Софи Ханна

Полужизни

Все права защищены. Воспроизведение в любой форме, в том числе на Интернет-ресурсах, а также электронное копирование для частного или публичного использования только с разрешения владельцев авторского права. Книга издана при любезном содействии литературного агентства «Синопсис»

13 декабря 2007 года, четверг

Вообще-то начинать мне не хотелось, но три, нет, четыре секунды назад я сказала: «Ладно», и теперь Эйден выжидающе на меня смотрел. «Почему я? Ты же затеял разговор, почему мне начинать?» – чуть не спросила я, но вовремя сдержалась. Эйден наверняка бы подумал, что я ему не доверяю, а портить такой момент мелкими придирками не стоило.

Воздух от напряжения почти звенел, а наши липкие, плотно переплетенные пальцы подрагивали.

– Не обязательно рассказывать все, – шепнул Эйден. – Просто побольше... – Он умолк, но тут же с нажимом повторил, явно решив, что и этого достаточно: – Побольше!

Его теплое дыхание ласкало мою кожу, словно волна, которая набегает на берег и тут же спешит обратно. Мы сидели в изножье кровати, прямо перед зеркалом, мы не двигались, но мне вдруг почудилось, что Земля вращается все быстрее и быстрее. Наши лица блестели от пота, сердца колотились, словно за спиной – марафонская дистанция, хотя все наши перемещения – за стеклянную дверь отеля, к стойке администратора, к лифту, из лифта, узким, озаренным точечными светильниками коридором к двери с золотым номером 436 – были подчеркнуто медленными. Мы оба знали: в номере ждет то, что нельзя откладывать ни на секунду.

– Побольше, – эхом повторила я слова Эйдена. – А потом никаких вопросов.

Эйден кивнул. Его глаза блеснули в полумраке комнаты, и я поняла, как много для него значит мое согласие. Страх по-прежнему корчился внутри меня, но теперь я могла его контролировать, тем более мы договорились: никаких вопросов. Теперь ситуация в моих руках!

– Я совершила глупый, нет, непростительный поступок! – чересчур громко начала я и тут же понизила голос: – По отношению сразу к двум людям...

Имена я бы не назвала, даже пытаться не стоило. Я ведь даже мысленно называю тех двоих «Он» и «Она».

Эйдену я могла сообщить лишь голые факты, хотя каждое слово той истории насквозь прожигало память. Не сосчитать, сколько раз я ее себе пересказывала, обсасывая одну невыносимую подробность за другой. «Старую рану бередит», – скажут люди и будут не правы. Рана не старая, а свежая, зияющая. До сих пор не зарубцевалась, так часто я ее бережу.

«Совершила непростительный поступок...» Я малодушно надеялась подобрать другое начало, хотя чувствовала: альтернативы нет. Будь я безгрешна, ничего бы вообще не случилось.

– Дело давнее, и за поступок я поплатилась. – Голова гудела, словно в ней работал мощный генератор. – Дорого поплатилась. До сих пор... оправиться не могу... Да и вообще, все так несправедливо. Думала, с переездом полегчает, но... – Я пожала плечами, изображая спокойствие, которого не было и в помине.

– Да уж, гадости – как хвост, куда ты, туда и они, – вздохнул Эйден.

От его сочувствия стало еще хуже. Я вырвала руку и пересела на краешек кровати. Номер у нас ужасный, сущая телефонная будка, на шторах, постельном белье, стульях – почти всюду сине-зеленая клетка с красной каймой. Дольше минуты смотреть невозможно: перед глазами плывет. Готова спорить: в этом отеле «Драммонд» все номера такие! Дополняют интерьер три пейзажа – один над телевизором, еще два на хлипкой стене между ванной и спальней, – такие скучные и безжизненные, что без слез не взглянешь, да и цветовая гамма – само уныние. За панорамным стеклопакетом шумит серый, подсвеченный желтыми фонарями Лондон. Ясно, что заснуть не удастся, а я-то мечтала спрятаться, раствориться в темноте.

Зачем же я терзалась этой псевдоисповедью? Зачем выдавала единственную приемлемую для себя версию – абстрактную «рыбу», подходящую для любой истории?

– Извини, Эйден! Я не скрываю от тебя, просто... не могу произнести. Слова не идут!

Ложь, чистой воды ложь! Согласиться на игру в исповеди – одно дело, а настоящая откровенность – совсем другое. Если бы я не скрывала, наверняка упомянула бы папку, которую храню дома под кроватью, с протоколом судебного заседания, письмами и газетными вырезками.

– Извини, что почти ничего не рассказала! – пробормотала я. Слезы жгли глаза, не давали дышать, но выплакать их не получалось.

Эйден присел передо мной на корточки, накрыл мои колени ладонями и буквально впился в меня взглядом.

– Разве это ничего? Для меня это очень много. Я поняла, что слово он сдержит и вопросы задавать не станет, и с облегчением выдохнула.

Я молчала, и Эйден явно решил, что моя «история» уже рассказана.

– Что бы ты ни сделала, мои чувства к тебе не изменятся, – поцеловав меня, заверил Эйден. – Я очень тобой горжусь. Теперь нам будет легче.

Что нам будет легче? Впервые заняться любовью? Не расставаться до скончания дней? И то и другое? На прежней жизни я поставила жирную точку, теперь у меня новая жизнь с Эйденом. Увы, какая-то часть сознания упорно, упрямо, даже настырно не желала в это верить.

За секс я не волновалась. План Эйдена сработал, хотя, вероятно, не так, как он рассчитывал. Я рассказала обрывок истории и теперь была согласна на что угодно, кроме разговоров. Секс избавит от болезненных откровенностей? Прекрасно, значит, займемся сексом.

– Подожди! – Эйден встал.

Теперь его очередь «исповедоваться». Не хочу ничего слышать, не желаю! Разве могут прошлые поступки человека не влиять на отношение к нему в настоящем? Я слишком хорошо знаю людей, чтобы, подобно Эйдену, говорить: «Мои чувства не изменятся».

– Много лет назад я убил человека, – объявил он неестественно спокойным, невыразительным голосом.

«Пусть это будет мужчина!» – подумала я и ужаснулась кощунству своей мысли.

– Я убил женщину, – словно услышав меня, проговорил Эйден. Его глаза наполнились слезами. Эйден шмыгнул и часто-часто заморгал.

Душу наполнила боль, такая острая, что дольше секунды не вытерпеть. Внутри клокотали отчаяние, злоба, недоверие – все, что угодно, кроме страха.

– Ее звали Мэри, – наконец сказал Эйден. – Мэри Трелиз.

1

29 февраля 2008 года, пятница

Вот и она! Машина проезжает быстро, и ее профиль я вижу лишь мельком, но почти уверена: это действительно сержант полиции Шарлотта Зэйлер. Если не свернет на стоянку для посетителей, отпадут последние сомнения.

Не свернула. Серебристый «ауди» сбавляет скорость и останавливается в зоне, обозначенной «Только для служащих полиции». Руки покраснели от холода. Я грею их в теплых флисовых карманах куртки и достаю вырезку из «Роундесли энд Спиллинг телеграф». Ничего не подозревающая Шарлотта Зэйлер выходит из машины, а я сравниваю ее со снимком из газеты: те же высокие скулы, тот же аккуратный рот с пухлыми губами и волевой подбородок. Да, передо мной та самая женщина, только без очков и с отросшими до плеч волосами. Сегодня она не плачет, а вот на маленькой черно-белой фотографии видно, как по щекам бегут слезы. Почему она их не вытерла, знала же, что журналисты и фотографы набегут? Может, кто-то посоветовал показать обывателям «человеческое лицо»?

Сержант Зэйлер вешает сумку на плечо и шагает к мрачному квадратному зданию из красного кирпича, отбрасывающему на стоянку такую же мрачную квадратную тень, – управлению полиции Спиллинга. Велю себе следовать за ней, только ноги не слушаются. Я жмусь к машине и дрожу от холода: тепло зимнего солнца ощущается только на лице.

Мрачное здание из красного кирпича не связано с участком, в котором мне довелось побывать, – это нужно повторять про себя, словно мантру. Это просто здание – такое же, как кинотеатр, церковь, ресторан. Бояться нечего! Не боюсь же я проходить мимо спиллингского кинотеатра или бистро «Лавр».

Сержант Зэйлер медленно приближается к входу, двойной стеклянной двери, на ходу роясь в сумке. Сумка ужасная – бесформенная, с кучей молний и выпирающих карманов. Она вытаскивает пачку «Мальборо лайтс», засовывает обратно, достает сотовый и, остановившись, набирает номер длинным ногтем большого пальца. Нагнать ее не составит ни малейшего труда.

«Ну, вперед!» – подгоняю себя я.

На сей раз все иначе. На сей раз я здесь добровольно.

Добровольно ли? Единственной альтернативой было бы отправиться к Мэри домой.

Только бы зубы не стучали, только не сейчас! Во всех пособиях психологи советуют превратить ободряющие фразы в мантры и почаще их повторять. Ерунда! Повторять мантры – это одно, а руководствоваться ими – совсем другое. Почему люди так верят в силу слов?

Вспоминается одна моя подростковая байка. Я представляла себе, как спорю с папой из-за Библии, а потом врала подружкам, что мы действительно поспорили, даже поругались. «Пап, это же одни слова! – якобы говорила я. – Тысячи лет назад кто-то, в одиночку или компанией, сел и написал все эти истории, совсем как Джеки Коллинз!» Соврать оказалось легче легкого, ведь я сотни раз прокручивала остроумные реплики в голове, а вот озвучить их пороху не хватало. Подружки знали: Джеки Коллинз – моя любимая писательница, но не подозревали, что ее книги я храню под кроватью в коробке из-под обуви.

Отвращение к себе заставляет сдвинуться с места: надо же, вспомнила об отце, что угодно, лишь бы от затеи отказаться! Шарлотта Зэйлер вот-вот исчезнет за дверью, и я бросаюсь бежать. Как назло, в туфлю попал камешек, и я чуть не вскрикиваю от боли. Нет, не успеть: пока доковыляю, сержант Зэйлер скроется в неведомом кабинете и, вероятно, даже нальет себе кофе для успешного начала рабочего дня.

– Подождите! – кричу я. – Пожалуйста, подождите!

Шарлотта Зэйлер оборачивается. Поднимаясь по ступенькам крыльца, она расстегивала пальто, и теперь мне видно, что под ним форма. В уголовной полиции не носят форму. Вдруг эта женщина не сержант Зэйлер?

Она шагает ко мне, вероятно приняв за пьянчужку, болтающуюся на стоянке.

– Вы мне? – спрашивает она.

Вокруг столько людей – кто садится в машину, а кто, наоборот, выходит, – и все смотрят на меня, – конечно, мой отчаянный вопль услышали. Сбывается самый жуткий кошмар: я в центре внимания незнакомцев. От ужаса меня бросает то в жар, то в холод, язык немеет. Так хочу я или нет, чтобы эта женщина оказалась Шарлоттой Зэйлер?

– Вы меня зовете? – поравнявшись со мной, снова спрашивает она.

– Вы сержант уголовной полиции Шарлотта Зэйлер? – спрашиваю я, невольно делая шаг назад.

– Когда-то я действительно служила в уголовной полиции, – женщина растягивает губы в вежливой улыбке, – а теперь просто сержант. Мы знакомы?

Я качаю головой.

– Но вам известно, кто я.

Я столько раз репетировала свои реплики, а о том, что может сказать сержант Зэйлер, даже не задумалась.

– Как вас зовут?

– Рут Басси. – Кажется, мое имя ей ни о чем не говорит. Слава богу.

– Очень приятно, Рут. Сейчас я вроде участкового, с местным населением работаю. Вы живете в Спиллинге?

– Да.

– Но, как я понимаю, речь пойдет не об охране общественного порядка, верно? Вы хотите побеседовать с детективом?

Нельзя, чтобы она перепоручала меня кому-то другому, ни в коем случае! Я крепко сжимаю спрятанную в кармане вырезку.

– Нет, мне бы хотелось поговорить с вами. Пожалуйста, уделите мне минуту!

Сержант Зэйлер смотрит на часы.

– Почему вам нужна именно я? И вообще, откуда вам известно, кто я такая?

– Речь о моем... близком друге, – мямлю я. Наверное, начинать разговор в полиции ничуть не легче, да к тому же, если объясню, в чем дело, она перестанет спрашивать, откуда мне известно ее имя. – Он считает, что убил человека, но он ошибается.

– Ошибается? – Шарлотта Зэйлер оглядывает меня с головы до ног. – Хорошо, я вас выслушаю. Только давайте не на улице, а в моем кабинете.

Мы шагаем к управлению. Я пытаюсь каким-то образом переместить камешек, который трет кожу между пальцами, но, увы, безрезультатно. Зато чувствую теплую липкость – кровь. Не обращать внимания! Не обращать внимания! В регистратуре людно. Одни полицейские в форме, другие в синих джемперах с надписью «Полиция» на спине. Сколько синего вокруг: ковровая дорожка «в елочку», два дивана из искусственной замши – стоят в углу перпендикулярно друг другу. Длинная конторка из светлой полированной сосны делит помещение пополам, словно барная стойка кухню.

Сержант Зэйлер останавливается поболтать с седым толстяком средних лет. У него аккуратный подбородок с ямочкой, волосы, напоминающие пух, и живот колесом. Толстяк зовет ее не Шарлоттой, а Чарли. Правая рука моя машинально ныряет в карман куртки и натыкается на вырезку. Как же здесь не по себе. Если бы не стертая в кровь нога, я бы точно сбежала. Хотя Чарли наверняка кинется следом. Конечно, после того, что услышала... Кинется и наверняка догонит.

– Пойдемте! – Наговорившись с толстяком, сержант Зэйлер вспоминает обо мне, и я послушно хромаю следом.

В пустом коридоре куда спокойнее. Из-за голых кирпичных стен он кажется намного древнее приемного помещения. Где-то рядом течет вода. Неужели кран не закрыли? На стенах, примерно на уровне глаз, плакаты в рамках. Справа от меня «наглядная агитация» – плакаты изобличают домашнее насилие и распространение наркотиков, призывают поддерживать общественный порядок и обменивать использованные шприцы на новые. Слева не плакаты, а черно-белые гравюры с видами Спиллинга. На мой вкус, достаточно реалистичные: переданы и легкая клаустрофобия узких переплетающихся улочек старого города, и нервный контур зданий, и даже скользкий блеск мостовой. Художника мне искренне жаль: его работы висят здесь исключительно ради соответствия местной тематике, а не из уважения к их художественной ценности. По сути, та же наглядная агитация.

– Все в порядке? – Шарлотта Зэйлер оборачивается и ждет меня. – Вы хромаете...

– Вчера лодыжку вывихнула... – бормочу я и чувствую, как заливаюсь краской.

– Неужели? – Она загородила дорогу, вынуждая остановиться. – При вывихе лодыжка чуть ли не вдвое распухает, а ваша выглядит нормально. Кажется, проблема со стопой. Вас кто-то обидел? Извините, но напрашивается именно такой вывод. Это ваш друг не сдержался?

– Эйден? – Я вспоминаю, как он целует розовый шрам, который спускается у меня от груди к животу. После памятной ночи в лондонском отеле Эйден ни разу не спросил, откуда шрам... Разве он способен на насилие? Разумеется, нет!

– Эйден? – повторяет Чарли Зэйлер. – Так зовут вашего друга?

Я киваю.

– Так это Эйден вас обидел? – Она скрещивает руки на груди. Теперь мимо мне точно не пройти и вопросов не избежать.

– Нет, это просто мозоль. Боюсь, я стерла ногу до крови.

– Тогда зачем сказка про вывих лодыжки? Отчего было просто не сказать правду?

Господи, почему мне трудно дышать? Теперь саднит не только нога, но и в груди. Не ждала я от сержанта Зэйлер такой подозрительности. Она ведь столько натерпелась, должна же проявить понимание, быть добрее.

– Вот как мы сейчас поступим, – громко и чуть ли не по слогам, словно обращаясь к недоразвитому ребенку, говорит сержант Зэйлер. – Я отведу вас в кабинет, принесу чай и пластырь...

– Не нужен мне пластырь! – взрываюсь я. Над верхней губой набухают бусинки пота. – Я правда в порядке, не стоит...

– ...а потом мы поговорим о вашем друге Эйдене!

Шарлотта Зэйлер чуть ли не бежит, и я едва за ней поспеваю. Может, она специально меня испытывает? Нога теперь болит так, что я без труда представляю камешек, который торчит из кровоточащего пореза и с каждым шагом вонзается все глубже. Дыхание скрежещет в груди, в глазах все плывет.

Чарли Зэйлер сворачивает за угол. В этом коридоре прохладнее, и тут есть окна. Никаких плакатов и гравюр, только дипломы в рамках, с внушительными печатями. Но они висят слишком высоко, а мы идем слишком быстро, чтобы разобрать, что там написано.

Увидев светло-зеленую дверь, я резко останавливаюсь. Однажды я уже шла длинным узким коридором к закрытой двери. К зеленой двери, темно-зеленой...

– Рут! – окликает меня сержант Зэйлер и щелкает пальцами. – У вас такой вид... Что случилось? Нога?..

– Нет. Ничего не случилось...

– У вас астма? Ингалятор с собой?

Астма? Ингалятор? О чем она?

– Все в порядке, – бормочу я.

– Тогда пойдемте!

Сержант Зэйлер берет меня за руку и тащит по коридору. Потом отпирает дверь, волочет меня к стулу и просит подождать. Оставаться одной совсем не хочется, но «Пожалуйста, не уходите!» прозвучит совсем глупо.

Кроме стула, на котором я сижу, в кабинете имеются еще два таких же стула, пластмассовая корзина для бумаг и стол с цветущим белым цикламеном, которому давно нужен горшок побольше. За цикламеном ухаживают, иначе бы листья так не блестели. Нужно быть идиотом, чтобы ежедневно ухаживать за цветком, но не догадываться, что его пора пересадить!

Зеленый... Дверь нашего номера в отеле «Драммонд» тоже была зеленой. Одна-единственная ночь навсегда изменила мою жизнь, и какая-то часть души так и осталась в отеле.

Во всех книгах по психоанализу написано, что жизнь не приемлет сослагательного наклонения. Иными словами, тратить время на «если бы» да «кабы» не стоит. Но что делать тем, кто на них уже подсел? Увы, на этот счет советов не дают, а в аптеках нет пластыря, который, если приклеить на руку, избавил бы от пагубной «сослагательной» зависимости.

Если бы тем декабрьским вечером мы с Эйденом не отправились в Лондон, я бы сейчас так не мучилась.

* * *

– Мой друг утверждает, что убил женщину, но это не так.

– Чтобы разыскать ее, понадобится имя и адрес. – Сержант Зэйлер берет ручку и готовится записать данные, но я подавленно молчу. – Рут, если Эйден сильно избил женщину и она...

– Нет, он ее не бил! – Господи, ну как ей объяснить?! – Она в полном порядке. Никто не пострадал. Я... я уверена, что Эйден пальцем ее не тронул!

– Никто не пострадал? – удивленно переспрашивает Шарлотта Зэйлер.

– Никто!

– Вы в самом деле уверены?

– Абсолютно!

Несколько секунд Шарлотта молчит, а потом расплывается в улыбке.

– Ладно, к вашему другу и той женщине вернемся чуть позже. Если не возражаете, для начала хотелось бы выяснить основные моменты. – Тактика радикально меняется: раздраженности и подозрений как не бывало. Покровительственные нотки тоже исчезли, теперь мы подруги или как минимум приятельницы, вместе участвуем в викторине, и она записывает мои ответы. – Вас зовут Рут Басси, верно? Б-а-с-с-и?

– Да, верно.

– А второе имя?

Она что, шутит? Зачем ей второе имя?

– Зинта.

– Серьезно? – улыбается Шарлотта.

– Моя мать из Латвии.

– Красивое имя! – восклицает она. – Мое второе имя – Элизабет, а я всегда мечтала о чем-то поинтереснее. Теперь мне нужен адрес.

– Блантир-Лодж, Блантир-парк, Спилл...

– Вы живете в парке?

– В коттедже, сразу за воротами парка.

– Знаю, такой забавный домик с черно-белым верхом?

«С гонтовой кровлей», – мысленно уточняю я, но вслух поправить не решаюсь, простого кивка более чем достаточно.

– Я по дороге на работу каждый день мимо него проезжаю. Это ваш коттедж?

– Нет, я его только снимаю.

– Давно смотрю на дом и думаю: откуда на крыше бахрома из красных листьев? Вы в трубу что-то посадили? Когда плющ по стене вьется, это понятно, а вот...

– Какая разница? – резковато перебиваю я. – Коттедж я просто снимаю, никаких плющей не сажала и не собираюсь.

– Кто вам его сдает?

– Мэрия Спиллинга, – со вздохом отвечаю я. Раздражаться и спешить ни в коем случае нельзя. Шарлотта намеренно затянет наш разговор, если почувствует неладное. Ее спокойная решимость как путы: захочет – я тут целый день просижу.

– Как давно вы живете в коттедже?

– Почти четыре года.

– Арендную плату своевременно вносите?

А это тут при чем? Только ведь она неспроста спрашивает.

– Своевременно.

– А приобрести жилье не думали? Наконец-то собственницей стать?

– Я... (Что за идиотский вопрос?!) Я пока не готова...

– Не готовы осесть на месте и пустить корни? – с улыбкой подсказывает Шарлотта. – Мне самой тоже долго так казалось. – Она стучит ручкой по блокноту. – А до Блантир-Лоджа где жили?

– Я... Можно воды?

– Сейчас чай принесут. Так где вы жили до Блантир-Лоджа?

Вперив глаза в стол, я называю старый адрес:

– Попл-стрит, 84, Линкольн.

– Тоже в съемном доме?

– Нет, тот был у меня в собственности.

– Значит, в Линкольне вы пускали корни. Почему же переехали?

Уже открываю рот, чтобы соврать, но вовремя вспоминаю, чем закончилась выдумка про вывих лодыжки.

– Зачем вы задаете все эти вопросы? – недоуменно спрашиваю я, вытирая липкие ладони о джинсы. – Разве важно, почему я уехала из Линкольна? Я пришла поговорить о своем друге...

Закончить не дает распахнувшаяся дверь. На пороге стоит высокий худой юноша, на вид едва ли не школьник, с двумя кружками, в зеленую и коричневую полоску. Неужели кружки фарфоровые? Мне достается с зелеными полосками и сколотыми краями. – Спасибо, очень вовремя! – Сержант Зэйлер улыбается молодому коллеге, потом мне. Парень что-то шепчет в ответ и показывает на блокнот. – Судя по всему, никто не пострадал, – она устремляет на парня взгляд, значение которого мне не понятно. – Спасибо, Робби! – Едва Робби исчезает за дверью, Шарлотта вновь сосредоточивается на мне. – Пейте чай, Рут, и попробуйте успокоиться. Спешить некуда. Знаю, вы пришли по важному делу, и мы обязательно до него доберемся. Вопросы я задаю стандартные, переживать не стоит.

Иными словами, от вопросов не отвертишься! А я, дурочка наивная, решила, что Шарлотта Зэйлер человечнее других полицейских. Да после всех испытаний небось вырвала человечность с корнем и дыры листовой сталью залатала! Я сама пыталась сделать нечто подобное и понимаю, чем это чревато.

К счастью, о причине отъезда из Линкольна Шарлотта больше не спрашивает. Теперь она хочет выяснить, есть ли у меня работа. Я склоняюсь над чашкой, и пар от чая согревает лицо. До чего же приятно.

– Я работаю на моего друга, – сообщаю я.

– Как его зовут? – впившись в меня взглядом, уточняет Шарлотта.

– Я уже говорила.

– Эйден?

– Да.

– А фамилия?

– Сид.

– Чем же занимается Эйден?

– У него свой бизнес, «Багетная мастерская Сида».

– Да, я видела вывеску. Мастерская у реки, недалеко от бара, как же его...

– Да, там.

– И давно вы работаете на Эйдена?

– С августа.

– А прежде где работали? Сразу после переезда в Спиллинг?

«Скоро все это кончится, – успокаиваю себя я. – Даже пытки не длятся вечно».

– Сразу после переезда я не работала, а потом устроилась в Галерею Спиллинга.

– Багетчицей?

– Нет! – Я чуть не плачу. Как же мне надоел этот бессмысленный допрос! – В то время я понятия не имела, как делают багеты и рамы вообще. Этим занимался мой босс. Я была менеджером – общалась с посетителями и продавала картины. Когда перешла к Эйдену, он всему меня научил.

– И теперь вы умеете делать багеты! – Шарлотта Зэйлер явно рада моим успехам. – А в Линкольне чем занимались?

– У меня был собственный бизнес.

– Рут, я же не ясновидящая! – ободряюще улыбается Шарлотта.

– У меня было свое маленькое агентство по ландшафтному дизайну. Называлось оно «Райские кущи», – быстро отвечаю я, надеясь избежать дополнительных вопросов.

– От ландшафтного дизайна к багетам – вот так перемены! А как звали вашего босса в Галерее Спиллинга?

– Сол Хансард, – безжизненным голосом отвечаю я.

Шарлотта откладывает ручку с блокнотом и смотрит на меня, крутя кольцо на безымянном пальце левой руки. Кольцо золотое с бриллиантиком, обрамленным тонкими золотыми зубцами. «Помолвочное», – догадываюсь я.

Ее личное счастье меня не касается, и я отлично это понимаю. Это прекрасное доказательство того, как сильно меня изменила памятная поездка в Лондон.

Чем лучше себя знаешь, тем проще измениться, – именно так пишут в моих книгах по психологии.

– Значит, вы с Эйденом Сидом вместе делаете багеты в мастерской у реки. Вас как, не затапливает там? – бодро спрашивает Шарлотта Зэйлер. – Бар-то затапливает периодически. «Звезда» – вот как он называется! Я и вашу вывеску видела, «Багетная мастерская Сида», но решила, что бизнес заглох. Сколько ни проезжаю мимо, у вас постоянно закрыто и табличка висит.

Я пристально смотрю на Шарлотту Зэйлер. Все, мое терпение иссякло! Вскочив, я неловко толкаю столик и проливаю чай – больше из ее кружки, чем из своей.

– Эйден считает, что убил женщину по имени Мэри Трелиз, – во второй раз объявляю я. – Но мне точно известно: это не так.

– Скоро дойдем и до этого, – обещает Шарлотта Зэйлер. – Пожалуйста, Рут, сядьте и ответьте на мой вопрос: «Багетная мастерская Сида» еще не закрылась?

– Нет, не закрылась, – пунцовая от унижения, цежу я. – Мы с Эйденом работаем по шесть, а то и по семь дней в неделю. На табличке написано не «Закрыто», а «Прием по записи». Мелкие заказы нам неинтересны. Порой люди по часу выбирают раму и паспарту для одной-единственной картины. Если выслушивать каждого, много не заработаешь!

– Понятно, – кивает Шарлотта Зэйлер. – И кто ваши клиенты?

– Господи, какое это имеет значение?! Местные художники, музеи, галереи... Есть несколько корпоративных клиентов...

– Как давно Эйден занимается изготовлением багетов? Его мастерская появилась сравнительно...

– Шесть лет, – перебиваю я. – Что вас еще интересует? В каких школах учились мы с Эйденом? Девичьи фамилии наших матерей?

– Это – нет, а вот где сейчас живет Эйден, интересует. Он живет с вами?

– Да, фактически.

– Как давно?

– Два... нет, уже два с половиной месяца, – отвечаю я, а про себя добавляю: «С той ночи в лондонском отеле». – У Эйдена есть и своя квартира, совсем маленькая, при мастерской, хотя она больше похожа на склад. – Все, хватит, и так наговорила больше, чем нужно!

– Многим холостякам и в грязной пепельнице уютно! – ухмыляется Шарлотта Зэйлер. – Эйден снимает эту квартиру или он владелец?

– Снимает. – Я решительно откидываю волосы с глаз. – Предвосхищая следующий вопрос, сообщу: арендную плату он вносит своевременно.

Шарлотта скрещивает руки на груди и улыбается.

– Спасибо, Рут, спасибо за терпение! А сейчас, пожалуйста, расскажите об Эйдене и Мэри Трелиз.

Выдержала я этот странный экзамен или завалила – непонятно. Ллихорадочно беру себя за шиворот и уверенно сообщаю:

– Эйден ее не убивал.

– Позвольте уточнить еще раз: вам известно, что ни Эйден, ни кто другой не убивал женщину по имени Мэри Трелиз, верно?

Я киваю.

– Она цела и невредима?

– Да, можете проверить...

– Проверю непременно.

– ...и убедиться.

– Тогда почему Эйден считает, что убил ее?

– Не знаю... – Из груди вырывается тяжелый вздох. – Он не говорит.

– Это что, шутка? – Шарлотта недоуменно вскидывает брови.

– Увы, нет. Страшная нелепость, которая превращает нашу жизнь в ад.

– Так, мне нужны подробности! – Шарлотта решительно хлопает ладонью по столу. – Кто такая Мэри Трелиз? Чем занимается? Где живет? Сколько ей лет? Где вы с Эйденом с ней познакомились?

– Мэри – художница, живет в Спиллинге. А насчет возраста не могу сказать точно... Вероятно, ей, как и мне, под сорок, может, чуть больше.

Все мои ответы только вредят нам с Эйденом. Шарлотта Зэйлер это еще не поняла, но скоро поймет, и тогда... Страшно подумать, но тогда она махнет на меня рукой.

На Шарлоттином лице написано чувство, давно ставшее моим вторым «я», – полное замешательство.

– Попробую разобраться... – наконец говорит она. – По вашим словам, Эйден... Кстати, как давно вы вместе?

– С августа.

– То есть роман начался, как только вы стали у него работать.

Я киваю.

– Эйден считает, что убил Мэри Трелиз, а вам точно известно, что она не только жива, но и невредима?

– Верно. – Я откидываюсь на спинку стула, довольная тем, что меня наконец поняли.

– Не знаю, может прозвучать глупо, – Шарлотта Зэйлер прищуривается, – но вы говорили Эйдену, что Мэри Трелиз жива?

– Конечно. – По щеке сползает слеза. – Не просто говорила, а до мозоли на языке повторяла.

– А он что?

– А он... Он лишь качает головой и твердит, дескать, Мэри не может быть живой, потому что он ее убил.

– Вы искренне пытались ему втолковать?

– Сотни раз. Говорила, где она живет, предлагала ему съездить туда и собственными глазами убедиться, но он не желает. И сам не едет, и меня не слушает. Честное слово, руки опускаются!

Шарлотта Зэйлер тыкает ручкой себе в щеку.

– Рут, ваша история звучит очень странно. Надеюсь, вы понимаете, как странно она звучит?

– Разумеется, я же не идиотка!

– Где познакомились Эйден и Мэри?

– Не знаю...

– Великолепно! – бормочет Шарлотта. – Вдруг Эйден вас разыгрывает? Он вам про это убийство не первого апреля рассказал? – Наверное, выражение моего лица красноречивее любых слов, потому что она вмиг перестает ерничать. – Когда он вам рассказал? При каких обстоятельствах? Простите, Рут, но история кажется... едва ли не фантастической.

– Про убийство я услышала тринадцатого декабря прошлого года во время поездки в Лондон.

– Почему вы отправились в Лондон именно в тот день?

– Чтобы сходить на выставку.

– Ясно, продолжайте, – кивает Шарлотта.

– Случилось все в отеле. Было поздно, мы поужинали в городе, вернулись в номер около половины десятого, и... Эйден рассказал про убийство.

– С бухты-барахты? Взял и выложил: знаешь, Рут, я хладнокровно убил человека.

– О «хладнокровно» речь не шла. Эйден просто сказал, что убил Мэри. И не с бухты-барахты. Он переживал, что если мы не раскроем друг другу все секреты, то наши отношения не сложатся. Раскрывать этот секрет ему явно не хотелось. Я чувствовала: он боится. И сама тоже боялась.

– Почему? – Шарлотта Зэйлер подается вперед. – Как правило, откровения близких, особенно любимых, страх не вызывают. Многим женщинам даже нравится их слушать! У вас были причины думать, что Эйден способен совершить тяжкое преступление?

– Никаких причин не было! – качаю головой я. «Многим женщинам...» Шарлотта явно имеет в виду тех, для кого слово «секрет» ассоциируется с чем-то заманчивым и соблазнительным, а не с болью и муками.

– Как именно выразился Эйден?

– «Много лет назад я убил женщину, – зажмурившись, вспоминаю я. – Ее звали Мэри. Мэри Трелиз».

– «Ее звали Мэри Трелиз», – задумчиво повторяет Шарлотта Зэйлер. – Он явно считал, что вы с Мэри не знакомы. Он не подозревал, что это совсем не так?

Такого вопроса я не ожидала!

– Я не знаю Мэри, – бормочу я, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой.

– Что?

– Я не знакома с Мэри Трелиз.

– Тогда... Извините, Рут, возможно, я что-то пропустила, но если вы не знакомы с Мэри, то откуда знали, что она жива, когда Эйден впервые обмолвился об убийстве?

Шарлотта все равно не поверит! Тем не менее я пошла бы на откровенность, но тогда встреча с Мэри наверняка встанет перед глазами. Меня же от одной мысли в дрожь бросает! Я смотрю на остатки чая, морщусь и жду нового вопроса. Но сержант Зэйлер его не задает. Она ждет ответа.

– Послушайте, вам нужно лишь убедиться, что Мэри жива. Ее адрес: Мегсон-Кресент, дом номер пятнадцать...

– Это Уинстэнли-Истейт?

– Да, вроде бы... – мямлю я. Раз утверждаю, что не знакома с Мэри, то уверенно говорить нельзя.

– Мегсон-Кресент – кандидат на звание самой неблагополучной улицы Спиллинга. На первых этажах там даже окна не стеклят, потому что все равно выбьют, проще досками заколотить! – Шарлотта Зэйлер выразительно поднимает брови. – Мэри Трелиз – непризнанный талант? Судя по адресу, ее работы продаются не слишком успешно.

Меня душит истерический смех.

– Да они вообще не продаются!

– Выходит, у нее есть другой источник дохода?

– Не знаю.

– Неужели? Рут, по-вашему, я не способна распознать ложь? По-вашему, я никогда не сталкиваюсь со лжецами? Увы, сталкиваюсь, причем наивысшей пробы! Хотите, расскажу, какие они?

– Я не лгунья. Я не знакома с Мэри и ни разу не слышала о ней до того как Эйден... Эйден сказал...

– Сказал, что много лет назад ее убил?

– Да. – Собственный голос кажется чужим и доносится будто издалека.

– Вы паникуете, Рут, и лжете не краснея, уж простите за шаблон. – Шарлотта Зэйлер откидывается на спинку стула и сладко зевает. – А мог Эйден убить другую Мэри Трелиз? – спрашивает она таким тоном, словно кроссворд разгадывает. – Вообще-то Трелиз не самая распространенная фамилия, но вдруг...

– Не-ет, – срывающимся голосом отвечаю я. – Когда я сказала, что она художница возрастом около сорока, что живет на Мегсон-Кресент, что у нее длинные черные локоны с обильной проседью, он ее явно узнал. (В лице Эйдена тогда читалось не только узнавание, но и мертвенный ужас.) Это та самая женщина, которую он якобы убил. И я вовсе не лгу, зачем мне?

– Обильная проседь, хотя Мэри, возможно, нет и сорока? Впрочем, брюнеты рано седеют. – Шарлотта Зэйлер барабанит пальцами по столу и хмурится. – Получается, вы ее видели. Раз упомянули обильную проседь, то наверняка видели, хотя, возможно, и не познакомились.

Я подавленно молчу.

– Или, может, вы фотографию видели? Нет, вряд ли. Фотография бы вас не успокоила. Эйден сказал, что убил Мэри, и вам нужно было увидеть ее живую. Абсурдность ситуации – ведь человек заявил, что он убийца! – не напугала вас, вы решили найти убитую. И чудо – она оказалась живой. Так все было?

Надо успокоиться, представить, что Шарлотты здесь нет, что я одна в кабинете...

– Чем дальше, тем интереснее, – бормочет сержант Зэйлер. – Ладно, задам вопрос попроще. Зачем вы пришли? Поболтать со мной ни о чем?

– Что, простите?

– Зачем вы пришли? Эйден никого не убивал – хорошо. Мэри Трелиз жива – замечательно! От меня-то что требуется?

Вот теперь я в своей тарелке.

– Пожалуйста, проверьте, что сказанное мной правда! И если это так, поговорите с Эйденом, убедите его! У меня ничего не получилось, но вы полиция, вас он послушает.

– Если это так? Иными словами, вы не стопроцентно уверены, что Эйден не убивал ту женщину? Рут, вы понимаете, что говорите?

– Я-то абсолютно уверена, но... вдруг эта женщина не Мэри Трелиз? Вдруг... наверное, звучит глупо, но вдруг эта женщина просто похожа на Мэри, ее родственница или... или... – «Или выдает себя за Мэри», – едва не добавляю я, но вовремя сдерживаюсь: нельзя выставлять себя совсем уж идиоткой! – Полиция может выяснить то, что мне не под силу.

– Полиция может что-то выяснить, только если расследует преступление, а по вашим словам, преступление не совершено, так что расследовать нечего. – Шарлотта Зэйлер умолкает. Просто задумалась или ей надоело меня слушать? – Лично у меня три вопроса. Первый: убил ли Эйден женщину, известную вам как Мэри Трелиз, ту, о которой вы говорите?

– Нет, не убивал. Это невозможно. Она жива.

– Замечательно. Тогда вопрос номер два: убил ли он другую женщину по имени Мэри Трелиз? И наконец, вопрос номер три: он вообще кого-нибудь убил? Вдруг где-то лежит тело и ждет, чтобы его нашли? Хотя за годы оно наверняка разложилось...

– Нет, я знаю Эйдена, он никого не убивал.

Шарлотта с шумом выдыхает.

– В таком случае вам нужно к психотерапевту, а не в полицию.

– Нет, Эйден здоров! – качаю головой я. – В остальных ситуациях он ведет себя совершенно нормально, даже на стресс нормально реагирует, поэтому я и волнуюсь. (Неужели... сержант Зэйлер задавала бессмысленные вопросы о работе и арендной плате с одной целью – проверить, как я реагирую на стресс?) Вы слышали о синдроме Котара? Ну, когда человек живет в плену своих иллюзий?

– Нет, я слышала только о «Боге как иллюзии».

– Синдром Котара – душевное расстройство, при котором человек страдает от депрессии и низкой самооценки. Например, уверен, что смертельно болен.

– Будь у меня этот синдром, не пережила бы, что выкуриваю по пятнадцать сигарет в день! – ухмыляется Шарлотта, но меня ее шутки не интересуют.

– Насколько я разобрала, а я изучила немало литературы, мутаций у этого синдрома нет. О других расстройствах, при которых больные приписывают себе убийства живых и здравствующих людей, я не слышала и от психологического объяснения давно отказалась. Эйден вряд ли совершил тяжкое преступление, просто... боюсь, случится что-то ужасное! – выдаю я неожиданно для себя самой. – Я очень боюсь, а чего – не знаю сама.

Шарлотта Зэйлер смотрит на меня долго и пристально.

– А подробности того, что совершил, – или думает, что совершил, – Эйден не сообщил? Где, когда и почему он убил Мэри Трелиз?

– Все, что знаю, я уже изложила. Эйден сказал, что убил ее много лет назад.

– Сколько именно лет назад?

– Он не уточнил.

– А где и когда?

– Тоже не сказал.

– В каких они были отношениях? Где и при каких обстоятельствах встретились?

– Сколько раз повторять, я не знаю!

– Мне показалось, Эйден хотел вам довериться. Может, хотел, да передумал? Как он на расспросы отреагировал?

– Я его не расспрашивала.

– Не расспрашивали? Почему?

– Ну... один вопрос я все-таки задала – спросила, было ли убийство случайным. Эйден взглянул так, словно я нож ему в спину вонзила! Мы заранее договорились: никаких вопросов. Он слово сдержал, а я нет.

– Ясное дело, – кивает сержант Зэйлер, – вы не поверили, что он способен умышленно кому-то навредить. И что он сказал?

– Ничего. Только смерил меня выразительным взглядом.

– И вы больше ни о чем не спросили?

– Нет.

– Извините, но это абсолютно нелогично. В такой ситуации любой бы пристал с расспросами. Как же вы удержались?

– Так вы поможете мне или нет? – собрав остаток сил, спрашиваю я.

– Как помочь, если вы утаиваете больше половины важной, с вашей точки зрения, информации, – при условии, что вообще все не сочинили? Для человека, которому нужна помощь, тактика престранная. Эйден признался в убийстве тринадцатого декабря прошлого года. Почему же вы прождали два с половиной месяца, прежде чем обратиться за помощью?

– Надеялась сама разобраться, – бормочу я, понимая, как неубедительно звучит правда.

– Мне во всем мерещатся махинации, такой уж у меня пунктик, – сокрушенно говорит Шарлотта. – В этом случае пока не понятно, кого избрали на роль жертвы – вас или меня. Создается впечатление, что все это чистой воды хохма.

Я холодею. Пытаюсь представить себе большую красную кнопку. Сейчас нажму на нее – и черные мысли исчезнут. Нажимаю, давлю, но не помогает. Автор книги, в которой я прочла этот совет, – самый настоящий лгун.

Заговоры и махинации – именно их я боюсь больше всего. Похоже, я сильно ошибалась и мой кошмар начался не с памятной поездки в Лондон, а куда раньше. Список возможных отправных точек бесконечен: встреча с Мэри Трелиз, знакомство с Ним и Ею, появление на свет в ипостаси дочери Годфри и Инге Басси.

Сержант примирительно поднимает руки:

– Не волнуйтесь, если преступление действительно совершено, я приложу все силы, чтобы в нем разобраться!

Но ее слова не утешают. Эйден и Мэри Трелиз сговорились против меня. Если это правда, подробности мне не нужны. Я... я их не вынесу! С ней он был, когда не ночевал дома?

Я встаю и снова морщусь от боли в ноге.

– Напрасно я сюда пришла... Извините меня!

– Все в порядке, Рут. Прошу вас, присядьте! Чтобы помочь вам, мне нужно письменное заявление.

– Нет! Ничего писать не буду! Я передумала.

– Рут, пожалуйста, успокойтесь.

– Я знаю законы! Свидетельские показания вы из меня не вырвете! Никакого преступления я не совершила, поэтому арестовать меня вы не имеете права, и мне можно уйти.

Я распахиваю дверь и шагаю по коридору, но быстро не получается, и сержант Зэйлер тут же меня нагоняет. Она идет рядом и молчит, пока мы не выбираемся на крыльцо, где ветер встречает ледяной пощечиной. Шарлотта смотрит на свои длинные ногти и насвистывает, словно оказалась в моей компании по чистой случайности.

– Знаете, Рут, какой завтра день? – как ни в чем не бывало спрашивает она.

– Нет.

– День моей помолвки. По этому случаю устраиваю небольшую вечеринку. Вы... вы же не выскочите из торта с криками «Сюрприз! Сюрприз!»? Надеюсь, ваша проблема с моей помолвкой не связана? А если все-таки связана, надеюсь, не по инициативе некоего Колина Селлерса?

Я резко поворачиваюсь к ней:

– Не понимаю, о чем речь. Пожалуйста, забудьте все, что я наговорила!

Я бросаюсь бежать. К счастью, Шарлотта меня не преследует, лишь кричит вслед, что мы обязательно увидимся. Захлопнув дверцу машины, я продолжаю чувствовать, как ее глаза буравят затылок.

Шарлотта знает, где я живу, и в покое не оставит, но это потом. Только бы отделаться от нее сейчас, и все образуется.

Завожу мотор, блокирую дверцы и так быстро даю задний ход, что шины скрипят. Вскоре я уже на трассе и Шарлотту больше не вижу. Слава богу!

Почему я дрожу от холода? Потому что забыла куртку. Куртка осталась в кабинете на спинке стула. В правом кармане лежит мятая вырезка со статьей о Шарлотте Зэйлер.

2

1/03/2008

«Кто-то должен сказать пару слов, – размышляла Чарли, – небольшую речь произнести». Черт, слишком поздно. Почему это пришло ей в голову лишь сейчас? И сама не позаботилась, и Саймон вряд ли потрудился. Если только не приготовил сюрприз... «Ну конечно, сюрприз, размечталась, – одернула себя Чарли. – По части организации помолвок он еще больший профан, чем я!» Чарли рассмеялась, представив, как Саймон стучит вилкой по стакану и говорит: «Вообще-то я не привык...» Лучшего начала для воображаемой речи не придумаешь: слово «не привык» идеально выражает сущность Саймона Уотерхауса.

«Заставлю его, – решила Чарли, перебирая всевозможные угрозы. – В конце концов, кто затеял вечеринку? Заставлю подняться и перед сотней людей поклясться в вечной любви». Господи, сколько гостей – болтают, смеются, некоторые даже танцуют. Чарли демонстративно от них отвернулась. Почему гостям веселее, чем ей?

Она подлила себе шампанского, приподняла желтую скатерть, наклонилась, чтобы сунуть пустую бутылку под стол, и пожалела, что не может остаться под столом навечно или как минимум до конца сегодняшнего празднества. До жути не хотелось растягивать губы в лучезарной улыбке: да, мол, этот чудесный вечер в мою честь.

Отчасти проблема заключалась в том, где именно происходило веселье. Ни Саймон, ни Чарли не желали устраивать помолвку дома, поэтому вся огромная толпа – они сами, друзья, родственники и коллеги – стали гостями (разумеется, не бесплатно) паба «Солодовая лопата» в Хамблсфорде. Насколько знала Чарли, о существовании этого местечка никто из приглашенных даже не подозревал. «Солодовая лопата» оказалась первым заведением, где взяли телефонную трубку и на вопрос «У вас есть банкетный зал?» дали положительный ответ. Продолжать обзвон не было ни времени, ни желания, поэтому Чарли решила попробовать. Хамблсфорд – чудесная деревенька с полем для гольфа, поклонным крестом и церковью на площади, а «Солодовая лопата» оказалась премиленьким белым домиком с соломенной крышей и ящиками с красными и желтыми цветами на окнах. Располагался паб очень выигрышно – напротив ручья с мостиком – и идеально соответствовал планам Чарли.

А в планах этих значилась не только помолвка, но и массированное очковтирательство. Зачем только Саймон затеял эту вечеринку, совершенно ведь не в его духе! Неужели решил пропиарить их отношения? Получается, что так, но стоило спросить его об этом, проблеял невнятное: «Разве не так полагается?»

И дело тут вовсе не в желании угодить матери. Кэтлин Уотерхаус по пабам не разгуливает, единственное публичное место, которое она посещает, – дом престарелых, где работает на полставки. Саймон больше недели уговаривал мать и добился согласия с оговоркой, что она посидит с гостями лишь час. Неужели и вправду уйдет в девять и ни минутой позже? Сильно напудренная Кэтлин явилась ровно в восемь с мужем Майклом под руку: «Сынок, надеюсь, мы не первые?» Саймон с Чарли шумно радовались их приходу, но ответной радости не наблюдалось. О подарке Кэтлин не позаботилась, а вместо дежурного «поздравляю» сказала Чарли: «Милочка, ты в курсе, что мы только на час? Саймон предупредил? Не люблю пьяные компании и шумные сборища». На столике у входа красовалась батарея бутылок и пивных банок. Глаза Кэтлин расширились от ужаса, и Чарли подумала: «Неужели я добровольно связываю себя брачными узами с сыном воинствующей трезвенницы?»

Оставив наконец бутылку в покое, Чарли повернула голову и увидела что-то блестящее. Серебристая лодочка на шпильке такой высоты, что бледная стопа изгибается под немыслимым углом, плавно переходя в шоколадную от автозагара лодыжку. Стейси, жена детектива Колина Селлерса, игриво толкнула Чарли бедром, и та чуть не потеряла равновесие. «Прячешься, принцесса-невеста? – не спросила, а пропела Стейси. – Мы с Колином такой подарочек вам принесли – закачаешься!»

Чарли нисколько в этом не сомневалась. Свою машину Стейси украшала стикерами с надписями вроде: «Если хочешь – не молчи, посигналь, намекни». Иными словами, вкус у нее был более чем посредственный, причем во всем, даже в выборе мужа. Уже много лет Колин Селлерс кувыркался в постели с певичкой Сьюки Китсон, и об этом знали все, кроме тупой как пробка Стейси.

Лишь когда Стейси отстала, Чарли вынырнула из-под стола и взглянула на часы. Без четверти девять – до ухода родителей Саймона пятнадцать минут. Если Кэтлин сдержит слово, можно будет включить музыку на нормальную громкость, а пока слова песни «Капли сочувствия» едва слышались. Убавить громкость попросила Кэтлин, заявив, что этого кошмара не вынести.

Чарли покрутила головой, пытаясь за силуэтами гостей разглядеть будущую свекровь. «Будущая свекровь, о господи!» Но следующая мысль оказалась еще ужаснее – даже слезы на глаза навернулись. «Не будет этого! Саймон не захочет на мне жениться, в самый последний момент передумает!»

«Может, и к лучшему, если передумает?» – далеко не в первый раз спросила себя Чарли. Неужели она хочет, чтобы Саймон, запутавшись в собственной глупости и неопытности, связал себя узами брака, который нужен ей, но не ему? Чарли сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Хватит нелепых терзаний! Ведь это нелепость, самая настоящая нелепость! Ума у Саймона не отнимешь. Умные люди не предлагают пожениться, да еще так настойчиво, если сами этого не хотят, верно? «Неужели я такая же идиотка, как Стейси?» – с горечью подумала Чарли.

Разноуровневым потолком банкетный зал напоминал сауну, но, увы, запущенную – об этом кричали и обои горчичного цвета в ромбик, и подъемные окна с грязными стеклами и облупленными рамами. Другими словами, владельцы «Солодовой лопаты» вкладывали средства исключительно в наружную отделку. «Очки втирать бесполезно», – решила Чарли, поднимая бокал в шутливом тосте, и огляделась по сторонам в поисках персонала, чтобы отключили отопление.

Саймон у окна разговаривал с Крисом Гиббсом и его женой Дебби. Перехватить его взгляд не получилось. А если попробовать телепатию и мысленно телеграфировать ему слово «речь»? Не вышло. Тогда, может, «родители»? Где Кэтлин и Майкл? Чарли с раздражением поняла, что беспокоится о родителях Саймона больше, чем он сам. Пусть бы они общались с кем-нибудь приличным! Идеальные кандидаты – инспектор Пруст и его жена Лиззи. Впрочем, Пруст хоть и трезвенник, но способен запросто выдать оскорбительную колкость. Вот если он, по своему обыкновению, станет лишь кивать и поддакивать Лиззи, то все в порядке.

Чарли очень нравилась жена инспектора. Среднего роста, хрупкая, с белым ежиком волос – кто скажет, что Лиззи уже под шестьдесят? Ни капли надменности или высокомерия, лишь спокойствие и уверенность в себе; она умела приспосабливаться к любым обстоятельствам и буквально излучала доброжелательность. Чарли мучилась угрызениями совести, ведь это она придумала Лиззи прозвище – Снежная баба. Пруст, конечно, холодный мизантроп, но его жена тут при чем? Тем более кто, кроме Лиззи, способен растопить его ледяное сердце?

Джайлс и Лиззи Пруст стояли у буфетной стойки и болтали с Колином Селлерсом. Судя по красному, покрытому испариной лицу, Селлерс уже как следует набрался, хотя Пруста это не возмущало. Впрочем, Снеговик вообще скуп на эмоции, и присутствие краснолицего пропойцы абсолютно ничего не изменило. В памяти Чарли встрепенулась смутная тревога. Что такое? При чем тут Селлерс? Ах да... та женщина, назвавшаяся Рут Басси... Чарли спросила, не Колин Селлерс ли подбил ее рассказать нелепицу про дружка, якобы убившего женщину, которая живет себе припеваючи. Вчера Чарли допускала, что это дурацкая шутка и раскроется на сегодняшней вечеринке...

О той женщине, как бы ее ни звали, думать совершенно не хотелось. На вид – воплощение невинности: золотистые локоны до середины спины, вытертые джинсы и романтическая блузка с цветочной вышивкой, тошнотворно женственные туфли с лентой вокруг лодыжек. Ни колготок, ни носков – разумеется, ее трясло от холода. А вдруг... Вдруг все это было просчитано? И умоляющие глаза, и беспомощные жесты... Чарли почти поверила в байку, но потом в кармане куртки, забытой Рут на стуле, обнаружила газетную вырезку с собственной фотографией. Тогда Чарли даже замутило, пришлось сесть и закрыть глаза, а ночью долго не удавалось заснуть: какие только мысли не лезли в голову! Неудивительно, что вечеринка вызывала одно лишь раздражение.

За спиной раздался знакомый смех. Чарли обернулась. Неужели папа и мама общаются с родителями Саймона? Этого еще не хватало! Но дело обстояло именно так: Кэтлин и Майкл Уотерхаус жались к стене и храбро противостояли атаке в виде анекдотов Говарда Зэйлера, отца Чарли, и неестественно громкого хохота ее матери, Линды. Улыбаться Уотерхаусы и не думали.

Сил нет на это смотреть! Схватив бокал с шампанским, Чарли стала пробираться к двери. Маршрут эвакуации, иначе не скажешь! Уже на пороге она обернулась и перехватила взгляд Саймона. Тот быстро отвел глаза и кивнул Дебби Гиббс. Убранные в пучок волосы, длинное черное платье с воротником-стойкой, вроде бы обтягивающее, но не вульгарное, – Дебби казалась воплощением элегантности. «Спасибо за праздник, мать твою!» – прошипела Чарли и бросилась по лестнице крыльца, облив брюки шампанским. Конечно, гости пришли к ним с Саймоном, а не к владельцам «Солодовой лопаты», и их нужно развлекать, но разве трудно подарить хоть одну улыбку? Неужели Саймон думает, что показных поцелуев с объятиями вполне достаточно? Может, добрым католикам запрещено улыбаться?

Чарли с удовольствием окунулась в прохладу сумерек и присела на парапет. «Как хорошо!» – подумала она, хотя прекрасно понимала, что скоро замерзнет, закурила и услышала шаги. Кейт Комботекра! Ее муж Сэм – за вежливость и стремление угождать Селлерс и Гиббс звали его Степфордским мужем или попросту Степфордом – занял место Чарли в уголовной полиции и стал новым боссом Саймона. Так же, как Дебби Гиббс и Стейси Селлерс, Кейт пришла, что называется, при полном параде. Блестящее платье с открытыми плечами цветом напоминало Средиземное море в лучах полуденного солнца, ласково облегало полную фигуру Кейт и колыхалось в такт каждому движению, а золотистая шаль и золотистые лодочки прекрасно подчеркивали его необычный цвет.

Неужели все жены детективов сговорились разодеться в пух и прах и выставить ее помолвку в истинном, то есть абсурдном, свете? Чарли искренне пожалела, что вместо единственного имеющегося в гардеробе платья надела вишневый топ с треугольным вырезом, черные брюки и черные лодочки. В качестве украшения, дани празднику, которым должна была стать помолвка, она позволила себе лишь узкую бархотку. Без нее могло показаться, что Чарли заглянула в бар по пути в офис, где собиралась распечатать протокол последнего собрания.

– Не можешь терпеть жару, не ходи по барам, – вытирая лоб, пошутила Кейт. – Останься я там на секунду дольше, пришлось бы вываливать на голову лед из твоих ведерок.

– Ведерки не мои, а местные.

Кейт внимательно посмотрела на Чарли и понимающе улыбнулась.

– Пообщалась с твоей будущей свекровью. Неудивительно, что вид у тебя такой, словно в преисподнюю заглянула!

– Спасибо огромное! – Чтобы набрать полные легкие дыма, Чарли втянула щеки.

– Ты знаешь, о чем я, – спокойно отозвалась Кейт, белокурые волосы и лицо которой всегда выглядели так, словно над ними только что поработал стилист. – О настроении, а не о внешности.

– Поразительно, но, узнав близких родственников человека, лучше видишь его недостатки и слабости, – проговорила Чарли. Кейт оскорбила ее, поэтому в наказание пусть выслушивает занудные откровения. – Чувствуешь, с человеком что-то не так, потом встречаешь его родителей и думаешь: «В этом-то все и дело!» Саймон с моими родителями тоже встретился, и я гадаю: очевиднее теперь для него мои слабости, которые с годами лишь усугубятся?

– Иногда можно побороть и наследственность, и среду! – усмехнулась Кейт. – Посмотри на Сэма: он такой добрый, отзывчивый, а его родители – самые настоящие чурбаны, и братья с сестрами тоже... Весь клан Комботекра как на подбор! Приедут в гости, сядут в гостиной и сидят как короли, а мы с Сэмом вокруг них суетимся, прислуживаем. Мои сыновья, даже когда были маленькими, так себя не вели!

Чарли невольно улыбнулась. Надо же, и у роскошных блондинок проблемы имеются.

– Они получат по заслугам, – прищурившись, процедила Кейт. – В этом году я не приглашу их на рождественский ужин. Они об этом еще не знают, а я уже все решила и собираюсь злорадствовать целых девять месяцев.

– На дворе только март! – взмолилась Чарли.

А чем займутся в Рождество они с Саймоном? Устроят совместное празднование семей Зэйлер и Уотерхаус? Чарли аж в холод бросило.

Родственники Сэма наверняка ужасные, раз Кейт отказывает им от дома. Ее ведь хлебом не корми, дай затащить человека в гости, накормить ужином и уложить спать. Чарли едва знала Кейт, когда впервые попала на семейный обед в дом Комботекра. Сейчас, после бессчетного количества таких обедов, Чарли оставалось лишь считать Кейт подругой. Разве плохо иметь подругу, которая печет умопомрачительные пироги с яблоками и клюквой? Кейт всегда говорила, что секрет ее пирогов в виски, только Чарли считала: куда важнее родиться человеком, способным на большее, чем доставать магазинное печенье из пачки.

– А вы с Сэмом отмечали помолвку? – спросила Чарли и тут же ответила на свой вопрос: – Конечно, отмечали! Почти уверена, праздник проходил у вас дома!

Кейт не без труда вырвалась из плена грез: она явно смаковала предстоящую месть.

– Да, у моих родителей. Родители Сэма и слышать о празднике не желали... – Кейт осеклась. – А ты вроде бы не хотела отмечать у себя, а Саймон – у себя.

– Да, верно, – тихо отозвалась Чарли.

– Саймон не насладился бы праздником, если бы гости к нему пожаловали, так? А у тебя ремонт в самом разгаре. Хотя ремонты вечно в самом разгаре! – пожала плечами Кейт.

– Не напоминай!

– Говорила я тебе: нет лучше места для вечеринки, чем дом, требующий ремонта, – никто дорогие обои не заблюет.

– Ты была права, а я не послушалась и забронировала грязный банкетный зал, потому что я не ты, а Саймон не Сэм. На гостеприимство мы не способны, а комедию ломать проще на чужой территории. – Чарли нравилось шерстить себя. Она считала это своеобразной компенсацией, ведь других-то ей частенько шерстить приходилось. – У вас кто-нибудь с речью выступал?

– На помолвке? Да, Сэм. Получилось очень путано и искренне. А что, ты тоже хочешь пару слов сказать? Или Саймону поручила?

– Нет. Конечно, нет. У нас же все не как у людей.

– Вообще-то речь – дело добровольное, – напомнила Кейт, с удивлением взглянув на Чарли. – Готовить не обязательно. Порой экспромтом...

– Да я лучше кислотой обольюсь! – перебила Чарли. – Саймон, наверное, тоже.

– Если бы он точно знал, что речь удастся, вряд ли стал бы обливаться, – вздохнула Кейт, плотнее кутаясь в шаль. – Ему катастрофически не хватает уверенности. Выступления на людях для него – дело непривычное.

– Похоже, ты знаешь его куда лучше, чем я.

– Я знаю, что Саймон тебя обожает, а прежде чем спросишь: «Почему вида не показывает?» – отвечу. Он показывает, а если ты не замечаешь, значит, не туда глядишь.

– Я же вроде в преисподнюю гляжу, точнее, заглядываю, – съязвила Чарли.

– Ты ждешь знаков внимания, которые принято оказывать в такой ситуации, а у Саймона все по-другому, даже знаки внимания другие. Ему нужно время привыкнуть к новому статусу. После свадьбы времени будет предостаточно, верно? – Судя по тону, Кейт считала брак полезным для здоровья не меньше, чем прогулка на свежем воздухе. – Хватит думать о том, как поступают «нормальные люди», хватит сравнивать себя с окружающими. Вы дату свадьбы уже назначили?

– Ты безнадежная оптимистка, Кейт! – засмеялась Чарли. – Ты единственный человек, который не считает нашу предстоящую свадьбу величайшей ошибкой в истории человечества. Мы с Саймоном присоединяемся к мнению большинства.

Кейт вырвала сигарету у Чарли изо рта, швырнула на землю и растоптала золотистой лодочкой.

– Тебе давно пора бросить! Представь, каково будет твоим детям хоронить мать?

– Я не собираюсь заводить детей!

– Ерунда, обязательно заведешь! – безапелляционным тоном заявила Кейт. – Хочешь пожалеть себя? Сейчас я дам тебе повод! Знаешь, о чем болтают там? – она кивнула на паб. – Большинство гадает, занимались ли вы хоть раз этим. Двое предсказывают, что ваш брак не протянет и года, а пятеро или шестеро вообще сомневаются, что вы поженитесь. Угадай, какой подарочек принесла тебе Стейси Селлерс?

У Чарли аж под ложечкой засосало.

– Вибратор! Она рассказывала о «сюрпризе» Робби Микину и Марку Злоснику и хихикала, мол, Саймон не поймет, что это за штука. «А когда разберет, тут же деру даст!»

– Хватит! – Чарли соскочила с парапета, быстро зашагала к мосту и закурила еще одну сигарету. Умереть не так и страшно, тем более несуществующие дети не увидят!

Увы, от Кейт так просто не избавишься.

– А потом добавила: «От страха Саймон припустит во всю прыть, но бедняжка Чарли хоть один оргазм сорвет!»

– Стейси – настоящая гнида!

– Скорее, мокрица, – поправила Кейт. – Блестящая, скользкая, отвратительная. Если убежишь со своей помолвки, мокрица будет на седьмом небе от счастья. Хочешь показать ей, что стыдишься отношений с Саймоном?

– Я не стыжусь, просто мне наплевать на мнение посторонних.

– Ты любишь Саймона сильнее, чем большинство женщин любят своих мужей. – Кейт схватила Чарли за руки и поморщилась от табачного дыма. – Понадобится – ты жизнь за него отдашь.

– Неужели?

– Можешь мне поверить!

Чарли кивнула, хотя понимала, что стоит поспорить. Почему она должна верить Кейт? Разве, угощая гостей «Запеченной Аляской», в душу им заглянешь?

Кейт отпустила руки Чарли.

– Слушай, возможно, конечно, все сплетни не в тему, хотя, по-моему, так не бывает... Получается, у вас с Саймоном какие-то проблемы с сексом. – Чарли открыла рот, чтобы осадить Кейт, но та уже продолжала: – В чем дело, я не знаю, и объяснений не прошу. Я точно знаю другое: и в любви, и в жизни вообще секс далеко не самое главное. Чтобы остановить гнусные сплетни, нужно заткнуть рот всем болтунам сразу. Нельзя, чтобы они продолжали болтать, хватит! Обратись к гостям! Встань на стул – у тебя же каблуков нет и в помине – и произнеси речь.

Неожиданно для себя Чарли рассмеялась. «Каблуков нет и в помине» – Кейт действительно так сказала?

– Чарли, подожди меня! – послышалось из-за росших у моста деревьев, и Чарли раздосадованно зажмурилась. Черт, сколько успела подслушать Оливия?

Кейт вопросительно подняла брови.

– Моя сестра! – ответила на безмолвный вопрос Чарли.

– Жду тебя в пабе самое большее через три минуты!

– С кем это ты разговаривала? – спросила Оливия.

– С женой Сэма Комботекры. Ты опоздала.

– Это не концерт! – отозвалась Оливия, перенявшая это выражение от отца.

Говард Зэйлер сравнивал с концертом все мероприятия, на которые позволял себе опаздывать. О гольфе, в который играл дважды в неделю, он так никогда не говорил. Всепоглощающей страстью к гольфу Говард заразил, точнее, инфицировал жену, хотя оба притворялись, что ее любовь к игре проснулась внезапно и без принуждения.

– Ну так что, ты выступишь с речью? – спросила Оливия.

– Угу. Видимо, да.

Оливия вырядилась в чересчур узкую юбку и могла двигаться лишь маленькими шажками. Чарли так и подмывало заорать: «Пошевеливайся!» Сейчас она войдет в паб и вмажет любому, кто, судя по виноватому виду, сомневается, что их с Саймоном помолвка приведет к чему-нибудь путному. «Да как они смеют?! Как смеют угощаться шампанским за наш счет и поносить нас у нас же за спиной?!» Ее речь – шагая за семенящей к бару сестрой, Чарли собиралась с мыслями – быстро вправит мозги всем, кто этого заслужил. Ладно, пусть праздничным ее настроение не стало, зато апатия улетучилась.

Вернувшись в банкетный зал, Чарли забралась на стул. Стучать вилкой по стакану не пришлось: все взгляды как по команде устремились к ней.

– Пожалуйста, сделайте музыку потише! – попросила Чарли.

Парень в белой рубашке с черной бабочкой кивнул и бросился к двери. «Я-то не знаю его имени, – подумала Чарли, – а вот он, возможно, знает мое. Вдруг сплетни о моей блеклой интимной жизни даже до официантов докатились? Так, Кэтлин с Майклом уже ушли. Наверняка ни с кем не попрощались!» – мельком оглядев гостей, отметила Чарли, но тут же одернула себя: сама-то сбежала и попрощаться бы все равно не смогла! Саймон стоял в дальнем углу. «Раз уж решила выставить себя на посмешище, надо было предупредить!» – говорил его встревоженный вид.

Песня оборвалась. Чарли сделала глубокий вдох и открыла рот. Буквально две секунды назад она знала, что скажет, но теперь взгляд падал не на тех людей. Лиззи Пруст смотрела с одобрением, Кейт Комботекра беззвучно шептала: «Давай, давай», а Саймон вдруг решил улыбнуться.

«Не могу! Не могу разнести всех сразу! Больше половины гостей разноса не заслуживают! Нет, разнос должен быть адресным. Господи, я же стою на стуле посреди зала! Нужно что-то придумать».

– Хочу рассказать одну историю. Прежде никто из вас ее не слышал... – начала Чарли, мысленно спрашивая себя: «Что я замутила?»

Эта история хранилась в тайне по веской причине: в ней Чарли выглядела полной идиоткой. Оливия нахмурилась: она свято верила, что знает о старшей сестре все. Впрочем, она почти не ошибалась. Чарли утаила лишь пару фактов, один из которых собралась обнародовать.

– Когда я только пришла в полицию, меня отправили в начальную школу знакомить детей с правилами дорожного движения.

– Директор школы явно не видел, как ты машину водишь! – крикнул Колин Селлерс.

Гости покатились от хохота, а Чарли едва его не расцеловала: как раз такие непритязательные слушатели ей сейчас и нужны.

– Помимо меня и тридцати с лишним детишек в классе сидела учительница и ее помощница-практикантка, совсем молодая девушка.

– Молодая женщина! – поправил кто-то из гостей.

– Да, конечно, женщина, – согласилась Чарли. – Так вот, практикантка явно не бездельничала – вытирала носы, помогала рисовать знаки дорожного движения, водила детишек в туалет. В начале урока учительница представилась мне, потом велела каждому из детей назвать свое имя, а о практикантке даже не заикнулась, что мне показалось невежливым. В общем, лекцию я почти закончила и ждала звонка, когда учительница подошла к доске и сказала: «Ребята, сейчас мы поблагодарим констебля Зэйлер за очень интересное выступление! Давайте похлопаем!» Детишки похлопали, и учительница добавила: «А сейчас мы поблагодарим Марию!» – Чарли внутренне содрогнулась, вспоминая давний конфуз, и увидела, что Сэм Комботекра, стоящий рядом с женой, едва сдерживает смех. Он один догадался, что услышит дальше. – Я подумала: ладно, бедной практикантке хоть воздастся за ее старания, и давай в ладоши хлопать. Мой почин никто не поддержал, какое там, детишки смотрели на меня, словно на ненормальную. Я далеко не сразу заметила, что они сложили ручки, как для молитвы.

По залу прокатились сдавленные смешки, а отец Чарли захохотал во все горло. Мама с Оливией стояли рядом и внимательно следили за его реакцией, пытаясь определить, насколько весело ему и как сильно можно веселиться им.

«Думай о хорошем!» – подбадривала себя Чарли. Кейт Комботекра подняла большой палец, мол, умница, так держать, а Стейси Селлерс застыла с перепачканным гуакамоле{Закуска из мякоти авокадо. – Здесь и далее примеч. перев.} ртом.

– Тут я вспомнила, что школа католическая, а Мария не только самое распространенное женское имя, но и имя Богоматери. Я-то выросла в семье атеистов-хиппи, которые поклонялись исключительно Бобу Дилану, и о католицизме не знала абсолютно ничего. – По лицам Линды и Оливии Зэйлер скользнула тень тревоги, но глава семьи изволил засмеяться, и они тоже улыбнулись, не забыв многозначительно взглянуть на Шарлотту: не зарывайся, мол. – Католиков я считала закомплексованными извращенцами, уверенными, что они правы везде и всегда. – Чарли выдержала небольшую паузу и произнесла ключевую фразу. – А потом я встретила Саймона.

Теперь гости смеялись во весь голос, Стейси Селлерс – чуть громче и старательнее остальных. «Поздно опомнилась, милочка!» – подумала Чарли, а вслух сказала:

– Саймон, воспитанный добрыми католиками, наверняка имел устоявшееся представление о детях атеистов-хиппи: безнравственные, распущенные, несдержанные на язык, портящие жизнь себе и всем вокруг. – Чарли снова сделала паузу, мысленно отсчитывая секунды: одна, две, три, четыре. – А потом он встретил меня! – Хохот гостей стал оглушительным, но Чарли старалась на них не обижаться. – Сейчас он смотрит на меня как на прокаженную и, возможно, собирается отменить помолвку. Искренне надеюсь, что не отменит, ведь тогда придется вернуть подарочки. – Тут появилась идея, и Чарли добавила: – В этом случае, Стейси, ты получишь вибратор обратно. А он тебе вроде ни к чему, вы же с Колином двух чудесных малышей вполне естественным способом сделали! Ладно, не смею злоупотреблять вашим вниманием! Спасибо, что пришли на наш праздник! Выпивки еще достаточно, так что всем доброго вечера!

Не успев слезть со стула, Чарли увидела, что к ней направляется Саймон.

– Какого черта... – зашипел он, но договорить не сумел по милости Лиззи Пруст, которая встала между ними, притащив на буксире мужа.

– Прекрасная речь, лучше не придумаешь! – зачастила она. – Джайлс, тебе ведь тоже понравилось?

– Угу, – отозвался Пруст.

– Вот я и говорю, замечательная! – захлебывалась Лиззи. Правой рукой она обнимала Чарли, а левой держала возле себя мужа. Когда Чарли удалось вырваться, Саймона уже и след простыл.

– А суженому твоему вряд ли понравилось, – хмуро заметил Пруст.

– Зато понравилось большинству гостей, сэр! – решительно парировала Чарли и улыбнулась. Не позволит она испортить только что исправившееся настроение, ни за что не позволит! Пусть говорят что хотят, но ее речь удалась на славу. Куда подевался Саймон? Он же не по-настоящему разозлился!

Тут снова включили музыку, громче, чем прежде, да еще поставили другой диск – вторую часть альбома «Карнавал» Уайклефа Джина. Судя по выражению лица, такая музыка Прусту не нравилась. «Неужели он и в юности был занудой?» – подумала Чарли. Кто-то по-дружески сжал ее ладонь. Дебби Гиббс!

– Чарли, даже завидно стало, вот бы мне так над собой смеяться! – воскликнула Дебби, в глазах которой блестели слезы.

– Хочешь, я над тобой посмеюсь, – предложила Чарли, но Дебби покачала головой: шутку она не поняла. «Ты служишь в полиции, а не в цирке!» – одернула себя Чарли.

Едва Дебби ушла, Оливия оттащила Чарли в сторону и прошипела:

– Папа с мамой никогда не были хиппи!

«Она права», – подумала Чарли, а вслух сказала:

– Ладно, кем они были? Либералами в лимузине? Богачами, которые участвовали в маршах за ядерное разоружение и через день макаронами лакомились? Не годится, слишком длинно и расплывчато! Нашего папу и то проще охарактеризовать – зацикленный на гольфе.

– Чарли, пожалуйста, только не начинай!

Когда Оливию лечили от рака, Говард жил ее бедой – так же, как и Линда с Чарли. Бегство от реальности началось после ухода на пенсию. В 2006 году, когда имя Чарли склоняли во всех газетах, он практически не обсуждал с ней происходящее. «Это же не конец света, правда?» Если Чарли звонила днем, он опаздывал на гольф, а если вечером – в бар на встречу с друзьями. «Передаю трубку маме, – из раза в раз говорил он. – Потом она введет меня в курс дела».

– Уж прости, но я намерена защищать родных, несмотря на все их недостатки! – запальчиво воскликнула Лив, буравя сестру гневным взглядом. – Да и в моем положении, боюсь, не до жиру. У меня все родственники далеко не сахар! Что же мне теперь, порвать с ними окончательно и бесповоротно, отправиться в приют и ждать, когда меня удочерит новая правильная семья?

Чарли благоразумно решила, что тему развивать не стоит. Однако Лив уже закусила удила.

– Слушай, сегодня всем можно говорить с полной откровенностью или это только твоя привилегия? Я собиралась молчать о том, что считаю твою помолвку нелепым спектаклем...

– Собиралась, но потом изменила планы, да? – бросилась в контратаку Чарли.

Ответить Лив помешали крики, доносившиеся от входной двери, оттуда, где стоял стол с подарками. Кричал Саймон, и гости дружно ринулись узнать, в чем дело.

Стейси Селлерс рыдала, а Саймон, как дубинкой, размахивал гигантским вибратором.

– По-твоему, нам это нужно? – взревел он и швырнул подарок на пол. Вибратор приземлился на растерзанную упаковку.

– В интимных игрушках ничего аморального нет! – верещала Стейси. – Неужели ты «Секс в большом городе» не смотрел? Неужели не понимаешь, что к чему?

– Отсутствие либидо печально, но не трагично, а вот отсутствие чувства юмора совершенно непоправимо, – шепнула сестре Оливия.

– Саймон, Лив заберет вибратор, если он нам не нужен! – крикнула Чарли.

– Собирайся! – подняв голову, велел Саймон. – Мы уходим!

– Уходим? Саймон, сейчас же только десять минут десятого! Мы не можем уйти, это наш праздник!

– Еще как можем! Давай ключи!

Ключи? Неужели он решил ночевать в ее доме? Да, похоже. Он ведь предельно ясно выразился! Чарли огляделась по сторонам: не ухмыляется ли кто? Но гостей больше занимали драматические всхлипывания Стейси. Никто не знал, что они с Саймоном ни разу не спали вместе, и Чарли боялась, что это и после свадьбы не случится.

– Я поеду с тобой! – заявила Чарли, схватив с вешалки куртку и сумку.

– Но я же только что пришла! – возмутилась Оливия. – Неужели Саймон подождать не может?

Уж в чем, в чем, а в умении ждать Саймону Уотерхаусу никто не откажет, – подумала Чарли. Он умел ждать так здорово, что сердце Чарли едва мхом не поросло! Чарли вытащила из сумочки сотовый и, несмотря на протесты Оливии, вызвала такси.

* * *

– Ну, ты мне расскажешь? – Саймон сидел на полу гостиной Чарли – колени подтянуты к груди, в руках непочатая банка пива. Кожа казалась серой и шероховатой, в волосах белела перхоть. Неужели перед походом в паб он душ не принял?

Чарли стояла посреди абсолютно пустой гостиной, готовой к ремонту, и от тоски готова была взвыть. Ради этого они ушли с помолвки? Чтобы тухнуть в грязных четырех стенах и терзаться бестолковой беседой?

– Господи, Саймон, какая разница?!

– Так ты мне не скажешь?

– Саймон, это телесериал о четырех жительницах Нью-Йорка! – простонала Чарли. – Они подружки и трахаются направо и налево.

– Его все видели! Все, кроме меня!

– Да на свете тьма людей, которые про него даже не слышали!

– «Закомплексованные извращенцы». Это я твою блестящую речь цитирую!

– Речь действительно удалась! – Чарли пыталась подбодрить себя: не раскисай, мол, нельзя! – Причину я уже объяснила. Кейт Комботекра сказала по секрету, что многие гости поливают нас грязью, вот я и подумала, что нужно лишить их удовольствия.

– Я иду домой! – вскочив на ноги, объявил Саймон.

Чарли загородила ему дорогу:

– Так ты сбежал с нашей помолвки, чтобы расспросить меня о «Сексе в большом городе»? Неужели только ради этого? Неужели ты не слышал, что болтают о нашей интимной жизни, вернее, ее отсутствии? По словам Кейт, об этом все кому не лень шушукаются! Может, ты инсценировал наш совместный побег, чтобы доказать обратное?

– Проблема в том, что я слышал от тебя! – заорал Саймон. – «Безнравственные, распущенные, несдержанные на язык...» Слава богу, моих родителей не было!

– До сих пор боишься, что папочка с мамочкой увидят мое истинное лицо?

– Но даже их присутствие тебя бы не остановило, верно?

– Их. Там. Не было. Ты ведешь себя глупо, в тебе поруганное тщеславие играет!

– А в тебе извращения и... эксгибиционизм. История про начальную школу – это правда? Все остальное было полной ерундой, вот я и спрашиваю...

– Так ты считаешь ее лишь предлогом, удобным поводом оплевать католиков?

– Для тебя ничто не свято, ты кого угодно оплюешь, чем беззащитнее, тем лучше!

Удивленная его вспышкой, Чарли отступила на шаг. «Стейси Селлерс еще дешево отделалась!» – подумала она.

– Саймон, кто это беззащитный? Католики?

– Так что на самом деле случилось? Учительница сказала: «Поблагодарим Марию», и ты не поняла, в чем дело? Прости, но тогда... – Саймон не договорил, отвернулся и закрыл лицо руками.

– Но тогда – что?..

– Тогда что у нас общего? Мы живем на одной планете?

«Не может быть! Этого не может быть!» – в панике подумала Чарли, а вслух сказала:

– Поступай как знаешь, отговаривать не буду! – Она вышла из гостиной и поднялась на второй этаж.

Дверью Чарли решила не хлопать, наоборот, аккуратно прикрыла. Речь пришлась по вкусу и Лиззи Пруст, и Дебби Гиббс. Ужасная, разнузданная речь. И что на нее нашло? «Безнравственные, распущенные, несдержанные на язык...» Саймон еще «портящие жизнь всем вокруг» пропустил!

Горестное «Эх!» повисло в спертом воздухе спальни. Интересно, а что подумала о заключительной части речи Кейт Комботекра, которая подвигла ее на рискованное выступление?

Дверь открылась.

– От чего не станешь отговаривать? – спросил Саймон. Вид у него был несчастный, впрочем, как всегда.

– Разорвать помолвку! Вот кольцо! – Чарли сняла кольцо с безымянного пальца. – Из-за самого крохотного бриллианта в мире препираться не стану.

– Я... У меня и мыслей таких не было. Слушай, прости меня, напрасно я разозлился!

– Да неужели? – От сердца отлегло, но она не покажет этого, ни за что не покажет! Хотя досадно. Скольким потенциальным женихам понравилась бы история про Марию? Миллиардам, ну как минимум миллионам, причем большинство тут же потащили бы ее в койку!

– На службе был трудный день, – начал оправдываться Саймон. – Пришлось говорить человеку...

– Бедняжка! А в столовой бифштексы и почки в тесте прямо на тебе закончились?

– Заткнись и надень чертово кольцо! – прорычал Саймон.

– Вчера у меня тоже был трудный день на службе! – рявкнула Чарли. – Настолько трудный, что даже в выходной расслабиться не удалось, тем не менее я ухитряюсь вести себя прилично. Точнее, ухитрялась, пока ты на меня не накинулся! – Чарли смахнула слезы и надела кольцо. «Из-за самого крохотного бриллианта в мире...» Неправда, и говорить так не следовало. – Извини, кольцо мне очень нравится, и ты это знаешь! – произнесла она, а про себя подумала: «Если мы поженимся и если из нашего брака выйдет толк, он первым будет спрашивать меня, как дела на службе!»

– Всю вторую половину дня я провел с человеком, который признался в убийстве, – сообщил Саймон. – Проблема в том, что женщина, которую он якобы убил, жива.

Чарли вмиг позабыла о личных неурядицах.

– Что?

– Да, звучит ошеломляюще, у самого мороз по коже. Сидеть с тем типом в одном кабинете – то еще удовольствие!

– Расскажи, как все было, – неожиданно для себя попросила Чарли.

Праздник в честь помолвки и ссора отступили на второй план, она мысленно перенеслась во вчерашний день. Вот приемная полицейского управления. Вот Рут Басси – хромающая, с дрожащим голосом, которая боится, что случится что-то ужасное, боится, а чего именно, не знала сама.

«Нет, нет, нет! Не может быть, что я снова ошиблась!»

– С самого начала я не присутствовал, меня только сегодня привлекли, – пояснил Саймон. – В первый раз тот тип пришел вчера, и его допрашивал Гиббс.

– Вчера? В какое время? Как зовут того человека?

– Эйден Сид.

– Невероятно!

– Ты его знаешь?

– Не совсем. Так в какое время он появился?

– Между часом и двумя, – нахмурившись, ответил Саймон.

Чарли шумно выдохнула.

– Без десяти двенадцать у здания управления меня караулила его подружка. Дожидалась, когда я заступлю на смену.

– Его подружка?

– Да, представилась как Рут Басси.

– Эйден упоминал ее, – кивнул Саймон. – Не по фамилии, естественно, он звал ее просто Рут. Что хотела от тебя Рут?

– Видимо, то же самое, что Эйден – от вас с Гиббсом. Заявила, что ее друг уверен, будто убил женщину по имени Мэри Трелиз.

– Про это я тоже слышал, – сказал Саймон.

– И добавила, что этого не может быть, поскольку Трелиз жива. Я сперва решила, что нарвалась на душевнобольную, и задала несколько вопросов о ее жизни и работе. Чем больше мы разговаривали...

– ...тем больше ты убеждалась, что она в своем уме? – перебил Саймон. – Болезненно замкнутая, но в своем уме.

– Болезненно замкнутая – это еще мягко сказано. Я в жизни немало неудачников и размазней перевидала, но Рут Басси – настоящая чемпионка мира. Тряслась от страха, плакала, то и дело уходила в себя, врала, причем явно и по-глупому. Она сильно хромала и сказала мне, что растянула лодыжку. Я заметила, что «растянутая» лодыжка распухшей не выглядит, и она на ходу перестроилась: мол, стерла ногу.

Расхаживая по комнате, Саймон покусывал большой палец – так он обычно пытался сосредоточиться.

– Эйден Сид, наоборот, держался очень твердо. Был сдержан. Сперва я тоже решил, что по нему психушка плачет, но нет, он рассуждал здраво, даром что настаивал на совершенно невероятном. Мои доводы слушать отказывался, сказку свою повторил раз тридцать, очень четко.

– В смысле – здраво?

– Я попросил описать внешность убитой, и Сид деталь за деталью выдал подробный портрет. Сегодня утром я встретился с той женщиной и убедился: словесный портрет соответствует ее внешности...

– Ты встречался с Мэри Трелиз? – Почему-то эта мысль показалась Чарли абсурдной.

– Да, мы с Гиббсом видели ее паспорт и права. Потом она показала документы на дом, бумаги от адвоката, выписки со счета.

– Зачем столько всего? – удивилась Чарли. – Хватило бы паспорта и прав.

– Наверное, Мэри решила, что теперь полиция будет каждый день документы проверять, вот и собрала сразу все, чтобы доказать, насколько абсурден рассказ Сида. Она вела себя, словно... боялась, что мы с Гиббсом замыслили похитить ее личность.

– Говоришь, выглядела испуганной?

Саймон задумался.

– Да, Мэри хоть и хорохорилась, но страх я разглядел без труда.

Две испуганные женщины... Это Чарли совершенно не нравилось.

– А ты-то здесь при чем? Сида же сперва к Гиббсу направили!

Чарли приготовилась услышать, что на каком-то этапе Эйден потребовал встречи именно с Саймоном. Она еще не распрощалась с мыслью, что все это – чья-то грубая шутка, махинация, жертвой которой избрали ее. Если Рут Басси и Эйден Сид в курсе, что они с Саймоном помолвлены...

– Комботекра отправил Гиббса на другое задание, – объяснил Саймон. – Иначе говоря, счел, что Гиббс не справится.

– Комботекра считает, что Гиббс не способен проверить, жив человек или нет?

– Мэри Трелиз не впустила его, – сказал Саймон. – Поэтому дом изнутри Гиббс не видел и, естественно, не видел главную спальню, ту, с окнами на улицу. Вчера Сид заявил, что именно там бросил бездыханное тело Мэри Трелиз.

– Подожди. Когда, говоришь, он ее убил?

– Когда – Сид не сказал, почему – тоже. Зато сказал как: он ее задушил.

– По словам Рут Басси, Сид заявил ей, что убил Мэри Трелиз много лет назад.

– Уверена? – Саймон растерянно моргнул.

– Кто, она или я? Я уверена, что слышала эти слова от Рут, а Рут явно не сомневалась, что слышала их от Эйдена. Она же по памяти процитировала: «Много лет назад я убил женщину. Ее звали Мэри. Мэри Трелиз».

– Бессмыслица какая-то, – поворачиваясь к окну, пробормотал Саймон.

«Поэтому Комботекра и не хотел, чтобы Сидом занимался Гиббс», – подумала Чарли. Спиллингское отделение уголовной полиции чаще всего занималось преступлениями, в которых присутствовала логика. Люди калечат и убивают друг друга из-за денег, наркотиков, денег и наркотиков одновременно. Они воруют в магазинах, нарушают общественный порядок, терроризируют соседей, потому что иначе не способны вырваться из нищеты. Картина, безусловно, мрачная, но, по крайней мере, смысл в ней присутствует. Чарли уже собралась спросить, какими логическими доводами Сид убеждал его, что убил Мэри Трелиз, но Саймон заговорил первым:

– Много лет назад Сид убил Мэри Трелиз, оставил тело на кровати в главной спальне дома номер пятнадцать по улице Мегсон-Кресент, а теперь вдруг решил признаться и рассчитывает, что оно до сих пор там лежит? Полная бессмыслица! – Саймон поставил на гипотезе жирный крест. – Во-первых, «много лет назад» Трелиз в том доме не жила. Она купила его в 2006 году у семьи Миллс.

– Два года назад, – уточнила Чарли, понимая, какая реакция последует. Сможет она когда-нибудь вспоминать 2006 год и не чувствовать, как сосет под ложечкой?

– «Много лет назад» обычно значит больше, чем два года, – как по заказу ответил Саймон, – и тебе это прекрасно известно.

Возражений у Чарли не нашлось. По версии Рут Басси, Сид признался в убийстве в декабре прошлого года, следовательно, тогда 2006-й был лишь «прошлым годом».

– Что еще Сид рассказал тебе помимо того, что тело Трелиз оставил на кровати в главной спальне и что он ее задушил?

