала, что был прикреплен над раковиной, и слушал намеки Магды, стоящей поодаль, о том, что не мешало бы землякам помогать друг другу в трудную минуту. С каких пор он стал земляком Магды, он не знал и поинтересовался: не перенесли ли некие джины за время отдыха Магды Ростов-на-Дону в Сибирь?

— Перенесли, — зло ответила Магда.

— Не пойму, — сказал он, — чем может помочь взрослый мужчина такой же взрослой женщине в трудную минуту?

Видимо, он перебрал. Магда, не ожидав от него такой явной насмешки, некоторое время хлопала длинными накладными ресницами, а потом махнула рукой и ушла в дом.

На пляж он пришел около десяти. Разложив одежду так, чтобы потом можно было рядом устроить еще одного человека, пошел купаться. Плавание, однако, не принесло ему былого удовольствия: он жил ожиданием встречи.

Клео появилась в половине одиннадцатого. Она мгновенно вычислила его, однако, приблизившись, спросила:

— Позвольте?

Тон, которым было произнесено это слово, был настолько ровен и холоден, что он засомневался, они ли вчера познакомились и так мило расстались возле Зимнего театра.

— Да, да, конечно, — сказал он, стараясь придать своему голосу ту же холодность и нейтральность.

Клео расстелила полотенчишко на гальке, устроила рядом с ним сумочку и, выпрямившись, стала медленно расстегивать пуговицы на сарафане, скользя взглядом по окружающим их людям.

И тут он все понял и поразился, как профессионально она это делала. Впрочем, чему удивляться. От природы в каждой женщине сидит лучший конспиратор, чем в мужчине. Женщина выше мужчины — и не только в конспирации, говорил когда-то Луконин.

Слова эти всегда вызывали бурю протеста у курсантов, людей молодых и в большинстве своем даже неженатых.

Луконин ждал, пока буря уляжется, и говорил:

«Покажите мне женщину, которая вышла замуж за мужчину только потому, что у него красивые ноги. Таких женщин нет, а таких мужчин сколько угодно…»

Тогда Федя относился к аргументу своего любимого препода, как к иронии, теперь он так не считает.

— Мне показалось, — сказала Клео, закончив осмотр окружающих совсем другим, чем прежде, тоном, — что соседка моя тут загорает… Я ошиблась…

Потом они купались, загорали, болтали и, когда солнце вошло в зенит, пошли к автобусной остановке. Остановились опять в тени павильона.

— Раз уж ты приехал в гости в Сочи, — сказала она, — я хочу пригласить тебя в гости к себе… Ты не возражаешь?

— Конечно, нет… А как же…

— А никак… Это не твои проблемы, а мои трудности… шампанское за тобой, фрукты и все остальное — за мной…

— А что… остальное…

— Внимание, глупенький, внимание к такому шикарному мужчине, как ты, что ж еще.

Федя ничего не ответил, да и что может ответить мужчина после такого, даже не совсем искреннего высказывания.

— Где встретимся?

— Встретимся в восемь часов возле универсама, на углу базарчика… Придется немного поиграть в конспирацию: ты увидишь меня и пойдешь за мной… Я заранее извиняюсь за это неудобство, но обещаю тебе его компенсировать… Впрочем, ты можешь отказаться.

— Нет, нет, — торопливо ответил он.

— Тогда до вечера, приятно провести время, и никаких знакомств на пляже, с девушками только легкий флирт…

И она ушла так же, как и вчера, легкой уверенной походкой человека, если и перешагнувшего рамки приличия, то не настолько, чтобы придавать этому какое-нибудь значение.

Когда она скрылась за углом Зимнего театра, Федя вернулся с небес восхищения на пыльную грешную землю, отметив, что совсем забыл сделать то, что задумал вчера, забыл о своей миссии, о Мишке, о своих планах…

Избавившись от ее обаяния, он стал рассуждать более трезво.

«Если она и играет, то делает это чрезвычайно талантливо. Он в прошлом профессионал, у него есть оперативный и жизненный опыт. Кроме того, у него особое чутье на фальшь… Но фальши с ее стороны не было. Хотя, если посмотреть трезво, то его мозги затуманены ее обаянием, если не чем-то большим, а с затуманенными мозгами трудно оценить объективно обстановку, и как тут не вспомнить Луконина… Тут и Мишку понять можно, и не мудрено, что тот забыл и о невесте, и о свадьбе. И все из-за женщины с прической под мальчика, которая на первый взгляд ничем не выделяется среди прочих женщин… Самые обычные женские формы, самые обычные пропорции, не очень выразительный голос и… что-то не вполне осмысленное, отчего все переворачивается внутри, и ты как баран готов бодаться со всем светом, идти за ней куда угодно, участвовать в пакостях, которые она может предложить, и даже, как говорил Мишка, продать душу дьяволу… Невольно поверишь в коварный запах сочинских магнолий…

Надо было искать шампанское, да и об обеде позаботиться. Федя пошел на базарчик, купил помидоров на обед, шампанское на вечер, а заодно обследовал возможные пути движения от базарчика.

По всему было видно, что двигаться можно только в одном направлении — вниз по улице налево, так как направо не было жилых домов, а размещались пансионаты, санатории, гостиницы, танцевальные залы, бани и прочие заведения для организованных отдыхающих.

Во дворе дома он столкнулся с Магдой, которая явно дулась на него.

— Как солнце и море? — спросил он, чтобы загладить свою вину.

— Распрекрасно, — ответила Магда и, задрав нос вверх выше обычного, прошла мимо.

«Ну и хорошо, — подумал он, — не надо будет объясняться с ней завтра».

Федя взял у хозяйки ведро с водой и поставил туда шампанское. Но вода мгновенно нагрелась в комнате, и он, завернув бутылку в газету, поставил ее в холодильник в летней кухоньке.

На пляж после обеда Федя не пошел, нужно было отдохнуть и поразмыслить перед свиданием.

К вечеру в нем стали бороться два чувства. Первое — было чувством благоразумия. Оно говорило: ходить на такие свидания — опасно, и для этого есть веские аргументы, поскольку встреча обставлена так, что потом трудно будет найти концы не только кому-нибудь, но и тем, кто по долгу службы вынужден будет заниматься поисками. Второе чувство, в основании которого лежала физиология его мужского естества, не имело никаких разумных аргументов, но вытесняло первое и, наконец, удалило его на расстояние, безопасное для собственных маневров.

В конце концов он вскочил с кровати, взял в руки гантели, что когда-то притащил в комнату Мишка, и стал упражняться перед зеркалом, напевая:

В городе Сочи — темные ночи…

Темные, темные, темные…

— Куда это мы направились? — спросила его Магда, встретив во дворе.

— Дела, дела, — уклончиво ответил он, направляясь к воротам.

— Ух, ух, — сказала Магда вслед ему.

За воротами Федя проверил, на своем ли месте находятся кирпичи: возвращаться ему придется, скорее всего, через забор. Такова курортная жизнь.

В восемь Федор был возле универсама. Он увидел Клео издалека и не спеша пошел к ней, чтобы дать возможность увидеть себя… Клео заметила его, но тут рядом с ней притормозил автомобиль, и водитель ее окликнул. Феде пришлось остановиться у киоска, где продавали всякую всячину от «пепси-колы» до пляжных сланцев. Рассматривая многочисленные «Сникерсы», «Баунти», «Марсы», он время от времени косил глазами в сторону Клео.

Так продолжалось минут пять, наконец, Клео закончила разговор и пошла вдоль улицы. Федя направился за ней, держа ее на дистанции видимости. В какой-то момент он понял: расстояние между ними слишком большое — и сократил его. Интуиция не подвела, если бы он не сделал этого, то наверняка бы потерял ее, поскольку она неожиданно свернула влево по лестнице, ведущей вниз.

Так они двигались довольно долго, может быть, с четверть часа, и Федя, пытавшийся запомнить путь, запутался и бросил это занятие.

«И какого черта стоило встречаться так далеко от дома, — подумал он. — Не могла она назначить свидание поближе?» — но потом стал ее оправдывать. «Универсам для меня единственный ориентир. Что-нибудь другое я бы не нашел или нашел бы с трудом».

Меж тем стемнело. Они вошли в какой-то тоннель, точнее, арку под большим домом. Здесь он опять чуть не потерял Клео из виду. В последний момент он все же заметил подъезд, в котором она скрылась. Помедлив немного, он вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице.

На третьем этаже у одной из квартир была приоткрыта дверь, и лучик света просачивался на лестничную площадку. Он вошел в дверь и, на случай, если все же ошибся, бодро произнес:

— Мир дому сему.

— Мир, мир, — раздался знакомый голос, и из комнаты, где горел неяркий свет, появилась Клео. Она прошла мимо него, закрыла дверь на задвижку, — милости просим…

В следующую секунду она шаловливо чмокнула его в щеку и стала прежней Клео.

— Проходи сюда, — сказала она.

Он прошел в комнату, где горел торшер. Едва Федя переступил порог, как вспыхнул верхний свет, и комната предстала во всей своей красе: со стенкой из красного дерева, телевизором, тахтой, двумя креслами и журнальным столиком, изысканно сервированным на двоих.