– Тело якобы лежало не просто на кровати, а посреди нее. Мол, он бросил Трелиз голой посреди двуспальной кровати. Сид несколько раз повторил, что он ее не насиловал, но больше ничего не сказал.

– Такие подробности Рут Басси не сообщила. – Чарли вытащила сигарету из лежащей на подоконнике пачки, но зажигалку не нашла. – Это Сид ее раздел или Трелиз просто разделась на его глазах? Они вместе спали?

– Он не сказал.

– Он был голый, когда ее душил?

– Тоже не сказал.

Чарли сомневалась, что придумает вопрос, который Саймон не задал Сиду. Саймон наверняка спросил, и не раз, обо всем, что упустил бы из виду Гиббс.

– На одни вопросы он отвечал весьма охотно и подробно, на другие вообще не реагировал.

– Его подружка вела себя точно так же.

– С подобной тактикой я еще не сталкивался, – покачал головой Саймон. – Сама знаешь, люди либо говорят, либо нет. Порой сначала молчат, но стоит подтолкнуть, языки развязываются. Или же, наоборот, врут напропалую, но стоит указать на нестыковки – тотчас затыкаются. Эйден Сид ни к одному из этих типов не относится. Создалось впечатление, что у него в голове два списка вопросов – разрешенные и запрещенные. Когда я задавал вопросы из первого списка, он старался отвечать поподробнее. Например, внешность Мэри описал вплоть до родимого пятна карамельного цвета под нижней губой – так и выразился, карамельного, – изящных мочек и жестких вьющихся волос, черных, с проседью.

– Мэри симпатичная? – поинтересовалась Чарли. – Не смотри на меня так, я же не спрашиваю, понравилась она тебе или нет, а факты выясняю.

– Пожалуй, нет, не симпатичная, – подумав, ответил Саймон.

– Но хотя бы привлекательная? Сексапильная?

Саймон промолчал. «Два списка вопросов в голове не только у Эйдена Сида!» – подумала Чарли, а вслух спросила:

– Сид в постели ее убил или уже потом тело переложил?

Этот вопрос был явно из «разрешенного» списка Саймона. «Неужели я на все готова, чтобы его порадовать? Неужели досрочно со службы уйду и стану разгуливать в жутких свитерах и с клюшкой для гольфа в руках?»

– Он убил ее в постели, – ответил Саймон и хлебнул пива. – Нет, ты только подумай, о чем мы говорим! «Перекладывал Сид тело или не перекладывал?» Если Сид с подружкой ненормальные, мы почти их прижали! Какое тело? Мэри Трелиз жива!

– Ты упомянул «разрешенные и запрещенные вопросы». Интересно, кто разрешает и запрещает? Рут Басси? Она тоже пичкала меня информацией, но только в ответ на определенные вопросы. Стоило чуть отклониться, порой просто задать логически вытекающий из ее же слов вопрос, и она замыкалась, то есть вообще ни слова не говорила, даже «Извините, ответить не могу».

– А если здесь фигурирует третий человек, который решает, что можно говорить, а что нельзя?

– Мэри Трелиз? – предложила Чарли, но Саймон лишь отмахнулся.

– Зачем ей подстрекать Сида с Басси к походу в полицию? А байка об убийстве зачем? Да и с какой стати Сиду и Басси ее слушать? – Ответов Саймон не ждал, прекрасно понимая, что у Чарли их нет. – Когда Гиббс спросил Мэри, не знакома ли она с неким Эйденом Сидом, она ответила «нет». Гиббс решил, она лжет, поэтому сегодня я спросил еще раз, сказал, сколько ему лет и что он багетчик. Она снова ответила «нет», и, по-моему, честно. Впрочем, на репетицию честности у нее были целые сутки. А вот Сид точно не прикидывался, его однозначно гложет сильное чувство вины. Не знаю, какие тараканы у него в голове, но мне такие не нужны. Он словно заведенный повторял: «Я убийца», твердил, что когда пальцы сомкнулись на шее Трелиз, то он почувствовал, будто умирает сам.

– Неужели прямо так и сказал?

– Да, – кивнул Саймон. – Шея у Мэри Трелиз тоньше, чем у тебя, пальцы Сида без труда бы на ней сомкнулись!

– Но ее никто не задушил, она жива-здорова! – Чарли содрогнулась. – У меня уже голова кругом. Много раз слышала, как люди сознаются в преступлениях, которых не совершали, но эти преступления неизменно совершал кто-то другой. Зачем сознаваться в убийстве живой женщины? По словам Рут Басси, Сид не рассказывал ей ни про спальню, ни про удушение. Спрашивается – почему?

– Наверное, не хотел сообщать подружке жуткие подробности.

– А о своих отношениях с Мэри Трелиз что сказал? Как они познакомились? – Ответ Чарли угадала по выражению лица Саймона. – Он не пожелал об этом говорить? – Чарли лихорадочно подбирала следующий вопрос, словно правильная формулировка могла пролить свет на непонятную ситуацию. На ум ничего не приходило. – Эту парочку нужно привлечь за то, что попусту тратят наше время!

– Не думаю, что попусту. Эйден Сид не похож на безмозглого лжеца, который просто решил поморочить голову полиции. Его в самом деле что-то терзает.

Чарли точно так же думала о Рут Басси, пока не нашла газетную вырезку.

– Что делать дальше, решит Комботекра. Сам я для начала взял бы показания у всех фигурирующих в этом деле. У Сида как минимум. Хотя, по большому счету, к чему эти показания? – Саймон нахмурился, явно подумав о чем-то другом. – А что собиралась делать ты, после того как переговорила с Басси?

– «Излишним рвением не страдаю» – вот мой девиз, – с горечью произнесла Чарли. – Я вообще не собиралась ничего делать, хотя Басси твердила, что сильно боится, что произойдет нечто ужасное. И слепой бы увидел: она сама не своя. Но, в отличие от вас с Гиббсом, я даже не проверила, жива ли Мэри Трелиз. – Чарли сунула сигарету в рот: вот оно, лучшее успокоительное.

– Ничего не понимаю... – признался Саймон.

Чарли выскочила из спальни и скатилась вниз по лестнице.

– Что? Что я такого сказал? – заполошенно выкрикнул Саймон, бросившись следом.

– Ничего, мне зажигалка нужна!

В гостиной на каминной полке лежало несколько зажигалок, все как на подбор пластиковые и одноразовые.

– Что ты не договариваешь?

– Это вопрос из запрещенного списка. Извини! – Чарли криво усмехнулась и закурила, тут же почувствовав, как волшебная сила никотина делает свое дело.

– Ты сказала, что Рут Басси ждала тебя возле управления?

– Неужели сказала?

«Слишком умен. И ему самому, и окружающим от этого только хуже», – подумала Чарли.

– Почему именно тебя?

Сумка висела на дверной ручке. Чарли достала из нее газетную вырезку.

– Басси забыла в кабинете куртку. Вот что лежало в кармане.

Саймон хоть представляет, насколько тяжело ей показывать эту статью? Может, он в свое время ее не читал? Он же принципиально не читает местную прессу.

Саймон остался в спальне, а Чарли взяла сигареты и через кухню вышла на задний двор, наплевав на холод и не надев ни куртку, ни кроссовки. Взгляд упал на «инсталляцию», как Оливия в шутку прозвала гору старой мебели, которую Чарли разобрала и вынесла во двор два года назад. «Неужели так трудно сложить все в контейнер и вызвать мусоровоз?» – с недоумением спрашивала Лив всякий раз, когда приходила в гости. Трудно или нет, Чарли не знала, а желания выяснять не было. «Соседи небось спят и видят, когда я перееду! – думала она. – Особенно те, кто, едва заселившись, разбили во дворах клумбы и лужайки и теперь любуются на тошнотворно-аккуратные белые, красные и синие островки. Какой смысл тратить время и силы, если газон крошечный?»

Почувствовав чье-то прикосновение, Чарли испуганно вскрикнула и лишь секунду спустя сообразила, что это Саймон. Он ласково обнял ее за плечи.

– Ну, прочитал?

– Клевета! – коротко ответил Саймон. – Как и все, что ты сегодня про себя наговорила.

– Разве то, что я не проверила информацию о Трелиз, не доказательство моей лени? – Чарли прекрасно поняла, что Саймон имеет в виду речь на празднике, но решила прикинуться дурочкой.

– Не уверен, – покачал головой Саймон. – Мы оба знаем: преступление совершено не было. Басси заявила, что Трелиз жива, – так оно и оказалось.

– Значит, Сэм Комботекра делу ход не даст. Разве оно для полиции? Три идиота разыгрывают идиотский спектакль, а мы-то тут при чем?

– Тебя устраивает такое объяснение? – со вздохом спросил Саймон. – Сид и Басси приходят в один и тот же день, но по отдельности и выдают две разные версии одной и той же истории... Тебе не хочется докопаться до сути?

– Рут Басси боялась, что случится нечто ужасное, – уже не в первый раз произнесла Чарли. Почему-то вспоминалась именно эта часть разговора, и теперь она чувствовала: если это и махинация, то потенциальная жертва не она.

– Если хотим двигаться дальше, кое-что обязательно должно случиться.

– Что именно? – Вопрос был риторический, но Чарли думала о другом: «Он до сих пор меня обнимает, не должен, но обнимает!»

Саймон принялся напевать «Прогулку по воздуху» Аледа Джонса.

– Кстати, дальше будешь двигаться ты один, а вовсе не «мы», – напомнила Чарли. – Я под началом Пруста больше не служу.

3

2 марта 2008 года, воскресенье

Я испуганно вздрагиваю: привычную тишину дома нарушает резкий звон. Вата в ушах тут же исчезает, адреналин заставляет двигаться. Наступать на стертую ногу еще больно, поэтому в гостиную я медленно хромаю и, не скинув одеяло, в которое кутаюсь, как в шаль, хватаю трубку после третьего гудка. Выдавить «Алло!» я не силах. Не могу обольщать себя надеждой.

– Это я.

Эйден! Тиски разжимаются, нервное напряжение спадает.

– Ты вернешься? – спрашиваю я. Вопросов у меня превеликое множество, но в данный момент важен только один.

– Да, – отвечает Эйден. Я жду обычного продолжения: «Рут, я всегда возвращаюсь, ты же знаешь!» – но на сей раз его не слышу. Тишину нарушают лишь глухие удары моего сердца.

– Где ты был? – спрашиваю я. Он отсутствовал дольше обычного – целых два дня.

– Работал.

– В мастерской тебя не было.

В трубке тишина. Эйден жалеет, что дал мне ключ? Неужели сейчас попросит вернуть? Ключ Эйден мне дал, как только я начала работать у него, – один и от мастерской, и от квартиры. Мне это казалось знаком особого доверия.

Две последние ночи я отчасти провела в неопрятной квартирке за мастерской, плакала и ждала возвращения Эйдена. Измученная и обессилевшая, я периодически засыпала, но вскоре просыпалась с уверенностью, что, вернувшись, Эйден будет искать меня в моем доме. Бессчетное число раз я металась из одного конца города в другой, чувствуя, что опоздаю, упущу Эйдена буквально на долю секунды.

– Рут, нам нужно поговорить.

Ну конечно, слава богу, он это понял! Я начинаю плакать.

– Тогда возвращайся.

– Я уже в пути, никуда не уезжай. – Не дав сказать ни слова, он отсоединяется.

Конечно, конечно, я никуда не уеду. Куда мне ехать? Я ползу обратно в холл, где с шести утра сидела по-турецки, глядя на небольшой монитор у входной двери. Онемевшее от неподвижности тело ломит. Ликвидировать двухдневный бардак и навести порядок нет сил, но я должна.

Пульт нужно убрать на место: заметив его на полу, Эйден поймет, что я просматривала кассеты, и рассердится. Я гляжу на монитор. Вдруг отвернусь на секунду – и пропущу нечто важное? Зернистая черно-белая картинка меняется: вместо округлых тисовых изгородей, окаймляющих парк с одной стороны, я вижу тополя, растущие с другой стороны от дома, и парковые ворота. «Никто не проберется незамеченным. Никто».

Я поднимаю пульт и выпрямляюсь, но так неловко, что задеваю краем одеяла и опрокидываю переполненную, зловонную пепельницу, которая в последнее время стала моей лучшей подругой. «Черт!» – бормочу я, досадуя, что не спросила Эйдена, где он находится. Когда он вернется, через пять минут или через два часа? Испачканная кровью туфля валяется у входной двери – именно там я бросила ее в пятницу: хотелось скорее в ванную, вымыться.

Если бы я сказала Чарли Зэйлер, что у меня в туфле камешек, она наверняка бы скомандовала: «Разувайтесь!» Разве сумела бы я объяснить, что не замечать камешек гораздо проще?

В ванне тоже осталась кровь. Надо было еще в пятницу ее вытереть, да сил не хватило. Я тогда с трудом доковыляла до ванной, сунула ногу под кран и включила воду. Бойлер снова сломался. В доме было не теплее, чем в парке, а вода из крана текла и вовсе ледяная. Зажмурившись, я мыла истерзанную стопу, пытаясь нащупать и удалить то, что в нее вонзилось. Под холодной водой нога запульсировала, и, когда в ванну упало что-то твердое, мне стало дурно.

Не открывая глаз, я сняла душ и принялась поливать в разных направлениях, пока не сочла, что острый предмет исчез в сливе.

Стараясь наступать только на пятки, я выношу в мусорный контейнер изуродованные туфли вместе с пустой бутылкой из-под водки. От движения окоченевшее тело немного согревается. Быстро сметаю пепел и окурки, затем как следует ополаскиваю ванну, то и дело отдыхая, чтобы не упасть в обморок от слабости. Батончик мюсли и пачка чипсов – вот и все, что я съела за сегодняшний день.

«Рут, нам нужно поговорить!»

Необходимо двигаться, иначе в голову полезет самое страшное из того, что может наговорить Эйден, и я захлебнусь в панике.

Только собираюсь положить пульт на полку рядом с монитором, как за окном гостиной раздается шум. Я замираю и прислушиваюсь. Почти через целую минуту шум раздается снова, на сей раз отчетливее. Ветки колышутся, значит, у моего дома кто-то стоит. Я опускаюсь на колени, ползу в гостиную и скрючиваюсь за креслом.

Пусть это будет Чарли Зэйлер! Путь принесет куртку, которую я забыла в ее кабинете. Господи, пусть это будет Шарлотта! Она меня не обидит, хотя в пятницу мне не терпелось от нее избавиться.

Услышав смех и два незнакомых голоса, выглядываю из-за кресла и вижу на улице подростка. Он расстегивает ширинку и кричит приятелю, чтобы подождал, отлить, мол, надо. На щеках и подбородке щетина, из-под джинсов на добрых три дюйма торчат боксеры. Я закрываю глаза и прижимаюсь к подлокотнику. «Это просто дети, они ничего о тебе не знают и вообще тобой не интересуются». За деревьями слышен голос второго пацана, называющего приятеля свиньей. Сегодня меня не волнует, что мальчишка наверняка обмочил стену моего дома, хотя при обычных обстоятельствах возмутило бы до глубины души.

Парень уходит, а я все сижу за креслом – надо же удостовериться, что он не оглянется. Вот он мелькает в первом окне эркера, потом во втором, потом в третьем, поправляет джинсы и скребет затылок, не чувствуя моего пристального взгляда. Если бы он сейчас обернулся, наверняка увидел бы меня.

Остекленный витражным стеклом эркер – гостиная словно в витрине находится – и убедил меня снять именно этот дом. Малькольм признался, что арендаторов найти непросто. «Сами видите, тут не уединишься!» – вздохнул он, едва мы приблизились к воротам парка, явно решив заранее перечислить недостатки Блантир-Лодж. Чтобы въехать на территорию парка на машине или, наоборот, выехать за нее, мне придется поднимать тяжелый шлагбаум, а потом, разумеется, опускать. Гостиная и спальня неправильной формы: в обеих комнатах один угол словно срезали. «Скрывать бесполезно, – продолжал Малькольм, – вы же все равно заметите!»

– К уединению не стремлюсь, – заявила я тогда. – Нет ничего плохого в том, что я буду видеть людей, а люди – меня. – Собственные слова удивили, и я не знала, правда это или полная противоположность моим чувствам. Помню, что подумала: если спрячусь, никто не сможет мне помочь.

– Купите себе хорошие занавески, – посоветовал Малькольм, и я поежилась, представив за плотной тканью два лица – Его и Ее.

– Нет! – ответила я специально для Малькольма, которому вообще-то было все равно. – Я хочу видеть парк, раз уж решила в нем поселиться.

Я с удовольствием делила бы парк с прохожими, детьми и бегунами. Он мог быть моим садом, за которым не нужно ухаживать, потому что он принадлежит государству. Свежий воздух, зелень, среди людей, но вдали от толпы, – парк подходил мне идеально.

– У прежнего жильца были японские ширмы, – гнул свое Малькольм, явно не услышав моих слов. – Большие, за такими обычно переодеваются. Он приставил по одной к каждому окну.

– Не буду закрывать окна, – заявила я, решив, что если в доме есть шторы, то сниму и их. К фасаду крепились два фонаря, направленные на широкую тропку, которая делила парк пополам. – Когда на улице темнеет, фонари включаются автоматически?

Малькольм кивнул, и я поняла, что даже во мраке увижу краски. Ночью из любого окна гостиной смогу наслаждаться великолепием деревьев, кустарников и цветов – темно-зеленым, красным, пурпурным. «Парк разбивали со знанием дела», – подумала я, глядя на блестящие ягоды черной калины, вечнозеленый зверобой и хебе, посаженные вокруг веера новозеландского льна.

– Когда можно въезжать?

– Какая вы быстрая! – засмеялся Малькольм. – Может, сначала внутрь заглянете?

– Я здесь живу! – покачала головой я и отступила на шаг, чтобы запечатлеть в памяти домик с обвитой диким виноградом крышей. Я могла бы любоваться им часами. В моем сознании его живописный вид ассоциировался с выздоровлением. Именно живопись, картина поселила во мне надежду, что при желании я смогу наладить свою жизнь. Разумеется, Блантир-Лодж был не картиной, а домом, нужным мне жильем. Тем не менее я считала его красивым и в то время верила, как бы высокопарно это ни звучало, что все красивое и близкое по духу способствует моему выздоровлению.

Вероятно, поэтому, даже когда Малькольм двинулся дальше, я осталась стоять перед домом. Делая шаг навстречу выздоровлению, я каждый раз испытывала странное, абсолютно неправильное чувство, что спешить некуда.

После разговора в лондонском отеле выздоровление остановилось. Картины, которые я так долго собирала, больше не помогли, как и проволочные зверушки, и резная деревянная скульптура, и керамика, и абстрактные металлические фигурки, заполнившие новый дом. Пока не разберусь, что не так с Эйденом, и не залечу его раны, мне ничто не поможет.

Дверь неожиданно распахивается. Эйден! На нем туфли, которые он ждал целых два года, – ту историю я услышала сразу после знакомства – и черный, единственный в его гардеробе пиджак. В пиджаке, больше напоминающем куртку, Эйден похож на мусорщика, точнее, на мусорщика тех времен, когда работники коммунальных служб еще не носили оранжевую люминесцентную форму.

Эйден сразу замечает, что я держу в руках. Он подходит ко мне и забирает пульт.

– Хватит! – качает головой Эйден. Неужели речь о будущем? Он больше не позволит мне просматривать кассеты? Эйден нажимает на кнопку, и монитор отключается.

Те, кто заходит в дом, замечают над дверью монитор, только если оборачиваются, ну и когда уходят, конечно. Впрочем, кроме меня сюда заходят лишь Эйден и Малькольм. Ландшафтный дизайнер Калвер-Вэлли каждый дюйм этого дома по памяти нарисует, а мои родители Блантир-Лодж ни разу не видели.

– Он снова наведывался, – сообщаю я Эйдену. – И вчера, и сегодня утром. Шел по дорожке и опять разглядывал дом.

– Ясное дело, наведывался. Он же собаку выгуливает. Пожалуйста, не начинай снова! – На лице Эйдена боль и огорчение: он хочет поговорить не об этом.

– Где ты был? – спрашиваю я.

– В Манчестере. – Эйден снимает пиджак. – Джинетт понадобилось несколько новых рам. Пришлось делать их на месте.

Он снял пиджак! Он остается!

– Слушай, тут прямо Северный полюс! Бойлер опять сломался?

Я пристально смотрю на Эйдена. Как бы мне хотелось ему верить! Джинетт Голенья, директор Манчестерской художественной галереи, и раньше вызывала к себе то одного Эйдена, то нас обоих. От Спиллинга до Манчестера три часа езды, но Джинетт охотно платит за бензин и за отель. Эйден – один из немногих багетчиков, которые никогда ни на чем не экономят. В своей профессии он лучший – об этом я тоже услышала сразу после знакомства.

– Не веришь мне, спроси у Джинетт, – предлагает Эйден.

– Почему не позвонил? Я же вся извелась!

– Прости! – Он обнимает меня за плечи. – До отъезда в Манчестер я был в полиции.

Новость для меня как гром среди ясного неба.

– Что?

– Ты прекрасно слышала!

Я отстраняюсь, заглядываю Эйдену в глаза и вижу: что-то изменилось. Такое ощущение, будто... Даже не знаю, как выразиться. Такое ощущение, будто он успокоился. Невидимая война, бушевавшая в его душе с памятной поездки в Лондон, закончилась. Я сжимаю волю в кулак и жду, что он скажет. Сама я ничего менять не хочу.

Тогда зачем я караулила Чарли Зэйлер у входа в управление?

– Они бы все равно до меня добрались, иначе просто не бывает. Вот я и решил: чем томиться ожиданием, лучше отправлюсь к ним сам.

– Я тоже, – вырывается у меня. Эйден не рассердится: я поступила так же, как он.

– Ты была в полиции?

О том, что я ждала именно Шарлотту Зэйлер, лучше не говорить: получится слишком похоже на преступный сговор.

Эйден улыбается. Судя по блеску в глазах, его переполняют эмоции.

– Поверила! – вздыхает он. – Ты наконец-то поверила, что я ее убил!

– Нет!

– Да, Рут. Иначе бы ты не пошла в полицию.

– Я не верила и не верю! Как же так, Эйден? Как я могу верить, что ты убил Мэри, если собственными глазами видела ее живой и невредимой?!

Эйден молчит.

– Что сказали в полиции?

– То же самое, что ты. Вчера ко мне приходил детектив Саймон Уотерхаус.

– Вчера? Детектив сюда приходил? – недоумеваю я. Вчера я за двоих надрывалась в мастерской и проверяла все потенциальные тайники в поисках картины Мэри. – Ты же вчера был в Манчестере!

– Не надо подлавливать меня, Рут! – после долгой паузы цедит Эйден. Даже не пытается увязать только что сказанное с ложью про Манчестер.

Наверное, нужно закрыть тему, но я не могу.

– Где картина? Что ты с ней сделал? Где ты сегодня ночевал? У Мэри?

Лицо Эйдена превращается в маску.

– Думаешь, я смог бы туда пойти, даже если бы захотел? Будь моя воля, я бы на щепки этот дом разнес!

Я тоже не могу там находиться! Прошлой ночью, когда Эйден не пришел, когда я заглянула в мастерскую и никого не обнаружила, когда ожидание стало невыносимым, я решила, что должна снова побывать на Мегсон-Кресент. В половине третьего утра я села в машину, пяткой нажала на педаль сцепления и сказала себе: «Нужно съездить к Мэри». Я ведь уже к ней ездила, а если справилась с чем-то однажды, справлюсь еще раз. Но я не смогла. Когда свернула на Сибер-стрит, увидела детскую площадку Уинстэнли-Истейт, все эти десятилетние слои краски, облезающие с горок, качелей и каруселей, здоровая нога нажала на тормоз. Пришлось развернуться и ехать домой. Каким бы ничтожным ни был шанс застать Эйдена у Мэри, искушать судьбу я не желала. Я бы просто этого не вынесла!

– Зачем мне возвращаться в дом, где совершил убийство? Зачем? – с перекошенным от боли лицом вопрошает Эйден.

– Но... разве тот детектив не объяснил, что Мэри жива? Разве он не ездил на Мегсон-Кресент и не разговаривал с ней? – Я стремительно теряю контроль над ситуацией. В последнее время такое чувство возникает постоянно, от других я уже отвыкла.

– Да, он ездил и разговаривал. – Эйден меряет гостиную шагами. – Та женщина, кем бы она ни была, твердит, что никогда обо мне не слышала.

– Что значит «кем бы она ни была»? – Холодные волны страха накрывают меня с головой. – Неужели он не проверил...

– Та женщина предъявила водительские права и паспорт. Ее зовут Мэри Трелиз, а внешность до мелочей соответствует словесному портрету, который я составил.

– Эйден, я...

– Вот, имею результат! – неестественно громко восклицает Эйден. – В полиции мне не верят и делу хода не дадут. – Он зло усмехается, издеваясь, судя по всему, над собой. – Никто не ворвется сюда среди ночи и не утащит меня в кутузку. Это нужно отметить!

– Эйден...

– Ура мне, троекратное ура! – Брызги слюны попадают мне на лицо. – Почему шампанское не открываешь? Не каждый день твоему любимому сходит с рук убийство!

* * *

С Эйденом мы познакомились не случайно. Я составила подробнейший план, хотя, чтобы претворить его в жизнь, понадобилось все мое самообладание. Двадцать второго августа прошлого года я встала, надела джинсы с футболкой, сунула ноги в шлепанцы – наряд не менялся с начала лета – и села в машину, не дав себе шанса передумать.

Адрес Эйдена, записанный на обороте квитанции, лежал в кармане джинсов. Где находится «Багетная мастерская Сида», я знала наизусть, но с бумажкой было сложнее отказаться от плана. В книгах это называется дополнительной мотивацией. Я и до этого ее несколько раз использовала – вроде помогало.

Я оставила машину в конце Димейн-авеню, откуда к реке убегает грунтовая дорога, и пошла пешком. Чтобы снять напряжение, я отсчитывала шаги и на сороковом увидела здание из серого кирпича с плоской крышей и широкой деревянной дверью, нижняя часть которой покоробилась, потрескалась и вздулась, как шелковая юбка. Дверь оказалась приоткрыта. С внутренней стороны виднелись две большие петли и два засова размером еще больше. И те и другие покрылись ржавчиной, напоминающей экзотический красно-коричневый мох. Будь дверь закрыта, я вряд ли набралась бы смелости постучать.

Сол Хансард, до недавнего времени мой босс в Галерее Спиллинга, гарантировал, что Эйден обрадуется знакомству со мной. Сол повторял это тысячу раз, а я не верила, потому что до сих пор везде оказывалась не ко двору. Я стояла у приоткрытой двери и слушала «Мадам Джордж», песню Вана Моррисона. Постучав, я стала ждать, слушать уже бешеный стук своего сердца и смотреть в длинное прямоугольное окно в пластиковой раме, единственное, насколько успела разобрать. Оно было справа от меня и тянулось вдоль всего здания. Сквозь него я и разглядела трубки люминесцентных ламп, бетонный пол, у стены десятки деревянных планок, и крашеных, и необработанных, два больших стола, застеленных чем-то вроде разноцветных бархатных скатертей, и маленький приемник с перепачканной краской антенной. На одном столе были разложены рулон коричневой бумаги, ножницы, клещи, большой макетный нож, стопки каталогов.

Эйдена Сида не наблюдалось.

Несмотря на жару, я дрожала и нервничала до тошноты. Страшно хотелось сбежать, благо – малодушно уверяла я себя – имелись все основания. Я ведь постучала, но никого не было. Что же теперь делать, не входить же без приглашения? Пальцы судорожно сжали ключи от машины. Убегу! Больше ни к одной мастерской близко не подойду! Никто не догадается, что я приезжала. Эйден Сид, где бы и кем бы он ни был, вообще не в курсе...

Сол Хансард догадается! Сол этого на тормозах не спустит. При одной мысли о Хансарде стало стыдно. Хватит с меня его записок и отеческого участия! Следовало убедить его, что я в порядке, а для этого существовала одна-единственная возможность.

«Это отрицательная мотивация! – одернула себя я. – А нужна положительная!»

Я постучала снова, громче и настойчивее.

«Если справлюсь, если хватит смелости предложить Эйдену Сиду свои услуги, я снова начну зарабатывать деньги, – обещала я себе. – Тогда смогу подольше остаться в Блантир-Лодж и завесить стены новыми картинами. Я должна, иначе просто нельзя!»

В то время на ночь я читала книгу под названием «А если все получится?». «Мы научим вас жить надеждой, а не страхом!» – сулил текст на обложке.

После третьего стука послышался низкий мужской голос. «Иду!» – крикнули мне с таким раздражением, словно отвечали уже несколько раз, а я не унималась. В дверях возник Эйден, истрепанным полотенцем вытирая мокрые руки.

– Слушаю вас! – проговорил он, оглядывая меня с головы до ног.

* * *

Чувства, которые я испытала, впервые увидев Эйдена, – самое яркое воспоминание о том дне. Дело было вовсе не в привлекательности, хотя его физические данные я оценила моментально. «Это он, тот самый», – крутилось в голове. Я смотрела на совершенно незнакомого человека и понимала: он подходит идеально, правда, для чего именно, не могла объяснить даже себе. Я просто знала, что хочу остаться с ним навсегда.

– Я занят, – холодно объявил Эйден. – Что вам угодно?

Потрясенная своими ощущениями, я почти забыла, зачем пришла.

– Э-э... Я от Сола Хансарда из Галереи Спиллинга. Он сказал, что вы ищете помощника, – пролепетала я, оглядывая блестящие погончики на черном пиджаке-куртке, щетину на подбородке, темные, почти черные волосы, которые давным-давно не расчесывали. К верхней губе тянулся кривоватый шрам. Эйден подошел ближе, и я увидела, что глаза у него темно-синие с серыми крапинками вокруг зрачков. По первому впечатлению я решила, что ему слегка за сорок.

Эйден тоже буравил меня взглядом.

– Я никого не ищу.

– Ой! – Сердце упало, решимость таяла, как снег на солнце.

– Но это не значит, что мне никто не нужен, – просто искать нет времени.

– Значит, вы заинтересованы...

– У меня не десять рук, сам все не успеваю! – И Эйден фыркнул, словно я в чем-то его упрекала. – Вам нужна работа?

– Да, могу приступить немедленно.

– Вы багетчица?

– Я... – Вопрос застал врасплох, но я постаралась себя не выдать. За время работы у Сола я не сделала ни одного багета и понятия не имела, что к чему. Только интуиция подсказывала, что «нет» говорить нельзя. Продолжить разговор с Эйденом хотелось не меньше, чем пару минут назад – сбежать. Просто так он от меня не отделается! Необъяснимое влечение к незнакомцу пугало. – Сейчас я без работы, – призналась я. – Какое-то время работала у Сола в Галерее Спиллинга, но потом...

– Сколько вы у него работали?

– Почти два года.

– Ясно... (Он улыбается или усмехается?) И что думаете о Хансарде как о багетчике?

– Ну... трудно сказать... – промямлила я, понимая, что каждый багетчик работает по-своему, но говорить об этом вслух неразумно.

– Так он обучил вас? – допытывался Эйден.

– Нет, – призналась я, решив, что лучше честность, чем вранье и отговорки. – Рамами занимался Сол, а я была администратором – отвечала на звонки, общалась с клиентами, находила покупателей на картины...

– За два года вы не обрамили ни одной картины?

Я покачала головой.

– Если приведу вас туда, – он кивнул на мастерскую, – и скажу: приступайте, вы сориентируетесь?

– Нет.

– Тогда вы мне не подходите. Я багетчик и ищу помощника, чтобы выполнять в два раза больше заказов, – проговорил он медленно и четко, словно глупому ребенку, и испачканной в краске рукой откинул волосы с глаз.

– Я научусь, – пообещала я. – На лету все схватываю.

– Вы администратор, а мне администратор не нужен, причем Хансарду я об этом говорил. Увы, он не слушает. Неудивительно, в голове у него полный бардак. Да вы наверняка в курсе, раз у него работали!

Неужели он меня испытывал? Я не собиралась чернить Сола, который всегда хорошо ко мне относился.

– Нельзя одновременно быть багетчиком и директором картинной галереи, – продолжал Эйден. – Хансард хватается за все и в результате по-настоящему ничем не занимается. Поэтому я и поинтересовался вашим мнением. Его рамы откровенно дрянные: он ни бескислотную бумагу, ни картон для паспарту не использует. – Наверное, вид у меня был совершенно озадаченный, потому Эйден тяжело вздохнул и проговорил: – Основная функция рамы – защитная, то есть когда снимут раму, картина должна быть в таком же состоянии, в каком ее туда поместили, сколько бы времени ни прошло. Это – первое, что должен усвоить багетчик.

Либо я совершенно запуталась, либо Эйден собрался предложить мне работу.

– Вы ведь Рут, правильно?

Уверенность в себе испарялась, словно пот. Вспомнилось последнее сообщение, которое Сол оставил на моем автоответчике. «Я дал тебе блестящие рекомендации. Если Эйден не дурак, он за тебя ухватится».

– Почему вы хотите здесь работать?

Это что, собеседование?

– Возможно, прозвучит банально, но я люблю искусство, – зачастила я, стараясь скрыть нервозность. – Нет ничего прекраснее...

– Насколько мне известно, вы тот еще администратор, – процедил Эйден. – Разругались с клиенткой Хансарда, прибыльного заказа его лишили.

– Кто вам сказал? – спросила я, отчаянно пытаясь сохранить спокойствие.

– Хансард, конечно, кто же еще?

Эйден, похоже, не врал, зачем ему? Гнев большой свинцовой гирей раздавил остатки здравого смысла. Сол выманил меня из дома и заставил прийти сюда, предварительно лишив малейшего шанса получить работу. Окончательно сломленная, я смотрела под ноги и умоляла себя не устраивать скандал. Сегодняшний случай далеко не единственный. В воспаленном сознании он стал магнитом, к которому железными опилками потянулись неприятные воспоминания. Тот же ужас, только в другом проявлении! После выпавших на мою долю мытарств страх, досада и унижение уже не внове. Каждое из этих чувств испытано и пропущено через себя, каждое узнаю, как старого друга, почти родственника.

– Простите за беспокойство, – буркнула я и зашагала прочь.

– Что, критика не по нутру?

Издевательский тон окончательно вывел из себя. Если бы не злость на Сола, я вряд ли решилась бы на то, что сделала дальше. «Бесстрашие – это страх, которым правят бесы» – где я это вычитала? Я развернулась и медленно, отсчитывая шаги, двинулась обратно к Эйдену.

– Основная функция моей психики – защитная, то есть по окончании разговора с вами я должна быть в таком же состоянии, в каком сюда приехала, – надменно заявила я. – Прошу вас, забудьте о моей просьбе и моем приходе вообще. Всего доброго!

Я побежала к машине, и на сей раз меня не окликнули. Я упала на сиденье и, тяжело дыша, захлопнула дверцу. Следовало навести порядок в мыслях. Насчет Эйдена я ошиблась и ничего особенного не почувствовала. Вообще ничего. Ошиблась я и насчет Сола: думала, он обо мне заботится, а он издевался.

Что же делать? Где работу искать? В галерее сблизиться с картинами и художниками не получалось. Мир искусства тесен, а спиллингский – тем более, я осознала это только что, не получив работу из-за недавнего скандала с клиенткой. Вряд ли Сол рассказал об этом только Эйдену. Можно, конечно, отправиться в Лондон, но тогда прощай любимый домик в парке! Интуиция подсказывала: вместе с ним я потеряю все.

Разумеется, я могла устроиться на обычную работу – уборщицей или кассиром в ресторан фастфуда, но к чему себя обманывать: нет, не смогла бы. Как бы я ни нуждалась в деньгах (а нуждалась я отчаянно), на все ради них я бы не пошла. Если нет занятия по душе, зачем жить? По привычке? Думаю, не стоит.

Я включила зажигание и тут же выключила. Отравление угарным газом – простейший вариант, тем более есть машина, и я в ней сижу. Если в багажнике найдется шланг, приступлю немедленно.

Мысли перепутались. В них вдруг возникли Он и Она, и в кои-то веки между нами не было противоречий. Неужели, сведя счеты с жизнью, я перераспределю вину за случившееся? Я ведь взяла вину на себя и несу ее бремя в одиночку. Я так устала. Потом... пусть кто-нибудь высчитывает оптимальные, справедливые для всех троих пропорции.

Услышав громкий стук, я вздрогнула и от сильного головокружения не сразу разобрала, что у машины стоит Эйден. Вот так штука! За пару секунд я напрочь о нем забыла. Эйден Сид потерял для меня интерес, как и весь мир, который я собралась покинуть. Не буду обращать внимания, пусть себе стучит.

Эйден распахнул дверцу.

– Что с вами? – испуганно спросил он. – У вас такой вид!

– Оставьте меня в покое!

– Вам плохо? Помощь нужна?

Очень хотелось пить. Весь день я ничего не ела и не пила – слишком сильно нервничала – и сейчас представила чашку горячего чая, стакан шипящей колы, да пусть даже выдохшейся... Из глаз потекли слезы. Может человек одновременно мечтать о смерти и о коле?

– Я полная идиотка! – прошептала я.

– Ваши профессиональные качества можно обсудить потом, – сказал Эйден. – Из-за таких, как я, расстраиваться не стоит. Не умею я собеседования проводить. Никогда подчиненных не нанимал, всю жизнь один. Если по-прежнему хотите работать у меня, я вас беру.

– Нет, не хочу. – Я вытерла слезы.

Эйден присел на корточки у раскрытой дверцы.

– Рут, Сол Хансард не обливал вас грязью. Наоборот! Сол лишь сказал, что вы нечаянно обидели его постоянную клиентку, от которой он мечтал избавиться. Если от клиента мечтает избавиться мягкий человек вроде Сола Хансарда... В общем, кошмарные клиенты есть у каждого из нас, спросите любого багетчика. Такие мнутся, жмутся, заставляют решать за них, а потом встают в позу и хают работу. Меня особенно раздражают неврастеники, которые вдруг замечают под стеклом пылинку, требуют снять раму и вычистить стекло. Приходится ставить новую раму, естественно, бесплатно.

Голова моя безвольно поникла, ладони взмокли – я поняла, что теряю сознание. К счастью, Эйден меня поймал.

– Что с вами? – с тревогой спросил он. – Давайте я отвезу вас в больницу!

– Все нормально! – проговорила я скорее для самой себя. – Я просто устала и проголодалась. Сейчас поеду домой и...

– Никуда вы не поедете! В таком состоянии за руль садиться нельзя. Пойдемте со мной!

Поддерживая обеими руками, Эйден помог мне выбраться из машины. От его прикосновений кожа едва ли не воспламенялась. Он повернул меня в нужную сторону, туда, мол, идем туда. Опираясь на его плечо, я добрела до мастерской.

– У вас есть кола? – пробормотала я, даже не пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы, и истерически захохотала. – Как видите, я на собеседованиях держусь не лучше вашего. Вот к чему привела попытка устроиться на работу!

– Я уже сказал, что беру вас.

– А я не хочу!

– Хотите, – тихо возразил Эйден, остановившись у двери мастерской и взглянув на меня. – Вам нужна эта работа, и дело не только в деньгах.

– С чего вы...

– Я лучший в своей профессии, и вам хочется работать в моей мастерской. Кстати, я тоже упрям. Эти туфли, – он показал на свою обувь, – я ждал целых два года. Мне порекомендовали сапожника из Хамблсфорда, великолепного мастера. Я отправился в Хамблсфорд и выяснил, что у него лист ожидания на два года вперед. Пришлось записаться и ждать. Запросто ведь мог купить в магазине готовую дрянь, но я не стал. Я не сомневался, что получу самое лучшее, поэтому и ждал два года. Старые туфли до дыр сносились, а я все ждал. – Явно смущенный, Эйден выдержал паузу и продолжил: – Хансард сказал, что вы прекрасный человек. Багетчик он хреновый, а вот в людях разбирается.

Мой ответ получился самым идиотским и бестолковым из всех возможных:

– Жаль, вашему сапожнику эльфы не помогали.

Эйден пропустил мои слова мимо ушей. Неужели в детстве не читал сказку «Эльфы и сапожник»?

– Что вы говорили, прежде чем уйти? Ну, об искусстве?

– Ничего особенного.

– «Нет ничего прекраснее...»

– Вы будете смеяться.

– Раз начали, говорите до конца! – нетерпеливо потребовал Эйден. – Ну?

– Я... просто одержима искусством, – густо краснея, призналась я. – Поэтому и устроилась работать к Солу.

– Вы художница? – Эйден прищурился.

– Нет, вовсе нет, художницы из меня бы не вышло.

– Вот и славно, – кивнул Эйден, – потому что мне нужен багетчик.

Он провел меня по захламленной мастерской в еще более захламленную жилую комнату – незаправленная постель, горы одежды, книг, дисков, немытой посуды... Я с трудом выключила внутренний голос, отметивший, что такой бардак простителен двадцатилетнему парню, а сорокалетнему мужчине – нет. Подобные мысли очень в духе моего отца, с которым мне не хотелось иметь ничего общего.

В комнате пахло фруктовым мылом или гелем для душа. Я поискала глазами раковину, но не увидела. Где же санузел? С другой стороны мастерской? Я уже собралась спросить, когда обратила внимание на стены и удивилась, что не сразу заметила главную «изюминку» комнаты. Три из четырех стен были завешаны не иначе как творениями самого Эйдена – рамами, как экстравагантными (одну венчала резная корона), так и простыми, деревянными и пластиковыми, темными и светлыми, с плоским и выпуклым багетом.

Необычным казалось и то, что все рамы были пустые.

Эйден присел перед маленьким холодильником.

– Хотите бутерброд с сыром? Боюсь, ничего другого... Хотя еще апельсиновый сок есть! – воскликнул он с искренним удивлением.

Эйден встал и перехватил мой восторженный взгляд.

– Говорю же, я самый лучший! – Он подошел ближе и стал показывать: – Вот эта, с рифлением по углам, в стиле Палладио, сделана в стиле греческого храма, а эта – совсем другая. Видите овы?{Орнамент, имеющий вид птичьих яиц, помещенных одно возле другого и образующих горизонтальную полосу.}

– Почему они пустые? Почему вы ничего в них не вставили?

– Это коллекционные рамы. И они не пустые – в них черный картон. Это как неоконченная фраза, художник хочет, чтобы вы задумались. – Он расхохотался. – Я вас разыгрываю! Это просто черный картон!

Не люблю, когда меня разыгрывают. Эйден вдоволь похохотал, но почему рамы пустуют, не объяснил. Если честно, меня это мало волновало. Все мысли были о бутерброде с сыром и апельсиновом соке. От голода ни о чем другом я думать не могла, а еще я боялась, что у меня пахнет изо рта. Неужели я даже зубы не почистила? Впрочем, если перекушу, можно будет не беспокоиться.

В маленькой квартирке Эйдена я вдруг остро почувствовала, как опустилась за последние два месяца. Почему так получилось? Что со мной? Почему я такая слабая?

– О чем вы думаете? – спросил Эйден, отрезая сыр заляпанным краской макетным ножом.

– Ни о чем!

– О чем-то же думаете.

Раз Эйден не ответил на мой вопрос о рамах, я тоже отвечать не обязана, и он прекрасно это понимал.

Эйден сделал мне бутерброд, налил сок, и я, сев по-турецки на пол, принялась за еду. Все было потрясающе вкусно.

– Хотите еще? – предложил Эйден, глядя, как я с волчьим аппетитом вгрызаюсь в бутерброд.

Я кивнула.

– Не расскажете, почему ушли от Хансарда?

– Тут и рассказывать нечего. Художница принесла картину, которую хотела вставить в раму. Я спросила, нельзя ли купить эту картину, но художница ответила, что нет, картина не продается. Тогда я спросила про другие картины, и она сказала, что вообще не продает свои работы.

– Что за безумие?! – воскликнул Эйден. Он стоял ко мне спиной и рылся в холодильнике. – Художник принципиально не продает свои работы? В жизни не слышал ничего подобного!

«Безумие? – содрогнувшись, подумала я. – А завесить стены пустыми рамами не безумие?»

– А дальше? – полюбопытствовал Эйден.

– Художница заявила, что я к ней пристаю. – Я глотнула сок, надеясь, что он сменит тему.

– Обычная служебная неприятность, – отметил Эйден. – Та к почему вы ушли? Хансард ведь принял вашу сторону?

Судя по тону, наверняка Эйден не знал. Выходит, Сол ему не рассказал?

– Останься я в галерее, пришлось бы встречаться с той женщиной снова и снова, – пояснила я. – Она регулярно в галерее появляется.

Эйден вручил мне второй бутерброд. На хлебном мякише отпечатались следы его пальцев.

– Нужно быть сильнее, – сказал Эйден, в упор глядя на меня. – Я не позволю вам уволиться из-за каприза взбалмошной тетки!

Не желая отвечать, я сосредоточилась на бутерброде.

– Вы ведь о чем-то умолчали, да? – не унимался Эйден.

Я кивнула.

Что мелькнуло в его глазах – страх или настороженность?

– Вы очень похожи на меня, я сразу это понял, поэтому и набросился на вас. – Эйден положил мне руку на плечо. – Все в порядке, больше спрашивать не буду, – пообещал он и взглянул на пустые рамы, словно заключая с ними безмолвный договор.

Когда Эйден повернулся ко мне, я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Обсудив основные вопросы, мы оба расслабились и говорили уже на устраивающие обоих темы – о рамах и искусстве в целом. Я еще бутерброд не доела, а Эйден уже начал рассказывать о своем ремесле все, что знал сам и считал нужным сообщить мне. В первую очередь я узнала о том, что все типы и модели рам позаимствованы из архитектуры. Из-под стопки черных футболок и вытертых джинсов Эйден достал старые потрепанные книги, показал мне фотографии табернаклей, коробчатых рам, рам для картин с иллюзией объема. Он обругал багетчиков вроде Сола, которые не знакомы с историей рам и не читают специальную литературу, досталось и составителям художественных альбомов – за репродукции необрамленных, «висящих в пустоте» картин, словно рама не часть произведения искусства.

Меня изумили его гнев и страстное желание сделать мой мозг копией своего, начинив той же информацией. Впрочем, копии бы все равно не получилось: кое о чем Эйден умолчал. Ни тогда, ни позже он не обмолвился о том, почему украсил стены пустыми рамами, а я так и не объяснила толком, почему ушла из Галереи Спиллинга. Эйдену я выдала сильно упрощенную версию, хотя все получилось не совсем так. Едва увидев ту картину, я поняла, что она должна быть моей, и я отчаянно убеждала художницу ее продать, надоедала, приставала до тех пор, пока та не вспылила.

Виновата я. Снова виновата я...

Разумеется, я не сказала Эйдену главное. Не сказала, потому что узнала это лишь несколько месяцев спустя. Художницу звали Мэри Трелиз.

4

3/03/2008

– Уотерхаус, вы издевались над сержантом Комботекрой?

– Нет, сэр.

– Забивали его бензобак крупой, подсыпали в кофе слабительное? – Снеговик сложил ладони, как для молитвы.

– Нет, сэр.

– Тогда почему же он не решается дать вам элементарное задание? Говорите, сержант, не бойтесь, я здесь и в обиду вас не дам!

Сэм Комботекра переступал с ноги на ногу, явно предпочитая находиться на свалке, на скотобойне – где угодно, только не в кабинете начальства.

– Саймон, тебе поручается взять показания по делу Беддоус.

– Мне? – На миг Саймон забыл о присутствии Пруста. – Ты же поручил это Селлерсу и Гиббсу!

– Сержант Комботекра передумал, – заявил Пруст. – Он решил, что это задание больше подходит внимательному педанту. Это все, Уотерхаус. А я с решением сержанта полностью согласен.

Саймон прекрасно понимал, что это значит. Комботекра «передумал» явно не по своей инициативе.

– Я согласен сделать часть работы при условии, что участие примут все, – заявил Саймон, анализируя сложившуюся ситуацию. Комботекре придется помогать, раз он его подставляет, пусть только посмеет отлынивать!

– Отлично! – улыбнулся Пруст. – Сержант, объясните, в чем заключается его часть работы.

Судя по виду Комботекры, кто-то сунул раскаленную кочергу в самую чувствительную часть его тела.

– Тебе поручается взять показания у всех потерпевших.

– У всех?! Их же двести с лишним!

– Двести семьдесят шесть, – уточнил Пруст. – Дело передается в ваше полное ведение, Уотерхаус. Никаких помощников, никаких начальников – только вы. Я же знаю, как вам важна самостоятельность. Вот и дерзайте! Мешать, наседать, навязывать свое мнение и докучать советами никто не станет. С сегодняшнего дня дело Нэнси Беддоус – ваша вотчина!

– Сэр, вы шутите! Двести семьдесят шесть потерпевших из разных городов – мне их за полгода не опросить!

Снеговик кивнул.

– Не в моем характере злорадствовать, Уотерхаус, кичиться властью или превосходством, даже если бы оно у меня было, но не могу не отметить, что, имей вы звание сержанта, которое давно могли получить и получили бы через несколько месяцев, если бы записались на экзамены...

– Так дело в этом?

– Попрошу не перебивать! Имей вы звание сержанта, сейчас руководили бы следственной группой и сами распределяли поручения...

– Я мог бы руководить следственной группой в сотнях миль отсюда. – Остатки самообладания Саймон сохранял с колоссальным трудом. В Спиллинге Чарли, родители, друзья и близкие. Пруст не заставит его переехать и нежеланное повышение не навяжет!

– Уотерхаус, вам нужно расширять кругозор! Это одна из причин, по которой вам поручается дело Нэнси Беддоус. Как вы сами заметили, для опроса потерпевших придется поколесить по стране. Неужели не интересно увидеть разные города? Вам прежде доводилось покидать Калвер-Вэлли на более-менее продолжительное время?

Саймону страшно хотелось убить Пруста за то, что устроил этот спектакль перед Комботекрой. Сэм Комботекра знал, что Саймон учился в университете Роундесли, но что все три года учебы он прожил с родителями, понятия не имел. А вот Прусту было известно все, каждая нелицеприятная подробность биографии Саймона. Какую он сейчас обнародует? Возраст, до которого Саймон жил с родителями? Воскресенья, которые он провел с матерью в церкви, вместо того чтобы мучиться похмельем в компании с университетскими приятелями?

– Сэр, вы наверняка шутите!

Пруст ухмыльнулся. Он пребывал в хорошем настроении, которое – вот чудо! – не собиралось его покидать. Судя по всему, оно могло продлиться целый день.

– Уотерхаус, пожалуйста, объясните мне, в чем дело. Вам поручают обычное задание, просят выполнить рутинную работу, почему же вы так реагируете? Почему лезете в бутылку и встаете на дыбы? – Не давая Саймону опомниться, Снеговик продолжил: – Я же не прошу вас надеть костюм гориллы и раздавать бананы в общественном транспорте! Я прошу лишь взять свидетельские показания у людей, которым Нэнси Беддоус через интернет-аукцион незаконно продала одежду, украденную в дорогих магазинах. Разве я виноват, что их так много? Разве я виноват, что миссис Беддоус тратила рабочее время на преступную деятельность, совершенно не соответствующую служебным обязанностям банковского служащего? Целеустремленности и усердия этой женщине не занимать! Ей на двести семьдесят шесть человек терпения хватило. Миссис Беддоус совершила преступление ради денег, а вам ради денег же придется его расследовать, конечно, это ведь ваша работа! – Пруст расплылся в улыбке, явно довольный четкостью своих выводов. – Полагаю, выполнив задание, показаний вы наслушаетесь под завязку и не захотите связываться с безответственными личностями, болтающими о несовершенных убийствах.

– Так речь об Эйдене Сиде? – зло воскликнул Саймон.

Надо было сразу догадаться! Он посмотрел на Комботекру, вместе с которым лишь час назад решил взять у Сида свидетельские показания. Неужели Комботекра доложил Снеговику? Наверняка. Саймону в наказание навязали Нэнси Беддоус, а Комботекру заставили участвовать в душераздирающем спектакле.

– Признаюсь, мне немного жаль, – проговорил Пруст. – Читать показания мистера Сида – одно удовольствие! Досадно, что нельзя вести расследование ради забавы! «Я не намерен объяснять, почему убил некую женщину по имени Мэри Трелиз. Я не намерен сообщать, когда именно убил мисс Трелиз. Я не намерен рассказывать, в каких отношениях состоял с мисс Трелиз до совершения убийства...»

– Сэр, мы с Саймоном думаем, что...

– «Я не намерен, – выкрикнул Пруст, начисто заглушив голос Комботекры, – комментировать заявления детективов Кристофера Гиббса и Саймона Уотерхауса о том, что 29 февраля 2008 года и 1 марта 2008 года они застали мисс Трелиз живой и здоровой в доме номер пятнадцать по улице Мегсон-Кресент, город Спиллинг, и ознакомились с несколькими документами, подтверждающими, что эта женщина действительно сорокалетняя Мэри Бернадетт Трелиз...»

– Сэр, если в подобной ситуации не брать свидетельские показания, лучше сразу все дела закрыть! – заметил Саймон. Получай, хитрый ублюдок! Прежде чем дело закрывать, пусть сперва докажет, что верно запомнил факты!

– Объясните, почему мы до сих пор не обвинили мистера Сида в даче заведомо ложных показаний? – рявкнул инспектор. Хорошего настроения как не бывало. Тем не менее Саймон почти не сомневался, что Пруст установил новый рекорд: прежде метать молнии он начинал куда быстрее.

– Трелиз заявила, что не знает Сида, но, по мнению Гиббса, она лжет, – начал Комботекра. – Вдруг Сид ее избил и бросил умирать, но она выжила, а сейчас отнекивается, опасаясь мести? – Голос Сэма звучал неуверенно: он говорил не своими словами, а повторял за Саймоном, наверняка из желания оправдаться перед ним за дело Беддоус.

– Мисс Трелиз выглядит как жертва побоев? Вы заметили шрамы, увечья или признаки ограниченной подвижности? Лекарства, рекомендации врача на столе, инвалидную коляску перед домом?

– Нет, сэр.

– Мы не обнаружили ни прямых, ни косвенных доказательств того, что Эйден Сид совершил преступление, – честно признался Комботекра. – Если, конечно, отбросить устные свидетельства.

– Устные свидетельства? – бесцветным голосом повторил Пруст. – То есть ложь?

– Сэр, я весь вчерашний вечер просматривал нераскрытые дела, искал созвучие рассказанному Сидом и Басси...

– Созвучие искали? Сержант, неужели вы музыкой увлекаетесь?

Комботекра вежливо улыбнулся, якобы отдавая должное остроумию шефа.

– Соответствий я не обнаружил, как ни расширял зону поиска, – ни одного убийства при невыясненных обстоятельствах, где бы имя или адрес жертвы напоминали имя и адрес Мэри Трелиз. Ни одного. Все три фамилии, Сид, Басси и Трелиз, я пробил по базе данных на совершивших тяжкие преступления, в том числе преступления сексуального характера, по базе данных на владельцев огнестрельного оружия, Национальной компьютерной сети полиции, по базе данных Министерства здравоохранения и социального обеспечения и по базе данных Фонда социального страхования. Все трое – те, за кого себя выдают, ни один не...

– Да, да, сержант, понятно, – отмахнулся Пруст. – Вы не упомянули, что эти трое не члены труппы оперного театра Роундесли и не играли в «Вест-Сайдской истории».

– Мы с Саймоном считаем, что, несмотря на все это, у Эйдена Сида следует взять письменные показания. – Комботекра нервничал, искренне считая, что храбро отстаивает свою правоту, поэтому его голос звучал громче обычного.

– Не только у Сида, – вмешался Саймон. – И у Басси с Трелиз тоже.

– Понимаю, вам хочется развлечься, но, к сожалению, не получится, – с фальшивой грустью заключил Пруст. – Нет ни времени, ни возможностей. Только представьте себе показания Мэри Трелиз: «В день, который неизвестный мне человек по имени Эйден Сид отказывается называть, он не лишил меня жизни...» – Пруст ударил кулаком по столу. – Да что с вами обоими?! Может, в середине восьмидесятых бифштексами не там, где надо, угощались? Тогда, если помните, бешенство свирепствовало!

– Нет, сэр. – Комботекра отступил на шаг. Храбрости в нем явно поубавилось.

– Об Эйдене Сиде я наслушался предостаточно, а если взглянуть на ваши взволнованные физиономии... Мальчишки, ей-богу! Жаль, что Санта не угодил с подарками, но в нормальную трубу разумных, так сказать, габаритов, увы, много не запихнешь.

В нормальную трубу разумных габаритов? Снеговик себя подразумевает? Сколько Саймон помнил Снеговика, тот всегда считал свое мнение истиной в последней инстанции. Вот и сейчас ему явно и в голову не пришло, что он сам больше напоминает дымящую трубу, чем здравомыслящего человека.

– Конечно, сэр! – подобострастно кивнул Комботекра. Если бы не присутствие Саймона, он бы, наверное, раскланялся.

– Отлично! А теперь убирайтесь и займитесь, наконец, бренными делами!

Комботекра попятился к двери, очевидно предполагая, что Саймон за ним последует, но тот лишь плотно закрыл за его спиной дверь.

– Уотерхаус, вы еще здесь?

– Да, сэр.

– Раз уж организовали нам маленький тет-а-тет, могу попросить об услуге? Пожалуйста, велите сержанту Комботекре называть вас детективом Уотерхаусом, а не Саймоном. Я уже несколько раз указывал ему на досадный промах, но он предпочитает фамильярность. На днях заявил, что ему, мол, будет приятнее, если я стану называть его Сэмом. – Пруст неодобрительно поджал тонкие губы. – Я ответил: «Друзья не разлей вода вроде нас с вами, Сэм, зовут друг друга ласкательными именами. Мой вариант ласкательного имени для вас – сержант Комботекра».

– Сэр, вы заблуждаетесь относительно Эйдена Сида! Разумеется, преступление еще не совершено, но мы с сержантом Зэйлер не сомневаемся: что-то назревает. Поэтому показания нужно взять уже сейчас и принять меры предосторожности. Нельзя отмахиваться от тревог и опасений! Вы ведь читали рапорт Гиббса. И когда было упомянуто имя Эйдена Сида, Мэри Трелиз перепугалась. С другой стороны, сержант Зэйлер уверена: Рут Басси тоже боится, хотя чего именно, говорить не желает...

– Тем не менее она ничего не предприняла, – перебил Пруст.

– Басси оставила в кабинете куртку, в кармане которой сержант Зэйлер обнаружила вырезку из местной газеты. Ту статью опубликовали в 2006 году. В ней говорится, что сержант Зэйлер... как она...

– В общем, о давнем проколе сержанта Зэйлер. На днях она совершила еще один, согласившись выйти за вас замуж. Но вы продолжайте!

– Вырезку со статьей Басси прятала в кармане. Сержант Зэйлер сопоставила ее с невероятной, полной неувязок историей той женщины и решила, что это... дурацкий розыгрыш. – Саймон понимал, что этим эпизодом вставляет себе палки в колеса.

– Что? – Пруст нахмурился так, что лоб превратился в гармошку.

– Сэр, сержант Зэйлер предпочитает молчать, но любое упоминание той истории очень ее расстраивает. Она решила, что Рут Басси тайком ведет журналистское расследование, ну, есть же программы, в которых добиваются увольнения неугодных чиновников и устраивают им разные ловушки. Сержант Зэйлер испугалась, что попадет на Би-би-си...

– Преступление еще не совершено... – медленно повторил Пруст. – Как называется тот фильм?

– Простите, сэр?

– Там еще тот актер играет, красавчик-сайентолог, у которого вторая жена совсем молоденькая. Как же его?

– Не знаю, сэр! – Кино Саймон почти не смотрел: терпения не хватало.

– Эх, Уотерхаус, старость не радость! В том фильме главный герой видит будущее и предотвращает еще не совершенные преступления. Если не ошибаюсь, события происходят в следующем веке. Как по-вашему, почему сценарист не выбрал наше время?

«Нельзя ли без лирических отступлений?» – беззвучно простонал Саймон.

– Не потому ли, что сейчас нет ни методов, ни средств расследовать еще не совершенные преступления? А вот если сделать местом действия двадцать второй век, можно притвориться, что все нужные прибамбасы на месте и красавчик-герой видит будущие убийства в виде трейлеров...

– Сэр, я вас понял.

– Вот и отлично!

– Но почему Мэри Трелиз не пустила Гиббса в дом? – в отчаянии спросил Саймон. – Почему разговаривала с ним через порог и вынесла документы на крыльцо? Меня она впустила, но с явной неохотой. Когда я попросил разрешения осмотреть главную спальню, где Сид якобы убил ее и бросил тело, Трелиз недвусмысленно намекнула, что мне там не место. Что она скрывает?

– С охотой или без, но она вас все-таки впустила? А что вы обнаружили в спальне помимо большого количества, хм, ее гениальных полотен? Ничего?

– Да, но...

– У большинства обывателей шныряющие по дому копы восторга не вызывают, тем более если приближаются к их драгоценным творениям. Ничего удивительного!

«Последняя попытка!» – сделав глубокий вдох, решил Саймон.

– Почему Рут Басси поведала свою историю лишь сейчас? Сид признался ей в убийстве Мэри Трелиз тринадцатого декабря прошлого года, то есть более двух месяцев назад. Зачем ей статья о Шарл... сержанте Зэйлер? Почему они пришли порознь, но в один и тот же день, часть истории выдали, а часть явно утаили? Почему их рассказы не совпадают? По словам Басси, Сид рассказал ей, что совершил убийство много лет назад, а Гиббсу он намекнул, что в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент лежит свежий труп...

– Скажем, не свежий труп, а тело недавно погибшей женщины, – поправил Пруст. – Уотерхаус, речь о человеке, а не о фруктовом салате.

– Сэр, вы прекрасно поняли, о чем я! Прочтите, что Трелиз сказала Гиббсу. «Почему вы допытываетесь, не обидел ли меня кто? Речь об Эйдене Сиде? В таком случае вы не в том месте жертву ищете!» Разве из этого не следует, что существует место, где нужно искать жертв Сида?

– Взгляните на ситуацию глазами Трелиз! – мягко, чуть ли не по-отечески посоветовал Пруст. – Для нее естественно предполагать, что у Сида есть жертвы. К ней стучится детектив, допытывается, не знакома ли она с Сидом, сто раз переспрашивает, в порядке ли она.

– Хорошо, допустим, Сид не трогал Трелиз, но вдруг ей известно о других жертвах – о тех, кого он убил или покалечил? – Саймон вытер вспотевшую шею. – А как вам вопрос, который задал мне Сид: «Вы передали мой рассказ об убийстве женщине, которая живет в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент?» Сэр, вы прочли эту часть рапорта?

– Уотерхаус, я читаю рапорты полностью, от первой до последней строчки. Я умею читать.

– По словам Сида, Мэри Трелиз погибла: он ее убил. Почему же его волнует, что я рассказал погибшей женщине, а что нет? Видели бы вы его! Этот парень явно не в себе, зато более чем рационален, с помощью логики меня убеждал: «Если взять за основу незыблемость того факта, что я убил Мэри Трелиз, напрашивается вывод: ваше заявление о том, что она жива и невредима, неверно». Да вы прочтите! – Саймон схватил стопку документов со стола Пруста, разыскивая свой рапорт, но, как назло, нужный листок не попадался. Впрочем, слова Сида он помнил наизусть.

– «Единственная альтернатива – убитая мной женщина воскресла и вы с ней встретились. Однако в сверхъестественное я не верю, и этот вариант правдоподобным не считаю». Сэр, по-вашему, его слова звучат нормально? – осведомился Саймон. – Боюсь, кто-то пострадает, если уже не пострадал.

– Ваш девиз «Не нытьем, так катаньем», да, Уотерхаус? Ладно, – вздохнул Снеговик, – своего вы добились. Возьмите показания у всей честной компании, иначе ведь не угомонитесь!

«Я сплю – или все правда получилось?» – гадал Саймон. Босс недовольно пыхтел и перебирал документы. Саймону казалось, что он наблюдает, как огромный танкер разворачивается на сто восемьдесят градусов.

– Спасибо, сэр!

– Однако упор делаем на Нэнси Беддоус! (Ну вот, без подвохов никуда!) Как ни печально, важнее для нас уже совершенные преступления! – Инспектор взглянул на Саймона: – Иначе говоря, Эйден Сид подождет, пока вы не завершите гранд-турне по родному королевству и не возьмете показания у двухсот семидесяти шести потерпевших.

– Но, сэр...

– Никаких «но»! У вас есть атлас автомобильных дорог? – Пруст потянулся к пиджаку на спинке кресла и вытащил из нагрудного кармана десять фунтов: – Вот, купите себе новый атлас. Пора узнать, что не все карты на свете умещаются на одном листе.

* * *

Парадная дверь Рут Басси была распахнута настежь. Вместо черного «фольксвагена-пассат», на котором она сбежала в пятницу, у дома стоял зеленый «дэу». У Рут гости. Неужели Эйден Сид?

Чарли уступила дорогу двум бегуньям, которые, болтая без умолку, пробежали между заградительными столбами к огибавшей дом дорожке, и направилась прямо к крыльцу. Она привезла Рут куртку и надеялась еще раз с ней поговорить, но, раз здесь Сид, все складывается даже удачнее. Чарли очень хотелось встретиться с человеком, признавшимся в несовершенном убийстве.

Чарли уже поднялась на крыльцо, когда из дома выскочил высокий тощий мужчина в ярко-оранжевой куртке поверх серого костюма. Клокастая бородка, очки с толстыми стеклами. «Сущий козел!» – подумала Чарли. Судя по выражению лица, «козел» ее узнал.

– Это вы? – выпалил он.

– Вам известно, кто я такая? – спросила Чарли и тут же одернула себя: «Глупый вопрос! Спиллинг – город маленький, а я королева местных идиоток».

– Знакомая куртка, – кивнул «козел» и поспешно опустил глаза. – Не вовремя Рут ее потеряла, а тут еще и бойлер сломался. Он каждые три месяца из строя выходит, и ваш покорный слуга торчит тут тогда целый день, баклуши бьет, ждет, когда мастера явятся. Мой вам совет: никогда не занимайтесь арендой!

– Так вы не Эйден!

– Малькольм Фентон, агентство по ландшафтному дизайну, – протянув руку, представился «козел». – Хотите, передам куртку Рут?

Чарли замялась. Если передать курку через Фентона, значит, поговорить с Рут не получится, а очень хотелось спросить ее о той статье. Почему она заинтересовала Рут? Чарли уже собралась сказать Фентону, что заглянет к Рут в мастерскую, но тот уже отвлекся.

– В кои веки без задержки! – воскликнул он, оглянувшись. – Прошу прощения!

Фентон кинулся к воротам парка. Там, за заградительной перекладиной, стоял белый фургон с синей надписью «Бойлеры Уинчелси».

Фентон вытащил большую связку ключей, открыл замок и поднял шлагбаум. За грязным лобовым стеклом Чарли разглядела рабочего в форменной куртке; тот жевал жвачку с таким остервенением, словно это была не жвачка, а вырванный у законного владельца орган.

Чарли взглянула на открытую дверь и зашагала к дому.

– Подождите! – крикнул вслед Фентон. – Вам туда нельзя! То есть, я понимаю, вы полицейская, но тем не менее... Можете оставить куртку мне, я передам ее Рут.

«Полицейская... Он что, в прошлом веке застрял?» – подумала Чарли, а вслух сказала:

– Дверь-то открыта, значит, рабочим входить разрешается.

– Рабочие здесь практически живут, – раздраженно парировал Фентон. – Не хочу показаться грубым, но Рут – человек закрытый. Уверен, ей не понравится, если я пущу в ее дом постороннего. Мне очень неудобно! Рут наверняка с вами встречалась, раз куртку оставила, но... – Фентон поспешно отвел глаза, явно сожалея, что сказал лишнее. – О вашем приходе Рут и словом не обмолвилась, поэтому впустить вас не могу.

Как странно выражается этот Фентон. Неужели Рут поделилась с ним фантастическим признанием Эйдена? Нет, вряд ли. «Рут наверняка с вами встречалась» – что имеет в виду Фентон? Рут Басси – небезынтересная полиции личность? Пятничный приход в полицию не первый?

– Вы знакомы с некой Мэри Трелиз? – спросила Чарли.

Необычной реакции имя не вызвало – немного подумав, Фентон покачал головой.

– Это система скрытого наблюдения? – Чарли показала на крышу дома. С другой стороны крыльца над окнами первого этажа примостилась еще одна камера. Так бахрома из красных листьев нужна для маскировки? – Когда поставили камеры?

– Почему вас это интересует?

Вместо ответа Чарли улыбнулась.

– Одно время в парке околачивалась местная шпана. Рут предложила установить скрытое наблюдение, мэрия согласилась, – тут же начал оправдываться Фентон.

– Говорите, Рут – человек закрытый... – начала Чарли.

– Послушайте, мне не нравятся ваши вопросы! Рут – самая обыкновенная женщина и прекрасный арендатор. Могу сказать лишь, что к обязанностям арендатора дома – точнее, сторожки – она относится серьезно. – Фентон вздохнул, словно его обманом спровоцировали на лишнюю откровенность. – В обмен на невысокую арендную плату арендатор сторожки обязуется выполнять в парке определенную работу, особенно в чрезвычайных ситуациях и внеурочные часы. Если кто-то, например, упадет и сломает ногу, Рут должна принять меры – у нее есть список экстренных телефонов. За помощью пострадавшие обратятся именно к ней.

– Большинство закрытых людей не захотят жить в общественном парке, – заметила Чарли. Раз Фентон занял круговую оборону, значит, его удивила просьба Рут установить камеры. Это действительно была просьба, а не прошение, не мольба? Какую тайну своего «прекрасного арендатора» скрывает преданный Фентон?

Это упорное сопротивление только распаляло Чарли. Ее так и подмывало ворваться в Блантир-Лодж вслед за мастерами из «Бойлеров Уинчелси». Много ли она увидит, прежде чем ее выволокут за порог? Вообще-то в домах безумцев сама обстановка безумная, и это чувствуется сразу. Но за такой эскападой последует официальная жалоба в управление полиции, а это сейчас ей нужно меньше всего. Она вытащила газетную вырезку из кармана куртки и спрятала в сумку.

– А ну положите на место! – прорычал Фентон. Понятно, он прекрасно знал историю Чарли, а Чарли прекрасно знала таких, как он. В обычной ситуации он ни за что не посмел бы пререкаться с полицейским. А вот с полицейским, который опозорился на весь город и едва не вылетел со службы, сам бог велел.

В итоге Чарли решила не отдавать куртку Фентону.

– Что-то у меня отпало желание оставлять куртку неизвестно кому, – заявила она. – Если Рут захочет ее получить, пусть свяжется со мной.

* * *

Из Блантир-парка Чарли собиралась ехать на службу и взяться наконец за работу, которую откладывала добрых две недели, – за опросный лист и сопроводительное письмо для советника Визи. «Нужно готовить отчет!» – снова и снова приказывала себе Чарли, но к работе душа не лежала, и, поддавшись порыву, она отправилась в Уинстэнли-Истейт. Хватит с нее сведений из третьих рук, нужно лично встретиться с Мэри Трелиз и проверить, напугана она, как говорил Гиббс, или сама кого угодно напугает.

«Эйдена Сида, например, – подумала Чарли и недовольно поморщилась. Утверждать, что ты убил человека, – довольно странное последствие страха. – А если тебе невыносима сама мысль о его существовании? Внушаешь себе, что того человека больше нет, из жертвы превращаешься в убийцу, ведь эта роль менее унизительна...» Чарли ухмыльнулась – какая ерунда! И гипотезу приемлемую не выдвинешь, и не поразмышляешь, и из головы не выкинешь – вот чем эта проблема отличалась от тех, с которыми она сталкивалась по долгу службы. Для начала нужна гипотеза, пусть даже неверная, а здесь... Чарли не находила объяснения тому, как вели себя Рут Басси и Эйден Сид, даже совместное помешательство в схему не вписывалось! Чарли чувствовала себя глупой и беспомощной, что, разумеется, ей очень не нравилось.

Мегсон-Кресент заканчивалась тупиком, где три бритоголовых паренька выписывали кренделя на велосипедах, поставив их дыбом. Чарли вышла из машины, и, увидев форму, мальчишки тотчас испарились. Невольно вспомнилась сцена из фильма «Инопланетянин», в котором дети так остервенело крутят педали, что взлетают на небо.

Чарли заперла машину. Из дома в дальнем конце улицы – лихие велосипедисты скрылись в одном из соседних – неслась оглушительная музыка. Чарли решила разыскать бездельников и отправить в школу, хотя сомневалась, что учителя обрадуются.

Она шагала по Мегсон-Кресент и отсчитывала дома с нечетными номерами. В номере пять и семь заколоченные окна. В доме номер девять в окне первого этажа мелькнуло лицо, а потом шторы плотно задернули. Чарли знала: если позвонить в дверь, ей вряд ли откроют.

Сперва она велит свихнувшимся меломанам убавить громкость, потом разыщет мальчишек и доставит в школу. Приблизившись к дому, Чарли почувствовала, как асфальт дрожит под ногами. Подняла голову и не поверила своим глазам: перед ней был номер пятнадцать. Бьющая по ушам музыка рвалась из дома Мэри Трелиз. По словам Рут Басси, Мэри Трелиз под сорок. Неужели ей нравится... Чарли раздосадованно покачала головой: глупо считать, что наслаждаются искусством флейтиста Джеймса Голуэя на такой громкости, чтобы кошка не проснулась!

«Звонок не услышит!» – подумала Чарли, но кнопку все равно нажала и отступила на шаг, чтобы осмотреть дом. Как и все соседние, это был уродец из красного кирпича с совершенно плоским, без эркеров, фасадом. Подъездная дорожка заросла сорняками, сбоку, рядом с водостоком, приютилось деревце в щербатой кадке. Чарли тронула ветку, и та тут же рассыпалась в труху.

Занавески на окнах второго этажа задернуты. Тонкие, как марля, подметила Чарли, повешены криво, да еще дырявые... Неужели износились до такой степени? Или их сожгли? Или порвали? И в этом доме живет художница?! Чарли ожидала совсем другого... Впрочем, что ей известно об искусстве вообще и художниках в частности? Винсент Ван Гог, например, нищенствовал. Об этом Чарли знала, потому что однажды по настоянию Оливии посмотрела документальную драму о нем. В самом деле, Ван Гог наверняка плевать хотел на то, какие у него занавески!

– Неужели они уже позвонили! Меня всего пять минут не было!

Рядом с Чарли появилась тощая раздраженная женщина с морщинами вокруг глаз, носа и рта, такими глубокими, что казалось, будто ей лицо ножом исцарапали. Под нижней губой выделялось родимое пятно карамельного цвета, которое Эйден Сид описал Саймону. Черная куртка, черные брюки, белые кроссовки, фиолетовая шапка, явно скрывающая целую копну волос. Уши действительно маленькие, изящные – Эйден снова не ошибся. В руках Мэри Трелиз – а это была именно она – держала пачку «Мальборо», дешевую красную зажигалку и маленькую зеленую коробочку.

По первому впечатлению ничего пугающего в Мэри Трелиз не чувствовалось. Собственная внешность ее явно не заботила. Ну что ж, понятно, у Чарли тоже были такие периоды.

– Они? – переспросила Чарли.

– Соседи! Музыку я выключу, сию секунду!

Мэри опрометью бросилась к черному ходу, Чарли – следом. «Я переживу, переживу, переживу», – ужасающе громко клялась певица снова и снова. «Ясно, – подумала Чарли. – Очередная надрывно-истеричная вариация на тему “Он меня давно не ждет, но в душе моей живет”». Если бы она сочиняла песни, у нее выходили бы бравурно-пафосные.

Через пару секунд музыка оборвалась, хотя Чарли не сразу избавилась от ощущения, что в животе все пульсирует. Дверь черного хода оставили гостеприимно открытой, и Чарли уже собралась войти, когда Мэри напугала ее, спрыгнув с лестницы на узкую дорожку, что тянулась вдоль дома.

– Ну, довольны? – Она буравила Чарли презрительным взглядом, переступала с ноги на ногу и не выпускала из рук сигареты, зажигалку и зеленую коробочку, оказавшуюся пачкой чая «Твиннингз» с мятой.

– Вы Мэри Трелиз?

– Она самая.

– Что это за песня?

– Простите, не поняла.

– Вы музыку выключили, а песня была хорошая. Как она называется?

Одни люди спокойно реагируют на безобидные вопросы, другие – нет. Чарли хотелось выяснить, к какой группе принадлежит Мэри Трелиз, прежде чем переходить к Эйдену Сиду и Рут Басси.

– Это что, прикол? Слушайте, если вас козлы из двенадцатого дома вызвали...

– Я здесь по другому поводу, – перебила Чарли. – Хотя, раз уж зашла речь, такая громкость непозволительна ни днем, ни вечером, ни тем более ночью. Зачем включаете так громко, если уходите из дома?

Мэри вскрыла пачку «Мальборо», достала сигарету и закурила. Угостить Чарли она и не подумала.

– Догадываюсь, что вам надо.

Пока гремела музыка, Чарли не могла по-настоящему расслышать ее голос, зато теперь... Что человек с выговором члена королевской семьи делает в Уинстэнли-Истейт? И почему Саймон ни слова об этом не сказал?

– Я сержант Зэйлер, Шарлотта Зэйлер, занимаюсь работой с общественностью.

– Зэйлер? Та самая, о которой столько писали пару лет назад? – В карих глазах Мэри вспыхнул откровенный интерес.

Чарли кивнула, сгорая от неловкости. Мало кто говорил о том происшествии открыто. Чаще люди вели себя, как Малькольм Фентон – мялись и жались. Но их смущение было ничуть не лучше. «Сразу надо было в отставку уходить!» – подумала Чарли. Друзья горячо уверяли, что она не сделала ничего плохого, и советовали держать хвост пистолетом. Получается, они оказали ей медвежью услугу. Вот уже два года Чарли не отваживалась поднять голову на людях и считала службу каторгой.

– Работа с общественностью? – усмехнулась Мэри. – Значит, вас в должности понизили?

– Нет, я сама попросила перевод.

– Я переехала в Спиллинг незадолго до тех событий, – пояснила Мэри, – поэтому читала газеты – хотела понять, куда меня занесло. По-моему, скандалы в полиции здесь редкость, так что вы диковинка. – Мэри снова усмехнулась, но, увидев, что Чарли нервничает, добавила: – По большому счету, мне все равно. Несомненно, у вас были причины...

– Да, несомненно, – резко перебила Чарли, – равно как несомненно и то, что я пришла поговорить совсем о другом.

– Ну, если вы намерены налаживать связь с общественностью, то выбрали не тот дом. У нас тут вообще контингент сложный, впрочем, я здесь чужая – эдакая чудачка, которая пьет чудной чай. – Мэри помахала зеленой коробочкой. – Видели бы вы их лица, когда я заказывала «Твиннингз» в местном магазинчике! Можно подумать, я сухую кровь просила... – Мэри поднесла сигарету к губам. На указательном и среднем пальце правой руки темнели желтые, почти коричневые пятна.

– Нет, я искала вас.

– Тогда догадываюсь зачем. Хотите спросить о мужчине, которого я не знаю. Его зовут Эйден Сид. В пятницу о нем спрашивал детектив Кристофер Гиббс, а в субботу – детектив Саймон Уотерхаус. В отличие от вас, они деревья не ломали.

– Простите... Дерево все равно мертвое.

– Вы что, пульс его мерили? Если сухие цветы считаются красивыми, что плохого в сухих деревьях? Я люблю и свой сад, и это дерево вместе с кадкой. Вот, посмотрите! – Мэри подвела Чарли к стене, отделяющей ее дом от соседнего. В трещине росло что-то вроде зеленой розы с жесткими, как у кактуса, лепестками, розоватыми на концах. – Красиво, правда? Это семпервивум, или молодило. Оно здесь не случайно, а специально на стену высажено, хотя на первый взгляд обычный сорняк. Уверена, вы так и подумали.

– Можно войти на пару минут? – спросила Чарли, чувствуя, что растеряла все моральное превосходство. Она с удовольствием оказалась бы сейчас в своем кабинете, даже за проект опросника и сопроводительное письмо для советника Визи взялась бы! Фактически ей поручили сделать работу за советника. Визи возглавлял полицейское управление Калвер-Вэлли и наряду с другими обязанностями следил за тем, насколько общественность доверяет полиции. Советнику Чарли не доверяла совершенно: он даже анкету составить не мог.

– Входите, хотя разрешение даю только потому, что не работаю, – пояснила Мэри. – Иначе попросила бы уйти. Я художник... Впрочем, это вы уже знаете, как и многое другое обо мне. – Несмотря на приглашение, она стояла у черного хода, загораживая дверь.

– Вы не впустили Криса Гиббса и едва не выпроводили Саймона Уотерхауса, – напомнила Чарли.

– Потому что я работала над картиной, даже спать не ложилась, чтобы ее закончить. Отвечу на ваши вопросы – и сразу на боковую. Кстати, если вам интересно, именно поэтому музыка так гремела – в честь завершения работы. У вас есть любимая песня?

Чарли решила, что отмалчиваться глупо.

– Да, «Грех» группы «Капля сочувствия».

– А у меня – песня, которая только что звучала.

Уточнять Чарли не собиралась. Как там выразилась Мэри? «Если вам интересно»? Так вот, ей неинтересно.

– Это «Переживу», группы «Дестинис чайлд», – проговорила Мэри дрожащим голоском школьницы, которую силой заставили выдать заветную тайну директрисе. После каждой фразы глубокие складки вокруг ее рта складывались иначе. Вообще-то Чарли слышала, что худые старятся раньше, чем полные, но все равно... – Могу объяснить, за что люблю эту песню, только вам-то безразлично. Уверена, вы из тех, кто включает музыку исключительно для гостей и исключительно на минимальной громкости.

– Нет, это не обо мне, – покачала головой Чарли. – Хотя барабанные перепонки соседей не терзаю.

– Я уже объяснила, что праздновала. Завершить работу над картиной и чувствовать, что все удалось, – это самый настоящий кайф. Хотелось чем-то себя наградить, поэтому я включила любимую песню и, прежде чем пойти за чаем и сигаретами, поставила громкость на максимум, чтобы слышать даже в магазине. – Мэри улыбнулась и, судя по мечтательному выражению лица, растворилась в воспоминаниях.

По спине Чарли побежали мурашки – на ум пришли слова Рут Басси: «...боюсь, случится что-то ужасное».

– Можно увидеть картину? Ту, которую вы только что закончили?

– Нет! – со злобой ответила Мэри. – Зачем? Вас моя работа не интересует, по крайней мере, ваших предшественников не интересовала. Вы только хотите убедиться, что я та, за кого себя выдаю. – Мэри бросила окурок, не потрудившись погасить, и он остался дымиться на земле. – Сейчас принесу паспорт и права. На сей раз обратно в ящик убирать не буду: наверняка завтра кто-нибудь снова явится!

Вслед за хозяйкой Чарли прошла в темную кухню, где вместо гарнитура стояли лишь закопченная электроплита, грязная металлическая раковина и буфет с криво висящими, не закрывающимися дверцами. На полу лежал крапчатый от сигаретных подпалин линолеум. «Здесь лет тридцать не убирали, – подумала Чарли. – У меня дома и то чище, а это само по себе показатель!»

– Ваш паспорт мне не нужен, – вслух проговорила она. – Моих коллег проверка удовлетворила, и я доверяю им.

Мэри скинула куртку и пнула ее к двери.

– От сквозняков защищает, – пояснила она. Мелодичный, хорошо поставленный голос настолько не сочетался с убогой кухней, что Чарли заподозрила в Мэри богемную мажорку. Играет в нищенку, трется вокруг настоящей бедноты, а как наберется впечатлений и поймает вдохновение – сбежит к богатому папочке в Беркшир.

Мэри стянула шапку – по плечам рассыпались черные с обильной проседью локоны.

– Эйден Сид – багетчик, – сухо сказала Чарли. – Крис Гиббс или Саймон Уотерхаус это вам сообщили?

– Да. Связь вроде бы очевидна: я художник, он багетчик, но знакомство это не гарантирует.

– Допустим, лично вы не знакомы, но, может, хоть имя слышали? От других художников, например. Спиллинг – город маленький, поэтому...

– Я не знакома с другими художниками! – заявила Мэри. – Да, я создаю картины, но к так называемой богеме себя не причисляю! Ненавижу всю эту ерунду! Едва присоединишься к какой-нибудь группе, как уже сидишь в некоем комитете, устраиваешь лотереи и конкурсы, в порядке очередности готовишь и распространяешь информационные бюллетени – именно так, думаю, выглядит жизнь богемы в городке вроде Спиллинга. Ну так гламурная мишура Чарльза Саатчи{Один из наиболее известных современных лондонских галеристов.} не имеет к искусству ни малейшего отношения. Это наглая реклама, которая рекламирует себя и ничего больше. Саатчи искусственно создает моду и разжигает аппетит, не связанный с настоящим голодом. В лондонской богеме вообще нет ничего настоящего!

– Вы знаете Рут Басси? – спросила Чарли. Мэри искренне удивилась.

– Да, вообще-то... – Она замялась. – Не слишком близко, так, встречались пару раз. Хочу, чтобы она мне позировала. Надеюсь, уговорю. А в чем дело?

– Как вы познакомились?

– Почему Рут интересует полицию?

– Пожалуйста, ответьте на мой вопрос!

– И это говорит та, которую я любезно пригласила в свой дом? – возмутилась Мэри. («А она боится!» – отметила Чарли.) – Почему вы о ней спрашиваете? Она связана с этим, как его, Эйденом Сидом?

– Давайте так: услуга за услугу, – предложила Чарли. – Я отвечу на ваш вопрос, а вы покажете мне свои картины. Они меня интересуют, хоть я не смыслю в искусстве ничего за исключением того, что самое лучшее сотворено давно умершими.

Лицо Мэри превратилось в маску.

– Вы... шутите? – процедила она.

– Нет! – По спине Чарли снова побежали мурашки. Но если быть дурой, то до конца! – А как же Пикассо, Рембрандт? То есть... современное искусство все больше вычурное – слоновий навоз и оленьи рога в художественном оформлении.

– Я не мертва, – медленно и четко проговорила Мэри, словно надеясь донести до незваной гостьи эту простую истину.

«Тем, кто верит в привидения, следует пересаживать мозги!» – подумала Чарли. Почему ей так страшно стоять на грязной кухне этого дрянного дома и слушать, как надменная особа заявляет, что она не мертва?

– Я жива, и мои работы прекрасны, – чуть спокойнее проговорила Мэри. – Простите за резкость, но обывательское мнение просто убивает. Надо же, вы считаете, что все талантливые люди уже знамениты, а самое главное – мертвы. Конечно, все гении мертвы, а если погибли молодыми, нищими и при трагических обстоятельствах – вообще замечательно!

Чарли попыталась взять себя в руки и успокоиться. Саймон не передавал Мэри рассказ Эйдена Сида, и Гиббс, по его словам, тоже. В чем тут проблема? Что здесь не так?

– По-вашему, чтобы считаться настоящим художником, я должна страдать, желательно сильно? – поинтересовалась Мэри, прищурилась и обеими руками откинула свою дикую гриву за спину. Что звучало в ее голосе, презрение или иное чувство?

– Я не думаю, что из одного непременно следует другое, – покачала головой Чарли. – Можно пройти через жуткие страдания и остаться полным нулем как художник.

Ответ Мэри понравился.

– Верно, – кивнула она. – Искусство к огульным обобщениям не сводится. Я задавала тот же вопрос детективу Уотерхаусу, а он признался, что ответить не может.