— Присаживайтесь в кресло, — сказала Клео так, как говорил бы Юнаков, потом взяла у него пакет с шампанским и вышла, видимо, на кухню. Послышался звук открываемой двери холодильника, и Клео вновь появилась с алюминиевым ведерком, в котором во льду и воде стояла бутылка шампанского. Ведерко оказалось в центре стола рядом с вазой с фруктами.

— Это холодное, — сказала Клео, опустившись в соседнее кресло, — а твое пусть охладится. Прошу…

С некоторой поспешностью он бросился открывать бутылку и чуть было не выронил, так как она была влажной.

— Погоди, — сказала Клео, — надо убрать верхний свет, оставим торшер.

— Да, — произнес он и опять чуть было не уронил бутылку.

— Успокойтесь, дорогой, — сказала Клео, — такому мужчине, как ты, не стоит волноваться…

Хлопнула пробка, он стал разливать шампанское по бокалам, и тут зазвонил телефон.

— Нас нет, — резко сказала Клео, поднялась из кресла и выдернула невидимый для Феди телефонный шнур из розетки, — и еще долго не будет, правда?

Зазвенел хрусталь бокалов. Федя пригубил шампанское, мельком вспомнив предостережение Купрейчика: «Вино для тебя — яд».

Шампанское, казалось, мгновенно всосалось в кровь, и Федя почувствовал опьянение.

«Эффект первой рюмки, — вспомнил он Надеина, который любил несколькими словами обозначить что-либо, — сейчас пройдет, сейчас пройдет».

— Что с тобой? — спросила Клео, ставя свой бокал на стол. — Ты изменился…

— Все хорошо, — ответил Федя.

Но он не осознал, действительно ли ему хорошо. Все смешалось в нем. Опьянение, близость колдовских глаз Клео, чувство опасности создали какое-то сладкое напряжение, которое с каждой секундой росло и от которого нужно было избавиться. Он потянулся к ней через стол и опрокинул бокал…

Провожая его, Клео сказала:

— Увидимся послезавтра… Завтра я буду занята… Значит, послезавтра в восемь на том же месте. А сегодня выйдешь из подъезда, повернешь направо и пойдешь вдоль домов, пока не выйдешь на улицу. Она приведет тебя на проспект, а там ты уже сам сориентируешься… Ни с кем не разговаривай, не останавливайся, не геройствуй… До послезавтра… Я люблю тебя…

11

До главной улицы и до дома Федя добрался быстро. Хотя так, может быть, ему только казалось, потому что он не шел, а летел.

Перелезая через забор, он услышал лай собаки. Чертыхаясь, Федя поспешил скрыться в своей комнатушке, успев отметить, что одна из шторок окна на втором этаже, где жила Магда с сыном, отодвинулась.

Не зажигая света, он разделся, упал на кровать и уснул как убитый.

Проснулся от шума во дворе. Шум свидетельствовал о том, что большая часть отдыхающих, отнюдь не принадлежащих к породе жаворонков, поднялась и занимается утренним туалетом. Значит, он опять проспал часов до девяти. Взгляд на циферблат часов подтвердил это.

Выходить во двор сейчас же не было смысла, и он остался лежать, пережидая волну проснувшихся сов.

Смеялись и дурачились ребятишки, степенно переговаривались взрослые, голос Магды все время звучал недалеко от комнатушки, как будто она сторожила его, чтобы высказать все, что она думает о нем, в частности, и о мужчинах вообще…

Но Федя не чувствовал угрызений совести. Он сладко потянулся.

«А пошли вы все… Жизнь все же прекрасна. И нужно просто жить, а не вечно бороться, вечно драться, вечно кого-то искать, найти и не сдаваться».

Он уперся головой в спинку кровати, но мозг не начал своей привычной работы. Уже не хотелось анализировать детали случившегося, чтобы определить, далеко ли продвинулся он в своих поисках, каков будет следующий этап расследования, ради которого он искал эту женщину. Этап этот должен расставить все точки над выяснить, или, как говорят профессионалы, установить детали, что могут понадобиться следствию, чтобы окончательно определить причину Мишкиной гибели… Но зачем ему это? Этап — ступенька на пути к цели. Нужна ли ему эта ступенька, если он не собирается идти дальше? Клео здесь ни при чем, и это главное… А Мишке уже ничем не поможешь. Федя, во всяком случае, не поможет, потому что он — не Господь Бог, а всего лишь дворник сейчас, и опер в прошлом.

И даже, если он, в конце концов, выяснит, что Клео по неосторожности подставила Мишку, и он попал в ту гибельную ситуацию, при чем тут она? Разве можно осуждать женщину за то, что она пригласила к себе мужчину, а тот, уходя от нее, налетел на хулиганов… А раз так, то…

Да о чем говорить. Клео для него — второй Купрейчик, только без бороды и шизофренических рассуждений о том, что каждый человек сам себе доктор.

Два года назад, после удара по голове, Федя, то ли от усиленного лечения в психушке, то ли от стресса, который свалился на него, а может быть, от того и другого, перестал испытывать потребность в женщинах.

Не проявляли к Феде интерес и женщины. Кому нужен мужчина, сломленный жизнью. Опереться на такого нельзя, а выпрямлять или выхаживать — себе дороже.

Правда, однажды в дверь его квартиры позвонила женщина и вовсе не для того, чтобы спросить, кто проживает рядом и долго ли будут отсутствовать соседи.

Звонок этот раздался в начале марта этого года, еще до приезда к нему Витальича.

Федя открыл дверь и увидел одну из малярш, что ремонтировали подъезды «крейсера». Впрочем, ремонт — это громко сказано. Все сводилось к штукатурению непристойных надписей и покраске панелей. Красили подъезды две женщины. Озорные, в чем-то пошловатые, всегда громко говорящие, ругающиеся с жильцами. Одна из них, помоложе, звалась Варей, вторая — Клавой.

Перед Федей стояла Варя.

— Принимай работу, хозяин, — сказала она. И, пока Федя одевался, без приглашения вошла в квартиру и оглядела ее с таким видом, будто собиралась купить.

— Идем, — сказал ей Федя, не любивший такой бесцеремонности.

— В-а-аще-то я пошутила, хозяин, — произнесла Варя, — нам еще один подъезд остался дай, чё ли, напиться…

— Делать, что ли, нечего? — разозлился Федя.

— Как нечего, есть чего, работы навалом, — ответила Варя, так же бесцеремонно, как и квартиру, оглядывая ее хозяина, — один, чё ли, живешь?

— Один, один, — сказал Федя и, чтобы как-то перевести разговор на другую тему, спросил: — Долго еще красить будете?

— А вот поставишь поллитру, так завтра и закончим, — сказала малярша.

— Начальник РСУ вам поставит, — ответил Федя, — мне некогда…

— Ладно, — сказала Варя так, будто это он зашел к ней в квартиру и занимает дурацкими разговорами, — до завтра…

А на завтра он столкнулся с маляршами на улице. Они действительно закончили работу и ждали машину, чтобы погрузить инструмент и банки.

— Хозяин, — сказала Клава, — ставь пузырь, мы ремонт закончили, обязательство свое выполнили…

— Прекрасно, — ответил Федя, пропуская мимо ушей намек на поллитра, — от имени общественности самого большого в Каминске дома объявляю вам благодарность… Где вы получите еще благодарность?

— Скупой ты, хозяин, — продолжала Клава, разжигая в нем чувство противоречия, которое, по ее расчетам, должно было привести к желаемому результату, — облупится у тебя краска, если не обмыть как следует.

— Плохо красили, если облупится, — пришлось сказать ему.

Федя был рад, что ремонт закончился и больше никогда не придется встречаться с этими языкастыми бабами. Но он ошибся.

Вечером в дверь снова позвонили. Когда он открыл, то удивился так, что не смог вымолвить ни слова. Перед ним были Клава и Варя, но в своих, как говорят в Каминске, выходных нарядах, с ярко накрашенными губами и подведенными бровями.

— Принимай гостей, сосед, — сказала Клава. И тут Федя вспомнил, что она жила в том же подъезде, где он когда-то снимал комнату.

Не пристало мужчине прятаться от женщин, и Федя вынужден был пригласить нежданных гостей в квартиру.

Поскольку единственные три стула были у него на кухне, он сразу проводил женщин туда.

— У нас все с собой, — сказала Клава, оглядевшись, и стала доставать из сумки снедь.

На столе появился кусок колбасы, хлеб, поллитровая банка с капустой и бутылка водки.

— Давай нож и вилки, хозяин, — вступила в разговор Варя.

— Вилки, нож, — поддержала ее Клава, — и рюмки. Нож у Феди, конечно, был и вилка была, а вот рюмок — увы. Пришлось заменить их чашками.

Женщины потребовали, чтобы разливал хозяин. Федя так и сделал, — разлил в две чашки. Но ни Клава, ни Варя не потребовали от него налить себе. Видимо, они знали о его болезни…

По второй разлила Клава. После этого она посмотрела на остатки водки в бутылке и без сожаления протянула бутылку Феде:

— Оставь, хозяин, вдруг простуда какая приключится…

— Хорошо, когда мужик не пьет, — сказала Варя, — с таким мужиком жить можно.

— Точно, — подтвердила старшая.

От выпитого они обе раскраснелись и начали нести всякую чушь, расспрашивали о соседях, о заработках, потом заговорили о себе.

К удивлению Феди, они оказались сестрами.

Варя полгода как развелась со своим мужем и приехала к сестре в Каминск, поселилась в ее квартире, а у той муж, который крепко зашибает, и двое детей, и поместиться негде.