Вот еще один момент, который Саймон опустил. Разумеется, собственное мнение у него было, но он не пожелал делиться им с этой странной женщиной.

– Я передумала, – объявила Мэри Трелиз. – Я покажу вам свои картины. Хочу, чтобы вы их увидели, но с одним условием: мои картины не продаются. Даже если вам очень понравится...

– Не беспокойтесь, – перебила Чарли. – Я не настолько богата, чтобы покупать картины в подлиннике. Какую цену вы обычно запрашиваете? В зависимости от размера или...

– Никакую! – с каменным лицом отрезала Мэри, и у Чарли мелькнула мысль: «Она словно ждала проблем именно с этой стороны, и они появились». – Я никогда не продаю свои картины. Никогда!

– Так, выходит...

– Не «так, выходит», а «почему»? Вы же хотите спросить почему? Если да, то спрашивайте!

– Нет, я о другом. Выходит, все ваши работы здесь, в этом доме?

– Да, почти, – после долгой паузы ответила Мэри.

– Ничего себе! Как давно вы занимаетесь живописью?

– С двухтысячного года.

– С двухтысячного – это, наверное, профессионально. А в детстве?

– Нет, в детстве я никогда не рисовала. Только на уроках в школе.

«Как же она может рисовать профессионально, если не продает картины? – подумала Чарли, но тут же одернула себя: – Что за вопросы?! Нужно спросить об Эйдене Сиде и Рут Басси, а потом ехать на службу. Почему я тяну резину?»

Ответ Чарли знала, хотя примирилась с ним далеко не сразу. И в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент, и в его владелице чувствовалось что-то... Сказать «пугающее» было бы чересчур, скорее, тревожное. Возможно, это объяснялось гнетущей атмосферой и запущенностью, тем не менее Чарли не желала поддаваться соблазну сбежать.

– Я сказала, что можно увидеть мои картины, а не допрашивать о них с пристрастием, – напомнила Мэри. – Кому попало я работы не показываю!

– Почему же мне решили показать?

– Хороший вопрос, – кивнула Мэри и улыбнулась, будто знала ответ, но разглашать не собиралась. – Пойдемте, большинство картин на втором этаже.

Она повела Чарли в коридор, узкий и такой же запущенный, как кухня. Красная с коричневыми завитками ковровая дорожка по бокам сгнила, а у входной двери почернела. Обои наполовину отклеились. Они были темно-бежевые с белым узором, в котором Чарли не без труда узнала цветы магнолии. Маленькая батарея успела не только посереть, но и облупиться, зато над ней висела картина. Чарли остановилась, чтобы рассмотреть ее внимательнее. За низеньким столом сидели трое – толстый мужчина, женщина и мальчик лет четырнадцати-пятнадцати. Мальчик был в уличной одежде, взрослые – в халатах. Женщина напоминала птичку: тоненькая, хрупкая, с мелкими чертами лица. Она заслоняла глаза рукой и смотрела вниз. Сперва Чарли решила, что у нее болит голова, потом заметила на столе пустые бутылки и поняла: голова болит неспроста, у женщины похмелье. Да, это утро после бурной ночи.

У лестницы висела еще одна картина – те же мужчина и женщина, но уже без мальчика. Женщина в белой ночнушке на бретелях сидела перед зеркалом и расчесывала волосы, а толстяк лежал на кровати и читал газету.

Картины потрясли Чарли до глубины души. Широкой публике они бы вряд ли понравились, но излучали больше света, чем голая лампочка, которую по пути зажгла Мэри. А какие краски! Яркие, сочные, но позитива не привносят, напротив. Казалось, мрачную безрадостную сцену осветили ярким прожектором.

– Они... ваши? – спросила Чарли, ожидая услышать «да».

Мэри уже поднялась до половины лестницы и издала звук, смысла которого Чарли не поняла.

– Не краденые, если суть вопроса в этом.

– Нет, я имела в виду...

– Ясно. Нет, они не мои.

Другими словами, Мэри все прекрасно поняла и хотела выиграть время.

В холле второго этажа висели сразу три картины. На первой женщина и мальчик сидели на противоположных концах продавленного желтого дивана и смотрели в разные стороны. На второй мужчина стоял у запертой двери; судя по поднятой руке, он собирался постучать, а по открытому рту – орал во все горло. На третьей Чарли увидела молодую пару. Парень и девушка, оба толстые, смуглые, с густыми бровями и тяжелыми лбами, играли в карты за низеньким столом – тем самым, что был на картине, висящей на первом этаже.

Мэри распахнула одну из трех дверей и жестом показала Чарли: после вас, мол. Вот и главная спальня. Здесь Эйден Сид якобы убил Мэри и бросил тело посреди кровати. У Чарли засосало под ложечкой. «Хватит дурить! – мысленно велела себе она. – Лежи там труп, кто бы тебя пустил?»

У самого порога Чарли застыла как вкопанная: надо же, сколько картин! Многие даже рассмотреть не получалось; их либо заслонили другими картинами, либо повернули обратной стороной. Ту т был и городской пейзаж – большое каменное здание с башней, – и множество поясных портретов, в основном уставших от жизни женщин. У стены стояло несколько больших розово-коричневых абстрактных полотен – ни дать ни взять человеческая кожа крупным планом – с пересекающимися линиями и разводами. Подобно картинам на первом этаже и в холле второго, широкой публике они не предназначались, но, бесспорно, обладали огромной энергетикой.

Подобно картинам на первом этаже... Ну разумеется, напрасно Мэри отрицает очевидное!

– Если эти картины написали вы, значит, и те – вы, – махнув в сторону двери, заявила Чарли. – Рука та же, это даже я способна понять.

Мэри явно смутилась и ответила не сразу:

– Да, это все мои работы.

Допытываться, почему Мэри солгала, Чарли сочла неуместным. Вдруг постеснялась? Тщеславия в ней Чарли не чувствовала. Все картины в спальне были в рамах, но те, что висели в коридоре и в холле, – нет. Почему-то это казалось неправильным.

– Кто эти люди? – спросила Чарли.

– На картинах? Соседи – и нынешние, и те, кто уже уехал. Уинстэнли-Истейт в лицах! – В ухмылке Мэри чувствовалось презрение к самой себе. Она кивнула на портреты у стены напротив: – Имен тех людей уже не помню. Я заплатила, они побывали в роли натурщиков, и на этом все закончилось.

Чарли вгляделась в лица: вдруг кого из натурщиков доводилось арестовывать?

– Удивляетесь, как можно писать портреты совершенно чужих людей? – спросила Мэри, хотя Чарли об этом даже не обмолвилась. – В эмоциональном плане писать портреты знакомых чревато страшной нервотрепкой. Я стараюсь себя беречь, правда, получается не всегда. Порой уступаешь порыву, а потом приходится расхлебывать.

Сама поза Мэри говорила о напряжении: она съежилась, точно хотела стать маленькой и незаметной.

– Вот вы, если бы писали портрет, кого бы в натурщики выбрали? Жениха? – Мэри смотрела на руки Чарли. – У вас же кольцо...

– Если честно, не знаю... – Чарли почувствовала, что краснеет.

Нет, рисовать Саймона она бы не стала: в портрете было бы слишком много личного. Да Саймон бы и не позволил. В субботу после помолвки он у нее ночевал. Они спали на одной кровати, но друг к другу даже не прикоснулись. Объятие на заднем дворе так и осталось единственным. Тем не менее Чарли была довольна. Никогда прежде Саймон у нее не ночевал, а тут согласился. Разве это не прогресс?

– Ясно, жених в натурщики не годится, – кивнула Мэри. – Значит, возможны два варианта: либо он вам неинтересен настолько, что хоть помолвку расторгай, либо вы понимаете, что я имела в виду, говоря о страшной нервотрепке.

– Вы занимаетесь живописью с двухтысячного года и говорите, что здесь почти все картины, – сменила тему Чарли. – Где же остальные, если вы ничего не продаете?

– Одну я подарила Рут Басси. – На губах Мэри появилась улыбка. – Помните, я показывала вам семпервивум?

Чарли не сразу сообразила, что речь о зеленой розе с жесткими лепестками, что растет из стены.

– Название мне подсказала Рут. Сама я в растениях совершенно не разбираюсь. Однажды сад погубила и поклялась себе: все, больше пробовать не стоит. Помню, подарила Рут картину – до этого тысячу лет никому ничего не дарила и уже забыла, как это приятно, – и подумала: она ведь тоже сделала мне подарок. «Семпервивум» в переводе с латыни значит «вечно живое».

– Вы редко делаете подарки? – осторожно поинтересовалась Чарли. Здесь скрывалась какая-то тайна, которую ей очень захотелось узнать. Где погубленный Мэри сад? Там, где она жила до переезда на Мегсон-Кресент?

– Никаких подарков! – категорично заявила Мэри. – Ни дарить, ни продавать вам я ничего не собираюсь. Картину я подарила Рут потому, что хотела попросить прощения.

– За что?

– Из-за меня она потеряла работу. История долгая, рассказывать не буду, тем более мы обе выглядим в ней не лучшим образом.

– Речь о службе в Галерее Спиллинга?

– Какое это имеет значение? – подозрительно спросила Мэри.

«Сколько же запретных тем у этой женщины! Сплошные табу».

– Я просто уточняю. Ведь именно там работала Рут, прежде чем поступить к Эйдену Сиду...

Никогда прежде Чарли не видела, чтобы человеческое лицо так вздрагивало, а тут ей показалось, что Мэри словно ударило током.

– Рут... Рут работает у Эйдена Сида? – Мэри убрала волосы за ухо, потом второй раз, потом третий, потом четвертый...

– Да, а еще они вместе живут, – сообщила Чарли. – Гражданским браком.

Мэри побелела как полотно.

– Неправда! Рут живет одна, в домике за воротами Блантир-парка. Почему вы лжете?!

– Я не лгу и, к сожалению, ничего не понимаю. Почему это так важно? Вы же говорите, что не знаете Эйдена...

– Моя картина... Я подарила Рут картину! – Мэри закусила губу. – Где сигареты? Мне нужны сигареты! – Пустые и словно выцветшие, ее глаза лихорадочно ощупывали комнату, перескакивая с одного предмета на другой. – Что натворил Эйден Сид? Объясните, я должна понять! Почему им интересуется полиция?

Не понимая, делает ли верный шаг или совершает непоправимую ошибку, Чарли сказала:

– По нашим данным, Эйден никому зла не причинил, однако он сам утверждает обратное. Он говорит, что причинил зло человеку, и этот человек – вы.

Мэри выпятила подбородок, и Чарли догадалась: минутная слабость прошла, художница больше ничего не скажет. Тогда придется снова применить шоковую терапию...

– Послушайте, Мэри, – шагнув к художнице, начала Чарли, – согласна, звучит странно, но Эйден Сид добровольно пришел в управление полиции и признался в тяжком преступлении. Он подробно описал вашу внешность, точно назвал адрес и род занятий...

Мэри крепко обхватила себя руками.

«Ну, будь что будет!» – решила Чарли.

– Эйден Сид твердо уверен, что убил вас, – объявила она.

– Нет, не меня. – Мэри запрокинула голову, потом впилась взглядом в Чарли. – Не меня.

5

3 марта 2008 года, понедельник

Я режу стекло, когда на дорожке раздаются шаги. Подняв голову, вижу в окне незнакомого мужчину. Эйден останавливает гильотину для резки багета. Он держит ногу на педали, но не нажимает. Перерыв Эйден делает лишь в случае крайней необходимости: если перед ним клиент и обделять его вниманием откровенно грубо. Многие наши клиенты его не любят, хотя к другому мастеру не уходят. «С клиентами можно дружить, но на это нужно время, а наша задача – защищать произведения искусства, которые они приносят, – заявил Эйден, когда я только появилась в мастерской. – Считай, что картина в опасности, пока не помещена в качественную раму. Суть нашей работы – именно защита, а не украшение».

Входная дверь распахивается, царапая по земле.

– Эй, привет! – зовет низкий мужской голос.

Я собираюсь ответить, но тут в окне мелькает другое лицо, и слова застывают в горле. Чарли Зэйлер! Что она здесь делает? Приехала вместе с этим мужчиной?

– Рут Басси? Я детектив Саймон Уотерхаус, управление уголовных расследований Калвер-Вэлли.

Детектив открывает бумажник и показывает удостоверение. Он плотный, крепко сбитый, с грубым лицом, крупными руками; брюки на нем чересчур короткие, даже до ботинок не достают.

Сержант Зэйлер улыбается. О куртке не говорит ни слова, и я не спрашиваю, тем более вижу, что с собой она ее не принесла. Она представляется Эйдену, и я мысленно прошу его не оборачиваться и не выдавать удивления.

– Ну что, поговорим? – предлагает она.

– Вообще-то меня ждет работа. – Голос Эйдена звучит не удивленно, а скорее сердито.

– Много времени мы у вас не отнимем.

– Я в субботу с ним разговаривал. – Эйден кивает на Уотерхауса. – Добавить нечего.

– Угадайте, куда я ездила сегодня утром? – мягко, чуть лукаво спрашивает Шарлотта Зэйлер.

– Лучше не стану.

– На Мегсон-Кресент! В дом номер пятнадцать заглянула.

Воцаряется тишина. Мы с детективом Уотерхаусом смотрим друг на друга, гадая, кому лучше ее прервать. По крайне мере, так кажется мне.

– В доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент живет Мэри Трелиз. С ней я и провела сегодняшнее утро.

Эйден пронзает Шарлотту Зэйлер неприязненным взглядом.

– С каких пор у мертвых есть адреса? Я убил эту женщину.

– Да. Саймон, так зовут детектива Уотерхауса, говорил, что вы в этом уверены. А я теперь уверена, что вы ошибаетесь, потому что собственными глазами видела Мэри Трелиз в полном здравии и даже разговаривала с ней.

Эйден пододвигает сшиватель, берет два разрезанных багета и вставляет в станок. За работу!

– По-вашему, я лгу? – спрашивает Шарлотта Зэйлер.

Напряжение становится невыносимым.

– Эйден, ответь ей! – кричу я.

– Хотите, отвезу вас на Мегсон-Кресент? Тогда вы сами увидите, что она в порядке.

– Нет.

– Как вы познакомились с Мэри? – В голосе сержанта Зэйлер появляется настойчивость. – Вы ведь не все рассказали Саймону? Со мной не поделитесь?

– Нет.

– Мэри клянется, что знать вас не знает. Получается, если она говорит правду, вы с ней никогда не встречались.

Эйден поднимает голову, сам не свой от злости, что его отрывают от работы.

– Если я ее убил, значит, мы встречались. По законам логики, иначе быть не может.

Почему он злится? Какой реакции он ждал от полицейских?

– Хорошо, – терпеливо кивает сержант Зэйлер, – расскажите, как вы познакомились с Мэри.

Тишина. Я сверлю Эйдена взглядом, беззвучно упрашиваю ответить, но понимаю, что отвечать он не станет. Я бессильна. Раз Эйден отказывается разговаривать даже с полицией, нам не поможет никто.

– Эйден, сколько раз вы встречались с Мэри до того, как совершили убийство?

– Он никого не убивал! – вскрикиваю я.

Сержант Зэйлер поворачивается ко мне:

– Эйден рассказывал, что задушил Мэри голой? А что бросил ее бездыханное тело посреди кровати в той...

– Замолчите! – кричит Эйден.

Перед глазами темнеет, я жадно ловлю воздух ртом. Задушил... Голой...

– По-моему, ей он об этом не говорил, – вмешивается Уотерхаус. – Простите, но я не понимаю. Рут вы сказали, что убили Мэри Трелиз много лет назад, а мне – что в спальне дома номер пятнадцать по Мегсон-Кресент лежит тело. Вы правда считаете, что тело так долго может оставаться необнаруженным?

Эйден отмеряет нейлоновую веревку, словно не слыша вопрос. Он не просто игнорирует Уотерхауса, а внушает себе, что в мастерской никого нет, что мы не существуем.

– Эйден, скажи что-нибудь! – срываюсь я.

– Раз он молчит, может, вы пример покажете? – переключается на меня Чарли Зэйлер. – Вы мне солгали. Сказали, что не знакомы с Мэри Трелиз, а она утверждает обратное. Мол, из-за нее вы потеряли работу, и она, чувствуя себя виноватой, подарила вам картину. Так все было?

Я киваю, заставляя себя не смотреть на Эйдена.

– Когда вы познакомились с Мэри Трелиз?

– В июне прошлого года.

– В июне. В убийстве Эйден признался вам в декабре, хотя за полгода до того вы видели Трелиз в полном здравии. Вы наверняка сказали Эйдену, что этого не может быть. Рут, вы так ему сказали?

– Я...

– Да, она сказала! – бросается на помощь Эйден. – А я заявил, что она ошибается.

– Мэри Трелиз – художница, – меняет тему Уотерхаус, и я вздыхаю с облегчением. Он не интересуется Галереей Спиллинга и моей стычкой с Мэри. Рассказывать об этом меня никто не заставит! – По долгу службы вам наверняка приходится общаться с художниками. Что вы о них думаете?

– Некоторые очень даже ничего.

– А другие, что с ними не так?

– Они относятся ко мне, как к прислуге! – вздыхает Эйден. – Считают физический труд чем-то постыдным. По их мнению, если в процессе руки становятся грязными, значит, ты сам грязь. Встречаешь их в ресторане, они сперва не узнают, а когда вспоминают, лица вытягиваются от ужаса: как чернорабочий попал в дорогой ресторан?! Еще есть те, кто без конца мусолит один и тот же сюжет и верит, что обладает неповторимым стилем, и те, кто пишет лишь любимыми цветами, – в таком случае одежда и ковры покупаются в той же гамме.

– Чувствую, художников вы не любите, – заключает сержант Зэйлер.

– Оговорюсь сразу: Мэри Трелиз я убил не из-за профессиональной непригодности. Я даже не знал, что она художница, пока Рут не сказала.

– Где картина, которую она вам подарила? – обращается ко мне Уотерхаус. – Можно на нее взглянуть?

Руки предательски дрожат.

– У меня... У меня ее больше нет.

– Неужели? Как же так вышло?

– Дело в том... – Я смотрю на Эйдена, но он демонстративно отворачивается, чтобы приладить к профилю еще два бруска. Не стану я его защищать, не зная от чего! – Я подарила ее Эйдену и с тех пор больше не видела.

Эйден отодвигает сшиватель.

– Мэри Трелиз мертва, а мертвецы картин не пишут, – цедит он. – Рут принесла домой чью-то мазню, и я тут же отнес ее на благотворительную распродажу.

Он лжет!

Чарли Зэйлер делает шаг вперед.

– Спальня дома на Мегсон-Кресент забита картинами, которые написала Мэри. Их там столько, что я едва протиснулась. Вы утверждаете, что не знали, чем она занимается. Значит, когда вы ее убивали, в спальне картин не было?

– Он ее не убивал!

Как ни странно, на этот вопрос Эйден отвечает:

– Нет, я не видел ни одной.

Сержант Зэйлер и детектив Уотерхаус переглядываются. Ясно, они готовы махнуть на нас рукой.

– Мне нужно идти, – вдруг объявляет Эйден.

– Куда? – спрашиваю я.

– Эйден, вы верите в призраков? – секундой позже интересуется детектив Уотерхаус.

– Нет, я верю в материальный мир – в науку и реальные факты, а не в воскресших мертвецов, – тихо отвечает он.

– Тогда, по-вашему, кто женщина, которую сержант Зэйлер, детектив Гиббс и я встретили в том доме на Мегсон-Кресент? Если вы уверены, что убили Мэри Трелиз, то женщина, которая выглядит точь-в-точь как она, владеет ее домом, картинами, паспортом, водительскими правами и другими документами, должна быть призраком, да еще прекрасно экипированным.

– Повторяю, я в призраков не верю. – Эйден подходит к маленькой раковине в углу мастерской и до отказа открывает оба крана. Водопровод здесь древний – шума больше, чем воды. – В следующий раз либо приносите ордер на арест, либо я ни слова не скажу. – Он споласкивает руки и тщательно вытирает.

– На вопрос Рут вы до сих пор не ответили, – напоминает Уотерхаус. – Вы добровольно признались в убийстве, а планы на сегодняшний вечер утаиваете.

– Убирайтесь!

– Саймон, боюсь, мы злоупотребляем гостеприимством мистера Сида, – говорит Чарли Зэйлер.

– Вы злоупотребили им, переступив порог моей мастерской, – заявляет Эйден.

Шарлотта отвечает презрительным взглядом и направляется к выходу. Уотерхаус задерживается, чтобы сказать:

– Между прочим, это вы к нам пришли. Или ваше сознание плодит и хранит фантазии, а реальные факты блокирует?

Полицейские уходят, а Эйден захлопывает дверь и прислоняется к ней лбом.

– Ты говорила, что была в полиции, – произносит он через минуту, – но не уточнила, что обратилась к Шарлотте Зэйлер.

Врать, что так вышло случайно, не хватает порох у. Пусть думает что хочет!

– Рут, она тебе не подруга! Даже если Шарлотта Зэйлер что-то для тебя значит, ты для нее полный ноль.

– Где та картина, как ее, «Аббертон»? Куда ты ее дел? Объясни, что происходит!

– Ты веришь Уотерхаусу? Веришь, что мое сознание плодит фантазии? – Эйден медленно приближается ко мне. – Если это фантазии, значит, я... Как думаешь, Рут, может человек видеть будущее?

– Нет, не думаю. Эйден, о чем ты?

– О картинке, четкой, как фотография или кадр из фильма. На этой картине эпизод, но не прошлого, а будущего.

– Хватит! Прекрати, ты меня пугаешь!

– Я вижу, как мои пальцы смыкаются вокруг шеи сучки Трелиз и давят, давят, давят...

– Прекрати! – Я отступаю на шаг.

– Копы твердят, что Трелиз жива, ты твердишь, что Трелиз жива. Вдруг вы правы? Если так, то задушенная Трелиз – образ не из прошлого, а из будущего. Вдруг я еще не убил ее, но в один прекрасный день убью? – Эйден кажется уверенным, но при этом испуганным, словно человек, идущий навстречу клокочущему пламени.

– Эйден, пожалуйста, хватит! – умоляю я. – Что ты несешь?!

– «Аббертон», – бормочет Эйден. – Это часть серии, Трелиз ее пока не закончила, наверное, лишь ту картину написать успела. Но серия продолжится. Я знаю, что всего картин будет девять, и названия знаю. – Он отталкивает меня, снимает колпачок с синего маркера и пишет на картонном тубусе для постеров, проговаривая слова, словно в трансе: – «Аббертон», «Бландфорд», «Гондри», «Дарвилл», «Марджерисон», «Родуэлл», «Уиндес», «Хиткот», «Элстоу».

Я в замешательстве смотрю на Эйдена. Кто он? В кого превращается? Нет, он в здравом уме, и Шарлотте Зэйлер я сказала об этом совершенно искренне.

– Эйден, прекрати! – дрожащим голосом прошу я.

Он хватает меня за руку и заглядывает в глаза:

– Поезжай на Мегсон-Кресент! Если это будущее, его можно, нет, нужно изменить. Скажи Трелиз, пусть не продолжает серию. Пусть уезжает из Спиллинга подальше, где я не смогу ее найти!

– Довольно! – визжу я. – Пусти меня! Это полный бред! Видеть будущее не дано никому. Почему ты не расскажешь мне правду?!

– А почему ты сама не расскажешь мне правду? Что случилось в галерее Хансарда? Из-за чего ты бросила работу? Что произошло между тобой и Трелиз? Ты мне так толком и не объяснила, а пристаешь с расспросами! Что я сделал с «Аббертоном»? Куда идти собрался? Лучше расскажи, что случилось в галерее!

– Тут и рассказывать нечего! – всхлипываю я. Мы же договаривались: никаких вопросов. Неужели он этого не помнит? Неужели забыл, как легко мы друг друга понимали?

Эйден отталкивает меня, словно я вдруг стала ему противна, и бросается к двери, по пути схватив куртку. Я остаюсь одна. Нужно запереть дверь и выключить свет. Вот, так лучше. Я съеживаюсь у обогревателя и шепчу: «Тут и рассказывать нечего!» – будто самовнушением можно изменить прошлое.

* * *

Галерею Спиллинга я заметила благодаря картине, которая украшала витрину. На тот момент я жила в Калвер-Вэлли лишь одиннадцать дней и домом считала лишь потому, что в другое место уезжать не собиралась. В день отъезда из Линкольна я открыла атлас автомобильных дорог на странице, где изображалось все королевство, зажмурилась и ткнула пальцем в место, оказавшееся Комбингемом, крохотным городишком в двенадцати милях к западу от Спиллинга. Комбингем я возненавидела с первого взгляда – неудивительно, одни спальные районы и кольцевые авторазвязки. Я села в машину и поехала куда глаза глядят, бездумно сворачивая на всех поворотах. В багажнике раздолбанного «фольксвагена-пассат» лежала одна-единственная сумка с зубной щеткой и самым необходимым. Остальное имущество я сдала в камеру хранения и была готова никогда о нем не вспоминать.

Поворот налево, поворот направо, целая миля без поворотов. Сообразив, что вечно кататься не получится, я решила: подожду еще минут тридцать и куда попаду, там и останусь. Главное, что это не Линкольн и не Комбингем.

В итоге «фольксваген» я остановила на спиллингской Хай-стрит в нескольких шагах от галереи и багетной мастерской Сола Хансарда. Заметила я галерею не сразу и не могу сказать, что именно было в витрине, та самая картина или другая. В общем, когда я брела по улице, разглядывая город, в котором собиралась поселиться, на Галерею Спиллинга внимания совершенно не обратила. В ту пору о картинах и живописи я вообще не думала, ну, может, секунд двадцать за всю жизнь, да и то случайно, когда включала не тот канал по телевизору.

Я увидела магазин «Спиллингская пряжа», дорогие бутики, торгующие мужской, женской и детской одеждой. На магазин «Буду мамой» с фисташково-зеленым фасадом я едва взглянула: ребенка-то я вряд ли заведу. Разве я заслуживаю такого счастья? По дороге попались три или четыре типично английских бара, владельцы которых явно состязались друг с другом в витиеватости фраз на вывеске: «Эдем для гурмана» и тому подобное. Заметив книжную лавку, я решила заглянуть туда, как только определюсь с жильем. Друзей заводить я не планировала и собиралась по вечерам читать. В моей сумке лежали четыре книги – надолго ли их хватит?

Пока не улетучился первый восторг, я осмотрела ярмарочную площадь, с одной стороны которой стояла церковь, с другой – салон «Мир музыки», где продавали дрянные диски и музыкальные инструменты, сырная лавка и магазин подарков «Секреты и сюрпризы». Церковь мне понравилась, я была готова жить неподалеку и любоваться ее архитектурными красотами, никогда не переступая порог. Даже в состоянии эйфории я подумала: «Много ли горожан ходят на службу добровольно?»

Я вошла в «Золотого бычка», первый попавшийся на глаза паб, потому что на окне заметила объявление «Комнаты внаем». Владелец принял меня с распростертыми объятиями и спросил, на какой срок нужна комната. Я растерялась: четкого плана просто-напросто не было.

– На две недели, – робко сказала я и приготовилась услышать отказ.

Лицо владельца озарила радость.

– Отлично! Захотите остаться дольше, дайте знать, буду счастлив!

Глаза заволокло слезами, и я отвернулась. Какой любезный человек! Ему невдомек, что я его любезности не заслуживаю. Я решила жить в Спиллинге, пока не кончатся деньги, а потом утопиться. Ни одна из книг, прочитанных за четыре года – ровно столько минуло после случившегося с Ним и Ней, – не убедила меня, что этот вариант не самый разумный. За дом в Линкольне удалось выручить хорошие деньги – сумму вполне достаточную, чтобы продержаться пару лет. Мне казалось, что проверить, как сильно мне хочется жить, будет небезынтересно. Если деньги кончатся раньше, чем жажда жизни, придется что-то делать. Наверное, черту подводить. После тех событий минует уже пять или шесть лет, и никто не скажет, что я поспешила. Половины десятилетия вполне достаточно, чтобы обдумать свои поступки.

Первые одиннадцать дней прошли скучно. Я много спала, изредка выбиралась на прогулки и непременно навещала «Слово улицы», книжную лавку. «Название совершенно неуместное», – подумала я после первого же визита туда. Ничего «уличного» и современного – магазин «Слово улицы», или попросту «Слово», как говорили местные, напоминал старомодную лавку букиниста: низкие потолки, скрипучие полы, абсолютно разные по стилю этажи, кривые коридоры, ведущие от детской литературы к поэзии и от триллеров к военной истории, – новыми были только книги.

За неделю я скупила весь ассортимент секции «Популярная психология», и продавец обещал его пополнить. Чуть не приобрела книгу под названием «Стыд», если судить по тексту на обложке, мемуары женщины, которая воспротивилась родительской воле и не вышла за выбранного ими мужчину. Я взяла книгу с полки, но глаза уцепились за слово «Биография». Почему-то вспомнился отец, и я, вопреки желанию прочесть, вернула книгу на место.

Когда на одиннадцатое утро в новом городе я зашла в магазин «Спиллингские сыры» (название города мелькало в половине названий), хозяйка, вместо того чтобы предложить сыр, завязала «светский» разговор. «Каждый день вижу вас на главной улице, по сторонам смотрите, в магазины заглядываете, – начала она. – Гулять любите, да? Я давно вас ждала!»

После такого вступления захотелось бежать без оглядки – какой уж тут сыр! – но это было бы грубо. Люди, не допускавшие серьезных промахов, вряд ли поймут, но для тех, кто совершил ошибку и поплатился за нее, хорошее поведение очень важно. Я решила вести себя так, чтобы никто не мог предъявить мне претензии. Есть ведь на свете люди, про которых слова худого не скажешь, такой я и мечтала стать.

– Если любите гулять, глупо мерить шагами шумную загазованную улицу, – продолжала хозяйка «Спиллингских сыров». – Пять минут на машине – и попадете в чудесное тихое место, вокруг ни души. Если хотите, покажу.

– Спасибо, в другой раз! – с улыбкой поблагодарила я и быстренько ретировалась.

Туда, где «вокруг ни души», совершенно не тянуло. Наоборот, чем больше вокруг душ, тем лучше я себя чувствовала. Общаться и обрастать знакомствами я не стремилась, но понимала: так будет не всегда, значит, нужно держаться поблизости. «Возможно, я попала не туда, – крутилось в голове. – Возможно, следовало отправиться в Манчестер, Бирмингем или Лондон». Я быстро шагала по улице, уговаривая себя не оглядываться на сырную лавку. Перед глазами потемнело, я поняла, что вот-вот упаду, и прислонилась к ближайшей витрине.

«Только бы никто не видел!» – подумала я, через минуту почувствовав себя лучше. За затуманившимся от моего дыхания стеклом висела картина – полотно, написанное в красной гамме. Рама была черная. Сперва я увидела лишь красные пятна, а потом из-под них проступили золотые линии. Да и разве это пятна?! Нет, скорее, неровные круги и овалы, похожие на гигантские отпечатки пальцев. У каждого свой оттенок: один ближе к алому, другой – к пурпурному.

Иными словами, оттенков на картине было множество, но открывались они постепенно. Вскоре я поняла, что в зависимости от угла обзора меняется сама композиция: вблизи основным кажется «смазанный» оранжевый круг, а если отступить на шаг – вытянутый овал.

В душе что-то шевельнулось, отодвигая вину и страх, стыд и гнев, которые заслонили воспоминания о прошлом счастье и лишили надежды на счастье будущее. Ведь если разучишься радоваться, то заново учиться ой как непросто. Картина была прекрасна. Глядя на нее, я словно сама прикасалась к прекрасному. А еще... еще я чувствовала внутреннюю связь с другим человеком, с художником. «Мы никогда не виделись и вряд ли увидимся, значит, его можно не стесняться», – думала я.

Картина должна была стать моей! Я распахнула дверь Галереи Спиллинга и объявила владельцу, Солу Хансарду, что хочу приобрести картину в красной гамме и готова заплатить любую сумму.

– Неужели? – усмехнулся Сол. – А если я запрошу семьдесят пять тысяч фунтов?

– Таких денег у меня нет. Сколько она стоит на самом деле?

– Вам крупно повезло, на самом деле она стоит двести пятьдесят фунтов.

Я улыбнулась. Повезло! Впервые за целых четыре года я чувствовала, что мне действительно повезло.

– Кто написал эту картину? – спросила я. – Что на ней изображено? Пожалуйста, расскажите!

– Художницу зовут Джейн Филдер, она из Йоркшира. Других ее работ у меня нет, а то бы обязательно предложил. Эта картина называется «Что-то злое», – объяснил Хансард, доставая картину из витрины. – Видите золотые письмена за отпечатками пальцев?

– Отпечатки пальцев, – пробормотала я. Значит, не ошиблась!

– Да, именно их обозначают красные пятна. Золотые письмена под ними видите? Это строчки из шекспировского «Макбета»: «Палец у меня зудит, что-то злое к нам спешит»{У. Шекспир, «Макбет», акт I V, сцена 1. Перевод С. Соловьева.}.

Владелец галереи расплылся в улыбке и назвал свое имя. Я тоже представилась. Почему бы и нет, ведь Хансард казался совершенно безобидным. На вид я дала ему лет шестьдесят пять, невысокий, худощавый, с разлетающимися рыжеватыми волосами. Сложением Сол Хансард напоминал не пожилого мужчину, а десятилетнего мальчика, хотя бифокальные очки и брюки на красных подтяжках решительно не соответствовали детскому образу. Тогда я не знала, что красные подтяжки он носит не снимая.

«Что-то злое» я отнесла в свою комнату в «Золотом бычке», поставила у стены и взяла за правило ежедневно разглядывать. Каждое утро теперь начиналось с похода в Галерею Спиллинга. Поначалу Сол извинялся за отсутствие новинок, но я лишь отмахивалась: мне вполне хватало имеющихся картин. Я смотрела на них снова и снова, хотя покупать не собиралась. Мне нравились почти все, но, в отличие от чудесной картины Джейн Филдер, душевного трепета ни одна не вызывала. Хансард не только продавал картины, но и делал рамы. Узнав об этом, я стала просиживать вечера в галерее, потому что таким образом могла увидеть больше картин. Сол вечно не укладывался в график, и, пока он резал багет и склеивал профиль под музыку радиостанции «Классик-FM», я рассматривала полотна, выискивая то, что взбудоражит меня так же, как и «Что-то злое».

Примерно через месяц Хансард сказал:

– Извините, если лезу не в свои дела, но... вы ведь явно не работаете.

Я кивнула. На том этапе моя работа состояла в наслаждении искусством, а то, что за нее не платили, роли не играло.

– Не хотите поработать у меня? – предложил Сол. – А то ведь я один и наверняка теряю клиентов, когда рамами занимаюсь. Люди заглядывают и, не застав никого, уходят. Вот я и подумал: приятное женское лицо в приемной было бы очень кстати. Вы бы с документацией разобрались...

– Согласна! – перебила я. – С удовольствием.

– Мне повезло! – просиял Хансард. Он часто говорил о везении, что мне очень импонировало. – Вы и так почти целыми днями здесь, теперь хоть деньги будете за это получать. И разумеется, все новинки первой увидите!

После этого моя жизнь быстро изменилась. Я поняла, что не останусь в «Золотом бычке»: следовало найти жилье попросторнее, чтобы вмещало все картины, которые я со временем приобрету. В итоге я сняла Блантир-Лодж, забрала вещи из камеры хранения и скупила в «Слове улицы» все книги по искусству, чтобы познакомиться с великими художниками и их творениями. Вскоре мне открылись основные стили живописи: символизм, абстракционизм, сюрреализм и так далее.

В выходные я ездила в Силсфорд, где есть галерея, специализирующаяся на современном искусстве. Там я увидела вторую картину, в которую влюбилась мгновенно, – «Древо жизни» художницы Линды Томас. На ней дерево, но не обычное, а стилизованное: тянущиеся вверх ветви переплетаются, словно кудри. Мне в нем чудилось нечто волшебное. Основной цвет – сине-стальной, но стоит отойти на пару шагов, и между листьями мелькают красный, золотой и серебряный. Благодаря черному фону дерево излучает магическую силу, но в нем нет ничего угрожающего или опасного. При этом картина начисто лишена сентиментальности, которая наверняка присутствовала бы, окажись художница менее талантливой.

Обо всем этом я без тени смущения рассказала Солу. Много лет искусство для меня ничего не значило, но неожиданная страсть придала уверенности. Я знала, что права, потому что так чувствовала, а мнением критиков совершенно не интересовалась.

Постепенно я собрала коллекцию, причем не только картин, но и скульптур. Кроме того, я смягчила правила, решив покупать не только то, что волновало не меньше, чем «Что-то злое» и «Древо жизни». «Не каждый предмет коллекции должен вызывать душевный переполох», – рассудила я. Кроме того, некоторыми картинами проникаешься постепенно. Я сообщила Солу об изменении правил, пояснив, что помимо близких друзей человеку нужны приятели. Он согласился.

– Рут, а у вас есть друзья? – с беспокойством спросил Хансард. Вообще-то, нужно отдать ему должное, личными вопросами он никогда меня не донимал.

– У меня есть вы, – буркнула я, не отрывая глаз от журнала по искусству.

– Да, но кроме меня вы... с кем-нибудь встречаетесь?

– Я встречаюсь с вами, – медленно и четко проговорила я, чувствуя себя не в своей тарелке. – Вы же не бросите меня? Не закроете галерею и не сбежите, не предупредив заранее?

– Нет, господи, нет, – пробормотал Сол. – Если ничего не случится, мой бизнес еще долго на плаву продержится!

«Странный ответ», – подумала я и подняла голову, но лицо Хансарда было бесстрастно. На тот момент я работала у него уже два года. Неужели Сол думал о смерти и тревожился за меня? Разумеется, нет. Сколько ему лет, я не знала, но седьмой десяток он разменял наверняка. Размышлять о смерти Сола не хотелось, и я снова заговорила об искусстве: другие темы меня не интересовали. Хансард с удовольствием мне подыграл.

Но вышло так, что это я бросила Сола, хотя совершенно непреднамеренно. Он был моим единственным другом.

Восемнадцатого июня 2007 года – в моем сознании намертво отпечатались несколько дат, в том числе и эта, – я сидела за конторкой и читала книгу «Натюрморт с удилами» Збигнева Херберта, когда в галерею вошла женщина с длинными черными волосами, в которых мелькала проседь. Пару раз я ее уже видела, хотя имени не знала. Женщина была из постоянных клиентов Сола. Я называла их Грубберами – меня они демонстративно не замечали и общались исключительно с Солом.

Как всегда, я приветливо улыбнулась, но, не получив ответа, снова погрузилась в чтение. Женщина в цыганской юбке с бахромой и белых теннисках несла картину. Что это, портрет, пейзаж или натюрморт, рассмотреть не удалось, а незнакомка прошла мимо, не поздоровавшись.

Я покачала головой: Груббер есть Груббер, что тут поделаешь. Через полминуты женщина вернулась, все с той же картиной под мышкой.

– Где Сол? – надменно поинтересовалась она. – Мне нужна рама для этой картины, в идеале – сегодня же.

– Разве он не у себя?

– Если только невидимкой стал!

– Не знаю, наверное, отлучился.

– Так вы видели, как он отлучался? – раздраженно поинтересовалась брюнетка.

– Нет, но я...

– Долго он будет отсутствовать?

– Не думаю, – улыбнулась я, – наверное, через черный ход на почту выскользнул. Могу я чем-нибудь помочь?

Женщина взглянула на меня, как на мусор, загрязняющий окружающую среду.

– Пока ничего похожего на помощь я не ощутила! – заявила она. – Подожду ровно пять минут. Если Сол не вернется, уйду. Полдня здесь сидеть не стану, времени и так в обрез, работа поджимает. – Брюнетка оставила картину у моей конторки и прошлась по залу, осматривая полотна, которые мы с Солом развесили пару дней назад. – Убого, – сказала она о первой и двинулась дальше, снабжая односложным комментарием каждую. – Мрачно. Примитивно. Ужасно. Бездарно. Да, вижу, здесь все по-старому!

Картина незнакомки загораживала мне обзор, – наверное, она специально у конторки ее поставила. Но по крайней мере, размер впечатляющий! «Аббертон», – было написано на тыльной стороне печатными буквами. Может, это фамилия клиентки?

Откровенное пренебрежение к работам других художников разбудило любопытство: что же принесла Солу грубиянка? Кто бы ни написал эту картину, женщина явно считала ее достойной и ценной, иначе раму бы не заказывала! Я вышла из-за конторки, чтобы взглянуть на шедевр. Женщина, как будто почувствовав, что я поднялась, резко обернулась, и бахрома на цыганской юбке взметнулась. А юбка-то дырявая!

– Что вы делаете? – подозрительно спросила женщина.

Она, видимо, думает, меня к стулу приклеили. Разве я не имею права свободно передвигаться по галерее? В конце концов, я здесь работаю!

Едва я взглянула на картину, душа встрепенулась, пожалуй, даже сильнее, чем от «Чего-то злого». Она гипнотизировала, притягивала как магнит, а ведь я толком не понимала, что на ней. Фон из зеленых, бурых, серых и бордовых мазков словно погрузился в тень, из которой проступала улица с домами по одну сторону. Больше всего улица напоминала веревку с петлей. Разумеется, я смотрела на тупик Мегсон-Кресент, хотя в ту пору еще этого не знала.

Брюнетка, конечно же, заметила мою реакцию.

– Можете не говорить, что картина хороша. Я сама знаю.

Я попала во власть картины настолько, что не смогла бы ничего сказать, даже если бы захотела. Посреди дороги-веревки стоял человек, мужчина или женщина – не определишь. Впрочем, человеческим был только тонкий черный контур, а внутри то ли перья, то ли марля клочьями, где белая, где цветная. «Искореженный ангел», – подумала я. Образ наверняка задумывался гротескным, но я в жизни не видела ничего прекраснее!

– Это вы написали?

Незнакомка кивнула.

– Картина великолепна!

Как правило, лесть действует даже на грубейших Грубберов, но эта особа ее не воспринимала. Она мрачно взглянула на дверь, словно мысленно приказывала Солу наконец вернуться в галерею.

– Меня зовут Рут Басси. – Я протянула руку. – Мы с вами не знакомы, хотя уже виделись.

– Нет, не знакомы.

– Ваша фамилия Аббертон? Я заметила...

– Нет, Аббертон на картине, – перебила незнакомка, но так и не представилась. Я завороженно на нее смотрела, и она изогнула брови, словно говоря: «Ну, что тебе еще?»

– А она... – повернувшись к картине, начала я.

– Нет, не продается.

– Эх! – разочарованно выдохнула я, понимая, что ничего не поделаешь: картина принадлежит этой женщине. Но так хотелось ее купить и отнести домой!

– Мне пора! – объявила художница. – Передайте Солу, что ему срочно нужно пересмотреть свой график и в рабочие часы работать не формально, а по-настоящему.

Я хотела спросить, как ее зовут, но женщина уже потянулась за картиной. Сейчас... сейчас она ее заберет!

– Подождите! – Я едва не сорвалась на крик. – Раз не продаете картину, хотя бы расскажите о ней. Почему вы ее написали? Кто такой Аббертон?

– Совершенно непримечательная личность, – раздраженно вздохнула художница. – Он никто.

Он. Значит, Аббертон – мужчина.

– А вы случайно репродукции своих картин не делаете? Порой художники...

– Только не я! Эта картина не для вас, Рут Басси, – быстро ответила женщина. Ее лицо напоминало лист бумаги, который смяли в комок, потом расправили, но он так и остался мятым. Мне не понравилось, что она назвала меня по имени, сама ведь так и не представилась. – Забудьте о ней, купите другую.

Неужели мне дают надежду?

– У вас есть картины на продажу? Могу я на них взглянуть?

В раздражении художница оскалилась, обнажив неровные белые зубы.

– Я не имела в виду свои картины! – отчеканила она.

Тут мне следовало отступиться, но это казалось бессмысленным. «Интерес к твоей работе и к твоей персоне не может злить никого, тем более художника, – рассуждала я. – Наверное, я просто выбрала не тот тон и задаю не те вопросы. Нужно доказать, что я не бестолковый администратор, а настроена серьезно...»

Женщина схватила картину и снова ушла в мастерскую. «Последняя попытка!» – решила я, направилась следом, но, увидев, чем она занята, чуть не онемела от возмущения. На столе Сола лежала чья-то акварель, пейзаж, над которым работали неделями, если не месяцами, а эта нахалка писала на нем записку! Шариковой ручкой, с нажимом, точно от этого текст получался доходчивее...

– Прекратите немедленно! – потрясенно ахнула я.

– Что, простите?

– Вы же портите рисунок!

– Это убогая мазня! Сейчас, когда на ней отпечаталось мое вполне уместное послание, она в тысячу раз интереснее.

Так она еще и нарочно это сделала! «Уместное послание» почти целиком состояло из непристойностей. Если Сол прочтет записку и не перестанет обслуживать эту женщину, значит, с ним что-то не так. Подписи не было – видимо, художница просто не успела ее поставить.

Покупать «Аббертон» расхотелось. Я не смогла бы наслаждаться картиной, помня, что ее создатель надругался над чужой работой.

Пожалуй, я отреагировала слишком бурно, но мне впрямь казалось, что полюбившуюся с первого взгляда картину осквернили. Более того, осквернили само искусство, которое только начало лечить мои сердечные раны. Его волшебная сила мне больше не поможет...

– Как вы смеете портить чужую работу? – не сдержавшись, закричала я. – Думаете, лишь у вас одной талант?

Расстроенная, я вернулась за конторку, но буквально через минуту взвыла от боли: кто-то схватил меня за волосы. Это была художница! Она стащила меня со стула и швырнула к стене. Висевшая рядом картина упала, стекло вылетело из рамы и разбилось. «Сейчас разнесет галерею! – запаниковала я. – Все картины изуродует, а виновата буду я. Как всегда! Что я скажу Солу?!»

Левой рукой дамочка пригвоздила меня к стене, а правую держала за спиной. Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Что она прячет? В мастерской у Сола хранятся и ножи, и пилы...

– Пожалуйста! – взмолилась я. – Не трогайте меня, пожалуйста!

– Кто вы? – закричала она. – Что вам от меня нужно?

– Ничего! Извините меня, извините, только, пожалуйста, не трогайте! Отпустите!

Мысли переплетались, словно бешеные змеи. Те же слова я без конца повторяла Ей, когда она сдирала с моих губ клейкую ленту: «Пожалуйста, не трогайте, отпустите!» Брюнетка в цыганской юбке, галерея, прошлое, настоящее и будущее расплывались и смешивались. Передо мной возникли Он и Она, то нападение повторялось снова и снова, каждый раз по-иному.

Женщина в цыганской юбке вытащила правую руку из-за спины, и я увидела баллончик с краской. С красной! Тело стало пластилиновым – еще немного, и расплавится. Она поднесла баллончик к моему лицу и брызнула. Я закричала от ужаса. Краска попала в рот и в глаза, я зажмурилась, но женщина без устали поливала меня краской. Лицо и шея покрылись жгучей липкой влагой, которая ссыхалась, образуя корку. Я даже шевельнуться не могла. Ту т раздался голос Сола:

– Что за черт...

Плеск, грохот – что-то тяжелое упало на пол и покатилось. Я попробовала разлепить веки, но увидела лишь красные ниточки – ресницы склеились. Зато меня отпустили! «Извините, извините!» – бормотала я. Сол и художница безобразно орали друг на друга, но я их слушать не хотела. Только бы уйти отсюда, скорее, скорее! Про жакет и сумку я даже не вспомнила.

Раз свободна, нужно бежать, и я бежала без оглядки до самого дома. Ключи остались в сумке, поэтому я села на траву у Блантир-Лодж и мокла под дождем, наверное, несколько часов. Могла и на крыльце сесть, но мне хотелось промокнуть, чтобы сошла краска. Потом Сол привез мои вещи. Он что-то начал говорить, но я закрыла уши ладонями. Застывшая краска стягивала кожу, дождь ее даже не размочил. Густая, жирная, такой красят стены, легко ее не смыть! Люди, которым ненастье испортило прогулку, спешили к воротам, окидывали меня удивленным взглядом и сразу отворачивались. Маленький мальчик показал на меня пальцем и засмеялся, но мать тут же его утихомирила. А мне было на это наплевать, главное, в общественном парке меня не могли тронуть ни Она, ни Он, ни безумная художница.

В конце концов Сол уехал. С тех пор я с ним не разговаривала, хотя несколько недель после того ужасного происшествия он регулярно звонил и оставлял сообщения на автоответчике. Сол уверял, что понимает, почему я не хочу возвращаться в галерею, видеть его или обсуждать случившееся, а звонит лишь потому, что очень беспокоится обо мне.

Последнее сообщение Сол оставил в начале августа. Оно сильно отличалось от предыдущих: на смену грусти пришла уверенность. Сол сообщил, что некоему Эйдену Сиду требуется помощник в багетную мастерскую, и назвал его адрес. «Пусть то ужасное происшествие хоть кому-то принесет пользу! Пожалуйста, Рут, ради нас обоих, загляните к Сиду. Не знаю, что случилось у вас в прошлом, но ведь что-то случилось – это и слепому видно! Наверное, следовало вас расспросить... В любом случае, заниматься саморазрушением я вам не позволю. Пожалуйста, загляните к Эйдену! Он о вас позаботится».

Помню, как слушала это сообщение в темноте, курила очередную сигарету, а потом смеялась. Эйден Сид обо мне позаботится? А как же многочисленные мучители – Он, Она, безумная художница с баллончиком красной краски?.. Ясно ведь, обо мне заботиться не стоит, я полное ничтожество, раз не способна позаботиться о себе сама. Я не сомневалась, что и Эйден Сид махнет на меня рукой.

6

3/03/08

Саймон разговаривал по телефону с Сэмом Комботекрой, когда с Димейн-авеню на Роундесли-роуд свернула машина Эйдена Сида. Эйден сидел за рулем и, похоже, ехал один. «Все, до связи», – коротко объявил Саймон и швырнул сотовый на пассажирское сиденье. Он не знал, как Эйден отправится «по делам» – пешком или на черном «вольво-универсал», который стоял у мастерской.

– Ждать не намерен, да? – хмыкнула Чарли. – Никуда Сиду не нужно, он соврал, только чтобы от нас отделаться.

– Не думаю, – покачал головой Саймон. – Сейчас увидим.

– Это ты увидишь, – уточнила Чарли. – Меня ждет увлекательный вопросник. Если что случится, позвони!

«Хорошо, что Сид не пешком “по делам” отправился, – подумал Саймон. – За водителями следить куда проще, чем за пешеходами. В машине люди ослабляют бдительность и больше смотрят на дорогу».

Следуя за черным «вольво» по Роундесли-роуд, Саймон с гордостью вспоминал байку, которую сочинил для Комботекры. Байка сложилась из всего того, что хотел услышать сержант, – двухсот семидесяти шести адресов, разделенных по регионам, подробного плана будущей поездки и новенького атласа автомобильных дорог, который якобы подарил Снеговик. Вышло гладко и без единого слова правды. Прустовскую десятку Саймон выкинул в урну. Вероятно, вместе с ней он выкинул и перспективы карьерного роста, но сейчас это совершенно не волновало.

Предельно допустимая скорость на Хай-стрит – тридцать миль в час, но Сид ехал на пятидесяти, а потому, чтобы не отстать, Саймону пришлось также превысить скорость чуть ли не вдвое. Куда так спешит Эйден? Неужели «дела» появились из-за их с Чарли неожиданного визита в мастерскую? Направлялся он не к Мегсон-Кресент, а в противоположную сторону, вероятно, в Роундесли.

В отсутствие Пруста веры в свою интуицию у Саймона явно поубавилось. Откуда вообще взялась убежденность, что, если не принять срочных мер, совершится ужасное преступление? Почему он решил, будто Сид, Басси и Мэри Трелиз стоят на краю бездны и спасти их может только он? Чарли наверняка назвала бы его самовлюбленным параноиком.

На перекрестке Сид поехал не прямо, к Роундесли, а свернул направо. Саймон пропустил вперед машину и пристроился в хвост. Куда Сид направляется? К шоссе А1? На север или на юг? Наверное, на север.

Эйден отправился на юг. Вот тебе и интуиция! Вслед за ним Саймон пропускал один поворот за другим и, сообразив, что они едут в Лондон, беззвучно выругался. Он очень уверенно чувствовал себя за рулем везде, кроме столицы. Казалось, у лондонских водителей собственные правила дорожного движения или правила для них вообще не писаны. Получив права в семнадцать, Саймон попадал в аварию лишь дважды, и именно в Центральном Лондоне. Оба раза он гнался за подозреваемыми, оба раза бил машину и терял след. Неизвестно почему, но в Лондоне его обычное хладнокровие исчезало. «Сида я ни за что не потеряю!» – пообещал себе Саймон.

Часа через полтора за окном замелькали указатели «Хайгейтский лес», «Уэст-Энд». Часы показывали пять, начинало темнеть. «Самый час пик, а меня в центр Лондона занесло... Чудесно!» От досады Саймон не заметил, что Эйден свернул, и проехал мимо. Пришлось возвращаться. Саймон запомнил, что название переулка, где скрылся Сид, на букву «р», миновал вход в Хайгейтский лес и наткнулся на Раскингтон-роуд. Ага, а вон и Сид идет. В узком переулке не разминуться, и Саймон приготовился к встрече, но Эйден прошагал мимо, низко наклонив голову, и в конце переулка повернул налево.

Интересно, что ему здесь нужно? Оливия, младшая сестра Чарли, одно время жила на Раскингтон-роуд, но переехала после того, как соседку с первого этажа, а заодно и дом показали в жутком дневном телешоу «Сам себе риелтор». Черный «вольво» стоял чуть впереди, напротив дома номер двадцать три, четырехэтажного, наверняка разделенного на квартиры.

Сид знает кого-то из жильцов этого дома? Или соседнего?

Саймон выбрался из машины. «Только бы не упустить!» – думал он, но, к счастью, впереди мелькнула широкая спина Сида. Нагнать его труда не составляло, только приближаться вплотную Саймон не хотел. Черные погончики на пиджаке Сида блестели в свете фонарей. Саймон похлопал себя по карманам. Черт, сотовый остался на пассажирском сиденье, а в ближайшие полчаса наверняка позвонит Чарли. Саймон теперь все чаще угадывал, когда она позвонит, и не без удовольствия: здорово предугадывать ее действия!

Сид свернул на узкую дорожку, змеившуюся вниз по холму; таким же образом к ближайшей станции метро спускались еще человек двадцать.

Эйден встал в очередь за билетами, а Саймон притаился за лотком, где продавали кофе, молочные коктейли и фруктовые соки. Едва Сид прошел через турникет, Саймон показал жетон дежурной и прошипел: «Уголовная полиция!» Насмерть перепуганная женщина безропотно его пропустила. «Небось про теракт подумала», – решил Саймон, но успокаивать дежурную не было времени.

В Хайгейте лишь одна линия метро, Северная, и, соответственно, две платформы, северная и южная. Сиду нужен южный поезд, рассуждал Саймон, иначе зачем ему метро? В Ист-Финчли или Хай-Барнете места для стоянки не меньше, чем в Хайгейте. Эйден растворился в толпе, и Саймону осталось уповать на свою интуицию. Вместо того чтобы спуститься на южную платформу, Саймон затаился и, лишь услышав шум поезда, сбежал по ступеням.

А вот и Сид, вместе с другими пассажирами в вагон забирается! Саймон понимал, что сильно рискует: если Эйден обернется, сразу его увидит. Хотя разве находиться в Лондоне запрещено законом? Сид имеет полное право не сообщать ему цель поездки, но такое же право есть и у него, Саймона.

Перед каждой станцией Саймон проверял, не выходит ли Эйден. Они проехали уже три, в толпе пробивающихся к дверям Сид не мелькал, но из-за большого числа пассажиров полной уверенности у Саймона не было. «Ему нужно на Лестер-сквер! – догадался Саймон. – Вечерами много людей туда едет». Кем его считает Пруст – деревенщиной, у которого за указателем «Добро пожаловать в Спиллинг!» колени трясутся? Параноик самовлюбленный!

На «Юстоне» Саймон выглянул в окно и заметил, как Сид спешит по платформе к указателям «Выход в город». Нельзя его терять, скорее из поезда, скорее! «Что нужно Сиду в Юстоне?» – недоумевал Саймон, раздраженный, что интуиция в который раз его подвела.

Вслед за Сидом Саймон поднялся на эскалаторе к вокзалу. «Вот что значит яблоку негде упасть!» – подумал он, пробираясь через забитый людьми вестибюль и не сводя глаз со спины Сида.

Тот подошел к киоску и что-то купил. Газету, определил Саймон со своей наблюдательной позиции, но какую именно? А дальше куда? Сид быстро пересекал главный вестибюль Юстона. Не прогуливался, не бродил от магазина к магазину, не убивал время, как многие вокруг, – он явно имел четкий план. В чем заключался этот план, Саймон пока не знал, но маршрут у него был отработанный.

В ресторанном дворике Сид зашел в экспресс-кафе, перекинувшись парой слов с девушкой, одетой в красную форму, заплатил за что-то, сел за ближайший столик спиной к Саймону и развернул газету. «Индепендент» – беззвучно приблизившись, разобрал Саймон. Минут через пять девушка в красной форме поставила перед Эйденом поднос с едой.

Саймон в очередной раз пожалел, что не захватил сотовый: сейчас бы мог Чарли позвонить! И что бы сказал? Эйден Сид прибыл в Юстон выпить чаю? Да она описается от смеха!

Сид наверняка собирался ехать дальше. Ради ужина в экспресс-кафе такой путь не проделывают. Впрочем, Чарли возразила бы, что и в убийстве здравствующего поныне человека, как правило, не признаются.

Саймон замерз – куртка осталась в машине – и умирал от голода. Эйден снова подошел к стойке, и Саймон чуть не застонал. Пончики и кофе! Вот обжора! Сид вернулся за столик. Похоже, он никуда не спешил.

В двадцать пять минут седьмого Сид поднялся и, оставив «Индепендент» на столе, зашагал к выходу с вокзала. Саймон проследовал за ним по Юстон-роуд до перекрестка, сохраняя разумную дистанцию, хотя особой необходимости не было: в плотной толпе заметить его было трудно.

Не сводя глаз с подопечного, Саймон перебежал проезжую часть и столкнулся с женщиной, которая спешила навстречу. «Извините!» – буркнул он, женщина не ответила, хотя виновата была именно она. «Все-таки лондонцы – конченые хамы», – мысленно посетовал Саймон, но тут же одернул себя: нечего отвлекаться!

Черный пиджак исчез. Каких-то полминуты – и Эйден Сид будто сквозь землю провалился. Толпа на перекрестке была плотной, и тем не менее...

Тут мужчина и женщина, двигавшиеся перед ним, свернули направо и зашагали вдоль длинного здания с большими симметрично расположенными окнами. А ведь другого варианта и нет, понял Саймон. Ни впереди, ни позади этого фокусника не видно.

Ага, вон он, на бетонном пандусе, заходит в здание через боковую дверь! Вслед за ним туда же вошла и пара.

Дверь оставили приоткрытой. За ней было просторное фойе с конторкой и кассовым аппаратом. «Странно, никого, – удивленно отметил Саймон. – Куда все подевались?» Из фойе короткий коридор выводил к еще одной двери, закрытой, на ней висел плакат, но текст Саймон со своего места разглядеть не смог. Слева – стол, на нем какие-то листки, буклеты, книги.

Мимо прошли три старика с длинными клочковатыми бородами, источая характерный запах застарелого пота, грязного тела и алкоголя, – явные бродяги. Старики скрылись за второй дверью, и Саймон понял, что медлить нельзя. «Квакерский квест», – гласил плакат на закрытой двери. Тут же вспомнился клуб «Лазер квест», куда его дважды заносило в начале девяностых, – две идиотские вечеринки, от которых не удалось отвертеться, и придурковатые университетские дружки. Неужели эти старики станут бегать по темному залу с лазерными винтовками в руках?

«Духовный путь современного человека, – было написано на плакате более мелким шрифтом. – Ждем вас в юстонском Доме друзей каждый понедельник с 18.30. Добро пожаловать!» В самом низу значился адрес веб-сайта: www.quakerquest.org. Саймон взял со стола листовку.

Ищете духовный путь? Хотите сделать его простым, всеобъемлющим и современным? Всегда рады вас видеть! Для всех интересующихся мы проводим шесть ознакомительных вечеров. Мы расскажем о мире, Боге и равенстве, нашей вере, духовном поиске и озарениях. Мы поможем понять, что ценим, что делаем и как поддерживаем друг друга в жизни.

Саймон взглянул на книги – «Свет, который сияет», «Навстречу Святому Духу», «Бог есть Молчание», – потом на закрытую дверь. Судя по ропоту, за ней находилось человек двадцать – тридцать. Пахло едой. Там что, раздают бутерброды? За ними и пришли бездомные?

Одна из брошюр была озаглавлена «Советы и вопросы. Годовое собрание религиозного общества Друзей (квакеров) в Великобритании». Сорок два совета помогали достичь духовной мудрости, а в конце было назидание некоего Джорджа Фокса, данное еще в 1656 году: мол, нужно всегда показывать пример другим, тогда пойдешь по жизни радостно, свидетельствуя, что Бог в каждом. Саймон пробежал глазами коротенькие абзацы – совет номер одиннадцать откровенно разозлил: «Будьте честны с собой. От какой неприятной правды вы пытаетесь убежать? Когда узнаете свои недостатки, не отчаивайтесь. В совместной молитве мы найдем подтверждение Божественной любви и силу идти дальше».

Не отчаиваться, узнав свои недостатки? Почему этот Фокс не советует избавляться от них и воспитывать в себе достоинства? Пожалуй, впервые за всю сознательную жизнь Саймон почувствовал тоску по католической вере, под знаком которой прошли его детство и юность.

Ропот в зале стих, заговорила женщина. Саймон обратился в слух. Поприветствовав всех собравшихся, она огласила повестку дня. Женщина говорила громко и четко, но когда упомянула Фрэнка Заппу{Американский рок-музыкант, джазовый авангардист, один из символов движения хиппи.}, Саймон решил, что ослышался. Нет, речь действительно шла о Фрэнке Заппе. Женщина спросила, всем ли знакомо это имя. «Да, да», – отозвалась публика, но женщина все равно о нем рассказала. «Мистеру Заппе приписывают такие слова: “Хочешь к Богу – встань и иди”», – под конец сообщила она. Кто-то засмеялся.

Раздался мужской голос: «Мы, друзья, согласны с мистером Заппой. Богу не нужны посредники в шелковых мантиях, которые собирают пожертвования. Основа квакерства – собственный опыт: мы верим лишь в то, что испытали сами. Мы общаемся с Богом напрямую, иными словами, встаем и идем к нему. У нас нет священных книг, храмов, священников, нет даже официального кредо. Каждый говорит о вере по-своему – высшую силу называют и Богом, и Духом, и Светом...»

– Можете войти, если хотите. – Обернувшись, Саймон увидел охранника, старика с впалой грудью. – Опоздавшие здесь не редкость.

– Нет, лучше тут послушаю.

– Как угодно. Не бойтесь, они не кусаются. – Старик зашагал обратно по коридору.

– Какие-то особенные мероприятия здесь сегодня проводятся? – обратился к его спине Саймон. – Я имею в виду это здание.

– Нет, только квакерский квест.

– Спасибо!

Отпали последние сомнения: Эйден Сид, твердивший, что верит лишь в материальный мир, приехал на собрание квакеров.

Убедившись, что охранник за ним не следит, Саймон осторожно повернул дверную ручку. В щелку просматривался весь зал – составленные полукругом стулья и спины пришедших, у кого прямая, у кого сутулая. Эйден Сид сидел в первом ряду, хотя лица его Саймон не видел. Зато он видел женщину, которая упомянула Фрэнка Заппу. Сейчас она рассказывала о «молитвенном служении друг другу». Надо же, молодая и прехорошенькая, личико как у куклы. Хотя кто говорил, что все квакеры – жуткие уроды? Блестящие темно-каштановые волосы квакерша разделила прямым пробором и убрала в хвост – вылитая Олив Ойл из «Попая», только миловиднее. «Олив Ойл» была в синем свитере, а на груди носила синий же пластиковый бейдж с большой буквой Q.

Второй ведущий – тучный, пожилой, сильно потеющий мужчина тоже был в синем. Вслед за женщиной он рассказал, что квакерская вера означает для него. «Она как мать-земля, как стартовая площадка, с которой я тянусь к миру». Толстяк отступил на шаг и улыбнулся.

– Когда Друзья в молчании просят и принимают поддержку друг друга, мы называем это молитвенными собраниями, – продолжала «Олив Ойл». – На каждом мы познаем друг друга через вечные ценности. Знаете... – Квакерша хихикнула, точно вспомнив похабную шутку, и Саймон представил, что сказал бы сейчас Колин Селлерс. «Милочка, познай меня, пожалуйста!» – Так вот, что касается молитвенного служения друг другу... Расскажу одну историю, хотя мне немного неловко. Иногда в тишине и покое слышишь послания. Порой ими нужно поделиться с Друзьями, порой – сохранить в тайне, разницу чувствуешь с опытом. Послания даже провокационными бывают!

По залу прокатился смешок: собравшиеся явно слышали провокационные послания этой... как ее назвал потный толстяк?.. Высшей силы? «Самовлюбленные параноики!» – беззвучно выругался Саймон и тут же поклялся стать мягче и терпимее, едва выберется из Дома Друзей.

– Однажды я пришла на собрание нервной и раздраженной, потому что утром по-глупому поругалась с приятелем, – начала «Олив Ойл». – Он мыл ножи и вилки и складывал в ящик мокрыми, вытирать ему не хотелось, сами, мол, высохнут. Я буквально взбесилась, накричала на него, назвала идиотом, а на собрании услышала голос. «Ножи и вилки – это тлен», – повторял он. – Квакерша засмеялась, и все присутствующие тоже. – Наверняка это послание, провокационное в чистом виде, предназначалось только мне. Я за него очень, очень благодарна!

От лучезарной улыбки и натужной откровенности квакерши Саймона чуть не стошнило. Он уже сделал шаг назад, но тут Эйден Сид обернулся. В отличие от остальных собравшихся, Сид не хлопал и не улыбался. Какое там, на его лице читалось самое настоящее отвращение, такое сильное, что даже Саймон в щелку разглядел. «Ты не квакер и членство принимать не собирался! – мысленно пробормотал Саймон. – Что же ты тут делаешь?» Высшая сила молчала, и никакого послания, разумеется, он не услышал.

Быстро выбравшись на улицу, Саймон остановил первое же такси и велел водителю ехать на Раскингтон-роуд.

* * *

Дверь мастерской Сида медленно открылась, и секундой позже из темноты прихожей пулей вылетела Рут Басси. «Те же летние туфли, что в пятницу, – отметила Чарли. – И ни колготок, ни носков». Рут до сих пор прихрамывала. Интересно, зачем она все-таки про растянутую лодыжку соврала?

Чарли хотела перехватить Рут по пути к машине, поэтому кинулась за ней со всех ног. Просто так за растущими у реки деревьями не прячутся, значит, Басси догадается, что она за ней следила. И плевать!

– Рут! – крикнула Чарли.

Перепуганная Рут вскрикнула и, обхватив себя руками, прижалась спиной к «пассату».

– Я с половины шестого в дверь стучу! Уже замучилась... Впрочем, вы прекрасно все знаете. Вы же слышали стук, даром что сидели в темноте за запертой дверью!

– Я думала... – Голос Рут заглушил порыв ветра, нещадно трепавший ее длинные волосы. – Решала, что делать дальше.

– И как, решили?

– Да. – Опухшие глаза и красный нос наглядно свидетельствовали, что мыслительный процесс сопровождался обильными слезами. – Тогда, в управлении, я была с вами не совсем откровенна и теперь об этом сожалею. Я боялась, что вы станете смеяться.

– Где Эйден? – резко спросила Чарли. Чего ждет эта корова? Подарка за то, что больше не врет?

– Я не знаю, где он. Не знаю, когда вернется, я вообще знаю очень немного, но поделюсь с вами, если пообещаете помочь. Вы должны мне помочь! – Рут схватила Чарли за руку. – Он сказал, что убьет ее.

– Что? – Такие заявления игнорировать нельзя, даже если их делает самый ненадежный свидетель на свете, а именно такой Чарли считала Рут Басси. – Кто кого убьет?

– Эйден убьет Мэри! Он назвал ее сукой! И отправился не в Манчестер. Я звонила Джинетт из Манчестерской художественной галереи, он и на прошлой неделе там не был.

– Стоп! Все это звучит как бред!

Одетая в мятую белую блузку Рут тряслась от холода. Ее куртка лежала в багажнике «ауди» Чарли.

– Оставьте машину здесь! – велела Чарли Рут. – Я отвезу вас домой, там и поговорим. Она обязательно проникнет в эту чертову сторожку! А то надо же, позволила козлоподобному Малькольму Фентону себя прогнать!

– Меня преследует какой-то мужчина, – сообщила Рут, когда они с Чарли спускались по Димейн-авеню к «ауди». – Нет, не совсем так, он не по пятам за мной ходит, а прогуливается мимо моего дома с собакой, черным лабрадором. – Внутри Рут словно открылся невидимый шлюз – слова текли сплошным монотонным потоком, который она не могла или просто не хотела остановить. – Впервые я заметила его в июне прошлого года. Он появлялся каждый день, а потом исчез на несколько месяцев. Я думала, что все закончилось, но в воскресенье, то есть вчера, заметила его снова. Могу показать, его камера зафиксировала. Сегодняшнее утро он тоже не пропустил. Эйден твердит, что человек просто выгуливает собаку, злится, когда я об этом заговариваю, параноиком меня называет... Только он не видел, как тот мужчина смотрит на дом.

Чарли остановилась. Спешить нельзя, иначе упустишь что-нибудь важное. Рут словно к месту приросла, зато больше не дрожала. Казалось, она вообще больше не замечает холода.

– Тот мужчина вам угрожал? Приближался к вам или к дому?

– Нет.

– Разве странно, что человек, гуляющий в парке, смотрит на ваш дом? Он ведь довольно необычный. Раньше я тоже подолгу его разглядывала и гадала, кто в нем живет.

– Вы рассуждаете, как Эйден. По его словам, на дом смотрит каждый посетитель парка. Он прав. Но этот мужчина смотрит иначе.

«Устами Эйдена Сида глаголет истина, – ехидно подумала Чарли. – Если бы он еще в убийстве ныне живых женщин не признавался!»

– Этот человек всегда в красной шерстяной шапочке с помпоном. Всегда, даже летом! Разве это нормально?

– Вообще-то понятие «нормально» весьма условно, – покачала головой Чарли и мысленно добавила: «Уж кому-кому, а не тебе о нормальном судить!»

Рут невидяще смотрела перед собой.

– Он носит шапочку, потому что выглядит в ней глупо, даже комично. Хочет внушить мне, что человек в такой дурацкой шапочке не может быть опасным.

– Рут, сегодня прохладно, а вы без колготок и даже без носков. А туфли... Это же скорее бахилы, чем туфли! Вот вам наглядный пример того, что неподобающе одетый человек не представляет опасности для окружающих! – довольно резко заметила Чарли.

Если честно, на Рут она не злилась, но сколько можно пороть чушь?! Может, Рут просто ненормальная? А Эйден Сид? Утвердительный ответ на оба вопроса все расставил бы по местам.

Все, кроме поведения Мэри Трелиз. «Не меня!» – вырвалось у Мэри, когда Чарли рассказала ей о признании Эйдена Сида. Разумеется, Чарли попыталась уточнить, что имеет в виду художница. Что Сид убил кого-то другого? Мэри лишь головой покачала: «Только то, что я, очевидно, жива». Однако у Чарли возникло дурное предчувствие: слишком уж странный у Мэри был взгляд...

«Но этот мужчина смотрит иначе...»

Чарли покривила бы душой, если бы заявила Рут Басси, что необычный взгляд еще не повод для подозрений. Хотя из-за мужчины в красной шапочке с помпоном переживать вряд ли стоило.

– Я не ношу носки, – проговорила Рут. – В детстве меня каждый день заставляли надевать носки и теплый жилет. Родители панически боялись простуды, и дома у нас было как в сауне, круглый год отопление не отключали. – У Рут застучали зубы.

Чарли раза четыре нажала на брелок, прежде чем фары «ауди» мигнули. «Батарейка садится», – вспомнила Чарли. Давно ведь собиралась купить запасную и держать в бардачке, но руки так и не дошли. Она достала из багажника куртку и вручила Рут.

– А вдруг вашему собачнику родители не позволяли надевать шапку даже в жуткую непогоду? – пошутила она, но Рут не улыбнулась.

Едва машина тронулась с места, Чарли спросила:

– Не расскажете, зачем вы носите в кармане куртки вырезку со статьей обо мне?

– Вы проверили карманы! Так и знала... – Рут вжалась в сиденье. – Вы столько пережили, и я искренне вам сочувствую. На фотографии вы выглядите совершенно подавленной.

– Не желаю об этом говорить! – отрезала Чарли.

– Это из-за той статьи я ждала в пятницу именно вас. Никому другому бы не доверилась. Почему-то я решила, что после таких испытаний вы меня поймете.

– Извините, что разочаровала!

Чарли мысленно восстановила хронологию. Статью напечатали в 2006 году вместе с сотнями других: каждая газета графства охотно смаковала подробности происшествия, в то время казавшегося Чарли концом света. Эйден признался Рут в убийстве Мэри Трелиз в декабре 2007 года. Другими словами, Рут вырезала статью из «Роундесли энд Спиллинг телеграф» более чем за год до того, как появился повод идти в полицию и искать сотрудника с тонкой душевной организацией. И ей предлагают в это верить? Спрашивать нельзя: Рут тут же почувствует, что нащупали ее слабое место. Нужно скорее сменить тему разговора.

– Я признаю только понятное и логичное! – резко сказала она. – Простите, если кажусь недостаточно контактной, как сейчас говорят, но в ваших с Эйденом заявлениях логикой не пахнет. Если оценивать по какой-нибудь шкале, то степень логичности уходит в глубокий минус!

Рут нервно сплела пальцы, но не ответила. Тем временем они въехали в центр и покатили мимо украшенных к Пасхе магазинов Хай-стрит.

– Значит, расклад изменился? – уточнила Чарли. – Эйден сказал, что убьет Мэри Трелиз, так вы выразились? А ведь согласно его предыдущему заявлению, он уже ее убил.

– Это прозвучало не как угроза, – покачала головой Рут. – Эйден спросил, верю ли я в возможность видеть будущее. Я сказала, что нет, а он заявил, что другого варианта просто не существует. Мол, все твердят, что Мэри жива, а он в подробностях помнит, как ее убивал. Получается, это не воспоминание, а скорее...

– Предчувствие? – устало подсказала Чарли. – Вам мое предположение не понравится, но вдруг Эйден несет эту жуткую белиберду, чтобы вас напугать? Вдруг он хочет с вами расстаться? Все эти предчувствия, несовершенные убийства...

– Не знаю, вряд ли. По-моему, его страх был непритворным, Эйден действительно... боялся того, что может сделать. Он велел мне пойти к Мэри и убедить ее уехать туда, где он ее не разыщет. – Рут уставилась на Чарли. Она ждала, надеялась получить объяснения, которые Чарли дать не могла.

«А если это не Эйден, а она страх симулирует?» – спросила себя Чарли. По крайней мере, это значит, что он с ней не заодно.

– То есть? – проговорила она вслух.

– Раньше я думала так же, как вы. Всякий раз, когда Эйден не ночевал в Блантир-Лодж, я опасалась, что он с Мэри, что они вместе строят козни, хотят с ума меня свести. Адрес Мэри я знаю, запросто могла бы съездить туда и проверить, но так и не решилась. Боялась застать там Эйдена! Но ведь он не стал бы посылать меня к Мэри, если сам у нее бывает?

Чарли закрыла глаза, но, вспомнив, что ведет машину, вовремя одумалась. А если у дома Трелиз поставить наряд? Но ведь каждый час охраны нужно будет обосновать, в итоге наряд выставят максимум на день. Стоит ли овчинка выделки? Кто знает, когда Эйден Сид воплотит в жизнь свои обещания, или, как их, предчувствия?

– Я по-прежнему боюсь! – заплакала Рут. – Боюсь, случится что-то ужасное, а что именно, не знаю. Конкретной причины нет, я не боюсь, что Эйден кого-то убил или убьет и в тюрьму угодит – все это как-нибудь переживу.

– Пока вы говорите о том, чего не боитесь, – заметила Чарли. – А чего боитесь, не скажете?

Опустив глаза, Рут пыталась оторвать заусенец.

– Кошмара, который и представить не могу. Смерти я не боюсь, превеликое множество вещей куда страшнее.

«Превеликое множество – это перебор», – отметила про себя Чарли.

– Я лишь чувствую, что существует опасность, и она... приближается.

– Послушайте, Рут, к Мэри вы ездить не должны ни в коем случае. Вам есть куда...

– Когда речь зашла о видениях, Эйден упомянул кое-что еще. Картина, которую мне подарила Мэри, а Эйден якобы отнес на распродажу, называлась «Аббертон». По словам Эйдена, это первая картина серии. Всего будет девять, но Мэри их еще не закончила. Он даже названия перечислил – так хотел доказать, что видит будущее. «Аббертон», «Бландфорд», «Гондри», «Дарвилл», «Марджерисон», «Родуэлл», «Уиндес», «Хиткот», «Элстоу».

Ну и как на это реагировать? От списка имен или названий, да еще в алфавитном порядке, Чарли стало не по себе. Восемь названий ненаписанных картин? Что это значит, черт подери? Восемь картин плюс уже готовая девятая значительно усложняли ситуацию, выводя ее за рамки обычной угрозы: «Я ее убью, так ей и скажи!»

– Вы ведь обручены, – осторожно начала Рут. – Смогли бы вы простить жениху страшный поступок и любить его по-прежнему?

Чарли растерялась. Почему сегодня все расспрашивают ее о Саймоне? Сначала Мэри, теперь Рут.

– Я очень, очень люблю Эйдена. Если это чувство умрет, у меня не останется ничего, но безоглядным его не назовешь. – Тяжело дыша, Рут повернулась к Чарли: – Когда он признался в убийстве Мэри, я... я отреагировала не так, как следовало.

– Ничего удивительного! – воскликнула Чарли. (Любит ли она Саймона безоглядно? Да, пожалуй. Сможет простить любой поступок? Нет, это вряд ли.) – Любить еще не значит закрывать глаза на все подряд, – заявила она, похвалив себя за гибкость мышления.

– Еще как значит! – возразила Рут. – Еще как значит, но я на такое не способна. Вдруг вскроется нечто ужасное и я перестану любить Эйдена? Это будет окончательным подтверждением моей никчемности. Получится, я даже любить и прощать не умею. Зачем тогда жить?

Чарли едва не улыбнулась. Еще немного времени в обществе этой особы – и она сочтет себя безнадежной оптимисткой.

Рут закрыла глаза и потерла затылок.

– Вы спрашивали, чего я боюсь, – чуть слышно напомнила она. – Вот именно этого.

* * *

Блантир-Лодж не был маленьким, но Чарли казалось, что из-за обилия вещей он трещит по швам. Пока Рут заваривала чай, Чарли, чтобы собраться с мыслями, осмотрела дом. Какой же дом был у Рут в Линкольне, если он без проблем вмещал все эти книги, светильники, зеркала, свечи, журналы по дизайну, шесть персидских ковров, экзотические растения, которые не в каждой оранжерее сыщешь, доску для глажения, стремянки и сушилки для белья? На диванчике лежали сразу три пледа и восемь подушек. На одной, бледно-золотистой, вышиты зеленые туфли-лодочки и изящные розовые лодыжки. «Сколько сил и времени ушло на вышивку, – подумала Чарли, – а получились ноги-обрубки!»

Между окном и вторым диваном втиснулось старомодное бюро из темного дерева, на котором стоял компьютер, а рядом примостилась совершенно неуместная здесь садовая скамья, наполовину выкрашенная в зеленый. Мебельное изобилие дополняло массивное «крылатое» кресло. Целую стену занимал стеллаж, на полках фарфор, каменные фигурки, матрешки, деревянные шарики, головы орлов, львов и оленей, сплетенные из золотой и серебряной проволоки, пластмассовые фигурки – почти узнаваемые шар, квадрат и треугольник, которые в последний момент решили сделать абстрактными, словно иначе они потеряли бы художественную ценность. Свободного пространства совершенно не осталось и, пожелай Рут Басси приобрести еще одну проволочную голову, места бы не нашлось. Создавалось впечатление, что в эту сторожку переселился владелец огромных апартаментов и перевез все свое имущество.

На стенах висело как минимум тридцать картин, в основном маленькие, но была среди них и пара больших, по мнению Чарли, скорее уместных над мраморным камином огромного зала. Самая большая оказалась и самой отталкивающей. Портрет молодой брюнетки – длинные волосы, безмятежно спокойное лицо, белое платье. На лифе зияла дыра, из которой выглядывало уродливое перекошенное лицо с распахнутым ртом.

Содрогнувшись, Чарли повернулась к другой картине: перед высокой колокольней из розового камня стоял тучный бык. Рут принесла две чашки чая, хотя Чарли сейчас охотнее выпила бы водки.

– Это рама с ликторскими пучками, – объяснила Рут, увидев, что Чарли смотрит на быка. – Такой орнамент называют по-разному – фасциями, ликторскими связками, ликторскими пучками. По словам Эйдена, это древнеримский символ государственной власти – пучок розог, перевязанный лентой. Дескать, люди слабы по отдельности, но сильны вместе. То же самое он говорил про нас с ним.

– Эйден купил вам все эти картины? – полюбопытствовала Чарли.

– Нет, картины купила я сама, а Эйден сделал рамы. Он считает, что большинство картин не обрамлены должным образом. – Рут опустилась на краешек дивана.

Чарли садиться не хотелось. Из колеи выбивало напряжение Рут и мысль о том, что рано или поздно придется снова спросить ее о газетной статье. Немного настойчивости – и Рут скажет правду, но этого-то Чарли и боялась. С каждой минутой она все меньше верила, что статью та носила с собой без особой причины.

– Расскажите, из-за чего вы потеряли работу в Галерее Спиллинга.

– Разве Мэри вам не объяснила?

– Только в общих словах. Заявила, что это она виновата.

– Нет, виновата я, – сокрушенно покачала головой Рут. – Если бы только... – Она осеклась. – Вам когда-нибудь хотелось полностью переиграть какое-нибудь событие? Переиграть и поступить совсем иначе?

Любому другому человеку Чарли тут же сказала бы «да», но Рут и так слишком много о ней знала.

– Расскажите об увольнении! – сухо потребовала она. – Если нужна моя помощь, выкладывайте все, о чем умолчали в пятницу.

Рут потупилась. «Отмолчится», – решила Чарли, но, к счастью, ошиблась.

– Однажды Мэри пришла в галерею Сола Хансарда. Тогда я еще не знала ее имени и узнала не в тот день, а намного позже.

– Ясно, – кивнула Чарли и подумала: «Ладно, хоть с места сдвинулись».

– Она принесла картину, одну из своих работ, и хотела, чтобы Сол сделал раму. На тыльной стороне печатными буквами было написано «Аббертон». А на самой картине... человек без лица, точнее, лишь контур, я даже пол определить не сумела. Представьте: голова, руки...

– Представляю, Рут, с человеческой анатомией я знакома, – перебила Чарли, а про себя добавила: «Пенис с картины явно не торчал».

– Я спросила, кто такой Аббертон, но Мэри не ответила. Она... она разозлилась! Я решила купить картину, но Мэри не хотела продавать. Тогда я... – Рут поставила кружку на стол, закрыла рот руками и лишь через несколько секунд пробормотала: – Извините! Я поинтересовалась, нельзя ли купить другую ее картину, но опять получила отказ.

– Когда это произошло?

– В июне прошлого года. Мэри схватила меня за волосы и швырнула к стене. Я выбежала из галереи и больше туда не возвращалась. С тех пор я сменила несколько мест работы...

– Подождите. Вы же встречались с Мэри после того случая? Вы дома у нее были. Спрашивали еще раз, кто такой Аббертон?

Интересно, как связан Аббертон с восемью другими фамилиями, которые Рут слышала от Эйдена? Это девять знакомых Эйдена и Мэри?

– Нет.

Рут била мелкая дрожь.

– А почему? Вы же явно наладили отношения. По словам Мэри, она уговаривала вас позировать...

– Меня это не касается! Если называешь картину в честь человека, но изображаешь его лишь контуром, о чем это говорит? – Чарли показалось, что этот вопрос Рут задавала себе не единожды. – О том, что этого человека вспоминать не хочется.

– Сегодня утром я видела картины в ее доме, но ни одной с контурами не заметила, – парировала Чарли. – Все портреты нормальные, то есть с лицами.

– Вы о тех, что на стене висят? На них семья изображена, да?

– Это семья Мэри?

– Нет, наверно, это люди, которые прежде жили в том доме.

Интересно, зачем Мэри снова и снова писала их портреты? И что там она говорила о нежелании писать портреты знакомых? «В эмоциональном плане это чревато страшной нервотрепкой».

– Те портреты прекрасны, как вы считаете? – спросила Рут. – Видели мальчика, который пишет ручкой на стене?

– Нет. Где висит эта картина?

Рут нахмурилась, словно отчаянно взывала к собственной памяти.

– В одной из комнат первого этажа.

На первом этаже Чарли видела лишь кухню и коридор, потом Мэри повела ее на второй. Значит, портретов той семьи не пять, а больше.

– А что тот мальчик пишет на стене?

– «Джой дивижн». Не представляю, что это может значить.

– «Любовь разрывает на части», – машинально проговорила Чарли.

– Что? – испуганно встрепенулась Рут. – К чему вы это сказали?

– Это название самой известной песни «Джой дивижн». Петь ее не буду, не просите!

Рут не ответила. В тот момент она больше всего напоминала загнанного зверька.

– «Джой дивижн» – рок-группа, один из ведущих коллективов пост-панка. Неужели вы о них не знаете?

– Подростком я не слушала поп-музыку. Подружки смотрели MTV, но в нашем доме этот канал был практически под запретом.

– Что значит практически?

– Прямо родители ничего не запрещали. Они считали разумными более деликатные методы воспитания. Порой я прикидывалась, дескать, мне самой не нравится то, что они не одобряют. А вас в строгости растили? – спросила вдруг Рут.

– В подростковом возрасте мне казалось, что да. Все мои увлечения были под запретом: никаких сигарет, попоек, секса с малознакомыми мальчиками. – Чарли вовсе не хотелось распространяться о своих юношеских утехах, но в глазах Рут вспыхнул интерес. – Мы постоянно ссорились. Моя младшая сестра была хорошей девочкой – не пила, не курила, не гуляла с мальчиками. Родительские правила выполняла беспрекословно, словно ничего абсурдного в них не видела, постоянно меня подставляла. Зато она, вопреки прогнозам медиков, победила рак яичников, а я даже курить бросить не могу.

Рут понимающе кивнула. «Закрой свой поганый рот!» – велела себе Чарли и решила срочно сгладить впечатление.

– Неприятно признавать, что родители были правы, – вздохнула она. – Если бы не их вмешательство, я бы хлебала дешевый сидр и каждую ночь устраивала в своей спальне оргии.

– У нас скандалов не было, – проговорила Рут. – По всем вопросам существовало одно-единственное мнение. Не помню, чтобы родители о чем-то спорили.