Дальше — больше. Выяснилось, что и младшая рассталась с мужем, потому что он «не просыхал».

Потом старшая уж очень ловко и незаметно исчезла, а младшая продолжала говорить о том, что жить с непьющим мужиком хорошо, что мужиков нельзя надолго оставлять одних, «а то они разбалуются», что эту «квартиру можно отделать, как конфетку».

Потом разговор опять перешел на мужей-пьяниц, потом на горькую женскую долю.

Она обещала прийти вечером, но не пришла, и дело было вовсе не в той неудаче. Просто на прощание Федя сказал, что думает менять работу, и ему придется оставить квартиру.

Визит сестер заставил его посмотреть на себя со стороны, оценить свое состояние. Раньше он не испытывал беспокойства от этого состояния, так как не испытывал обычных неудобств длительного мужского поста, которые всегда преследуют мужчин, подвигая их на безрассудные поступки: идти на свидание ночью в незнакомом городе, уходить в самоволку, рискуя после продолжить службу в дисциплинарном батальоне, драться с другими особями мужского пола за обладание самкой, забыв, что ты не волк во время гона, а человек разумнейший.

Провидец Купрейчик был отчасти прав, говоря, что Федя не до конца искренен с ним. Конечно, это было так, потому что, кроме галлюцинаций, случавшихся с ним в первое время после лечения в психбольнице Н-ска, кроме адских головных болей, возникающих иногда ни с того ни с сего, после неосознанного страха перед людьми и жизненными обстоятельствами, встречающимися на дню по сорок раз, была еще одна причина, которая подтолкнула его согласиться на предложение Витальича о лечении.

Купрейчик, при всей его учености, не увидел эту причину. А ведь должен был увидеть, поскольку преклонялся перед Фрейдом, который первопричину всех душевных болезней рекомендовал искать в сфере подсознания, а подсознание — всего лишь нижний этаж сексуальных проявлений.

Федя не чувствовал себя выздоровевшим еще и потому, что вынужден был прятать свою тайну, тем самым отдаляя полное выздоровление. С одной стороны, он после лечения у Купрейчика хотел, чтобы жизнь проверила его, и одновременно боялся этой будущей проверки: вдруг она пройдет неудачно и все его лечение пойдет насмарку.

После вчерашнего он уже не сомневался в себе. Теперь ему сам черт был не страшен. Правда, и он сам это признал, причиной этого была Клео. Как тут опять не вспомнить Мишку. Есть в ней что-то неземное, и это неземное дает ей возможность видеть не видимые другим нити, ведущие к мужской душе… А может быть, она сама этого не понимает, не чувствует в себе этот дар природы, как не чувствует своего здоровья здоровый человек. Он живет себе и живет, и когда встречает больного, считает, что тот либо притворяется, либо просто не знает, что Бог наделил всех одинаковым здоровьем.

«А не бросить ли все, — подумал он, — и не рвануть ли домой? Появиться в Каминске перед друзьями и перед Наташкой и сказать ей:

— Побесились и хватит, начнем все сначала…

Но есть ли у него дом? Да и захочет ли Наташка видеть его, говорить с ним?.. Да и хочет ли всего этого он сам? Не компенсация ли это: типичное поведение мужчины, преследовать и добиваться женщины, которая отказала ему во взаимности… Нельзя дважды войти в одну воду. Никогда не сойдутся больше их пути с Натальей, как никогда не поступит он на службу той Капризной дамы, никогда…

Федя вскочил с кровати и стал одеваться. Он старался этим избавиться от странного чувства, которое опять появилось у него. Он почувствовал, что никогда больше не вернется в Каминск, не будет жить в «крейсере». И вовсе не потому, что крейсер — напоминание о его унижениях и болезни, и возвращение туда возвратит его в то состояние, в котором он пробыл два года, вовсе не потому…

12

Весь день он пробыл на пляже и домой направился, когда солнце стало опускаться в море. По дороге заскочил в кафе, но было поздно: большой висячий замок на дверях говорил об этом лучше всяких объявлений.

Смеркалось, когда он пришел под Светлановский мост. Однако он специально дождался сумерек. Поднявшись до середины лестницы, Федя вытащил из сумки молоток, взятый у хозяина, и попытался вбить колышки в раковины и пустоты лестницы.

Ему удалось вбить только два колышка в начале верхней трети лестницы. Остальные раковины в бетоне были то малы — и в них колышки не забивались, то велики — и колышки выпадали из них.

Делать было нечего, не тащить же колышки обратно, и Федя выбросил их на склон отсыпки моста, подумав, что какой-нибудь следователь, осматривая место происшествия здесь, будет удивлен большим количеством одинаковых предметов, лежащих в траве на склоне. Следователь будет ломать голову, как оказались здесь эти деревяшки, для чего их делали? А может, следователь поступит «мудро» и «не заметит» их, ведь существует же следовательская поговорка: увидел след — затопчи его; чем больше следов — тем больше работы. Кто знает?

Во дворе никого не было, и это было удивительно, Федя уселся на крыльце своего сарайчика, вытащил из сумки плоскогубцы, тоже хозяйские, и начал сращивать гитарные струны, которые носил с собой уже несколько дней.

— Володя, — услышал он мужской голос, — чем это ты занялся на ночь глядя?

— Пытаюсь из одной струны сделать две, — нашелся Федя.

— Не получится, — сказал голос. Он принадлежал пожилому отдыхающему, с которым они были на Мишкиных поминках.

— Уже получилось, — сказал Федя и, не желая продолжать разговор, поднялся с крыльца.

Рано утром он ушел на пляж, пробыл там до обеда, а потом вернулся домой. Ближе к вечеру у него опять появилось чувство опасности. Но это было чувство, которое приносило вкус в его когда-то пресную жизнь, и еще он знал, что чувство это исчезнет, когда он попадет на квартиру к Клео.

В назначенное время Федя вновь появился возле универсама, и все повторилось. Но он мог здоровьем поклясться, что они не проходили ни под одной аркой. Следовательно, они шли другим путем.

— А не проще дать мне адрес? — сказал он, когда они оказались в квартире.

— Проще, — ответила Клео, поправляя массажной щеткой свою не очень пышную прическу, — ты знаешь, одно время у меня были длинные волосы…

— Я про адрес, можно?..

— Можно, но не нужно… Ты мог бы догадаться, что эта квартира не моя, и вся эта конспирация нужна не только для сохранения моей репутации, но и репутации моей подруги, которая здесь живет… Конечно, у меня есть и своя квартира, но там слишком много глаз, чтобы принимать таких гостей… Надеюсь, это ты понимаешь?

— Ну, — обиделся он, — такое недоверие… На меня можно положиться. — А про себя подумал, что когда-то был специалистом по незаметному проникновению в квартиры.

— Я бы пришел и прошел незаметно, как майор Пронин.

— Ах ты мой Пронин, — сказала Клео, — мне так хорошо с тобой, что хочется бросить все и бежать отсюда в твою Сибирь, сменить Черное море на Баренцево.

— Я хочу сделать тебе подарок, пока мы оба при памяти, — торжественно произнесла Клео, — я хотела это сделать позавчера, но ты меня отвлек, и мне стало не до подарков.

Она подошла к шкафу, извлекла из него какой-то предмет и, пряча его за спиной, сказала:

— Закрой глаза и подними руки вверх.

Он поднял руки вверх, закрыл глаза и почувствовал, что ему одевают что-то вроде пояса.

— Открывай, — сказала Клео.

Федя открыл глаза: его предположение подтвердилось. Это был элегантный пояс с карманчиками внахлест.

— Последний крик коммерческой моды, — с той же торжественностью сказала Клео, — тебе пригодится и сейчас, и в твоем главкирпиче. Сейчас у всех деловых людей есть необходимость прятать деньги…

— Но я на службе пользуюсь безналом, — повторил Федя где-то услышанное слово.

— Это на службе, а здесь есть целые бригады и наших, и гастролеров, специализирующихся на ограблении отдыхающих… И не только в гостиницах, но и на частных квартирах… Ты сказал, что не носишь деньги с собой, а хранишь их под подушкой. Если это не шутка, то ты скоро останешься без копейки. Не удивляйся, многие хозяева частных домов сами дают наводки этим ребятам… Мне будет неприятно, если тебя ограбят. Деньги в чужом городе всегда нужно иметь при себе, но так, чтобы их не было видно. В этом поясе их хранить надежней всего. Их можно брать даже на пляж, разумеется, не афишируя, что это за пояс… Переоделся в раздевалке, сунул его внутрь джинсов и никому в голову не придет, что это кошелек. Но пояс удобен для хранения крупных сумм, а для мелких расходов и для возможных воришек нужно иметь с собой портмоне. Если его похитят, то — не страшно… В Америке люди специально носят с собой кошелек для грабителя… Ну что ты рот открыл? Я же для твоего блага и спокойствия стараюсь… Ну все, теперь за стол… На этот раз мы все же не только попробуем, но и выпьем шампанское, а все остальное потом, оно от нас не уйдет…

Сели за столик. Федя открыл бутылку шампанского, разлил по фужерам.

— Погоди, — сказала Клео. Она бросилась на кухню и принесла на маленьком кружочке фольги два ровненьких кусочка шоколада.