– Ну... – Чарли замялась, не зная, что сказать. С чего это они с Рут пустились в откровения, вроде бы не подружки! Что ожидает эта мямля в обмен на истории о несчастном детстве? Нет, рассуждать надо иначе: на что решится Рут, если она, Чарли, сыграет роль жилетки и носового платка? Хотелось задать еще много вопросов, и положительный настрой Рут был бы очень кстати. – Во всех программах для родителей советуют именно это: мать с отцом должны выступать единым фронтом, а не спорить.

– Нет, я с этим не согласна! – горячо возразила Рут. – Ребенок никогда не научится отстаивать свою правоту, если не увидит, как спорят родители. Я выросла с убеждением, что стоит сказать «Ты не прав», как настанет конец света. Мои родители вечно читали Библию и жития христианских мучеников, и я притворялась, что мне тоже интересно, хотя по-настоящему интересные книги прятала в укромных местах. Помню, умирала от зависти, когда подружки кричали родителям: «Я вас ненавижу!» – а те осаживали: «В нашем доме будешь жить по нашим правилам!» По крайней мере, они не лгали ни себе, ни родителям.

«Христиане – воплощение зла, – мстительно подумала Чарли. – Не зря в Древнем Риме их бросали на растерзание львам! Жаль, я на празднике в честь помолвки об этом не вспомнила! Впрочем, стоило лишь заговорить о религии, Саймон в бутылку полез!»

– В пятницу я солгала вам, потому что считала нужным, – заявила Рут и глотнула чай. Он наверняка остыл, но она, похоже, не чувствовала. – Я не осуждаю ложь. Если человеку мешают быть самим собой, ложь вполне уместна.

– А сейчас вы с родителями общаетесь? – участливо спросила Чарли.

– Мы больше не видимся. Я им даже не звонила с тех пор, как из Линкольна уехала. После стольких лет безропотной покорности я разбила им сердце. Хотя нет, я просто освободилась от их влияния, а об их сердце думать не стану. Некоторые люди предпочитают не замечать очевидного. Мои родители именно такие. После переезда я написала им письмо, указав в качестве обратного адреса абонентский ящик. Они так и не ответили.

– Ваши родители живут в Линкольне? – уточнила Чарли. Неудивительно, что бедняжка Рут оттуда сбежала!

– Неподалеку, в Гейнсборо.

– Ради переезда вы от многого отказались. Сегодня после обеда я прогуглила агентство «Райские кущи». Похоже, ваш бизнес процветал.

Рут вздрогнула словно от выстрела. Чарли ничуть не удивилась, ибо знала, что чувствуешь, когда тобой чересчур интересуются посторонние. Например, когда носят в кармане газетную вырезку с дискредитирующей тебя статьей. Тем не менее она не отступила.

– Вы отказались от использования удобрений прежде, чем это вошло в моду, и трижды получали премию Британской ассоциации ландшафтной индустрии.

– Я три года подряд получала эту премию, – уточнила Рут. Сцепив пальцы, она буравила Чарли подозрительным взглядом.

– Ну, в подробности я не вчитывалась. Буквально на пару минут в Интернет влезла и наверняка что-то упустила.

– С какой стати вас интересуют «Райские кущи»? Эта часть моей жизни давно закончилась.

– Почему вы бросили агентство?

– Надоело заниматься ландшафтным дизайном.

Чарли кивнула. Ответ содержательный и в то же время пустой. Только бы Рут не пожалела о том, что уже рассказала!

– Давайте посмотрим видеозапись, – вставая с дивана, предложила Рут. Сперва Чарли не поняла, о чем речь, но потом вспомнила страшного типа в красной шапочке с помпоном и молча закатила глаза. Хотелось сказать Рут, что смотреть на любопытного собаковода нет смысла, да не хватило пороху. Вслед за Рут она вышла в коридор и лишь сейчас заметила над стеклянной дверью с необычным лиственным узором полку, на которой стояли телевизор, видеоплеер и кассеты, пронумерованные от единицы до тридцати одного. По кассете на каждый день месяца?

Пока Рут искала нужную кассету и вставляла в плеер, Чарли огляделась. Помимо двери в гостиную она насчитала еще три – на кухню, в ванную и, предположительно, в спальню. Последняя была приоткрыта, и Чарли заметила блестящее бордовое покрывало и розовую подушку. Убедившись, что Рут возится с пультом, она открыла дверь чуть шире.

Да, это впрямь спальня Рут и Эйдена, хотя присутствие мужчины выдавали только массивные часы с кожаным ремешком, лежащие на полу у кровати. Все остальное было вычурно-женственным: изящные флаконы духов на подоконнике, драпировка из розового капрона на кровати, розовые шелковые занавески, розовая грелка в форме сердца, белое кружевное белье, разбросанное повсюду. Даже книги с мятыми корешками казались тошнотно-сопливыми: «Страстные женщины», «Назло молве», «Тайные слезы».

Рут все еще перематывала пленку.

– Простите, перемотка барахлит, – извинилась она. – Чтобы работала, нужно рукой придерживать, и все равно быстро не получается...

– Ничего, ничего! – Чарли подалась вперед, стараясь разглядеть стену за дверью, и чуть не вскрикнула от ужаса. Доли секунды хватило, чтобы голова пошла кругом. Что за черт?! Такое лишь в кошмарах случается, в реальной жизни этого не происходит, ибо до абсурда нелепо. Но Чарли привыкла верить собственным глазам.

Почти целую стену спальни Рут Басси занимали вырезки о ней, Шарлотте Зэйлер.

С бешено бьющимся сердцем Чарли прикрыла дверь и почувствовала, как сознание затопляют кричащие заголовки, которые мучили ее целых два года. Каждый из семисот с лишним дней она старалась не думать о цветистых фразах, по сути изощренных оскорблениях, выбранных наемными писаками за особую выразительность.

Рут собирала эти статьи и вешала на стену у кровати... Зачем? С какой целью? Там вроде бы были и заметки посвежее (заглядывать еще раз и проверять Чарли не собиралась) – о возвращении Шарлотты Зэйлер на службу и форуме по борьбе с организованной преступностью, созванном по ее инициативе. Нет, ей не показалось! Рядом с заметками висели и фотографии, в основном с пресс-конференции 2006 года, на которых она рыдала, и несколько сделанных после увольнения из уголовной полиции: Чарли в форме с натужной «я-так-горда-своей-службой» улыбкой. Какая мерзость!

– Ну вот, готово! – объявила Рут.

Стоп, нужно срочно брать себя в руки, если решила молчать, а именно это подсказывали все инстинкты – молчи, сдержись, не взрывайся! Требовать от Рут Басси немедленных объяснений очень, очень рискованно, особенно в таком взвинченном состоянии. Нет, стычки нужно избежать любой ценой, иначе случится непоправимое: она впадет в истерику или покалечит Рут Басси. «Потом, потом с этим разберешься!»

Чарли часто заморгала, чтобы отогнать некстати навернувшиеся слезы, и сосредоточила взгляд на книжных полках у противоположной стены, которые слегка провисали по центру и делали коридор раза в два уже. Похоже, Рут собирала не только статьи о мытарствах Чарли, но и книги по психологическому самосовершенствованию. В другой ситуации Чарли посмеялась бы над их названиями: «Все получится», «Не завтра, а сейчас», «Оставь чужое мнение чужим».

Как теперь себя вести? К горлу подкатывала тошнота. Бежать отсюда, скорее, скорее!

– Я попросила арендодателя установить систему скрытого наблюдения, когда впервые увидела того мужчину в шапке, – объяснила Рут. Она спустилась со стула, держа в руке пульт. – Поначалу он думал, я паникую напрасно, но в итоге согласился. По ночам в парке бесчинствовали малолетние хулиганы, и я убедила Малькольма, что это шанс убить сразу двух зайцев. Когда камеры наконец установили, мужчина исчез и до вчерашнего дня не появлялся.

«Интересно, есть у нее кассеты со мной? – подумала Чарли. – Выпуски новостей двухгодичной давности, пресс-конференция и длинное интервью, которое я дала по настоянию пресс-службы управления через три месяца после скандала, когда весь город еще был против меня?»

Потом, все потом! Сейчас следовало подумать, например, о мести и постараться получше узнать Рут Басси, чтобы позже разрушить ее никчемную, несчастную жизнь. Преимущество пока у Чарли: Рут Басси не знает, что она видела ее «коллекцию».

Помехи исчезли, и на экране появился мужчина в шапочке. Он вел черную собаку к парковым воротам.

– Эйден это видел? – спросила Чарли.

Маловероятно, но если тип в шапочке шпионил за Рут, в курсе ли Эйден? Он знает, кто этот тип? Кто шпионит за той, что шпионит за другими, бередит чужие раны и...

– Нет, – покачала головой Рут, – только Малькольм, я и теперь вы. Мы с Эйденом уже несколько месяцев нормально поговорить не можем, – обреченно вздохнула она. – Малькольму я показала пленку, чтобы он узнал того мужчину, если встретит. Малькольм – мой ангел-хранитель, приглядывает за домом, пока меня нет. Вот, сейчас можно будет рассмотреть лицо.

Малькольм... Он не мог не видеть «коллекцию»! Неудивительно, что он так отреагировал, столкнувшись с Чарли. «Она наверняка у вас появлялась... О вашем приходе Рут и словом не обмолвилась...» Малькольму Фентону известно, почему Рут одержима Чарли? А Эйдену Сиду? Без сомнения, раз он спит в ее постели. Кому еще известно? Мастера из «Бойлеров Уинчелси» тоже в курсе? Сегодня утром они узнали Шарлотту Зэйлер?

Чарли отрешенно смотрела на экран. Когда тревожные мысли прервал голос Рут, она поняла, что почти все пропустила.

– Вот сейчас его лицо видно особенно четко. Обратите внимание, как он смотрит на окна.

Невероятно, совершенно невероятно!

Увы... В шапочке или без, это был он. Надо же, с черным лабрадором! Теперь Чарли знала две вещи. Две вещи, которые были неизвестны Рут.

– По-моему, это просто любопытный. – Если Рут и уловила перемену в ее интонации и поведении в целом, то вида не показала. Никогда в жизни Чарли не относилась к людям так настороженно, как к этой странной перепуганной женщине, которая явно ждала от нее помощи. – Зачем вы разыскали Мэри? – резко сменила она тему.

– Что, простите? – Рут нажала на «паузу».

– Она на вас напала. Вы выбежали из галереи и больше не возвращались. Приятным такое знакомство не назовешь, тем не менее впоследствии вы оказались у нее дома. Зачем?

«Сучка мерзкая, я все нитки повыдергиваю из того, что ты наплела! Сперва развалится твоя байка, а потом ты сама, причем обязательно на моих глазах!»

– За картиной, – ответила Рут. – Она Эйдену понадобилась, но это случилось позже, намного позже.

– Хорошо, а что случилось дальше? После июньской стычки с Мэри и увольнения из галереи? Это ведь было за шесть месяцев до того, как Эйден признался в убийстве, верно?

– Я не могу ответить на все ваши вопросы! – В голосе Рут звенела паника. – Могу рассказать все, что знаю сама, но не почему и отчего так случилось.

– Согласна, но при условии, что лгать вы не станете!

– Нет, с ложью покончено! – пообещала Рут. – Итак, потом мы с Эйденом отправились в Лондон на выставку.

7

3 марта 2008 года, понедельник

Художественная выставка «Врата в искусство», которая проводится в лондонском центре Александра-палас, стала первой из тех, что мне довелось посетить. Я и не подозревала о существовании таких выставок. Один из клиентов Эйдена собрался там выставляться и прислал два бесплатных билета. Эйден вскрыл конверт на работе, по-моему, дело было в октябре. Поразительно, это единственная подробность, которую я помню плохо. Все остальное отпечаталось в сознании так четко, словно кто-то зафиксировал камерой и вживил кассету в мой мозг.

Помню, Эйден чему-то улыбался.

– Что случилось? – полюбопытствовала я.

Он вручил мне конверт. Я вытащила две картонные карточки и сложенный втрое буклет.

– Что за «Врата в искусство»?

Интересующая меня информация была в буклете, и Эйден дождался, пока я не пробежала его глазами. Прямые ответы на вопросы мы с ним никогда не жаловали.

– Тут сказано, сотни художников участие принимают.

– Ты когда-нибудь была в лабиринте?

– В смысле, как Хэмптон-Корт?

– Ну да, наподобие. Представь себе Хэмптон-Кортский лабиринт, только вместо изгородей – бесконечные стенды, с которых продают картины, эстампы, скульптуры в таком количестве, что заблудиться немудрено. Поневоле ускоряешь шаг и ежесекундно сомневаешься, в первый раз видишь этот ряд или в десятый. Картин столько, что глаз замыливается. Ощущение такое, словно переел конфет, – в созерцательном, разумеется, эквиваленте. Порой даже кажется, что в жизни больше ни на одну картину не взглянешь...

– Со мной такого никогда не будет!

– Куда ни сверни, везде одно и то же – сотни художников предлагают свои работы...

– Прекрати, ты нарочно меня дразнишь! Лучше правду скажи.

У меня сосало под ложечкой: рай я представляла именно таким. Я уже предвкушала, как найду что-то особенное. После «Аббертона», о котором я очень старалась забыть, «особенное» не попадалось, хотя прошло уже несколько месяцев. Но ведь до сих пор за раз я видела по девять-десять картин – именно столько вмещает маленькая галерея.

– Я должна туда поехать, – заявила я, вцепившись в билеты так, словно кто-то отнимал.

– Выставка начинается тринадцатого декабря, в четверг. Тебе нужно лишь выходной у босса выпросить! Кстати, это же я! – с притворным удивлением воскликнул Эйден. – Да, выходной взять разрешаю.

– Зачем выходной, если выставка до понедельника? Можно в воскресенье поехать.

Вообще-то, если есть заказы, мы с Эйденом работаем и по выходным, а заказы, как правило, бывают всегда.

– Ну уж нет, возьмешь на четверг выходной! – возразил он. – Если смотреть выставку, то с самого первого дня.

– До нашего приезда картины не распродадут! Те, что нравятся мне, – точно.

– Дело не в этом, – покачал головой Эйден. – Выставку нужно увидеть, пока картины не продали, вернее, пока не продали большинство. Едва появляются красные стикеры, знаки «продано», восприятие меняется: ты смотришь не на картину, а на получивших и не получивших признание, на популярных и не понятых.

– Тогда поедем в четверг! – Я покачивалась с носка на пятку – разве в таком волнении на месте устоишь? – И останемся до конца. За четыре полных дня все успеем. Тогда я буду выбирать спокойно и ничего не пропущу.

Эйден помрачнел.

– Ты права. Конечно, выставку нужно смотреть четыре дня, только... Рут, я не поеду. Я и на день мастерскую запереть не смогу! У многих художников выставки на носу, они на меня рассчитывают.

– Эх... – Мое разочарование повисло в воздухе, словно густой туман. О поездке без Эйдена я и не помышляла. – Неужели...

– Ладно, ну их к черту! – Эйден передумал так быстро, что я растерялась. – Подождут, все подождут!

– Так ты... поедешь в Лондон?

– Да, но только на четверг и пятницу. В пятницу вечером вернусь сюда и, чтобы нагнать упущенное, буду работать все выходные.

– То есть художникам ждать не придется? – улыбнулась я.

Эйден вечно притворяется, что презирает наших клиентов, но, по-моему, втайне он ими восхищается и немного завидует. Как ему не испытывать духовного родства с художниками, если в его работе столько творческого? В рамах для купленных мной картин он никогда не использует готовые профили и начинает с нуля. С рамами для себя то же самое: все те, что висят на стенах мастерской, – пустые и самодостаточные, – полностью изготовлены вручную. «Это мои произведения искусства, – сказал однажды Эйден. – Когда-то багетчиков приравнивали к художникам, а рамы, бывало, стоили дороже самих картин».

– Я тоже вернусь в пятницу и помогу тебе, – пообещала я. – Двух дней вполне хватит.

– К выставке нужно готовиться, как к марафону, – заявил Эйден. – Только так мы сможем обойти все экспонаты. Не надевай туфли на каблуках, иначе точно ничего не получится!

Я засмеялась, а Эйден взглянул на меня так, что сердце пустилось бешеным галопом. Он ведь хотел сжать меня в охапку и поцеловать, но не решался. У меня тоже смелости не хватало. В ту пору мы проводили много времени, глядя друг на друга словно через стекло. «Я так тебя люблю», – говорил Эйден. «Я тоже», – отвечала я. Такие признания заменяли ласки, и это казалось нормальным. То есть я знала, что держаться за руки и целоваться принято раньше, чем признаваться в любви, но нисколько не переживала. Мы вместе, нам хорошо – именно это было для меня главным. Что нам до остальных?

Помню, Эйден покрывал багет золотой фольгой.

– Где остановимся в Лондоне? В отеле? – невинно спросил он.

Я сразу поняла, к чему он клонит, и кивнула.

С тех пор о поездке я думала ежедневно, а уж сколько мы с Эйденом о ней говорили! На официальном сайте выставки вывесили список художников-участников. О ком-то Эйден уже слышал, кого-то обслуживал в свое время, кого-то – до сих пор. У кого-то имелись личные сайты, которые он хотел мне показать, но я отказалась, потому что тринадцатого декабря, в день открытия выставки, хотела увидеть картины впервые. Чем ближе становилась заветная дата, тем сильнее я переживала: что будет, когда «Врата в искусство» и ночь в отеле уйдут в прошлое? Что мне потом предвкушать?

В четверг мы встали в четыре утра, взяли мою дорожную сумку и поехали в Роундесли, чтобы сесть на шестичасовой поезд до Лондона и успеть к открытию. Завтракали на вокзале Кингс-Кросс, в баре, облюбованном горлопанами, которые хлестали пиво и рыгали.

– Неужели они начинают день... с такого? – шепотом спросила я у Эйдена.

Он тотчас заказал бутылку шампанского, лучшего, какое мог предложить бар, и заявил:

– Пить можно по-разному. Это наша первая совместная поездка. Давай отпразднуем!

– А еще сегодня выставка, – напомнила я.

Его счастливая улыбка померкла.

– Эйден, в чем дело? – встревожилась я.

– Ничего... Ничего. (Во второй раз получилось убедительнее.) Хочешь провести на выставке два полных дня – я, в принципе, не против, только из рабочего графика выбиваться обидно.

– В субботу и воскресенье будем работать допоздна и нагоним. Мы и отстанем-то ненамного, – пообещала я, искренне желая его успокоить. – Эйден, нужно быть себе другом, причем самым лучшим. – Эту рекомендацию я вычитала в книжке под названием «Управляй своей жизнью». – Ты посоветовал бы лучшему другу отдавать работе всего себя или время от времени расслабляться?

– Я посоветовал бы ему читать нормальные книги, а не всякую дрянь о самоусовершенствовании, от которой он не отрывается, – подначил Эйден с улыбкой. – Для личностного роста существуют способы получше круглосуточного анализа собственной психики, самый радикальный из них – упорная работа, – вот что я бы ему сказал!

Я ткнула его в бок. «Пусть дразнится, – думала в ту пору я. – А то, что мы спорим, – здорово!»

До Александра-палас мы добрались минут за десять до открытия. Кроме нас у входа никого не было. «Как фанатики!» – ухмыльнулся Эйден, а я заверила, что очень этим горжусь. Сонная, полупьяная, разомлевшая от яичницы с беконом и кровяной колбасы, я не сомневалась: только двери откроются – рвану с низкого старта.

В большом фойе две женщины продавали билеты и программки. Я уже собралась юркнуть за двойную дверь, но Эйден оттащил назад:

– Стой, хочу кое-что тебе показать! – Он купил программку и открыл ее. – Лишь так можно оценить масштаб того, что мы сейчас увидим, – объяснил он.

На развороте был план выставки – обозначенные белыми квадратами стенды с номерами, в общей сложности четыреста шестьдесят восемь на два сообщающихся зала. С другой стороны шел список – номер места с фамилией художника или названием галереи напротив.

– Эйден! – я схватила его за руку. – Джейн Филдер здесь тоже выставляется, ее место – сто семьдесят один.

Как же я пропустила эту фамилию, когда мы с Эйденом изучали список участников?

– Кто, кто?

– Она «Что-то злое» написала. Помнишь, с красными отпечатками пальцев... Это первая картина в моей коллекции.

– Твоя любимая художница! Боюсь, после того, как ты отведешь душу, на ее стенде ничего не останется, – с притворным беспокойством проговорил Эйден. – Пожалуй, мне нужно нанять грузовик и устроиться на ночную смену уборщиком!

– Думаешь, она лично здесь присутствует?

– Иногда художники приезжают, иногда нет. Ну, с чего начнем?

– С Джейн Филдер! – решительно ответила я.

Сперва мы целенаправленно пробирались к стенду номер сто семьдесят один, но он был в конце второго зала, и вскоре не смотреть по сторонам стало невмоготу. Я подошла к одному стенду, потом к другому... Большинство стендов арендовали не галереи, а сами художники, которые охотно рассказывали о своих работах и отвечали на вопросы. К обеду стенд номер сто семьдесят один был по-прежнему далеко, а в моей голове царил полный сумбур. Мне понравилось множество картин, многие я бы купила, но хотела осмотреть повнимательнее.

– Нужно записать номера стендов, к которым хотелось бы вернуться, – сказала я Эйдену. – Мы ведь можем снова пройти тем же маршрутом?

– Говорил я тебе, это настоящий лабиринт! – засмеялся Эйден, но, заметив мое недовольство, добавил: – Понимаю, тебе уже попалось множество интересных картин и интересных художников, но, уверяю, ее ты еще не видела!

– Кого «ее»?

– Не кого, а что! Картину, без которой не сможешь жить. За которую заплатишь втридорога – что угодно, только бы она стала твоей.

Остаток дня мы бродили по выставке, смотрели, общались с художниками. Вернее, общалась я, а Эйден больше отмалчивался, стоял рядом и слушал. В какой-то момент он посоветовал мне быть чуть сдержаннее.

– Рут, ты их слишком обнадеживаешь!

– Мне же нравятся их работы, так почему бы не похвалить? – возразила я. – Уверена, художники с удовольствием принимают комплименты и от тех, кто в итоге ничего не покупает.

Эйден категорично покачал головой:

– Похвала минус покупка равно ложь – именно этот алгоритм управляет сознанием художников. Если не сдобришь комплимент чеком или наличными, они тебе не поверят.

После ланча – мы съели по сэндвичу в местном кафе – я увидела «тот самый» стенд. Выставлялась на нем художница по имени Глория Стетбей. «Какая элегантная!» – невольно восхитилась я. Поговорить с Глорией не было возможности: ее обступили со всех сторон, и никто не желал потесниться. Среди работ Глории преобладали абстракции, да такие, что абстракции других художников теперь казались едва ли не реализмом. Разноцветные, объемные, сборчатые, ее картины напоминали песчаные дюны или поверхность далеких планет. От такого богатства цвета и текстуры все увиденное раньше померкло и поблекло.

Эйден помахал флайером перед моим носом:

– Ну, ты в хорошей компании! Работы Стетбей даже Чарльз Саатчи покупает! (Мнение Саатчи меня нисколько не волновало.) Это тот самый стенд с теми самыми картинами?

– Не знаю... Тут минимальная цена две тысячи фунтов, а сколько стоит та, что больше всего понравилась, даже сказать страшно.

– Я любую тебе куплю, – пообещал Эйден; он был явно удивлен, что мне нужно об этом говорить. – Ну, какая нравится?

– Нет, она слишком дорогая!

– Рут, если речь идет о подарке для тебя, понятия «слишком дорого» не существует! – торжественно возвестил Эйден.

Мы по-прежнему стояли у стенда Глории Стетбей. Рядом две американки говорили о другой выставке, на которой в первый день было куда больше посетителей.

– Лондон уже не тот, что прежде, – сетовала одна. – Даже на «Фризе» все какое-то вычурно-натужное. А повальная любовь к бритвам откуда? На какую картину ни глянь, везде бритвы, это что, модно?

– Лишь встретив тебя, я научился быть добрым, – заявил Эйден, не беспокоясь о том, что нас слышат. – Твое отношение к искусству умиляет и подкупает. Умиляет то, как ты его любишь, как приобретаешь картины не ради вложения денег, выгоды, статуса или прочей ерунды. Картины для тебя – талисманы, ты держишь их рядом, чтобы от напастей оберегали. Ты их волшебными считаешь, так ведь, Рут?

Я кивнула. Вообще-то в таком ключе о любви к искусству я никогда не думала, но Эйден был прав.

– Вот, а для меня ты тоже волшебный талисман. Выйдешь за меня замуж?

Я отреагировала совсем не так, как полагается приличной женщине, не опустила глаза долу, не промолчала, не сказала, что подумаю. Я вскрикнула и по-идиотски всплеснула руками.

– Это значит «да»? – спросил Эйден, будто могли существовать какие-то сомнения. Их не было, по крайней мере в моей душе, а вот лицо Эйдена выражало тревогу. – Уверена, что не хочешь подождать с решением до завтра?

К чему он клонит, было понятно: в Лондон мы приехали не только на выставку, но и чтобы впервые заняться сексом. Но что Эйден из-за этого переживает, мне и в голову не приходило.

– Никаких «завтра». Я ни за что не передумаю!

– Не говори так! – еще взволнованнее попросил Эйден.

Вместо помолвочного кольца Эйден купил мне картину Глории Стетбей.

До стенда Джейн Филдер мы так и не добрались. Забыв о нем, мы бродили по залам и спорили, в каких картинах замысел художника просматривается, в каких – нет. Когда вспоминаю тот день – а я вспоминаю его частенько, потому что в моем сознании он стоит особняком, – возникает ощущение, что тринадцатого декабря, в четверг, один мир разрушился, а на его месте родился другой, пугающий настолько, что не хотелось иметь с ним ничего общего.

Помню даже точное время гибели счастливого мира – половина одиннадцатого вечера. Мы с Эйденом ужинали в индийском ресторане «Замзана». Картину Глории Стетбей взяли с собой и поставили у стены, чтобы любоваться, пока едим, а потом отправились в «Драммонд». С дежурным администратором общалась я – протянула кредитку, расписалась на карте гостя, ответила на обычные вопросы: «Нет, будить не нужно», «Газету? Да, “Индепендент”, пожалуйста». Эйден стоял сзади, но я чувствовала: он ловит каждое мое слово, каждый мой жест. Я взяла электронный ключ и обернулась. Судя по выражению лица, Эйден что-то решил, к чему-то приготовился. «Пропустим по стаканчику или сразу в номер поднимемся? – малодушно спросила я: что угодно, только бы оттянуть важный момент. – Уверена, бар еще открыт».

Эйден покачал головой, и я почувствовала себя трусихой. Мы и так тянули непростительно долго, и теперь на карте стояло слишком многое.

В полной тишине мы поднялись на пятый этаж. Слава богу, в лифте мы были одни, присутствия посторонних я бы не вынесла. Дзынь! – двери открылись, я первой ступила в коридор и зашагала по стрелкам-указателям на медных пластинках. Хотелось показать Эйдену, что мне смелости тоже не занимать, и все вполне получалось, пока не настала пора открывать дверь глупым электронным ключом. На замке упорно мерцал красный огонек, и я занервничала. После третьей неудачной попытки пальцы стали скользкими, и я не смогла даже вытащить ключ из прорези. Эйден открыл дверь с первой попытки, и мы вошли.

Мы стояли у двуспальной кровати и молча смотрели друг на друга.

– Ну, что теперь? – первой спросила я.

– Может, обнимемся? – пожал плечами Эйден.

Мне следовало засмеяться: что за ерунда, и, вероятно, смех разрядил бы обстановку, но после четырех месяцев мучительного воздержания это был первый открытый шаг навстречу друг другу. Слова Эйдена разрушили невидимый барьер, я прижалась к его груди и бесконечно долгую секунду умирала от ужаса: пропасть увеличивалась. Но вот он обнял меня за плечи, и я осмелилась сделать вдох. Поцелуй. Еще поцелуй... Мы долго целовались у кровати, напрочь забыв о лежащей на полу картине. Остановились мы, лишь когда заболели губы: неужели до ссадин друг друга зацеловали?

– Ну, как самочувствие? – спросила я Эйдена.

– Хорошо, то есть куда лучше. А у тебя?

– Немного боюсь. – Вдохновленная его откровенностью, я тоже решила говорить прямо. – Не представляю, как мы... как мы перейдем к следующему этапу?

– Я тоже, – признался он.

– А что делают другие пары? – спросила я, а сама подумала: «Как у меня было раньше? Как было с семнадцатью предшественниками Эйдена? Раньше таких проблем не существовало в принципе». Когда Эйден впервые пригласил меня на ужин, мы разговорились о наших прежних романах. По словам Эйдена, серьезные отношения у него не складывались, только «ни к чему не обязывающие интрижки с пустоголовыми девчонками».

– Другие пары нам не указ, – заявил он. – Мы ведь сразу почувствовали, что у нас много общего, правда? Я прочел это в твоих глазах прошлым летом, когда увидел на пороге мастерской, а ты прочла в моих.

Я молча кивнула. Неожиданная откровенность Эйдена сильно обескураживала.

– Мы оба умудрились выбраться из ада. Всю свою жизнь я бежал от призраков прошлого, и ты, видимо, тоже.

– Эйден, я не сумею...

– Мы не задаем вопросы и не торопим события. По-моему, мы даже слишком уважаем тайны друг друга.

От таких слов во мне снова проснулась трусиха.

– Не спрашивай! – пролепетала я. – Не смогу... Не сумею...

– Так ничего не получится, – проговорил Эйден с отчаянием, словно внутри что-то надорвалось, и я замерла от страха. – Ничего не получится, если станем прятать друг от друга самое важное.

– Мы любим друг друга... – Я осеклась. – Это самое главное, и это мы друг от друга не прячем.

– Ты понимаешь, о чем я, а я понимаю, что тебе страшно, и сам не слишком в себе уверен, только... Только, думаю, мы должны открыться друг другу. – Эйден откашлялся. – Я согласен, но вместе с тобой.

«Теперь нам будет легче», – сказал Эйден, когда я согласилась, когда сказала, что тоже хочу откровенности. В плане секса, если речь шла о нем, Эйден не ошибся: с самого начала и с количеством, и с качеством у нас полный порядок. Теперь секс – убежище, в котором мы прячемся, когда непонимание, проблемы и нестыковки накрывают с головой. Поразительно, но сейчас наши отношения поддерживает то единственное, что прежде в них отсутствовало.

Так в безликом номере отеля «Драммонд» Эйден признался, что много лет назад убил женщину. Едва он назвал ее имя, Мэри Трелиз, я почувствовала, как сердце сжали ледяные щупальца: что-то было не так, не на месте.

Я сразу поняла, что слышала это имя и прежде, хотя была уверена: не от Эйдена. В наших разговорах оно точно не мелькало. Неужели мне почудилось? Я тогда даже о телепатии подумала: если Эйден убил Мэри Трелиз, это имя навсегда отпечаталось в его сознании, неужели он передал его мне мысленно? Фу, ерунда полная! А вдруг имя мне знакомо, потому что Мэри Трелиз – известная личность? Нет ничего страшнее неопределенности, за которой шлейфом тянутся тревоги и сомнения. Я не могла знать это имя – и тем не менее знала. Помню, как парализованная ужасом сидела на кровати. Хотелось спросить у Эйдена, кто такая Мэри, но мы условились не задавать вопросы.

Страшное признание стоило Эйдену очень дорого. Заглянуть ему в глаза мне не хватало смелости, но, судя по голосу, у него душа кровоточила, а я сидела, стиснув руки между коленями, и безучастно смотрела в пол. Эйден и насилие, тяжкое насилие, убийство – разве такое совместимо? Нет... Невозможно! Я представила Его и Ее, впервые за долгое время позволив себе назвать их по именам. В сознании что-то всколыхнулось, и они ожили. Страшная пара оказалась в номере рядом со мной вместо Эйдена. Три разных человека слились воедино, и какую-то секунду я одинаково ненавидела всех троих.

«Рут! Рут! – отчаянно звал Эйден. – Рут, скажи что-нибудь! Пожалуйста, скажи, что любишь меня!» Только я не могла ответить. Он хотел взять меня за руку, но я испуганно отмахнулась. Я сидела на краешке кровати и не говорила ни слова, хотя больше всего хотела завизжать, ударить его, назвать убийцей. В конце концов Эйден замолчал и нас оглушила тишина. Я отвернулась от Эйдена, когда он больше всего нуждался в любви, и мы оба это понимали.

Это – моя величайшая ошибка. Что бы ни совершил Эйден, мне противно думать, как сильно я подвела его в ту ночь.

Но ведь он никого не убивал, в полиции тоже так считают. Не помню, сколько продлилась жуткая тишина, помню лишь, что в итоге сковавший сознание ужас отступил. Я словно заново поняла, кто такой Эйден, – мужчина, которого я знаю и люблю. Если он совершил убийство, наверняка была очень веская причина. Я встала, обняла Эйдена за плечи и сказала: что бы он ни совершил, я буду любить его, а прошлое не имеет значения. За это «не имеет значения» я тихо себя ненавидела: разве жизнь женщины может не иметь значения? Я сказала это во искупление своего предательства – именно так я представляла собственную слабость. Как я могла его ненавидеть? Почему поверила ему? В Эйдена нет зла, как я могла счесть его убийцей? Нет, он что-то напутал...

Иначе говоря, Эйдену я не поверила сразу, еще не имея никаких фактов.

Потом мы долго занимались любовью, стараясь отдалить момент, когда понадобятся слова, уснули лишь на рассвете. Проснулась я потому, что Эйден звал меня по имени, взгляд его был сумрачен.

– Уже двенадцать, – объявил он. – Мы полдня проспали!

В любимых глазах не было ни света, ни тепла. Таким холодным, закрытым и отстраненным Эйдена я еще не видела и не на шутку испугалась.

Одевались мы молча: Эйден всем видом показывал, что разговаривать не желает. Он позвонил дежурному администратору и попросил вызвать такси. «Да, прямо сейчас, – сказал он в трубку. – Нам нужно в Александра-палас».

– На выставку? – спросила я.

– Конечно, иначе для чего мы в Лондоне?

– Второй раз ее смотреть не обязательно, – заверила я, поскольку растворяться в шумной толпе совершенно не хотелось. Хотелось другого – провести день наедине с Эйденом, а не среди любителей искусства. – Давай лучше домой вернемся!

– Мы едем в Александра-палас, – бесстрастным, как у автоответчика, голосом проговорил Эйден.

Я чувствовала: с Эйденом что-то не так, хотела спросить, в чем дело, но вопрос прозвучал бы нелепо. Накануне вечером он признался в убийстве. Разумеется, это стало серьезнейшим испытанием, с последствиями которого ему теперь предстояло жить. Нам обоим предстояло. Я хотела спросить, кому еще известно об убийстве, ведь на тот момент мы были знакомы лишь четыре месяца. Вдруг он сидел в тюрьме? Больше всего я хотела извиниться за то, что остолбенела и не реагировала на его просьбы, но не решилась: вдруг не простит?

Позвонил администратор с известием, что такси ждет на улице.

– Картину Глории оставим здесь? – спросила я. – В отеле достаточно безопасно?

– Понятия не имею, – буркнул Эйден и сделал вид, будто не замечает моих слез.

Мы приехали на выставку, но на сей раз ничего волшебного я не почувствовала. Мы ходили от стенда к стенду, я смотрела на картины, не видя их, а Эйден... Эйден напоминал сомнамбулу: уставившись в одну точку, он мерил залы шагами, словно решил отсчитать определенное количество.

Не выдержав, я схватила его за руку:

– Я так больше не могу! В чем дело? Почему мы не разговариваем?

Эйден стиснул зубы, словно едва терпел мое прикосновение, а ведь совсем недавно мы занимались любовью. Что за ерунда?!

– Я и так лишнее сказал, – не глядя на меня, пробормотал Эйден. – И думаю, напрасно. Прости, Рут!

– Вовсе не напрасно! – возразила я, но потом совершила ужасную ошибку: – Это был несчастный случай или самооборона?

– А тебе что предпочтительнее? – презрительно ухмыльнулся Эйден. – Несчастный случай или самооборона?

– Я... я совершенно не хотела...

– А вдруг это не было ни тем ни другим? Вдруг я хладнокровно лишил жизни беззащитную женщину?

Я болезненно поморщилась. Беззащитную женщину...

– Нет, не верю... – пролепетала я.

– Рут, люди меняются, порой до неузнаваемости. Если бы ты любила меня нынешнего, то простила бы все грехи, даже самые страшные. Вот я бы простил тебе абсолютно все, причем мгновенно. Очевидно, мое чувство не взаимно. – Эйден часто-часто дышал мне в лицо и, наверное, ждал ответа, а я молчала. Его слова, те же самые, что семь лет назад без конца повторялись в суде, парализовали меня, как удары электрошокера. «Беззащитная женщина...» Я снова почувствовала на губах клейкую ленту...

Я не сразу пришла в себя и сообразила, что опять промолчала, когда следовало говорить, – Эйден уже шагал прочь.

– Подожди! – крикнула я, только Эйден уже свернул за угол.

Я бежала со всех ног, стараясь догнать его, но, увы, истерика не заставила себя ждать. Я тряслась и бормотала себе под нос, уверенная, что навсегда потеряла любимого. Сколько вокруг углов и закоулков, ряды стендов почти одинаковые, среди них и заблудиться немудрено! Я заглянула в один проход, второй, третий, но Эйден как сквозь землю провалился. В панике я обратилась к художнику, который сидел возле своего стенда: «Не видели моего приятеля? Он был здесь буквально минуту назад, высокий, в черном пиджаке с блестящими погончиками?»

Я бежала и бежала, от одного прохода к другому, из первого зала во второй. Уехать без меня Эйден не мог, нет, он бы так не поступил! По чистой случайности я оказалась у стенда номер сто семьдесят один, который арендовала Джейн Филдер. Я не познакомилась со стоявшей рядом женщиной и, если это была Джейн, не сказала, как люблю ее картину, которую приобрела в Спиллинге. Разыскать Эйдена – ни о чем другом я думать не могла. «Все что угодно ему прощу», – обещала себе я.

– Не видели высокого темноволосого мужчину в черном пиджаке с блестящими вставками вот здесь? – Я похлопала по плечам.

Женщина покачала головой. Ту т с противоположного ряда раздался голос:

– Я видела! Высокий мужчина в вельветовом пиджаке? Минуту назад мимо прошел.

У стенда с большой вывеской «Галерея “Тик-так”, Лондон» сидела девушка. Волосы осветлены, судя по черным корням, давно, стянуты красным узорчатым шарфом, на тощих ногах прозрачные черные чулки, поверх них – вишневые гольфы в сетку и массивные черные ботинки.

Я бросилась к девушке, едва не опрокинув ее стул и не повалив бедняжку на пол. Слава богу, затормозить успела.

– Куда он... – На глаза попалось нечто, я осеклась, заморгала и задышала часто-часто. Нет, не может быть... Это ужасный розыгрыш! Я испуганно попятилась.

– Куда он пошел? – услужливо подсказала девушка. – Вон туда, к выходу. Вам что, плохо?

Да, мне было плохо. Следовало уйти, но от слабости я была не в состоянии даже сдвинуться с места. Помню, облокотилась на перегородку, отделявшую стенд Джейн Филдер от соседнего, смотрела на стенд галереи «Тик-так» и терла лоб.

– Осторожно, вы прижались к картине! – произнес кто-то за спиной.

Но я не могла ни ответить, ни шевельнуться – лишь глядеть через плечо крашеной блондинки на картину в искусственно состаренной деревянной раме. Уверена: даже увидев впервые, я почувствовала бы, что она на класс выше остальных картин галереи «Тик-так».

«Аббертон», в раме, подписанный, датированный 2007 годом. Я закрыла глаза, потом снова открыла, убедившись, что мне не померещилось. На всей выставке для меня остался один «Аббертон». Я подошла к картине и поняла, почему имя якобы убитой Эйденом женщины показалось знакомым. Она мне никогда не представлялась, но, работая у Сола, я наверняка встречала ее имя на счетах, квитанциях или на перечнях невыполненных заказов, которые в мастерской висели на каждом шагу.

Это самое имя было написано в правом нижнем углу картины аккуратнейшими черными буквами. «Мэри Трелиз».

* * *

Через несколько секунд меня осенило: если Мэри Трелиз написала «Аббертон» в 2007 году, то Эйден не мог убить ее «много лет назад». Он ошибся! Я чуть не задохнулась от облегчения. Конечно, конечно, он не убийца, я с самого начала это чувствовала! Теперь следовало разыскать его и показать картину, но ведь девушка из «Тик-так» сказала, что он спешил к выходу. Вдруг он уже в такси, едет к вокзалу Кингс-Кросс?

Я словно прилипла к стенду «Тик-така», не в силах отвести взгляд от «Аббертона». Картина была неопровержимым доказательством: Эйден не совершал того, в чем признался. А вдруг речь о другой Мэри Трелиз? Нет, вряд ли. Даже если существуют десятки, сотни женщин с таким именем, Эйден говорил именно о той, что напала на меня в галерее Сола. Мэри – художница, Эйден – багетчик; они оба из Спиллинга – совпадения исключены. Наверное, они поссорились или Мэри напала на Эйдена (запросто, учитывая ее темперамент), а он защищался.

– Я хочу купить картину, – заявила я крашеной блондинке. – Вон ту.

Блондинка пожала плечами: если мне угодно забыть о мужчине в черном пиджаке и увеличить ее выручку, она не против.

– Отлично! – кивнула блондинка, не демонстрируя никакого энтузиазма. Даже не обернулась посмотреть, на какую именно картину я показываю. – Сейчас все оформим. – Медленно, словно человек, у которого уйма времени, блондинка открыла ящик стола.

– Может, красный стикер сперва приклеите? Ну, или «продано», как там у вас принято? Пусть другие посетители не думают, что картина до сих пор не продана.

– Что-то я не вижу толпы желающих! – засмеялась девушка. – Со вчерашнего утра на наши картины почти никто не взглянул! – Она зубами сняла колпачок с ручки. – Сейчас заполню свою часть, потом вы – свою. Знаете, что вся сумма вносится единовременно? Это выставка, поэтому никаких рассрочек.

Я кивнула.

– Мы принимаем наличные, чеки и основные кредитные карты. Которую из картин вы хотите купить?

– «Аббертон», – ответила я, понимая, что говорю неправду. Я вовсе не хотела покупать «Аббертон», а Мэри Трелиз не хотела мне его продавать, она ведь предельно четко выразилась. Украсить дом картиной против воли ее создателя я бы не смогла, поэтому решила: покажу «Аббертон» Эйдену, а потом подарю Малькольму, он же постоянно моей коллекцией восхищается.

«Пусть Эйден окажется в Лондоне!» – думала я. Везти «Аббертон» в Спиллинг очень не хотелось, домой – тем более. Поразительно, но картина уже меня угнетала. Силу «Аббертона» я почувствовала моментально: сначала она притягивала, а после того, как Мэри Трелиз унизила и оскорбила меня, отталкивала. Абсурд, конечно, но картины я боялась.

– «Аббертон», – медленно повторила блондинка, записывая название на квитанцию. – Имя художника?

– Мэри Трелиз.

Надо же, служащий галереи не в курсе! Сол Хансард такие вопросы не задает. Как же она представляет интересы художников, если не знает, кто что написал? Безразличие даже скрыть не пытается! Выяснить бы, какой процент удерживает «Тик-так». По словам Эйдена, большинство галерей оставляет себе половину, даже те, где совершенно не пекутся об интересах художников.

– Мэри Трелиз? – встревоженно переспросила девушка.

Господи, что она сейчас скажет? Что я ошибаюсь и Мэри Трелиз погибла? Точнее, была убита много лет назад?

Девушка подошла к «Аббертону» и постучала по раме ручкой:

– Эта картина вам понравилась? – Судя по недоверию и раздражению в ее голосе, я создавала ей ненужные проблемы.

– Да. – Я достала кредитку, чтобы продемонстрировать серьезность намерений, и приготовилась к отповеди. Мол, «Аббертон» мне не достанется, потому что Мэри Трелиз велела продать картину любому, но только не мне. Хотя я ведь не представилась, моего имени девушка знать не может.

– Простите за недоразумение, но картина уже продана. – Блондинка растянула губы в натужной улыбке.

– Что? Это же... невозможно. На ярлыке нет красной метки! – возмутилась я и лишь тогда заметила, что цены на нем тоже нет, только название и имя художника. На остальных картинах, представленных галереей «Тик-так», имелись отпечатанные ярлыки с ценой, лишь на паре стояло «Не для продажи». Почему у «Аббертона» ярлык рукописный? Потому что его добавили к экспозиции в последнюю минуту?

– Объяснила же: это недоразумение. Картину купили еще вчера. – Сочувственная улыбка стоила девушке немалых трудов. – Я собиралась приклеить метку, да не успела. Я тут буквально с ног сбилась!

– А сами говорили, что к вашему стенду никто не подходил! Не верю, что картину уже купили. Почему вы не хотите продать ее мне?

Я должна забрать «Аббертон». Обязательно! Эйден увидит картину, и между нами все наладится, словно вчерашнее признание и сегодняшняя отчужденность привиделись в кошмарном сне.

Блондинка возвела глаза к небу, мол, вот идиотка попалась!

– По-вашему, я не хочу заработать? То, что продается, продам с удовольствием!

Замешательство и отчаяние придали смелости, и я повела себя так, как не решилась бы, если бы на карте стояло нечто менее важное.

– Покажите квитанцию или этот, как его, приходный ордер! Вы же сохранили желтый листок? – Я ткнула пальцем в приходник, который девушка начала заполнять на «Аббертон». И независимые художники, и галереи на выставке используют одинаковые трехслойные формуляры с белым, желтым и зеленым листками. Накануне Глория Стетбей заполнила формуляр на наших с Эйденом глазах и оставила желтый листок себе.

– Что за ерунда?! – Крашеная блондинка рассмеялась, но получилось очень неестественно.

Я решительно шагнула вперед, а девушка попятилась к «Аббертону», словно боясь, что я сорву картину со стены.

– Вы работаете с Мэри Трелиз, да? Раз ее картина выставлена на вашем стенде, значит, вы представляете ее интересы. – Как хорошо, что Сол разъяснил мне основные принципы деловых отношений в мире искусства. – Если эта картина продана, я бы хотела купить другую кисти Мэри. У вас есть ее работы на продажу?

– Точно не скажу. Вам лучше заглянуть в нашу галерею на Шарлотт-стрит...

– Сейчас там кто-нибудь есть? – не унималась я. Девушка врала, и я решила выбить из нее правду. – Может, позвоните и уточните? Скажите, есть покупатель на любую работу Мэри Трелиз, лишь бы картина была свежей, подписанной и датированной.

– В галерее сейчас нет никого, кто мог бы... Я вообще сомневаюсь... – забормотала блондинка и выразительно развела руки. – Если честно, я не уверена, что у нас есть другие работы этой художницы.

– Так вы представляете ее интересы или нет?

– Я не намерена обсуждать отношения галереи с художником...

– С художником, который не желает продавать свои работы! – перебила я. – Ведь так? Мэри Трелиз не продает свои работы никому.

Это была не догадка, а уверенность. Мэри частенько приносила Солу свои картины (надменно игнорируя меня), чтобы заказать к ним рамы, но в галерее их никогда не выставляла. Сол с удовольствием размещает картины своих клиентов, а мне однажды сказал, что это лучшая реклама и для него, и для художников, но, очевидно, не для Мэри Трелиз.

– Не знаю, о чем вы, – в очередной раз соврала девушка. – Знаю лишь, что продала одну картину Мэри – вот эту! – Она ткнула пальцем в «Аббертон». – И изменить я уже ничего не могу! С удовольствием продам вам любую другую картину. Выбирайте!

Я покачала головой.

– Если «Аббертон» продан, покупатель наверняка за ним вернется. Когда именно, он не уточнил? – Накануне Эйден объяснил: выставка-ярмарка отличается от экспозиции в галерее. Новоиспеченный владелец картины не обязан ждать конца мероприятия, чтобы ее забрать, сделать это можно в любой момент.

Не получив ответа, я продолжила атаку:

– Так покупатель сам заберет картину или он заплатил за доставку на дом? Не проверите, на желтом листке это наверняка отмечено?

– Нет, не проверю! Даже если бы я была в курсе... Послушайте, помочь мне вам больше нечем. Очень надеюсь, что охрану вызывать не придется!

Неужели эта девушка меня боится?

– Не волнуйтесь, я сейчас уйду. Только... не окажете мне услугу?

Блондинка с подозрением смотрела на меня, явно ожидая подвоха.

– Пожалуйста, не убирайте картину до моего возращения. Я уже передумала ее покупать, хочу лишь показать своему другу, а он... куда-то запропастился.

– Тот высокий парень в черном пиджаке?

– Да.

– Попробую, – смягчилась девушка. – Но если явится покупатель, тогда, простите, ничего сделать не смогу.

Не сказав более ни слова, я развернулась и двинулась прочь – и так потеряла много времени. Блондинка права: если «Аббертон» действительно продан, покупатель может явиться за ним в любую минуту. Я выбежала на улицу и замахала рукой: «Такси! Такси!» – но, оглядевшись, заметила, что поблизости нет ни одной машины, зато несколько человек стоят в ожидании. Один из них посмотрел на часы, тяжело вздохнул и зашагал по дороге.

Где же такси? Мне нужно скорее попасть в отель: там ждет Эйден. Он ведь наверняка вернулся туда, чтобы сдать номер, забрать наши вещи и картину Глории Стетбей. Показалось такси. Женщина в сером брючном костюме решительно шагнула к машине и, ни на секунду не прекращая разговор по сотовому, распахнула заднюю дверцу. Я бросилась наперерез, вытащила из кошелька двадцать фунтов и протянула ей, попросив уступить очередь мне. «Несчастный случай!» – выпалила я. Женщина с сомнением на меня взглянула, но взяла деньги и отступила на тротуар.

У «Драммонда» я попросила таксиста не уезжать: «Сейчас вернусь!» Не дождавшись лифта, я птицей взлетела по лестнице и вскоре уже стучала в дверь номера 436: «Эйден! Эйден!»

Дверь приоткрылась, зашелестели удаляющиеся шаги. Я распахнула дверь настежь: Эйден стоял посредине номера спиной ко мне. Да, теплым прием не назовешь, ладно хоть в номер впустил! Впрочем, я знала: стоит Эйдену меня выслушать, его настроение исправится.

– Мэри Трелиз! – выпалила я, и Эйден обернулся. – Как она выглядит?

– Не знаю, зависит от скорости разложения тела. Лучше патологоанатома спроси.

– Худощавая, волосы черные с обильной проседью, кожа плохая, по-старушечьи морщинистая, зато выговор великолепен. Под нижней губой светло-коричневое родимое пятно, формой напоминающее... двухсторонний гаечный ключ. А может, кость, по крайней мере, в мультфильмах их именно так рисуют.

С диким воплем Эйден бросился ко мне и схватил за руки. Я испуганно вскрикнула.

– Что ты несешь?! Откуда ты знаешь, как она выглядит?

– Я с ней встречалась! Эйден, пожалуйста, послушай! Ты не убивал Мэри Трелиз. Она жива. Она ведь художница, верно? Помнишь, я рассказывала о стычке в галерее Сола? Той жуткой особой и была Мэри! А картину, которую она тогда принесла, а мне захотелось купить, я видела сегодня на стенде галереи «Тик-так». Картина называется «Аббертон». На ней человек без лица...

Эйден выпустил меня и неуверенно, словно ведомый какой-то силой, отступил.

– Нет... – пробормотал он. В уголках его рта засохла белая пена. Лоб усеяли капельки пота. – Замолчи... Замолчи... Ты лжешь! Что ты задумала?

– Ты все напутал! – торжествующе воскликнула я. – Ты не убивал Мэри Трелиз – ни много лет назад, ни в другое время! Она жива. «Аббертон» датирован 2007 годом. Шесть месяцев назад, когда мы с ней схлестнулись, картина была без рамы, но сейчас рама есть. Эйден, она жива!

Уточнять, соответствует ли «убитая» Мэри моему описанию, не потребовалось: лицо Эйдена покрывала смертельная бледность.

– Я убил Мэри Трелиз, – проговорил он. – Но наверное, ты знала это с самого начала. Наверное, поэтому пришла ко мне в мастерскую просить работу, а карты раскрываешь только сейчас. – В глазах Эйдена полыхал гнев. – Кто ты на самом деле, Рут Зинта Басси? Что задумала? – Он медленно приблизился, а я, потрясенная его черной иронией, словно окаменела. – Решила разжечь во мне страсть, а потом уничтожить? Или с ума свести? Это все твое наказание или только первая его часть? Как поступишь теперь? Пойдешь в полицию?

– Не понимаю, о чем ты! – заплакала я. – Никакого плана у меня нет! Я тебя люблю и наказывать не собираюсь. Хочу лишь убедить, что ничего плохого ты не сделал. Поехали в Александра-палас, покажу ту картину, «Аббертон». На улице ждет такси.

– «Аббертон»... – бесцветным голосом повторил Эйден, глядя сквозь меня в пустоту. – Хочешь сказать, что на выставке «Врата в искусство» есть картина под названием «Аббертон», написанная Мэри Трелиз?

– Именно! Датированная 2007 годом. Поехали, Эйден! Представитель галереи заявила, что картина продана. По-моему, она врет, хотя всякое может быть, и если явится покупатель...

Эйден взял свой бумажник, дорожную сумку и вытолкнул меня в коридор. Картина Глории Стетбей, подаренная мне вместо помолвочного кольца, осталась у стены. Эйден захлопнул дверь номера, без единого слова ответив на вопрос, который я боялась задать. Он расторг нашу помолвку и с тех пор о ней не заговаривал.

Когда я спустилась к такси, Эйден сидел в салоне с таким видом, словно прождал меня несколько часов. Ссутулился, лицо мрачное...

– Садись! – велел он. В чем дело? Вернуться на выставку предложила я, а он ведет себя так, словно принуждает меня. – Александра-палас! – велел он водителю. – Постарайтесь быстрее!

– Эйден, поговори со мной! – взмолилась я. – Что произошло между тобой и Мэри Трелиз? Почему ты считаешь, что убил ее? Почему говоришь, что я намеренно свожу тебя с ума? Зачем мне это? – Я твердо верила: расскажу про «Аббертон», и кошмар закончится. Ничего подобного! Подавленная и разочарованная, я закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Слезы не помогут! – процедил Эйден.

– Пожалуйста, объясни, в чем дело!

– Зря я тебе доверился! О Мэри Трелиз вообще заговаривать не следовало.

– Но почему ты мне не доверяешь?! Я тебя люблю, и прошлые твои поступки никакого значения не имеют. Мне еще вчера надо было об этом сказать, но я растерялась. И я ни минуты не сомневалась в том, что ты никого не убивал!

– Говори тише!

– В ступор я впала не потому, что мои чувства к тебе изменились, а потому что я не поверила твоему рассказу! К тому же я сразу поняла: имя Мэри Трелиз мне знакомо, но я никак не могла вспомнить откуда. Наверное, видела его на счете или квитанции, когда у Сола работала... – От длинной тирады у меня сбилось дыхание.

Эйден нащупал мою ладонь и легонько сжал, но ко мне не повернулся. Он смотрел в окно и думал, размышлял о невидимых и недоступных мне вещах – о своем прошлом.

– Вы с Мэри... подрались? – чуть ли не шепотом спросила я и нарисовала в воображении сцену: Эйден отталкивает Мэри; она падает и ударяется обо что-то головой; в панике Эйден бросается прочь, уверенный, что совершил убийство...

– Тш-ш! – выдохнул Эйден.

Неужели он считает меня ребенком, которого можно успокоить, ничего не объяснив? Но выспрашивать подробности бесполезно, в этом не оставалось никаких сомнений.

Приехали! Я расплатилась с таксистом.

– Номер стенда помнишь? – спросил Эйден.

– Он напротив Джейн Филдер, а у нее номер... номер... – Мысли перепутались, в голове полная каша – разве тут вспомнишь?

– Сто семьдесят один, – подсказал он.

Вслед за Эйденом я пробиралась сквозь толпу посетителей, неспешно рассматривавших картины. Совсем как мы накануне! Прошел всего день, а мне казалось – целая вечность.

– Вот он! – воскликнула я, издалека увидев большую вывеску галереи «Тик-так», и взглянула на часы: почти три. Я ушла отсюда в половине второго... Горло судорожно сжалось, в ушах застучала кровь.

Крашеная блондинка исчезла. На ее месте сидела женщина постарше с прической музы прерафаэлитов – длинной косой, на затылке свернутой в узел. Белый льняной костюм и обтягивающий красный топ с глубоким вырезом выгодно подчеркивали красивый загар. Дополняли наряд коричневые сандалии с разноцветными бусинами.

– А ты совсем иначе описывала... – процедил Эйден и отвернулся, будто ему стало противно.

«Аббертон» постигла та же судьба, что и крашеную блондинку, – он исчез, а на его месте теперь висела картина точно такого же размера: обнаженная молодая уродина рядом с цыпленком. Растрепанные волосы, крепко сбитое, совершенно не женственное тело – ей только в регби играть! Но я же знала, что так получится, едва сели в такси, почувствовала не надежду, а панический страх. Я почти не сомневалась, что «Аббертон» исчезнет, но отчаянно себя переубеждала. Сколько раз читала: негатив мысленный порождает негатив реальный, и теперь винила только себя.

– Наверное, покупатель забрал, – пробормотала я. – Картина была здесь, клянусь... Прошу прощения, – обратилась я к женщине в льняном костюме, нарочито громко, чтобы услышал Эйден, стоявший у стенда напротив. – Я была здесь пару часов назад, разговаривала с вашей коллегой. Молодая женщина со светлыми волосами...

– Это Кьяра, – улыбнулась женщина. – К сожалению, она уже ушла. А я Йен Гарнер, хозяйка галереи «Тик-так». Могу чем-нибудь помочь?

– У вас была картина под названием «Аббертон», работа художницы Мэри Трелиз. Вот там висела, – я показала на портрет уродки с цыпленком.

– Нет, – покачала головой Йен Гарнер. – Вы ошибаетесь, такой картины у нас не было.

Я онемела. Вообще-то дурные предчувствия для меня норма, но подобного я не ждала. Почему эта стильная, изысканная, утонченная женщина лжет, да еще так откровенно? Она ведь понимает, что говорит неправду!

– Я была здесь в половине второго. Ваша девушка, Кьяра, сказала, что «Аббертон» продали еще вчера. Вероятно, картину забрал новый владелец.

– Не люблю указывать людям на ошибки, но, боюсь, вы что-то путаете. – Йен Гарнер вытащила листок из папки. – Вот перечень картин, которые выставляет наша галерея, – название и имя художника.

Конечно же, «Аббертон» в списке не значился, равно как и имя Мэри Трелиз.

– Но... «Аббертон» здесь был! – Я повернулась к Эйдену и по его напряженной позе догадалась, что он жадно ловит каждое слово, даром что другой стенд рассматривает.

– Простите, – покачала головой Йен Гарнер, – когда я сменила Кьяру, она заявила, что пока не продала ни одной картины. Иными словами, на стенде все, что вчера утром привезли из галереи. Ничего не изменилось. А вы...

Я не дослушала, потому что Эйден быстро зашагал прочь, и я, боясь снова его потерять, побежала следом.

– Подожди! Она лжет, небом клянусь! Давай вернемся, и я тебе докажу. Спросим у тех, кто арендует стенд напротив, они наверняка видели «Аббертон»...

– Замолчи! – Эйден схватил меня за руку и потащил в фойе. – Расскажешь мне все. Я серьезно, Рут, все до мельчайших подробностей!

– Я уже рассказала...

– Значит, еще раз! Что представляет собой «Аббертон»? Что тебе наплела та блондинка, как ее, Кьяра? Что произошло в галерее Хансарда между тобой и особой, которую ты считаешь Мэри Трелиз? О чем вы говорили?

– Дословно тот разговор уже не помню, с тех пор шесть месяцев прошло!

– Да плевать мне на месяцы! – заорал Эйден. На нас стали оборачиваться, и он понизил голос: – Я должен знать все. Выкладывай!

И я рассказала – описала фон из зеленых, бурых, серых и бордовых мазков, дорогу-веревку, контур человеческой фигуры, заполненный чем-то жестким, вроде кусков марли на клею. Местами марлю закрасили, и она походила на крошечные самоцветы. Эйден дышал тяжело, с присвистом, словно каждое мое слово причиняло физическую боль, но, когда я, не желая его терзать, останавливалась, требовал: «Дальше, дальше!»

От «Аббертона» к беседе с Кьярой – Эйдена интересовали каждый ее жест, каждое слово, каждый вздох. Под конец я максимально подробно описала происшествие в галерее Сола, только о красной краске умолчала.

Что к чему, я не понимала, однако в тот момент это значения не имело. Эйден тоже не понимал – об этом красноречиво свидетельствовал его хмурый вид, и чем дальше, тем сильнее он мрачнел. «Эйден даст знать, когда во всем разберется, – рассуждала я. – Зато теперь он мне верит». Я тешила себя мыслью, что Мэри Трелиз жива, и удивлялась «совпадению наоборот»: когда-то я считала, что не обрету спокойствие, пока ее не убьют, но то было от злости, на самом деле я так не думала.

По пути к Кингс-Кросс Эйден не проронил ни слова. О картине Глории Стетбей ни он, ни я не заговаривали. Надо же, стоит четыре тысячи фунтов, а стараниями горничной, вероятно, угодила в мусорный контейнер... Сейчас-то я понимаю, что должна была вернуться за ней, просто обязана, но в тот момент считала, что не имею права называть ее своей: Эйден же решил оставить свой подарок в номере.

Эйден заговорил минут через сорок после отправления поезда:

– Сейчас вернемся в Спиллинг, заглянем ко мне – я соберу кое-что из вещей – и сразу в Блантир-Лодж. Я переезжаю к тебе. Отныне глаз с тебя не спущу! – Он словно приговор огласил, суровое наказание, а не озвучил то, о чем я мечтала со дня нашей встречи.

– Хорошо.

Я испытующе заглянула ему в глаза. Он беспокоится за меня и хочет быть неподалеку, чтобы в случае чего защитить? Считает Мэри Трелиз опасной? Или решил следить за мной, потому что не доверяет? Вдруг теперь, удостоверившись, что не совершил убийство, Эйден об этом сожалел?

Ни на один из этих вопросов я ответить не могла.

– Буду счастлива, если ты ко мне переедешь.

Оказалось, Эйден огласил еще не весь приговор.

– Хочу получить обещанное доказательство! Если та картина впрямь существует, если ты ее не выдумала, разыщи ее. Разыщи и принеси мне.

8

4/03/2008

«Дело плохо, – понял Саймон, едва оказавшись в кабинете Пруста. – Куда хуже, чем просто плохо, а ведь я даже рот не раскрыл!» У стола Снеговика стоял незнакомый тип с картонной папкой в руках. Ни Пруст, ни его гость не произнесли ни слова и, видимо, ожидали чего-то от Саймона, а он не понимал, что от него требуется. «Подожду и я», – решил Саймон.

Либо Пруст изменил принципам, которые, по его собственному утверждению, верой и правдой служили ему уже пятьдесят с лишним лет (в чем Саймон искренне сомневался), либо незнакомый тип искупался в море лосьона после бритья. Надушенных мужчин Пруст не переваривал и вряд ли сделал исключение для хлыща, благоухающего водорослями и шипром.

«Ароматный» был в светло-коричневом костюме с белой рубашкой и зеленым галстуком из шелка. Саймон дал бы ему под сорок, с толку сбивали лишь глаза: усталые, как у лас-вегасского крупье, они совершенно не сочетались с излучающей здоровье кожей. Может, он из отдела кадров? Почему-то шеф его не представил.

– Где вы были вчера после обеда и вечером? – спросил Пруст Саймона.

«Он не в курсе, он не может быть в курсе!»

– Ездил в Ньюкасл по делу Беддоус.

– Еще раз спрашиваю: где вы были?

Казалось, «крупье» рассержен не меньше, чем Пруст. Саймон насторожился: у него по-настоящему серьезные проблемы? Вообще-то в кабинете Снеговика постоянно ожидаешь наихудшего – приказа об увольнении, например. Он вот-вот допустит величайший карьерный промах в жизни или уже его допустил?

– В Лондоне, сэр, Эйдена Сида преследовал. Пруст кивнул. «Сейчас траурную повязку из стола достанет», – подумал Саймон.

– Продолжайте!

– Сэр, вчера после обеда я и сержант Зэйлер беседовали с Эйденом Сидом и Рут Басси. В результате мы оба укрепились в опасениях...

– Оправдываться будете потом. Сейчас меня интересуют подробности вашего путешествия с момента, как сели в машину, и до возвращения в Спиллинг.

Саймон начал рассказывать, отчаянно сожалея, что не знает, кто этот «крупье». Когда упомянул Дом Друзей, Снеговик и «крупье» переглянулись. Узнав, что Саймон подслушивал у двери, «крупье» велел пересказать все как можно подробнее. Судя по выговору, типичный кокни! Саймон ждал, что Пруст возмутится: «Вопросы здесь задаю я!» – но, к его удивлению, инспектор промолчал.

Саймон выложил им все, что помнил: про «Олив Ойл», потного толстяка, Фрэнка Заппу, высшую силу и тленность ножей с вилками.

– Скольких присутствующих вы могли бы описать более-менее точно? – спросил «крупье». – Ну, с фотопортретом поработать?

– Двух ведущих – без проблем, – ответил Саймон. (Так его увольняют или нет?) – Там еще сидели три явных бродяги. Думаю, они ради бесплатной еды явились. Их я бы тоже смог описать, но за точность не ручаюсь.

– Вы ушли из Дома Друзей до того, как собрание закончилось? – спросил Пруст.

– Да.

– В котором часу это было?

– В районе восьми.

– Куда отправились потом?

– На Раскингтон-роуд, где оставил машину.

– Машина мистера Сида еще стояла там, у дома номер двадцать три?

– Да.

– Затем вы сразу поехали в Спиллинг?

– Нет, сэр, сперва подошел к дому номер двадцать три и поочередно заглянул в окна первого и подвального этажа.

– Что вы увидели?

– Немного. Пустые комнаты.

– В смысле – без людей? Или совершенно пустые?

– Ну, там была мебель и всякая всячина.

– Уверен, вы сумеете дать детективу-констеблю Даннингу подробное описание каждой из увиденных комнат, включая всякую всячину.

Детектив-констебль Даннинг? Из Лондона?

«Крупье» шагнул к столу, выложил из папки увеличенную цветную фотографию фасада дома номер двадцать три по Раскингтон-роуд и ткнул ручкой в выступающее окно справа:

– В это окно смотрели?

– Да.

– И что увидели?

– Обеденный стол со стеклянной крышкой и стулья, у стены буфет, – ответил Саймон, удивляясь, как тяжело вспоминать то, что видел накануне. Он ведь лишь мельком глянул в окно и ничего интересного не заметил – ни полок, заставленных книгами по квакерству, ни чего-то, напрямую связывающего дом с Сидом. – Ковер вроде бы видел и... большой цветок в кадке. Да, цветок точно был.

Даннинг и Пруст снова переглянулись.

– Что-нибудь еще? – поинтересовался Даннинг.

– Нет, по-моему, нет.

– А про стены что скажете? На стенах что-то висело? Картины? Фотографии?

Саймон постарался воскресить комнату в памяти.

– Не знаю. Я ничего не заметил. Свет не горел, а от уличного фонаря немного толку. Но, думаю, если на стенах что и висело, я не увидел... – Саймон осекся. Нужно думать, для ошибок сейчас не время! – Хотя нет, там наверняка что-то было.

– Почему наверняка? – спросил Пруст.

– Говорю же, ничего странного я не заметил, а вот голые стены точно бы в памяти отложились. Обычно ведь люди что-то на стены вешают, правда? Скажем так: комната показалась мне самой заурядной, обжитой, нормальной...

– А у стен что-нибудь стояло? – допытывался Даннинг. – У одной или сразу у нескольких?

О чем речь, Саймон понятия не имел.

– Что, например? – уточнил он.

– Говорите, комната показалась вам обжитой?

– Да, именно.

– Другими словами, вам не показалось, что в нее только что заселились?

– А что на такое указывает?

– Ящики, картины, которые еще на стены не повесили. Крючки, молотки, гвозди... Картонные коробки с пометкой «гостиная»...

– Нет, ничего подобного.

Даннинг убрал фотографию в папку.

– Что случилось дальше? – поинтересовался Пруст.

Дурное предчувствие обострялось с каждым вопросом.

– Я купил кебаб в забегаловке, название которой не вспомню, точное местоположение – тоже. Она справа от пересечения Раскингтон-роуд и Масвелл-хилл-роуд. В общем, я купил кебаб, вернулся на Раскингтон-роуд и, дожидаясь Сида, съел прямо в машине.

– Иначе говоря, вы следили и за машиной мистера Сида, и за домом номер двадцать три по Раскингтон-роуд? – уточнил Пруст.

– Да, сэр.

– Мистер Сид вернулся?

– Да, сэр, примерно в половине десятого. Вместе с женщиной, шатенкой, которая выступала на собрании. Они прошли по дороге к дому номер двадцать три.

– Они разговаривали? – спросил Даннинг.

– Говорила женщина.

– Вы слышали, о чем шла речь?

– Нет.

– А по интонации не определите, в каком она была настроении?

– В хорошем, – уверенно ответил Саймон. – Щебетала как птичка. Они остановились у машины Сида, и тот вытащил какой-то предмет из багажника...

– Что именно? – вскинулся Даннинг.

– Я не разглядел, между нашими машинами стоял пикап. Сид занес предмет в дом номер двадцать три. Женщина открыла дверь и придержала. Потом в окне, про которое вы спрашивали, загорелся свет. Я подогнал машину вплотную, чтобы заглянуть в окно, но буквально через пару секунд пришлось отъехать: сзади сигналили. По обе стороны Раскингтон-роуд припаркованы машины, поэтому обгоны исключены. Я успел заметить, что женщина, по-прежнему разговаривая, задергивает шторы, а Сид стоит за ее спиной. – Саймон взглянул на Даннинга: – На этом я закончил наблюдение и поехал домой. То есть... к сержанту Зэйлер, – уточнил он, сообразив, что непреднамеренно солгал.

– Имя Лен Смит вам что-нибудь говорит? – спросил Даннинг.

– Нет, – ответил Саймон. Ну все, хватит с него! Этот ароматный «крупье» – тоже детектив, а коллеги должны обмениваться информацией, а не выкачивать ее. – В чем дело? После моего отъезда в том доме что-то случилось?

Даннинг достал вторую фотографию и сунул Саймону под нос:

– Когда-нибудь видели эту особу?

С фотографии смотрела ярко накрашенная женщина с короткими, зачесанными назад кудрями. Саймон ее узнал, хоть и подивился: «Олив Ойл» выглядела совсем иначе...

– Да, это соведущая квакерского квеста. Эта женщина вошла в дом номер двадцать три по Раскингтон-роуд вместе с Эйденом Сидом.

– Ее зовут Джемма Краудер. Вчера ночью она была убита, застрелена в столовой своего дома, – проговорил Даннинг, и Саймон подумал: «Таким тоном результаты футбольных матчей сообщают». – Около полуночи Стивен Элтон, ее сожитель, вернулся домой и обнаружил тело. Элтон тоже был на квакерском квесте, но после собрания остался наводить порядок.

– Это тот лысый толстяк? – уточнил Саймон.

– Нет. – Даннинг бросил фотографию «Олив Ойл» на стол Пруста и достал третью – молодого человека слегка за двадцать с высокими скулами и русыми волосами до плеч. Чуток косметики – и любая глэм-группа приняла бы его с распростертыми объятиями. – Видели его?

– Нет.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Значит, в половине десятого вы видели Джемму Краудер живой и здоровой? – не выпуская из рук фотографию Элтона, спросил Даннинг.

– Ее убил Сид! – выпалил Саймон и тут же сообразил, что Даннинг может счесть его склонным к скоропалительным выводам. – Вы его взяли?

– Детектив Уотерхаус, вы меня не слушаете! Из ваших же слов получается, что вы последний, кто видел Джемму живой...

– Хотите сказать, последний, не считая Эйдена Сида? – уточнил Саймон, но Даннинг и бровью не повел.

– Есть два свидетеля, которые видели вас у дома Краудер, и оба утверждают, что вы вели себя подозрительно: отсиживались в машине, следили за домом, в окна заглядывали. Они приняли вас за домушника, выбирающего подходящий момент для кражи, и записали номер вашей машины.

– Я уже объяснил, чем там занимался.

– Вы один утверждаете, что Эйден Сид был на квакерском квесте и в доме номер семь по Раскингтон-роуд. Я уже понял: солгать для вас – сущий пустяк. Вы же только что соврали шефу о том, чем вчера занимались! Кроме того, я наслышан о вашем буйном темпераменте и упрямстве. В уголовной полиции вы служите дольше моего, и сочинить байку для вас легче легкого.

Саймон много лет внушал себе: признак настоящей силы – сдержанность. Даннинг намеренно его злил, поэтому силу гнева следовало направить на самооборону, другими словами, на сдержанность. К счастью, он уже научился при необходимости превращаться в настоящую скалу и не считал, что, не растоптав наглеца и обидчика, проявляет слабость.

– Не понимаю, почему вы решили преследовать Сида до Лондона, вместо того чтобы облегчить жизнь себе и всем окружающим, занявшись делом Беддоус, – напирал Даннинг. – Пожалуйста, объясните: совершенно невиновный человек...

– Совершенно невиновный? В полночь Джемму Краудер нашли убитой, а в половине десятого я видел ее с Сидом...

– На квакерском квесте присутствовало тридцать семь человек, – напомнил Даннинг. – Они хором заявляют, что с мистером Эйденом Сидом не знакомы. Конечно, они могут лгать, но по их же словам, подкрепленным показаниями Стивена Элтона, Джемма ушла с собрания вместе с Леном Смитом, социальным работником из Майда-Вейл, с которым сдружилась за последнее время.

– Его внешность совпадает с внешностью Сида? – поинтересовался Саймон. – Социальный работник из Майда-Вейл? Полагаю, вам пока не удалось его найти?

– Мне сказали, что на протяжении нескольких недель Лен Смит регулярно посещал квакерские собрания...

– Никакого Лена Смита не существует! Это был Сид, он убийца! На моих глазах он вошел в дом с Джеммой Краудер. Если никто не видел, как он уезжает, когда Джемма была еще жива...

– Как вы уезжаете вскоре после половины десятого, тоже никто не видел, – парировал Даннинг и впервые с начала беседы улыбнулся.

– Иными словами, я в то время не уехал? Или они не смотрели? Пожалуйста, уточните! Опросите свидетелей, не видел ли кто у дома машину Сида. Покажите квакерам его фотографию – они наверняка опознают Лена Смита.

Даннинг взглянул на него так, как сам Саймон много раз смотрел на несговорчивых идиотов-подозреваемых.

– Вы ведь несерьезно! – запаниковал Саймон. – Я такой же, как вы, я охочусь на убийц!

Пруст сидел за столом, безмолвный и неподвижный, вылитая каменная статуя.

– Я представляю группу из двенадцати детективов, – сухо сообщил Даннинг. – У каждого из нас свое задание, своя часть расследования убийства Джеммы Краудер. Я вот прижал тебя, малыш. Значит, мы с тобой отправимся в Лондон и ты изложишь мне подробности истории, которую я только что услышал от инспектора Пруста. Ну, о вас с сержантом Зэйлер. Она ведь твоя невеста, да?

Саймона аж передернуло: этот ароматный «крупье» превратил их с Чарли из жениха с невестой в соучастников преступления. Да и вообще, что за тон? Ему послышалось или Даннинг впрямь «тыкал», да еще малышом назвал?

– И о вашей совместной зацикленности на Эйдене Сиде, его подруге Рут Басси и некоей Мэри Трелиз – тоже.

– Всех их вам следует опросить, – посоветовал Саймон. – Надеюсь, вы намерены это сделать.

– Вы непременно объясните мне, почему так интересуетесь этими людьми. Искренне надеюсь, объяснение получится логичнее того, что я уже услышал. Пока же я склонен считать, что прижал ловкача, который оказался в нужном месте в нужный час и вел себя подозрительно. В роли ловкача вы. – Не дав Саймону опомниться, Даннинг спросил: – Где сержант Зэйлер?

– Заболела и взяла отгул.

– То есть дома?

– Насколько мне известно, да.

– В Лондон она вчера с вами ездила?

– Нет.

– Где была?

– У Рут Басси, – вздохнул Саймон. – Послушайте, зачем создавать друг другу проблемы? Я расскажу и что знаю, и что лишь подозреваю, но с большой долей уверенности. Чарли, то есть сержант Зэйлер, поступит так же. Если хотите раскрыть убийство, примите нашу помощь и считайте союзниками – это лучший способ.

Пруст тяжело поднялся. «Надо же, чуть о нем не забыл!» – подумал Саймон.

– Раз я вот-вот потеряю детектива Уотерхауса, хотелось бы обсудить с ним текущие дела, чтобы потом было проще их перераспределить. Детектив Даннинг, вы не оставите нас на минуту?

– Перераспределить дела? – эхом повторил Саймон. Неужели Пруст надолго с ним прощается?

– Хорошо, – Даннинг шагнул к двери, – подожду в коридоре.

– Детектив Даннинг несколько раз звонил сержанту Зэйлер, но дома ее нет, – объявил Пруст, едва они с Саймоном остались вдвоем. – Если знаете, где она, очень советую поделиться с ним этой информацией, – устало добавил инспектор, и Саймон чуть ли не впервые затосковал по фирменному сарказму шефа.

Извиняться за вчерашнее не имело смысла, тем более вины он не чувствовал. Вот только из Лондона он уехал преждевременно: останься еще на часок, мог бы спасти жизнь Джемме Краудер. Саймон точно знал, что скажет Даннингу о Чарли: «Отстань от нее, козел!» У бедняжки нервный срыв, до расспросов ли ей сейчас? Впрочем, Снеговик подробностями не интересовался, посоветовал лишь с Даннингом пооткровенничать. Перераспределить дела... Хм, ну надо же!

– Сэр, я совсем не прочь избавиться от Нэнси Беддоус, но перераспределять мои задания явно не стоит: вернусь уже к вечеру.

– Детектив Уотерхаус, при нынешнем раскладе вы не вернетесь в это здание ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.

Саймон тотчас пожалел, что попытался разрядить обстановку.

– Сэр, Даннинг блефует. Он скоро по-другому запоет, вот увидите! Он ведь прекрасно понимает, что я говорю правду и способен ему помочь.

– Мне пришлось объяснить ваш интерес к Эйдену Сиду, – проговорил Пруст. – Не хочу, чтобы между нами остались недомолвки... В общем, узнав, что вы ездили в Лондон, я сразу понял: причина в Эйдене Сиде. Я аккуратно изложил Даннингу все факты, похвалил вашу интуицию и упомянул солидный послужной список. Об отдельных, хм, неудачах тоже не умолчал, но постарался их обосновать. Иными словами, все, что в моих силах, я уже сделал.

– Сэр, вы... – Саймон почувствовал себя беспомощным. – Вы говорите так, словно мы больше не увидимся. А ведь вы не хуже моего понимаете, что в убийстве Джеммы Краудер обвинят Эйдена Сида...

– Неужели? – Пруст демонстративно повернулся к календарю на 2008 год, который висел на стене за его столом.

– Сэр, забудем на секунду о Даннинге! Совершенно очевидно: Джемму Краудер убил Сид. Иначе просто не складывается! Вернемся к известным нам фактам. Рут Басси сказала: может случиться нечто ужасное. Вчера вечером она поделилась с Чарли: Сид частенько уезжал, якобы по работе, но это ложь. Думаю, он изображал квакера и подбирался к Джемме Краудер, чтобы ее убить. То есть убийство он замыслил давно. Мне он заявил, что верит лишь в материальный мир – в науку и реальные факты, так что же он делал на собрании квакеров? Даннинг спросил меня про настроение Джеммы Краудер, а про настроение Сида – нет. Так вот, Сид был мрачен. Рут Басси сообщила Чарли, что недавно Сид сменил пластинку: он, мол, не убивал Мэри Трелиз, зато видит будущее, в котором ее убивает...

– Детектив Уотерхаус...

– Сэр, мы должны расценивать это заявление как угрозу и реагировать соответствующе. Пожалуйста, скажите, что будет именно так, даже если меня отстранят от расследования. На Даннинга полагаться нельзя! Вы доверяете ему после того, что услышали? Лично я – нет. Мэри Трелиз живет в Спиллинге, а не в Лондоне. Даннинга не беспокоит, что, пока он читает мое досье, Сид, возможно, пробирается на Мегсон-Кресент с пушкой в кармане. Сэр, это же наш город!

– Довольно, – чуть слышно произнес Пруст, но Саймон решил идти до конца.

– Вчера вечером Рут Басси сказала Чарли, что возле ее дома ошивается какой-то тип и проявляет нездоровое любопытство. Чарли сперва решила, что у Рут воображение разыгралось, но, просмотрев с Басси записи, отснятые камерами слежения...

– Камерами слежения? – По спине точно не определишь, но Пруст заметно напрягся. Неужели вопрос у него вырвался машинально и теперь Снеговик жалеет, что не удержал язык за зубами?

– Басси арендует домик у входа в Блантир-парк. Очевидно, назойливый зевака докучал ей настолько, что она попросила арендодателя установить камеру слежения. Увидев лицо этого типа крупным планом, Чарли его узнала. Это Кэрри Гатти, работает в «Экстренном вызове». – Саймон почти не сомневался, что об этой фирме Пруст слышал, и ждал либо вопроса «Что Гатти забыл в парке?», либо колкости о том, что имя Кэрри больше подходит женщине. Пруст промолчал. – Сэр, Гатти – частный детектив, – не вытерпел Саймон.

Молчание.

– Сэр, вы слышали, что Даннинг говорил о сожителе Джеммы Краудер? Он вернулся домой в полночь! При этом собрание закончилось около девяти. Сколько времени нужно, чтобы убраться в зале? Этого сожителя в качестве подозреваемого рассматривают? Или в качестве сообщника Сида? Может, Даннинг рассказал вам больше, чем мне? – Саймон взял со стола Пруста кружку. Швырнуть бы ее этому истукану в затылок! Вместо этого он с грохотом опустил ее на место. – Лен Смит и есть Эйден Сид, верно?

– Позовите детектива Даннинга! – велел Пруст. – Ему и расскажете о своих подозрениях – от алиби сожителя Краудер до противоречивости отношения Эйдена Сида к сверхъестественному. – Пруст обернулся. Больше всего его лицо напоминало кровавый волдырь, который вот-вот лопнет. – Ответить на ваши вопросы я не могу при всем желании. Вы ведь увязли по самое некуда! И все из-за того, что намеренно обманули нас с сержантом Комботекрой и умчались в Лондон. Теперь проблемы... Понятно, ситуация вам не нравится, но уж извините!

Саймон был рад, что Пруст наконец-то заговорил.

– Когда Чарли рассказала Мэри Трелиз о признании Сида, у той вырвалось: «Не меня». Мэри дважды сказала: «Не меня... Не меня...» По мнению Чарли, Трелиз недвусмысленно намекнула, что убит кто-то другой.

Взгляд Пруста метнулся к стеклянной перегородке, которая отделяла кабинет от комнаты его сотрудников. Стоявший там Даннинг перехватил взгляд и шагнул к двери, но инспектор поднял руку: секунду, мол.

– И что ответила Мэри Трелиз? Сержант Зэйлер наверняка попросила у нее разъяснений.

– Стала все отрицать, сэр. Вполне объяснимо, правда? Если бы она твердо решилась на откровенность, то наверняка выложила бы все, что знает, но она испугалась и позволила себе лишь намек, который легко списать на нервы.

– А где сейчас сержант Зэйлер? Болеет, но где именно?

Саймон тянул с ответом слишком долго, и выражение лица у Снеговика изменилось. Взгляд потух, лицо обратилось в маску. «Вот что чувствуешь, когда отказывают от дома», – подумал Саймон. Пруст жестом велел Даннингу войти и «вынести мусор».

* * *

– Вы в тупике! – ухмыльнулся Доминик Ланд с полным ртом спагетти болоньезе. По подбородку размазался жирный оранжевый соус. – Будь дело серьезным, я бы сказал «да» и с удовольствием взял ваши деньги, даже понимая, что ситуация почти безнадежная, – обожаю такие дела и, как правило, выигрываю. Но ваш случай... Это же полная ерунда! – Авторитетное мнение Ланд высказал, даже не взглянув на Чарли, и снова ухмыльнулся, вероятно для пущей выразительности. На собеседников он вообще не смотрел – даже заказ диктовал, обращаясь к раскрытому меню, а не к стоявшему рядом официанту.

Высокий темноволосый крепыш Ланд был адвокатом по интеллектуальной собственности, партнером в лондонской компании Эллингема Сандлера. «Лет сорок пять», – подумала Чарли, глядя на пивной живот адвоката. Порекомендовала его Оливия. «Сама ты точно не справишься, тебе нужен такой, как Доминик Ланд. Он чудеса творит!» Первую часть фразы Чарли пропустила мимо ушей, сосредоточившись на кудеснике Ланде, который непременно ей поможет. По словам Лив, он входил в четверку самых влиятельных адвокатов Великобритании. Главный редактор газеты, внештатным сотрудником которой являлась Оливия, отсудила крупную сумму в качестве компенсации морального ущерба, после того как конкурирующее издание опубликовало ее фотографию на фоне дверей клиники для наркозависимых. И выигранный иск, и компенсация считались заслугой Ланда.

Теперь Чарли сожалела, что сестра не назвала лидеров рейтинга самых влиятельных адвокатов и не упомянула, что грубиян Ланд чужд элементарных правил приличия. С ним же разговаривать невозможно! Утром его секретарь сообщила Чарли, что мистер Ланд готов с ней встретиться, но не в офисе, а за ланчем в «Синьоре Грилли», итальянском ресторане на Гудж-стрит. Изумленная Чарли не нашлась с ответом, и секретарь добавила: «Именно там мистер Ланд встречается с клиентами. Он очень любит этот ресторан». Вероятно, данный факт считался общеизвестным.

Ланд опоздал и, хлопая себя по карманам, посетовал, что оставил бумажник в офисе. Он мог сходить за ним, но тогда перерыв кончится и им с Чарли не поговорить. Чарли тотчас заверила, что заплатит за двоих. «Ради чудес и денег не жалко», – успокоила себя она. «Спасибо», – пробормотал Ланд, даже не взглянув в ее сторону. Сейчас Чарли гадала, не попалась ли на удочку. Неужели все клиенты кормят его ланчем? Почему выбран именно этот шумный ресторан? Казалось, Ланд едва замечает, что ест, все внимание сосредоточив на смартфоне. Стоило «Блэкберри» пискнуть, Ланд хватал его обеими руками и не отрывался несколько минут, словно сосредоточивался на игре, в которой за полную самоотдачу присуждались дополнительные очки.

На столе остывала нетронутая пицца, а Чарли страшно хотелось попросить Ланда повторить ее рассказ. Вдруг он пропустил все мимо ушей, а затем заявил, что не возьмется за это дело?

– Речь о ее коллекции, – проговорила Чарли. – Она ведь не спрятана, а, наоборот, на виду! Разве это не наглость? Любой вошедший в комнату может взглянуть на стену и получить... полную информацию о самом болезненном моменте моей жизни. И вырезки с фотографиями – лишь то, что я увидела из коридора. Вдруг «стена позора» – только часть коллекции? В прошлую пятницу она караулила меня у дверей управления...