Кусочек в Федином фужере взбурлил и почти мгновенно поднялся на поверхность. Тот же, что был в сосуде Клео, медленно облепился маленькими пузырьками воздуха и, как затонувший корабль, поднимаемый понтонами, тяжело двинулся наверх.

— Как здорово, как здорово, — захлопала в ладоши Клео, — твой победил. Он всплыл раньше. — И вдруг опять вернулась к разговору о хранении денег, как будто от него многое зависело именно сейчас. Ей словно изменила женская интуиция. Она не могла понять удивление Феди, вызванное отнюдь не подарком, а аналогией с Мишкиным презентом. А Клео, между тем, продолжала:

— Все состоятельные люди так поступают, и непонятно, почему ты ничего подобного до сих пор не имеешь.

— Ну какой я состоятельный, — начал вяло отбиваться Федя. — Состоятельные люди живут в «Дагомысе» и «Жемчужине»…

— Состоятельные люди живут там, где им нравится жить, — отрезала Клео. — Сейчас состоятельный человек тот, кто отдыхает в Сочи и прилетает сюда, и улетает отсюда самолетом…

— Откуда ты знаешь про самолет?

— Сам говорил, — нашлась Клео, — и ты напрасно прикидываешься несостоятельным… Таких, как ты, за версту видно… Это тебе для размышления, конспиратор. Как я тебя вычислила? Здорово?

— Здорово, — подыграл он ей и еле сдержался, чтобы не объяснить, почему он прилетел в Сочи самолетом и почему взял билет на самолет обратно. К этому его вынудили обстоятельства, никаким концом к состоятельным людям не относящиеся. Ему, как модно сейчас говорить, нужно было куда-то вложить деньги. И он их вложил. Вкладывают же деньги в банки, акции, а он вложил в самолетный билет и распрекрасно себя чувствует. «Ну, да Бог с ней, если она хочет видеть во мне состоятельного мужика, и от этого ей станет лучше, пусть видит. У каждого человека свои комплексы и пунктики. У каждого времени свои кумиры и герои, и 1993 год со дня рождения Христа — не исключение из этого правила».

— За нас, — сказала Клео, взяв в руки фужер. — Пусть эта встреча не будет последней.

Он кивнул головой в ответ и неожиданно для себя выпил фужер до дна. Сделал он это не потому, что хотел выпить и опьянеть: его мучила жажда и он просто хотел пить. Шампанское приятно защекотало язык, ударило в нос… Ему захотелось чмокнуть Клео в щеку. Поставив фужер на стол, он потянулся к ней, но она резко отшатнулась:

— Не надо, — и погрозила пальчиком, — ты же знаешь меня, весь ужин пойдет насмарку…

— Хорошо, хорошо, — согласился Федя. Поговорили еще о чем-то, точнее ни о чем.

И тут Федя почувствовал, что вино произвело на него странное действие. Комната вдруг медленно поплыла куда-то вбок, потом начала переворачиваться. Она переворачивалась, переворачивалась, но никак не могла перевернуться окончательно, и это вызывало неприятное чувство утраты опоры. Голос Клео слышался откуда-то издалека:

— Ты не осуждай меня… Я такая от природы. Врачи говорят, что это…

Комната, наконец, перевернулась, он открыл глаза и понял, что лежит на кровати без одежды. Мягкая, неприятная тяжесть наполняла руки и ноги, легкая тошнота стояла в горле, полнейшее равнодушие заполнило мозг, и начнись сейчас пожар, он не стал бы бежать и даже шевелиться.

И тут раздался звонок. Было слышно, как Клео сняла трубку и сказала:

— Да…

Потом наступила длинная пауза, щелчок аппарата, на который кладут трубку, и перед ним появилась испуганная Клео.

— Просыпайся, Федор, — сказала она, — Вадим позвонил, говорит, что сейчас будет… Одевайся быстрее…

«Ничего себе приключение», — промелькнула в мозгу вялая мысль, и он с трудом сел.

Клео металась по комнате от окна к дверям, нервно разминая пальцы.

— Ну же, Федор…

«Что за дряни я выпил?» — хотелось спросить ему, но язык не слушался.

— Ну вот, все вы так, — запричитала Клео и стала помогать ему одеваться, — так… пояс, пояс, теперь туфли…

— Я не-е могу встать, — произнес с трудом он…

— Надо встать, Федя, надо…

Видимо, это слово для Феди было чем-то вроде команды «подъем» для новобранца. Он поднялся и, держась за стену, пошел к выходу.

Клео шла впереди, приговаривая:

— Я тебе помогу, помогу…

Она выглянула в глазок, открыла двери и, не сказав ни слова на прощанье, захлопнула их за его спиной.

Федя шел вниз по лестнице в абсолютно темном подъезде, держась одной рукой за перила, равнодушный ко всему, и знай он, что впереди нет нескольких ступенек, все равно шагнул бы вперед…

На улице была жуткая темень: ни света в окнах дома, из подъезда которого он вышел, ни луны, ни звезд.

Он куда-то двинулся, понимая, что нужно отойти подальше от опасного места, каким был дом, который он только что посетил. После сотни-другой шагов он понял, что заблудился и пошел наугад, пока не увидел вдалеке гирлянды фонарей.

— Светлановский мост, — произнес он вслух, и ему стало чуть спокойнее, потому что это было знакомое ему место, а знакомое всегда менее страшно и менее опасно.

Как он шел к мосту, Федя не помнит. Очнулся он уже у бетонной лестницы. Где-то наверху по мосту проносились редкие автомобили, а под мостом стояла гробовая тишина. Сейчас он соберется с силами, поднимется наверх и там найдет дорогу домой.

По лестнице он поднимался медленно, внимательно смотря под ноги, чтобы, как Мишке, не свалиться вниз и не свернуть себе шею. На середине он остановился первый раз, чтобы восстановить силы.

— Ну и шампанское, — опять вслух произнес он, — ну и пузырьки, хорошо хоть не отравился.

Второй раз остановился в самом конце лестницы, перед выходом на тропинку. Отдышавшись, он поднял голову и остолбенел. В двух шагах от него стоял «представитель воюющей стороны» и скалился во весь рот, в котором в верхнем ряду зубов справа отсутствовал один клык.

Противник находился выше его, в удобной устойчивой позиции, но не это было самое страшное. Самое неприятное было в том, что Федя не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

«Нет устойчивости к транквилизаторам», — на мгновение вспомнился ему Купрейчик.

Щербатый, как в фильмах Брюса Ли, ударил его ногой в лицо и сбил вниз. Далее был долгий нереальный полет, и он ударился затылком обо что-то, не долетев до земли.

— Высота пятого этажа, высота пятого этажа… не забудьте выключить телевизор…

— Ну ты меня напугал, — послышался голос Клео, — ты хоть соображаешь, что с тобой случилось… Ты хоть знаешь, что я пережила, когда ты отключился?

Он открыл глаза и увидел Клео, которая выключала телевизор.

— Ну как, — спросила она возвращаясь к креслу, в котором полулежал Федя. — С тобой это часто бывает?

— Что бывает?

— Ну… обмороки или засыпания ни с того ни с сего… Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил он, хотя ощущал непонятную слабость…

— Я сначала испугалась, но ты дышал и вел себя вполне спокойно, как спал, ну и я с тобой прилегла, пока телевизор не запищал… Значит, уже час ночи.

Он, не слушая ее, поднялся из кресла, прошел в ванную, посмотрел на себя в зеркало.

Из зеркала на него глянуло его лицо, чуть опухшее и чуть заспанное. Он прополоскал рот водой, умылся.

— Ты собрался уходить? — спросила Клео, когда он вышел из ванны.

— Нет, — ответил он решительно. — Я от тебя никуда не уйду, я буду спать у тебя…

— Ну теперь-то я тебе не дам спать, — сказала она и повисла у него на шее, — ты раскаешься, что остался…

Так и случилось.

Ближе к утру, она, устроившись подбородком в ложбинку между его рукой и грудью, сказала:

— Расскажи о себе…

Он никак не ожидал такого вопроса, но по привычке быстро нашелся и начал выкручиваться.

— Ну что тебе рассказать… жизни у меня нет, есть одна работа. Вот так, днем работа, вечером жена, детишки сопливые…

— Я это уже слышала, — сказала она, щелкнув легонько по лбу, — так говорил Доцент в фильме «Джентльмены удачи»…

Нужно было как-то сменить направление разговора, и он спросил:

— Ты давно обрезала волосы?

— Давно, — сказала она, — мне «рекомендовал» их обрезать Вадим, чтобы я ими не привораживала мужчин.

— По-моему, твоя сила не в волосах, — стал развивать новое направление Федя, радуясь, что так ловко переключил Клео.

— А в чем, по-твоему, моя сила?

«Вот это сменил на свою голову, а ведь должен был предугадать этот, обычный женский вопрос. Некую интерпретацию — любишь ли ты меня?»

— Сила в тебе самой, — ответил он, чуть помедлив, — и волосы тут ни при чем…

— Э-э, не скажи, волосы тут очень при чем. Я всю жизнь носила короткие волосы, а знаешь почему?

— Нет, — ответил он.

— Газеты читать надо было десять лет назад, — сказала она с легким оттенком обиды.

— Ну, ну… читал и газеты…

— Ладно, — сказала Клео и в знак примирения взъерошила ему волосы, — а знаешь, скоро должен вернуться Вадим… А когда он снова пойдет в рейс в Грецию, ты, наверное, уедешь… Мне хорошо с тобой. Ты не думай, я не нимфоманка… Я просто не очень счастливая женщина… У меня, с одной стороны, все есть: муж, квартира, не бедствую, а с другой — у меня ничего нет… Наверное, у меня материнский комплекс?

— Нет у тебя никакого комплекса, — ответил он, — ты — женщина, и этим все сказано. Вот родишь, и все твои комплексы сразу пройдут, времени на них не останется.

— Я не могу быть матерью.

Он чуть было не спросил: «Почему?» Но, в последний момент, сдержался, осознав бестактность вопроса. А Клео после долгого молчания произнесла:

— Хочешь, я расскажу тебе сказочку?

— Да.

— Ты любишь сказки?

— Нет.

— Ты не любишь сказки про принцесс?

— Про принцесс люблю.

— Ну так слушай, — начала она, — у вполне нормальных родителей, вовсе не королей, родилась девочка-принцесса. Была она маленькая, нежная и добрая. Очень любила животных. Когда она выходила играть во двор и встречала собаку или кошку, прятала их себе под пальтишко, если они были маленькие, и отказывалась идти домой, потому что «без нее они замерзнут». Потом девочка стала болеть, и родители решили переехать в другой город, на юг. Они переехали в Сочи, и там девочка перестала болеть.

Родители девочки-принцессы мечтали отдать ее в школу фигурного катания. В Сочи такой школы не было, и девочку отдали в школу гимнастики, разумеется, спортивной. Девочка с первого класса стала ходить в две школы. И когда друзья родителей спрашивали:

— Как дела в школе? Она уточняла:

— В какой? Обычной или спортивной?

Девочка полдня была в одной школе, а вторую половину — в другой. Сначала она тренировалась три раза в неделю, потом шесть раз, а потом по два раза в день. Она была очень способной, ее заметили, и скоро на нее, как на будущую звезду, начали ставить все: и тренеры, и спортивная общественность, и даже родители…

Сначала девочке было очень тяжело, но потом она втянулась в эту гонку и не представляла себе другой жизни. Она как бы разделилась на две половинки. Одной половинкой была она сама, с ее детскими заботами, а другой — спорт.

В пятнадцать она — кандидат в сборную команду Советского Союза, и в пятнадцать она травмируется, делая упражнение на параллельных брусьях… Ты можешь сказать, что параллельные брусья — мужской снаряд. Да, это так. Это мой тренер для общей физической решил попробовать меня на мужских упражнениях… Но хватит о себе, ведь я рассказываю сказочку о принцессе. У принцессы были переломы обоих предплечий. Переломы сложные, на правой руке даже открытый. Наша принцесса долго лечилась, восстанавливалась. А потом опять пришла в зал и стала тренироваться. У нее много получалось, и она постепенно стала входить в прежнюю форму, но на ней уже поставили крест и тренеры, и городская спортивная общественность… Принцессе в то время было семнадцать, она окончила обычную школу и осталась ни с чем. А тут еще приключилась беда, ее родители поехали в командировку в Африку и погибли в автомобильной катастрофе. Принцесса осталась одна. Она поступила в институт, но, проучившись несколько лет, бросила его. Потом она вышла замуж за штурмана сухогруза «Абхазия»… Тогда у принцессы появились длинные волосы, но через три года они опять стали короткими…

В то же время принцесса узнала от врачей, что у нее никогда не будет детей: сказались нагрузки, а точнее, перегрузки, чрезмерный мышечный корсет и тому подобное… Как тебе сказочка?

Он ничего не ответил. Тогда она снова заговорила:

— С тех пор девочка-принцесса иногда ходит на пляж одна, слушает прибой, смотрит на волны, гуляет в парке, где летом цветет магнолия… Это сказочное дерево… У нее толстые листья, таких не бывает ни у одного дерева этой широты, огромные белые цветы, чем-то похожие на фату невесты, и дурманящий запах… Запах этот коварен в парке и опасен в комнате, но в помещении магнолии не растут, поэтому это самый безопасный цветок…

Иногда принцесса знакомится с принцем, у которого в глазах есть то, чего нет у других людей…

— Что же ты нашла в моих глазах? — спросил он.

— То же, что и ты в моих, — неустроенность, неудовлетворенность, желание найти свою вторую половинку.

— Ты что? Поняла, что я ищу именно тебя?

— Да.

— Ну что ж, ты недалека от истины.

— Скоро рассветет, тебе пора, встретимся послезавтра, но позже, часов в девять…

В подъезде, как всегда, была темень кромешная. Федя нащупал рукой выпуклый номер на двери квартиры. Номера не было. Тогда он спустился на этаж ниже и чиркнул зажигалкой. Квартира, расположенная под той, в которой он был в гостях, имела номер 29, следовательно, та была 33.

На улице он подошел к углу дома и мельком написал вензель «К». Написал высоко, чтобы случайно мальчишки не стерли днем.

Домой он вернулся, когда уже рассвело. Через забор перелезать не было необходимости: ворота были открыты и пес уже сидел на цепи. Федя прошел к себе в комнатенку и завалился спать.

13

Проснулся он в обед, быстро оделся и пошел в город.

От универсама Федя пытался пройти той дорогой, что проделали они с Клео вчера, но заблудился. Тогда он начал сплошные поиски, обходя дом за домом и нашел, наконец, пятиэтажку с нарисованным на ней вензелем «К».

К остановке автобуса Внучек шел, повторяя название улицы и номер дома: он забыл захватить с собой ручку.

Потом он поехал в предварительные кассы аэрофлота и сдал билет.

Остаток дня Федя провел на пляже. Он накупался до одурения и пошел домой. Вечером попросил у хозяйского внука несколько старых школьных тетрадей.

Запершись в комнате, Федя стал разбирать каракули сочинского третьеклассника. Но он искал не ошибки. Как он и предполагал, в каждой тетради было по нескольку чистых листов. Федя вырвал их и сложил на столе. Тетради же разрезал ножом по формату денежных купюр и равномерно рассовал по кармашкам пояса.

Проделав все это, вдруг почувствовал дикое одиночество и желание побыть с людьми. Он вышел во двор и сел играть в домино с мужчинами. С первого же раза он с партнером проигрался. Делать было нечего, пришлось идти в комнатенку и брать бутылку водки, одну из тех, что оставил Валера.

Когда Федя вернулся с бутылкой, мужчины сказали в один голос:

— Ого, бронебойные пошли, — и смотались за закусью: не пристало отдыхающим пить водку так же, как и вино.

Федина бутылка разожгла аппетиты. Домино было заброшено, и мужская половина отдыхающих, не поддаваясь уговорам женской половины, гудела до часу ночи, пока женская половина, объединившись, не пошла в последний и решительный бой и не разогнала мужчин. В этом бою участвовала и Тамара. Вот так женщина Кавказа.

В рядах женщин была и Магда. Солидарность — великое дело. Конечно, она напоследок не преминула сообщить всем, что все мужики — пьяницы…

Утром он дождался ухода основной части отдыхающих на пляж, умылся, побрился и уселся за столом в своей комнатенке писать послание Юнакову. Он писал и представлял себя человеком, у которого вечером дуэль, и он не знает, чем она закончится. Все, что он излагал, ложилось на бумагу необычно легко и связно, видимо, все это уже устоялось в его подсознании.

В письме он сообщил адрес Клео, изложил причины гибели Мишки. Места, которые логически плохо стыковались между собой, он домысливал и дописывал так, как хотел бы их видеть, нисколько не смущаясь при этом: если сегодняшний вечер подтвердит все это, — прекрасно, ежели это не получит подтверждения, он вернется, и письмо, как говорил его бывший шеф в Каминске, не уйдет по адресу.

Закончив писать, Федя сходил в город, перекусил в том же кафе, что и всегда, купил конверт и вернулся. К своему удивлению, он увидел во дворе Магду.

— Не пошла на пляж? — спросил он.

— Не пошла, — ответила она.

— А почему?

— Ну как тебе сказать!.. Тебя жду…

Он подумал, что это шутка, прошел в свой сарайчик, вложил написанное письмо в конверт, запечатал и написал адрес прокуратуры.

— Володя, Володя, — звал кого-то голос хозяина во дворе. — «Ну ты даешь, идиот, он зовет тебя, поскольку еще с тех времен, когда был жив Мишка, ты сам избрал себе сей псевдоним».

Федя открыл дверь. Рядом с крыльцом стоял хозяин.

— Не забыл? — спросил он Федю.

— Ну, не забыл, не забыл, — ответил Внучек, пытаясь вспомнить, о чем это говорит хозяин.

— По Михаилу сегодня девять дней… Ты не забыл? Федя все понял, сходил в комнату, достал вторую бутылку и вынес хозяину.

— А сам-то не будешь, что ли? — спросил хозяин охрипшим вдруг голосом.

— Дела у меня вечером, нужно иметь трезвую голову.

— По сто грамм всего…

— Нет, — решительно ответил он.

— Ладно, может, до вечера передумаешь, — сказал хозяин и пошел к дому.

Федя знал, что вечером поминок не будет: хозяин не удержится до вечера, но возникло непредвиденное обстоятельство. Вернувшаяся откуда-то Тамара отобрала у него бутылку.

Хозяин стал объяснять ей, что бутылка предназначена для поминок…

— Вечером, вечером, — сказала Тамара и пошла в дом. Хозяин потянулся за ней, явно пытаясь уговорить ее не ждать до вечера.