Смартфон снова пискнул, Ланд схватил его и снова застучал по кнопкам. Он дышал, как марафонец, бормотал себе под нос и не обращал на Чарли ни малейшего внимания. От дисплея Ланд оторвался лишь через пару минут.

– Басси ведь не просто так ждала вас возле управления, а по веской причине?

– Не знаю. Несла какую-то ерунду. Мол, ее приятель твердит, что убил женщину, которая жива и вполне здорова. Объяснить, почему желает говорить именно со мной, она отказалась. Вчера я спросила, зачем она носила вырезку со статьей обо мне в кармане куртки, а она снова уклонилась от ответа...

– Мисс Зэйлер...

– Сержант Зэйлер! – раздраженно поправила Чарли.

– На вашем месте я бы не нервничал. – Ланд обмотал вилку спагетти и наклонился к тарелке так низко, что темная челка чуть не искупалась в соусе. Спагетти исчезли во рту. («Ну и звуки! – думала Чарли. – Не человек, а мощный пылесос!») Скатерть и рубашка окропились соусом. Ланд крикнул что-то по-итальянски, не обращаясь ни к кому конкретно, а затем как ни в чем не бывало перешел на английский: – Коллекция висит в спальне, которую Басси делит с постоянным сожителем. Сколько человек увидят статьи и фотографии? Басси, сожитель, парочка близких друзей – и все.

– Даже если никто не увидит, мне плевать! – взорвалась Чарли. – Басси права не имеет! Или имеет? Хотите сказать, любой озабоченный идиот может собирать информацию обо мне, превращать в потеху, в глупое хобби, и помешать ему нельзя?

– Раз вы задаете такие вопросы, значит, не слушаете меня или не хотите слушать.

– Пусть уничтожит свою коллекцию или отдаст мне, сама уничтожу! – Чарли чувствовала, что срывается на крик.

– Вы требуете того, что не может быть осуществлено по закону, – скучающе осадил ее Ланд, проблемы Чарли его явно не заинтересовали. – Мне здесь работать не с чем, и точка. Во-первых, напоказ ничего не выставляется. Расклеивай она вырезки с фотографиями на улицах, другое дело, а дом – ее личная территория. Все составляющие ее коллекции были в открытом доступе: статьи и фотографии печатались в газетах, которые Басси, предположительно, покупала. Она ведь ничего у вас не украла, верно? А вы сами не храните старые газеты и журналы – «Вог» там, «Английский дом»?

– Нет! – огрызнулась Чарли. Неужели она похожа на пустышку, интересующуюся сумками и диванными подушками? – Хранить газеты с журналами и годами собирать статьи о конкретном человеке – не одно и то же. Я не держу дома ничего, что нарушало бы неприкосновенность личной жизни других!

Ланд нагнулся к своему портфелю, порывшись, вытащил мятый номер «Дейли телеграф» и положил на нетронутую пиццу Чарли. Масло тотчас пропитало тонкую бумагу.

– Вот, – Ланд показал на статью внизу страницы, – материал о Дэвиде Милибэнде, нашем министре иностранных дел, искренне надеюсь, ненадолго! Захочу – вырежу эти три параграфа и приклею на зеркало в ванной! Это мое право, которому никакой Милибэнд не воспрепятствует. Я говорил уже дважды, скажу еще раз: вторжением в частную жизнь здесь и не пахнет. Если бы Басси выкладывала ваш личный дневник в Интернете или украла статьи с фотографиями из вашей спальни, был бы другой разговор! Ну или если использование этой коллекции вредило бы вам...

– Эта сучка меня преследует! – Чарли швырнула газету в Ланда. – По-вашему, это не вред? «Стена позора» – лишь часть кошмара, который я должна прекратить. Она караулила меня у входа в управление, а с какой целью, не объяснила...

– Из вашего рассказа трудно заключить, что вы очень добивались объяснений. – Ланд подавил зевок. – Я, например, прямо спросил бы, что у нее на уме, и никаких отговорок не принял. Почему вы даже не намекнули ей, что видели «стену позора»?

– Да я от страха чуть не сдохла! – прошипела Чарли. Неприятно расписываться в полной никчемности, но Доминика Ланда она больше никогда не увидит, поэтому какая разница? Номер четыре в рейтинге лучших юристов Великобритании сочтет ее полной размазней? Ну и пусть! – Даже вы не станете отрицать: эта женщина мной одержима. Пока она думает, что я не в курсе, ей можно расслабиться. А если бы я сказала, что видела «стену позора», кто скажет, как повела бы себя Басси? Вдруг выхватила бы нож и искромсала меня на куски? Она же безумна! Мне хотелось одного – выбраться оттуда, и поскорее. – Чарли засопела и поспешно вытерла глаза. Разве она плачет? Нет, две слезинки – это еще не плач! – Но как бы мне ни хотелось, сбежала я далеко не сразу – целых два часа сидела в гостиной Басси и наслаждалась длинной байкой про художественную выставку. Врала сама себе, что пытаюсь ее раскусить, но главным было не это, а страх. Рут Басси как минимум два года за мной следила, играла, манипулировала, возможно, не одной мной, а кем-то еще. А фарс с убитой-неубитой художницей, кто знает, сколько в нем правды? Вдруг это очередная ловушка? Вчера она потчевала меня ненужными подробностями и, представляете, я слушала, как примерная девочка. Надеялась, что если прикинусь подружкой, то эта идиотка смилостивится и откажется от исполнения своего неведомого плана.

Вспышка Чарли не удивила Ланда, – скорее, позабавила.

– Мисс Зэйлер, пардон, сержант Зэйлер! У вас налицо классический уход от действительности. Боюсь, вы в плену иллюзий! Судя по вашему рассказу, нет ни малейших причин думать, что эта женщина преследует вас или стремится вам навредить. Она читала о вас в газетах, потому и обратилась к вам за помощью. Разве это преследование? А газетная вырезка в кармане куртки – опять-таки, что тут такого? Закон не запрещает воздерживаться от объяснений, вырезать из газет заметки и вешать на стену. Любой гражданин Великобритании может обклеить дом статьями о вас, и вы не вправе воспрепятствовать.

– Ладно. – Чарли заставила себя дышать ровно и медленно. – Вернемся к действительности.

Ланд вскинул брови, точно говоря: а ты на это способна? Тут опять тренькнул смартфон, магнитом притянув все его внимание. Чарли превратилась в невидимку, даже больше – в пустое место. Пока Ланд терзал кнопки, она взяла себя в руки.

– А если действовать исподтишка? – предложила Чарли. – Если для острастки послать Басси «официальное» письмо? Если возьметесь, расходы я покрою.

– Я не рэкетир! – ухмыльнулся Ланд. – Что ваша сестра про меня наговорила?

– Я же не избить ее прошу! – Чарли старалась, чтобы голос не звучал умоляюще. – Может, пригрозить ей судом, если не уничтожит свою «стену позора»? До настоящего суда, конечно, не дойдет, но Басси этого не узнает. Она в багетной мастерской служит, а не в адвокатской конторе! Испугается, как и любой человек!

Ланд пожал плечами и вытер лицо салфеткой – все лицо, а не только рот. В итоге и щеки, и подбородок покрылись оранжевым жиром.

– А вдруг Басси обратится к адвокату и он объяснит, что письмо – туфта? Тогда моей репутации конец. Меня обвинят в нарушении профессиональной этики и элементарной глупости. Если у Басси есть хоть капля мозгов, она подключит прессу. Я бы точно в ближайшую редакцию побежал!

– Но ведь нужно что-то делать! «Стена позора» мне покоя не дает! Постоянно думаю о тех, кто ее видел и читал обо мне гадости. Неужели не понимаете? Разве это не вторжение в мою личную жизнь?

– От ваших страданий законы не изменятся, – сухо заметил Ланд. – С точки зрения закона, сейчас вы подбиваете меня на вторжение в личную жизнь Басси. Я бы на ее месте сразу в газету пожаловался! «На жительницу Спиллинга напала бывшая подружка психопата». На ее стене прибавится статей, а у вас – страданий.

– Идите вы!

– Что? – нахмурился Ланд. – Да бросьте, к чему жеманничать! – Он откинулся на спинку стула и демонстративно уставился в потолок.

Чарли поглубже вонзила ногти в ладонь. «Думай только о физической боли!»

– Я не знала, что он психопат, и... была одной из многих жертв этого мерзавца... – Взглянув на Ланда, Чарли покачала головой: – Нет, не так. Я не виновата! Расследование оправдало меня, в отличие от дрянных таблоидов.

– Я в курсе. – На сей раз Ланд зевнул, не стесняясь. – Я просто говорю, что напишут журналисты, если у той женщины хватит мозгов к ним обратиться.

Чарли вскочила и задвинула стул.

– Ладно, забыли! Вы потратили целый час, чтобы втоптать меня в грязь, – пришлите счет, а уж за ланч самостоятельно заплатите!

Ланд отмахнулся:

– Меня здесь прекрасно знают! Но зачем сразу вставать на дыбы и на мне срываться? Я рад бы вам помочь. Забудьте обо всем – и о психопате, и о журналюгах, и об идиотке из багетной мастерской! Не стоит нервничать, что было, то прошло.

Чарли едва не задохнулась от возмущения. На просьбы помочь этот тип не отреагировал, а сейчас пичкает дурацкими советами! Так и вмазала бы!

Ланд ухмыльнулся, словно вспомнив пошлый анекдот.

– Оливия сказала, что вы замуж выходите.

Чарли спешно проанализировала ситуацию: Лив не говорила, что лично знакома с Ландом!

– Вы что, недавно видели мою сестру?

– Ага, на прошлой неделе. Вашего жениха зовут Саймон? Тоже коп?

– Так вы с ней близко знакомы? – испуганно спросила Чарли. «Вог», «Английский дом» – любимые журналы Лив, она их сто лет выписывает. Господи, нет!

– Ну, близко – не близко... Лив потрясена, что родители не отговорили вас от помолвки, – радостно заявил Ланд. – Она, дескать, пыталась, да вы слушать не пожелали!

Чарли словно окаменела – с огромным трудом открыла рот, но слова не шли.

– По-моему, вы вообще ни к кому не прислушиваетесь, – добавил Ланд и снова уткнулся в экран смартфона. Неужели это Лив сообщениями его закидывает?

Чарли схватила сумку, выскочила из ресторана и помчалась не разбирая дороги. Черт, еще и ремень у сумки оборвался! Будто со стороны Чарли услышала свой сдавленный крик. Куда теперь? Только не к Оливии: в таком состоянии она попросту убьет сестру! Для начала нужно успокоиться. Чарли достала сотовый и убедилась, что он отключен. Ужасно хотелось позвонить Саймону, но сейчас разговор с ним закончился бы ссорой. Как и Доминик Ланд, Саймон не понимал, почему она прямо не спросила Рут про статьи. «Стену позора» в спальне Басси он счел странной, однако недоумевал, почему она так потрясла и напугала Чарли. По его мнению, она отреагировала слишком остро.

Чарли остановилась и попробовала закурить, но сильный ветер упорно гасил пламя. Внезапно в глаза бросился указатель на противоположной стороне улицы: «Шарлотт-стрит».

Сколько Шарлотт-стрит в Лондоне? Вполне возможно, не одна, и тем не менее... Район тот же, в конце улицы маячит что-то вроде галереи. Чарли бросила сигарету и зажигалку в сумочку и ускорила шаг. Через пару секунд шанс превратился в реальность: на стеклянной двери красовалась оранжево-коричневая надпись «Тик-так». Об этой самой галерее вчера рассказывала Рут Басси. Пренебрегать подарком судьбы явно не стоит...

* * *

Бумажная фигурка считается произведением искусства? Спросить об этом загорелую женщину средних лет в пестром стильном жакете, сидящую за обшарпанным столом в глубине зала, Чарли не могла. Женщина разговаривала по телефону, пытаясь записаться на биоэпиляцию. Сперва все шло вполне мирно: «Да, понимаю», – повторяла женщина, но, услышав, что и следующая неделя полностью занята, потеряла терпение. «Это старшая из тех двух, которых Рут встретила на выставке, – догадалась Чарли. – Йен... как бишь ее? Хозяйка галереи».

Если она хозяйка, значит, считает ценным весь представленный в зале мусор, даже гирлянды бумажных куколок на стене. Гирлянды отличались размером, цветом и стоимостью – от двух до пяти тысяч фунтов. «Я сама могу такие запросто вырезать, – подумала Чарли. – Ножницы, цветная бумага, полчаса свободного времени... Ну и обдираловка!» Наконец женщина положила трубку.

– Вам помочь? Рассказать о нашей экспозиции поподробнее? Я Йен Гарнер, владелица галереи.

Значит, хоть тут эта Басси не солгала. Вообще-то вчерашней истории Чарли поверила полностью, безошибочно почувствовав: Рут испытывает облегчение от того, что наконец перестала врать. Саймон ее оптимизма не разделял, и вчера они полночи об этом спорили. «Совравшему единожды верить нельзя! – глубокомысленно заявлял Саймон. – Хитрые лжецы охотно сознаются в старых обманах, чтобы отвлечь внимание от новой лжи».

– Чарли Зэйлер, – пожала руку хозяйки Чарли. – Вообще-то я хотела поговорить не об экспозиции.

– Буду рада помочь. Хотите чаю? «Эрл Грей», «Леди Грей», лапсанг, зеленый с мятой, зеленый с жасмином, черный с лимоном и имбирем...

– «Эрл Грей» вполне подойдет, спасибо, – отозвалась Чарли. Чайное многообразие напомнило об Оливии, которая смаковала отвары фенхеля и крапивы, да и сорняками на воде из унитаза не побрезговала бы, лишь бы называлось красиво. Нет, об Оливии сейчас лучше не думать!

Пока Йен готовила чай, Чарли взяла буклет с полки у двери и прочла про куколки. Серия гирлянд называлась «Другая реальность». Куколок вырезали не из цветной бумаги, как предполагала Чарли, а из страниц автодорожного атласа, которые затем склеили и «наполнили цветом», чтобы каждая гирлянда казалась единым целым. «Сколько времени потратили на эту фигню? – гадала Чарли. – И главное, зачем? Показать, что внешний облик зачастую обманчив? Да, без бумажной нарезки глубины этой мысли не постичь!»

Вернулась Йен с двумя большими фарфоровыми чашками.

– Ну, выкладывайте! – предложила она, вручив Чарли чашку.

– Вы знакомы с творчеством художницы по имени Мэри Трелиз?

Улыбка Йен тотчас стала натужной.

– Мы больше не общаемся.

– Дело в том, что я... видела некоторые работы Мэри и...

– Вы видели ее работы? Где?

– У нее дома.

– Иначе говоря, она вас впустила и показала свои картины? – Йен засмеялась. – Полагаю, вы ее лучшая подруга. Лучшая и единственная.

– Нет, ничего подобного. – Чарли смущенно улыбнулась и поспешно пригубила чай. – Мы едва знакомы, а в ее дом я попала по совершенно другой причине.

– Удивительно! Показывать свою работу чужим совсем не в ее духе. Мэри вообще затворница – не продает свои картины, не выставляет, никак себя не рекламирует.

– Вот оно что. Как же вы познакомились? – спросила Чарли.

– Простите, а почему вас это интересует? Можно еще раз ваше имя?

Сейчас лучше не врать, подумала Чарли, снова представилась Йен и добавила, что служит в полиции Калвер-Вэлли.

– Вы меня извините, я слишком привыкла допрашивать, а не расспрашивать. Здесь я неофициально и приказывать не имею права, поэтому лишь прошу ответить на мои вопросы.

– Мэри живет в Калвер-Вэлли, – внимательно глядя на Чарли, проговорила Йен. – У вас к ней личный или профессиональный интерес?

Чарли пригубила чай: чтобы не попасть впросак, хотелось немного выиграть время и подумать.

– Сегодня у меня выходной, – наконец сказала она, – поэтому интерес, наверное, личный, хотя впервые о Мэри я услышала, когда... – Чарли осеклась. – Увы, тут замешана полиция, точнее, полагаю, что замешана, и подробности я вынуждена опустить.

– Вы обмолвились, что в дом Мэри попали не ради ее картин... – Перехватив взгляд Чарли, Йен продолжать не стала. – Эта информация не для моих ушей, да?

– Боюсь, что так. Послушайте, здесь я не как коп, а как частное лицо, и вы не обязаны делиться со мной...

– Я с удовольствием поделюсь с вами тем немногим, что знаю о Мэри. – Йен заметно смягчилась. – Вы точно не ее подруга?

– На шпильках и прочих колкостях можете не экономить, – улыбнулась Чарли. – Ваша любовь или ненависть к ней лично меня не касаются. Мне нужны лишь факты, и желательно побольше.

Йен кивнула.

– Впервые я увидела Мэри в октябре прошлого года, когда она появилась здесь без предварительного звонка, письма, договоренности – в общем, как снег на голову свалилась. Вы встречались с ней и знаете, как она выглядит: дикая копна черных волос, музыкальный голос... «Безумная королева в изгнании», – подумала тогда я. Признаюсь, я смотрела на нее разинув рот.

«Я тоже», – сказала себе Чарли.

– Мэри привезла картину, чтобы заказать раму. Заявила, что живет в Спиллинге, но от услуг местной галереи отказалась...

– Из-за чего – не объяснила?

– Нет, а я и не спрашивала.

– Ясно. Пожалуйста, продолжайте!

– Мэри объявила, по-королевски милостиво и снисходительно, что я должна изготовить раму для ее картины, и даже назвала стоимость услуги – такую же, как в предыдущей галерее. Я бы засмеялась, только Мэри, вне всяких сомнений, говорила серьезно. С того дня мне надлежало обрамлять каждую ее работу. Тут мне пришлось ее перебить: мы не багетная мастерская, а галерея и рамы не делаем. Признаюсь, потребовалось немало мужества. Мы с Мэри и пяти минут не общались, а я уже боялась ее разочаровать.

Чарли улыбнулась: она привыкла иметь дело с людьми, речь которых напоминала езду по кочкам. До чего приятно встретить совершенно другого человека!

– Я не хотела показаться надменной и высокомерной, но объяснить, что лондонские галереи, в отличие от спиллингских, оформлением картин не занимаются, оказалось непросто. Наши клиенты привозят свои работы уже в рамах.

– И как отреагировала Мэри? – поинтересовалась Чарли.

– Болезненно, она на все реагировала болезненно. Я бы порекомендовала багетную мастерскую, но она не желала слушать. Помню, я спросила, почему она в Лондон картину привезла. Понятно, на поезде ехать недолго, но все же... Разве не удобнее найти багетчика в Спиллинге? С одним Мэри поссорилась, но ведь наверняка есть другие.

Помимо Сола Хансарда Чарли знала лишь одного спиллингского багетчика – Эйдена Сида.

– Что сказала Мэри?

– Что желает работать со мной, и ни слова больше. До сегодняшнего дня я так и не поняла, почему она выбрала меня и от кого обо мне услышала. Мы стали сотрудничать, и, когда узнали друг друга лучше, я снова задала этот вопрос, но внятного ответа не получила... – Йен перехватила удивленный взгляд Чарли и пояснила: – Да, в итоге я согласилась обрамлять картины Мэри. Точнее, этим занимался мой приятель. Мэри Трелиз из тех, кто привык добиваться своего.

– Но ведь вы сказали, что не изготавливаете багеты. Как же она вас убедила?

– Убедила не Мэри, а ее картина, «Аббертон». – Глаза Йен затуманились. – Картина великолепна, просто великолепна!

Чарли взглянула на гирлянду куколок.

– Совершенно другого плана и класса, – словно прочитала ее мысли Йен. – Картины Мэри, и первая, и все, которые я видела впоследствии, по-настоящему живые. Жуткие и прекрасные, полные страсти и...

– В общем, вы согласились из восхищения ее работой, – подвела итог Чарли. Значит, Рут Басси не солгала и об «Аббертоне»...

– Не совсем, – покачала головой Йен. – Сперва я надеялась стать агентом Мэри, но сразу услышала о ее правилах: свои картины она не продавала, не продает и не будет продавать. Мне запрещалось показывать ее работы третьим лицам и даже упоминать их в разговоре. Безумие, полное безумие! Умом Мэри не понять, но я быстро сообразила, что если хочу поддерживать связь с Мэри, то нужно выполнять ее условия. Я надеялась, что со временем уговорю ее выставляться у меня, но не сумела... Вот такой была Мэри в период нашего знакомства, а как она живет сейчас, не представляю. Думаю, вам больше моего известно. – Йен неуверенно взглянула на Чарли.

«Кое-чем поделиться можно, – подумала Чарли. – Вреда не принесет».

– Мэри все такая же. По отношению к своей работе – сущий параноик. Вы не в курсе, откуда у нее это?

– Могу лишь предположить, – сказала Йен. – Возможно, из-за страха перед неудачей, особенно коммерческой. Деньги ведь здорово влияют на репутацию художника! Если запретить продажу своих картин, никогда не узнаешь, есть ли на них спрос. Если не выставлять картины на суд зрителей, их не назовут бездарными. Мэри твердила, мол, у нее принципы: на произведении искусства не должно быть ценника, да только меня не проведешь! Она боялась провала, что вполне естественно. Мир искусства – тот же рынок, злой, безжалостный, людей с потрохами проглатывает!

– Мы ведь говорим о картинах, – невольно улыбнулась Чарли. – Об их коммерческом успехе или неуспехе, а не о конце света!

– Хотите – смейтесь, а мне известны совершенно жуткие истории. Однажды знаменитый коллекционер скупил все картины, которые молодой художник представил в качестве дипломного проекта. В таких случаях говорят: «Счастливчик, выигрышный билет вытащил!» – но тут получилось иначе. Поднялась целая волна протеста: беда, один коллекционер моду на искусство формирует. И коллекционера, и художника облили грязью и закидали камнями. А ведь тот парень был по-настоящему талантливым!

– Тогда почему на него ополчились?

– Просто не повезло. Есть такое понятие, как «эффект Саатчи», когда талантливый дебютант добивается шумного успеха, строит на нем карьеру и получает всемирную известность. Завистников, разумеется, хватает, и в том конкретном случае они решили: пусть из общей массы никто не выбивается.

Чарли допила чай и старательно изобразила сочувствие. Подкинь Чарльз Саатчи пару миллионов ей, она бы наплевала на всех сплетников. Заткнула бы уши бриллиантовыми наушниками и улеглась бы на карибском пляже, где не слышно завистливых голосов.

Когда Йен рассказывала следующую «жуткую» историю, ее глаза блестели от искреннего волнения.

– Много лет назад я работала с совершенно потрясающим художником, талантливым, амбициозным, обреченным на успех.

– Он был талантливее Мэри Трелиз? – не удержавшись, спросила Чарли.

Йен задумалась.

– Талантливее? Пожалуй, нет. Просто другой. Художников талантливее Мэри я еще не встречала. Она гениальна!

– А тот ваш художник не гениален?

– На мой вкус, гениален, только по-своему, он не такой яркий, как Мэри. Его первую выставку проводила я. Оглушительного успеха ни он, ни я не ждали. Успех если приходит, то постепенно. В общем, я постаралась разрекламировать выставку, но дебютантам в этом плане сложно. Закрытый показ вполне удался, хотя продали только три картины. В день открытия тоже ничего примечательного не случилось, но потом о моем дебютанте заговорили. Я вообще уверена: мастерство не спрячешь. Через три дня все выставленные картины раскупили, а люди с нетерпением ждали новых. – Йен залилась краской и прижала руки к шее. – Это был лучший момент моей карьеры, – объявила она. – Коллекционеров я чуть не палкой отгоняла, причем их было много, а не один пожелавший скупить все ради саморекламы. – Йен тяжело вздохнула: – Сейчас вспоминать об этом больно...

– Что стряслось?

– Я позвонила художнику и сказала: все картины проданы, восторженные клиенты требуют новых. Разумеется, он чуть не обезумел от счастья. Потом я ждала, ждала, ждала, а он не объявлялся и на звонки не отвечал. Что меня избегают, я поняла не сразу. Поддавшись паранойе, я даже думала, что на волне успеха мой протеже решил меня бросить. Зачем отстегивать проценты галерее, если он звезда? Только дело было совершенно в другом. Наконец разыскав художника, я выяснила, что он перестал писать.

– Почему? – Такой развязки Чарли не ожидала.

– Перестал, и все, – пожала плечами Йен. – Стоило взяться за кисть – он словно в ступор впадал. Я переубеждала и так, и эдак, но он не реагировал. Решение, мол, принято, живопись для него – пройденный этап.

– Идиот! – не сдержавшись, выпалила Чарли.

– У успеха есть обратная сторона – непомерные амбиции и стресс, – с грустью произнесла Йен. – Возможно, Мэри по-своему права, но, на мой взгляд, прятать чудесные работы от зрителей – преступление. Какие портреты она пишет! Волшебные... Вы их видели?

– Да, – кивнула Чарли, – несколько. Портреты ее соседей.

– Вряд ли это соседи! – усмехнулась Йен. – Успешные и благополучные Мэри не интересны. Однажды она сказала: «Пишу только тех, кто страдал по-настоящему». На ее портретах ущербные, неимущие жители какого-то района, не помню его название...

– Уинстэнли-Истейт?

– Да, именно.

– Это ее соседи, – уверенно повторила Чарли. – У Мэри не дом, а сущая развалюха. Стоит в конце улицы, по которой не то что ночью – днем одной идти страшно. Уинстэнли-Истейт – рай воров, наркоторговцев... – «И прочих отбросов общества», – хотела добавить Чарли, но осеклась, интуитивно догадавшись, что утонченная Йен смотрит на люмпенов сквозь розовые очки.

– Но ведь Мэри... – взволнованно начала Йен. – Она... Я всегда считала, она живет... Как выпускница Виллерса оказалась в неблагополучном районе?

– Виллерса? – Это название Чарли уже слышала.

– Это частная школа для девочек. Она в Суррее. Я знаю про нее только потому, что выросла в соседней деревне, – чуть виноватым голосом пояснила Йен. – Мэри училась вместе с наследницей алмазного магната и дочерью кинозвезды. Я серьезно!

– Мэри из богатой семьи? – изумленно спросила Чарли, вспомнив висящие лохмотьями обои и прогнившую ковровую дорожку.

– Наверняка, если училась в Виллерсе. По словам Мэри, в ее время один год учебы стоил около пятнадцати тысяч фунтов, и это было много лет назад. У кого-то из ее подруг даже титулы имелись – достопочтенная такая-то и такая-то. Мэри называла их пустышками, впрочем, за ум и сообразительность она вообще мало кого ценила.

– Вы видели только картины, которые Мэри приносила сюда, в «Тик-так», или другие тоже? У нее дома висят картины без рам – портреты членов семьи, которая прежде жила в ее доме.

– В период общения со мной картины без рам Мэри считала незавершенными. Дескать, нет рамы – нет картины. Как она меня торопила, как дергала, каждый раз требовала раму срочно, будто...

– Будто что?

– Даже не знаю. Будто рама гарантирует картине безопасность. Ну, или гениальность... Вы уверены, что картины без рам – работа Мэри?

– Целиком и полностью.

– Странно! Не стану утверждать, что вы ошиблись, ведь манеру письма Мэри ни с чьей не спутаешь, но я, честно говоря, в недоумении. Оставлять свои работы без рам – совсем не в духе Мэри. – Йен посмотрела на свою опустевшую кружку. – Еще чаю?

– Спасибо, нет, – покачала головой Чарли. – Мне уже пора. – Она не представляла, как завести разговор о выставке «Врата в искусство» и не обидеть Йен. Еще подумает, что ее в чем-то уличают! «Одна женщина считает, что вы намеренно солгали...» Нет, так нельзя! – Если я поняла правильно, вы с Мэри расстались, – наконец сказала она. – Что произошло?

– Два события подряд: Мэри написала картину, которую я всей душой возненавидела, и мне не удалось это скрыть. Разумеется, Мэри обиделась. Какое-то время я еще занималась ее картинами, но отношения испортились. Критики и неодобрения она от меня не ждала, я ведь прежде лишь в похвалах рассыпалась, но на сей раз все было иначе.

– Почему?

– Мэри написала потрет девушки, которая... трагически погибла, – виновато объяснила Йен. – Имя сейчас не вспомню, хотя в ту пору знала – Мэри назвала картину ее именем. Это была не соседка, а одноклассница Мэри, писательница. Девушка написала один роман, а потом повесилась. Молодая, красивая – в общем, настоящая трагедия!

– Вдруг Мэри была ее подругой? – предположила Чарли, вспомнив слова художницы: «В эмоциональном плане писать портреты знакомых чревато страшной нервотрепкой».

– Да, они были неразлучны, – кивнула Йен. – Мэри твердила, что та девушка была для нее всем, словно... словно любовь развязывала ей руки, и мне следовало помалкивать. Извините, тут нужно пояснить. Мэри изобразила девушку с петлей на шее. – Йен содрогнулась. – То есть воссоздала сцену самоубийства во всех мерзких, отвратительных подробностях. Получился жуткий гротеск... Вряд ли само тело произвело бы на меня такое впечатление! Бедная девушка... Как же ее звали? Имя на языке вертится! Ничего, вспомню! – зло пообещала Йен. – Да, она мертва и страдать не будет, а вот ее близкие... Даже если Мэри никому не показывала ее потрет, даже если на чердак снесла...

Чарли мысленно вернулась к больной теме – к «стене позора» в спальне Рут Басси. Вот Йен поняла бы, почему Чарли хочет ее уничтожить. Невыносим сам факт существования жуткой коллекции – и безразлично, увидят ее или нет.

– ...Выдавила из меня откровенность, потом за нее же растерзала! – сетовала Йен. – Как заведенная повторяла: «Убийство, убийство, убийство», словно я в чем-то ее обвиняла.

– Какое убийство? Вы же сказали, что девушка повесилась!

– «Любой подумает, что я ее убила!» «Я художник, а не убийца, я лишь нарисовала ее!» – и так далее и тому подобное. Та девушка впрямь повесилась. Когда Мэри заговорила об убийстве, я испугалась и попросила ее перепроверить.

– И что Мэри?

– Заявила: «Она захотела умереть», точно это давало ей право изображать изуродованную смертью подругу! – Йен сокрушенно покачала головой. – Я возмутилась. «Захотела умереть» вовсе не означает, что она хотела и свой посмертный портрет, как вам кажется?

«Она хотела умереть» равноценно не «Она совершила самоубийство», а скорее «Она толкнула меня к убийству». В бытность детективом Чарли слышала бесчисленные варианты таких оправданий. Исключительно от убийц.

– Мою позицию Мэри сочла предательской и прощать меня не собиралась, особенно за критику картины. Только картина ее и волновала! Наши отношения дали трещину, а ЧП на выставке поставило на них жирную точку.

– Что случилось?

– Впервые Мэри появилась у меня с картиной под названием «Аббертон». Как и портрет убитой, она была очень ей дорога, пожалуй, еще дороже. Впрочем, «любимчики» есть у большинства художников, «родные дети» и «пасынки». Для «Аббертона» сделали раму, но Мэри осталась недовольна: она хотела искусственно состаренную, то есть зеленоватую раму. Пришлось тонировать багет зеленым. Говорю же, если Мэри чего-то хочет, то непременно добивается. В общем, картина ждала ее здесь. Мэри обещала забрать, когда закончит очередную работу, в процессе она прерываться не любит. – Йен помрачнела, и слова понеслись бурным потоком. – В то время у меня служила девушка по имени Кьяра. Она взяла на себя смелость привезти «Аббертона» на выставку, хотя я четко сказала: «Эта картина не выставляется». Впоследствии она оправдывалась, что ничего не слышала, но я-то чувствовала: врет. В принципе, Кьяра поступила правильно, ведь чем еще привлечь посетителей, если не «Аббертоном»? Особенно если грамотно его разместить.

В голосе Йен звучало неподдельное волнение. Она не забыла о ЧП, не выбросила его из головы, как посоветовал бы жирный дрочила Ланд.

– Зря я оставила Кьяру на стенде! Она не подумала о возможных последствиях, вот и попала в историю. Одна посетительница захотела купить «Аббертон», а Кьяра соврала, что картина уже продана. Очевидно, соврала неловко, потому что посетительница не поверила. Сказала, что хочет купить любую другую картину Мэри, раз уж эта продана. Ту т Кьяра перепугалась не на шутку, решив, что настырная особа шпионит по просьбе Мэри.

– Вряд ли! – вздохнула Чарли.

– Вы не видели ту женщину! – возразила Йен. – Неуравновешенная дамочка, и это мягко сказано. Я ни о чем не подозревала, пока в обед не сменила Кьяру на стенде. Картину Мэри Кьяра уже спрятала, но я-то не знала, что «Аббертон» вообще привозили на выставку! Думала, он у меня в мастерской, Мэри дожидается.

– Так странная посетительница вернулась? – Чарли старательно изобразила удивление.

– Да, вместе с мужчиной. Правда, мужчина делал вид, что он не с ней. Я догадалась, что они вместе, лишь когда мужчина зашагал прочь, а женщина побежала следом. Мне она кричала, что картина Мэри Трелиз утром была на нашем стенде, а Кьяра – лгунья. Я не поняла, о чем она, и сказала: простите, вы ошиблись. Через пару минут я нашла «Аббертон» под стопкой эстампов, но истеричная особа уже убежала.

– А Мэри откуда про ЧП узнала? – спросила Чарли. Такой вывод напрашивался сам собой.

– От меня. – Йен поморщилась. – Я не могла не сказать. Что та безумная с выставки – ее шпионка, я не верила, а вот что она знакома с Мэри и может нажаловаться, не исключала и решила прийти с повинной. Точнее, позвонить.

– И она снова отреагировала болезненно?

– Бросила трубку, а на следующий день явилась за картиной. Ни слова не сказала, даже не взглянула в мою сторону... С тех пор ни слуху ни духу. Я и звонить, и писать пробовала – безрезультатно. В итоге я сдалась.

– А Кьяра? – полюбопытствовала Чарли.

– Уволилась через неделю после выставки, – процедила Йен.

«Не по своей воле», – догадалась Чарли, а вслух спросила:

– Полагаю, у вас нет фотографий картин, которые Мэри приносила в галерею?

Чем больше Чарли слышала об «Аббертоне», тем больше хотела на него взглянуть: из-за чего весь сыр-бор?

– Были, – потупилась Йен, точно стыдилась признаться. – Вообще-то Мэри сразу заставила пообещать: никаких фотографий. Я дала слово и собиралась его держать, но когда поняла, что Мэри вот-вот заберет картину, сделала пару снимков. Показывать их я не планировала, просто хотела оставить память о картине, которая произвела на меня большое впечатление и изменила отношение к работе. Однако после ЧП, когда Мэри бросила трубку, я стерла снимки и в фотоаппарате, и в компьютере. Подумала, так справедливее. Я вообще не имела права фотографировать. Слово я не сдержала и не оправдала доверие Мэри. Вопреки моим надеждам, сомнений не оставалось: ее агентом мне не быть. – В лице Йен читалась физическая боль. – В общем, у меня нет фотографий ни «Аббертона», ни других работ Мэри. Я ежедневно спрашиваю себя, правильно ли поступила. Вы будете смеяться, мол, проблем настоящих не знала, и не ошибетесь, и тем не менее... Решение уничтожить те снимки оказалось, пожалуй, самым нелегким в моей жизни.

9

4 марта 2008 года, вторник

На часах четыре, и я наконец готова.

На разбор документов в «Багетной мастерской Сида» ушел почти целый день. Начала я в шесть утра – заперла дверь на два засова и устроилась на полу с фонариком, чтобы с улицы не было видно свет. Пару раз в дверь стучали, но я не обращала внимания.

Слава богу, Эйден ведет подробную документацию! Я составила список клиентов и обзвонила всех, спрашивая, не видел ли кто его вчера или сегодня. Никто не видел.

Я знаю о двух его друзьях. Первый, Джим Мэр, живет в Ноттингеме и работает в городском консультационном бюро, второй, Дэвид Бут (они с Эйденом вместе учились в школе), живет в Роундесли и работает на пивоварне. Мы с ним пару раз встречались.

Дэвид заявил, что не видел Эйдена с Рождества, и я ему поверила. Дозвониться до Джима Мэра было сложнее, но все же мне удалось. Он очень удивился. По его словам, он не общался с Эйденом уже лет десять.

Родители Эйдена умерли, с отчимом он давно порвал отношения. Брат с сестрой гораздо старше его. Эйден ежегодно поздравляет их с Рождеством, но не разговаривает даже по телефону. Я нашла номера обоих в записной книжке, позвонила и спросила, не у них ли Эйден. Оба изумленно ответили, что нет.

Я не отчаивалась. На всех этих людей я особых надежд не возлагала и мысленно готовилась к следующему шагу.

Следующий шаг – посещение дома номер пятнадцать по Мегсон-Кресент. Ни встретить Мэри, ни застать у нее Эйдена я больше не боюсь. Наоборот, успокоюсь, если мои наихудшие опасения подтвердятся. Махинации и заговоры простить невозможно, а заговорщикам все равно: чувства и переживания других их не интересуют.

Остался единственный вариант: Мэри и Эйден сообща доводят меня до безумия.

Надо запереть мастерскую. Вместе с ключами из кармана вылетает бумажка с номером сотового Чарли Зэйлер. Я попросила его вчера и была уверена, что она откажет. Я поднимаю бумажку, чувствуя угрызения совести: Чарли посоветовала не ездить к Мэри, а я решила иначе.

Еду по Силсфорд-роуд. Посаженные вдоль дороги деревья клонятся навстречу друг другу, образуя зеленый коридор. На этом отрезке очень красиво, но скоро деревья поредеют, асфальт пойдет выбоинами, а вдоль дороги появятся дома, по сравнению с которыми моя парковая сторожка – настоящий дворец. Местная школа построена из серо-зеленых бетонных блоков и больше напоминает тюрьму, за ней магазин уцененных товаров, а чуть дальше – поворот к Уинстэнли-Истейт.

В прошлый раз я ехала на черепашьей скорости – прохожие наверняка думали, что дамочка желает снять мальчика. Тогда хотелось отложить встречу во что бы то ни стало, зато сегодня я уверенно жму на газ. Поскорее бы с этим разделаться!

Дом Мэри выглядит все так же. Машины Эйдена не видно ни на подъездной дорожке, ни поблизости.

– Открывай! – барабаню в дверь я.

Мэри выглядит еще хуже, чем в прошлый раз, – кожа серая, волосы как у самодельной куклы. Вырвать бы эти уродливые патлы!

– Рут! – Мэри придерживает дверь обеими руками, налегает всем весом: иначе захлопнется, и я не смогу войти. – Ты вернулась... – В голосе удивление. Неужели Мэри надеялась, что я буду бояться ее вечно?

– Он здесь? – спрашиваю я.

– Он?

Я толкаю дверь и влетаю в прихожую. На первом этаже никого. Разве только люди на портретах... Вот миниатюрная женщина с нездоровой, точно присборенной на лбу кожей. Черты лица мелкие, «птичьи». На одном протрете она смотрит в зеркало, а ее отражение – на меня. Взгляд недобрый, обвиняющий...

– Рут! – Мэри трогает меня за рукав. – В чем дело? Кого ты ищешь?

– Эйдена. Где он? – Не дожидаясь ответа, я поднимаюсь по ступенькам.

– Эйден Сид? Про которого меня детективы расспрашивали? – Мэри поднимается вслед за мной. – Я с ним не знакома.

– Ты лжешь! Он был здесь и вчера вечером, и на прошлой неделе...

– Успокойся! – Она подходит ближе, хочет взять меня за руку.

– Не трогай меня!

– Хорошо, не буду. Давай присядем и поговорим. В чем ты меня обвиняешь, я понятия не имею, но, честное слово, Эйдена здесь нет.

Я отворачиваюсь и что есть силы толкаю ближайшую дверь – она аж о стену ударяется. За дверью ванная, совсем крошечная. Эйдена нет. Над унитазом сушильный шкаф. Полотенца, простыни, наволочки... Вскоре шкаф пустеет.

Ничего...

– Где он? – снова спрашиваю я.

– Эйдена здесь нет. Давай спустимся на первый этаж и поговорим. Я-то надеялась, ты кое-что мне принесла. – Мэри делает жест, будто что-то пишет.

Я впиваюсь взглядом в следующую дверь, которую она загораживает корпусом.

– Прочь с дороги! Эйден там, да? Он там со всеми картинами?

Мэри уже не улыбается, а надменно поджимает губы.

– Твоего Эйдена здесь нет, только на слово ты мне не поверишь. Что же, убедись сама! Я буду внизу. Как закончишь, поговорим.

Ладно, от Мэри я избавилась, теперь все хорошенько обыскать! В первой же спальне я распахиваю шкафы, выдвигаю ящики, вываливаю их содержимое на пол. Складывать обратно и не думаю: пусть хозяйка этим озаботится! Напоследок отодвигаю дырявую штору – ничего. В спальне нет ни Эйдена, ни его вещей.

«Вдруг ты ошибаешься?» – шепчет внутренний голос.

Дверь в следующую комнату до конца не открывается, мешают картины Мэри, протискиваюсь туда бочком. Внизу ревет музыка. «Переживу! Переживу!» – твердят визгливые голоса. Это любимая песня Мэри, похоже, ничего другого она не слушает. Пахнет табачным дымом... Ясно, Мэри курит на кухне и ждет, когда я спущусь и признаю поражение.

В спальне с окнами на Мегсон-Кресент картин заметно прибавилось. В этой комнате прятаться удобнее всего! Одну за другой я переношу картины в спальню Мэри. Она меня явно слышит, но остановить не пытается.

Спальня Мэри быстро превращается в склад. Картинами завалены и кровать, и пол, и все вокруг. Куда теперь носить? В ванную?

Руки гудят, но я не сдамся, хотя и понимаю: Эйдена здесь нет.

Заметив знакомое слово, написанное черным маркером на тыльной стороне одной из картин, останавливаюсь. «Бландфорд».

«Аббертон», «Бландфорд», «Гондри», «Дарвилл»...

Страшно прикасаться к картине, но я поворачиваю ее лицом к себе. По коже ползут мурашки. Работа неокончена, хотя Мэри написала достаточно, чтобы провести параллель. Очертания человеческой фигуры, мужской или женской – не определишь. Вот голова, плечи... На сей раз внутри контура пусто. Зато есть фон – спальня, та самая, в которой я сейчас нахожусь. Сомнений нет: шторы и обои те же, лишь стопки картин не изображены. Вместо них двуспальная кровать, рядом стул. На стуле стеклянная пепельница, а над ней рука с сигаретой, готовая стряхнуть пепел.

...«Марджерисон», «Родуэлл», «Уиндес», «Хиткот», «Элстоу».

Эйден не ошибся: «Аббертон» – первая картина серии, а неоконченный «Бландфорд» – вторая. Значит, Мэри работает над второй картиной из девяти.

Голова идет кругом, перед глазами все плывет. Нет, бояться нечего. Просто тайное становится явным. Я выбью из Мэри объяснение. Эйден откуда-то знал имена этих девятерых. Кто они?

Уже на пороге комнаты я замечаю металлическую ручку рядом с картиной, изображающей высокое здание в готически-вампирском стиле – высокое, тонкое, с остроконечной крышей и квадратной башней сбоку. Без единого окна, оно напоминает готовую к старту ракету.

За картиной в стене маленькая деревянная дверь – обычный шкафчик, в который Эйдену точно не поместиться. Зато на полу... на полу тыльной стороной вверх лежит картина с ярлыком на багете.

Наклонившись, я облегченно выдыхаю: картина называется не «Гондри» и не «Дарвилл», а женским именем – «Марта Вайерс».

Я переворачиваю картину и тотчас роняю, словно обжегшись. Чувство такое, будто я уже не хозяйка собственной жизни, будто оказалась в центре тщательно продуманного кем-то кошмара и он все глубже меня засасывает.

Передо мной портрет молодой женщины с петлей на шее. В жизни не видела ничего ужаснее! Это не тело, а лишь его изображение, но какая разница? Мэри – гениальная художница! Я не знакома, вернее, не была знакома с Мартой Вайерс, но физически ощущаю ее присутствие.

Шершавая, местами ветхая веревка впилась в нежную шею. Глаза с лилово-серыми белками вылезли из орбит, язык вывалился, вокруг рта темные синяки, под нижней губой белая корка.

Запах табака усиливается. Мэри!

– Вижу, ты встретилась с Мартой...

* * *

Самым тяжелым испытанием в моей жизни стало судебное заседание. Она буравила меня взглядом, явно мечтая вскочить с места и растерзать. Он, напротив, внимательно изучал свои руки и не поднимал головы. Первая поездка к Мэри Трелиз в списке испытаний занимает вторую строчку.

Загнанный в угол справится с любыми трудностями. «Принеси картину!» – велел Эйден и не оставил мне выбора. После лондонской выставки он едва со мной разговаривал, лишь с мрачным видом твердил, что любит, и фактически свел общение к сексу. Поначалу это утешало, но вскоре я почувствовала, что так дальше продолжаться не может. Каждый раз, когда я умоляла его не замыкаться в себе, он повторял: «Разыщи “Аббертон”, разыщи и принеси мне». Казалось, если предъявлю подписанную и датированную картину, Эйден поймет: что бы ни случилось между ними, Мэри он не убивал. Подробности выяснять не хотелось, хотелось только счастья – и для себя, и для Эйдена. По возвращении в Спиллинг он, как и обещал, перебрался ко мне, а я старалась не видеть в этом ничего угрожающего, лишь мечтала вновь завоевать его доверие.

Рождество получилось унылым, и второго января я набралась храбрости и позвонила Солу Хансарду.

– Рут! – Судя по голосу, Сол искренне обрадовался, и мне стало стыдно: зря я вычеркнула его из своей жизни! Впрочем, кое-что выпытав, я собиралась вычеркнуть его снова.

– Мне нужен адрес Мэри Трелиз.

Следовало предположить, что Сол испугается, но в тот момент в голове у меня был лишь страх за себя и Эйдена.

– Зачем? – мягко спросил Сол. – По-моему, встречаться вам не стоит.

– Никаких глупостей, – пообещала я. – Просто поговорить хочу.

Сол заверил, что после того инцидента перестал работать с Мэри. Вообще-то он повторял это в каждом сообщении, которое оставлял на автоответчике.

– Знаю, Сол, спасибо!

– Рут, она жуткая особа, хотя вам это вряд ли нужно объяснять.

Во мне снова проснулась паника. Каждое слово Хансарда возвращало в прошлое, а меня туда совершенно не тянуло.

– Сол, я не скажу Мэри, что адрес дали вы. Пожалуйста, это очень важно!

В итоге, как я и предполагала, Хансард согласился. Адреса у него под рукой не оказалось, но пообещал разыскать. Перезвонил Сол вечером, координаты Мэри я записывала на глазах Эйдена.

– Ну? – только и спросил Эйден.

Я могла объяснить, что получила адрес от Сола Хансарда, но в тот период наши разговоры больше напоминали телеграммы: меньше слов – меньше боли.

– Спиллинг, Мегсон-Кресент, дом пятнадцать.

Лицо Эйдена превратилось в маску.

– Тот самый дом... – пробормотал он.

В его душе словно открылся невидимый шлюз, и ужас хлынул неуправляемым потоком. Эйден выскочил из комнаты. Секундой позже я услышала сдавленный крик – неужели он в коридоре упал? – и зажала уши. Ну как мне ему помочь? «Тот самый дом»? Дом, в котором он убил Мэри? Только она ведь жива!

Следующим утром просить у Эйдена выходной не пришлось, он сам все понял. Я сверилась с картой и поехала в Уинстэнли-Истейт. Видеть будущее никому не дано, но порой чувствуешь: впереди маячит что-то темное и зловещее, готовое проглотить с потрохами. Кожа натянулась и зудела, словно на меня снова брызнули краской. Я даже глянула в зеркало, хотя понимала: никакой краски нет, я смыла ее много месяцев назад.

Вскоре я ступила на запущенный двор Мэри, поднялась на крыльцо и, чувствуя себя комком нервов, постучала. Мэри открыла дверь, увидела меня и тяжело вздохнула. Что выражал ее взгляд, я так и не поняла.

– Рут Басси... Решила осмотреть мою хижину и самоутвердиться!

О чем она? Хочу самоутвердиться? Что за абсурд! Потрясенная до глубины души, я и ответить не смогла.

– После той стычки в галерее Сол Хансард на улицу меня вышвырнул. Наверное, хорошо, когда на твоей стороне такой любезный мужчина!

В сознании возникли странные ассоциации: сарказм ведет к агрессии, агрессия – к насилию. Я сжала кулаки и устремилась прочь.

– Стой! – крикнула вслед Мэри.

Я врезалась в стену – от страха дороги не разбирала! – и поцарапалась обо что-то острое. На блузке появилось красное пятнышко.

– Сейчас пластырь принесу, – сказала Мэри. – В ванной наверняка есть, если не засох совсем. От прежних хозяев остался. Давно пора было вырвать этот мерзкий сорняк!

Невообразимо, но Мэри жестом пригласила меня войти.

– Это вовсе не сорняк, – буркнула я, чтобы скрыть растерянность.

– Что?

– Ничего.

Мэри подошла и осторожно коснулась поранившей меня колючки.

– Так ты знаешь, что это за растение?

Я кивнула, не глядя на нее. Эти «сорняки» я видела в огромном количестве, правда, с такими острыми шипами – еще ни разу. Стоять спокойно не получалось: колотила дрожь.

– Ну так поделись.

Говорить о растениях казалось проще, чем о цели приезда.

– Это семпервивум, его специально на стене высадили.

Господи, какая же я идиотка, поранилась о безобидную колючку! Мэри теперь от смеха умрет.

– Тогда не стану вырывать, – не без сожаления проговорила Мэри. – Если нужен пластырь, пойдем.

Она ничуть не сомневалась, что от помощи я не откажусь, и черным ходом провела меня на кухню. Повсюду грязь и запустение – неужели здесь живет женщина?

– Что, потрясена обстановкой? – усмехнулась Мэри.

– Да нет...

– Как въехала, ни к чему пальцем не прикасалась.

Потом она добавила что-то о естественном очаровании, только я почти не слушала. Все мои мысли были об «Аббертоне». Как мне до него добраться? Почему я сразу не подумала о безнадежности затеи? А если взять и правду выложить? Нет, получится ерунда: «Мой приятель уверен, что убил вас много лет назад. Пожалуйста, подарите мне картину, которую отказались продавать в июне прошлого года, чтобы я убедила его: вы живы и здоровы».

Мэри велела ждать на кухне. Строго говоря, для крошечной царапины пластырь не требовался, но перечить я не решилась. Пустая кухня пугала, хотя дверь осталась открытой. Чтобы отвлечься, я мысленно перечисляла окружающие меня предметы: вот чайник, микроволновка, полотенце с вышитой надписью «Виллерс», картина, изображающая старый замок, пирамида из четырех пачкек мятного чая «Твиннингз»...

Сосредоточиться я не могла, успокоиться тоже и вышла в коридор. Пахло сигаретами, газом и прогорклым жиром. За приоткрытой дверью комнаты слева просматривался газовый камин, решетку которого покрывал толстый слой пыли, похожей на потускневшие блестки, и портрет мальчика – не ребенка, а уже подростка. Написав на стене «Джой дивижн», он отступил на шаг оценить свою работу. Лица не видно, только затылок. Я тотчас узнала манеру Мэри: казалось, мальчишка вот-вот обернется и перехватит мой взгляд. Картина смущала, волновала, тревожила – почему-то хотелось отвести взгляд. Как Мэри этого добивается? Неужели красками и кистью можно создать такое чудо?

Мэри по-девчоночьи спрыгнула с предпоследней ступеньки и оказалась рядом со мной так внезапно, что я вскрикнула от неожиданности.

– Прости, что напугала! Вот, – она протянула пластырь. Неужели она больше не злится? Неужели ее впрямь волнует моя царапина?

Я и отреагировать не успела, а Мэри уже отделила бумагу и, держа пластырь в зубах, задрала мне блузку. Я испуганно отпрянула и уперлась спиной в стену. Поздно! Мэри увидела и шрам, рассекающий мой живот пополам, и бюстгальтер – блузку она задрала куда выше, чем следовало.

Впрочем, белье Мэри совершенно не интересовало, ее глаза впились в шрам. После операции я случайно услышала медсестру, которая думала, что я еще без сознания: «Надеюсь, она не растолстеет, иначе будет не живот, а задница!» Стоявший рядом медбрат захихикал и назвал ее стервой.

Мэри зачарованно и совершенно бесстыдно глазела на мой шрам. Страшно хотелось одернуть блузку, но противиться воле Мэри не хватало пороху: я слишком хорошо знала, что за это бывает.

Мэри лизнула кончик пальца, аккуратно стерла кровь, приклеила пластырь и разгладила. «Сумасшедшая!» – перехватив ее улыбку, подумала я. Вдруг ее забота – лишь скрытое проявление агрессии? Если Мэри хотела унизить меня, то вновь своего добилась.

– Ну, что скажешь? – Мэри кивнула на портрет мальчика. – Нравится?

– Да...

– В чем дело? – искренне удивилась Мэри. – Тебе же нравятся мои работы! Одну из них ты прямо-таки мечтала заполучить!

– Они... они все хороши!

Чуть дальше висели еще две картины. На первой за столом сидели мужчина, женщина и мальчик, на второй тот же мужчина лежал на кровати, а женщина смотрелась в зеркало. Ее лицо я видела лишь отраженным, но даже так чувствовала насмешливость взгляда. Захотелось отвернуться. Яркие и незабываемые, полотна выделялись на фоне тусклых обоев, как сияющие в грязи бриллианты. Они казались совершенно неуместными, но без них в доме было бы пусто. Логике и здравому смыслу вопреки интуиция подсказывала, что дому номер пятнадцать по Мегсон-Кресент нужны картины Мэри.

– Да, эти картины не для украшения интерьера, – кивнула Мэри, приняв мой восторг за неодобрение. – Семейка дрянная во всех отношениях, но такова уж здесь жизнь. А ты смелая, раз решилась приехать. Эти в Уинстэнли-Истейт больше не живут, зато других таких же хоть пруд пруди!

– Вовсе я не смелая... – Она что, издевается? Не видит, что меня колотит от ужаса?

– Знаешь, я тебе рада. Хочу извиниться за тот июньский инцидент. Пугать тебя я вовсе не хотела.

«Смени тему, пожалуйста, смени тему!» Я стиснула зубы так, что челюсти заболели.

– Я ведь сама испугалась, и махровый эгоизм не позволил... – Мэри не договорила. – То происшествие... Оно ведь тебя больше не мучает?

Как она смеет задавать мне такие вопросы? В душе огненным цветком распускался гнев, но я заставила себя кивнуть, мол, все нормально. Вот моя естественная реакция на гнев – пытаюсь задушить, пока его против меня не использовали. «Не давай гневу выхода» – эту истину я усвоила еще ребенком. Родители внушили, что неподобающие христианам чувства нужно выжигать каленым железом. Поэтому с естеством я боролась и вела себя так, чтобы родители были довольны и горды. Гнев, особенно направленный на мать с отцом, исключался в принципе.

– Почему ты до сих пор терзаешься? – Мэри явно ждала ответ, который я давать не собиралась. – Себя винишь, да? Почему люди так поступают? Почему мусолят каждый несчастный случай до тех пор, пока он не превратится в закономерность, в огромный черный указатель никчемности?

Таких слов я от Мэри не ожидала. Они прожгли насквозь и оставили в сердце неизгладимый след.

– Когда я на тебя набросилась, ты ведь что-то вспомнила, да? На тебя и раньше нападали? Ты так болезненно отреагировала... Вряд ли дело только во мне. Впрочем, можешь не рассказывать!

Я словно примерзла к месту и с преувеличенным интересом изучала кровавое пятно на блузке.

– Мое... нападение никак не связано с тобой, твоими словами и действиями, – продолжала Мэри. – Обычно нападение нацелено вовсе не на жертву. Нападающий мстит себе за качества, которые ненавидит.

«Будто жертве от этого легче!» – подумала я.

– Я не продаю свои картины. Никогда. Я даже показываю их только тем, кому доверяю, а я не доверяю почти никому. Я трусиха. В тебе я увидела странную особу, пожелавшую купить мою картину, и испугалась. – Мэри закурила.

– Испугалась? Почему? – Вот мы и поменялись ролями – теперь я задаю вопросы.

Повисла тишина, которая, впрочем, ничуть не смущала Мэри.

– В твоем прошлом... нет ли в нем такого, что больно вспоминать?

Откуда она знает? Нет, это просто догадка!

– Думаю, есть. – Она ткнула в мой живот: – С этим шрамом наверняка связана какая-то история. Ладно, не хочешь – не рассказывай!

Желание возмутиться – о чем вообще речь? – быстро прошло. Мэри ведь в точку попала!

– А записать свою историю никогда не хотелось? Я много лет посещала психотерапевта, но в один прекрасный день поняла: разбитую вазу не склеить. Ничего, переживу, если, конечно, мою недо-псевдо-полужизнь в этой дыре можно уподобить настоящей жизни. Ты же понимаешь меня, правда, Рут? Когда твой мир рушится, часть души умирает. Не все, к сожалению, а только лучшая половина. Другая обречена на полужизнь.

Я отчаянно старалась не показать, как сильно потрясена ее словами.

– Психотерапевт твердила, что я не расправлюсь с призраками прошлого до тех пор, пока не избавлюсь от солипсизма. Порекомендовала написать историю своих злоключений, причем в третьем лице, и подробно прокомментировать чувства каждого участника. Дескать, таким образом я пойму, что своя точка зрения есть у каждого. – Мэри затушила сигарету о стену и тут же закурила новую. – Я ничего писать не стала. Чужая точка зрения меня не интересует, понимаешь?

Я увидела в ее глазах боль. Неужели и со мной такое бывает?

– Но я отступила от темы, – усмехнулась Мэри. – Вот что случается, когда неделями ни с кем не разговариваешь! Можно написать твой портрет?

Что за бредовая мысль? Это что – шутка? Ответ она прочитала у меня на лице.

– Почему нет? Ты напоминаешь ангела или фею, хотя ни тех ни других я не видела! Но такую, как ты, я не забуду. Захочется – напишу портрет и против твоего желания.

– Пожалуйста, не надо!

– Кое-кто из натурщиков в решении вопроса вообще не участвовал! – Она кивнула на картины.

– Я не хочу быть натурщицей! Но если бы хотела, то в художники выбрала бы именно вас. – Ответ меня порадовал: великодушный, но при этом твердый. Мэри придраться не к чему.

– Почему меня?

– Вы лучший художник из тех, чьи работы я знаю.

– Рембрандт, Пикассо, Климт, Кандинский, Хокни, Херст, – скороговоркой перечислила Мэри. – Хочешь сказать, я лучше их всех?

– В подлинниках я их картины не видела. Только репродукции.

В глазах Мэри вспыхнуло... неужели торжество?

– Рут... – хрипло произнесла она. – Рут... Подожди здесь...

Я сгорала от нетерпения: что дальше? Мэри снова ушла наверх и вернулась с «Аббертоном». Пульс застучал в висках. Все это время картина олицетворяла для меня тот ужасный день в галерее Сола, я очень старалась его не вспоминать, а когда не получалось, чувствовала себя сбитой с толку и беспомощной. Но после разговора с Мэри что-то изменилось. Теперь я воспринимала картину иначе.

– Вот. Если хочешь, «Аббертон» твой. Дарю.

– Дарите? – растерялась я.

– Прежде я тебе не доверяла, зато сейчас – на все сто процентов! – Мэри смущенно улыбнулась. – Человеку, понимающему, что нельзя оценить картину по репродукции, доверять можно. Не представляешь, как часто люди вешают на стену репродукцию «Рождения Венеры» и уверены, что владеют шедевром Боттичелли!

Я чувствовала себя подлой предательницей: картина-то предназначалась не мне, а Эйдену, причем исключительно ради даты и имени Мэри в правом нижнем углу. О моих помыслах бедная Мэри и не подозревала! Я старательно убеждала себя, что не делаю ничего плохого. Интересно, как Мэри отреагирует, если я назову имя Эйдена? Нет, и пробовать не стоит!

Не нужно ей знать ни имя Эйдена, ни что мы вместе живем. Пусть лучше ничего о нас не знает. Я ненавидела себя. Ненавидела, поскольку чувствовала: что бы ни сказала и ни сделала Мэри, я-то ей не доверяю.

Мэри сложила пальцы рамкой и поднесла к моему лицу.

– Ну, Рут Басси, расскажи о себе! Прежде чем писать портрет, я должна узнать модель. Откуда у тебя шрам? Как это случилось? Думаешь, нести свое бремя молча – признак силы? Даже если и так... Разве стоит быть сильной? Сказать, что происходит с сильными людьми? Они становятся жертвами слабых! По-твоему, почему я в тот день устроила безобразную сцену в галерее?

Господи, как же мне отсюда выбраться!

– Ты казалась такой сильной, а я чувствовала собственную слабость. Слабые всегда нападают на сильных, потому что так безопаснее. Слабаки боятся слабаков, которые могут ударить исподтишка и сделать больно, а сильный человек просто развернется и уйдет. Рассказать, как я стала слабой?

– Нет, нет... – Я схватила «Аббертона», боясь, что Мэри передумает. – Мне пора.

Мэри крепко стиснула мою руку.

– Расскажи о себе, тогда и я о себе расскажу!

«Спокойно, без паники!» Повторив, что мне пора, я распахнула входную дверь.

– Однажды ты расскажешь мне все! – пообещала Мэри.

Казалось, я не на улицу вышла, а вынырнула из-под воды. К машине бежала не оглядываясь, потому что на крыльце наверняка стояла Мэри и смотрела мне вслед. Я ехала домой с твердым убеждением, что безумный рассказ Эйдена ничуть не безумнее женщины, которую он якобы убил.

В чем смысл, я не понимала, но он наверняка присутствовал.

10

4/3/2008

– У нас не интрижка! – возмутилась Оливия. – Не знаю, заметила ты, или нет, но я интрижки не завожу! А тебя это устраивает, да? Нравится, что у меня никого нет, что я всегда под боком...

– Не передергивай! Я не хочу, чтобы ты была одинока и...

– И боялась сказать мужчине, что мне вырезали матку и яичники, поэтому детей я иметь не смогу?

– Хватит! Хватит затыкать мне рот своей болезнью и на жалость давить!

Чарли хотелось, чтобы сестра дала ей отпор. День клонился к вечеру, а Оливия сидела на диванчике в шелковой кремовой пижаме. Дорогие пледы и мебель с дизайнерской обивкой делали крошечную фулемскую квартирку уютной до отвращения. Суету и физическую нагрузку Лив не жаловала. За исключением секса с Домиником Ландом.

Чарли чувствовала себя настоящей хабалкой, но понимала: просто так ей не успокоиться.

– Поставь себя на мое место! Я душу ему излила, умоляла о помощи, а он чавкал, называл меня ничтожеством и с удовольствием втаптывал в грязь. Откровенно наслаждался своей мудростью и моей беспомощностью. Я, мол, подружка психопата! Лив, твой ухажер – настоящий джентльмен! Когда я велела не соваться в мои дела, он выложил сенсацию: «Я палец о палец ради тебя не ударю, а твою сестру трахаю, и мы вместе над тобой смеемся». Тебе не приходило в голову, что такой информацией мне хотелось бы владеть заранее?

– Твой эгоизм не знает границ! – Оливия порозовела от гнева. – Не провоцируй, а то снова вспомню свою болезнь и начну давить на жалость! Ты себя-то слышишь?

Разве в таком состоянии что-нибудь слышат?

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Не понимаю, в чем проблема! Тебе понадобилась юридическая помощь, и я порекомендовала Домми. Дело ведь...

– Домми?! Мне снится кошмар, разбудите меня, пожалуйста!

– Я не сказала тебе, потому что каждое мое решение ты...

– Лив, неужели ты не найдешь никого лучше заторможенного халявщика, который не смотрит в глаза собеседнику, собираясь на ланч, намеренно «забывает» бумажник, теребит свой «Блэкберри», как сопливый подросток пипиську. Который похож на сутенера...

– На сутенера?!

– Этот твой Домми похож на жирного стервятника, неужели не замечала? Он и ведет себя, как стервятник.

– Замечательно! – Оливия в изнеможении подняла руки. – Да, мужчины лучше мне не найти! Это ты хотела услышать? Домми тебя расстроил, и ты решила отыграться на мне. Ну что, теперь довольна?

– Давай, Лив, – подначила Чарли, – вытащи туз из рукава, надави на жалость!

– Чарли, у нас самые обычные отношения, и продолжаются не слишком долго. Я собиралась...

– «Не слишком долго» это, пардон, сколько?

– Месяцев шесть...

– Шесть месяцев? Я-то о помолвке с Саймоном тотчас рассказала, и с тех пор ты расхаживаешь с постной миной, всеми фибрами источаешь неодобрение, осуждаешь нас при малейшей возможности...

– С постной миной? Ничего подобного!

– Я хочу лишь немного счастья! Ты сто раз повторила, что свое мнение высказала и отныне будешь молчать, но это нелегко, правда? Нелегко молчать о том, что Саймон странный, холодный, асоциальный, ни разу в любви мне не признался... – Чарли запнулась: порыв гнева перепутал все мысли. – Асоциальный... – повторила она, справившись с собой. – Все это время ты спала с Домиником Ландом... Хочешь, диагноз поставлю? Итак, во-первых, ты трусиха, а во-вторых, лицемерка! Прячешься, задницу свою прикрываешь, а меня осуждать не стесняешься. Сколько раз ты обливала Саймона...

– Да ничего я против Саймона не имею! Он мне даже нравится! Ясно, Чарли, ты сходишь с ума, потому что...

– Я схожу, а ты уже сошла! Окончательно спятила!

– Доминик очень умен и бесконечно...

– Ну же, Лив, зови его Домми! Не порти себе кайф! – Чарли начала получать удовольствие. Порой единственный способ избавиться от боли – причинить боль ближнему. – Теперь ты в курсе, каково оно, когда твоего любимого обливают грязью!

– Я не уверена, что люблю Доминика. У нас сложные...

– Знаешь, что сказал Домми? Что я принципиально никого не слушаю. И это человек, который впервые меня видел!

– Какой проницательный!

– Да он тебя цитировал!

– У Доминика потрясающая память. Он умнее Саймона...

– Правда? Завидная уверенность!

– Я имела в виду, что ты должна лучше других понимать, почему меня тянет к умному мужчине!

В такие моменты Чарли теряла способность нормально реагировать. В такие моменты она портила все окончательно и бесповоротно, потому что знала: в этом ей равных нет.

– Ладно, Лив, договоримся так: ты не придешь на мою свадьбу, я – на твою, а мама с папой пусть выбирают. Пусть придут к той, которая приручила лучшего, по их мнению, самца. Разумеется, они выберут тебя, потому что ты лебезишь перед ними, а я – нет. Сама подумай, не пропускать же папе целых две игры в гольф ради наших свадеб!

– Вот сама ему и скажи, если наглости хватит! Только мне почему-то кажется, что не хватит! Ты мечтаешь поссорить меня с родителями, а потом сыграть на контрасте: я стерва, а ты невинная овечка... Трусиха ты, а не я! И я не стелюсь перед ними, а считаюсь с их чувствами, что совсем не одно и то же! – Оливия вытерла глаза, вздохнула, а потом с досадой захлопнула стоявший рядом ноутбук: – Видимо, моя работа на сегодня закончена!

– Работа? Кропать бестолковые статейки для бестолковых газетенок, которые выбрасывают не читая, – это работа? Сидеть до вечера в пижаме – это работа?

С диванчика Оливия не встала, лишь свесила ноги на пол и выпрямила спину.

– Я журналист, – дрожащим голосом напомнила она, – и пишу о книгах. Книги не могут быть бестолковыми. Моя работа не менее важна, чем твоя.

«Черта с два!» – подумала Чарли.

– Пару раз, да, я писала о моде и шопинге, и ты срочно взяла это на вооружение, чтобы окрестить всю мою работу никчемной и несерьезной... – Оливия снова вытерла глаза.

– Отвлекающий маневр, – сухо отметила Чарли. – Столько их в жизни перевидала, что с первого взгляда все понятно. – Она знала: Лив гордится своей несерьезностью и считает ее ценным качеством.

– Я не обижена на тебя, Чарли. Считаешь мою любимую работу полной глупостью – пожалуйста! Наверное, на твоем месте я так же относилась бы ко всем, кто ежедневно не сталкивается с мертвецами и психопатами.

– Вообще-то в уголовной полиции я больше не работаю. Жаль, никто внимания не обратил! – вздохнула Чарли. – Вместо психопатов с мертвецами у меня теперь анкеты и оценочные листы.

– Сдерживаться ты даже не пытаешься! – не унималась Лив. – Методично навязываешь свою позицию: исключительно полезный человек у нас ты, а я пустое место. Не просто навязываешь, а требуешь, чтобы я под этим подписалась.

– Лив, когда я такое навязывала?

– Да постоянно! Каждым действием, словом, выражением лица... Ты, например, в курсе, что я пишу книгу?

– Угу, угу, я тоже. Лив, подростком ты постоянно это повторяла, но дальше пары абзацев дело не шло.

– Это чистая правда! – Лив наконец поднялась с дивана. – И то, что Домми сказал, – тоже правда. Ты слишком жесткая и упертая, но лишь в том, что не касается непосредственно тебя самой. Домми заявил, что тут ему работать не с чем, а ты взбеленилась, потому что хотела услышать совсем другое.

– «Тут работать не с чем», – ухмыльнулась Чарли. – Да ты, гляжу, поднаторела в адвокатской болтовне!

– Домми назвал тебя подружкой психопата, потому что именно так ты выглядишь со стороны. Смирись с этим, черт возьми! Это не твоя суть, и Домми сказал это не со зла. Твоей беспомощностью он не упивался и в грязь тебя не втаптывал – не передергивай! Он просто очень прямолинеен. Ты не знаешь его так, как я.

– Конечно, не знаю! А чтобы узнать, нужно ноги пошире раздвинуть, да, Лив?

Вести себя «как старшая сестра» Чарли не могла. Пока не могла. Понимала, что в итоге придется, и от этого распалялась еще сильнее.

– Ну уж тебе не привыкать! – огрызнулась Лив. – Помню, до помолвки с Саймоном ты раздвигала ноги так широко, что я диву давалась, как еще ходить можешь. Честное слово, не женщина, а развернутый циркуль!

Чарли сцепила зубы – нет, она не позволит себе сорваться. Лив это только что придумала или давно носила за пазухой, дожидаясь удобного случая? Обсуждала ли она прошлую жизнь Чарли с жирным боровом Ландом? Может, они даже весело хохотали, мусоля ее проблемы?

– Да любой мужик мог с разбегу эту лунку поразить! – не утихала Лив.

– Ага, пошел гольф-сленг! – ухмыльнулась Чарли. – Умница, папа с мамой могут тобой гордиться. Кстати, Домми выдал, что ты настраивала родителей против нас с Саймоном!

– Ерунда! Домми не мог так сказать. Это ложь, а Домми никогда не лжет.

– Да он у тебя святой!

– Вероятно, он имел в виду другое. Хотя я и впрямь удивлена, что родители не обеспокоены твоими брачными планами, очень удивлена.

– Мне пришлось выслушать это дерьмо от адвоката, к которому обратилась за помощью. От человека, который, как я думала, не имеет ни малейшего отношения к моей личной жизни. Знала бы, что вы с ним пара, ни за что не позволила бы...

– Что не позволила бы?

«Почувствовать мое отчаяние». Вслух Чарли этих слов не произнесла. Она рассказывала Оливии о «стене позора», но подала все под другим соусом: вместо беспокойства – небрежность пополам со скабрезностью. «Как, по-твоему, эта тупая корова на меня запала?» Чтобы отвлечь внимание от себя, Чарли выложила сестре запутанную историю Рут – Эйдена – Мэри. А вот перед Домиником Ландом она раскрыла душу, унизилась, и он вполне мог настучать Лив, если уже не настучал, что у ее сестры от страха не все дома.

– Чарли, почему эта Басси так тебя достает? Дело странное, но тетка наверняка безобидная.

– «Безобидная тетка» ведет себя как настоящий сталкер, то есть навязчивый преследователь. Всю стену обклеила моими фотографиями и статьями обо мне, – медленно, без всякого выражения сказала Чарли. – Рано или поздно сталкеры встречаются с теми, кем одержимы. В прошлую пятницу Басси встретилась со мной. Ей что-то от меня нужно, только что именно, понять я не могу. Пока она скармливает мне свои байки и ноет, что ей необходима помощь. Кто знает, действительно ей требуется помощь, или она сдвинулась, или все это часть какого-то гребаного плана. Правды от нее не дождешься. Чего она на самом деле хочет, я не представляю, а потому не могу соответствовать ее ожиданиям. Если же ожидания сталкеров слишком далеки от реальности, то жди проблем. Рано или поздно недовольство перерастет в негодование, негодование – в агрессию, а там и до убийства рукой подать. Та к что не надо про «безобидную тетку»! Ты, как говорится, не в теме.

– Ну конечно! – процедила Лив. – Багетчица наверняка караулит у твоего дома с «калашниковым» наготове! – Перехватив негодующий взгляд сестры, Лив пожала плечами: – Видишь, что бы я ни сказала, все плохо. Роль девочки для битья мне осточертела! Дело не во мне и не в Доминике. Ты злишься на Саймона! Вот в ком проблема!

– Ну вот, опять двадцать пять!

– А еще ты злишься, потому что у меня с сексом все в порядке, а у тебя, несмотря на помолвку, нет.

У Чарли потемнело перед глазами, через несколько секунд тьму прорезал мерцающий красный туннель, который засосал ее, точно жалкую песчинку. Молниеносный выпад – и ноутбук сестры врезался в стену. Грохот и треск прозвучали жалобно – плачем навсегда сломанной вещи. Чарли зажмурилась, лишь сейчас вспомнив, зачем пришла к Оливии.

– Черт, – прошептала она, – мне нужен твой ноутбук. Запусти его, пока я налью себе выпить. Выпить у тебя есть? Желательно покрепче!

– Я текст не сохранила, – пролепетала Лив. – Три часа работы...

– Извини! – перебила ее стенания Чарли. – Чем угодно клянусь, ты святая, Домми – тоже, а я мешок с дерьмом! – Чарли поплелась на кухню за водкой, в дверях оглянулась: – Только ноутбук побыстрее запусти!

* * *

Водки не было, пришлось довольствоваться абсентом. Чарли налила целый стакан бледно-зеленого пойла и сделала два больших глотка, надеясь, что подействует быстро. Как бы не так... Чарли осушила стакан, налила вторую порцию и вытащила сотовый. Пять пропущенных звонков со скрытых номеров. Хм, странно! Еще Саймон прислал голосовое сообщение: «Где тебя черти носят! Немедленно перезвони!» После второго прослушивания Чарли затрясло: Саймон знал, что она в Лондоне, встречается с Ландом.

Чарли перезвонила, нарвалась на автоответчик и оставила сообщение: она у сестры, очень беспокоится и ждет новостей. Хлебнув еще абсента, Чарли не без труда набрала номер справочной и попросила номер частной школы Виллерс в Реклесгеме, Суррей. Почему бы не позвонить немедленно и на пару минут не отложить объяснение с Лив?

Трубку взяли сразу. Судя по голосу, женщина на том конце провода была ангелом, спустившимся на землю специально, чтобы отвечать на телефонные звонки.

– Школа Виллерс, добрый день! – только и сказала она, но так, словно целый день просидела в ожидании звонка и умирает от желания помочь ближнему. Чарли даже неловко стало.

– Если моя просьба покажется необычной... – неуверенно начала она.

– Ничего страшного! Я привыкла к необычным просьбам, – ласково промурлыкала секретарша. – С чем только нам не звонят!

– Меня интересует ваша выпускница, ставшая писательницей. Никто на ум не приходит?

– Сразу несколько! – гордо ответила женщина. – Вы нашу доску почета не видели!

– Не назовете имена? – Чарли потянулась к стопке бумаги и ручке, которые Оливия предусмотрительно держала у телефона. Одно из имен, которые продиктовала ее собеседница, Чарли слышала раньше и тут же поставила напротив него крестик: эта самоубийство не совершала. Дней десять назад Чарли видела ее на Би-би-си. Как бы поаккуратнее выяснить, кто из перечисленных выпускниц жив? Первое неосторожное слово – и язык у секретарши узлом завяжется.

– Вы не в курсе, кто из них пишет по сей день?

За спиной испуганно вскрикнули. Обернувшись, Чарли поймала свирепый взгляд Оливии – сестра показывала на остатки абсента и морщилась. Пришлось продемонстрировать листок с именами – не до тебя, отстань.

– Извините, но тут я помочь не в силах. Мы, конечно, стараемся следить за судьбами выпускниц, но их слишком много. Дайте подумать...

– Спрошу иначе. Кто из них сейчас точно не пишет?

Оливия вырвала ручку у Чарли и к каждому имени добавила краткие комментарии, закатив глаза, словно объясняла очевидное: «Кропает стишата о розах и грозах»; «Ежегодно выходит как минимум четыре книги, но все в соавторстве, то есть “негры” отдуваются»; «Пишет здорово. Я подсовывала тебе ее книгу, но ты забраковала, мол, исторические романы не читаешь».

– А почему вас это интересует? – В мелодичном голосе зазвучала настороженность, и Чарли поняла: ее собеседница думает о той же особе – девушке, которую Мэри изобразила повешенной.

– Интерес сугубо личный. О нашем разговоре никто не узнает, обещаю, – заверила Чарли, чувствуя, как кровь с абсентом бешено несется по венам, а потом опрометчиво добавила: – Вы ведь понимаете, о ком я спрашиваю?

– Боюсь, я ничем не могу вам помочь! – Ответ прозвучал резко.

Напротив имени писательницы, которую Чарли видела на Би-би-си, Лив написала: «Занеслась выше некуда – считает, что шаблонные триллеры делают из нее политика». Теперь краткая характеристика была у каждой, за исключением Марты Вайерс. Чарли ткнула пальцем в ее имя, но Лив пожала плечами и накорябала большой вопросительный знак.

– Марта Вайерс больше не пишет? – спросила Чарли в трубку.

– Ничем помочь не могу, – сухо повторила секретарша. – Если вам небезразлична Марта и наша школа, пожалуйста, оставьте расспросы! Копанием в грязи журналисты и так принесли нам много бед и страданий.

– Я не журналистка и вовсе не хотела...

– Зря я назвала ее имя!

Секундой позже раздались короткие гудки.

– С ноутбуком есть успехи? – спросила Чарли у Лив.

– У тебя язык заплетается! Успехов нет, поэтому с тебя девятьсот фунтов плюс статья в две тысячи слов о том, что в литературе концовка не менее важна, чем начало.

– Долг выплачу, но частями, ладно? Желательно мелкими! Где здесь ближайшее интернет-кафе? – Чарли уже пробиралась к входной двери.

– Прямо здесь, – бесстрастно объявила Лив. – Я другой ноутбук включила. Можешь пользоваться, но с одним условием: в стену швырять не станешь!

– У тебя два ноутбука?

– Удобно, не правда ли, особенно если один разобьет бешеная идиотка?

– Я уже извинилась.

– Да, только мне показалось, что это была едкая шутка. Вряд ли тебе интересно, но второй ноутбук я купила, чтобы писать книгу, и для иных целей не использовала. Думала, пусть будет только для книги...

Чарли остановилась на пороге гостиной:

– Могу и в интернет-кафе пойти. Решай, Лив, либо ты мне помогаешь, либо нет. Разумеется, только за спасибо!

– Пользуйся, там все готово, – отмахнулась Лив. – Что происходит, Чарли? Не хочешь рассказать?

Чарли загрузила Гугл, набрала в окне браузера «Марта Вайерс, самоубийство». Ничего путного не всплыло – сплошные ссылки на журнальные публикации некоего доктора Марты Вайерс из Йельского университета.

– Не надо мне этого дерьма, пожалуйста! – тупо уставившись в монитор, взмолилась Чарли.

– Уверена, что это не та самая Марта? – спросила Лив, глядя сестре через плечо.

– Да, почти.

– Проверь!

– Благодарю за совет! Конечно же, проверю! – огрызнулась Чарли, совсем как лет в четырнадцать, когда они с сестрой ссорились по любому поводу.

Информации о докторе Вайерс и ее научных достижениях было хоть пруд пруди. Резюме нашлось без труда. «Родилась в 1947 году в Буффало. В Великобритании не жила...»

– Это не она, – вздохнула Лив.

Чарли ввела в поисковик «Марта Вайерс, английская писательница, самоубийство», потом «Марта Вайерс, английская писательница, Виллерс, убийство» – и снова безрезультатно. Точнее, все результаты узурпировала доктор Вайерс из Йеля.

– Слушай, помоги! – попросила она Лив. – Марта Вайерс была писательницей, а ты знаешь все о книгах.

– Марту Вайерс убил сталкер?

От такой чуши Чарли чуть снова не взбеленилась. Нет, лучше еще раз позвонить Саймону – именно он ей сейчас нужен. Судя по сообщению, Саймон очень нервничал. Интересно, из-за чего? И станет ли он прорабатывать линию Марты Вайерс?

«Саймон наверняка скажет, что я спятила! Эйден Сид повторяет, что убил Мэри Трелиз. Мэри Трелиз написала потрет Марты Вайерс, которая совершила самоубийство. Причин подозревать, что Марту Вайерс убил Сид или кто-то другой, нет. Об убийстве говорили только Йен Гарнер и Мэри, когда упомянула погибшую писательницу».

– Нет, Марту Вайерс убил не сталкер, – раздраженно ответила Чарли сестре. – По крайней мере, насколько известно мне.

– Раз не знаешь, убийство это или самоубийство, почему не ищешь просто «Марту Вайерс, писательницу»?

Идея Чарли понравилась, хотя признавать это, позволив сестре командовать, желания не было. На счастье, зазвонил домашний телефон Лив и она побежала разговаривать на кухню.

Чарли набрала в строке поисковика «Марта Вайерс, писательница» и уже собралась кликнуть ввод, когда вернулась Оливия.

– Это Саймон! – с красным от волнения лицом объявила она, протягивая сестре трубку.

Почему Саймон не позвонил ей на сотовый? Вглядевшись в лицо Оливии чуть внимательнее, Чарли испуганно отдернула руку.

– В чем дело? – шепотом спросила она.

– Прости, Чарли, но новости плохие.

4 марта 2008 года

Дорогая Мэри!

В жизни не думала, что когда-нибудь напишу такое письмо! Как и Вы, в свое время я посещала психотерапевта и так же, как и Вы, почувствовала, что результата нет. В отличие от Вашего мой психотерапевт рекомендовал писать письма, хотя суть, наверное, от этого не меняется. Вас интересовали мои злоключения? Вот, пожалуйста, слушайте!

В прошлой жизни, то есть до переезда в Спиллинг, я занималась ландшафтным дизайном. К искусству и его представителям не имела никакого отношения. Дела шли успешно, мне даже присуждали премии. Так, в 1999 году я третий раз подряд получила премию Британской ассоциации ландшафтной индустрии. В журнале «Моя усадьба» опубликовали статью в шесть страниц с фотографиями садов, за которые меня наградили, и восторженные отзывы моих клиентов. Реклама сделала свое дело, и спрос на мои услуги резко возрос. Некоторые заказчики соглашались ждать годами, некоторые уходили к другим дизайнерам. Лишь одна клиентка ни в одну из этих категорий не попадала.

Она позвонила в офис и оставила на автоответчике сообщение, что желает немедленно со мной поговорить. Когда я перезвонила, она заявила, что сильно больна и просит принять ее заказ без очереди. Чем больна, женщина не уточнила, сказала лишь, что не знает, как долго сможет наслаждаться своим садом, а в нынешнем состоянии «наслаждаться им невозможно». Сперва я хотела сослаться на занятость: заказов хватало с избытком, не подводить же клиентов, но потом решила, что в столь необычном случае можно пойти на уступки...

Клиентка оказалась учительницей начальных классов, лет ей было слегка за тридцать, в гражданском браке, но без детей. Жила в деревне неподалеку от границы Лестершира и Линкольншира, на узкой Мрачнолес-лейн, вдоль которой стояли каменные «особняки». Пишу в кавычках, потому что речь о современных домах, отчаянно прикидывающихся старинными. Они прятались за изгородями, плотными и надежными, как бетонные стены, и высокими деревьями с толстыми стволами. «Ни дать ни взять часовые!» – подумала я. Название улицы звучало вполне зловеще, Мрачнолес-лейн ассоциировалось с угрюмыми тайнами. Нет, дурного предчувствия не возникло, просто, записывая адрес, я отметила странность названия.

«Мрачнолес-лейн – лучшее место для тех, кто ищет уединения», – заявила недужная клиентка, едва я перешагнула порог ее дома. Об уединении она упоминала постоянно, в каждом нашем разговоре. Стену у входа в дом украшал металлический диск с надписью «Приют ангелов». Название моя клиентка придумала сама. Она меня встретила в аккуратном сером костюме – самое то для учительницы начальных классов! – прозрачных черных чулках и... домашних тапочках с огромными собачьими головами, которые придавали ей нелепый вид.

Собачьи морды до сих пор стоят у меня перед глазами, а матерчатые красные языки мне не забыть никогда.

В первый же день я встретилась и с мужем новой клиентки, фармацевтом, который больше помалкивал, лишь явно интересовался моим мнением о ней. Муж-фармацевт оказался симпатичным и стильным. Он был моложе жены-учительницы, на день нашего знакомства ему исполнилось двадцать шесть. Особых причуд я за ним не заметила, зато капризы жены он терпел безропотно. А терпеть было что: продукты она позволяла покупать исключительно в «Маркс энд Спенсер», каждый год заставляла делать в доме ремонт, каждые три года менять ковры и шторы, на Рождество всем друзьям и знакомым рассылались письма, полные безудержного бахвальства, самолюбования и восклицательных знаков. «Пародия», – решила я, получив такое послание. Она даже бытовой технике придумала «оригинальные» названия: звонок на двери у нее был «Динь», а микроволновка – «Дон».

При первом разговоре я попыталась выяснить, каким видит свой сад муж-фармацевт. Но стоило выжать из него хоть фразу, как жена тотчас налагала вето. Насколько я поняла, его вполне устраивало все в нынешнем виде. Прежние владельцы оставили сад «Приюта ангелов» в классическом оформлении – большие газоны, клумбы. Мужу хотелось одного, чтобы я поплотнее засадила клумбы, так сад станет «опрятнее» – других эпитетов он не подобрал. Однако едва я предложила более кардинальный план, он одобрительно закивал. «“Приюту ангелов” нужен адский сад», – успел сказать он, но жена тут же безапелляционно заявила:

– Никакого ада, никакого бардака! Цветы сажайте рядами, чтобы по цвету сочетались, а не росли как попало. Допустим, в розово-лиловой гамме. Розовые розы, лиловый щебень, чтобы грязь спрятать. Я так в журнале видела.

Почему-то она говорила не «земля» или «почва», а именно «грязь».

Я привыкла работать с клиентами, которые ценят мое мнение и советы. Очень не хотелось уродовать ее сад за ее же деньги. Я тактично объяснила, почему считаю лиловый щебень неподходящим.

– Эта гамма скорее для современных домов. «Приют ангелов», разумеется, не старый, но, в первую очередь, это загородный коттедж. Мне бы не хотелось слишком отходить от традиционного...

– Речь не о ваших желаниях, а о моих! – мигом поставила она меня на место. – Гонорар вы получите из моих денег, которые оставила мне тетушка Айлин, поэтому важно именно мое мнение!