— …вот и Володя уходит, — были его последние слова, перед тем как он скрылся за дверью дома.

Федя вернулся в комнатку, приготовил одежду на вечер: кроссовки, джинсы, трикотажная майка с длинным рукавом, которая почему-то раньше называлась фуфайкой. Потом стал собирать вещи в сумку.

За этим занятием и застала его Магда, бесцеремонно и без стука появившаяся в комнате.

— Пошли, — сказала она.

Впрочем, бесцеремонность ее объяснялась просто. За ее спиной стоял хозяин. Он радостно улыбался и говорил:

— Я ей говорю, что ты вечером уходишь, а она, а она…

— Куда это мы собрались вечером? — спросила Магда.

— Потом поговорим, — ответил Федя.

На этот раз за столом под навесом собрались только четверо, поскольку пара пожилых отдыхающих уже уехала домой.

Федя сидел рядом с хозяином. Магда и Тамара — напротив.

— Давай, Володя, — сказал хозяин, — наша взяла.

— Ага, ваша, — не преминула подколоть хозяина жена, подмигнув Магде, совсем забыв, что она кавказская женщина.

Хозяин разлил водку в четыре маленьких граненых стаканчика и произнес коротко:

— Пусть земля ему будет пухом.

Федя, помня о том, что сочетание жары и водки может дать ему повторение головных болей, пригубил. Но хозяин, уже расправившийся со своим стаканчиком, заорал:

— До конца, до конца…

И Феде ничего не оставалось, как выпить.

— Вот это по-нашему, — удовлетворенно произнес хозяин.

— По-твоему, — не сдержалась Тамара. Молча закусили. Хозяин разлил остатки.

— Упокой его душу, — сказала Тамара, все молча выпили и засопели.

Хозяин, посидев немного, вдруг всхлипнул и произнес:

— …Такого парня, и-эх…

— Ну, ну, — вмешалась Тамара.

— А их не нашли? — спросила Магда.

— Кто их будет искать, — сказал хозяин.

Федя, который от выпитого захмелел, еле сдержался, чтобы не рассказать присутствующим о тех, кто убил Мишку. У него даже рот открылся, чтобы… Но в последний момент тормоз, что сидел в нем со времен службы у Капризной дамы Безопасности, сработал, и слова застряли в горле.

— А Володя наш, — неожиданно сменила тему разговора Магда, — тут женщину завел.

— Да ну, — искренне удивился хозяин.

— А то вы, Борис Михалыч, не знаете, что все мужчины одинаковы.

— Ну уж нет, — ответил хозяин, — я, например, своей жене ни разу не изменил за всю жизнь… ни разу, правда, Тамара?

— У тебя другая страсть, — ответила ему жена, выхватывая у хозяина из рук неизвестно откуда появившуюся бутылочку от импортного пива, наполненную прозрачной жидкостью. — Ты что, собираешься всех этой гадостью потчевать?

— Ну помаленьку, — сказал хозяин и потянулся за бутылочкой. Тамара, высоко подняв ее над головой, встала из-за стола и пошла в дом. За ней, как теленок за ведром с молоком, мыча потянулся хозяин.

Федя и Магда остались под навесом одни.

— Где твой сын? — спросил Федя, чтобы опередить вопрос, который собиралась ему задать Магда.

— На пляж ушел с соседями.

— На пляже в жаркий день хорошо…

— Хорошо, — утвердительно произнесла Магда, — не то что некоторым. Ты что, уезжать собираешься?

— Кто тебе сказал?

— Никто, сердцем чую…

— Чувствительное у тебя сердце.

— Не то, что у некоторых.

— Магда, — обозлился Федя, — ты мне скажи, чем я тебе насолил?

— Ничем.

— Ну тогда к чему вся эта злость… Стоит ли переживать, все мужчины одинаковы, уедет один, приедет другой, какая разница…

— Ду-урак.

— Ну вот, за мои же сухари и я же — дурак.

— При чем тут сухари? — не поняла Магда.

«Где с твоим провизорским образованием понять, при чем тут сухари», — подумал он, а вслух сказал:

— Магда, ты чего ко мне привязалась? Я тебе обещал что-нибудь и не выполнил своего обещания? Или дал понять, что…

— Ага, — перебила его Магда, — скромника из себя строил, а вчера ночью через забор возвращался.

— Ужасающий пример нескромности, — съязвил Федя, — перелез мужик через забор.

— При чем тут забор, — возмутилась Магда, — ты же у женщины был.

— А ты что, мать родная мне, чтобы переживать по такому поводу?

— Мать! — в запальчивости ответила Магда.

— А раз мать, — неожиданно для себя произнес Федя, — помоги мне в одном деле. Поможешь?

— Помогу, — с готовностью ответила она.

— Письмо я тут одно написал, а надежды, что оно дойдет до адресата, нет. Сможешь отправить его?

— Конечно, смогу, давай письмо.

— Письмо очень личное, его нужно будет отправить только в том случае, если со мной что-нибудь случится… Понятно?

— Понятно, давай письмо.

— Письмо я оставлю на кровати в своей комнате… Если я завтра не появлюсь, ты его бросишь в почтовый ящик в городе, для верности на главпочтамте. Лады?

— Лады.

— Ну тогда до свидания.

Федя поднялся из-за стола и ушел в свою каморку без лестницы.

В комнате было прохладней, чем под навесом. Он лег на кровать, и глаза его закрылись сами собой.

Времени до встречи оставалось три часа, но Федя уже совсем извелся и решил не ждать. Он принял душ, оделся, сложил все вещи в сумку, бросил на кровать конверт с письмом Юнакову и вышел на крыльцо.

Во дворе никого не было. Он сунул ключ от комнатки под крыльцо, в условленное место, о котором два часа назад рассказал Магде, и пошел из дома. Пес, мимо которого он проходил, не то что ухом не повел, даже глаза не открыл.

Разумеется, он не пошел к универсаму, а двинулся к морю, где долго стоял у парапета возле гостиницы «Приморская» и смотрел на пляжи внизу с купающимися и загорающими людьми, на скользящие по блестящей поверхности воды катера, на единственный пароход на горизонте, уходящий, быть может, в Турцию или Грецию; на красное, опускающееся в море солнце — смотрел пока в глазах не запрыгали блики, и он перестал вообще что-либо видеть.

Потом он пошел гулять по аллеям набережной мимо гостиниц, ресторанов, кафе, фотографов, снимающих отдыхающую публику на фоне беседок с куполообразными крышами, ребятишек, торгующих мороженым рядом с беседками, мимо шашлычных, из которых исходили запахи специй, дыма и жареного мяса, киосков, продающих газеты и всякую, курортную и некурортную, всячину.

И этот город с его жителями, большими и маленькими, отдыхающими, богатыми и бедными, с новыми рекламами и старыми плакатами, с объявлениями в стиле «а-ля Америка двадцатых годов», с хулиганами, мошенниками, рэкетирами и проститутками показался ему родным и близким, словно он родился здесь, вырос здесь и не собирался куда-либо уезжать.

В восемь часов он был рядом с концертным залом, где добрая тысяча слушателей вокруг зала бесплатно наслаждалась пением Аллегровой, приехавшей в Сочи на гастроли.

Федя прослушал до конца песню о младшем лейтенанте, который не знает женскую тоску по сильному плечу, и пошел дальше.

У галереи еще раз посмотрел на часы. До встречи оставалось двадцать минут.

«Если автобуса не будет десять минут, не поеду», — подумал он. Но автобус, которого на остановке ждали полчаса, подошел через минуту.

Билет Федя брать не стал.

«Если меня задержат контролеры, штраф платить откажусь, меня отведут в милицию…»

Но контролеры на этом отрезке пути билеты не проверяли.

«А может быть, она не придет… и все закончится благополучно?»

Но и она была на месте. Ее платьице он увидел издалека…

Все шло, как обычно. Он опять не мог запомнить дорогу, как ни пытался, а она ни разу не оглянулась, уверенно ведя его на самой прочной веревке в мире. Веревке, без которой, может быть, не существовал бы и сам мир.

— Вот мы и дома, — сказала Клео, — садись в кресло, отдохни и на меня не обращай внимания: я всегда нервничаю перед его приездом, мне все кажется, что он меня насквозь видит.

— Тогда не стоило встречаться.

— Все вы, мужчины, одинаковы…

— Не будем ссориться.

— Да, да, извини меня… Я расстроена, но не встречей, а расставанием… Наверное, ты действительно моя половинка…

— Ну так бросай все, и поедем со мной, — сказал он.

— Не говори глупости, — мягко ответила она, — отдохни немного, я сейчас.

Она включила телевизор и пошла на кухню, а он плюхнулся в кресло и стал одним ухом слушать диктора, который комментировал решение правительства об обмене денежных купюр, а другим — прислушиваться к шумам на кухне.

Вот открылся холодильник, вот зазвенели фужеры, вот послышалось шипение наливаемого шампанского, а вот непонятная пауза и… Клео появляется в комнате, держа в руках по фужеру.

— Прощальные, — сказала она.

— Остатки сладки, — пошутил он и взял фужер из ее рук, — после такой духоты на улице хочется пить… у тебя то ли вода бежит на кухне, то ли газ…

Клео, присевшая было на подлокотник кресла, вскочила и помчалась на кухню, а он, сделав огромный, бесшумный шаг к открытой форточке, выплеснул шампанское на улицу и, чтобы звук от разливаемой по асфальту жидкости не был слышен для нее, громко спросил:

— Клео… что там?

— Ничего, тебе показалось, — ответила она, возвращаясь в комнату, — это, видимо, у соседей.

Федя поставил пустой фужер на журнальный столик, облизнул губы и произнес:

— Какой странный вкус у шампанского…

— Нормальный вкус, — почти без паузы произнесла Клео, отхлебнув из своего фужера глоток, — ты просто тоже сегодня нервничаешь, вот тебе и кажется…

— Может быть, может быть, — ответил он.

— Не может быть, а так оно и есть, — сказала она и, чтобы он не сосредоточился на анализе своих вкусовых ощущений, проворковала: — Присядем на диван, я так соскучилась по тебе…

14

Уходя в ванную, он взял с собой часть одежды и пояс, к неудовольствию Клео. Когда он оделся и вышел в коридор, было начало первого.

«Если я все правильно рассчитал, то это начнется сейчас».

Легкая дрожь начала беспокоить его. Но он взял себя в руки, заглянул в комнату, где одетая уже Клео сидела в кресле и курила сигарету. За все время их знакомства это была вторая сигарета, которую она курила при нем. Первую она прикуривала на пляже от Валериной зажигалки.

— Ты уже уходишь? — спросила она.

— Да, — ответил он, — ты в таком состоянии… волнуешься…

— Погоди немного, — забеспокоилась она, подтвердив его предположение, — побудь еще капельку.

«Значит, еще не время», — подумал они уселся в кресло напротив.

— Послушай, — сказала она, — ты все время ходил дальней дорогой, но, оказывается, есть — короче… Сегодня, когда выйдешь из дома, пойдешь не направо, как обычно, а налево, пройдешь по улице и выйдешь к Светлановскому мосту…

— Но там далеко обходить мост, — сказал он, и все поплыло у него перед глазами, поскольку все предположения сбывались один к одному.

— Не надо ничего обходить, там есть лестница наверх. Поднимешься и сразу окажешься на остановке автобуса… Автобусы, конечно, уже не ходят, но ты от остановки сориентируешься… Понял? А направо не ходи, там шпана развлекается… Вчера одного мужчину чуть ли не до смерти избили.

— Может быть, лучше направо, чтобы не заблудиться, — закинул он удочку еще раз.

— Нет, нет, — более поспешно, чем обычно, отозвалась она, попавшись на его уловку. — Это опасно… Я не хочу, чтобы с тобой напоследок что-нибудь случилось…

— Да что со мной может случиться, — гнул он свою линию, заставляя ее все больше увязать во лжи уговаривания.

Федя поерзал в кресле, ему немного мешал пояс, набитый вместо денежных знаков листками от тетрадок хозяйского внука, и хотел было продолжить игру, как раздался телефонный звонок.

И, хотя оба они ждали его, звонок произвел эффект сработавшей петарды. Клео пришла в себя первой и бросилась к аппарату.

— Да, да, — сказала она, сняв трубку.

— Клеопатра, — послышался в ночной тишине чуть искаженный мембраной мужской голос, — у меня две свободные недели… Мы стали в Одессе, и я прилетел… беру тачку и через двадцать минут дома… нэ бойся…

— Боже мой, — произнесла она с интонацией безысходности, в которой не чувствовалось ни грамма фальши.

«Либо она хорошая актриса, либо все так и обстоит на самом деле».

— Сегодня никак этого не ожидала…

— Сколько у меня времени? — прервал он ее причитания.

— Немного, — не глядя на него, произнесла Клео, — минут пять-десять.

Чтобы еще более обострить ситуацию, он вновь зашел в ванную, закрылся на крючок и включил воду.

— Федя, — стала звать его она, — что с тобой, ты не уснул?

Он молчал.

— Федор, — забарабанила в дверь Клео.

— Да, — наконец ответил он, — чуть не уснул. Отодвинув задвижку, Федя вышел из ванной, прошел мимо удивленной Клео в комнату и сел в кресло.

— Тебе опять плохо?

— Нет, — сказал он.

— Ты что-нибудь забыл?

— Да…

— Федор…

— А тебе не кажется, что я такой же Федор, как ты — Клеопатра?

— Что? Я не пойму тебя? — произнесла она и стала заламывать руки. — Не время для шуток.

— Все, все, — перебил он ее, — заканчивай эту комедию, садись в кресло, поговорим.

— У нас нет времени, — начала было она.

— Есть, и у нас, и у тебя, а уж у меня его вообще вагон, потому что мне торопиться некуда, разве что на тот свет.

— О чем ты?

— Все о том же.

— Кто ты? — вдруг спросила она. — Кто тебя послал?

— Мишка, — ответил он.

— Мишка? Кто такой Мишка?

— А-а, быстро ты забыла свою недавнюю половинку. А Мишка — это тот парень, который две недели назад влюбился в тебя, который по твоему совету стал носить деньги в потайном поясе, последней сочинской новинке, и который девять дней назад по твоему совету пошел под мост и свернул там себе шею… Не суетись, в милицию я не побегу, у меня нет уверенности, что ваши курортные менты не примут меня за сумасшедшего… Так что усаживайся удобнее, я тебе сказочку расскажу…

— Бред какой-то, — сказала Клео. — Может быть, тебе опять нехорошо от шампанского?

— Оставь в покое шампанское, слушай лучше сказочку… Моя сказочка будет короче твоей, но гораздо интереснее… В некоем курортном городе жила-была девочка-принцесса. Была она единственной дочерью обычных родителей, вовсе не королей, но такое бывает в условиях развитого социализма… Девочка с детства занималась гимнастикой. Она знала, что она — талант, но талант нужно развивать. И девочка-принцесса работала над шлифовкой своего таланта каждый день, так как, несмотря на юный возраст, понимала, что у нее нет всемогущих родителей, и чтобы выбиться в люди и стать королевой, нужно трудиться и трудиться.

И вдруг — перелом предплечий, длительное лечение, восстановление, новые тренировки, новые успехи, но… на девочку уже никто не обращает внимания… По меркам гимнастики она — перестарок, ведь в мастерах уже ходят школьницы начальных классов… Короче, возникает ситуация, про которую говорят: «поезд ушел»… Для принцессы пропал смысл жизни, но она еще пыталась найти себя в других видах, но не спорта, а человеческой деятельности. Она пытается учиться, работать, но все это мало устраивает ее, и она выходит замуж за моряка. Но и эта жизнь не по ней. Она разводится с мужем…

И все бы хорошо, но надо добывать себе пропитание. А нужно сказать, что девочка наша имела не только красивые формы. Природа наделила ее и умом, и даром чувственности, какой встречается чрезвычайно редко и граничит с нимфоманией. Но… заниматься проституцией, хотя и прибыльно, но вульгарно. Принцесса-проститутка — такого еще не бывало…

И принцесса создает легенду и начинает знакомиться с мужчинами на пляжах. Возможно, поначалу это были пляжи «Жемчужины» или другие «привилегированные загородки». Потом грянула перестройка, легализовалась проституция и заняла ниши, которые использовались любителями. Из «привилегированных загородок» пришлось уходить и довольствоваться городскими пляжами. Но легкое «доение» курортников не устраивает нашу принцессу, и она находит себе партнера — симбиоз сутенера и соучастника. Она ищет мужика с деньгами, изучает его и выводит на него сутенера… Не думаю, что это все делается одним и тем же способом, но это не так важно, и для нашей сказочки большого значения не имеет… Одно можно сказать совершенно точно. Обобранные таким способом никоим образом не связывали ограбление с принцессой; принцесса-грабитель — такой персонаж тоже необычен для сказок, но не российских. Впрочем, если бы ограбленный и связал его с ней, то не нашел бы замка, в котором она живет, вот тут третья ее ипостась — принцесса-невидимка.

Не знаю, в чем ошиблись принцесса и ее партнер девять дней назад, но с Мишкой у них вышел прокол. Во-первых, он не был настроен кому-либо отдавать свои деньги, нельзя же перед будущей тещей появляться без копейки, а во-вторых, парнем он был не слабым, железками занимался, да и на транквилизаторы был менее чувствителен, поскольку пользовался ими всю жизнь, чтобы меньше чесаться. Не то что я, два года этой дряни не пробовавший и потому вырубившийся в прошлый раз. Чем, наверное, очень напугал принцессу… Как тебе сказочка?

— Фантазия…

— Ну что ты, какая уж тут фантазия, самая что ни на есть реальность.

— Реальность основывается на фактах, а фактов у тебя нет.

— Есть, есть… Принцесса из экономии дарила возлюбленным один и тот же пояс и, самое главное, — он разжал кулак, показав Клео лежащий на ладони зуб с коронкой из желтого металла, — молодец Мишка, успел дружка твоего приложить. Вот так.

— Вот так, говоришь? Не совсем так. Сутенер, как ты его называешь, действительно существует, и однажды он крупно влетел, жадность сгубила, но его спасли крутые ребята, которые контролируют здесь все… Понимаешь, к чему я?

— Понимаю, ты даже сама не знаешь, как я хорошо все это понимаю.