Женщина, конечно, больна, но сочувствовать я не могла при всем желании, поэтому предложила обратиться к другому дизайнеру. Своей работой я гордилась и понимала: то, что требует она, предметом гордости не станет. Премию Британской ассоциации ландшафтной индустрии за вычурный, не гармонирующий с атмосферой дома сад точно не дадут.

– Я выбрала вас, потому что вы получили тот приз! – заявила она и с нажимом добавила: – Искать другого дизайнера мне некогда. Не желаю сорсингом загружаться!

Последнюю фразу я сперва не поняла, но потом сообразила: речь о поиске поставщиков и исполнителей услуг. Взглянув на мужа, я увидела усмешку, точнее, ее тень – больше он позволить себе не мог, если хотел остаться безнаказанным.

– А как насчет коры? – повернувшись ко мне, предложил он. – По телевизору говорят, что кора – прекрасная альтернатива щебню. При оформлении клумб, то есть... Так же аккуратно, но менее броско. – Столь длинных высказываний я не слышала от него с первого до последнего дня знакомства.

– Кора подойдет. Все лучше ее фантазий.

– Лиловый щебень, – сухо повторила жена. – А у газонов пусть будут пластиковые... как их? бордюры, ограничители? Чтобы края не подстригать... В глубине сада сделайте гравиевые дорожки. У меня есть фотография – я покажу вам, специально вырезала из журнала. Дорожки пусть пересекаются, а на месте пересечения установите фонтан. Ну или статую. В восточном стиле, чтобы получился этот... диалог культур.

На фотографии был Хайгроув, поместье принца Чарльза, в котором, разумеется, хватало места и для гравиевых дорожек, и для статуй с фонтанами. Если послушаю ее, от газонов останутся лишь нелепые крохотные квадратики.

Я собралась поделиться своими возражениями, но муж предостерегающе покачал головой. Тут мне следовало уехать и больше не возвращаться, причем не только из-за случившегося впоследствии. Я ведь сразу поняла: это кошмар, а не клиентка, но я твердила себе, что женщина больна и здесь я не только ради нее, но и ради ее мужа. В тот момент мне почему-то казалось, что он беззвучно умоляет: «Не уезжай, не бросай меня наедине с женой и ее безумными желаниями!»

Полагаю, я потянулась к нему из сочувствия: двадцатишестилетний мужчина даже в собственном доме не мог позволить себе быть самим собой. Точно так же мне жилось у родителей. Они тираны-евангелисты, моральные и эмоциональные диктаторы. Все детство и юность я душила свое естество, перекраивала характер им в угоду, потому что над головой дамокловым мечом висела невысказанная угроза: одно слово поперек – и случится непоправимое.

Вне всяких сомнений, появившись в «Приюте ангелов», я вступила с ним в тайный сговор. Мы объединились против его жены, мол, да, покоримся ее воле, хотя результат будет заведомо ужасным. Мы понимали, что правда на нашей стороне, а она дурочка. И не просто понимали, а упивались этим пониманием.

Я согласилась перепроектировать их сад и попросила заполнить анкету. Я так поступаю всегда, даже если клиент уже выразил свои пожелания. Сколько раз убеждалась: отвечая на вопросы, люди четче выражают свои мысли и, следовательно, облегчают мне работу.

Она передала анкету ему, даже не взглянув. Я пообещала приехать через несколько дней и сделать замеры.

Странно, но я едва дождалась очередной встречи с ним. Приехав в «Приют ангелов», ее я не застала. Он был один и смущался сильнее, чем в первый раз. Нет ее – нет нужды осторожничать, но он почему-то боялся со мной разговаривать.

– Где ваша жена? – спросила я.

Он пожал плечами:

– Замеры можете сделать и без нее.

Анкету он не вернул, зато вручил несколько мятых листов, исписанных крупным почерком с наклоном влево. Надо же, переписал все мои вопросы и ответил на каждый!

– Почему вы прямо на анкете не писали? – удивилась я, а он снова пожал плечами.

Его ответы – однозначно его, а не ее – получились суперкраткими. На вопрос «Для кого проектируется сад?» он ответил: «Для нас»; на вопрос «Чем в нем будут заниматься?» – «Сидеть». Последним шел самый длинный вопрос анкеты: «Хотите наслаждаться садом прямо сейчас или готовы ждать, пока он “созреет”? Если согласны ждать, то сколько?» Он тщательно переписал мой вопрос, чтобы снабдить его одним словом: «Быстрее».

Я сделала нужные замеры и вернулась в дом. Он ждал меня с бокалом красного вина, не забыв налить и себе. Напомнить, что мне еще за руль садиться, я не посмела и лишь удивилась, что он не спросил, пью ли я вино.

Он повел меня в гостиную, где я еще не была. «Здесь все самое лучшее!» – гордо заявляла о себе комната. Горчично-желтый ковер, белоснежные стены, три белых же кожаных дивана составлены буквой П перед огромным телевизором, который поглощал все оставшееся пространство. У одного дивана стоял журнальный столик – эдакий зеркальный кубик, у другого – «собачьи» тапочки с высунутыми языками. Стены украшали пошлейшие фотографии в рамках, размером едва уступающие экрану телевизора. «Я тут ни при чем», – шепнул он, перехватив мой взгляд. На всех трех снимках были они вдвоем, босоногие и счастливые. Снимки занимали целую стену. На первом они явно бежали навстречу фотографу и, смеясь, упали в объятия друг друга. На следующем она томно наклонила голову и смотрела в объектив, а он прильнул к ее щеке губами, – вероятно, снимок был призван увековечить этот трогательный момент и теперь, многократно увеличенный, кричал со стены: «Мы счастливы! Мы так счастливы!»

Воспользовавшись тем, что я поглощена фотографиями, он подошел ко мне и попытался поцеловать. Я отстранилась так резко, что пролила вино на ковер, и он кинулся за пятновыводителем. Знакомая ситуация... С таким же лицом я тринадцатью годами раньше прятала в спальне любовный роман Джилли Купер, услышав гул родительской машины. Когда в гостиную вошел отец, я чинно сидела за столом и читала биографию Томаса Кранмера{Томас Кранмер (1489 – 1556) – один из отцов английской Реформации, архиепископ Кентерберийский. Сожжен при Марии Тюдор.}. До сих пор помню, как строчки прыгали перед глазами.

Пятновыводитель не подвел – через несколько секунд от вина не осталось и следа, а он все брызгал и брызгал на ковер белую пену. Я стояла поодаль, но отлично представляла, как колотится у него сердце.

Он отнес бокалы с вином на кухню – весьма разумно, все-таки линолеум. В его глазах появилась настороженность: вероятно, он лишь тогда осознал, что я отвергла его поцелуй.

– Почему ты с ней живешь? – спросила я. Переход на «ты» и сам вопрос были неуместны, но в тот момент правила приличия уже не действовали.

– Снимки недурны, – отозвался он, будто речь шла именно об этом.

– Из-за ее болезни?

– Какой болезни?

– Она сказала, что смертельно больна, – пробормотала я, чувствуя, как судорожно сжимается горло.

– Она и не такое скажет, – кивнул он, и это стало последней каплей.

– Я не могу выполнить ваш заказ, – объявила я. – То есть ее заказ. – В тот момент отчаянно хотелось, чтобы он снова попробовал меня поцеловать.

– Ты не можешь отказаться! Она на тебя рассчитывает.

– Мне все равно...

– Я на тебя рассчитываю! А сейчас хочу кое-что показать.

В каком-то трансе я поднималась вслед за ним по лестнице, решив: взгляну одним глазом и уеду. Он привел меня в каморку с потолочным окном, в которой не уместилась бы и кровать. На ковре стояла красно-белая модель поезда – локомотив и три вагона, рядом стул, а вокруг стопки комиксов о Человеке-пауке и Невероятном Халке. Вдоль стены выстроились сапоги-челси, черные и коричневые.

На подоконнике примостился видавший виды бумбокс в окружении компакт-дисков.

– Вот, мое логово. Это тоже мое, – он кивнул в сторону висевшей на стене картины, длинной, прямоугольной, напомнившей мне советский агитплакат, хотя слова на ней были французские – Etat{Etat – государство (фр.).} сверху и Exactitude{Exactitude – правильность (фр.).} снизу. Размашистым мужским почерком их написали поверх красно-черно-серого поезда, на полной скорости вылетающего из туннеля.

– Прекрасно, – соврала я, не зная, как реагировать. Он улыбнулся, и я обрадовалась, что соврала, ведь на самом деле считала картину ужасной, чуть ли не фашистской.

Вскоре после этого я действительно уехала домой, но мы оба знали, что от их заказа я не откажусь. Вернувшись на кухню за сумкой, я заметила анкету, которую оставила при первой встрече. Анкета лежала под стопкой журналов по домоводству, но я разглядела, что ее заполнили бисерным почерком, а не крупным с наклоном влево. Он перехватил мой взгляд, а когда я вытащила анкету и стала читать, демонстративно засунул руки в карманы. Восстановить ход событий труда не составило: он ужаснулся, переписал вопросы на чистый лист, ответил по-своему и вручил мне «нормальный» вариант. Надо же, какой чуткий! Прочитав ее ответы, я поняла, от чего он пытался меня уберечь, и, наверное, тогда влюбилась в него.

На вопрос «Сколько вы собираетесь прожить в этом доме? На какой срок вам нужен сад: пять, десять, двадцать лет?» она ответила: «Я не ясновидящая». Под вопросом «Стремитесь ли вы к уединению? Нужна ли уединенная обстановка в саду или в определенной его части?» она написала мини-сочинение: «К уединению стремимся. Камеры наблюдения в нашем саду не стоят. Анкета у вас стандартная. Почему бы не менять вопросы согласно потребностям клиентов?»

Разговаривала она грубо и напористо, но анкета – дело другое, здесь каждое слово можно обдумать, прежде чем записывать. Однако самый большой сюрприз ждал меня в конце. Последним шел вопрос о кислотности и структуре почвы, микроклимате сада, ветрах, освещенности, морозобойных ямах. Для многих это темный лес, такие клиенты пишут: «Не знаю» или «Понятия не имею», но я включаю этот вопрос, потому что зачастую владельцы садов знают куда больше, чем кажется, а иметь такую информацию заранее весьма полезно.

«Да пошла ты!» – написала она.

– Прости, это она сгоряча! – покачал головой он.

– Она всегда такая? – спросила я. В подобной ситуации вопрос был вполне уместен.

– Ты ведь вернешься?

– Не уверена.

– Прошу тебя! Больше не прикоснусь к тебе, обещаю! – Он густо покраснел.

Я думала о его «логове», клетушке, отведенной ему в «ее собственном» доме, думала о комнате, которую сама занимала в детстве. Мама украсила стены нравоучительными вышивками вроде «Иисус слышит каждый разговор» и «Семь дней без молитвы – это целая неделя». Наверное, я искала человека, душевная боль которого была соизмерима с моей. Годы спустя, когда встретила Эйдена, я искала человека, страдающего еще сильнее.

Итак, здравому смыслу вопреки я взялась за их сад. Несколько раз в «Приют ангелов» я приезжала при ней, и он вел себя как при первой встрече – радовал благоразумием, уверенностью и... многозначительными улыбками. Неужели это тот же человек, что в ее отсутствие вел себя, как грубоватый подросток? У меня появились сексуальные фантазии, в которых, однако, главным был не секс – в идеализированном варианте наших отношений я по велению судьбы спасала его от нее. Без меня он навеки останется в ее когтях.

Несколько недель я разрабатывала проект сада. Под «диалогом культур» она понимала большого гранитного Будду на постаменте, которого видела в каком-то каталоге. Отговаривать и переубеждать я не стала. Хочет посадить в центр маленького линкольнширского сада каменного толстяка – ее право.

Переустройство началось в марте 2000 года и заняло месяц. Я привозила с собой помощников, что ее поначалу возмущало: «Я думала, вы все делаете сами!» Пришлось объяснить, что лично на мне лишь дизайн и посадка. О ее «неизлечимой болезни» я ни разу не заговаривала.

Каждую минуту наедине с ним я твердила: «Ты должен ее оставить». Намекала, что хотела ответить на тот его поцелуй, но романы с несвободными мужчинами для меня табу. Порой он согласно кивал, а порой бросался ко мне: «А ну иди сюда!» – но я была непреклонна. Я объясняла: если останется, то проведет всю жизнь в «тюрьме», а если проявит характер, получит меня. Он говорил, что бросить ее не может, но меня это лишь распаляло. Я вбила себе в голову, что никто кроме меня его не освободит, и удвоила усилия – приезжала в «Приют ангелов» в откровенных нарядах и не упускала случая «сверкнуть» кружевным бельем. Пусть знает, чего лишается!

На том этапе я уже не чувствовала разницы между любовью и одержимостью. Я развязала войну между добром и злом (добром, разумеется, считала себя, а злом – ее) и должна была победить. На войне и в любви хороши все средства, поэтому я бесстыдно заговорила о деньгах. Я зарабатывала куда больше учительницы начальных классов и прямо заявляла, что со мной ему будет комфортнее и сытнее. Я радовалась, что не переспала с ним и что у них нет детей. «Она либо бесплодна, либо детей не хочет: еще белоснежные стены и горчичный ковер запачкают!» – подумала я и сказала, что мечтаю подарить ему малыша. Даже после таких слов он не решился ее бросить, а разрыдался. «Не могу я! Не могу!» – повторял он.

Работу над садом мы с помощниками завершили в отсутствие хозяев. Получилось именно так, как она хотела, то есть кошмарно: ряды розовых цветов, гравиевые дорожки, гранитный Будда. В общей сложности мне полагалось около двадцати трех тысяч фунтов. Первой вернулась она и устроила истерику: «Ненавижу этот сад! Он ужасен!»

Этого я никак не ожидала и спросила, что не так.

– Не знаю! Сад не такой, как я думала! Надеюсь, на гонорар вы не рассчитываете?

Рыдая, она села в машину и укатила прочь. Что оставалось делать мне? Дожидаться его. Когда объяснила, в чем дело, он поднял брови, словно произошло недоразумение.

– Она одумается! Не волнуйся, деньги ты получишь!

– Разумеется, получу, вы же подписали договор.

– Как мне теперь жить без тебя? – Он обнял меня и впился поцелуем в губы, но я отстранилась и заявила, подумав, что он наконец решил ее бросить:

– Нам нужно обо всем поговорить.

Он снова превратился в неловкого подростка. О своем католическом воспитании я прежде не упоминала, а сейчас решила использовать. Неужели я зря восемнадцать лет страдала, а теперь не сумею извлечь из этого пользу? Я назвала себя рьяной католичкой, мол, переспать с ним ужас как хочется, но поступиться принципами не могу, не могу лечь в постель с несвободным мужчиной. Узы брака священны, прелюбодеяние – смертный грех. Формально он холост, но живет с ней как с супругой, поэтому для меня они семья... Короче, я взяла на вооружение родительский репертуар, хотя ни одному своему слову не верила. Я использовала секс в качестве наживки, соблазняла его, подстрекала бросить ее ради меня.

– Так ты хочешь за меня замуж? – потрясенно спросил он, словно подобная перспектива терзала ему душу.

Вообще-то о браке я даже не думала, но в тот момент поняла, что хочу этого больше всего на свете. В его глазах читалось признание. И почему-то поняла еще и другое: он делал ей предложение, и не раз, но она отвергала.

– Да, я хочу за тебя замуж. Обещай бросить ее и жениться на мне, тогда мы займемся сексом прямо сейчас, рядом с гранитным Буддой, если угодно.

Он стиснул зубы, вцепился себе в волосы и закрыл глаза.

– Я не могу ее бросить.

Домой я ехала разбитая и подавленная. Через три дня пришел чек на причитающуюся мне сумму, а еще через две недели раздался звонок.

Услышав в трубке лишь тишину, я сразу поняла, что это он, и назвала его имя. Даже теперь, годы спустя, если при мне произносят это простое, распространенное имя, я вздрагиваю.

Он попросил меня приехать.

– Прямо сейчас. Пожалуйста!

– Ты бросил ее? Решил ее оставить?

– Да.

Я не поверила, но тем не менее села в машину и поехала в «Приют ангелов». Ее не было. Он налил мне красного вина. Вкус показался странным, но я все равно выпила. «Она уехала, она больше не вернется», – твердил он и уговаривал подняться с ним на второй этаж. Я отказалась. Ее вещи никуда не исчезли – и «собачьи» тапочки, и журналы, и сумки. Я поняла, что он лжет. «Тогда хоть обними!» – попросил он. После двухнедельной разлуки желание прикоснуться к нему вспыхнуло с невиданной силой. Мы прилегли на белый кожаный диванчик. Засыпая в его объятиях, я отгоняла мысль о его лжи, все казалось понятным: он, вероятно, знал, что она вернется не скоро. Должно быть, переехала к подруге или к родственникам. Он бросит ее, а раз столь срочно вызвал меня сюда, то наверняка понял, что не может без меня жить.

С сонливостью я не боролась, списав ее на вино и радость от встречи с ним. Лишь потом я узнала, что он растолок четыре таблетки клоназепама и всыпал мне в вино.

Проснулась (или пришла в себя) я не на диване, а привязанной к каменному постаменту в саду за домом. Руки точно приклеили к бокам – не шелохнешься! – в рот что-то затолкали и для верности залепили клейкой лентой. Теперь-то я в курсе: в рот мне затолкали розовую губку шесть дюймов длиной и три шириной. Множество подробностей выяснилось в полиции или еще позднее, в суде.

Я не могла пошевелиться, позвать на помощь, а самое страшное – я не понимала, что происходит и почему. Сперва я была одна, то есть наедине со своим страхом, а потом из дома вышла она. Увидев меня, расхохоталась. Отсмеявшись, сказала, что уберет кляп, если пообещаю не кричать. Я кивнула: от непрекращающихся слез заложило нос, и я испугалась, что еще немного – и задохнусь.

Она вытащила губку-кляп.

– Ты трахалась с моим мужем и думала, с рук сойдет?

– Это... это неправда!

– Правда-правда! Не смей врать!

– Клянусь, между нами ничего не было! Развяжите меня, пожалуйста!

– Но ты подбивала его бросить меня?

Отпираться не было смысла. Она затолкала губку мне в рот, вернула на место клейкую ленту и ушла в дом.

Когда она появилась в следующий раз, уже почти стемнело. Она зачерпнула с новой дорожки горсть гравия, прицельно швырнула в меня камешек, угодила в щеку. Никогда не думала, что крошечный камешек может причинить такую боль!

– В некоторых странах за соблазнение чужих мужей забрасывают камнями.

Дальше начался кошмар, ведь с кляпом во рту не оправдаешься, а она без устали швыряла в меня камни, некоторые с расстояния, некоторые в упор. Камни попадали в голову, в грудь, в руки, в ноги... Вскоре боль стала невыносимой, а пытка все продолжалась.

Она вынесла в сад маленький столик и стул, бутылку вина, бокал и штопор. Ночь напролет она пила вино – за первой бутылкой последовали еще две – и швыряла в меня камни, тот самый гравий, который я заказывала специально для ее сада. В начале работы я привезла ей камешки двух размеров. Слава богу, она выбрала помельче! Окажись гравий чуть крупнее, я бы погибла – именно так потом объяснили в полиции. Швыряла она не безостановочно, а с перерывами на вино и нравоучения. Дескать, мне повезло, что мы живем в Англии, где-нибудь на Востоке со мной бы такое сделали!

Наутро стало еще ужаснее. Она вытащила кляп, засунула мне в рот горсть гравия и велела съесть. Первую порцию я выплюнула, но вторую она затолкала мне в горло. Пришлось проглотить... За второй порцией последовали третья, четвертая, пятая: швырять камни ей надоело, и она кормила меня ими.

Что было дальше, помню плохо. Я периодически теряла сознание, поэтому не знаю, сколько времени прошло, продолжались мучения одну ночь или несколько. Впоследствии мне сказали, что у каменного постамента я простояла семьдесят два часа. В какой-то момент меня вырвало кровью прямо на нее. Она разозлилась и влепила мне пощечину.

Грудь и живот обжигало болью, стрелявшей в спину. Очень хотелось пить. Когда она вынимала кляп, я просила воды, а она хохотала. «Если не задохнусь, то умру от жажды», – поняла я. Меня стало рвать прозрачной жидкостью, сочившейся даже через клейкую ленту.

– Просишь пить, а сама блюешь водой! – ухмыльнулась она. – Ты не блюй, а глотай, тогда и жажда отпустит.

В голове все путалось, поэтому, когда она позволила мне говорить, слова потекли бесконтрольно, и она обозвала меня придурочной. Что она говорит, я понимала, но думать уже не могла: боль заливала штормовыми волнами, накрывала с головой, живот терзали дикие спазмы, которые были в сто раз страшнее жажды. Начался безудержный понос, с калом выходил гравий, а я ничего поделать не могла. Казалось, я в аду.

Впоследствии доктора перечислили все повреждения, которые я получила. Механические травмы горла и пищевода вызвали какой-то медиастинит. Часть разрывов врачи зашили сразу, но до некоторых было трудно добраться, поэтому в эти места ввели адреналин. У меня обнаружили трещины прямой кишки, перфорацию толстой кишки, перитонит, паралитическую кишечную непроходимость. Большинству людей эти слова неизвестны, а я постоянно слышала их и в больнице, и на суде. Слышала и вспоминала ее зверства. Мне сделали лапаротомию, теперь на животе большой шрам.

В больнице я провела три недели. Этот период вспоминать куда легче: я была на свободе и в руках людей, с таким же упорством старавшихся спасти меня, с каким она – уничтожить. Почему она меня отпустила? Запросто же убить могла, закопала бы в саду, и делу конец. Вместо этого она позвонила в полицию и, заливаясь слезами, попросила приехать в «Приют ангелов». На суде я услышала запись ее разговора с оператором: «Скорее приезжайте! У меня тут беда, женщина умирает!» Полицейские застали ее в пьяной истерике: она твердила, что не знает, как я оказалась привязанной к каменному постаменту возле ее дома.

Он признал себя виновным в неправомерном лишении свободы и нанесении тяжких телесных повреждений. Он не отрицал, что подсыпал мне в вино клоназепам и связал, но причину своих поступков назвать отказался. Калечила меня только она, но по закону он тоже был виновен в нанесении тяжких телесных повреждений, потому что «пособничал нападавшей». Он заявил, что был в курсе ее плана, который первоначально состоял лишь в том, чтобы забросать меня камнями, ведь именно так по законам шариата наказывают падших женщин. Дескать, кормление гравием было импровизацией.

В минуту слабости она вызвала полицию, тем самым сохранив мне жизнь, но потом снова взялась за свое. Вопреки советам адвокатов, она не признала себя виновной, заявив, что злодейство совершил он один и без ее ведома.

После выписки из больницы мне больше всего хотелось забыть о случившемся, но в какой-то момент стало ясно: псевдосоюзники навязывают новые испытания, вынести которые я не в силах. Мне объяснили, что сексуальному насилию я не подверглась, поэтому в прессе наверняка появится мое имя. Я отказалась встречаться с журналистами, и они обнародовали ее версию случившегося: я спала с ее гражданским мужем, в наказание она забросала меня камнями. На перекрестном допросе она неоднократно называла меня падшей женщиной, заслужившей наказание, хотя упорно твердила: камнями меня забрасывал он. Присяжные не поверили. Всем было ясно, что она гордится содеянным.

Не знаю, что он ей наговорил. Причины врать, что мы были любовниками, при всем старании не вижу. Наверное, сказал правду, но она либо не поверила, либо поверила, но виду не подала. Ведь чем аморальнее мое поведение, тем справедливее ее возмездие. Доказательств у меня нет, только думаю, она наказывала меня не за соблазнение, а за ужас, который испытала, выяснив, что я методично стараюсь их разлучить. Вероятно, они поссорились, он заявил, что уходит ко мне, и она, поддавшись панике, решила: без него не выживет. В такие моменты нетрудно потерять человеческий облик.

Пресса с удовольствием мусолила мое имя и извращенную версию трагедии. Жизнь превратилась в сущий ад. Однажды вечером на местной радиостанции устроили ток-шоу, и кто-то из позвонивших в студию сказал: «Рут сама виновата, зачем покусилась на чужую собственность?» Очередным шоком стало требование полиции присутствовать на суде и дать показания против нее. Эта новость буквально подкосила меня. Разумеется, я не хотела, чтобы она осталась безнаказанной, но видеть ее не желала даже на скамье подсудимых. Я не желала сидеть в зале суда и слушать рассказ констебля Джеймса Эскритта о том, в каком состоянии он застал меня по прибытии в «Приют ангелов».

Для обвинительного приговора требовалась история моей болезни, точнее, подробный анализ состояния при госпитализации, а без моего письменного разрешения больница не могла его предоставить. Я умоляла избавить меня от присутствия на суде, мол, и историю болезни получите, и что угодно еще, но меня не слушали. Без моих свидетельских показаний вероятность обвинительного приговора была ниже пятидесяти одного процента, а в этом случае дело закрывалось. Джеймс Эскритт, через которого я общалась с уголовной полицией, добивался, чтобы мне разрешили давать показания посредством видеоканала, то есть из соседней комнаты, но судья не позволил. К несчастью, мое дело попало к судье-педанту.

На суде я держалась ужасно: дрожала, плакала, двигалась как плохо собранный робот, который вот-вот развалится. Во время перекрестного допроса я дважды лишалась чувств, чем сильно затянула заседание. Родители хотели прийти на суд, но я отговорила. В трудные минуты их присутствие не поддерживало, а мешало, так было с раннего детства. Друзьям, рвавшимся в суд «для моральной поддержки», я не доверяла: наверняка им хотелось лишь услышать пикантную историю, которой потом можно годами потчевать гостей.

Он с самого начала признал свою вину и дал показания против нее, чем подтвердил мою версию случившегося. Когда ее признали виновной, она разрыдалась: «Это несправедливо! Почему всегда наказывают жертву?» Он тоже рыдал, хотя сам же помог ее осудить. «Прости», – прочла я по его губам. Однако обращался он не ко мне, а к ней.

Больше я их не видела. На оглашении приговора не присутствовала, хотя мне сообщили, что его приговорили к семи годам заключения, ее – к десяти. Через прикрепленного ко мне инспектора я категорически отказалась получать информацию о них. А то вдруг в один прекрасный день мне пришлют письмо с извещением, что его или ее досрочно освободили за хорошее поведение! Нет, лучше этого не знать.

В Линкольне я прожила еще три года. Родной город стал тюрьмой: люди либо изводили вопросами, либо, наоборот, отворачивались. Сады мне больше не доверяли, да я бы и сама вряд ли вернулась к этому занятию. Тем не менее уехать и начать новую жизнь я решилась только в 2004 году.

Я ужинала у родителей и на дежурный вопрос «Как дела?» чуть ли не впервые ответила откровенно:

– Плохо. На душе легче не становится.

Разумеется, они вспомнили молитвы, как же иначе!

– Он простит тебя. Мы простили сразу, едва узнали о том, что с тобой произошло. Иисус милосерден... – начала мама.

– За что вы меня простили? – перебила я, хотя ответ был очевиден. До того дня я не подозревала, что родители поверили не мне, а ей, газетчикам и вранью ток-шоу! Они поверили, что я с ним спала. Я столько лет притворялась ради их спокойствия, а они поверили не мне, а женщине, которая едва не лишила меня жизни. – Я не верю в Бога! – выкрикнула я. – Но, если Бог есть, надеюсь, вас он не простит. Если у Отца, Сына и Святого Духа есть хоть капля здравого смысла, они спалят ваши души на адовом костре!

Я годами, нет, десятилетиями боялась расстроить родителей, а тут решила во что бы то ни стало разрушить их тупые иллюзии, причинить боль, которую они не забудут. Я не сдерживалась, я сознательно ранила их словами, а потом развернулась и ушла, оставив их раздавленными и уничтоженными.

Вскоре после этого я перебралась сюда, в Спиллинг. Здесь легче, здесь меня не знают и мое имя не вызывает косых взглядов, от которых я так страдала в Линкольне. Родителям я отправила письмо, указав в качестве обратного адреса абонентский ящик. Они так и не ответили. Наверное, мне следует чувствовать угрызения совести, но я их не чувствую. Я чувствую свободу. Я сняла дом в Блантир-парке, точнее, сторожку, сразу за воротами. Парк общественный, но уединения я не ищу. Напротив, в парк и сторожку я влюбилась потому, что поняла: меня здесь не свяжут и не замучают до полусмерти. Дурацкий довод, да? Только судьба вообще штука дурацкая. Во-первых, потому, что она снова пустила все под откос, послав Вас, Мэри, в галерею, где я прекрасно работала с Солом. Во-вторых, потому, что в день, когда я отправилась в полицейское управление на встречу с Чарли Зэйлер, в туфлю попал камешек. Я поранила ногу так, что едва могла идти. Ни вытащить камешек, ни взглянуть на него я не могла. Даже произнести слово «камень» вслух я не могу, поразительно, что сумела написать.

Да, в прошлую пятницу я была у Чарли Зэйлер. Она упоминала об этом? Она ведь расспрашивала вас об Эйдене. Дело в том, что Эйден признался: много лет назад он Вас убил. Он думает, что задушил Вас, по крайней мере, так утверждает. В полиции он сказал, что задушил Вас голой и оставил лежать на кровати в спальне. Вскоре после его «признания» я выяснила, что Вы – та самая женщина, что напала на меня в галерее Сола. Почему Эйден считает, что убил человека, который еще жив? Мэри, Вы ведь наверняка в курсе. Какой бы горькой ни была правда, я хочу ее знать.

Рут.

11

4 марта 2008 года, четверг

– Теперь твоя очередь! – заявляю я, когда Мэри отрывается от моего письма. – Ты обещала! Откровенность за откровенность. Где Эйден?

– Эйден Сид, – тихо повторяет она. – Ты абсолютно уверена, что я его знаю?

– Он убил Марту Вайерс? Или ты? Или вы вместе?

Картина по-прежнему стоит у меня перед глазами. Вряд ли я когда-нибудь ее забуду. Написать смерть в таких зловещих подробностях способен лишь тот, кто упивается, кто смакует ее, как ни абсурдно это звучит. Картина излучает торжество. Да, определенно... Вряд ли мне это почудилось. Увидеть бы ее снова, но подниматься на второй этаж страшно. Вдруг, вернувшись, я не застану Мэри? Пока она не ответит на мой вопрос, нельзя выпускать ее из поля зрения.

– Марту убила Марта, – закурив, отвечает Мэри. – Она повесилась. Похоже, ты считаешь меня извращенкой за то, что я изобразила ее в таком виде?

Я пропускаю вопрос мимо ушей. Ни слова не скажу, теперь ее очередь говорить правду.

– С горем справляются по-разному, – холодно продолжает Мэри, вероятно раздраженная необходимостью оправдываться. – Когда теряешь самое дорогое, нужно выплеснуть боль.

– Ты любила Марту?

– Очень, хотя следовало в сто раз сильнее.

– Ты могла ее спасти?

– Могла и должна была.

Я резко подаюсь вперед:

– Что произошло?

Который час, не знаю, но наверняка поздно. На улице темно. Шторы Мэри не задернула и то и дело поглядывает на серую от тусклого света фонаря улицу. Эйдена высматривает?

– Кто был до этого человека? – махнув письмом, спрашивает она и лукаво улыбается. – Мужчины? Мальчики? Девочки?

Сколько вопросов она задаст, прежде чем ответит на мои?

– Сперва я встречалась лишь с мальчиками из хороших католических семей. С сыновьями друзей моих родителей.

– Поразительно, что родители вообще позволяли тебе ходить на свидания!

– Лишь с тех пор, как я справила шестнадцатилетие, и лишь в общественные места вроде кино. Когда стала жить отдельно и избавилась от их неусыпного контроля, я переключилась на плохишей – диаметральную противоположность моих прежних знакомых. Некоторые из тех ухажеров на куски бы католических мальчиков изорвали!

– Зловеще и опасно!

– Да вовсе нет. Ведь серьезных отношений ни с одним из них я не заводила. Хотела доказать себе, что могу спать с кем попало, катастрофы не случится. Действительно, не случилось. Впервые сильные чувства я испытала к Нему.

– А как насчет Эйдена Сида?

– В смысле?

– Любишь его?

– Да...

Моя неуверенность вызывает у Мэри улыбку.

– Любишь мужчину, который твердит, что убил человека, но этот человек, то есть я, определенно жив. Мужчину, который не просто морочит тебе голову, а чуть ли не до безумия доводит...

Не желаю слушать. Не желаю!

– По-моему, определенный типаж просматривается, не замечаешь?

– Ты не психоаналитик! – осаживаю я Мэри.

Она ненавидит Эйдена, всей душой ненавидит! Эта догадка рушит теорию заговора, в который, как мне казалось, вступили Мэри и Эйден. Я вздыхаю с облегчением: помимо заговоров и махинаций, я прощу все, но передышка длится недолго. «Досадно, – говорю себе я. – Как досадно, что я не способна простить ему любой поступок!»

– Я могла бы стать психотерапевтом! – заявляет Мэри. – Мне и специальная подготовка не нужна. Нужен лишь опыт, а он есть, и мозги, которые тоже есть.

– Мы же договорились! Я рассказала все...

– Нет, не все.

Откуда она знает? Я мысленно перебираю то, о чем умолчала, – «Врата в искусство», «пророчество» Эйдена о девяти картинах, его требование принести «Аббертона» в доказательство. В доказательство того, что он не убивал Мэри... Если уверен, что задушил человека, зачем доказательство того, что он жив? Полное недоумение стало для меня нормой, но порой я слишком увлекаюсь и забываю, что вообще-то у всего на свете есть причина. А сейчас вспоминаю об этом в очередной раз и словно впервые ужасаюсь нелогичности нынешней ситуации.

– Мы договорились, – повторяю я.

Мэри выдыхает сквозь стиснутые зубы – получается очень похоже на змеиное шипение.

– Ты здесь, потому что хочешь узнать правду об Эйдене. Считаешь, я могу все объяснить. Тебе нужна только правда, пусть даже горькая и страшная.

– Совершенно верно.

– У тебя еще есть выбор. Можешь уйти, забыть Эйдена, Марту и меня. Рут, этот вариант самый безопасный.

– Мне не нужна безопасность. Мне нужна правда.

– Я не знаю Эйдена Сида, – глядя сквозь меня вдаль, заявляет Мэри.

Нет, это невозможно!

– Раньше знала, но это было давно.

* * *

– Я не видела Эйдена со дня гибели Марты. То есть с десятого апреля 2000 года. – Мэри склоняется над моим письмом, отбрасывает волосы с лица. – В каком году ты стояла у постамента и?..

Уточнять нет необходимости. Слово «постамент» теперь означает для меня лишь одно.

– Позже. – Я заставляю себя сообщить Мэри еще один факт своей жизни. – Началось все двадцать второго апреля.

– Совсем близко, – кивает Мэри, и ее лицо превращается в маску. – Эйден был рядом с Мартой, когда она шагнула в никуда.

– Он ее не остановил, – выдыхаю я. – Ты тоже рядом была?

– Трое – это компания, – нараспев произносит Мэри. – Первый – горелый, второй – золотой, третий – умытый, золотом покрытый. Вряд ли Эйден желал Мартиной смерти, он о моей смерти мечтает. Хотя, может, и желал. Если так, то перестал желать, когда Марта спрыгнула со стола. Мы не успели. Растерялись, наверное. Все случилось слишком быстро. – У Мэри дрожат руки. – Я не сумела ее приподнять, не хватило сил. Я пробовала... – Мэри осекается. – Вот Эйден мог бы, но даже не попытался. Он вызвал «скорую». Рванул к телефону. Бросил меня одну. Он видел мои отчаянные попытки, но не помог. – От жутких воспоминаний у Мэри садится голос. – Эйден словно окаменел. В страшных ситуациях убеждаешь себя, что это не реальность, а страшный сон. Я именно так себе говорила.

– Почему же он мне ничего об этом не рассказывал?

– А ты рассказывала ему о трагедии в «Приюте ангелов»?

– Нет.

– Почему?

– Не смогла, – призналась я. – Ни ему, ни кому-то еще. Пока не пришлось, разумеется.

– Наверное, он слишком дорожит твоей любовью, – говорит Мэри. – Любила бы ты его, зная, что он не спас умирающего?

– Эйден твердит, что убил тебя. Зачем?

Мэри трет губы большим пальцем.

– Эйден желает моей смерти. Он хочет убить меня и наверняка попытается. В общем, это угроза.

– Нет, Эйден не убийца!

– Хотя бы себе не ври! – смеется Мэри.

– Это же полнейшая ерунда! Угрожают обычно самому человеку, а не через третье лицо!

– Эйден не дурак! Я бы просто обратилась в полицию. Насколько мне известно, угрожать убийством – преступление.

– Не знаю... В голове ужасная каша.

– Еще бы, как же иначе. И Эйдена призвали бы к ответу, чего он, разумеется, не хочет. Считает, что и так настрадался.

– Настрадался? Когда он страдал?

– В детстве, – отвечает Мэри, явно полагая, что я в курсе.

Мне становится стыдно. Эйден никогда не рассказывал о своей семье, впрочем, я ведь о своих родителях тоже говорить не хотела. «Не можешь рассказать – не спрашивай» – вот мой девиз.

– Потом Эйден все-таки попытался ее спасти, – бормочет Мэри.

– Он пытался спасти Марту?

– Да, после того, как вызвал «скорую». Эйден не слабак, хотя для тебя это вряд ли новость. Перерезал веревку и положил Марту на пол. Наверное, по телефону ему подсказали, что нужно поднять человека или, наоборот, перерезать веревку. Главное, предотвратить удушение.

Нет, не желаю я представлять, как все было!

– Я много раз это анализировала, – глухо говорит Мэри. – Мужчина звонит в службу спасения и заявляет: на его глазах только что повесилась молодая женщина. Что бы ты подумала, окажись на месте оператора? Наверняка решила бы, что мужчина сперва попробовал ее спасти и лишь потом вызвал «скорую». Однако, выяснив, что несчастная до сих пор в петле, а он тратит драгоценное время на разговоры, я бы точно велела немедленно вернуться и принять меры.

Я морщусь.

– Ну, что теперь думаешь о любимом? О человеке, который спасает умирающую женщину только по подсказке оператора, о человеке, который угрожает мне изощренно гнусным способом? Ты в курсе, что Эйден описал меня полиции в мельчайших подробностях, вплоть до родимого пятна? – Мэри тычет в островок темной кожи под нижней губой и закуривает очередную сигарету. – Таким образом Эйден сообщает: я на прицеле. Если скажет полицейским, что задушил меня, как они поступят, обнаружив жертву живой и здоровой? Насчет здоровья, впрочем, я загнула: курю столько, что наверняка рак легких не за горами. Полицейские от избытка ума не страдают. Эйден заранее знал: едва выяснив, какая чушь его покаянная история, они кинутся его успокаивать. «Бедняга, – подумают в полиции, – умом повредился!» Эйден был так убедителен, что полицейские навещали меня уже дважды. Даже трижды. «Вдруг Эйден прав? – рассуждают они. – Вообще-то мы беседовали с женщиной, которую он якобы убил, но лучше перепроверить...» Потом появляешься ты и тоже рассказываешь о его «признании»...

Мэри встает, наматывает темную прядь на руку и с силой дергает.

– Ублюдок! Знал ведь, что такое коварство напугает меня больше, чем откровенные угрозы! О моей смерти говорят как о чем-то уже свершившемся... Представь, что я при этом чувствую!

– Зачем?

Во взгляде Мэри непонимание.

– Зачем Эйдену тебя пугать? Зачем убивать?

– Поедешь со мной в одно место?

– Нет! Куда? – невпопад спрашиваю я, а в голове крутится совет Чарли Зэйлер: «К Мэри ездить ни в коем случае не надо».

– В Виллерс. (Это название я видела на кухонном полотенце Мэри.) В школу, где я училась. На ее территории есть Гарстед-коттедж, такой маленький домик, иногда я в нем работаю. А раньше там любила писать Марта, ее родители арендовали его у администрации школы. Там спокойно и безопасно. Я говорила, что Марта была писательницей?

– Нет.

Мэри тяжело вздыхает и трет виски кончиками пальцев.

– Значит, ты не в курсе, при каких обстоятельствах встретились Эйден и Марта?

– Разумеется, нет. Почему Марта повесилась?

– Поехали в Виллерс. Ты должна кое-что увидеть, если хочешь знать правду обо мне, Марте и Эйдене.

12

5/03/2008

– Все, что мне известно, я уже сообщил детективу Даннингу, – заявил Саймон сержанту Корал Милуорд.

Нил Даннинг сидел рядом с ней, обхватив локти, и опять благоухал водорослями и шипром. «Он будто в смирительной рубашке! – подумал Саймон. – А лосьон после бритья – его разрешенное законом химическое оружие».

Накануне вечером Даннинг допрашивал Чарли и Саймона и вместе, и порознь, причем каждый раз выбирал кабинет грязнее предыдущего. Нынешний был размером с туалетную кабинку, а на полу топорщилось что-то жесткое, похожее на пучки щетины. Плотные волоски с бурыми концами обрамляли темные проплешины посреди кабинета, который, помимо грязи и уродства, отличался духотой. Все присутствующие потели, но Саймон – особенно сильно. Впрочем, его это ничуть не волновало. Надоело сдерживаться! Скрывать он больше ничего не будет, и мерзкий запах в том числе.

– Нет смысла задавать те же вопросы, мы оба уже все рассказали.

Саймон отлично знал, какие факты Чарли утаила – посмертный портрет некой Марты Вайерс кисти Мэри Трелиз и «стену позора» в спальне Рут Басси. Саймон понимал, что Чарли неловко, поэтому она так и не решилась на полную откровенность. Вряд ли Марта Вайерс связана с убийством, которое расследуют Даннинг и Милуорд. Чарли не желала выставлять себя на посмешище, а еще меньше – говорить с недружелюбными чужаками о коллекции Басси. Пришлось бы объяснять, почему два года назад она была под прицелом прессы, а эту тему Чарли ненавидит.

Покрывать ложь Саймону было неловко: даже говнюк Даннинг имеет право заниматься расследованием беспрепятственно. С другой стороны, если бы Даннинг счел заслуживающей внимания линию Басси – Трелиз, он узнал бы и о Марте Вайерс, и о коллекции Басси и тогда решил бы, важны они или нет.

Накануне Даннинга интересовало лишь «ненормальное» поведение Саймона в понедельник. Детектив-констебль использовал это слово даже после того, как Саймон объяснил, что за рамки служебных полномочий выходит регулярно. Надо же, как бывает в жизни! Саймон и не предполагал, что попадет в подобную ситуацию и станет потчевать детектива байками о своей лихости, дабы доказать, что «ненормальные» поступки он совершает постоянно, но к насильственной смерти они ни разу не приводили.

Саймон понимал: на самом деле Даннинг вовсе не подозревает его в убийстве Джеммы Краудер, а лишь пугает. А Корал Милуорд что за птица? Эдакая пышка средних лет с короткими белокурыми кудряшками, тремя тонкими золотыми цепочками на шее и тремя же кольцами с розовой камеей на пальцах. «Ногти короткие, а камея наверняка коралловая, в честь имени», – отметил Саймон. Прежде он с детективом-сержантом Милуорд не сталкивался. В отличие от Даннинга она постоянно улыбалась.

– А вы никогда не просите свидетелей повторить показания? – спросила Милуорд.

«Выговор мягкий, выросла где-то на западе», – подумал Саймон.

– Спасибо, что назвали свидетелями, а не подозреваемыми, – вслух поблагодарил он.

– Стараюсь быть тактичной, – улыбнулась Милуорд. – Хочу показать вам фотографию.

– Лена Смита? – поинтересовался Саймон.

– Нет.

– Покажите мне фотографию Смита, тогда я смогу определить, действительно ли это наш знакомый Эйден Сид.

– У нас нет фотографии Лена Смита, – нехотя призналась Милуорд.

– Потому что Лена Смита не существует. Вы нашли Сида? Вы его искали?

Поразительно, но в тонус Саймон приходил, только когда его загоняли в угол. В борьбе с агрессией и заключался смысл его жизни, ведь, если приглядеться, мелких и крупных агрессоров вокруг предостаточно.

– Эйден Сид, – повторила Милуорд, сверившись с документами. – Мастер по изготовлению багетов.

– Да, Эйден Сид, который убил Джемму Краудер, единственный Эйден Сид, которого я знаю и о котором уже устал долдонить. – На этом Саймон хотел закончить, но не удержался и добавил: – Если бы я знал нескольких Эйденов Сидов, обязательно бы сказал. Во избежание путаницы. Покажите фотографию!

– Покажу, – пообещала Милуорд. – Кстати, насчет машины Сида вы не ошиблись: она припаркована у дома Джеммы Краудер.

– Там она и останется, – заверил Саймон. – Сид за ней не вернется! (Чарли тяжело вздохнула: ну вот, какого хрена Саймон корчит из себя пророка.) Рискну предположить, что Эйден до сих пор в Лондоне. Если нужно стать невидимкой, лучше места не придумаешь. Он наверняка думает, что вы ищете его в Спиллинге или, наоборот, в аэропортах, на Сент-Панкрасе и...

– Стоп, стоп, стоп! – перебила Милуорд. – Допустим, вы правы и Сид действительно наш убийца, тогда зачем ему бросать машину на месте преступления? Во-первых, она нужна, чтобы скрыться, а во-вторых, зачем оставлять доказательство своего присутствия, если он мог спрятать машину, и мы бы никогда не узнали, что он там был?

– Во-первых, – Саймон загнул палец, – если Сид в Лондоне, машина ему не нужна, в центре без нее даже проще. Мы-то знаем, что получилось именно так – в понедельник вечером я имел возможность убедиться. Просмотрите запись скрытых камер на участке от Раскингтон-роуд до станции метро «Хайгейт». Через полчаса после убийства Джеммы Краудер наверняка Сид спустился в метро или сел на автобус на Масвелл-хилл-роуд.

– Саймон! – зашипела Чарли. – Точно мы этого не знаем!

– Во-вторых, – Саймон загнул еще один палец, – я согласен, машина – доказательство его присутствия на месте преступления. Отсюда два варианта: Сид либо надеется, что его объявят пропавшим без вести, даже погибшим, то есть не убийцей, а жертвой...

– По-моему, за уши притянуто, – нахмурилась Милуорд.

– Поэтому мне ближе вариант номер два. Сид знал: едва обнаружат тело Джеммы Краудер, в списке подозреваемых он станет первым независимо от того, найдут его машину или нет.

Даннинг потер нос, а Милуорд снова улыбнулась – ни дать ни взять довольный поросенок.

– Я ведь не ошибся? – спросил Саймон. – Между Эйденом Сидом и Джеммой Краудер существует связь, которую вы не нащупали бы, если бы не считали Сида Леном Смитом!

Вместо «спасибо» Даннинг и Милуорд ответили молчанием.

– Всегда пожалуйста! – не растерялся Саймон. – Вы собираетесь обыскать машину Сида? Надеюсь, ее уже конфисковали?

– Не будем терять время! – остановила его Милуорд. – Вы же понимаете, всего я сообщить не могу, а вот если мыслями поделитесь, с удовольствием выслушаю.

Мыслей у Саймона было хоть отбавляй.

– Если между Сидом и Краудер существует связь и вы ее нащупали, делает ли эта связь Эйдена Сида потенциальным убийцей? То есть дает ли ему мотив?

Милуорд облизнула нижнюю губу и, тщательно подбирая слова, ответила:

– Допустим, это так.

– Краудер была явно не в курсе, – продолжал Саймон. – Она знала Эйдена Сида как Лена Смита и без страха пригласила к себе домой. Она не подозревала, что между ними есть связь, а у Сида – мотив ее убивать. Ее сожитель тоже ничего не подозревал. Информацией владел только Сид.

– Сказки народов мира! – раздраженно воскликнул Даннинг, подняв на Саймона усталые, как у лас-вегасского крупье, глаза, которые не раз видели наихудшие проявления человеческой натуры. – Джемма либо знала Эйдена Сида, либо нет. Если знала, к чему ему было менять имя – все равно не одурачит, а если не знала, то и суетиться ни к чему.

– Ну вы же понимаете, что есть другие варианты! – вздохнул Саймон. – Или не понимаете? Человека вполне можно знать только по имени, а в лицо – нет.

– У нас нет оснований полагать, что Джемма знала Эйдена Сида по имени, а следовательно, что у Сида был повод представляться Леном Смитом. Это во-первых. – Подражая Саймону, он загнул палец. – Во-вторых, даже если Эйден Сид и Лен Смит – одно лицо, а это еще вопрос, где гарантия, что Джемма Краудер и Стивен Элтон, ее приятель, не были в курсе? – Судя по брошенному на Милуорд взгляду, Даннинга устроил бы и ее ответ. – В-третьих, то, что вы в понедельник видели Эйдена Сида в Доме Друзей, еще не означает, что он и есть Лен Смит. Вдруг это два разных человека и оба присутствовали на собрании?

– Вы нащупали связь между Сидом и Краудер, – глядя на Милуорд, ответил Саймон. – Возле ее дома припаркована машина Сида, а не Лена Смита. Сид прикидывался квакером, чтобы сблизиться с Краудер и убить ее.

– А вдруг он солгал вам? – предположил Даннинг. – Вам он, кажется, заявил, что верит в материальный мир – в науку и реальные факты. Дело было в присутствии Рут Басси?

– Да, и что?

– Вы в курсе, что родители Рут Басси очень набожные? Евангелисты, если мне не изменяет память.

– Нет.

– А я – да, – сообщила Чарли.

– А что она уже несколько лет с ними не разговаривает?

– Я в курсе, – кивнула Чарли.

– А я – нет, – покачал головой Саймон, вне сомнений, обрадовав Даннинга.

Какого хрена Чарли ему не рассказала? Выяснила, что семья Басси тут ни при чем? События вчерашнего вечера и нынешнего утра следовало срочно обсудить, в первую очередь – ситуацию на службе. Неужели на их карьерах можно поставить жирный крест? Официально ни Саймона, ни Чарли не уволили, но это не слишком утешало. Обоим велели «помогать» детективу-констеблю Даннингу с расследованием и запретили появляться на службе, пока расследование не завершится.

– Представьте, что ваша подружка рассорилась со своими религиозными родителями, а вам хочется посетить квакерское собрание. Вы бы не солгали? – спросил Даннинг. – Не солгали бы, если бы были квакером или собирались к ним записаться?

– Записаться? Нил, Общество Друзей не клуб и не спортивная секция! – напомнила Милуорд.

– Так Рут Басси вас все-таки интересует? – притворно удивился Саймон. – Я-то думал, ее имя для вас пустой звук! Можете сказать, где она сейчас? Надеюсь, не с Сидом! Он опасный тип и никакой не квакер. Фальшивое имя, фальшивая религиозность... Причин считать Сида главным подозреваемым хоть отбавляй, и вы прекрасно это понимаете. Раз Джемма Краудер и Стивен Элтон не знали его настоящего имени, то у нашего багетчика наверняка был повод его сменить и убить Краудер под именем Смита, а не под своим. Вдруг Лен Смит фигурирует в его прошлом или в прошлом Краудер? Вы не проверяли?

– Нет, не проверяли, – бесцветным голосом ответил Даннинг.

– У кого-нибудь, кроме Сида, были причины убивать Краудер? – спросил Саймон, обратив внимание, что, когда Даннинг говорил, Милуорд явно нервничала, и наоборот. Что это, соперничество?

– Ничего сказать не могу, – заявила Милуорд. Саймону только показалось или она впрямь ему кивнула?

– А почему этот сожитель, как его, Стивен Элтон, не ушел с квакерского квеста вместе с Краудер? Знаю, остался убираться, но Краудер и Лен Смит вполне могли подождать его и пойти домой вместе. У Краудер и Смита был роман? Элтон как-то это выяснил?

Милуорд сложила руки на груди, очевидно ожидая, когда поток вопросов иссякнет.

– Где был Стивен Элтон с конца собрания до полуночи? Неужели на уборку и возвращение в Масвелл-хилл ушло целых два часа? Ночью на дорогах свободно...

– Ну, это как сказать...

– В общем, вам неизвестно, где был в это время Стивен Элтон, – подытожил Саймон. – В качестве подозреваемого вы его тоже рассматриваете. Наркотики и мафиозные разборки здесь ни при чем, выходит, причина бытовая. Так у него тоже имелся повод убивать Краудер?

– Простите Саймона, – сказала Даннингу Чарли. – Он немного увлекся.

– Меня интересует любая информация о Сиде. – Теперь Милуорд обращалась непосредственно к Саймону, игнорируя остальных. – Вы с ним общались, я – нет. Забудьте о его машине у дома Краудер, его присутствии на квакерском квесте и фальшивом имени – поделитесь личным впечатлением. Он убийца?

– Мы не знаем, – покачала головой Чарли и с нажимом добавила: – Саймон не знает. (Неужели в ее голосе действительно звучало торжество?) Сид сказал нам обоим, что убил женщину, а она жива и невредима. Своим поведением он периодически пугает свою подругу, которая, впрочем, твердит, что он не способен на насилие. Мы оба уже объясняли...

– Я считаю его убийцей! – запальчиво перебил Саймон. – Правильно, наверняка я не знаю. Но убийство он описывал в ярчайших подробностях. Я сразу подумал: такую убедительную ложь не сочинишь. Однако Мэри Трелиз жива. Следовательно, Сид либо безумец, либо лжец, но лжец виртуозный.

– То есть? – вопросительно подняла бровь Милуорд.

– То есть он умеет виртуозно припаивать ложь к правде. При этом надеется, что правду люди заметят, а спайки – нет. До Джеммы Краудер Сид убил еще одну женщину, может, даже нескольких. Вероятно, он собирается убить Рут Басси и Мэри Трелиз. Именно поэтому вам следует срочно разыскать обеих.

– Эйден Сид держит багетную мастерскую. В понедельник после обеда вы оба были в его мастерской.

– Почему вы к этому возвращаетесь? – удивился Саймон. – Намекаете, что Сид не багетчик?

– А как насчет фотографии, которую вы собирались показать?

– Всему свое время, – заверила Милуорд и повернулась к Чарли: последний вопрос задала именно она. – Честно говоря, не понимаю вашей роли в этом деле. Рассказ Рут Басси встревожил вас с первых же минут, но официальных показаний вы у нее не взяли. Потом выяснилось, что в управление приходил Эйден Сид и беседовал с детективом... эх, фамилию забыла!

– Крис Гиббс, – устало подсказал Саймон.

– Верно! Детектив-констебль Гиббс проверил историю Сида, детектив-констебль Уотерхаус проинформировал Сида о результатах. Вопрос исчерпан! Зачем же в понедельник утром вы отправились к Мэри Трелиз, вместо того чтобы ехать на службу?

– Я отправилась к ней по пути на службу, – уточнила Чарли. – Я знала, Рут Басси боится...

– Но показаний не взяли! – не унималась Милуорд.

– Не успела: Басси просто-напросто сбежала. От ее рассказа возникло дурное предчувствие. А после разговора с Саймоном дурное предчувствие касалось уже всей головоломки. Я решила лично поговорить с Мэри.

Милуорд в очередной раз сверилась с записями.

– В результате того разговора у вас сложилось впечатление, что Эйден Сид убил человека, хотя, очевидно, не Мэри Трелиз?

– Верно, – кивнула Чарли. – У Мэри вырвалось «Не меня», то есть она прямо намекала, что Сид кого-то убил. Пожалуйста, скажите хотя бы, как ведутся поиски Рут и Мэри! Сегодня утром Сэм Комботекра заезжал и домой к обеим, и на работу к Рут Басси, но ни одну не застал.

– Инспектору Прусту известно, что детектив-сержант Комботекра тратит рабочее время на исполнение ваших личных просьб? – спросила Милуорд. – Наверное, мне стоит у него поинтересоваться.

Чарли испуганно затихла.

– Не знаю, как в Спиллинге, но в Лондоне служащие полиции занимаются делами, которые им поручили, а не чем в голову взбредет. Если ошибаюсь, поправьте, но, насколько я поняла, полицейское управление Спиллинга официально не расследует дело Басси, Сида и Трелиз и не ведет за ними наблюдение. За Мэри Трелиз особенно... Вам, детектив-констебль Уотерхаус, придется убедить меня, что она причастна к моему делу.

– Не верю, что вы настолько глупы, чтобы этого не видеть! – взорвался Саймон. – Рут Басси и Эйден Сид одержимы Мэри Трелиз. Раз они причастны к делу, то и она тоже. Ищите связь между Трелиз и Джеммой Краудер, если еще не нашли.

– Теперь убийца Краудер не Сид, а Мэри Трелиз? Определитесь, пожалуйста! – съязвил Даннинг.

– Вы же понимаете, что я имею в виду совсем не это? Или я вас переоценил? Если человек сначала врет, что убил одну женщину, а потом убивает другую, я бы сразу поинтересовался, что общего у этих женщин.

* * *

Никто никогда не просил Оливию Зэйлер составить список самых нелюбимых слов, но если бы попросили, его возглавили бы «логика» и «исследование», потому что и то и другое требовало времени и усилий. Тем не менее сейчас она занималась исследованием, подключала логику, и не без удовольствия. Процесс стимулировали отсутствие интересных телепередач и коктейли с малиновым ликером. Слава богу, от алкоголя мысли пока не путались или путались лишь слегка.

В Википедии статьи о Марте Вайерс не нашлось, более того, в сети практически не было упоминаний о ее жизни, смерти, убийстве или самоубийстве. Оливия обзвонила знакомых журналистов, которые специализировались на литературе, но ни один ничего путного не сообщил. Двое или трое сказали, что «имя смутно знакомо», но так неуверенно, что у Лив возникло подозрение: наверняка не хотят говорить, что впервые слышат об авторе, который завоевал престижную премию или получил самый большой аванс в истории литературы.

На «Амазоне» Марту Вайерс знали как автора единственного опубликованного романа, «Лед на солнце», который увидел свет в 1998 году. В наличии книги не было, ни новой, ни даже подержанной. «Должно быть, полное убожество», – решила Лив. Под изображением обложки шло краткое содержание романа, которое заинтересовало Лив, но куда меньше единственного читательского отзыва. Второго января 2000 года некая Сенга Макаллистер поставила книге пять звезд и опубликовала длиннющий панегирик.

Лив знала Сенгу. Одно время они вместе работали, но потом Лив подалась во фрилансеры, а Сенга осталась в «Таймс». К счастью, она вспомнила и ее, и Марту Вайерс. О гибели Вайерс она не слышала, но, как ни странно, ничуть не удивилась и тотчас спросила: «Самоубийство?»

«Впрямь самоубийство, – думала Лив, перечитывая хвалебный отзыв о «Льде на солнце». – Да, определенно. Жуткое, страшное самоубийство. На убийство не похоже».

Сенга обещала прислать по электронке статью для «Таймс», написанную в 2000 году, с фрагментами интервью Марты Вайерс. Прежде чем читать «Лед на солнце», она лично побеседовала с Вайерс и сразу поняла: перед ней «человек, способный наложить на себя руки». Оливия улыбнулась, чувствуя себя настоящим детективом. Пусть Чарли убедится: от журналистов тоже есть польза. В нижнем углу экрана замигала иконка «новое сообщение», Лив ее кликнула. Письмо от Сенги... Так, статья не целиком – заголовок, вступление, потом что-то пропущено, потом абзац о Марте Вайерс.

«А вдруг?..» Лив попыталась отделаться от непрошеной мысли, но не тут-то было. Победоносно сжимая кулак, Лив предвкушала, как докажет свою правоту. Умница, она просто умница! Пока не пришел Домми, можно угоститься коктейлем! Нет, сперва дело! Никто не скажет, что для Оливии Зэйлер розовый напиток важнее самоотверженной борьбы за правду! Лив написала Сенге ответ, вежливо попросив статью целиком. Попытка не пытка! Если она ошибается, Чарли об этом знать не обязательно.

* * *

– Ваше мнение мы выслушали, – осадила Саймона Милуорд.

Выходит, связь между Джеммой Краудер и Мэри Трелиз они с Даннингом не искали. Милуорд явно обидело, что Саймон назвал ее глупой.

– Сержант Зэйлер, вы просили сержанта Комботекру проверить Рут Басси и Мэри Трелиз?

– Да, просила, – кивнула Чарли. – Пожалуйста, в докладе инспектору Прусту не забудьте упомянуть, что вина целиком на мне, а не на Сэме. Я внушила ему, что Эйден Сид с минуты на минуту зарежет обеих женщин.

– Ваши методы воистину уникальны! – усмехнулась Милуорд. – Как я слышала, в их числе секс с подозреваемым в убийстве.

– Боюсь, вы не правы, – сдержанно отчеканила Чарли. – Если имеете в виду серийного насильника, с которым я какое-то время встречалась, то его в убийстве не подозревали. Да и серьезных отношений у нас не было – так, интрижка!

Саймон нахмурился: к чему такие подробности?!

– Я-ясно! – с улыбкой протянула Милуорд. – Тогда прошу прощения.

– Вы обещали показать фотографию, – напомнила Чарли. – Где она? Хотелось бы ее увидеть.

– Увидите.

– Чего мы ждем? По-моему, откровенность вместо игр и недомолвок принесла бы гораздо больше пользы.

– В котором часу вы ушли из дома Басси в понедельник вечером?

– Ну вот, опять двадцать пять! В половине одиннадцатого.

– Вы поехали домой, – прочла по записям Милуорд, – вскоре после одиннадцати к вам присоединился детектив-констебль Уотерхаус. И вы были вместе до утра?

– Верно.

Милуорд с Даннингом наверняка недоумевали, как Саймон делит не только ложе, но и, высокопарно выражаясь, хлеб с бывшей любовницей одного из гнуснейших мерзавцев среди тех, кого посчастливилось упечь за решетку. Саймон и сам недоумевал.

– Во вторник утром вы позвонили на службу и притворились больной. Почему?

– Я не притворялась. С утра мне впрямь было плохо, позже стало полегче.

– Настолько, что вы отправились в Лондон, – едко заметила Милуорд.

– Да, по магазинам вздумала пробежаться! Видите ли, у нас в Спиллинге приличных магазинов нет. Так, лавчонки, в которых кустарщиной торгуют.

– На чем вы поехали?

– На поезде, как уже объясняла вчера вечером. За ночь ответы не изменились.

– Вы сели на пассажирский поезд, который отправился из Роундесли в Кингс-Кросс в 9.05?

– Да, и в 10.55 прибыла в Лондон.

– Чем вы занимались в Лондоне?

– Итак, дубль три: до обеда бродила по художественным галереям, после обеда отправилась к сестре. Затем позвонил Саймон, рассказал об этом дерьме, и я приехала сюда.

– «Дерьмом» вы считаете убийство Джеммы Краудер. – Милуорд аж вперед подалась. – Вы всегда так неуважительно относитесь к гибели молодых женщин?

– Нет, только по средам.

– Сержант Зэйлер, проблема в том, что я не опрашивала Рут Басси. А если вы лжете и ушли от нее не в половине одиннадцатого, а раньше? Если вы еще в понедельник вечером в Лондон отправились?

– ...и убила Джемму Краудер, к этому вы клоните? Зачем мне убивать женщину, о которой я впервые услышала вчера вечером? Кстати, я людей не убиваю, хотя порой руки чешутся.

– Детектив-констебль Уотерхаус, ваш жених, рыскал у дома Краудер и заглядывал в окна буквально за час до ее гибели. Допустим, вы приехали в Лондон не во вторник утром, а в понедельник вечером...

– Допускайте что хотите, но это не так.

– Тогда вы не сможете обеспечить алиби Уотерхаусу, верно? Если вас не было дома, то вы не знаете, вернулся ли он в одиннадцать. Если он не вернулся в одиннадцать, то из Масвелл-хилла около половины десятого не выехал. Согласно отчету патологоанатома, Джемма Краудер умерла не раньше десяти вечера. Понимаете, о чем я?

– Лучше уточните, в чем именно вы меня подозреваете. В том, что я покрываю Саймона, которого вы обвиняете в убийстве Джеммы Краудер, или в том, что я ушла от Рут раньше половины одиннадцатого, приехала в Лондон и укокошила Краудер сама?

– Бред собачий! – не сдержался Саймон. – Если хотите, соберу записи со скрытых камер, все равно от службы отстранили. Уверен, найдется множество кадров, подтверждающих, что в означенное время мы оба были там, где говорим.

– Только кадр с вокзала Роундесли не показывай! – вмешалась Чарли. – Представляешь, там я курю прямо у плаката «Не курить!»

– Какие галереи вы посетили? – продолжила гнуть свою линию Милуорд.

– Названия в памяти не отложились, говорю же, я бродила по галереям, а не обходила их целенаправленно. Одну, впрочем, помню, «Тик-так», а больше ничего, при всем старании.

– Ради бога, Чарли, скажи им правду! – взмолился Саймон. Как же он устал от ее игр и дурачеств! – Она ходила на ланч с адвокатом по имени Доминик Ланд.

– Это бойфренд моей младшей сестры, – улыбнулась Чарли. – Ладно, хорошо, сдаюсь. Я действительно ходила на ланч с Домми в итальянский ресторан «Синьор Грилли» на Гудж-стрит.

– Почему вы об этом умолчали? – спросила Милуорд.

– Ну, дело ведь тонкое, бойфренд сестры... – Чарли многозначительно взглянула на Милуорд. – Уверена, объяснять тут не нужно.

Саймон уставился на щетинистые останки ковра. Что за чушь несет Чарли? Господи, ну и имя – Домми...

– Так по галереям вы не бродили?

– Почему же, бродила. После ланча.

– Мэри Трелиз – художница, а Эйден Сид – багетчик.

– Знаю.

– Я не верю, что во вторник утром вы плохо себя почувствовали, – начала Милуорд, проведя языком по передним зубам. – Не верю, что ходили на ланч с Домиником Ландом в итальянский ресторан, хотя если он бойфренд вашей сестры, то, вероятно, знаете, где он был во время ланча. Если честно, я не верю, что целый понедельник вы, вместо того чтобы работать, терзались из-за Рут Басси, Эйдена Сида и Мэри Трелиз, а на следующий день ни с того ни с сего поехали в Лондон. – Милуорд хлопнула ладонями по столу. – Ложь я чувствую интуитивно, вот и сейчас интуиция подсказывает: вы оба пудрите мне мозги.

– Замечательно! – буркнул Саймон. – Как мы теперь отсюда выберемся?

– Может, устроим перерыв? – спросил Даннинг у Милуорд.

Чарли демонстративно зевнула.

– Фотография! – снова напомнила она.

– Ах да, чуть не забыла! – Милуорд вытащила из папки большую фотографию и швырнула на стол.

Синевато-багровое нечто... Саймон не сразу понял, что перед ним, а когда понял, беззвучно сосчитал до пяти, чтобы взять себя в руки. По долгу службы он уже привык к жутким зрелищам, но это... Это выходило за всякие рамки! Стоявшая рядом Чарли испуганно замерла.

«Рот, – догадался Саймон. – Открытый рот Джеммы Краудер». В фокусе посмертного снимка действительно был рот: губы надрезали справа и слева, завернули и прибили гвоздями. Гвозди расположили симметрично, по пять штук сверху и снизу. Зубы отсутствовали, а на их месте торчали крючки для картин, их старательно вонзили в десны. Получилось довольно аккуратно – сверху и снизу по ряду тонких золотых зубов.

– Вы же сказали, Джемму застрелили! – хрипло произнесла Чарли.

– Да, убийца застрелил ее, а потом сделал это. Зачем – не спрашивайте. Возможно, убийца, он или она, хотел подставить багетчика, в смертельные рамки его загнать, уж извините за каламбур!

– Боже милостивый! – взорвалась Чарли. – У вас зацепки есть? Тот, кто это сделал, – настоящий зверь. Вам нужно срочно искать его, а не нам лапшу на уши вешать!

– Откуда он их взял? – задумчиво спросил Саймон. – Гвозди, крючки для картин? С собой принес или...

– Или что? – подняв брови, насторожилась Милуорд.

– Картины в квартире Джеммы... Они... они висели на стенах, когда вы к ней приехали?

– Какие картины, детектив? Вас несколько раз просили описать гостиную, и картины вы не вспомнили.

– Хватит, выкладывайте! – рявкнул Саймон. – Картины висели на стенах?

– Нет, – покачала головой Милуорд, – вместо картин там фотоснимки счастливой пары. Большие и маленькие, они были в каждой комнате – стояли по углам, на столах, тумбочках. Их сняли, оставив на стенах лишь отверстия. Ни гвоздей, ни крючков.

– Получается, он застрелил ее, потом выбил зубы... Чем? Молотком?

– Почему вы так решили?

– Чтобы повесить картину, нужен молоток, его убийца и использовал. – Саймон кивнул собственным мыслям. – А губы чем разрезал? Макетным ножом? У Сида я такой видел. Значит, убийца снял фотографии, собрал гвозди с крючками и... приспособил для своего замысла. Почему он именно рот изуродовал?

– Не те вопросы задаешь! – Чарли встала, и Саймон заметил: ее рубашка потемнела от пота. – Сколько фотоснимков было на столах, тумбочках и по углам? А сколько гвоздей и крюков было во рту Джеммы Краудер? Количество совпадает?

Милуорд взглянула на Даннинга, тот отвел глаза и покраснел.

– В деле это наверняка есть, – буркнул он.

Милуорд вручила ему папку с материалами, и Даннинг зашелестел страницами, с каждой секундой, похоже, волнуясь все сильнее.

– Вы не знаете, на скольких крюках висела каждая фотография?! – возмутился Саймон.

– Ты сам хоть раз фотографии на стену вешал? – спросила его Чарли. – Ну или картину, вышивку? Что угодно в раме?

– Да! – Саймон почувствовал, что щеки стали пунцовыми. Он соврал, на деле ему лишь постеры скотчем прилеплять доводилось.

– Вы-то наверняка вешали! – обратилась Чарли к Милуорд.

– Да, конечно, – кивнула та, – но исключительно на один крюк. Ничего тяжелого пока не попадалось.

– Дело не в тяжести! – Даннинг пронзил свою коллегу испепеляющим взглядом. – Когда вешаешь на два крюка, получается ровнее, особенно если картина большая.

– Думаю, пропала картина, – заявила Чарли. – Именно ради нее совершено преступление, поэтому убийца и изуродовал лицо Краудер при помощи гвоздей и крюков.

– Зачем красть фотографию влюбленной парочки...

– Не фотографию, – перебила Чарли. – Картину! Под названием «Аббертон», кисти Мэри Трелиз.

* * *

– Так за этим самым столиком сидели вы с Домми?

– Чистое совпадение, – вкрадчиво улыбнулась Чарли, хотя мыслями была далеко-далеко. – Это первый вариант, а второй – столик меченый, эдакий полюс моей похоти, как приспичит, тащу сюда очередного самца. – Когда сорок пять минут назад Милуорд отпустила их, Чарли остановила первое попавшееся такси и повезла Саймона на Гудж-стрит.

К столику подошел тот же человек, что накануне обслуживал Чарли с Ландом, – неужели синьор Грилли собственной персоной?

– Вижу, с заказом вы еще не определились, – проговорил он, вместо того чтобы спросить обычное «Что желаете?». С таким же успехом он мог бы сказать: «Вижу, вы ссоритесь, вам пока не до еды».

– Так ты правда с Ландом встречаешься? – не вытерпел Саймон.

– На такие вопросы я вообще не намерена...

– Тогда зачем было об этом говорить? Или выставлять меня на людях круглым дураком – твое новое хобби?

– Тебя? Ну, Саймон, ты им жуть как понравился! Гадиной и мерзавкой была я.

– Потому что вела себя гадко и мерзко, хвасталась тем, что нормальных людей отвращает. Словно «подружка насильника» – почетное звание и повод для гордости...

– Бывшая подружка! – Чарли сделала вид, что читает меню. За соседними столиками воцарилась тишина. Даже негромкая музыка зазвучала так, словно между нотами вдруг появились паузы. – Удивительно, – специально для любителей подслушивать Чарли говорила громко и четко, – я бросаюсь из одной крайности в другую – от мужчины, принуждавшего женщин к сексу, к мужчине, который и к невесте своей не притронется, даже если та умолять начнет...

– Еще слово – и я уйду! – Саймон отодвинул стул.

– Из ресторана или от меня? Хочу понять, что именно мне грозит!

– А как насчет пощечины?

– Может, хоть тогда ты ко мне прикоснешься! – Если Чарли шутила, то только отчасти.

– Когда удобно, ты идиотом меня выставляешь. Нужно на ком-то сорваться – сразу ко мне, зачем сдерживаться?! Ты ведь знала, что картин я сроду не вешал...

– Неужели? – Чарли расхохоталась. – Боже милостивый, Саймон, я и не думала...

– Еще как думала и решила оконфузить меня, потому что тебя саму оконфузили – вынудили хвастать проколом, который едва не разрушил твою жизнь. И еще может разрушить, а ты, судя по всему, не против!

– Довольно! – Чарли судорожно вцепилась в меню.

– К бравурному тону тебя никто не принуждал. Ты запросто могла сказать: «Да, ошиблась. Закрутила роман с человеком, не представляя, какой он». Ради чего ты бахвалилась?

– В следующий раз напиши мне шпаргалку, ладно? Два года назад в пресс-службе управления так и сделали – подробно объяснили, как отвечать на вопросы.

– Нам не о чем разговаривать! – Саймон демонстративно раскрыл меню, отгородившись им от Чарли. – Давай поедим, пока нас обратно не вызвали.

– Думаешь, вызовут? – Чарли вспоминала Милуорд и Даннинга чуть ли не с благодарностью: при этих двоих они с Саймоном превращались в союзников.

– Я бы вызвал. Мы им нужны.

– Аппетит пропал, – вздохнула Чарли.

– Тогда зачем мы здесь? Ты же сама адрес таксисту назвала.

– Надеялась застать здесь Ланда и уговорить, чтобы соврал Милуорд. Пусть эта хрюшка думает, будто мы с ним трахаемся как кролики. Хотя, наверное, пустая затея: Ланд скорее яйца свои с беконом поджарит, чем меня выручит. Пожалуй, я бы даже не уговаривала, а на коленях ползала перед типом, который... который похож на жирного стервятника!

Чарли закрыла лицо руками: вот, издергалась так, что собственный голос раздражает! Сидеть за тем столом в кабинете для допросов было ужасно, и это чувство не прошло. Она в ресторане, совершенно за другим столом, но по-прежнему ощущает себя преступницей.

– Господи, почему ты не сказала правду? Почему не объяснила, для чего встречалась с Ландом?

– Почему не рассказала, что Рут Басси одержима мной, что я напугана, что побежала за помощью к адвокату, а тот послал подальше? Нет уж, хватит с меня унижений!

Саймон схватил ее за руку:

– Чарли, они расследуют убийство, жуткое, страшное убийство. Поверь, на свете есть вещи важнее твоей гордости!

– Моей... гордости? Ты считаешь меня гордой? Да ты чудо-детектив! – воскликнула Чарли, но руку не убрала. Чем больше она распалялась, тем меньше точек соприкосновения с Саймоном чувствовала. Ну почему он реагирует совершенно не так, как она ждет?

– Ладно, закажу пиццу, – поднимаясь, объявил Саймон. – Ты точно ничего не хочешь?

– У тебя отщипну.

– Черта с два, я умираю с голоду! Две пиццы фунгис! – крикнул Саймон официанту.

«Правильно “две пиццы фунги”. Да, лингвист из него никакой», – подумала Чарли и, когда Саймон сел, не удержалась и указала на ошибку.

– Главное, что пиццы две, остальное неважно! – У него заметно поднялось настроение, хотя они ни о чем не договорились. Неужели дело в еде?

– Ты впрямь никогда не вешал картины? Что еще я о тебе не знаю?

– А что бы ты хотела знать?

– Саймон, мы обручены!

– Я в курсе.

– Господи, ужас какой! Ладно, сменю тему: где бы ты хотел жить, если бы мог выбирать?

– Трудно сказать. Я никогда об этом не думал.

– Так подумай!

– Ты серьезно? Сейчас я могу думать лишь о разорванном рте с золотыми крючками вместо зубов. По-твоему, Мэри Трелиз убила Джемму Краудер? Именно у Краудер была картина, которую она подарила Рут Басси? То есть получается, что Басси отдала картину Сиду, а тот отвез ее Краудер?

Об этом Чарли говорить не хотелось, только не сейчас. Сейчас хотелось сказать, что она мечтает жить в Торки. Ей всегда там нравилось. Именно в Торки у нее случился первый и единственный курортный роман.

Пиццу принесли на удивление быстро – ни горячую, ни холодную, а невнятно-среднюю. Чарли это не волновало, Саймона – тем более. Если что их и роднило, так это отношение к еде. Саймон вообще считал еду горючим, которым заправляются, чтобы не заглох мотор. Насытиться – и ладно, а чем – дело десятое. Еще на прошлой неделе он стеснялся есть при Чарли, а сегодня вел себя спокойно и уверенно, словно совместный ланч был для него чем-то привычным. Чарли сочла это прогрессом, как и четыре ночи, которые они провели вместе, не прикасаясь друг к другу.

– Я знаю лишь, что по отношению к своим работам Трелиз – сущий параноик, – сказала Чарли, едва ушел официант. – Может ли паранойя толкнуть на убийство – в нашем случае, чтобы забрать картину, – не знаю, но золотые крючки вместо зубов... Это очень... по-женски.

– Не согласен. – Саймон как дикарь раздирал пиццу руками, упорно не замечая ножа и вилки.

– Мужчине подобное в голову не придет, слишком... вычурно.

– Именно так работают мозги Сида! Он же мастер, творческая личность. Простыми и понятными его мотивы не могут быть по определению. Сама подумай: человек, признавшийся в несовершенном убийстве; атеист, тайком посещающий собрания квакеров...

– Вдруг его интересуют все основные религии? Вдруг в понедельник он квакер, во вторник индуист... – Чарли вздохнула: собственная шутка звучала плоско. – После ланча возвращаюсь в Спиллинг. Сделаю кое-что для себя лично – с Кэрри Гатти потолкую. Хочешь со мной?

– Нет.

– Надеюсь, не охотиться за Стивеном Элтоном у тебя мозгов хватит? – спросила Чарли, с подозрением взглянув на Саймона. «Ну, вроде бы помирились», – подумала она, вытащила из сумочки телефон и включила. – Оливия! – объявила она, прослушивая голосовое сообщение. – Зовет нас к себе. Я просила ее раздобыть побольше информации о Марте Вайерс.

– О ней ты нашим друзьям из столичной полиции не рассказывала, – заметил Саймон.

– Потому что она вряд ли связана...

– Так мы не идем к Оливии?

– Идем. Ей не терпится что-то мне показать. Впрочем, по опыту знаю, этим «что-то» может запросто оказаться фото очередного ребенка Анджелины Джоли в журнале «Хелло!». Тогда возьму совковую лопату и забью Лив насмерть.

– После сегодняшнего кошмара такие шутки не в тему! – Саймон прикончил первую пиццу и взялся за вторую.

Телефон Чарли завибрировал, стуча о тарелку.

– Лив?

– Ты ошибаешься, это не Лив. – Сэм Комботекра даже на элементарные вопросы давал исключительно развернутые ответы, чем очень веселил Чарли. – Это Сэм Комботекра.

– Уже догадалась!

– Саймон с тобой?

– Угу.

– Чарли, тут творятся странные вещи. Думаю, вам обоим стоит знать. Только если Пруст поймет, что я это с вами обсуждал...

– Успокойся, Сэм, он твой телефон не прослушивает! Так что за странные вещи?

– Вы уже встречались с Корал Милуорд? Это детектив-сержант.

– Да, утром.

– Похоже, они с Прустом здорово спелись. Он только что заявил, что на все обозримое будущее моя команда поступает в распоряжение детектива-констебля Даннинга. Ни подробностей, ни объяснений пока...

– Они не такие тупые, как кажется! – заключила Чарли. – Вас они заставят работать со спиллингской линией – Басси, Сид и Трелиз. Неплохо! – Она взглянула на Саймона. – Значит, нас все же услышали!

– Я ввернул, мол, жаль, Саймона с нами нет, и знаешь, что выдал Пруст? «Степень участия Уотерхауса в убийстве Джеммы Краудер еще предстоит установить». Поверить не могу!

Чарли повторила слова Пруста, и Саймон поморщился.

– Спроси Комботекру, что он ответил.

«Сам спроси», – подумала Чарли и хотела передать Саймону трубку, но тот махнул рукой. В чем дело? Неужели он злится на Комботекру?

– Закругляйся! – прошипел Саймон.

– Сэм, мне нужно...

– Пруст это для красного словца сказал. Он прекрасно понимает, с какой целью Саймон в понедельник оказался у дома Джеммы Краудер. Саймон следил за Эйденом Сидом, который, как уже известно, не только присутствовал на месте преступления, но имел мотив величиной... – Сэм запнулся, не в силах подобрать подходящее сравнение.

– Мотив? – Чарли подтолкнула Саймона, чтобы тот слушал внимательнее.

– Так ты не в курсе? – Комботекра вздохнул. – Не знаю, почему это меня удивляет. Некоторым ведь главное не дело раскрыть, а себе плюс заработать, верно?

– Сэм, ради бога, какой у Сида мотив?

– Краудер и ее сожитель Стивен Элтон тянули срок за неправомерное лишение свободы и нанесение тяжких телесных.

– Что?

– Элтон получил условно-досрочное освобождение в марте 2005-го, Краудер – через полтора года. Вот оно, гуманное правосудие!

Странно было слышать такое от Комботекры, он ведь в каждом обкуренном отморозке положительные черты ищет!

– Любители наносить тяжкие телесные повреждения редко превращаются в благочестивых квакеров...

– Насчет набожности и благочестия не знаю, но в апреле 2000 года они привязали беззащитную женщину к каменному постаменту в своем саду. Джемма Краудер целых три дня закидывала несчастную камнями и заставляла их глотать. Точнее, не камнями, а декоративным щебнем из сада, который та женщина для них спроектировала. Краудер и Элтон не давали ей ни пить, ни есть, ни пользоваться туалетом. Несчастная провела в больнице три недели и помимо страшных душевных травм наверняка заработала бесплодие...

«...Декоративным щебнем из сада, который та женщина для них спроектировала...»

– Господи боже мой! Сэм...

– Да уж, – вздохнул Комботекра. – После такого куда меньше скорбишь о трагической гибели Джеммы Краудер!

– Эта несчастная – Рут Басси. Это она была их жертвой.

13

5 марта 2008 года, среда

Я просыпаюсь с поразительно ясной головой. Где нахожусь, вспоминаю мгновенно. Комната кажется знакомой, хотя я впервые увидела ее лишь вчера вечером. Я уже привыкла и к белому в синюю клетку постельному белью, и к бежевому ковру с петлистым ворсом, таким жестким, что хоть в ванную стели, и к деревянным тумбочкам по обе стороны кровати, и к туалетному столику с трельяжем в одном конце комнаты, и к невысокому комоду в другом, и к желтым шторам с красными и золотыми кистями.

С первого этажа доносится шум: радио и звон посуды.

Я в Гарстед-коттедже на территории школы Виллерс, в том самом, который родители Марты Вайерс арендовали у администрации школы. Теперь здесь любит работать Мэри. «Там спокойно и безопасно». Из собственной жизни я переселилась в жизнь Мэри Трелиз.

Я откидываю одеяло. На мне розовая пижама с надписью «Кокетка», вчера ее натянула на меня Мэри, потому что сама я от усталости даже разговаривать не могла. Негромкое мычание манит меня к окну. Раздвинув шторы, вижу луга с мирно пасущимися стадами, стену, отделяющую ферму от территории школы, и круто поднимающуюся на склон холма тропу, которая ведет к каменной громаде с башней – главному зданию школы. Именно оно было на картине в доме Мэри.

Гарстед-коттедж притаился в низине неподалеку от школьных ворот. Вчера вечером Мэри сказала, что окна можно не зашторивать: «Сюда никто не заглядывает, ни девочки, ни учителя. Здесь мы словно отрезаны от внешнего мира!»

Открывается дверь, и заходит Мэри.

– Поздний завтрак! – объявляет она. – В принципе, можно считать его ланчем! – На ней серая футболка и синие пижамные штаны с узором пейсли, в кармане штанов угадывается пачка сигарет. Большую книгу с коленкоровым переплетом Мэри держит осторожно, потому что на ней заварочный чайник (судя по зеленому ярлычку, внутри чайный пакетик), чашка и бутерброд, слишком большой для маленького блюдца. – Надеюсь, тебе не каждый день приносят мятный чай и бутерброд с пастой «Мармайт»!

Что-то изменилось: Мэри я больше не боюсь.

Одно за другим в памяти всплывают события вчерашнего вечера. Объяснять Мэри ничего не желала – она хотела показать. В машине мы почти не разговаривали, сперва слушали радио, а потом она поставила диск «Дестинис чайлд». Когда зазвучало знакомое «Переживу», я удивилась: неужели Мэри прихватила диск из дома? Оказалось, таких дисков у нее несколько.

– Марта повесилась под эту песню, – бесстрастно проговорила она. – Странный выбор, правда? Раз задумала самоубийство, зачем песня о том, что можно со всем справиться, стать умнее, сильнее, решительнее?

– Может быть... – начала я и замолчала. Думать совершенно не хотелось.

– По-твоему, это черный юмор? Нет, вряд ли. Скорее, дело в надменности.

Я попросила объяснить, но Мэри нахмурилась и покачала головой:

– Не сегодня, иначе целыми и невредимыми не доедем! – Но тут же, забыв о стремлении к безопасной езде, достала из бардачка сотовый и позвонила в Виллерс. Вызвав некую Клэр, Мэри велела связаться с полицией, чтобы через два часа нас ждали у Гарстед-коттеджа.

– Зачем полиция? – удивилась я.

– Так нужно, – ответила Мэри и прибавила громкости, давая понять: все, хватит вопросов.

Едва мы въехали в высокие кованые ворота школы, впереди показалась полицейская машина. Клэр Дрейзи, директор по административно-хозяйственной части, пряталась от дождя под навесом деревянной пристройки к Гарстед-коттеджу. В пристройке хранились два старых велосипеда, лейка и картонная корова с желтой серьгой. Необычность происходящего я ощутила позже, а в тот момент сочла лишь наименее странным эпизодом престранной ситуации.

Клэр Дрейзи, облаченная в красный пеньюар и тапочки, держалась весьма недружелюбно.

– Запомни, Мэри, это в последний раз! – устало объявила она.

Предупреждала я Мэри, что в школе все, наверное, спят, а мы их разбудим, но она лишь отмахнулась:

– Их то и дело будят! Школа же с пансионом – у Виллерса огромная территория. Любительницы поспать среди преподавателей не выживают. Либо полноценный отдых, либо расположение начальства и карьерный рост.

Поразительно, но Клэр Дрейзи не спросила Мэри, из-за чего та просит полицию обыскать коттедж. Судя по обрывкам разговора, такой проверкой тут занимались далеко не впервые. Полицейский с Мэри вошли в коттедж и убедились: незаконно вторгшихся нет. Мэри хотела, чтобы он караулил нас до утра, но Клэр Дрейзи покачала головой.

– Не глупи, Мэри, это чересчур!

– На сей раз угроза реальная, и беспокоюсь я не только за себя, – парировала Мэри и ткнула в меня пальцем. Тогда я и заволновалась.

Завтрак в постель меня тоже волнует. После выходки Мэри в галерее Сола проникаться к ней признательностью не хочу. Неужели она хороший человек, даром что заставила меня страдать? Если да, то что это обо мне говорит?

А что это говорит о Стивене Элтоне и Джемме Краудер?

– Я могу назвать их имена, – заявляю я, когда Мэри вручает мне бутерброд. – Тех двоих, что жили в «Приюте ангелов». Годами я называла их Он и Она, даже когда писала тебе письмо, не сумела себя пересилить. Но теперь тебе все известно и я могу произнести имена вслух. Его звали Стивен Элтон, а ее – Джемма Краудер.

– Звали?

– Зовут.

– Я в курсе, – кивает Мэри.

– Что? – Голова идет кругом. Такое ощущение, что из воздуха выкачали кислород.

– Я должна о многом тебе рассказать.

– Ты не можешь знать их имена. Это... это просто невероятно!

– Лучше сядь! – просит Мэри и поднимает с пола бутерброд! Оказывается, я его уронила.

– Наша стычка в галерее Хансарда, когда ты заставляла продать картину, очень меня напугала. Ты так настаивала! Я тебе не поверила, подумав, что ты... В общем, я убедила себя, что ты желаешь мне зла, и решила... навести справки и выяснить, кто за тобой стоит. Кандидат оказался только один.

– Эйден?

– Да, Эйден.

– Но...

– Пока не расскажу, что он со мной сделал, смысла ты не увидишь. – Мэри садится на кровать и вытаскивает из кармана сигареты и зажигалку. – Солу я заявила, что хочу написать тебе письмо и извиниться. Твой адрес он мне не дал, только имя, хотите, дескать, пишите на адрес галереи. Я сгорала от стыда, точнее, сгорела бы, догадайся тогда...

– О чем?

– Почему ты так запала на мою картину. Ты же буквально вцепилась в нее, словно не могла без нее жить... Слышала об «Экстренном вызове»?

– Нет.

Мэри закуривает и жадно вдыхает дым.

– Это частное сыскное агентство в Роундесли. У меня там знакомый, которому я заплатила, чтобы собрал на тебя досье – всю подноготную. Я хотела иметь полную информацию.

– Тот мужчина в красной шерстяной шапочке с помпоном, который собаку выгуливал?

– Так ты его видела?

– Да, он без конца прогуливался мимо моего дома, в окна заглядывал.

– Значит, собака и шапочка не помогли? – усмехается Мэри. – А он уверен, что в образе собачника подозрений не вызывает! Надо будет спустить его с небес на землю! Этот тип немного клоун, но досье собрал. Так я узнала о религиозной семье, наградах за ландшафтный дизайн и... – Мэри делает паузу, словно не желая переходить к главному. – И о том, что случилось в апреле 2000 года, – о Джемме Краудер, Стивене Элтоне, судебном процессе...

По спине ползут ледяные мурашки. Какой-то чужак следил за мной и докладывал Мэри...

– Я и прежде пользовалась услугами того человека, поэтому знала, он любой скелет из шкафа вытащит. «Экстренный вызов», как правило, работает на страховщиков и интернет-магазины – мошенников разыскивает, но есть у них и пара детективов, которые специализируются на «особо деликатных» делах. – Мэри пожимает плечами. – Ну что тут скажешь? Мне очень жаль! Детектив следил за тобой несколько недель, в течение которых ты едва выходила из дома. Выяснив это, я чуть не умерла от стыда – вовсе ведь не собиралась лишать тебя работы и превращать в затворницу. Если бы с самого начала знала, что случилось в Линкольне! – Мэри закусывает губу. – Боюсь только, моя покаянная речь совершенно тебе не нужна. Как бы то ни было... Едва получив достаточно информации, чтобы понять: ты не сообщница Эйдена Сида, я сказала детективу: хватит!

– Но я видела детектива в воскресенье. И в понедельник...

– Когда нагрянули копы и стали расспрашивать об Эйдене, я запаниковала. Думала, все утряслось, но, очевидно, не угадала. О тебе я не вспоминала до утра понедельника, когда приехала Чарли Зэйлер и заявила, что ты живешь с Эйденом. Минут через пятнадцать после ее ухода позвонили из «Экстренного вызова» и сказали то же самое.

– Об Эйдене я впервые услышала в июне прошлого года, – начала я, понимая, что вообще-то в оправданиях не нуждаюсь. – Встретились мы в августе. Я искала работу, а Эйден – помощника.

– Получается, ваши дороги пересеклись из-за меня! Надо же... Вот еще один повод для самобичевания.

Надо бы возразить, что день встречи с Эйденом – лучший в моей жизни, но я не могу сказать так с чистой совестью. По крайней мере, пока не выясню, что он совершил. Да, я люблю его не безоглядно!

– Ты в курсе, что Эйден работал у Сола, прежде чем открыл собственную мастерскую?

Я качаю головой.

– Знакомство с Солом – еще одна причина, по которой я думала, что он тобой манипулирует. Уж слишком много совпадений! Боялась, картина нужна тебе лишь для того, чтобы отдать Эйдену.

Я прячу глаза. Хватит ли у меня решимости признаться, что случилось именно так, только позднее, не в июне, а после Рождества? Тогда я отправилась на Мегсон-Кресент за «Аббертоном», потому что картина понадобилась Эйдену.

– Я объяснила Солу, что меня сбила с толку твоя настойчивость, а он ответил, что если ты влюбляешься в картину, то всегда ведешь себя просто неразумно. – Мэри делает глубокую затяжку. – Ведь именно так вы с ним познакомились? По словам Сола, за картину, что стояла в витрине, ты была готова заплатить любые деньги. Я поняла, что ты не вешала мне лапшу на уши, а действительно влюбилась в «Аббертона».

– Вчера я видела у тебя другую картину, неоконченную, но чем-то похожую на «Аббертона». На тыльной стороне было другое название – «Бландфорд».

– И что с ней? – Мэри стряхивает пепел на ковер и растирает босой ногой.

– Они... Эти две картины – часть серии?

– А что? Да, они часть серии. В чем дело, почему ты спрашиваешь?

– Сколько всего картин будет в серии?

Мэри вздергивает подбородок: жест надменный, вызывающий, даже говорящий: да кто ты вообще такая?

– Не знаю, на сколько сил хватит.

Если хочу узнать правду, выбора нет.

– Картин будет девять. «Аббертон», «Бландфорд», «Гондри», «Дарвилл», «Марджерисон», «Родуэлл», «Уиндес», «Хиткот», «Элстоу».

Мэри кричит, словно я вонзила иглу ей в сердце, и складывается пополам.

– В чем дело, Мэри? Что страшного в этих названиях?

– Это он, он тебе сказал?!

– Сказал мне что? Кто они?

– Я не знаю, кем они были, – шепчет она. – Они не сказали, поразительно, да?

– Были... – Мое сознание медленно впитывает страшное слово. – Так они мертвы?

Мэри пытается взять себя в руки.

– Мертва Джемма Краудер, – отвечает она.

– Что?

– Ты знала, что ее выпустили из тюрьмы?

Я не хотела знать. Специально попросила, чтобы мне не сообщали...

– Рут!

– Нет! Нет!

В некоторых странах за соблазнение чужих мужей забивают камнями!

Мертва... Мэри сказала, что Джемма мертва?

– Вчера... – бормочет Мэри, – вчера ты появилась у меня в таком состоянии, ничего не слушала, как заведенная повторяла, что Эйден прячется в доме! А я полдня объяснялась с детективом из Лондона, он незадолго до твоего прихода убрался. Джемму Краудер застрелили – одну пулю всадили в голову, вторую в сердце.

Застрелили. Что же, вполне логично: люди, которые так себя ведут, сильно рискуют. «Одну пулю всадили в голову, вторую в сердце...»

Я пытаюсь осознать услышанное, когда Мэри говорит:

– Если тебе по-прежнему нужна правда, спроси, кто убил Джемму.

14

5/03/2008

Когда Саймон с Чарли выбирались из такси, Оливия смотрела в окно своей квартиры на первом этаже, а когда расплатились, уже стояла у двери.

– Лично мне плевать на Марту Вайерс, – вместо «привет» заявил Саймон и, повернувшись к Чарли, добавил: – Кэрри Гатти – вот с кем нам нужно разговаривать!

– Ты сказал – Кэрри Гатти? – переспросила Оливия. – Ушам своим не верю!

– Нет, я сказал – поехали отсюда, Чарли!

– Я бы на вашем месте осталась! – прожгла его взглядом Оливия. – Связь между Мартой Вайерс и вашим делом огромна, колоссальна, чудовищна! Или... дело не ваше? Кто кому помогает, вы столичной полиции или она вам?

– Тебя это не касается! – процедила Чарли.

Она еще злилась на сестру за вчерашнее. «Прости, Чарли, но новости плохие...» У Чарли в уме пронеслись ужаснейшие варианты: Саймона убили, ранили, взяли в заложники, но тут Лив устала от амплуа трагической актрисы и передала сообщение. На Саймона она тоже злилась: какого черта он Оливии сообщение оставил?! Вообще-то Чарли догадывалась, какого черта... Саймон прекрасно знал: она разозлится за то, что он угодил в переплет и втягивает ее в разбирательства со столичной полицией.

На службу им обоим не велели возвращаться до тех пор, пока они нужны Даннингу и Милуорд, но это можно было считать мелкой неприятностью. Чарли за свое место не держалась, а Саймона не отпустили бы даже те, кому он не нравился. Даже старший суперинтендант и старший констебль, которые терпеть его не могли.

– Ну, выкладывай свою оглушительную новость! – без особого энтузиазма сказал Оливии Саймон.

– Спасибо за позволение. Во-первых, хоть в Интернете и нет ни единого упоминания о гибели Марты Вайерс, готова спорить на миллион, что она совершила самоубийство.

– Менее расточительные и взбалмошные люди в таких случаях пятерку ставят, – заметила Чарли.

– Ладно, уговорила, ставлю миллиард! У Вайерс вышла одна книга, роман. Я разыскала его на «Амазоне». Главная героиня влюбляется в малознакомого мужчину и в результате ломает себе жизнь. В хвалебном отзыве на «Амазоне» даже есть слово «самоубийственный».

– Черт подери! – вырвалось у Саймона. – Да о несчастной любви добрая половина всех книг написана! «Анна Каренина», например. И что, разве Толстой покончил собой? Чарли, мы напрасно теряем время!

– Может, до конца дослушаешь? – рявкнула Оливия. – Когда я объявила Сенге Макаллистер из «Таймс», что Марта Вайерс погибла, та сразу спросила, не самоубийство ли это. В 1999 году Сенга написала статью под названием «Звезды нового тысячелетия» о пяти представителях разных направлений искусства, на которых в двадцать первом веке стоит обратить внимание. – Оливия сделала паузу, чтобы отдышаться. – Среди литераторов выбрали Марту Вайерс, причем по рекомендации самой Сенги. К тому моменту роман она еще не прочла, только рассказы, но даже по ним определила: Вайерс – самый талантливый и перспективный из начинающих писателей.

– Талант и перспективность непременно означают оригинальность, а роман о несчастной любви оригинальностью не пахнет, особенно если написан в 1999 году.

– Он что, серьезно? – спросила сестру Оливия.

– Не слушай его, Лив, давай дальше!

– Несчастная любовь бывает разной. Надеюсь, тебя, Саймон, она никогда не коснется!

– Что это значит, черт подери?

– Лив! – Чарли замахала руками перед лицом сестры. – Давай дальше!

– Впоследствии Сенга пожалела, что выбрала Марту Вайерс. – Судя по испепеляющему взгляду, Оливия не собиралась оставлять выпады Саймона безнаказанными. – Первый роман стал последним. Вайерс перестала писать.

– Смерть – причина серьезная, – заметила Чарли, – и, как правило, на писательскую плодовитость влияет отрицательно.

– Вайерс перестала писать вскоре после выхода романа. А вот другие «будущие звезды», которых Сенге порекомендовали музыкальные, театральные и кинокритики, впрямь стали знаменитыми.

– Например?

– Музыкальные критики отметили Пиппу Дауд.

– Она из группы «Капля сочувствия», – пояснила Чарли Саймону и повернулась к Лив: – С современной музыкой он, извини, не знаком.

– А кинокритики – Дуну Чемпиона.

– Бездарный хлыщ!

– И мультимиллионер в придачу, – едко напомнила Лив. – Наверное, трудно предугадать, чья карьера пойдет в гору, а чья заглохнет. Это же примерно как будущее видеть! – Перехватив раздраженный взгляд Саймона, Лив вернулась к конкретике: – Потом Сенга упомянула некий факт, но я о нем вспомнила, лишь когда она прислала статью, в которой остались только абзацы о Марте. Сенга выразилась так: «По крайней мере, не одна я пальцем в небо попала! С комиком и художником критики тоже лопухнулись!» Я решила, что речь о Мэри Трелиз.

– Что ей известно о Трелиз? – спросил у Чарли Саймон.

– Очень многое, – надменно ответила Оливия. – Что есть некая Рут Басси, зацикленная на Чарли, а у той – бойфренд, Эйден Сид, который считает, что убил художницу Мэри Трелиз, причем живехонькую.

– Ты ей и имена назвала?

Чарли вздохнула. Она впрямь рассказала сестре больше обычного. Срочно требовалась тема для беседы, не касающаяся «стены позора». История Рут, Мэри и Эйдена подходила идеально, но как рассказать историю, опуская имена?

– И что, если та художница – Мэри Трелиз? – раздраженно спросил Саймон. – Что, если Трелиз и Марта Вайерс вместе упоминались в статье 1999 года? Что с того, черт подери?

– Саймон, Лив пытается нам помочь! – возмутилась Чарли и посмотрела на сестру: – Связь между Мартой Вайерс и Мэри Трелиз ничего не даст. Мы уже ее знаем – они учились в частной школе Виллерс в одно и то же время.

– Ага, так вы оба уверены, что перспективным художником в той статье назвали Мэри Трелиз!

Саймон двинулся к Лив, готовый вырвать распечатки у нее из рук.

– Так ее или не ее?

– Нет, в статье написано вовсе не о Мэри!

– Хватит, мы потратили здесь достаточно времени! – Саймон двинулся к двери и бросил через плечо: – Пошли, Чарли.

– В «Таймс» написали об Эйдене Сиде! – объявила Оливия, вручая статью сестре. – Что, интересно стало? – Она криво улыбнулась, наблюдая за реакцией Саймона. – Я так и думала!

15

5 марта 2008 года, среда

– Когда погибла Джемма? – спрашиваю я.

– Полиция особо не распространялась, но думаю, что в ночь с понедельника на вторник, – говорит Мэри. – Их интересовало, чем я в то время занималась. – Она раскрывает окно и стряхивает пепел на улицу. Коровы теперь не мычат, а стонут, будто им больно.

Сорок восемь часов назад Джемма была жива.

– Почему полицейские решили поговорить с тобой? – вслух удивляюсь я, чувствуя, что голова работает поразительно четко.

Мэри убирает волосы за уши, но непослушные пряди снова падают на глаза. Лицо у нее худое, бледное, и волосы кажутся иссиня-черными.

– Когда Шарлотта Зэйлер сказала, что ты живешь с Эйденом Сидом, я не поверила. Но из «Экстренного вызова» поступило подтверждение, и у меня сердце упало. Взяв себя в руки, я поехала к багетной мастерской, остановилась неподалеку и стала ждать. Через некоторое время появилась Зэйлер с уже знакомым мне копом, детективом Уотерхаусом. Он был у меня в субботу и тоже расспрашивал об Эйдене. Они с Зэйлер вошли в мастерскую.

– Я при этом присутствовала, – говорю я.

– Вскоре они вышли и расселись по машинам. Уотерхаус далеко не уехал – притаился в конце улицы, а когда через пару минут появился Эйден Сид, сел в машину и покатил прочь от мастерской, Уотерхаус двинулся следом, а я – за Уотерхаусом. Таким нелепым конвоем мы добрались до Лондона. До Масвелл-хилл. – Мэри выжидающе на меня смотрит, явно рассчитывая на какую-то реакцию. – Тогда я вроде бы догадалась, куда направляется Сид, только логики в его плане не видела.

– Куда он направлялся? – сдавленно спрашиваю я. Уезжая, Эйден уверял, что ему нужно в Манчестер. Он врал, он каждый раз врал...

– Я знала, что Стивен Элтон и Джемма Краудер получили условно-досрочное освобождение. Мой приятель из «Экстренного вызова» потрудился на славу – раскопал и сообщил мне, где они теперь живут, где работают...

– И где они работают?

– Ты правда хочешь знать? – хмурится Мэри. – Стивен Элтон – механик в килбернском представительстве «Форда», а Джемма Краудер работает, то есть работала в Свисс-коттедже. Там есть центр альтернативной медицины под названием «Комнаты здоровья». Мой приятель сходил к ней на стоунтерапию. – Наверное, Мэри говорит о том собачнике в красной шапке с помпоном. «Мой приятель... Я и прежде пользовалась его услугами...» – О посещении центра он рассказывал, сияя от радости. Вот это работа! Сахар в меду! Еще бы, чек за лечение этот наглец мне принес!

– Стоунтерапия – это же массаж камнями? – бесцветным голосом спрашиваю я. – Камнями...

Мэри открывает рот, но не издает ни звука. Она ведь даже не подумала...

Джемма Краудер – целительница...

– Стивен был аптекарем, фармацевтом. А она – учительницей начальных классов.

– Ну, после тюрьмы прежние должности им не светили, а вот авторемонтная мастерская и шарлатанский медцентр – пожалуйста. Вероятно, в одних местах потенциальных сотрудников проверяют тщательнее, чем в других. – Мэри выбрасывает окурок в окно и обеими руками растирает поясницу.

– Они поселились в Лондоне?

– Да, в доме номер двадцать три «Б» по Раскингтон-роуд. Туда и направлялся в понедельник Эйден Сид.

– Но ведь он не знал о том...

– Знал, Рут, знал.

Ни за что в это не поверю! Эйден тайком от меня встречался со Стивеном и Джеммой? Быть того не может!

– Эйден свернул на Раскингтон-роуд, а Уотерхаус проскочил мимо. Когда он понял свою ошибку и вернулся, Эйден уже поставил машину у дома номер двадцать три. Совершенно не таясь. Я припарковалась вторым рядом в конце улицы. Такая участь постигла и многих других автомобилистов, поэтому Уотерхаус меня не заметил. Его внимание приковал Эйден, который чуть ли не бегом бежал к Масвелл-хилл-роуд.

– Зачем? – вырывается у меня. – Зачем Эйдену ставить машину у дома и куда-то идти?

– Понятия не имею! – раздраженно отвечает Мэри. – Знаю лишь, что Уотерхаус поспешил следом за ним.

– А ты?

– Нет. Пешком чересчур рискованно: мои волосы издалека видны. Едва оба скрылись из вида, я осмотрела дом. У кнопки звонка в квартиру Джеммы и Стивена стояли лишь их фамилии – Краудер и Элтон, те же, что и в газетах.

– «Динь»... Звонок на двери в «Приюте ангелов» называли «Динь».

В глазах Мэри вспыхивает отвращение.

– Под фамилиями бисерным почерком было написано слово «Мрачнолес».

– В Линкольншире они жили на Мрачнолес-лейн, – откашлявшись, поясняю я. – Иначе говоря...

– Иначе говоря, они решили назвать съемную квартиру в честь той улицы.

– Да, это в их духе. Точнее, в ее духе.

– Я позвонила в дверь, – продолжает Мэри. – Поражаюсь собственной отваге! Не спрашивай, как бы я поступила, если бы дверь открыли! Понятия не имею. Только дома никого не оказалось. Справа от двери там выступающее окно. В него я и увидела фотографию в рамке, одну из тех, что ты в письме описывала, – он целует ее в щеку.

Во рту вкус желчи. Та фотография... Я в белоснежной гостиной «Приюта ангелов», Стивен пытается меня поцеловать...

– Я сразу поняла, кто передо мной. Приятель из «Экстренного вызова» снабдил меня газетными вырезками со статьями о процессе, фотографиями и так далее. Лица я узнала без труда. Неудивительно, что тебе захотелось спасти Стивена от неволи, у него же вид потерявшегося ребенка!

– Они по-прежнему вместе... Он дал показания против нее, она пыталась взвалить вину на него, а они вместе! С теми же фотографиями на стенах...

– Стены украшали не только безвкусные фотографии, – зло объявляет Мэри. – Я разглядела кое-что еще.

– О чем ты? – Надо же, она заставила меня написать то письмо, хотя прекрасно все знала.

– Я осталась ждать в машине. Не для того ведь в Лондон приехала, чтобы просто так сдаться! Через некоторое время вернулся Саймон Уотерхаус.

– Он тебя видел?

– Нет, – качает головой Мэри, – его интересовал лишь дом Краудер и Элтона. Уотерхаус ходил вокруг, заглядывал в окна, а потом сел в машину. Совсем как я! Около половины десятого к дому подошли Джемма Краудер и Эйден Сид.

Надеюсь, я не вздрогнула от ужаса!

– Он открыл багажник, что-то достал и понес в дом. Что именно, я не увидела, была слишком далеко, а за машиной Эйдена стоял большой белый фургон, загораживая обзор. – Мэри наматывает длинную прядь на руку – В окнах зажегся свет, и Краудер задернула шторы. Тогда Уотерхаус и решил: с него хватит. – Улыбка Мэри полна презрения к человеку, не проявившему должную настойчивость.

– А ты нет? – угадываю я.

– Нет. Между шторами осталась щель, так что я прямо с улицы видела, что творится в доме.

Эйден был наедине с Джеммой Краудер!

Мэри ждет вопроса, но я не задаю. Вернее, не могу задать.

– Я услышала стук молотка. Эйден вбивал в стену крюк, чтобы повесить картину. Угадай какую!

И гадать нечего. Вариант только один. Мэри считает виноватой меня...

– «Аббертон», – отвечаю я. – Эйден вешал «Аббертона».

– Мой «Аббертон», – бесцветным голосом повторяет Мэри. – Моя работа оказалась у чужаков. И не просто у чужаков...

– Я отдала ее Эйдену в доказательство того, что он не мог тебя убить. Он как заведенный это повторял, никаких доводов не слушал. На «Аббертоне» стояло твое имя и дата – 2007 год, а Эйден сказал, что убил тебя много лет назад.

– Откуда ты знала про имя и дату? В июне, когда я принесла картину в галерею, их там не было.

Я рассказываю о «Вратах в искусство», стараясь излагать понятнее.

– Боже милостивый! – шепчет Мэри и кусает губы так, что проступает кровь. Когда она затягивается, фильтр краснеет, как от помады.

– Я отдала картину Эйдену и больше ее не видела. Он не объяснил, что с ней сделал. Мэри, пожалуйста, прости...

– Ну, подарок есть подарок, – звенящим голосом говорит Мэри. – Я подарила «Аббертона» тебе, ты – Эйдену, Эйден – Джемме Краудер.

– Что ты сделала? Ну, когда увидела картину?

– А что я, по-твоему, могла сделать? Села в машину и рванула домой. Когда уезжала, Джемма Краудер осталась наедине с Эйденом Сидом, живой и невредимой. Думаю, это многое говорит о твоем... сожителе.

– Почему полиция разыскала тебя, а не меня? – Впрочем, может, они и пытались. Вчера в дверь мастерской стучали несколько раз. Вдруг это из полиции приезжали?

– Какая-то местная кошелка заметила меня и давай расспрашивать. Следовало соврать, да я не сориентировалась. Хотя любопытная дура мне даже помогла: она видела, как я уезжаю, а потом услышала два выстрела. Уотерхаус к тому времени уехал, я тоже уехала, в квартире остались те двое. Уверена, тут даже копы разберутся!

Меня заполняет неприятное чувство. Неужели я предала Мэри? Нет, глупости! Она мне никто! Я люблю Эйдена и должна ему доверять. Намеренно он меня никогда не обижал, а Мэри обижала.

Тут меня осеняет: я ее простила. Раз простила Мэри, прощу Эйдена. И что потом? К чему приведет всепрощение?

– Я одна такая...

– О чем ты?

– Все это время я боялась... Боялась, что не смогу простить Эйдена, если узнаю правду, вернее, то, что считала правдой. Получилось наоборот, и теперь я боюсь, что прощаю его слишком легко, и не только его, людей вообще. Я прощаю Эйдена, тебя, Стивена с Джеммой... Стоит представить боль и страх другого человека... – Горло перехватывает.

– Как не позволить себе прощать людей? Об этом ты хотела спросить?

По щекам катятся слезы, но мне все равно.

– Помню, родители говорили: «Мы христиане, Рут. Христианам свойственно прощать». А я не хочу прощать всех и каждого!

– Почему? – строго спрашивает Мэри. Совсем как учительница, требующая домашнюю работу, которую следовало давно сдать.

– Потому что тогда я останусь единственной, кому...

– Думаешь, ты единственная, кому нет прощения? Этого боишься?

Неужели она меня поняла? Это чудо, маленькое чудо!

– Я настраивала Стивена против Джеммы, изо всех сил старалась разлучить их, искренне считая себя целомудренной благодетельницей за то, что отказалась заниматься с ним сексом. – Я утираю слезы. – Не понимала, что секс это только секс. Любовь – это когда есть нечто большее. Так или иначе, это лучше и безобиднее, чем манипулировать сознанием человека. Получается, со Стивеном я использовала ту же тактику, что мои родители со мной, но поняла это только на суде. Тому, что Стивен с Джеммой со мной сделали, оправдания нет, но разве я это не заслужила? Разве я их не спровоцировала?

– Начнешь прощать всех и каждого, можешь увлечься и простить родителей, – предупреждает Мэри. – Не думаю, что тебе это нужно. Разве они простили тебя, следуя своей всепрощающей христианской морали? Ты послала им письмо, и где ответ? И это люди, проповедующие милосердие! На словах!

– Нет, они и живут так. После... того происшествия они навестили меня в больнице, сказали, что простили Стивена и Джемму. И что я тоже должна простить. По-моему, я единственная, кто так и не заслужил их прощение.

– Следовательно, ты единственный человек на свете, который прощения не заслуживает. Худший человек на свете, так?

– Да.

Вопрос Мэри вскрыл невидимый нарыв. Этого я так боялась? Стоило встретиться лицом к лицу со своим страхом, и он улетучился, оставив лишь гулкую пустоту. Веки смыкаются. Спать...

Мэри осторожно касается моего плеча:

– Нет, не так. Рут, ты не худший человек, а по-настоящему уникальный. Неужели не понимаешь? Лишь тебе удалось задеть твоих родителей за живое. Ты накричала на них, высказала такое, что им никто сказать не отваживался. Физическое насилие простить несложно, если, конечно, ты не жертва. «Стивен и Джемма? Прощены! Они ведь лишь хотели убить нашу дочь! Сорвавший с нас розовые очки? Вот ему нет прощения!» Понимаешь, о чем я?

Вроде бы понимаю. Если способна простить Стивена и Джемму, значит, я лучше и милосерднее, чем мои родители, хотя и не христианка, и в Бога не верю. Мэри, Стивен, Джемма, мама, папа, я сама – может, я смогу простить всех.

– Я о том, что твои родители – жуткие говнюки. Пошли они куда подальше!

Я слабо улыбаюсь и прошу:

– А теперь расскажи про Марту и Эйдена.

Огонек в глазах Мэри гаснет, словно внутри перегорела лампочка или сели батарейки.

– С одним условием. Это моя история, поэтому судья и палач в ней я. Захочешь кого-то пожалеть или оправдать – пожалуйста, только не вслух. Я не так великодушна, как ты.

Я киваю. Мэри куда свободнее меня, особенно в отношении чувства вины. Она научилась жить со своим горем и даже обратила его себе во благо. Смогу я стать такой, как она, или навсегда останусь невидимым прокурором, строго наблюдающим за каждым своим шагом?

Мэри встает и опять закуривает.

– Эйден и Марта встретились на собеседовании. На факультете искусства кембриджского Тринити-колледжа выбирали младшего научного сотрудника. Должность получил Эйден, а Марта отчаянно храбрилась и потчевала народ болтовней о том, что все ее беды от денег. – Мэри улыбается. – Помню, у нас вела уроки практикантка, которая однажды спросила, сколько телевизоров в домах наших родителей. Больше всего оказалось у Мартиных – семь. Практикантка онемела от удивления. Эдакая луддитка, поборница всего естественного, она решила уточнить, в каких комнатах стоят телевизоры. Марта с ходу перечислила шесть: на кухне, в гостиной, в родительской спальне, в ее спальне, в комнате отдыха, в летнем домике. Практикантка спросила про седьмой, а Марта, безошибочно предугадав ответную реакцию, замялась. Практикантка настаивала, и Марта, покраснев, сказала: «В родительском самолете».

– У них был собственный самолет?

– Да, во всей школе таким чудом могла похвастаться лишь Марта. Вертолеты были, а вот самолет... Сейчас-то здесь многие ученицы на личных самолетах летают! Так или иначе, должность в Тринити-колледж Марта не получила вовсе не из-за денег. Как художника Эйдена ценили больше, чем ее как писательницу, и она прекрасно это понимала.

Перед глазами темнеет.

– Эйден – художник?..

– Ты не в курсе?

– Нет.

– Никогда не заставала Эйдена за работой и не видела его картин?

– Он не писал картины, то есть не пишет, – лепечу я. Мне словно рассказывают о чужаке, мало похожем на человека, которого я знаю. Или думаю, что знаю... – Если б писал, я наверняка бы увидела. Эйден... – опрометчиво начинаю я. Хотя почему бы и нет? Разве есть повод скрывать? – Когда мы встретились, он жил в комнате за мастерской. На стене там висели пустые рамы, он сам их сделал. Пустые рамы, без картин.

– Так он бросил писать? – тихо спрашивает Мэри, покачиваясь с пятки на носок. – Хорошо...

– Зачем Эйден это сделал? Зачем повесил на стены пустые рамы? – вслух вопрошаю я, а себе задаю совершенно другие вопросы. Почему Эйден не говорил мне, что знает о Джемме и Стивене? Каким образом он узнал о них?

– Сколько пустых рам в той комнате?

– Не знаю... Не считала.

– Больше десяти?

– Да.

– Около ста?

– Нет, намного меньше. Не знаю... пятнадцать... двадцать.

– Я точно знаю сколько. При случае пересчитай, увидишь, что я права.

Все, кроме меня, знают то, что не могут знать, а я не знаю даже то, что могла бы, обязана знать. Эйден из бедной семьи? Сколько телевизоров было в доме его родителей? Я лихорадочно вспоминаю все, что Эйден рассказывал о детстве. Он любил животных, хотел завести кошку, но не решался из-за родительского запрета. Он завидовал приятелям, у которых были собственные комнаты, потому что мечтал об уединении. Старшие брат с сестрой казались совершенно чужими.

– Их восемнадцать, – говорит Мэри. – Пустых рам восемнадцать.

ЗВЕЗДЫ НОВОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

«Таймс», 23 декабря 1999 года

Их имена вы еще не слышали, но очень скоро услышите. Писатель, художник, актер, комик, певец – этим молодым талантам Великобритании Сенга Макаллистер пророчит славу и богатство.

Сегодня в студии на Хокстон-стрит я встречаюсь с пятью потрясающе талантливыми людьми. Они участвуют в фотосессии для запущенного журналом «Вог» проекта «Новый талант, новый стиль», но в перерывах между укладкой, маникюром и выщипыванием бровей любезно согласились уделить мне по паре минут и рассказать, каково штурмовать заоблачные высоты славы.

Эйден Сид, художник

Молодой и перспективный – это про Эйдена. В тридцать два года он проходит аспирантуру при Национальной портретной галерее, а до этого целых два года наслаждался завидной должностью младшего научного сотрудника на факультете искусств в кембриджском Тринити-колледж. По словам Эйдена, среди соискателей значились не только художники, но и писатели, и композиторы, но он побил их всех. «Побил, конечно же, не в буквальном смысле! – смеется Эйден. – Вряд ли я талантливее других кандидатов. Мне просто повезло: кому-то понравилась моя работа». Скромность к лицу Эйдену, талантом которого восхищается весь мир искусства. В феврале следующего года в известной лондонской галерее «Тик-так» состоится его первая персональная выставка. Йен Гарнер, владелица галереи, называет Эйдена «виртуозом и чистым гением». Я поинтересовалась, в чем заключались его обязанности как младшего научного сотрудника. «В Тринити-колледж издревле покровительствовали точным наукам, а я в рамках своей должности покровительствовал искусству. Звучит напыщенно, но получилось именно так. Мне предоставили полную свободу творчества – позволили целыми днями заниматься живописью и платили жалованье. Сказка, а не должность! При этом научной степени у меня нет. Я простой художник и простой человек».

Простотой Эйден гордится. Он вырос в Калвер-Вэлли; муниципальный микрорайон, где жила его семья, иначе как гетто не назовешь. Его мать Полин работала уборщицей и умерла, когда Эйдену исполнилось двенадцать, а отца он никогда не знал. «Первая зубная щетка у меня появилась лет в одиннадцать. Я ей краски смешивал!» – вспоминает Эйден. Разумеется, мать-уборщица холст и кисти не покупала, поэтому Эйдену приходилось воровать в школе. «Я знал, воровать плохо, но без живописи не мог существовать. Вокруг пили, курили, а я рисовал как одержимый». В семье увлечение живописью сочли бы странным, и юный Эйден прятал свои работы в доме лучшего друга Джима. «Его родители жили совершенно в другом мире. Они всегда поощряли мое творчество». Ребенком и подростком Эйден рисовал на том, что попадется под руку, – на картонных коробках, пачках сигарет. В шестнадцать он бросил школу, устроился работать на мясокомбинат и за несколько лет скопил денег на колледж. «Работать было тяжело, – признается Эйден, – но я благодарен судьбе за те годы. В колледже я попал к великолепному преподавателю живописи, который сказал: “Эйден, настоящему художнику необходим жизненный опыт”. Полагаю, он прав».

Несмотря на очевидный талант и многочисленные предложения любителей искусства, Эйден еще не продал ни одной картины. Все, что он до сих пор создал, его не устраивает. Эйден работает медленно, усердно и готов отдать в чужие руки лишь безупречную, на его взгляд, картину. Такое впечатление, что самоцензура у него жесточайшая. «Сейчас параллельно довожу до ума восемнадцать картин. Я занимаюсь ими довольно давно и считаю, что лишь их можно представить на суд зрителей». Эти картины и появятся на февральской выставке в галерее «Тик-так». Они мрачные, гнетущие и, моде вопреки, образные. «Мода для меня – пустой звук! – с нескрываемой гордостью заявляет Эйден. – Можно использовать классические приемы и оставаться современным. Не понимаю тех, кто отрекается от векового знания и опыта. По-моему, это верх надменности. Моя цель – отталкиваться от мирового художественного наследия, а не начинать с нуля».

Я осторожно интересуюсь, будут ли продаваться работы, представленные на февральской выставке в галерее «Тик-так». «Боюсь, у меня нет выхода! – смеется Эйден и чуть серьезнее добавляет: – Разве цель выставки не в этом? Если откажусь продавать, Йен [Гарнер] не обрадуется!»

В общем, дорогие коллекционеры, становитесь в очередь! Интуиция подсказывает, что в ближайшие годы об Эйдене Сиде мы услышим еще не раз.

Дуна Чемпион, 24 года, актер

Точеный профиль Дуны вгоняет юных девочек в транс. Впервые перед широкой аудиторией Дуна предстал в роли Тоби, проблемного подростка из «Далекого странника». Благодаря хвалебным отзывам критиков карьера Дуны не пошла, а буквально взлетела в гору. «Я больше не ищу работу, – не скрывает радости Дуна. – Теперь работа ищет меня». Беглого взгляда на начало его карьеры достаточно, чтобы понять: его успех совершенно закономерен. По совету матери, регистратора частного стоматологического кабинета в Лидсе, Дуна прямо со сцены школьного театра отправился в Блейдвикский молодежный театр, который все чаще называют соперником Королевского национального театра. В Блейдвике Чемпион провел четыре года. «Сперва считал это классным предлогом не делать домашку, – признается Дуна, – но потом почувствовал: сцена – моя страсть». Страсть не осталась без награды – он получил Золотую медаль Бэнкрофта как лучший молодой актер. «Я понял, что иду верной дорогой, когда не стало отбоя от девочек! – шутит Дуна. – Какой мужчина откажется от женского внимания?!»

Когда Чемпион стал профессиональным актером, свои услуги ему предложили тридцать с лишним агентов. Дуна искренне верит в успех фильма «Блеск чешуи», который выходит на большие экраны в следующем году. Он играет больного шизофренией Айзека, семье которого после смерти отца-алкоголика грозит потеря родового гнезда. «Фильм держит в напряжении с первой до последней минуты и оставляет в душе неизгладимый след», – говорит Дуна. «Какова слава на вкус? – любопытствую я. – Такая же пьяняще сладостная, как кажется нам, простым обывателям?» «Она даже вкуснее! Я востребован, деньги лопатой гребу, – радуется Чемпион, а потом мрачнеет. – Честно говоря, слишком популярным становиться не хочу. Люблю пропустить стаканчик-другой в местном баре и чтобы на шею никто не вешался». Прости, Дуна, но спокойные посиделки в баре останутся в двадцатом веке!

Кэрри Гатти, 30, комик

Перво-наперво Кэрри уточняет: он парень, а не девушка, хотя мускулистый торс и низкий голос сомнений не оставляют. Дело в имени, которого он стесняется с детства. «Мама искренне считала его универсальным, вроде Лесли и Хиллари. Впрочем, на мой вкус, что Лесли, что Хиллари, что Кэрри – все равно ужасно! Мой девиз: мальчикам мужские имена, девочкам женские!» – смеется Кэрри. Почему же он не взял псевдоним? «Мама бы расстроилась!» Гатти отлично преуспел с тех пор, как написал «“Семерку Блейка” по Фрейду», дипломную работу на театральном факультете Плимутского университета. Он звезда Ай-ти-ви – играет в «Загробной жене», ситкоме от создателей «Отца Теда»{«Отец Тед» – ситком, в 1996 году получивший приз Гильдии писателей Великобритании.}, и недавно завершил рекламное турне вместе со Стивом Куганом{Стив Куган – английский актер, выступал в качестве продюсера, композитора и сценариста.}. Постоянные гастроли, постоянные шоу в театрах Вест-Энда – как же Кэрри справляется? «Каждое шоу выжимает меня как лимон, – признается Гатти. – Фактически целый день живешь ради тех двух часов. После шоу хочется выпустить пары, но у меня очень плотное расписание, поэтому нервные срывы – непозволительная роскошь». По словам Кэрри, он всегда любил смешить людей. «Я даже на уроках веселился! Сорванцы вроде меня особо не усердствуют, но учителя не злятся – кто злится на клоунов! Да, я смешил не только учителей, но и директора, хотя этого мизантропа лучшим комикам мира не развеселить!» Иначе говоря, лучшим комиком мира скромняга Гатти считает себя.

В студенческие годы Кэрри оттачивал свое умение в эстрадных клубах бок о бок с Джеком Табинером и Джоэл Рейнер. Звездным часом Кэрри стал «свободный микрофон» на концерте «Роллинг Стоунз» в Саут-банк-центре. Он тут же обзавелся собственным агентом и получил роль Нерда Неро в ситкоме Ай-ти-ви «Я думал, ты никогда не спросишь». Ситкому достался приз, а Кэрри вместе с комеди-клубом «Сайдсплиттерс» отправился в турне по Австралии и Новой Зеландии. «Мы стояли на борту лайнера с банками пива в руках и прикалывались: “Это называется работой? Офигеть!”»

Кэрри родился в Лэброук-Гроув и восьмилетним участвовал в программе для одаренных детей, которую проводило Управление народного образования Центрального Лондона. «По выходным хотелось играть в футбол с приятелями, а меня отправляли на мастер-классы Теда Хьюза{Тед Хьюз – английский поэт-лауреат.}. Я их ненавидел!» Мать Кэрри никогда не работала, отец долгое время служил охранником, а сейчас – совладелец фирмы «Сыщики Стейплхерста». «Так он сыщик?» – ахаю я. «Ага! – смеется Кэрри. – Только это все скучная офисная работа. Романтики вроде погонь, засад, слежки за обжимающимися парочками, увы, куда меньше, чем бухгалтерской нудятины». Родители Кэрри не получили хорошего образования и твердо решили: с их сыном такое не случится. «Они мечтали, чтобы я изучал литературу в университете, но у меня к литературе душа не лежала». Гатти бросил школу в шестнадцать, но через год вернулся: подростковые мечты – одно, а безработица – совершенно другое. «В общем, гонора поубавилось, – смеется Кэрри. – В университет я поступил, но изучал не литературу, а театральное искусство, хотя читать пришлось немало. Однако театр куда ближе к жизни, чем литература, – именно это меня притягивало. Что ждет Кэрри завтра? Камея в ситкоме Би-би-си «Смягчившийся мститель» и многое-многое другое – Гатти даже перечислять лень. «В следующем году я измозолю вам глаза и прожужжу уши: я буду повсюду». О чем же он мечтает? «Хочу сыграть в римейке “Семерки Блейка”. Самого Блейка, разумеется! Это – мечта номер один».

Пиппа Дауд, 23, певица

«Капля сочувствия» – единственная девичья группа, попавшая под крыло «Сбитого бомбардировщика», престижного продюсерского центра под руководством Николаса Ван Дер Влита, который работает с группой «Валун» и Эллисон «Розгой» Стивен. Пиппа Дауд – вокалистка «Капли сочувствия». «Не спрашивайте, на кого мы похожи! – вспыхивает Пиппа, когда я начинаю разговор с вполне предсказуемого вопроса. – Мы уникальны, и мне плевать, хорошо это для маркетинга или нет! Хотите понять, какие мы, послушайте наш альбом». Альбом я послушала, поэтому, набравшись храбрости, говорю грозной Пиппе, что почувствовала сходство с «Прифаб спраут», «Смитами», «Нью ордер» и группами такого рода. «Какого еще рода? – допытывается Пиппа. – Хорошего? Надеюсь, мы из групп, которые играют хорошую, качественную музыку». Пиппа и «Капля сочувствия» уже сфотографировались для обложки журнала «Дейзд энд конфьюзд». «Больной мозг», первый сингл альбома, мы услышим в январе. По мнению продюсера, он обречен на успех. «Мечтаешь о первой строчке в чартах?» – любопытствую я, надеясь, что этот вопрос всплеск эмоций не вызовет. «Крайне важно отделять промежуточные цели от конечных, – заявляет Пиппа. – Контролировать можно лишь себя, качество своего творчества, а потом будь что будет. Моя цель – стать лучшей исполнительницей в мире. Да, я честолюбива и этим горжусь. Я всегда мечтала стать лучшей. Стать самой успешной и продаваемой тоже классно, хотя для меня не так важно, как качество моей музыки».

Успех дался Пиппе непросто. Она родилась во Фроме, выросла в Бристоле, бросила школу в шестнадцать и с тех пор пробивалась на сцену. «У меня чума, а не карьера! – ухмыляется Пиппа. – Восемь лет без толку головой об стенку билась, уже думала – все, финиш, пора за ум браться! Концерты студенческих союзов результата не давали. Говорю, уже лапки вверх подняла и тут пересеклась с девчонками». «Девчонки» – пять других участниц группы: Кэти Маррей, Габи Бриджес, Сюзи Эйрис, Неха Дэвис и Луиза Торнтон. Пиппа встретила их на записи в брикстонской студии «Бабочка». Габи Бриджес, которая к тому времени уже имела контракт с «Сони мьюзик энтертейнмент» и связь с Ван Дер Влитом, пришла в восторг от голоса Пиппы и пригласила ее в свою только что созданную группу «Обелиск». В «Каплю сочувствия» группу переименовали по инициативе Пиппы. «“Обелиск” – тупое название! Что это, достопримечательность во Франции? В “Обелиске” я петь не желала, и выяснилось, что девчонкам он тоже не по нутру. Однажды я жаловалась им на родителей, которые мое увлечение музыкой никогда не одобряли. Так вот, я сидела без денег, а папа заявил, мол, у него ко мне лишь капля сочувствия, потому что винить следует только себя. Лучше бы стала бухгалтером, как он, и день-деньской в конторе штаны просиживала, вместо того чтобы ерундой заниматься! “Капля сочувствия” застряла в мозгу как заноза, ведь папа соврал. У него не было ни капли сочувствия! Почему он честно не сказал?! В общем, девчонки “Каплю сочувствия” оценили!» Пару месяцев спустя группа подписала контракт на три альбома.

Удивительно, но Пиппа не только вокалистка, но и менеджер группы. «Поначалу у нас был другой менеджер, но ничего путного из этого не вышло. Я оказалась куда полезнее и огромную часть работы делала сама. В итоге мы с ним распрощались». Дебютный альбом группы под интригующим названием «Почему ты не ушел, когда хотел?» выходит в марте. Ни о том, почему его так назвали, ни о песнях из альбома Пиппа распространяться не желает. «Тут замешан наш бывший менеджер, поэтому лучше не говорить ничего», – отмахивается она.

Конечная цель – еще одна запретная тема. «Для многих групп лучшая похвала – это если их песни звучат в “Жителях Ист-Энда”», – опрометчиво заявляю я, но Пиппа качает головой. «Пусть сначала декорации сменят! Видели, какие там обои в домах? Не желаю, чтобы мои песни ассоциировались с таким уродством!» Вот это да!

Марта Вайерс, 31, писательница

Писательница Марта Вайерс получила больше наград и восторженных отзывов, чем многие литераторы в два раза старше ее. Первый приз она получила в одиннадцать, на детском конкурсе рассказов, и с тех пор не останавливается. «Сколько всего у вас премий, наград и призов?» – любопытствую я. «Точно не знаю, – заливается краской Марта. – Около тридцати». Среди них престижная награда Кевени Шмидта и приз Альберта Беннетта за лучший рассказ. Рассказами Вайерс не ограничивается. В прошлом году издательство «Пикадор» выпустило ее дебютный роман «Лед на солнце» в твердом переплете, а в этом году – в мягкой обложке. «Блистательный дебют! – восторгается редактор Питер Страус. – Давненько молодые писатели не баловали нас ничем подобным». «Роман серьезный, – кивает Марта. – Надеюсь, вышло не слишком заумно! Во время работы я полностью растворилась в сюжете, хочу, чтобы и читатели в нем растворились». О романе Марта говорит без умолку. Его главная героиня, двадцатисемилетняя Сидони Кершо, на собеседовании встречает таинственного Эдема Сэндса и влюбляется в него без памяти. Вожделенную должность получает Сэндс. Сидони не может выбросить его из головы, хотя едва знает. Она ходит за ним как тень, пугает своей настойчивостью и в итоге доводит себя до отчаяния. «Немного... угнетающе», – робко говорю я, но Марта качает головой. «Угнетают только плохие книги!» – твердо заявляет она. – Возьмем “Американского психопата” Брета Истона Эллиса. Книга воодушевляет, потому что написана блестяще, сильно, по-настоящему гениально. В мире столько боли – эмоциональной, физической, душевной... Меня угнетают писатели, которые о ней молчат!»

Марта родилась и выросла близ Уинчестера, то есть сызмальства имела все не на блюдечке с голубой каемочкой, а на золотом подносе. Ее отец – инвестиционный банкир, а мать «при желании могла бы никогда не работать». Тем не менее работала она всегда, а сейчас открыла собственную школу тай-чи. Родовое гнездо Вайерсов – гемпширский особняк с восемнадцатью спальнями и бальной залой, вокруг – огромное поместье, которое театры охотно используют для опер и шекспировских постановок под открытым небом. Мать Марты увлечена искусством и всегда мечтала, чтобы ее единственная дочь занималась чем-то творческим. Вайерс-старшая – выпускница суррейской частной школы Виллерс. Семейную традицию нарушать не стали, и Марта тоже училась в Виллерсе. «Обожаю эту школу! – восклицает Марта. – Если у меня родится дочь, отправлю ее в Виллерс». «Гонораров писательницы хватит на Виллерс?» – удивляюсь я. «Мне повезло, – кивает Марта. – Благодаря родителям о деньгах могу не беспокоиться! Но как же не правы те, кто считает, что деньги избавляют от всех проблем! Помимо финансовых проблем существуют и другие. Я знаю писателей, которые вечно на мели, но куда счастливее меня!» Так она несчастна? Получила контракт на две книги с крупнейшим издательством страны, хвалебные отзывы на первый роман и... несчастна? «Очень беспокоюсь за следующую книгу, – признается Марта. – О чем она будет? Вдруг получится бледной копией первой? Вдруг годам к тридцати пяти я полностью испишусь?» Мой следующий вопрос о личной жизни: у Эдема Сэндса есть реальный прототип? «Иными словами, есть ли у меня бойфренд? Ответ отрицательный, – качает головой Марта. – Однако вкус неразделенной любви мне знаком, и в этом смысле роман автобиографичен. Понимаете, о чем я? – грустно улыбается Марта. – Порой деньги совершенно не помогают!»

Мартины слова вдохновляют на последний вопрос, который я задаю всем восходящим звездам. Итак, что они предпочтут: головокружительный карьерный успех со славой, фанатами, панегириками и так далее и несчастную личную жизнь или, наоборот, огромную любовь и карьерный крах?

– Какой детский вопрос! – фыркает Пиппа.

– Просто задали его неверно, – качает головой Эйден. – Дело не в славе и успехе!

– За себя говори! – усмехается Дуна, а я прошу Эйдена перефразировать вопрос.

– Мне важен не коммерческий успех, а сама возможность заниматься творчеством. Здорово, если твоя работа нравится людям, но для меня главное – в принципе создавать картины.

– Даже в ущерб личной жизни?

– Да, – решительно кивает Эйден. – Если так встанет вопрос, я предпочту работу. На первом месте у меня творческая самореализация, ощущение, что мое искусство чего-то стоит, вне зависимости от того, заметят его или нет.

Кэрри Гатти с Эйденом категорически не согласен и громко смеется над его заявлением.

– Так ты откажешься от большой и чистой любви, даже если на твои картины никто не взглянет? Нет, такое не для меня. Мне счастье подавай, а творчество побоку! Согласен, самореализация – это круто, но, мать вашу, я только комик, а не гениальный доктор, ищущий лекарство от рака!

Дуна Чемпион выбирать не желает.

– Я хочу и то и другое. Судя по вашему вопросу, это вполне реально. Безоблачное счастье для меня – это удовлетворение всеми сторонами жизни, включая профессиональную, то есть без карьерного успеха никак, правильно?

Да, этот Дуна парень не промах!

Марта единственная из пятерки колеблется.

– Официальный ответ – работа, – заявляет она и отказывается вдаваться в подробности.

Кого не заинтригуют такие слова? Я непременно прочту Мартин роман и ближе познакомлюсь с творчеством каждого из моих сегодняшних собеседников. Ведь каждого из них ждет оглушительная слава.

Запомните, я предрекла ее первой!

16

5/03/2008

– Это совсем неважно! – раздраженно воскликнул детектив-констебль Крис Гиббс. По приказу Комботекры они с Колином Селлерсом осматривали сторожку Рут Басси. Что именно ищут, ни тот ни другой не представлял. – Телка либо заводит, либо нет. Если у нее классные ножки, классные сиськи, классная попа, классное личико...

– Я и не говорю, что это помеха, – покачал головой Селлерс.

– Ну, тебе ни горб, ни проказа, ни вставные зубы не помеха. Ты трахаешь все, что шевелится. – Гиббс взглянул на входную дверь. Малькольм Фентон, арендодатель Блантир-Лодж, стоял на крыльце и с нетерпением ждал, когда полицейские уберутся и дверь можно будет запереть. – Киса, уже четыре утра, подтирайся, собирайся, выметайся! – Гиббс сквозь зубы процедил свою любимую скороговорку.

– Ладно, братан, не хочешь, не отвечай! – Селлерс похлопал его по спине. – Все понятно!

– Я уже ответил. Плевать мне с высокой вышки! Лучше Покорного спроси!

Фентон, он же Покорный, как называли его Селлерс и Гиббс за привычку к месту и не к месту вставлять «ваш покорный», шагнул в прихожую.

– Ну все, хватит! – заявил он. – Рут здесь нет, ничего плохого она не сделала. Ее квартира – ее личная жизнь, а вы в нее вторглись, сквернословите и если думаете, что я намерен это терпеть...

– Извините, мистер Фентон! – улыбнулся Селлерс. – Когда вернемся в участок, прослежу, чтобы он положил в копилку пять фунтов в качестве штрафа за брань.

– Плевать ты хотел на мое мнение! – буркнул Гиббс, едва Фентон вышел на крыльцо. – Добиваешься, чтобы я тебя спросил. Именно так ты себя ведешь, когда выпендриться хочешь! Ну, выкладывай! – Взяв проволочного оленя, он поморщился и поставил обратно. – Боже, это еще что за дерьмо?!

– Не люблю, когда ни рыба ни мясо! – объявил Селлерс. – Либо бразильская эпиляция, либо естественно густые заросли – чем гуще, тем лучше. Все, что посредине...

– Неужели ты бы сказал «нет»?

– Нет, я бы сказал, что люблю крайности. Пытаюсь выяснить, любишь ли их ты.

– Сколько можно повторять?! – с отвращением фыркнул Гиббс. – Мне по барабану! Твои «ни рыба ни мясо» для меня норма, лишь бы красивая и здоровая была!

– Есть у меня теория... По опыту знаю, ни рыба ни мясо – это большинство женщин. Они только о себе думают, о том, как будут выглядеть в бикини. На мужчин им плевать! Вот тебе якобы по барабану, но в идеальном мире... – Селлерс не договорил, потому что, отвернувшись от стола Рут Басси, увидел, что Гиббс вышел из комнаты. – Наверное, социологический опрос проведу! Если большинство мужчин со мной согласны... Тогда о столь важной проблеме придется заявить открыто, чтобы бабы сделали выводы.

– Заткнись и иди сюда!

– Где ты? – Селлерс нашел Гиббса в спальне и уже собрался выдать одну из своих фирменных шуток, когда его взгляд упал на стену. – Вот же мать твою!

– Она одержима Чарли! – прошептал Гиббс, глядя на статьи и фотографии. – Честно говоря, не верил, что найдем что-то интересное, а ты? Особенно до такой степени интересное! – Обернувшись, Гиббс наткнулся на самодовольную улыбку Селлерса. «Неужели все об интимных стрижках думает?» – ужаснулся он.

– Басси не одержима, она рекомендации выполняет, – сказал Селлерс. – Сейчас увидишь! – Он вышел в коридор и вернулся с раскрытой книгой в одной руке и закладкой в другой. – Хорошо, что я думал о деле, когда вы с Покорным меня доставали! – Селлерс вручил книгу Гиббсу и подождал, пока тот прочтет нужный абзац.

– И что с того? Раз Басси интересуется таким дерьмом, значит, у нее серьезно подтекает крыша, и только! – Гиббс кивнул на стену: – Она это в книжке отрыла, и что дальше?

– Вероятно, крыша у Басси подтекает, но для Чарли она не опасна. Разве не в этом главное? Что ты делаешь?

Гиббс прижал трубку к уху.

– Звоню Уотерхаусу. Если бы какая-то дура оклеила стены фотками моей девочки, я хотел бы это знать!

– Нам же запретили...

– Говори что хочешь, – рявкнул Гиббс. – И ты, и твой Пруст тоже. Целуй его, жопу ему лижи, а я верю Комботекре! Уотерхаус ничего не сделал, то есть ничего за рамки выходящего!

– Я и не утверждаю, что сделал!

– Плевал ты на дружбу, да?

– Слушай, решать тут не нам! Если Снеговик узнает, что вы с Комботекрой за его спиной снабжаете Уотерхауса информацией, меня со службы не уволят. – Селлерс выхватил у Гиббса сотовый и поднял высоко над головой. – И тебя тоже, если глупостей не наделаешь!

– Это из-за Стейси, да? Из-за того, что Чарли ее подначила? Ну, тот прикол с вибратором...

– Конечно, нет!

– Конечно, да! Меня не проведешь, я-то тебя как облупленного знаю! Все твои проблемы в бабах! С чего начался разговор об эпиляции? С дочки Пруста! Возьму и доложу об этом шефу!

Селлерс отступил к двери, вид у него сделался испуганный.

– Да не бойся ты, не доложу! – ухмыльнулся Гиббс. – Главное, знай свое место и не выеживайся шибко. А сейчас верни-ка мне гребаный мобильник!

* * *

– Где она? – Детектив-сержант Корал Милуорд постучала кольцами по внутренней стороне стола. – Я уже два сообщения оставила, а она не отвечает.

– Чарли что-то про галерею говорила, – вспомнил Саймон. – Где детектив-констебль Даннинг?

При упоминании имени коллеги глаза Милуорд потемнели.

– Точно не на «Белый куб» смотрит!

– Что еще за куб?

– Сержанта Зэйлер спросите! Она, похоже, страстная любительница искусства.

– А Даннинг искусство не любит?

– Откуда мне знать?!

– Дело в лосьоне после бритья?

– Что, простите?

– Из-за лосьона вы Даннинга недолюбливаете?

Милуорд перестала стучать кольцами и сложила пухлые руки на столе. Она переоделась, выбрав белую блузку с перламутровыми пуговицами.

– Так сплетники не врут? – поинтересовалась она. – Бестактность – ваша отличительная черта.

– Пусть так, но я на вашей стороне! Вы больше улыбаетесь и меньше воняете!

– Не уводите разговор в сторону! С чего вдруг вашу невесту в галерею потянуло? С моим делом это как-то связано?

– Лучше ее спросите.

– Нам известно, что Эйден Сид был художником. – Милуорд подалась вперед. – Талантливым, перспективным! Удачно провел дебютную выставку, а потом бросил писать. Почему? Намеренно успешно развивающиеся карьеры не губят. Хотя вы вот губите...

– Понятия не имею почему.

– Не имеете, значит? Я вам не верю.

– Ваша проблема! – пожал плечами Саймон.

– Сол Хансард тоже не в курсе. Вот ему я поверила.

– С какой радости Сиду откровенничать с Хансардом?

Милуорд демонстративно показала, что колеблется и не может решить, вводить ли Саймона в курс дела. Напряженная тишина длилась чуть ли не полминуты.

– Когда в Лондоне состоялась его первая и последняя выставка, Сид работал у Хансарда. И когда бросил живопись, решив заняться багетами, – тоже.

– Сид работал у Хансарда? – Саймон нахмурился. – Рут Басси тоже работала у Хансарда, прежде чем перейти к Сиду.

Корал Милуорд явно ждала продолжения. И дождалась.

– Мэри Трелиз была клиенткой Хансарда – рамы у него заказывала.

– Только не когда там работал Сид. Позднее. А затем она переметнулась к владелице лондонской галереи, той самой, которая в феврале 2000 года устроила персональную выставку Сида. Это галерея «Тик-так» на Шарлотт-стрит. Туда ведь отправилась Зэйлер, верно?

– Чего бы вы добились без нас с Чарли?!

– А чего я, собственно, добилась? Кроме того, что заполучила двух идиотов, которые сами себе упорно роют яму.

– Хансард упомянул, что Басси и Трелиз встречались в его галерее. Встреча переросла в ссору, а ссора – в насилие... Эйден убил Джемму Краудер из мести за то, что она сотворила с Рут Басси. По той же причине он собирается убить Мэри Трелиз и, вероятно, Стивена Элтона, если только признание Элтона и тот факт, что в надругательстве над Басси он лично не участвовал...

– Так вы в курсе? – улыбнулась Милуорд. – Еще утром ничего не знали!

– Вы же мне ничего не сообщили! – Саймон отчаянно сдерживал гнев.

– А кто сообщил? Мне кажется, вам известно чересчур много. Если выясню, что вы тайком от меня связывались с Басси, Сидом или Трелиз...

– Ни с кем из них я не связывался, и вы, видимо, тоже! Как ведутся их поиски?

– Радуйтесь, что это не ваша головная боль! – посоветовала Милуорд. – Моя головная боль – главный подозреваемый...

– Вы о Сиде?

– Нет, я не о Сиде.

– Взлома квартиры не было, верно? Значит, кандидатов лишь двое – Сид и Элтон.

– У меня есть и подозреваемый, а у него – мотив, – продолжала Милуорд, словно не услышав последней фразы. – Все еще не окончательно, но я над этим работаю. На втором... нет, двадцать втором плане расследования ваша дурацкая головоломка с Сидом, Трелиз, Басси, Хансардом...

– На двадцать втором плане? – потрясенно переспросил Саймон. – Вы ошибаетесь! В чем дело, я еще до конца не разобрался, но в одном уверен: моя, как вы изволили выразиться, дурацкая головоломка – центр расследования, которое вам не завершить, если ее не разгадаете.

– Уотерхаус, вы надменный говнюк!

– Да, я в курсе.

Казалось, Милуорд сейчас влепит ему пощечину.

– У меня есть подозреваемый, у него – мотив, – повторила она, – а что есть у вас? Фантастические удушения, картины, исчезающие с выставок, непонятные предсказания про девять картин, которые, по версии Сида, Мэри Трелиз еще не создала, но непременно создаст. И все это я должна воспринимать серьезно?

– Нет, – отмахнулся Саймон, – вы должны выбросить мои дурацкие головоломки из своей драгоценной головы и не растрачиваться по пустякам. Вот только ненаписанных Трелиз картин не девять, а восемь.

– Девять, – хмуро поправила Милуорд, заглядывая в свои записи.

– «Аббертон», первая картина серии, уже написана.

– Не нравится мне этот бардак вокруг моего расследования! – Милуорд шумно захлопнула папку. – Очень не нравится! Откуда Зэйлер известно, что в ночь убийства из квартиры жертвы исчезла картина? Откуда она знает, что это та самая картина?

– Чарли не знает, а лишь предполагает!

– Так! – судорожно выдохнула Милуорд. – В багажнике машины Сида мы нашли картину. «Аббертон»... На мой вкус, чересчур странно и непонятно, хотя в отличие от дряни, которую нынче проталкивают как искусство, в ней что-то есть.

Саймон покачал головой, пытаясь осмыслить услышанное. Что за ерунда! Сид мог бросить машину – и утром он сам привел Милуорд несколько веских причин, – но не «Аббертона», только не после того, как снял его со стены, а еще раньше застрелил Краудер, выбил ей зубы и заменил их крючками. «Аббертон» для Сида – святыня, он ни за что не оставил бы полотно в багажнике!

Думай, думай! Сид подарил Краудер картину – других вариантов тут нет, – потом убил ее и забрал картину. Зачем? В этой части цепочки смысла не просматривалось. Почему же он, Саймон, лишь сейчас заострил на этом внимание?

– Стивен Элтон твердит, что Лен, он же Эйден Сид, не мог убить его жену. – Голос Милуорд доносился словно издалека. – Они, мол, «по-настоящему дружили». Сид частенько ночевал у них, когда в Лондоне задерживался. Догадываюсь, о чем вы думаете, поэтому скажу сразу: романов с Краудер Сид не крутил – в этом Элтон не сомневается. Дескать, неверность Джемма считала ниже своего достоинства. В отличие от издевательств над беззащитной женщиной, – сухо добавила Милуорд, – которые ее совесть явно не обременили. Я видела и как Элтон лжет, и как правду говорит. Так вот, о верности Джеммы он не солгал.

– Я и не считал, что они с Краудер крутили роман! – заявил Саймон. Он же видел, как Джемма с Эйденом шли по улице. Они держались не как любовники – это Саймон знал точно, хотя сам ничьим любовником пока не был. «Ты девственник?» – год назад спросила Чарли, а он так и не ответил.

В кармане Саймона ожил сотовый.

– Давайте, давайте! – кивнула Милуорд. – Если это Зэйлер...

– Нет, не она! – К удивлению и радости Саймона, на экране высветилось имя Гиббса, а не Комботекры. Он внимательно выслушал Криса, а отвечать старался односложно, чувствуя пристальное внимание Милуорд.

– Все в порядке? – поинтересовалась она, когда Саймон спрятал телефон в карман.

Самые лучшие мысли всегда появлялись у Саймона внезапно, как вспышка молнии или выброс адреналина в кровь. Эта не стала исключением.

– Краудер сперва убили, а потом изуродовали, или наоборот?

– Все увечья посмертные. А что? Почему вы спрашиваете?

– А как насчет орудий убийцы? Пистолет, молоток, нож, которым он разрезал губы... Вы что-нибудь нашли?

Как и предполагал Саймон, Милуорд покачала головой. Убийца не бросил свои жуткие инструменты, потому что собирался использовать снова. Вряд ли убийца новичок, он любит мелодраму и умеет устраивать жуткие шоу...

– О Марте Вайерс когда-нибудь слышали?

– О писательнице? – удивилась Милуорд. – Она тут при чем?

– Так слышали?

– Да, примерно час назад. Они с Сидом участвовали в совместном проекте «Таймс» и «Вог»...

– Я в курсе! – перебил Саймон. – Мэри Трелиз написала посмертный портрет Марты Вайерс, с петлей на шее ее изобразила.

В глазах Милуорд вспыхнуло недоверие.

– Шутите, да?

– Отнюдь. В том же проекте участвовал и Кэрри Гатти – как комик. Очень смешным он вряд ли был, потому что в итоге стал частным детективом. За Рут Басси следил именно он.

– По чьему заказу? – прищурившись, спросила Милуорд.

– Понятия не имею! Велите Прусту снять запрет, тогда я вернусь на службу и выясню.

– Сами выясним! – процедила Милуорд. – Тут подумать нужно. Мэри Трелиз написала портрет Марты Вайерс? Как же они...

– Вы ее допросили?

– Кого, Трелиз? Работаем над этим! (По ответу Саймон понял: в данный момент Трелиз находится где угодно, но не в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент.) Соседи, заметившие вас у дома Краудер и Элтона, видели старуху. К сожалению, все их мысли были о вас, а не о ней, но в одном они уверены...

– Лицо старухи бледное, с глубокими морщинами? – догадался Саймон.

Милуорд кивнула.

– Мы опросили маргиналов с Мегсон-Кресент – они в один голос твердят, что Трелиз выглядит старше своего возраста.

Значит, в ночь убийства Трелиз была у дома Джеммы Краудер.

– Не думаю, что Марта Вайерс совершила самоубийство! – заявил Саймон.

Милуорд швырнула ручку на стол.

– Даже не знаю, линчевать вас или на работу к себе взять.

Ни один из вариантов Саймону не улыбался. У Милуорд он работать не хотел. Он хотел работать у вероломного ублюдка Джайлза Пруста.

– Верните меня на службу в Спиллинг, – попросил он. – Тогда наша команда поможет вашей. Они и так помогают, только со мной будет в три раза эффективнее. – Вообще-то Саймон не собирался угрожать Милуорд, но вышло именно так. – Решать вам. Теперь знаете, что делать, если хотите сотрудничать.

* * *

Когда Чарли вошла в галерею «Тик-так», Йен Гарнер даже не улыбнулась.

– Что-то полиция балует меня вниманием – каждые пять минут заглядываете! Жаль только, не покупаете ничего. – Йен стояла у витрины и ставила в прозрачную стеклянную вазу искусственные розы, красные, желтые, белые. Вместо росинок на лепестках блестели крошечные бусинки.

– С другими вашими «гостями» я никак не связана, – заявила Чарли. – Они из столичной полиции.

– Можете объяснить, в чем дело?

– Полагаю, вам они сообщили больше, чем мне, – сказала Чарли и, чтобы Йен не успела почувствовать фальшь, зачастила: – Помните, вы рассказывали о талантливом художнике, который бросил живопись после первой же удачной выставки? Его звали Эйден Сид?

Йен кивнула.

– Поэтому Мэри Трелиз и выбрала вашу галерею, – пояснила Чарли, чувствуя, что откровенничать с Йен вовсе не обязана.

– Мэри знала Эйдена? – Изумление Йен казалось искренним.

– Сама она утверждает, что нет. Не припомните, чтобы Эйден упоминал имя Мэри Трелиз?

– Да я восемь лет с ним не разговаривала, – пожала плечами Йен. – Нет, вряд ли. Прозвучит глупо, но... год назад, когда Мэри появилась здесь и приказала сделать раму для картины, ее имя показалось знакомым. Тогда я списала все на дежа-вю, хотя, может, Эйден все-таки о ней говорил.

– А Марту Вайерс он случайно не упоминал?

Глаза Йен стали совсем круглыми.

– Мартой Вайерс звали мертвую писательницу, портрет которой написала Мэри. Вы произнесли имя, и я сразу вспомнила, хотя слышала о ней не от Эйдена. Ой, шип! – вскрикнула Йен и высосала кровь из ранки. – Люди фыркают, глядя на шелковые цветы, а я их люблю. Это же не фальшивка, а образ. Удивляюсь людям, которые натюрморты с вазами покупают, а над шелковыми розами смеются! – Чарли только показалось или Йен впрямь стрекотала, чтобы скрыть нервозность?

– За пару месяцев до лондонской выставки об Эйдене писали в «Таймс». Статья называлась «Звезды нового тысячелетия».

– В качестве рекламы ничего лучше не придумаешь, – кивнула Йен.

– Так вы из статьи Марту Вайерс не помните?

– Нет, – покачала головой Йен. – Значит...

– Марта – одна из тех пяти звезд.

Йен уронила розу и ущипнула себя за шею.

– Вы уверены? – спросила она. – Хотя конечно уверены, глупый вопрос. Сейчас из той пятерки помню лишь Эйдена. Я и статью всю не сохранила, только части об Эйдене и «Тик-таке». Я не пропускаю информацию о своих выставках...

– Вчера вы говорили о закрытых показах, – напомнила Чарли. – Это что-то вроде закрытой вечеринки для родственников и друзей художника?

– Художника и галереи. Приходят коллекционеры, критики, владельцы других галерей... – Йен осеклась. – Да, вы правы.

Чарли как чувствовала: сам вопрос задавать не придется.

– Кто-то из «восходящих звезд» был на частном показе. Эйден точно об этом говорил, хотя не факт, что с радостью.

– Почему?

– На их совместной фотосессии возникли какие-то трения. Подробности я не знала даже тогда, но, по-моему, кто-то из «звезд» назвал Эйдена напыщенным гордецом. Совершенно незаслуженно! – запальчиво добавила Йен. – Порой он действительно казался чересчур честным и напористым, а вот напыщенности в нем не было ни капли!

– Значит, Марта Вайерс вполне могла присутствовать на частном показе?

Йен пожала плечами.

– И Мэри Трелиз тоже?

– Да, вполне. В тот вечер здесь царил полный хаос, на закрытых показах всегда так. Я носилась как угорелая, гостей было видимо-невидимо. Поэтому никого лично я не запомнила, только одну большую толпу.

– Ничего странного в тот вечер не случилось? – спросила Чарли. – Любая мелочь пригодится!

– Вроде бы нет... Две покупательницы чересчур громко спорили, покупать картину или нет. Едва не подрались! Мать и дочь, представляете! Еще тогда подумала, что сама бы не отважилась указывать матери, упокой, Господи, ее душу, как тратить ее деньги. Прямо перед художником ругались – невероятно, до чего бестактны люди! «Не стоит она двух тысяч!» – «Нет, стоит!» В таких случаях я, как правило, помалкиваю, но тут не выдержала и назвала дочь сумасшедшей.

«Что же тут сумасшедшего? – подумала Чарли. – Две тысячи фунтов за картину? Это целое состояние, черт подери!»

– Понимаю, если бы они не могли позволить себе такой расход, – продолжала Йен, – но тут все было иначе. Дочь назвала картины «холодными и безжалостными», в них живет «порочная душа». Ерунду несла, мать расстраивала, ну я и объяснила, что о ней думаю. Слава богу, Эйден ничего не слышал!

– А о личной жизни Эйден никогда не рассказывал? – поинтересовалась Чарли.

– Только в шутку. Когда мы готовили галерею к его выставке, Эйден рассказывал о назойливой поклоннице. Нет, по-настоящему он не беспокоился, – улыбнулась Йен, – женское внимание ему льстило.

– А что-нибудь конкретное можете вспомнить?

Йен наморщила лоб.

– По-моему, он заявил, что умывает руки, пусть девушка сама решает, все равно его доводы не слушает. Это прозвучало чуть ли не издевательски! Я сказала что-то вроде: «Тяжело бремя популярности», а Эйден захохотал. Еще о судьбе говорил, дескать, сама судьба вновь и вновь их сталкивает.

«Назойливая поклонница ниспослана судьбой? Ничего себе!» – с удивлением подумала Чарли.

– Имя той поклонницы Эйден не назвал?

– К сожалению. Да я бы и не вспомнила, восемь лет прошло.

– А фотографии не сохранились? Ну, с закрытого показа? Вы же сказали, что собираете информацию о выставках...

– Вот это мысль! Я всегда фотографирую выставки. Найти ту папку?

– Да, пожалуйста! – попросила Чарли.

Разве так уж невероятно, что на фотографиях окажется Мэри Трелиз, или Марта Вайерс, или сразу обе? Тогда фотографии станут очередным доказательством связи между ключевыми игроками, но не прольют свет ни на характер связи, ни на саму игру. Марта с Мэри вместе учились в Виллерсе. Может, они дружили?

Чарли вспомнилось лицо Мэри, когда та сказала: «Не меня». Неужели Эйден Сид убил Марту Вайерс? Он помог Марте повеситься, а теперь, годы спустя, врет, что задушил ее лучшую подругу? Нет, это чересчур! Да и зачем убивать «через повешенье»? «Чтобы инсценировать самоубийство», – услужливо подсказало сознание.

– А Марта Вайерс могла быть той назойливой поклонницей? – не рассчитывая на ответ, спросила Чарли.

– Понятия не имею. Наверное, да, а что? – Йен вытащила из стола папку.

– Незадолго до гибели у Марты вышел роман «Лед на солнце». О молодой девушке, которая встречает на собеседовании мужчину, влюбляется в него, начинает преследовать...

– Боже милостивый! – ахнула Йен. – Эйден говорил, что с той девушкой впервые столкнулся на собеседовании. Сейчас вы сказали, и я сразу вспомнила. Да, так и было! Я еще поинтересовалась, не запала ли она на него из-за вожделенной должности.

«Спокойно, не радуйся раньше времени! – осадила себя Чарли. – Это лишь новая зацепка, новая порция вопросов».

– В романе Марты главного героя зовут Эдем Сэндс – инициалы те же, что у Эйдена Сида.

Йен бегло просмотрела содержимое папки и вручила Чарли несколько снимков:

– Боюсь, здесь ничего интересного.

Почему-то вид Эйдена потряс Чарли до глубины души. На фотографиях он был в костюме и куда худее, чем во время их последней встречи. Он улыбался в объектив, но очень натужно, словно не знал, надолго ли этой улыбки хватит.

– Эйден казался вам счастливым?

– Трудно сказать, – развела руками Йен. – Порой он излучал задор и позитив – эдакий миляга, душа компании, а порой замыкался – не достучишься, не дозовешься. По-моему, в жизни Эйдену не очень везло.

– Почему вы так считаете?

– Заранее опасалась этого вопроса! – невесело улыбнулась Йен. – Даже не знаю, дайте подумать. – Пауза растянулась настолько, что у Чарли мелькнуло дурацкое предположение: «Вдруг Йен ждет разрешения подумать?» – Наверное, из-за его поведения. Эйден и разговаривал, и цели свои преследовал так настойчиво, даже напористо, словно иначе бы его не услышали и не поняли. Я частенько думала о его семье. Если память мне не изменяет, у Эйдена есть брат и сестра, но намного старше. Так или иначе, никто из родственников не пришел не только на закрытый показ, что само по себе странно, но и на выставку, которая продолжалась целый месяц.

Фотографии закрытого показа особого интереса действительно не представляли. Насколько разобрала Чарли, Эйден чаще всего писал людей, эдакие портреты в интерьере. Почему-то внимание привлекла одна работа: женщина среднего возраста стояла на лестнице и смотрела вниз на молодого человека, почти мальчишку, который демонстративно от нее отвернулся.

– Видите, как он создает ультрасовременные образы, используя подчеркнуто традиционную технику? – спросила Йен.

Картина поражала реалистичностью – ни дать ни взять фотография. Чарли прониклась ее настроением, но понимала, что на стену нечто подобное в жизни не повесит. Дома хочется отдохнуть, а полотно буквально источало напряжение. Написанные Эйденом люди – неужели любовники? – явно ссорились.

– Как называется эта картина? – полюбопытствовала Чарли, словно название могло расставить все точки над i. Будь она на месте художника, назвала бы ее «Ссора из-за...» и дальше указала причину. Зачем писать картину, если никто не поймет замысел?

Йен достала из папки глянцевый буклет.

– Это каталог выставки, – пояснила она.

На фотографии картина с лестницей шла под номером двенадцать и, согласно каталогу, называлась «Спрос и предложение». «Час от часу не легче», – подумала Чарли. Под номером одиннадцать в каталоге напечатали портрет толстяка в ванне – жирные складки на груди и шее напоминали горные цепи.

– Все названия чересчур... – Чарли потрясенно замолкла. Руки мелко-мелко задрожали. Она хотела сказать, что названия чересчур уклончивые и не соответствуют тому, что изображено...

Однако исключение все же было. Картина под номером восемнадцать называлась «Убийство Мэри Трелиз».

17

5 марта 2008 года, среда

– Ты влюбилась в Эйдена с первого взгляда? – неожиданно спрашивает Мэри.

– Да.

– Вот и Марта тоже. Любовь странная штука: чем больше сумбура и меньше здравого смысла, тем интереснее. Каждая женщина мечтает сказать: «Я влюбилась с первого взгляда», чтобы все поняли, какая она темпераментная. Марта была дурой самого дурного типа – умной дурой. А говорила так гладко – заслушаешься! Чувства к Эйдену за доли секунды превратила в поэму о страсти и разлуке. Дверь в аудиторию оставили открытой; они столкнулись на пороге; их взгляды встретились, а души навсегда простились с одиночеством... Вот идиотка! – Мэри не жалеет эмоций, словно иначе я ее не пойму. – Запала на смазливого юнца, и сразу любовь до гроба!

Еще ни в чьих словах я не слышала столько горечи и боли. Хочется снова спросить про восемнадцать пустых рам, но Мэри уже трижды проигнорировала мой вопрос. Наверное, отвечать она пока не готова, поэтому настаивать бессмысленно.

– Экзальтированная Марта выжала из секундной встречи все возможные и невозможные плюсы. «Обменяйся мы хоть словом, волшебство бы исчезло!» – повторяла она. С такой девушки, как Марта, розовые очки не сорвешь! Когда позвонили из колледжа с известием, что должность досталась не ей, она заявила, что знала об этом заранее и «так даже лучше». Зато с первого октября 1993 года она знает, где искать Эйдена, – в кембриджском Тринити-колледж. Начисто забыв о скромности, Марта написала ему письмо и призналась в любви. Порядочный человек прочел бы письмо и сразу понял, насколько ранима Марта, а Эйден плевать на это хотел. Он написал в ответ: да, он тоже обратил на нее внимание. Обратил внимание! Девушка поклялась ему в вечной любви, а он милостиво зафиксировал факт ее существования. Тогда я и почувствовала, насколько опасен этот Эйден для Марты.

– Опасен?

– Он ведь не написал: «Да, ты мне тоже понравилась» или «Прости, но ты не в моем вкусе». Такие, как Эйден, затягивают женщин в сети, обещая чувства, на которые в принципе не способны. – Рассказ несется потоком: похоже, Мэри забыла о моем существовании. – Эйден пригласил Марту в Тринити. Бедняжка так боялась опоздать, что села на самый ранний поезд и приехала в Кембридж за час до условленного времени. Эйден заранее объяснил, где живет, и Марта его разыскала. «Что-то ты рано!» – заявил он, пожимая ей руку. Даже в щеку не поцеловал! Марта извинилась и спросила, есть ли у него время. «Я работаю», – заявил Эйден. Знаешь, что он сделал потом? Сел у мольберта и взялся за кисти. «Могу писать и одновременно разговаривать», – не глядя на нее, сказал Эйден. Он писал индийскую семью на фоне красной стены. Марта ради него в Кембридж приехала, а Эйден заставил ее ждать, пока не закрасит стену кисточкой! Марта умирала от унижения.

Мэри засовывает в рот непослушную прядь и жует, словно лакричную палочку.

– Эйден прервал работу и повел Марту на ланч. Прямо в колледж, где об уединении и мечтать не приходилось. Сказал, что польщен вниманием такой очаровательной девушки, но серьезные отношения завязывать не желает, от них один стресс. Объяснил бы в письме, тогда бы Марта в Кембридж не поехала, а потом не гадала, что пошло не так и почему. После ланча Эйден отправил Марту домой. Она еще долго писала ему слезные письма, чуть ли не каждый день, ее чувства не изменились. Эйден отвечал изредка и кратко: не унывай, жизнь прекрасна и удивительна. Черкнет пару строк, и хватит... Я тоже раза два ему написала, гневно так, с ненавистью... – Мэри слабо улыбается. – Ну, ты меня в гневе видела! Разве могла я спокойно смотреть на то, что он с ней творил?! В итоге письма Марта писать перестала и засела за роман. Об Эйдене и своей одержимости! Не книга, а сплошные эмоции... К счастью, так показалось лишь мне. Когда книга вышла, Марта послала авторский экземпляр Эйдену и вскоре получила от него письмо. Помню, там было «спасибо» и цитата из Гора Видала, известная, ты ведь ее знаешь?

Я не сразу догадываюсь, что Мэри хочет услышать ответ. Если хочет, нужно отвечать, с ней иначе нельзя

– Нет, не знаю.

– «Всякий раз, когда друг добивается успеха, во мне что-то умирает».

– Чудовищно!

– Рут, в мире много чудовищного! – раздраженно восклицает Мэри. – С чудовищной правдой я мирюсь, но слова Видала – неправда, по крайней мере, для меня неправда. Провала можно желать лишь человеку, которого ненавидишь, согласна? – На сей раз ответа Мэри не ждет. – Любой нормальный человек изорвал бы письмо Эйдена в клочья и послал бы наглеца подальше. Любой, но только не Марта! Знаешь, как она отреагировала? – От смеха у Мэри сбивается дыхание. Больше всего она похожа на тряпичную куклу, из которой вытащили набивку. – Марта обрадовалась: «Значит, он считает меня другом!»

– Что?

– «Всякий раз, когда друг добивается успеха, во мне что-то умирает». Марта решила свести обиду к минимуму, приняв письмо за предложение дружбы, которой он прежде ее не удостаивал.

Мэри чересчур откровенна, и мне кажется, что я без спросу проникла в интимный мир несчастной женщины и роюсь в ее грязном белье. Нужно прервать Мэри, но я не прерываю.

– Марта написала еще несколько писем, на которые Эйден не ответил. Все советовали забыть о нем, из головы выбросить, но для Марты это означало катастрофу.

– Она представляла любовников, против которых ополчился весь мир, и ей этот образ нравился, – говорю я.

Мэри улыбается, и в улыбке ее почти гордость, отчего мне снова становится страшно. Желание угождать порой до добра не доводит. Я так старалась угодить Эйдену и Стивену Элтону. И это какое-то время удавалось.

– В чем дело? – спрашивает Мэри.

Пускаться в новые признания не хочется – я и так почти все карты раскрыла.

– Ты не веришь мне?

Я киваю, хотя это ее версия! Интересно, а у Эйдена другая?

– Понятно, веришь, но не до конца. Эйден из моего рассказа не похож на Эйдена, которого ты знаешь, любящего, заботливого. С другой стороны, в последнее время ты его не понимаешь и без меня не разберешься, что к чему, поэтому до определенной степени хочешь мне верить. Такое вот внутреннее разногласие.

Что же, она права.

– Тебя послушать, я почти шизофреничка! – отшучиваюсь я, пытаясь скрыть неловкость.

– Внутренние разногласия возникают у многих, особенно у тех, на чью долю выпадают тяжелые испытания. С душевными ранами всегда так: отчасти хочется выжить, отчасти – забыться.

Одна часть души умирает, другая обречена на полужизнь...

Я начинаю понимать.

– Так Марта повесилась из-за Эйдена? Из-за того, что он ее отверг?

– Да, но это случилось позднее, после того, как они занимались сексом, – отвечает Мэри, не задумываясь о том, приятно ли мне это слышать. – В 1999 году Марта с Эйденом встретились снова. Кто-то решил собрать молодых перспективных представителей искусства и выставить перед обывателями, как цирковых обезьян, – пусть люди тешатся. В число обезьян попали и Марта с Эйденом. Представь, во что она раздула цирк!

– Решила, что их снова свела судьба?

– Конечно. Марта была проклятьем Эйдена, а он ее проклятьем. Почему люди всегда думают, что судьба играет им на руку?

– Я так не думаю.

– Значит, ты разумнее Марты. Она пыталась измениться в угоду Эйдену – похудела, стала по-другому одеваться...

– Эйден критиковал ее внешность?

– Эйден ни словом ее не упрекнул! Марта сама все придумала. Столько лет не общалась с настоящим Эйденом, что вылепила свой собственный образ – с характером, вкусами и предпочтениями. Вот этому несуществующему Эйдену она и пыталась угодить. Если слова и поступки живого Эйдена выпадали из образа, она не отказывалась от иллюзий, а приспосабливалась. Например, во время того цирка, то есть интервью «Таймс», их спросили, что важнее, карьера или личная жизнь. Эйден, прекрасно понимая, что Марта ловит каждое слово, заявил: для него на первом месте работа. Марта в угоду ему сказала то же самое, хотя она-то ради Эйдена отказалась бы не только от карьеры, но и от семьи, и от друзей.

И я тоже, если бы наши отношения стали прежними – такими, как до Лондона. Лицо у меня непроницаемое. Мэри не должна прочесть мои мысли, но она ушла в себя и ничего не замечает.

– Та ошибка стала для Марты роковой. Не соверши ее, она была бы сейчас жива.

18

5/03/2008

Чарли попятилась, не желая, чтобы Йен Гарнер прочла название картины или попросила вернуть каталог. Так вот почему имя Мэри Трелиз показалось Йен знакомым!

– Мне придется забрать каталог с собой, – объявила Чарли.

– У меня этот экземпляр единственный, – покачала головой Йен. – Могу снять для вас копию.

– Ручаюсь за него жизнью и верну при первой же возможности! – поклялась Чарли. Она не смогла бы доходчиво объяснить, почему не годится копия. Просто копия – одно, а глянцевый каталог – совсем другое. Именно его следовало показать не только Саймону, но и Даннингу с Милуорд.

Хозяйка галереи медлила, явно не желая расставаться со своей святыней.

– Вот, – Чарли вскинула левую руку, – оставлю в залог помолвочное кольцо. Пока не верну каталог, оно ваше.

– Ни в коем случае! – запротестовала Йен. – Снимать помолвочное кольцо – дурная примета. Это можно сделать лишь раз, чтобы надеть под него обручальное!

– Я снимаю его каждый вечер перед сном, – отмахнулась Чарли. – Ювелирным украшениям в моей постели не место.

– Вот ужас! – На среднем пальце левой руки Йен красовалось широкое серебряное кольцо с молочно-розовым камнем.

– Каждое утро я надеваю его снова и ничего дурного в этом не вижу! – неожиданно взвилась Чарли. – Выходить замуж за человека, который никогда не занимался с тобой сексом и не признавался в любви, – вот это дурно.

– Ни одна здравомыслящая девушка так не поступит! – обескураженно пробормотала Йен.

– Вы хорошо помните картины Эйдена с той выставки?

– Лучше, чем картины многих других художников. А что вас интересует?

– На них были сцены насилия? Убийства и так далее?

– Бог с вами, ничего подобного!

– Уверены?

– Абсолютно! Эйден писал не насилие, а трудности межчеловеческих отношений, непонимание...

– Вы, наверное, не помните, кто приобрел каждую из картин? – спросила Чарли и скрестила пальцы. Ей нужно было увидеть ту картину, срочно! Только бы ее не купил коллекционер из Окленда или Шри-Ланки, который случайно попал в Лондон во время выставки Эйдена.