— Прекрасно, что ты такой понятливый, значит, тебе уже ясно, что можно обидеть меня, но уйти от них невозможно… Так что дело вовсе не во мне, и тебе свои сказочки лучше не рассказывать больше никому… Иначе…

— Иначе придется столкнуться с крутыми ребятами?

— Да, раз ты такой смышленый…

Только сейчас он увидел, что перед ним сидит совершенно другая Клео. Вся ее легкость и обаятельность растаяли, как туман под лучами солнца. В кресле была женщина с железной хваткой и возможностями злой феи. И, кроме всего прочего, фея держала в руках маленький стилет с инкрустированной рукоятью.

— Уходи, — произнесла она, да поможет тебе Бог, и ты останешься при своих пфеннигах… А в смерти твоего Мишки я не виновата… Если бы он не стал геройствовать, все обошлось бы…

— Ловко, тебя обирают, а ты не моги, не геройствуй… Как же, ты для геройства рылом не вышел, не королевских кровей…

Он поднялся и направился к дверям квартиры.

— Пояс я тебе не верну, — сказал он, открыв замок, а вот это возьми, — и он бросил на пол зуб, который нашел во время осмотра склона неделю назад.

— Не ходи под мост, — хрипло произнесла Клео, — может, так обойдется.

— Прощай, принцесса, — сказал он и добавил фразу, которой она всегда провожала его: — Мне было хорошо с тобой.

15

Федя вышел из подъезда дома, перешел двор и остановился возле ствола огромного пирамидального тополя. Надо было решить, что делать дальше.

Как ни странно, самые невероятные предположения, сделанные им в письме Юнакову, подтвердились… За это можно было не беспокоиться, все, что написано, соответствовало действительности.

Таким образом, если Магда не окажется женщиной с короткой памятью и завтра бросит письмо в почтовый ящик; если почтальон не поленится донести его в прокуратуру; если секретарша прокурора не выбросит письмо в корзину, оценив его как шизофреническое; если Юнаков, замотанный другими уголовными делами, не примет это за бред мужчины, перегревшегося под южным солнцем, а проверит хотя бы несколько указанных фактов; если сам Юнаков не подкармливается теми крутыми ребятами, которые контролируют в городе все; если начальство Юнакова не скажет ему, чтобы он не занимался ерундой; если ему хватит мудрости доказать все то, что изложено в письме, — то Мишка Коломиец будет отмщен, и справедливость, жажду которой из русской души можно извлечь только с самой душой, будет восстановлена… А раз так, то пришло время подумать о себе.

Куда же податься? Налево пойдешь — смерть найдешь, направо — можешь избежать, но так ли это? Конечно, Клео не станет прикрывать его завтра перед крутыми ребятами и, значит, развязка только отдаляется, его подловят на вокзале или в аэропорту…

«Но все равно ты уже сделал свое дело, и справедливость…» — начал было внутренний голос.

А будет ли восстановлена справедливость? Если Юнаков докажет вину Клео и ее партнера, то любой ловкий адвокат убедит суд в том, что на мосту просто столкнулись два мужика, каждый из которых принял другого за грабителя. В результате столкновения одному повезло больше, другому меньше. Тому, кому повезло больше, повезет еще раз. Он получит пару лет условно за то, что не смог адекватно оценить обстановку.

Есть, правда, еще один способ причинить существенное беспокойство принцессиному партнеру… Беспокойство будет иного свойства, если под мостом будет обнаружен труп. Труп не позволит спрятать концы в воду еще раз, и это будет еще одним подтверждением показаний в письме. Но это опасная игра, потому что труп под мостом может оказаться трупом Внучека, а Внучеку этого страсть как не хочется.

Да и будет ли труп? Клео по этому поводу высказалась очень определенно, так стоит ли рисковать?

«Правильно, — опять вмешался внутренний голос, — не надо идти к мосту, мост — это конец. Иди направо, чем дальше ты будешь от такой развязки, тем лучше… Человек, которого могут убить завтра, защищеннее человека, которого могут убить сегодня… Человек, которого убьют завтра, а не сегодня — самый счастливый, потому что наступившее завтра — это сегодня, а смерть переходит в послезавтра и, если передвигать это неприятное событие всего на день вперед, можно существовать сто лет».

Так, разговаривая с самим собой, он приблизился к мосту и ступил на первые ступеньки лестницы.

Сердце его продолжало оглушительно биться, несмотря на то, что поднимался по ступенькам он чрезвычайно медленно, останавливаясь через каждые три-четыре ступеньки, как и должен останавливаться человек, которого опоили транквилизаторами. Такой человек — полная беспомощность, не представляет опасности, и с ним можно делать все, что душе угодно.

Так он прошел две трети пути и добрался до колышков. Здесь ему стало «совсем плохо». Чтобы изобразить это, Федя встал на колени и некоторое время находился в этой позе.

«Если за мной наблюдают, то все это лишний раз подтвердит им мою слабость», — подумал он и снова двинулся вверх, но, сделав два шага, повернулся и, шатаясь, стал спускаться вниз, изображая человека, осознавшего, наконец, что ему не осилить этот подъем.

Не успел он сделать и десятка шагов, как спиной почувствовал за собой какое-то движение. Он оглянулся и едва не выругался. По тропинке по направлению к лестнице спешили двое.

«Идиот, ты даже не предположил, что их может быть несколько» — и ему стало не до спектаклей. Он прибавил скорости, заторопились и преследователи.

Уже спрыгнув с последней ступеньки на землю, Федя посмотрел вверх. Преследователи уже бежали по лестнице: один впереди, другой — на шаг сзади. Вот они преодолели треть лестницы. И тут раздался жуткий сдвоенный крик, от которого все вокруг на мгновение стихло, а потом оживилось: громче залаяли собаки, кое-где в окнах домов зажегся свет… Но всего этого Федя уже не видел и не слышал. Он мчался не разбирая дороги к парку, что был возле «Жемчужины».

Добежав до первых деревьев, он спрятался среди них, отдышался и, сделав большой крюк, вернулся к мосту, но уже сверху. Приблизившись к зарослям кустарника, Федя долго прислушивался к звукам, доносившимся из-под моста, но ничего, кроме стрекотания цикад, не услышал. Он продрался сквозь кустарник, спустился по тропинке к лестнице и, стараясь не глядеть вниз, где должны были лежать тела его преследователей, снял с колышка гитарную струну. Сделав сие, он помчался вверх, чтобы никогда больше не возвращаться на это место.

«Все в порядке, все в норме, — успокаивал его внутренний голос, в одночасье ставший его союзником, — ты действовал в пределах необходимой обороны, ты защищал свою жизнь…»

Перед забором дома Федя обратил внимание, что его правая кисть обмотана струной. Он хотел выбросить ее, но потом передумал.

Не стоит оставлять улику возле дома, где он проживал. Сунув струну в задний карман джинсов, Федя перемахнул через забор, достал ключ из-под крыльца и открыл дверь своей комнатки.

Пес за сеткой гавкнул для порядка несколько раз и замолк. Федя включил свет, посмотрел на часы. Без четверти четыре. Надо было торопиться. Он написал записку Тамаре, в которой говорил, что встретился с земляками и уехал на попутной машине в Краснодар. Бросив записку на кровать, он положил туда же ключ, взял письмо, сумку и вышел во двор.

Одно дело прийти домой ночью, другое — уйти ночью из дома. Это понятно всем и, конечно, псу. Пес за сеткой залился таким бешеным лаем, что, казалось, мгновенно должен был поднять на ноги всех жителей дома. Но на дворе было время, которое не любят часовые всех армий мира. Время сладкого утреннего сна, и никто не отдернул штору, чтобы взглянуть вниз и увидеть Федю, перелезающего через забор с сумкой в руках.

И была ночь, и было тихо, и никто не встретился ему на пути. Федя спокойно добрался до пляжа, где уселся на отсыревший за ночь топчан, и стал слушать шорох волн, встречающихся с прибрежной галькой.

Только здесь он почувствовал, что его бьет крупная дрожь, с которой он не может справиться.

— Я спокоен, я совершенно спокоен, — начал он, но это мало помогло, видимо, все его существо требовало не пассивного успокоения, а активных действий.

Над краем моря стала светлеть полоска неба. Нужно было уходить, чтобы попасть на первый автобус, уехать в аэропорт, взять билет на любой утренний рейс, в любую сторону, в любой город.

Федя поднялся с топчана, подошел к волнолому и стал у его края, слушая плеск волн. Тут ему захотелось сделать то, что обычно делают курортники, прощаясь с Сочи и желая когда-нибудь вернуться сюда вновь. Для него эта примета имела двойное значение и ценность: вернуться сюда в будущем — означало выжить сейчас.

Он хлопнул себя по карманам. Но последние денежные реформы и инфляция вывели из оборота всю мелочь, и можно было не искать ее, чтобы определить: ни одной монетки у него нет.

Федя какое-то время раздумывал, а потом достал из кармана джинсов струну, скрутил ее вокруг указательного пальца в кольцо и бросил в море вместо монетки.

1

ДПНСИ — дежурный помощник начальника следственного изолятора.

Content

Трахименок Сергей Александрович Игры капризной дамы

Сергей Трахименок Игры капризной дамы

Повествование первое Заложники

Повествование второе Двенадцатый апостол

Главка без номера

1

2

3

4

5

6

7

8

Продолжение главки без номера

9

Окончание главки без номера

10

11

Повествование третье Запах магнолий

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

1