– Действительно, не помню, – согласилась Йен, – но этого и не требуется. Есть ведь сводный список проданных экспонатов. На закрытом показе продались лишь три, зато на следующий день от желающих не было отбоя – некоторые даже звонили и клялись, что готовы купить работу Эйдена не глядя. Пожалуй, тогда я впервые поверила в силу молвы. Оставшиеся разошлись молниеносно. Покупатели требовали новых картин и право первого выбора. Безумие, сущее безумие! – Йен светилась от восторга: судя по всему, та выставка стала пиком карьеры не только для Эйдена, но и для нее самой.

Сердце Чарли учащенно колотилось. Фантастика. Нужная информация – вот она, в папке, только руку протяни!

Иен достала два линованных, аккуратно сшитых листа формата А4, и Чарли запаниковала: «Сейчас она увидит название картины номер восемнадцать!» Но Йен просто протянула ей список.

Первой в глаза бросилась фамилия Вайерс. Картину под названием «Рутина терзает» приобрела некая миссис Сесили Вайерс. В голове Чарли раздался тревожный сигнал: где она слышала это название? Почему необычное выражение кажется знакомым? Перед мысленным взором возникло лицо Рут Басси. «Рутина терзает» как-то связано с Рут?

К одному каверзному вопросу тотчас присоединился второй: Сесили Вайерс – родственница Марты? Вдруг бестактные особы, скандалившие из-за картины, – Марта и ее мать? Это Марта заявила, что в картинах Эйдена живет порочная душа, и получила от Йен нагоняй?

– Список проданных картин мне тоже понадобится, – перевернув страницу, объявила Чарли.

Покупателем «Шести зеленых бутылок», картины номер десять, значился мистер Сол Хансард, бывший босс Рут Басси. Картина номер восемнадцать шла последней, в самом конце второй страницы. Чарли не удивилась бы, увидев имя Стивена Элтона или Джеммы Краудер. Невероятных фактов в этом деле было столько, что они стали почти привычными. Точнее, Чарли думала, что стали, но, едва прочла имя покупателя, мысли ее понеслись вскачь, толкая друг друга, сшибая, точно взбесившиеся животные.

Картину «Убийство Мэри Трелиз» приобрел мистер Дж. Э. Дж. Аббертон.

19

5 марта 2008 года, среда

– Ты когда-нибудь врала, чтобы угодить Эйдену? – спрашивает Мэри, усаживаясь на подоконник.

– Вроде бы нет. – Я врала не в угоду Эйдену, а чтобы защитить его и себя.

– А Марта врала. Если бы она не лгала себе и о себе, они с Эйденом не объединились бы против остальных, не откололись бы от группы и не оказались в одной постели. Возможно, тогда Марта не переступила бы последнюю черту. Ведь именно той ночью умерла ее любовь к Эйдену, а отчаяние накрыло ее с головой.

– Что случилось?

– После интервью «Таймс» пять Нулей Нового Тысячелетия отправились в бар. Там с новой силой вспыхнул спор, что важнее, карьера или счастье, который быстро перерос в безобразную ссору. Нули перебрали с выпивкой, добродушные шутки сменились злыми, а мишенью стал Эйден. Его заявления на тему «Личная жизнь – ничто, карьера – все» показались напыщенными даже Марте. А Эйден терпеть не может, когда над ним смеются. Слышала о Дуне Чемпионе?

– Кажется, да. Он знаменитость?

– Еще какая.

– Но ты назвала их Нулями Нового Тысячелетия...

– В итоге нулем становится каждый, кто-то раньше, кто-то позже, – перебивает Мэри. – Дуна обозвал Эйдена напыщенным козлом, а Марта бросилась защищать. Заявила, что Дуна и прочие – полные ничтожества, а она согласна считаться напыщенной вместе с Эйденом. То есть Марта приняла позицию Эйдена, точнее, сделала вид, что приняла. Отбив атаку Дуны, она наконец исполнила свою мечту – произвела впечатление на Эйдена. Они вдвоем поехали в Сохо, в уютном индийском ресторанчике с удовольствием раскритиковали профессиональные достижения Дуны и остальных, а завершили вечер в отеле, который забронировала «Таймс». В номере Эйдена, разумеется...

– Название отеля ты знаешь?

– «Конрад», – смерив меня удивленным взглядом, отвечает Мэри, – в бухте Челси.

Слава богу, не «Драммонд»!

– С формальной точки зрения они действительно занимались сексом.

– То есть?

– Проникновение произошло, но к нему все и свелось: Эйден сплоховал.

– Это Марта тебе сказала?

– Когда Эйден ее бросил, Марта рассказывала о памятной ночи даже родителям. Она, мол, ничего не понимает, хотя привыкла разбираться в каждой мелочи. Для Марты все должно было иметь смысл, иначе она не могла физически. В ту ночь плохонький секс ее не расстроил, ибо главным она считала другое. Эйден сказал, что любит ее с тех пор, как встретил на собеседовании в Тринити. – Мэри спрыгивает с подоконника и начинает мерить шагами комнату. Голос звенит от возбуждения, словно она переходит к самой важной части рассказа. – Эйден сказал именно то, что хотела услышать Марта: она необыкновенная, он не отвечал ей взаимностью, потому что испугался своих чувств, и так далее. Эйден даже о будущем говорил: они не должны расставаться ни на секунду. Утром он ушел рано – спешил на занятия в аспирантуре при Национальной портретной галерее. «Я позвоню, – пообещал Эйден, целуя ее на прощанье. – Соскучиться не успеешь». – Мэри смеется. – Марта как настоящая писательница безоговорочно верила в силу слов. Если она запомнила эти слова, значит, Эйден выразился именно так.

– Он не позвонил. – Вместо вопроса получается утверждение.

История Марты звучит пугающе знакомо. Со мной Эйден повел себя точно так же – объяснился в любви, предложил руку и сердце, целую ночь сжимал в объятиях, а наутро охладел и с каждым следующим днем отстранялся все больше. Потом он перевез вещи ко мне, то есть физически стал ближе, но эмоционально, духовно и чувственно – дальше.

– Эйден связался с ней, но далеко не сразу, – отвечает Мэри. – Марта писала ему, звонила – безрезультатно. В полном отчаянии она целую неделю ежедневно караулила у Национальной портретной галереи. Эйден не появился. Тогда Марта справилась в администрации. Ей ответили, что аспирантура у Эйдена закончилась неделю назад. Где его искать, она не представляла. Эйден не оставил ей домашний адрес и не сказал, куда отправится после Тринити. Бедняжка бродила по городу и рассказывала о своих бедах каждому встречному – официантам, барменам, таксистам. Словом, вела себя как полная идиотка, и плевать ей было, как она выглядит со стороны. Марта хотела понять, почему так вышло, почему мужчина, который поклялся в вечной любви, взял и исчез.

Я морщусь от табачного дыма, хотя окно распахнуто, а Мэри давно докурила последнюю сигарету.

– Мужчины часто клянутся в любви, чтобы затащить женщину в постель. – Такой ответ кажется самым рациональным.

– Нет! – чуть ли не кричит Мэри. – Признания в любви Марта выслушивала уже в его постели. Она и без романтической брехни согласилась бы на что угодно, и Эйден прекрасно это понимал. Он объяснился в любви, чтобы спасти уязвленную гордость. Он же перфекционист и желает быть лучшим во всем. Как любовник он явно сплоховал и понял: чтобы спасти ситуацию, нужно срочно включать красноречие! – Глаза Мэри напоминают серые льдинки, каждое слово сочится горечью. – Страстный шепот о вечной любви стал ложным маневром. Какая уж тут искренность! Эйден хотел, чтобы Марта считала его лучшим любовником на свете, и получилось именно так. Говорю же, писательница Марта свято верила в силу слов. Посредственный секс? Ерунда! Главное, она услышала то, о чем мечтала. Ночь с лживым импотентом стала самой волшебной в ее жизни...

– Хватит!

Не желаю больше слушать, довольно с меня! Но я все-таки спрашиваю:

– Где это случилось? Где она повесилась? Здесь?

Изо всех сил стараюсь отодвинуть воспоминание о чувстве, с каким я переступила порог Гарстед-коттеджа. Меня тянуло сюда как магнитом. Казалось, здесь мне самое место.

– На первом этаже, – без всякого выражения отвечает Мэри. – Пошли, покажу.

– Нет! Так ты для этого привезла меня сюда? Я не хочу ничего видеть!

– По-твоему, я там тело Марты прячу? Ничего подобного. Там просто выставка. Ты же любишь искусство? – Мэри щурится и, не давая мне ответить, добавляет мелодичным голосом, от которого у меня по коже бегут мурашки: – У Эйдена открылась персональная выставка, и он послал Марте приглашение.

– Это было до или после ночи в «Конраде»? – Пусть говорит, лишь бы вниз не тащила!

– После. Прошло не меньше двух недель. Марта училась жить с тем, что Эйден не позвонил «так быстро, что она соскучиться не успеет», что он лжец и без него лучше, а тут, бац, приглашение на закрытый показ. Оно пришло через издательство. Никакой записочки, ничего личного – стандартный бланк галереи. Влюбленная идиотка тотчас воспарила к небесам. Она так устала от страданий, что хваталась за любую соломинку.

– Так она пошла?

– А ты как думаешь? Разумеется! Мать отправилась с ней якобы для моральной поддержки, а на самом деле – чтобы поманить Эйдена деньгами. Будешь любить Марту – нищим не останешься.

– Получается, она хотела его подкупить?

Мэри ухмыляется, заметив мое удивление.

– Для тех, кто посылает дочерей в Виллерс, это обычное дело: ящик шампанского директрисе – и блестящая характеристика в кармане. Марта тотчас разгадала план мамочки, но, не зная, как иначе заполучить Эйдена, спустила все на тормозах. На показе он едва взглянул на нее. Марта подошла к нему сама и спросила, зачем он ее пригласил. «Ты ведь интересуешься моим творчеством, – пожал плечами Эйден. – Всегда же интересовалась! Вот я и подумал, что ты захочешь прийти».

– Поверить не могу, что он такой черствый! – заявляю я, когда возвращается дар речи. Если судить по словам Мэри, Эйден почти садист!

– Нет, веришь! – Мэри словно пытается внушить мне эту мысль. – Марта расстроилась, а Эйден назвал ее обманщицей. Он, дескать, полагал, что Марта ценит его творчество, хотя на личном фронте у них ничего не вышло. Так и выразился, «не вышло», как будто он усилия прикладывал. Тут Марта не выдержала – ляпнула, что на интервью солгала и считает личную жизнь важнее работы. Мол, Дуна и остальные правы: он действительно напыщенный козел. Получилось неловко, ведь кое-кто из «звезд» присутствовал на показе. Только с Сесили получилось еще неловче. – Мэри с отвращением качает головой. – Марта наконец поняла: сказка, которой она столько лет тешилась, умерла. Эйден пригласил ее не просто так: он знал о ее чувствах, знал, что взаимностью ответить не способен, но надеялся, что она все равно купит одну из его жутких картин. А вот ее мать не подозревала, что сказочке конец, и принялась обхаживать Эйдена, намекала на размеры семейного состояния, долго выбирала картину, колебалась, одну купить или две. Марта отвела мать в сторонку и попросила ничего не покупать, но та лишь отмахнулась. В итоге мать пошла на уступку – купила не две картины, а одну, но не поверила Марте, когда та заявила: «Я хочу, чтобы выставка провалилась». Ведь в запале Марта могла запросто наломать дров, а через секунду взять свои слова обратно, вот Сесили и подумала: у дочки очередной заскок. Только все было иначе... – Мэри замолкает.

– Иначе, потому что Марта твердо решила с ним порвать? – неуверенно спрашиваю я, понимая, что сама с Эйденом не порву, даже если он давно со мной порвал. Я люблю его безоговорочно, что бы он ни совершил. Оказывается, простив себя, можно простить кого угодно.

– Иначе, потому что она его возненавидела! – Мэри злится, словно я говорю откровенные глупости. – Она решила одним махом уничтожить и его, и себя – покончить с собой. Марте вообще нравилось все яркое и эффектное. Она пригласила Эйдена, солгав, будто хочет заказать картину. Разумеется, сперва он заартачился: работает исключительно по вдохновению, заказы не берет, – в общем, цену себе набивал, как и предполагала Марта. Но стоило озвучить размер гонорара – пятьдесят тысяч, кривляние прекратилось. Принципиальный и благородный художник не гнушался подачками, если они щедрые. Через день Марта прислала ему чек на пятьдесят тысяч и адрес Гарстед-коттеджа, где любила работать.

– Пятьдесят тысяч?! – изумленно спрашиваю я. – Она располагала такой суммой?

– Невероятно, правда? Для людей нашего с Мартой круга, то есть обычных учениц Виллерса, пятьдесят тысяч вовсе не «такая сумма». Это все равно что для тебя, ну, не знаю... пятьдесят фунтов. Извини, я не хотела показаться высокомерной.

– Дальше нетрудно угадать! – говорю я, не желая слышать конец. – Эйден сюда приехал, и Марта повесилась на его глазах.

– Она заранее все подготовила. Открыла дверь, включила музыку, встала на стол...

– Музыку, – повторяю я. – «Переживу» группы «Дестинис чайлд»?

– Да, именно. Марта хотела, чтобы Эйден вошел в дом, стал ее искать. Он... увидел ее на обеденном столе с петлей на шее. Веревку Марта привязала к осветительной арматуре. Эйден ничего не сказал, а Марта произнесла заготовленную фразу: «Пятьдесят тысяч фунтов твои. Мне они не понадобятся» – и спрыгнула.

Мы обе вздрагиваем, представляя короткий полет, прерванный рывком, от которого остановилось дыхание.

– А ты что там делала? – спрашиваю я, стараясь заполнить пустоту, которая разлилась во мне после истории Марты Вайерс.

– Мы с Мартой были неразлучны, – тускло отвечает Мэри.

– Пока она не встретила Эйдена?

– Даже после того.

– Выходит... – Что-то не дает мне покоя, разобрать бы еще, что именно... Мэри и Эйден, самые близкие люди Марты, оба художники. – Эйден знал, что ты художница?

– До гибели Марты я не была художницей. – Мэри обхватывает себя за плечи. – Я рисовала лишь в школе на уроках – сплошные вазы с фруктами.

«Невероятно!» – едва не вырывается у меня.

– Но ведь... – Я осекаюсь, не осмелившись сказать «Но ведь ты очень талантлива!»

– Это правда. – Мэри опускается на колени перед туалетным столиком, вскидывает голову, медленно гладит шею. – За кисть я взялась по совету Эйдена. Мы ведь оба присутствовали при гибели Марты, но не спасли ее. Трагедия надломила и его, и меня, а изливать душу мы могли только друг другу, остальные бы просто не поняли. Эйден сказал, что живопись избавляет от боли. Нет, он иначе выразился: «Живопись очищает голову от дури». В моей голове дури хватало с избытком, и я последовала его совету. Он помогал мне, говорил, что мои картины хороши, по-настоящему хороши, куда лучше его собственных... – Мэри говорит с запинками. – Я не имела права... прощать Эйдену то, что он сотворил с Мартой. Он объяснил, что видел их отношения совершенно иначе, не так, как Марта. Но даже зная, как он поступил с ней... Повторяю, я не имела права!

– Так вы с Эйденом...

– Мы стали приятелями, только и всего! – усмехается Марта. – По крайней мере, я так думала. – Она поворачивается к зеркалу и смотрит на свое морщинистое лицо. – Понимаешь, какая я эгоистка! Не могу ненавидеть Эйдена за его отношение к Марте. Внушаю себе, что ненавижу, ведь так правильнее и справедливее, но это ложь. Я ненавижу его за отношение ко мне.

Задать очевидный вопрос не хватает смелости.

– Пойдем! – Мэри поднимается на ноги. – Пора тебе все увидеть.

Мэри ведет меня на лестницу. Здесь табачный запах куда слабее, но все же чувствуется. По крутым ступенькам мы спускаемся в просторную кухню, из нее попадаем в кабинет-гостиную с кессонным потолком, а потом в узкий коридор, упирающийся в закрытую дверь. Ключ лежит на притолоке.

– Дверь держу запертой, – говорит она. – За ней мое сокровище. Его видели лишь Сесили, Эйден и полиция.

– Полиция?

– Периодически у меня начинается паранойя, и несчастные служащие фарнемской полиции проверяют, не спрятался ли здесь Эйден с топором. Хотя вот вчерашний коп даже не спросил, нужно ли осмотреть дом. Я им так надоела, что проверки стали формальностью.

Мэри поворачивает ключ, распахивает дверь и отходит в сторону: вот, смотри. Краской пахнет так, что дышать трудно. Что передо мной, я понимаю не сразу. Куча мусора? Словно мусорный контейнер перевернули! Рыхлый мусор напоминает перья, совершенно не сочетающиеся по цвету, еще я вижу древесину, аляповато-пестрые клочья ткани и... неужели холст?

«Аббертон»... Внутри контура человеческой фигуры Мэри наклеила мусор из этой кучи.

Неожиданно я различаю десятки мелких фрагментов – нарисованную улыбку, ноготь, кусок хмурого неба, что-то телесного цвета. Вот половина маленького, сантиметра два высотой, стула...

– Картины! – вскрикиваю я. – Это разорванные картины и распиленные рамы. Сколько их здесь?

Куча почти с меня высотой. Сверху щедро плеснули краску, и не одну банку, а несколько, может, даже десятки... Теперь кажется, что кучу перевязали разноцветной веревкой. Пол усеивают пестрые струпья засохшей краски. Кто-то поливал кучу краской, банку за банкой опорожнял, чтобы она пропитала мусор и протекла на пол... Белые, желтые, красные, синие, черные, зеленые брызги покрывают золотисто-кремовые обои и три больших эстампа в рамах. К подъемному окну придвинули обеденный стол, на котором я вижу банки с краской, телефон с радиотрубкой, пепельницу, три банки консервированных равиоли «Хайнц» и ржавый консервный нож.

– Да, картины, – кивает Мэри. – Плюс рамы и подрамники – такие деревянные штуки, на которые холст натягивают. Обожаю запах краски! Он какой-то медицинский, вдохнешь – сразу вспоминаешь больницы и кареты «скорой помощи». Успей к нам «скорая помощь», я никогда не взялась бы за кисти.

Я завороженно смотрю на гору распиленного дерева и рваного холста – растерзанные пейзажи, портреты, натюрморты. Вот мочка уха, вот кусок неба, вот лацкан пиджака. Кажется, одни куски намеренно оставили крупнее других, чтобы сохранить хотя бы фрагменты. Прищуриваюсь, зрение расфокусируется, и куча мусора превращается в россыпь самоцветов. Она тянется через всю комнату, практически не оставляя свободного места.

– Чьи это картины? – спрашиваю я.

– Мои, теперь они все мои. Я их вернула, – отвечает Мэри и улыбается. – Добро пожаловать на мою выставку!

20

5/03/2008

Чарли нашла Саймона где условились – в баре вокзала Кингс-Кросс. Бар оккупировали молодые солдаты в форме, совсем мальчишки, лет по двадцать, не старше, с пенными усами – пиво они не столько пили, сколько макали в него губы. Саймону досталось место между заляпанным пивом столом и пьяно прислонившимся к стене игровым автоматом.

Чарли придвинула стул и подсела к Саймону. Она тосковала по поре, когда в барах разрешалось курить. Без едкого запаха и дымовой завесы они казались театральными декорациями.

– Ничего не пьешь? – спросила Чарли.

Саймон раздраженно покачал головой. «Заткнись, не мешай думать!» – говорил его взгляд, так хорошо знакомый Чарли.

– Мне водку и апельсиновый сок! – Чарли примостилась на чистом краешке стула. Эх, лучше надо было выбирать! Саймон никак не отреагировал, и она тяжело вздохнула. – Ненавижу лондонских таксистов – болтают без умолку. Изо всех сил пришлось сотовый к уху прижимать...

– С кем ты так долго разговаривала? Я дозвониться не мог!

– Что-то срочное?

– Гиббс с Селлерсом были в доме Басси.

– Видели ту стену! – зажмурившись, прошептала Чарли.

«Ничего не случилось. Селлерс с Гиббсом давно знают про стену. Все знают!»

– Бояться нечего, – заверил Саймон. – Басси не вломится к тебе среди ночи с ножом. Она тобой восхищается.

– Восхищается?..

– Она собрала целую библиотеку книг по психологии. В одной написано о том, как повысить самооценку. Название не запомнил: когда позвонил Гиббс, я сидел с Милуорд. По словам Гиббса, там специальные упражнения, с помощью которых человек учится любить себя. Не только теория, но и практические задания, вроде домашней работы. Так вот, там советуют «максимально уподобиться человеку, которого тяжелые испытания не сломали, а сделали лучше и сильнее». – Саймон усмехнулся. – Ну, ты меня поняла. Кстати, объект подражания должен быть знаменитым, чтобы о нем в газетах писали, звездой то есть!

– Ты выдумываешь!

– Это похоже на выдумку? В книге даже чек сохранился: Басси купила ее в «Слове улицы» в сентябре 2006 года.

– Самый пик моей славы! – вырвалось у Чарли.

– В ту пору ты терзалась, что вся страна тебя ненавидит и желает смерти. Теперь видишь, что это не так. Как минимум один человек не ненавидел, а восхищался настолько...

– Хватит! – буркнула Чарли. – Мое самоуважение не касается ни тебя, ни Рут Басси, а лишь меня самой! – От волнения стало трудно дышать. – В книге рекомендуют заклеить целую стену грязными статьями? – спросила она и тотчас вспомнила заметки о своей общественной работе, «счастливые» фотографии... Да, такие там действительно были, но она поспешила их забыть, потому что они не соответствовали образу психопатки Басси, которая упивалась ее страданиями и не упускала шанса унизить.

– Нужны подробности – позвони Селлерсу или Гиббсу, – устало проговорил Саймон. – В общем, сперва собираешь полное досье на свой идеал: и лестные статьи, и злобные, фотографии, и красивые, и жуткие... Просматриваешь досье каждый день, если больше заняться нечем, а потом... – Глаза Чарли стали совсем круглыми, и Саймон рявкнул: – Не я придумал этот бред, просто повторяю рассказ Гиббса!

– Ясно, – кивнула Чарли. Неужели Басси шорт-лист составляла? О каких опальных знаменитостях писали в сентябре 2006 года? Чарли не считала себя знаменитостью, но ей вдруг захотелось выяснить, были ли у нее конкуренты. – Просматриваешь досье каждый день... и что дальше?

– Дальше нужно сосредоточиться на том, как знаменитость справилась с проблемами, обратила минусы в плюсы и так далее... Остальное предсказуемо – понимаешь, что даже идеал не идеален, взлеты и падения бывают у каждого, включая тебя. Как поймешь эту истину, убираешь уродские фотки идеала и вместо них лепишь свои, самые лучшие. Вот он, результат, – ты и твой идеал, красивые, счастливые, преодолевшие все невзгоды. Может, я что-то упустил, но суть такова. Книженция советует разместить досье на стене в спальне, чтобы видеть, когда просыпаешься и когда засыпаешь.

– Черт знает что! – пробормотала Чарли, чувствуя, как спадает напряжение. Надо же, ее считают идеалом. Теперь она точно не сомневалась: Рут Басси – абсолютно чокнутая.

– На странице с этим заданием Басси написала твое имя и поставила жирную галку. Тебе должно быть лестно!

– Она... в порядке? – виновато спросила Чарли.

Надо же, теперь волнуется за Рут сильнее прежнего. Теперь понятно, почему Басси обратилась именно к ней. Если твой идеал служит в полиции, а твой бойфренд до смерти напугал тебя заявлением, что он убийца, следующий шаг очевиден. А если чувствуешь, что идеал не способен тебе помочь, как быть тогда?

– Где Басси, никто не знает. По словам Гиббса, Сид и Трелиз тоже испарились.

– Свои фотографии Рут на стену не повесила... – тихо сказала Чарли и посмотрела на Саймона. – Ты вроде говорил, в книге рекомендуют со временем заменить снимки звезды собственными?

– По словам Гиббса, да.

Чарли отлично понимала, почему Басси не дошла до этой стадии. Потратила деньги на никчемную книгу, восемнадцать месяцев любовалась фотографиями идеала, а свои так и не добавила... Любимые снимки у нее наверняка были, но даже с них на Рут смотрела жертва, достойная либо жалости, либо отвращения. Воистину, рыбак рыбака видит издалека!

– О чем думаешь?

– Да так...

Судя по озадаченному виду Саймона, он гадал, нужно ли вытягивать из нее правду, и втайне надеялся, что нет.

– Я буду жить там, где живу, – прервал неловкое молчание Саймон. Сегодня ты спрашивала, где бы я хотел жить, если бы мог выбирать. Вот мой ответ.

Украдкой взглянув на Саймона, Чарли убедилась: он не шутит.

– Там, где живешь? Это значит в Спиллинге или дома?

– Спиллинг – мой дом, я имел в виду и то и другое. Зачем мне уезжать?

– А я бы жила в Торки! – В собственном голосе Чарли услышала вызов.

Нет, ни за что не переедет к Саймону после свадьбы! Кухня у него узкая как пенал, а ванная к ней примыкает, то есть расположена на первом этаже... Дом у дороги, любой прохожий может в окна гостиной пялиться! А еще он чересчур близко к дому родителей Саймона. Ни за что!

– Я не хотел бы жить у моря, – покачал головой Саймон. – Это же большой синий тупик! Я бы волком в западне себя чувствовал.

– Ничего подобного! – возмутилась Чарли. Господи, сколько еще безумных бредней в его башке, о которых она даже не подозревает? – Можно сесть в лодку и уплыть куда глаза глядят!

– Джемму Краудер убила Мэри Трелиз, чтобы вернуть свою картину, «Аббертона».

«Поворковали, и хватит!» – недовольно подумала Чарли и мысленно добавила пункт «Не хотел бы жить у моря» к известным о женихе фактам.

– В понедельник ночью Трелиз была у дома Краудер одновременно со мной – ее те же соседи заметили. Потом я уехал, а она осталась. Трелиз знала, что Сид и Краудер в доме, ее картиной наслаждаются...

– Взлома-то не было, помнишь?

– Вдруг Трелиз убедила Краудер открыть дверь? Или, угрожая ей пистолетом, загнала в квартиру и застрелила? Она точно хотела вернуть картину, а возможно, еще и ревновала. Ведь не просто так она ехала за Эйденом Сидом из Лондона.

– А если она за тобой ехала? – пошутила Чарли. – Если на целом свете ей нет человека милее тебя? Нет, это полный сюр!

Поддеть Саймона не удалось. Обычно он заводился с пол-оборота, но только не когда его одолевала очередная навязчивая идея. Симптомы Чарли знала наизусть: полная невосприимчивость к оскорблениям, взгляд сосредоточенный, еще немного – и услышишь, как мысли в голове скрежещут.

– Трелиз убила Краудер, а Сида увезла с собой, – вещал Саймон. – У нее был и пистолет, и машина. В любом случае они уехали на ее машине, но сперва Трелиз подкинула картину в багажник Сида, чтобы подозрение пало на него.

– Полный бред!

– Ты вроде говорила, что вставить золотые крючки вместо зубов – очень по-женски, – напомнил Саймон. – По словам Милуорд, зубы Краудер выбили после смерти. Ее застрелили, выбили зубы молотком, а потом аккуратно воткнули крючки. Теперь сравни это с рассказом Сида об удушении Мэри Трелиз. Вот там типично мужское убийство! Обнаженная жертва бьется под ним, сбоку или сверху...

– Так Эйден во время секса ее задушил? Ты что, прямо на ходу сочиняешь?

– ...а Сид сжимает ее шею, пока пальцы не смыкаются.

– Не забывай, ты описываешь убийство, которого не было.

– Убийство было, – покачал головой Саймон. – Думаю, Эйден убил женщину, причем именно так, как описал. Только убил он не Мэри Трелиз.

– Тогда зачем заявлять, что убил Трелиз?

– Это мы и должны выяснить. По крайней мере, первый шаг очевиден.

– Только не для меня.

– По данным «Таймс», Сид вырос в Калвер-Вэлли. Как же они написали? «Муниципальный микрорайон иначе как гетто не назовешь»? Вся Мегсон-Кресент когда-то была муниципальным микрорайоном. Сиду чуть за сорок. Допустим, до одиннадцати лет он убийств не совершал...

– Неужели одиннадцатилетние убийцы сейчас не редкость? – мрачно спросила Чарли.

– Мэри Трелиз купила дом номер пятнадцать по Мегсон-Кресент лишь два года назад. Кто раньше жил в этом доме? Кто в нем умер?

Чарли чуть не поперхнулась.

– Вот дерьмо! – пробормотала она.

– Мы зациклились на имени, забыв о других аспектах. О доме, например.

– Не понимаю... Зачем делать полное признание – сообщать адрес жертвы, способ убийства, саму сцену подробно описывать – и... лгать насчет имени?

– Ответа у меня нет. Пока нет, – уточнил Саймон. – Кстати, объяснение может быть вполне банальным. У нас тут полуправда-полуложь, такую тяжелее всего изобличить. Лживая часть – это гибель Мэри Трелиз, которая, как уже известно, жива.

– А правдивая часть... – Чарли с удовольствием посмеялась бы над теорией Саймона, но вместо этого с каждой секундой все больше в нее верила. В спальне того дома на Мегсон-Кресент кровати не было. Но до приезда Мэри кровать наверняка там стояла, спальня как-никак...

– Правдивая часть – убийство, которое Эйден Сид совершил в том доме, – договорил за нее Саймон. – Он убил кого-то из прежних жильцов. Много лет назад, как и сказал Рут Басси.

21

5 марта 2008 года, среда

– Когда-то мы с Эйденом вместе здесь работали, – говорит Мэри. – Часами, в полном молчании. После гибели Марты я дала ему ключ от коттеджа. Эйден нередко здесь ночевал. – Марта поворачивается ко мне: – Спал там же, где сегодня ты.

Я старательно изображаю спокойствие, только... В этой комнате что-то не так, но что? Смотрю на гору из растерзанных картин. Неужели мне не мерещится?

– Не обижаешься, что я сразу не сказала? (О чем это она? Ах да, о том, что Эйден спал на той же кровати, что я сегодня...) Это лишь комната. Не верю, что комнаты способны хранить воспоминания. Никакой ауры, атмосферы, тени прошлого не существует, их люди придумали сами.

– Ты дала Эйдену ключ от коттеджа? – Почему-то мне хочется проверить факты. – Но ведь ты не хозяйка тут.

– Ну и что? – пожимает плечами Мэри. – Я единственная сюда наведываюсь.

– А как мать Марты относится к тому, что Эйден сюда приезжает?

Если бы моя дочь повесилась от неразделенной любви к мужчине, я бы этого бессердечного урода на милю к дому не подпустила... а если бы на моих глазах повесился мой лучший друг, или любовник, или бывший любовник, я бы близко не подошла к комнате, где разыгралась трагедия!

– Я не говорила Сесили, – отвечает Мэри. – Я вообще никому не говорила.

– Почему родители Марты продолжают снимать Гарстед-коттедж? Марты больше нет, зачем тогда? Зачем тебе помогать, ты же им чужая?

– Я им как живой сувенир, памятка о драгоценной доченьке, – улыбается Мэри. – Сесили не особо меня жалует и все равно привечает.

Взгляд снова упирается в гору мусора. Нет, это не гора, а могильник!

– Сколько здесь картин?

– Не помню, не считала. Сотни.

– Кому они принадлежали?

– Мне. Мои работы – моя собственность, хотя какое-то время я продавала картины.

Я молча жду продолжения.

– Если картина мне не удавалась, Эйден тут же на это указывал. Никогда не ошибался, отчего было только больнее. Но с его помощью такое случалось реже и реже. Хвалил он редко и неохотно, но со временем перестал критиковать, а однажды спросил: «Как насчет выставки?» Он хорошо знал владельца одной лондонской галереи, название которой я даже не слышала, и предложил отвезти мои картины в Лондон. Якобы на экспертизу!

Мэри усмехается и словно задумывается.

– Я, конечно, согласилась, – продолжает она. – Помню, переживала страшно! На следующий день Эйден привез замечательные новости: владелец галереи в восторге и хочет устроить мне выставку. Не знаю, почему не попросила взять меня в Лондон и познакомить с владельцем галереи. Я вообще ни о чем не просила. «Положись на меня», – повторял Эйден. И я положилась. Когда поинтересовалась закрытым показом, Эйден сказал, что его не будет, у галереи такая практика: выставки проводятся без закрытых показов. Теперь-то мне известно, что закрытые показы проводят все галереи без исключения – это же лучшая реклама, идеальная приманка для покупателей. Но тогда я, новичок в мире искусства, ничего не знала и свято верила Эйдену. Помню, мне хотелось познакомиться с владельцем галереи, которому понравилась моя работа, но Эйден отсоветовал: «Художнику лучше держаться в тени». Дескать, для владельца галереи я тайна, которую пока лучше не раскрывать, чтобы сохранить интригу. И я повелась, как полная дура! Эйден привез каталог выставки – элементарно простой, листы белой бумаги, сложенные пополам и скрепленные степлером. Зато там были названия моих картин, мои биографические данные и дата проведения выставки. Я так собой гордилась!

Мэри смахивает слезы. Я понимаю, что главное впереди.

– Эйден периодически ездил в Лондон и проверял, как дела. Дела шли отлично, Эйден был доволен. Я от восторга захлебывалась: мои картины продаются! Наконец Эйден вернулся из Лондона с известием, что все картины проданы. Он... – Мэри морщится от боли и отвращения, – он даже список проданного показал, чтобы я увидела, кто что купил. Там было девять имен. Думаю, мне не стоит их перечислять...

О чем это она? Откуда мне знать, кто купил картины?

– Первое имя – Аббертон, – тихо говорит Мэри. – Пожалуйста, не называй остальные, я не вынесу!

По спине бегут ледяные мурашки.

– Тем вечером Эйден повел меня в ресторан отпраздновать мой успех. Тогда я и предала Марту.

– Ты с ним переспала? – Лучше сказать самой, чем от Мэри услышать.

– Нет! – Мэри досадливо кривится. – С Эйденом спала Марта и рассказала мне, как блекло все получилось!

– Как же ты ее предала?

– Заявила Эйдену, что счастливую личную жизнь с радостью поменяла бы на работу, мое творчество. Помню, он заговорщицки улыбнулся, дескать, мы с тобой настоящие творческие натуры, а Марта – так, слабачка! Он рассказал, как Марта призналась ему в том, что солгала во время интервью для «Таймс»... – Мэри щурится. – Я ведь говорила об этом?

Я киваю.

– Марта заявила журналистке, что предпочтет творчество, хотя с радостью забросила бы свое писательство ради Эйдена. А он презирал ее за ложь и мещанское отношение к работе. С такой женщиной он жить не желал. Марта никогда его не заслуживала... – Мэри зажимает рот.

– Расскажи о выставке! – прошу я. Восемнадцать картин. Восемнадцать пустых рам в комнате Эйдена. Впрочем, я не знаю, сколько их, сама-то не считала.

– На следующий день я спустилась с небес на землю и начала задавать вопросы. Когда получу деньги? Галерея опустела, если все мои картины распроданы? Эйден посмеялся над моим невежеством и объяснил: картины не снимают до самого последнего дня. Лишь после демонтажа выставки продавцы платят, а художник получает деньги. По совету Эйдена цены я выставила высокие, чтобы не обидеть себя, после того, как галерея удержит комиссионные. Эйден шутил, мол, ему тоже полагаются комиссионные, он же все организовал. Мне и выставке он уделял куда больше внимания, чем своей работе. В то время я наивно думала, что дело в моем фантастическом таланте! – Теперь за привычным сарказмом в голосе Мэри звучит ненависть к себе. – Я знала, что мои картины хороши, интуитивно чувствовала. «Эйден – художник, человек искусства, следовательно, искусство для него важнее всего на свете», – рассуждала я, пока однажды не поехала в Лондон к подруге и не решила пренебречь советами Эйдена.

– И отправилась в галерею?

– Ага, не вытерпела. А ты бы вытерпела? Я думала, что если с улицы посмотрю, ничего плохого. Просто увижу свои работы в новом, волшебном месте – в настоящей галерее...

Комнату накрывает тяжелая зловещая тишина, которую страшно нарушить.

– Мэри, что ты увидела?

Она молчит, и я повторяю вопрос.

– Напрасно он упомянул название галереи! Придумать же мог, трудно разве придумать название? Фантазии у Эйдена никакой, поэтому я лучший художник, чем он. Фантазия художнику необходима! «Коннафтон».

– Что это?

– Галерея. Моих картин там не было, а владелец никогда обо мне не слышал. Я позвонила Эйдену и сказала, что увидела, точнее, не увидела в галерее. Он велел вернуться в Гарстед-коттедж. Его голос звучал так... холодно, враждебно. Казалось, в него вселился страшный чужак, уничтоживший прежнего Эйдена. Тогда я и вспомнила: прежний Эйден довел Марту до самоубийства! После гибели Марты я так отчаянно искала родственную душу, что позволила себе закрыть глаза на очевидное. Вместе с Эйденом мы прошли страшные испытания, и какое-то время это казалось определяющим.

Зажмурившись, я вспоминаю сцену в лондонском отеле, когда поведение Эйдена изменилось до неузнаваемости. «Всякий раз, когда друг добивается успеха, во мне что-то умирает», – написал он Марте Вайерс. Неужели он так подло обошелся с Мэри из зависти к ее таланту?

– Я вернулась в Гарстед-коттедж, увидела открытую дверь и стала звать Эйдена, – тихо продолжает Мэри. – Он не отвечал. Я искала, искала и в итоге нашла его здесь. Сперва я ничего не поняла, хотя знакомые детали в куче мусора заметила тут же. Недоумевать долго не пришлось: Эйден объяснил, каков расклад. Планом моего уничтожения он гордился безмерно, назвал акцию шедевром. – Мэри обходит вокруг сияющего красками «могильника». – Никакой выставки не было, мои картины в Лондоне никто не видел. Эйден взял их – с моего, кстати, разрешения – и одну за другой уничтожил. Из-за моей поездки в Лондон и ослиного упрямства план осуществился не полностью, ведь планировалось это... – Мэри пинает «могильник» и стонет от боли, у которой есть собственный, пугающий меня голос. – Вот такой сюрприз ждал меня в конце выставки вместо чека из галереи.

– Прости! – шепчу я. Теперь понятно, почему Мэри не продает свои работы, хранит их дома и никому не доверяет.

– Я стояла над этой кучей, всхлипывала, умоляла объяснить, почему он так поступил, а Эйден тем временем выложил сюрприз номер два – список проданных картин, но не поддельный, а настоящий, с его выставки в «Тик-таке». Девять фамилий, начиная с Аббертона, принадлежали покупателям картин Эйдена, а не моих.

– Новые картины, – бормочу я больше себе, чем Мэри, – вот почему на них контурные фигуры без лиц: те люди ненастоящие!

Вот откуда Эйден знал, что Мэри напишет девять картин. Знал, как назовет те восемь, что последуют за «Аббертоном».

– Люди, купившие картины Эйдена, наверное, настоящие, – равнодушно говорит Мэри.

– Почему, почему он так поступил?

– Эйден не объяснил. Это было хуже всего. Сказал только, что его просто тошнило, когда в ресторане я поставила творчество выше личного счастья. Мол, это верх напыщенности. К тому моменту я занималась живописью менее года и уже считала ее смыслом жизни. Живопись – единственное, что меня тогда интересовало. Ничего не изменилось...

Мое замешательство Мэри принимает за недоверие.

– Если хочешь, я назову тебе причины его поступка. Когда Эйден перешел к угрозам, я быстро поняла, каков расклад. Прежде чем уйти из этой комнаты и моей жизни, он схватил меня за шею, сжал так, что я мысленно попрощалась с жизнью, и прошипел: «Больше не напишешь ни одной картины, ясно? И как Марта умерла, никому не расскажешь. Если выясню, что ты нарушила любой из запретов, в следующий раз в петле будешь болтаться ты!» – Мэри содрогается. – Отныне никто не мог разрушить его карьеру. Он свято верил, что станет знаменитостью и нам с Мартой ему не помешать.

– Но ведь Марта совершила самоубийство! – лепечу я.

– Эйден мог ее спасти, – напоминает Мэри. – Но когда позвонил в «скорую», было уже поздно. Представь, если бы об этом узнали! Из-за его трусости и слабости погибла молодая талантливая писательница, у которой была вся жизнь впереди. Разумеется, Эйден не желал огласки.

– Но ведь к тому времени ты целый год молчала. Если бы Эйден не уничтожил твои картины, ты не стала бы...

– Эйден возненавидел меня задолго до смерти Марты. Он не простил писем, которые я писала ему, когда он работал в Тринити и пудрил Марте мозги. Я же насквозь его видела и всегда знала: он трус, он не способен решить свои проблемы и заставляет страдать других. Показать, как он меня ненавидел? Смотри же!

Мэри выскакивает из комнаты и несется наверх, в свою спальню. Я следом. Спальня завалена одеждой настолько, что пола не видно, и пропахла табачным дымом. Все ящики исцарапанного комода из красного дерева выдвинуты. Из нижнего ящика Мэри достает листок и вручает мне:

– Вот, пожалуйста, список картин, проданных на выставке Эйдена.

Список написан от руки, но разобрать несложно.

– Видишь, как называется последняя в списке?

– «Убийство Мэри Трелиз», – с ужасом вслух зачитываю я.

– Это первая угроза. Эйден с удовольствием рассказывал, что на картине нет ни меня, ни убийства как такового. Ему по вкусу провокационные названия, которые покоя не дают, думать заставляют. Теперь понимаешь, зачем он признался копам в убийстве? Это часть игры, начатой много лет назад.

Последние фразы доносятся словно издалека, мое внимание приковано к имени, которое я никак не ожидала увидеть. Сол Хансард. Одну из картин купил Сол. В графе «Покупатели» обозначены Аббертон, Бландфорд, Гондри и так далее, а еще Сесили Вайерс и некий мистер Кэрри Гатти.

– Теперь ты понимаешь, почему Эйден хочет меня убить? – безжизненным голосом спрашивает Мэри. – Писать перестала не я, а он. Разве Эйден оставит это безнаказанным? – По щекам Мэри катятся слезы. – Я очень старалась, чтобы он не узнал, – не выставляла картины, не продавала, почти никому не показывала. Всеми силами хранила тайну, но Эйден узнал. Благодаря тебе! – Мэри сжимает мою руку. – Не обижайся! Ты ни в чем не виновата. – Ее ногти впиваются в мою ладонь. – После разрыва с Эйденом я снова и снова писала его портрет: как он выглядел, когда раскрыл себя. Завершив очередную работу, я кромсала и добавляла к этой куче. Это и есть моя выставка, – грустно говорит Мэри. – Моя единственная в жизни выставка.

Стук сердца отдается в ушах. Я вчитываюсь в имена покупателей картин Эйдена. Если поговорю с ними, что-нибудь прояснится? Помогут они понять, какой Эйден на самом деле? Меня охватывает непреодолимая физическая потребность встретиться с этми людьми. С кого начать, ясно. С моего друга Сола Хансарда.

Я перехватываю взгляд Мэри.

– Сейчас вызову такси, – говорит она.

Объяснять ничего не нужно: Мэри все понимает.

22

5/03/2008

– Если отталкиваться от предположения, что Эйден Сид задушил неизвестную в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент, то Краудер убил не он, – заявил Саймон. Он купил себе и Чарли по бутылке пива, хотя Чарли дважды просила водку с апельсиновым соком. – Почерк совершенно разный.

– Так ведь и ситуации разные, – напомнила Чарли. – Одно убийство непредумышленное, другое – тщательно спланированное.

Саймон ответил не сразу.

– Не утверждаю, что ты ошибаешься, потому что веских доказательств у меня нет. Только... Разумеется, я никогда не убивал, но вряд ли убийства сродни готовке: сегодня греешь консервы в микроволновой печи, завтра – на плите. Думаю, для большинства убийц существует лишь один способ – это либо часть важного ритуала, либо единственный осуществимый. Тот, кто может вспылить и под влиянием момента задушить женщину, не станет пользоваться холодным бездушным пистолетом. Пройдет запал, и такой человек вообще убить не сможет. Стрелок, наоборот, стремится к полному контролю над ситуацией. Удушение для него слишком рискованно: вдруг жертва сопротивление окажет или, чего доброго...

– Вероятно, – перебила Чарли, – вероятно, все это правильно в отношении большинства убийц, но так же вероятно и то, что один из них, назовем его Эйденом Сидом, убивает разными способами. Да и кто сказал, что убийцы душат только в запале? Такое и спланировать можно.

– По словам Милуорд, их подозреваемый не Сид, – покачал головой Саймон. – Поэтому рассмотреть стоит и такую версию: Трелиз убила Краудер из ревности к Сиду или из-за «Аббертона». Нам известно, что Трелиз не выставляет свои картины и никого к ним не подпускает. Также известно, что она нападала на Рут Басси, подругу Эйдена Сида...

– Ну-у, сейчас скажешь, что Трелиз одержима. Нет, даже для тебя это слишком за уши притянуто!

– По-твоему, Эдем Сэндс из романа Марты Вайерс не кто иной, как Эйден Сид? – поинтересовался Саймон.

– Определенно. Я позвонила в Тринити-колледж. Марта Вайерс числилась среди соискателей должности, которая в итоге досталась Сиду. Они встретились на собеседовании, как Эдем Сэндс и та девушка из романа.

– Тогда я прав, – произнес Саймон таким тоном, словно считал это прописной истиной. – Сперва Трелиз из ревности убила Вайерс, потом Краудер, следующая на очереди – Рут Басси.

– Как сюда вписывается «Аббертон»? – спросила Чарли.

– Не знаю.

– А где сейчас Сид? Ты говорил, Трелиз куда-то увезла его, угрожая пистолетом?

– Она его убила.

– Как удобно! – хмыкнула Чарли. – Кого ни назови, Мэри Трелиз всех убила. Доказательства есть? Нет! Поэтому ты и высказываешь все это мне, а не Милуорд и не Комботекре...

– Милуорд слушать не станет. Я опять все испортил. – Саймон исподлобья взглянул на Чарли, явно ожидая критики. – Только-только она стала мне доверять, как я скатился на угрозы. Она буквально вышвырнула меня. А Комботекра... – Саймон тяжело вздохнул. – Он позвонил мне, чтобы сообщить новости, а я назвал его трусом.

– Трусом? – удивилась Чарли.

– Мне показалось, что нынешняя ситуация, когда мы не в курсе событий, а он великодушно нарушает правила и по чайной ложке выдает нам новости, для Комботекры беспроигрышная. Он держит руку на пульсе и заручается нашей верностью. Для нас якобы старается, разве после такого мы сдадим его Прусту? При этом информацию он дозирует по своему усмотрению. Чем больше подачек кинет, тем благодарнее мы с тобой будем. Мы считаем, что Комботекра – свой парень, который запросто ради нас подставит свою шею. А для Пруста он хороший мальчик, слова поперек не скажет. Подхалим Комботекра к кому угодно в доверие вотрется! – Саймон сделал глоток пива. – Именно так я думал, пока не позвонил Гиббс.

– А теперь?

– Теперь понимаю, что ошибался, – покаянно повесил голову Саймон. – Нас с тобой Комботекра поддерживает не таясь. Селлерсу и Гиббсу известно, что он регулярно с нами связывается, а еще изо всех сил защищает меня перед Прустом. Я ничего этого не знал, когда на Сэма накинулся!

– Ну, Сэм не злопамятный! – успокоила Чарли. – Извинись, изложи свою дебильную теорию. По мне, так Сид раз в сто больше похож на убийцу Краудер, чем Мэри Трелиз. И мотив у него веский – Краудер целых три дня истязала его подружку.

– Нет, Сид на предумышленное убийство не способен, поэтому я и уверен, что несколько лет назад женщину он задушил в приступе гнева.

– Что? Откуда ты это взял?

– О Джордже Фоксе слышала?

– Нет.

– Родился в 1624 году, умер в 1691-м. Основатель квакерства, фактически в одиночку всю идеологию придумал. Джемма Краудер очень его почитала.

– Где ты все это нарыл?

– В интернет-кафе, после того как Милуорд меня выставила. Слава богу, компьютеры не нужно ни умасливать, ни за любезность благодарить!

«Ни любовью с ними заниматься», – про себя добавила Чарли. Может, Саймону лучше жениться на «Тошибе М70»? Название ноутбука Чарли знала лишь потому, что именно на таком работала Оливия.

– О Джордже Фоксе эта Краудер писала как минимум на четырех квакерских сайтах, восхищалась им, до небес превозносила. На одном из сайтов кто-то запостил комментарии под заголовком «Херня собачья!», разнес Фокса, в пух и прах раскритиковал Краудер. Отгадай, под каким логином писал критикан?

– Эйден... Нет, Лен Смит!

Саймон покачал головой:

– Леном Смитом наш друг Сид представлялся на квакерских собраниях, где втирался в доверие к фанатке Краудер, а для бичевания на форуме использовал ник Эдем Сэндс.

– Сид назвался именем литературного героя, которого с него списала Марта Вайерс? – изумилась Чарли.

– Джордж Фокс – надменный ублюдок, который не считался ни с чьим мнением, – сказал Саймон. – Настоящий деспот – грубый, самодовольный, нетерпимый, неспособный прощать. Запомни, это очень важно! Хуже всего то, что он не признавал неизбежность греха.

– Ну и заумь! – покачала головой Чарли, гадая, как это связано с Эйденом Сидом.

– Суть в том, что все люди периодически грешат, а потом молят Бога о прощении, – пояснил Саймон. – О грехе я в детстве думал не меньше, чем о телепередачах, которые мне запрещали смотреть. Вот оно, католическое воспитание: соврал маме или подрался – читаешь «Аве Марию».

– Значит, «Аве Мария» вроде штрафных стихов, которые заставляли переписывать в школе? Десять, пятьдесят, сто раз, в зависимости от серьезности проступка?

– Да, наподобие. Я ненавидел это и сейчас ненавижу, но не могу не отметить: такой «штраф» акцентирует внимание на отличии хорошего от плохого, а еще на необходимости исправлять ошибки. Нужно извиняться, заглаживать вину. Тут же целая пирамида: наверху Бог, затем Папа Римский, затем приходский священник, затем твои родители, а в самом низу ты, мелкая сошка, которая вот-вот сгорит в адовом пламени.

– Здорово! – потрясенно воскликнула Чарли. – Теперь понимаю, каким счастливым и беззаботным было твое детство!

– Я говорю не о себе! – покраснев, возразил Саймон. Он явно лгал: не Джорджу Фоксу ведь запрещалось смотреть детские телепередачи! – Фокс утверждал, что в его душе живет свет, поэтому на грех он не способен по определению. Иными словами, приравнивал себя к Богу. Простые смертные грешили, и Фокс им прощение не даровал. В доказательство Эдем Сэндс привел поучительную историю. Она есть на сайте, я покажу, прочтешь, если захочешь. Во времена Фокса жил еще один влиятельный квакер по имени Джеймс Нейлер. Он заработал себе неприятности из-за того, что обожавшие его квакерши слишком явно и часто демонстрировали свое расположение. Нейлера обвинили в богохульстве, дескать, он последний приход Христа в Иерусалим пародирует...

– Да, у каждого свои тараканы, – заметила Чарли.

– За якобы богохульство Нейлер был сурово наказан: его посадили в тюрьму, поставили к позорному столбу, пороли, клеймо выжгли. После оглашения приговора Фокс отдалился от Нейлера и не даровал прощение, даже когда тот, сломленный и разоренный, вышел из тюрьмы, публично раскаялся и мечтал лишь о примирении с Фоксом.

– «Не даровал прощение», – повторила Чарли. – Ты что, эту статью из Интернета наизусть выучил?

– Именно так выразился Эдем Сэндс, судя по тону, взбешенный тем, что основатель мирной, свободной от предрассудков религии оказался лицемерным говнюком. Мол, себя возвеличивал, а Нейлеру этого не простил. Сид под ником Сэндс закончил свой пост так, цитирую дословно: «Без смирения и готовности прощать мы все обречены. Как можно тешить себя бреднями такого мерзавца, как Джордж Фокс?»

– Краудер ответила?

– Да, словами Фокса – длинной цитатой про Горний Иерусалим, в который попадут лишь те, кто не гневит Божий Дух. Остальные – погрязшие в грехе твари, им прямая дорога в Вавилон.

– Замечательно! – пробормотала Чарли. – Начинаю понимать, чем привлекает квакерство таких, как Краудер и Элтон.

– Теперь ясно, почему я не считаю Сида способным на предумышленное убийство из мести? Решил убить – убивай, зачем предварительно втираться в доверие и спорить на интернет-форумах?

– У меня встречный вопрос. Если Сид не убивал и не собирался убивать Краудер, если он не был ни ее другом, ни квакером, какого черта он с ней общался? Зачем он ей «Аббертона» подарил?

– Понятия не имею, – буркнул Саймон, как обычно раздраженный собственным незнанием.

Чарли положила перед ним каталог с выставки, который дала ей Йен Гарнер. «Интересно, в таком состоянии Саймон что-нибудь воспринимает? – подумала она. – Может, похвастаться, что в отличие от некоторых я нарыла нечто важное? Нет, это слишком жестоко, да и “секрет” мой скоро узнают все».

– «Убийство Мэри Трелиз», – вслух прочел Саймон. – «Масло, акварель. Цена две тысячи фунтов».

Чарли вручила ему список проданных картин.

– Вспомни, чем были две тысячи фунтов восемь лет назад. Дж. Э. Дж. Аббертон – парень небедный. Маленькая проблема: указанный здесь адрес не существует.

– Уверена?

Чарли очень постаралась не обидеться.

– Я не меньше часа справочную терзала – проверяла и перепроверяла. Картин Эйдена на выставке было восемнадцать, и лишь три купили существующие люди с существующими адресами. Это Сесили Вайерс, Сол Хансард и Кэрри Гатти.

– Думаешь, Сесили Вайерс – это мать Марты?

– Очень вероятно, учитывая рассказ Йен Гарнер о матери и дочери, которые устроили перепалку в галерее.

Саймон согласно кивнул.

– Сесили, Гатти и Хансард купили по картине, а пятнадцать оставшихся приобрела уже знакомая нам девятка. – Чарли зачитала фамилии вслух, но не в привычном алфавитном порядке: – Миссис Э. Хиткот, доктор Эдвард Уиндес, мистер П. Л. Родуэлл, Сильвия и Морис Бландфорд, миссис С. А. Гондри, Рут Марджерисон, мистер Дж. Э. Дж. Аббертон, Э. и Ф. Дарвилл, профессор Родни Элстоу. Дарвиллы купили четыре картины, Родни Элстоу – три, доктор Эдвард Уиндес – две, все прочие по одной. Адреса этих девяти покупателей не существуют. Точнее, восемь не существуют, а один...

– Может, они просто для справок закрыты?

– Дело не в этом.

– Телефонов у них тоже нет?

– А сам как думаешь? Нет. Сразу после справочной я позвонила на почту. Саймон, адреса не существуют, счастливое исключение – адрес Рут Марджерисон. Гарстед-коттедж, Авеню, Реклесгем...

– Именно в Реклесгеме находится Виллерс, частная школа, в которой учились Вайерс и Трелиз. На почте я выяснила адрес и почтовый индекс школы. Отгадай, что еще попалось в директории «Виллерс»? Адрес и индекс Рут Марджерисон.

– Не понимаю, – буркнул Саймон.

– Территория Виллерс так огромна, что там несколько индексов. Школе принадлежат двадцать с лишним зданий, каждое из которых имеет собственный адрес. В том числе и Гарстед-коттедж. Он действительно на Авеню – думаю, так называется дорога на территории школы. Я позвонила в Виллерс, попросила соединить с Рут Марджерисон из Гарстед-коттеджа и услышала, что там такая не проживает.

– А кто проживает, не спросила?

– Спросила и не добилась ровным счетом ничего. Как ни позвоню в Виллерс, со мной общаются предельно вежливо, но толку от них ноль. О Марте Вайерс никто говорить не желает.

– Нужно туда ехать! – Саймон залпом допил пиво. – Мы же полиция, администрации школы придется с нами разговаривать. Они ведь не знают, что нас временно отстранили от службы.

– По пути сюда я позвонила Йен Гарнер. Спросила, как платили эти люди. Подумала, вдруг у нее записи сохранились. Но слишком давно это было, а вспомнить она не смогла. Остался лишь список проданных картин с галочками против названия каждой. Отметки эти означают, что оплата произведена. Йен утверждает, что по крайней мере один покупатель расплатился наличными. Такое случается редко, поэтому и отложилось в памяти.

– Раз адреса не существуют, то и люди, вероятно, тоже.

– Йен хорошо помнит, что с большинством покупателей лично не встречалась. Дескать, на закрытом показе продались только три картины.

– Их купили Сесили Вайерс, Кэрри Гатти и Сол Хансард?

– Вполне возможно. Остальные общались с ней по телефону, деньги и картины пересылались либо по почте, либо с курьером.

– Так принято? – удивился Саймон.

– По словам Йен, нет. Она сочла это заслугой молвы, которая вмиг сделала Эйдена настолько популярным, что его работы покупали не глядя. Двое из тех девяти, Уиндес и Элстоу, потребовали права преимущественной покупки следующих работ Эйдена, Йен даже пометку соответствующую сделала.

– Доверчивая особа! Покупателей в глаза не видела, а уже...

– Бизнес есть бизнес. Она продала картины, ей заплатили. Так что, допрос покупателям устраивать?

– Виллерс! – Саймон решительно поднялся. – Следующий пункт нашей программы. Поехали!

– А не стоит сперва отнести мой улов Милуорд?

– Хочешь – неси, но без меня! Если мы с ней еще раз встретимся, может дойти до драки.

Чарли не думала, что Милуорд сильно заинтересует каталог выставки восьмилетней давности.

– Нет, я отправляюсь не к Милуорд, а домой. Одному из нас нужно потолковать с Кэрри Гатти, и, видимо, этим займусь я. Везет мне, правда?

23

5 марта 2008 года, среда

Из сна меня вырывает громкий мужской голос, вещающий о ситуации на дорогах. Радио! Я в незнакомой машине с серыми кожаными сиденьями, у зеркала заднего обзора качается освежитель воздуха в виде елочки. Совсем как в такси! Мало-помалу кусочки пазла складываются в картинку: это впрямь такси, которое Мэри вызвала, чтобы отправить меня на станцию.

– Почему мы на шоссе? – спрашиваю я водителя. В брешь между сиденьем и подголовником видна розовая шея и седой ежик, обрывающийся на затылке идеально прямой линией. Все три полосы шоссе стоят, мы – в средней. Впереди многие водители выходят из машин и разминаются. Некоторые открыли окна и разговаривают. Давно мы тут ждем? Долго я спала? На улице смеркается...

– Вам разве не в Спиллинг?

– Я собиралась ехать на поезде. Думала, вы на станцию меня везете. – Я не знаю, какая станция ближе всего к Виллерсу, поэтому название дать не могу. Жаль, у Мэри не спросила.

– Мне велели доставить вас прямо в Спиллинг, мисс.

– Нет! – Я отчаянно борюсь с желанием снова провалиться в сон. – У меня денег не хватит.

– Они и не понадобятся. – Водитель поворачивает зеркало так, чтобы мы друг друга видели. Глаза у него серые, веки набрякшие, седые брови торчат в разные стороны. – Стоимость проезда занесут на счет, а вы просто распишитесь, когда до Спиллинга доберемся. Если вообще доберемся! – добродушно усмехается он.

– На чей еще счет?

– На счет Виллерса.

– Это какое-то недоразумение...

– Вовсе нет, мисс. Мне велено доставить вас в Спиллинг. Кажется, мы здесь застряли. На третьей развязке отсюда авария, поэтому движение только по одному ряду. Пить хотите? Там в сумке-холодильнике вода. Вообще-то я уже говорил, но вы спали как убитая.

Справа от меня в нише для ног квадратная синяя сумка. Я снимаю ремень безопасности и, наклонившись, расстегиваю молнию. В темной прохладе сумки восемь бутылок минеральной воды.

– Угощайтесь! – любезно предлагает водитель. – Они для вас.

Как неловко! Почему вода только для меня? Зачем мне одной восемь бутылок?

– Спасибо, пить не хочется, – отвечаю я. Под пристальным взглядом водителя очень неуютно. – Честное слово, лучше отвезите меня на станцию!

В кожаном кармане на спинке водительского сиденья лежит журнал в красной глянцевой обложке – «Инсайдер».

– Первый раз в Виллерсе, да? На родительницу вы не похожи – слишком молоды. Значит, на собеседование приезжали?

– Нет, в гости.

– Все равно вижу, что впервые. Кататься на «роллс-ройсе» вы явно не привыкли. Родители здешних учениц, учителя и даже сами девочки воспринимают все как должное. Откровенно говоря, приятно встретить человека, который не считает роскошь нормой. Сами вы тоже не в Виллерсе учились?

– Нет.

– Я сразу понял! Школа Виллерс – наш основной заказчик. Они пользуются только нашими услугами. Знаете почему? Мы самые лучшие! Раз уж проснулись, я не стану выключать радио, ладно? Извините, что оно вас разбудило, но хотелось узнать, что там с пробками.

– Пусть работает, – киваю я.

Разговоры сейчас меня мало интересуют. Надо подумать, что скажу Солу. Я почти год отказывалась с ним разговаривать и теперь не могу просто так заявиться в галерею и устроить допрос. Сол мне обрадуется и на вопросы охотно ответит, но от этого еще тяжелее.

Я считала, что видела все картины Сола. Что же он работу Эйдена не показал? До ЧП с Мэри мы периодически вместе ужинали, либо у Сола, разумеется, с его семьей, либо у меня, вдвоем. Помню, я сильно смущалась, но для ужина в компании моя сторожка слишком мала. Главной целью совместных ужинов было продемонстрировать и обсудить очередную картину. Мы шутили о наших «коллекциях», а Сол говорил: «Рут, мы формируем вкусы будущего. Едва люди поймут, какая ерунда все эти протравленные скелеты младенцев, инкрустированные бриллиантами черепа и незаправленные кровати, мы с тобой укажем им верный путь. Настоящее искусство снова восторжествует».

Вдруг Солу известно, где Эйден и почему та картина названа «Убийство Мэри Трелиз»?

– Мисс, вы не против «Радио-2»? Или хотите послушать музыку, песенки какие-нибудь? Диски у меня есть.

Песенки... Сразу вспоминается «Долог путь до Типперери» Джека Джаджа. Подобные песни я слушала в школе, заучивала наизусть и тихо ненавидела.

– Лучше радио, – отвечаю я.

– На спинке моего сиденья карман, а в нем школьный журнал, – говорит водитель. – Свежий выпуск. Заскучаете – посмотрите, как живет счастливая часть общества.

Как живет счастливая часть... Одна часть души умирает, другая обречена на полужизнь...

Я достаю «Инсайдер» и начинаю листать. В основном здесь фотографии учениц в желтых блузах и бордовых блейзерах. Стоят, где группами, где в ряд, и улыбаются. Каждая фотография посвящена какому-то достижению – рекордной сумме, собранной для благотворительного фонда, победе на состязании по ораторскому искусству. На следующих снимках девочки в желтых спортивных костюмах и купальниках держат в руках кубки. А вот и Клэр Дрейзи, вчера она встретила нас с Мэри. Клэр тоже в спортивном костюме. Под снимком написано, что она не только директор по административно-хозяйственной части, но и тренер школьных команд по нетболу и синхронному плаванию.

Дальше фотография современного здания, шестигранника с белыми стенами и высокими окнами. Уже собираюсь перевернуть страницу, но взгляд цепляется за имя Сесили Вайерс. Здание назвали ее именем. В комментариях приводятся слова Сесили, выпускницы Виллерса, о том, что они с супругом любят искусство, поэтому и пожертвовали огромные деньги, благодаря которым воплотилась мечта школы о собственном театре и драматической студии. Пять строчек текста я проглатываю быстро, а потом долго смотрю на них, словно они могут сообщить что-то новое о Марте.

Странно, что Сесили назвала здание не именем Марты, а своим.

Уже собираюсь положить «Инсайдер» обратно в карман сиденья, но натыкаюсь на что-то любопытное внизу последней страницы. Не может быть! Почудилось? Нет, там действительно написано «Гондри», только контекст мне совершенно непонятен. Руки, спину, шею покалывает, словно меня тычут иглами и булавками.

Я перечитываю коротенький текст. Все-таки Гондри не такая распространенная фамилия, как Уилсон или Смит, потому взгляд и зацепился. Отложив журнал, я достаю из сумки список проданных картин, который дала Мэри. Вот она, миссис С. А. Гондри, проживающая в Уилтшире. А это что? В списке скрыт еще один сюрприз. Адреса я сперва даже не прочитала, слишком потрясли девять имен, а сейчас вижу, что картину «Всех милее» купила Рут Марджерисон, у которой такой адрес: Гарстед-коттедж, Авеню, Реклесгем. Это ведь коттедж Мэри! Я недоуменно смотрю на список. Кстати, почему он написан от руки? Почерк знакомый, хотя бы по изогнутой «М» в «Марджерисон»...

Сбитая с толку и подавленная, я откашливаюсь.

– Простите, пожалуйста!

Водитель тотчас выключает радио.

– Да, мисс?

– В журнале написано про какой-то конкурс талантов...

– Да, его проводят ежегодно в первую субботу после Дня святого Валентина. Сейчас много разговоров о том, чтобы ввести в школе совместное обучение, но директриса и педсовет против. Считается, что без мальчишек девчонки учатся лучше, но скажите это самим девчонкам! А у отдельных родителей позиция такая: хочет доченька мальчиков – предоставьте ей мальчиков в комплекте с хорошей едой и отдельной спальней. При мне тут такое говорят, – водитель хихикает, – у директрисы бы уши завяли! Девчонки-то уверены, что деньги могут все, и зачастую они правы, но педсовет ни в какую. Понятно ведь, кому влетит, как только успеваемость ухудшится!

Так и хочется крикнуть: «К делу, давай ближе к делу!»

– Сами понимаете, в День святого Валентина девчонкам особенно грустно и горько. – Водитель скребет затылок. – Конкурс веселый, его и задумывали, чтобы местные красавицы не вспоминали о валентинках, которые никто не дарит. Понятно ведь, школа в глуши, знакомых мальчишек раз, два и обчелся. Жалко даже! Но конкурс девочки обожают, он единственный «внутренний», то есть колледжи соревнуется друг с другом. Большинство конкурсов межшкольные – девчонки выступают одним фронтом. Это в них с первого дня вдалбливают: Виллерс – большая счастливая семья, которой нужно служить верой и правдой. Семья впрямь счастливая, с удовольствием дочек бы туда отправил, но обслуживающему персоналу предоставляют хорошие скидки, а таксистам – нет.

Колледжи... Я перечитываю короткий абзац: «В этом году впервые за всю историю Конкурса талантов, посвященного Дню святого Валентина, победу одержал Гондри, в сумме набравший 379 очков. Поздравляем! Шикарный праздничный завтрак по традиции состоится в столовой Гондри 1 марта, в субботу. Никаких лазутчиков (девчонок, учителей и учительниц) из других колледжей! В прошлые годы проколы случались, но на сей раз мы настроены решительно!»

Мысль бредовая, но вопрос я все же задам.

– Случайно не знаете, сколько всего колледжей в школе?

– Конечно, знаю! О Виллерсе мне известно почти все. Я даже...

– Так сколько? – Пытаясь успокоиться, я смотрю на розовую шею водителя.

– Сейчас посчитаем! – Он ударяет пальцем по рулю, мысленно перечисляя колледжи. Ударов девять... Невероятно, это просто невероятно! – В общей сложности девять!

Названия колледжей водитель произносит с удовольствием, даже с любовью, точно имена дочерей, которых никогда не отправит в Виллерс. Ему невдомек, что с каждым новым названием ледяные щупальца страха все плотнее смыкаются вокруг моего сердца...

– Аббертон, Бландфорд, Гондри – он в этом году выиграл Конкурс талантов. Вот уж не ждали, там же все спортсменки! Дарвилл, Марджерисон – эти два для заучек-интеллектуалок! Элстоу, Уиндес – там упор на пение и театральное искусство, поэтому местные каждый год победы ждут...

Названия я знала и без него, только разве от этого легче? Меня бросает в пот, блузка липнет к спине. Только сейчас вспоминаю, как выразилась Мэри: «Кто они, нам так и не объяснили. Странно, да?» «Не объяснили», вероятно, учителя, а «нам» – наверняка ученицам. Девочкам не объяснили, в честь кого названы колледжи. Думаю, в честь реально существовавших людей.

– Так, на чем я остановился? Ах да, на Гондри! Потом Хиткот – Марджерисон я уже называл, – там якобы труднее всего учиться, Родуэлл и Уиндес. Уиндес-пиндес, как говорят девчонки.

Пробка рассасывается. Транспорт едва движется, но с каждой секундой скорость растет, и вскоре между машинами появляются просветы.

– Слава богу, поехали! – радуется водитель.

– Пожалуйста, остановите! – прошу я. Пока он перечислял названия колледжей, ситуация кардинально изменилась.

– Это шоссе, мисс. Здесь нельзя останавливаться! Вы в порядке?

– На обочину можете съехать?

– Если хотите, могу. – Впервые за все время таксист оборачивается. Лицо у него такое же розовое, как шея, на пухлых щеках веснушки, седые усы плавно переходят в окладистую бороду. Не лицо, а находка для художников, такое богатство цвета и текстуры!

В памяти всплывает написанный Мэри портрет Марты Вайерс – белая короста на губах, пятна на подбородке... Воистину, у смерти свои цвета и текстура!

Я вцепляюсь в подголовник водительского сиденья и хватаю ртом воздух. Теперь ясно, на том портрете... Боже всемогущий!

– Мисс, вы в порядке?

– Не совсем. Пожалуйста, остановите на аварийной полосе.

– Здесь опасно. Скоро станция техобслуживания, там и остановлю.

Пятна на подбородке Марты Вайерс... Я решила, это синяки или какая-то вытекшая изо рта жидкость – кровь или рвота. Мелкие детали я не рассматривала: жуткий гротеск действовал отталкивающе.

Вероятно, на подбородке были и кровь, и синяки, но под нижней губой было кое-что еще, карамельного цвета, формой напоминающее кость. Родимое пятно!

Я вспоминаю разноцветные брызги на куче растерзанных картин, коров, мычащих на лугу за Гарстед-коттеджем; Мэри, медленно кружащую у кучи уничтоженных картин, и ее дикий, звериный стон...

– У вас есть сотовый? – спрашиваю я таксиста. – Я оплачу звонок...

– Не говорите ерунду! Вот, пожалуйста... – Он передает мне телефон. – Я думал, в наши дни сотовый есть у каждого!

– У меня нет, – отвечаю я. У Эйдена тоже. Это одно из многих сходств, которые мы нащупали вскоре после знакомства, – ни Эйдену, ни мне не хотелось быть «на связи» в любое время дня и ночи.

Я звоню в справочную и шепотом прошу соединить с полицейским управлением Линкольна. К счастью, вместо автоответчика я слышу женский голос:

– Полицейское управление Линкольншира, добрый вечер! Чем могу вам помочь?

Я прошу позвать констебля Эскритта и настраиваюсь на худшее: его смена закончилась час назад, он уволился, уехал в отпуск, болен...

Мне нужен только Эскритт, и если его нет...

– Одну минуту! – говорит женщина, и вскоре я слышу знакомый голос. Надо же, ничуть не изменился...

– Это Рут Басси, – представляюсь я, не сомневаясь, что Эскритт меня не забыл.

– Я уже в курсе, – заявляет он вместо ожидаемого «Добрый вечер! Как дела?».

– В курсе чего?

– Джемма Краудер убита.

– Я ее не убивала! – говорю я и слегка клонюсь набок, так как такси плавно сворачивает налево.

– Знаю.

– Окажете мне услугу?

Эскритт наверняка удивится, да и таксист тоже, но мне все равно. Я прошу проверить спроектированные мной сады, разумеется, не все, их слишком много, а три, за которые мне вручали премии. Их фотографии были напечатаны в журналах. Я диктую адреса и после короткой паузы прошу заглянуть и в «Приют ангелов».

Причиной Эскритт не интересуется и не ворчит, что просьба странная.

– Что мне искать? – пытается уточнить он.

– Меня интересуют акты вандализма. Вдруг какой-то сад вообще уничтожили!

– В смысле, новые владельцы? Рут, вряд ли...

– Нет, я имела в виду неизвестных злоумышленников. Может, кто-то из владельцев сообщал об актах вандализма? В этом году или в прошлом?

В трубке тишина. «С чего Рут решила, что кто-то разгромил ее сады? Они же давным-давно спроектированы!» – наверняка недоумевает Эскритт, но молчит. Я тоже молчу, давая понять, что в объяснения вдаваться не имею возможности.

– Вообще-то в таких просьбах я обычно отказываю, – наконец говорит он.

– Понимаю и благодарю заранее!

– Не знаю, сколько времени мне потребуется... Вы на этом номере?

– Да, но не очень долго... Понимаю, что просьба необычная, но постарайтесь быстрее! Если вандализм был...

– Перезвоню! – коротко отвечает Эскритт.

Я судорожно сжимаю телефон. К счастью, водитель не просит его вернуть. Достаю из сумочки блокнот и отыскиваю номер Чарли Зэйлер. После беседы с Эскриттом хочу поговорить с понимающим человеком, который станет называть меня не мисс, а Рут.

Я ошибаюсь. Чарли Зэйлер докажет, что я ошибаюсь, и посоветует, как быть дальше.

Голосовая почта... Либо Чарли с кем-то разговаривает, либо телефон отключила.

– Это Рут Басси, – начинаю я. – При первой же возможности перезвоните мне на номер...

– 07968-442013, – подсказывает таксист. Былое дружелюбие исчезло, теперь в его голосе слышится то ли тревога, то ли неодобрение.

Я повторяю номер, отсоединяюсь и кладу телефон на пассажирское сиденье.

– Спасибо большое!

– Вон станция техобслуживания. Хотите остановиться?

Скажи «нет»! Езжай домой, в Спиллинг. Пусть полиция разбирается...

– Мы возвращаемся. Если нужно, езжайте по аварийной полосе, только доставьте меня в школу, и поскорее!

24

5/03/2008

Напрасно Чарли надеялась, что к ее приезду посетители разойдутся и галерея будет безлюдна. В девять вечера там царило настоящее столпотворение. Темные силуэты заслоняли витрины ярко освещенного зала, а смех и громкие голоса Чарли услышала уже из машины.

Сперва Чарли позвонила Солу домой, разыскав номер по справочной. Резиденция Хансардов значилась как «Элеватор». Да, Сол рассказывал, что они с женой купили ветхий элеватор и реконструировали. Хансарда Чарли знала по прошлогоднему форуму, посвященному борьбе с организованной преступностью. В нем участвовало большинство местных предпринимателей, и Хансард оказался одним из самых скромных и доброжелательных.

«Сегодня закрытый показ», – объяснила Брида Хансард, жена Сола. Витрины галереи запотели настолько, что выставленные в них работы казались размытыми. Здесь было нестерпимо жарко и душно. Чудовищная смесь запаха пота и алкоголя ощущалась прямо с порога. Теперь Чарли могла рассмотреть картины. Большей частью это были местные пейзажи, оживленные неестественно яркими красками. Солнце и желтые цветы светились золотой фольгой. Хм, для Спиллинга – самое то, местные жители вмиг расхватают.

Заметив Чарли, Хансард отошел от большой группы гостей.

– Хорошо, что вас прислали! – обрадовался он. – Поговорим в мастерской.

– Хорошо, что кто меня прислал? – Чарли сняла куртку. Господи, совершенно нечем дышать.

Сол не ответил, и Чарли повторила вопрос.

– Так вы не в курсе, что я звонил? – удивился Хансард.

– Нет. Кому вы звонили?

Мастерская оказалась просторной комнатой, в которой мог жить неаккуратный, но страстно увлеченный искусством подросток. Повсюду валялись маркеры. Чарли наступила на один и чуть не упала. У стен стояли листы белого картона, забрызганные краской, картины в рамах и без рам хранились высокими шаткими стопками, цветные потеки украшали баллончики с краской, мазками застыли на столе, пол почти скрылся под обрывками папиросной бумаги и тюбиками клея...

– Я хотел с кем-нибудь поговорить. – Сол заметно нервничал. Он оттягивал большими пальцами неизменные красные подтяжки. – Вчера ко мне несколько раз приезжали полицейские, задавали вопросы. Отвечать я отказался. А сейчас... боюсь, что люди, за которых я искренне переживаю, попали в беду или даже...

– Вы имеете в виду Рут Басси, Эйдена Сида и Мэри Трелиз?

В глазах Хансарда мелькнула тревога.

– Вы о них хотите поговорить?

– Мэри Трелиз меня не волнует, – медленно произнес Сол, словно не хотел расписываться в равнодушии. – Впрочем, зла я ей, конечно, не желаю. Странная женщина со странным, сложным характером. Из-за нее я потерял Рут. Вы в курсе, что Рут у меня работала?

– Рут рассказывала о ссоре с Трелиз. Она ведь здесь произошла?

Хансард кивнул.

– При вас?

– Я застал только финальную сцену. Отвратительное зрелище!

– Что именно случилось?

– Минуту... Простите, пожалуйста! – Явно волнуясь, Хансард тыкал большим пальцем правой руки в левую ладонь, словно хотел продырявить. – Скажите хотя бы, Рут и Эйден в порядке? Если с ними что-то не так...

– Я не знаю, в порядке ли они, – ответила Чарли, изумленная реакцией Хансарда. – Вам следовало спросить у столичной полиции!

– У столичной полиции? Но ко мне приезжали не из Лондона. – С каждой секундой Сола колотило все сильнее. – Это были местные полицейские. Я не раз видел, как они заходят в «Золотого бычка» и выходят сильно подшофе. Я и вас с ними видел. Только имен не помню. Один крупный, у него еще северный акцент...

– Второй невысокий, темноволосый, с крысиным лицом? – Селлерс и Гиббс, подпевалы Корал Милуорд. Небось обмочились от радости, увидев на стене в спальне Басси поклеп на бывшего босса! Вспомнив злорадство на лице Милуорд, Чарли едва не задохнулась от гнева. – Расскажите о ссоре Рут и Мэри!

– Я думал... Разве вам Рут не рассказала? – удивился Сол.

– Мэри принесла картину, которая понравилась Рут. Мэри не захотела ее продавать, верно?

– По сути, да. Мэри – единственная знакомая мне художница, которая не желает продавать свои работы. Понимая, какой у нее характер, я не пытался купить ее работы, хотя таланта в них хоть отбавляй. А вот Рут прежде с ней не сталкивалась... Эх, мне следовало ее предупредить! – Хансард буквально сверлил ладонь пальцем. – Рут снова пострадала от Мэри? Не прощу себе, если так!

– Снова? – переспросила Чарли. – Что именно случилось тогда? Рут сильно пострадала?

– До перелома костей не дошло, если вы об этом. Повреждения, так сказать, психологические. Мэри швырнула Рут на стену, схватила полный баллон красной краски и распылила ей на лицо. Впоследствии Рут полностью замкнулась в себе, не желала приходить на работу и разговаривать.

– Но это ведь не все, так? – Чарли перехватила взгляд Сола. – На прошлой неделе Рут пришла ко мне и попросила помощи. Думаю, она в опасности. Любая информация, абсолютно любая, может принести огромную пользу.

– Эта точно не принесет.

Чарли считала Хансарда мягкотелым тюфяком и не ожидала, что он окажет сопротивление. Что же, тем больше причин выбить из него всю правду.

– Об этом вы судить не можете, – покачала головой она. – Пожалуйста, Сол. Без нужды я бы не просила!

Хансард отвернулся.

– Рут обмочилась, понятно? Представляете, какое унижение? Так оконфузиться перед Мэри, мной и пожилой парой, которая заглянула в галерею в надежде увидеть красивые картины, а не женщину, лицо которой залито краской, рыдающую в луже собственной мочи! – Сол горестно вздохнул. – Эх, не следовало мне вам рассказывать! Что бы вы чувствовали, если бы такое про вас говорили?

– Про меня говорили и кое-что похуже! – процедила Чарли. – Имя Марта Вайерс вам знакомо?

– Марта... – Сол наморщил лоб. – Да. Писательница, так? Эйден ее знал. Много лет назад они вместе участвовали в рекламном проекте «Таймс». Помню даже фотографии – восходящие звезды, надежда английской культуры, молодые, сексуальные, талантливые... Н у, вы понимаете.

– Вы с ней встречались?

– Однажды. У Эйдена была выставка в Лондоне...

– В галерее «Тик-так».

– Да, верно. – Сол явно удивился информированности Чарли. – Марта Вайерс приходила на закрытый показ. Лица сейчас уже не вспомню, но думаю, Эйден представлял нас друг другу. – Хансард поднял с пола маркер и принялся крутить его, словно перематывая назад ленту времени. – Она, кажется, была с матерью. Да, точно, мать рассказывала про ее книгу...

– «Лед на солнце».

– Вот название совершенно из головы вылетело. Помню, мать очень гордилась, что ее дочь издала роман, а Марта места себе не находила от смущения.

– А Мэри Трелиз вы на том показе не видели?

– Что там делать Мэри? – скривился Хансард. – Они же с Эйденом не знакомы. – Чарли никак не отреагировала, и Сол раздосадованно буркнул: – Только не говорите, что знакомы. Я бы никогда не послал Рут к Эйдену, если бы подозревал, что он как-то связан с Мэри!

– Когда вы начали обслуживать Мэри? – поспешно спросила Чарли. Склонные к самобичеванию бичуют себя по поводу и без повода – это Чарли знала по собственному опыту. Лучше сменить тему. Через полчаса в Роундесли ее ждал Кэрри Гатти, поэтому времени терять не следовало.

– Года три-четыре назад. Я бы уточнил, только уверен, что документации о том периоде не сохранилось. – Точно в подтверждение своих слов Хансард приподнял лист белой бумаги, обнажив исцарапанный стол.

– Когда Трелиз впервые пришла к вам и представилась, ее имя не показалось знакомым?

– Нет. Да и с какой стати?

«К чему скрывать? – подумала Чарли. – Хансард ведь был на том закрытом показе и, вероятно, сам все видел».

– На выставке в «Тик-таке» Эйден представил картину под названием «Убийство Мэри Трелиз».

– Что?! – В голосе Хансарда прозвучал неприкрытый ужас.

– Вы не помните такого названия?

– В день показа в «Тик-таке» творилось черт знает что. Вряд ли я вчитывался в названия, хотя... Картину со сценой убийства заметил бы наверняка! Ничего подобного там не было. – Сол побледнел. – Так Мэри... убили? – На сей раз ответ он ждать не стал. – Но как же так? Я видел ее не далее как в прошлом году, а выставка Эйдена состоялась в 1999-м или годом позже.

Чарли едва не призналась, что сбита с толку не меньше, чем он, и длится это с пятницы, когда Рут Басси втянула ее в бессмыслицу, причем дело тут не только в хронологии.

– На том показе вы купили картину.

– Да, но если хотите на нее взглянуть, ничего не получится.

– Почему? Хансард покраснел.

– Я ее продал. Через несколько дней после закрытия выставки в «Тик-таке» мне позвонил коллекционер. Я тоже считаю себя коллекционером, но до этого парня мне как до луны. Он знал, сколько я заплатил за картину Эйдена, и предложил в четыре раза больше.

– А вы сказали «да».

– Как ни прискорбно, вы правы. В ту пору галерея едва приносила доход. Впрочем, дефицит наличности периодически возникает даже сейчас. Знаете, а ведь та картина мне не особенно нравилась, хотя Йен я об этом не говорил. В смысле, Йен Гарнер, она хозяйка «Тик-така» и моя давняя приятельница.

Чарли кивнула.

– Йен искренне считала Эйдена гением, а вот я к его картинам так и не прикипел. Нет, как человек он мне очень нравился, но его картинами не проникся. Они казались... чересчур пронзительными, что ли? Помню, смотрел на них и ежился. В общем, это тоже способствовало принятию решения. На следующий день после разговора за картиной прислали курьера.

– А деньги?

– Их я получил почти тут же. Сразу после телефонного разговора на мой счет перевели восемь тысяч фунтов.

– Да, такие деньги на дороге не валяются. – За восемь тысяч она продала бы любую картину, ну, кроме шедевров, вроде «Моны Лизы» и «Подсолнухов» Ван Гога. Других примеров на ум не приходило.

– Я действительно считал, что картина Эйдена будет уместнее в коллекции того парня, чем у меня над камином. Самому Эйдену я так и не признался. Собирался, да пороху не хватило. В результате я даже в гости пригласить его не мог.

– Имя того коллекционера вы, конечно, не помните? – на всякий случай спросила Чарли.

– Как ни странно, помню. Я родом из Дорсета, а фамилия того парня совпала с названием моей родной деревни, глухого, богом забытого места. Точнее, с половиной названия. О деревне Бландфорд-Форум когда-нибудь слышали?

О деревне Чарли не слышала. Зато знала, какая половина совпала с фамилией коллекционера, сделавшего Хансарду фантастически выгодное предложение. Этот человек вместе с женой Сильвией проживал по несуществующему адресу.

– Его фамилия Бландфорд, – объявил Сол. – По поводу имени стопроцентно не уверен, но думаю, что Морис. Морис Бландфорд.

* * *

В пабе «Лебедь» было так же людно и жарко, как в галерее Хансарда. Страшно хотелось пить, и, добравшись до барной стойки, Чарли заказала большую порцию содовой с лаймовым сиропом. Кэрри Гатти сидел за столиком с двумя девушками и читал книгу. Чарли он не заметил. Она опоздала, но Гатти не нервничал. Похоже, его не волновало, появится она или нет. Пробиваясь к столику Гатти, Чарли чуть не расплескала половину стакана.

– Кэрри!

– Боже милостивый! – Гатти поднял голову. – Ты уже взяла у барменши мочу на анализ?

Одна из сидевших рядом девушек демонстративно отодвинула стул, другая взглянула на Чарли, давая понять, что она не с Кэрри.

Читал Гатти «Краткую историю времени» Стивена Хокинга. Вот только закладка лежала подозрительно близко к началу. Что же, страниц пять Кэрри наверняка осилил!

– Из-за чего тебе неймется, из-за девчоночьего имени или неудавшейся карьеры комика?

Гатти захохотал. Он упивался шпильками и язвительными выпадами, и это бесило в нем больше всего.

– Ну, в плане карьеры я не одинок! Говорят, у тебя и твоего жениха она тоже к чертям катится...

– Откуда тебе известно о моей помолвке? – с притворной беспечностью спросила Чарли. Следовало продемонстрировать, что ей все нипочем. Увидит, что задел, – сожрет с потрохами. Хотя в ответ разрешалось поддевать и подкалывать сколько душе угодно. Гатти единственный из знакомых Чарли начисто игнорировал такт и приличия и в отношении себя, и в отношении окружающих.

– Ну я ведь слежу за твоими успехами! – отозвался Гатти. – Точнее, неуспехами. Неужели впрямь собралась за этого зануду Уотерхауса?

– Угу, план именно таков.

– Дурацкий план! Вообще-то уверен, до венца дело не дойдет. Вся эта помолвочная суета тебе по нутру, но в последний момент одумаешься и шнырь в кусты! Дату свадьбы наверняка еще не назначили?

– Назначили или нет, не твоя забота. Уж извини, но тебя не пригласим! – она растянула губы в ядовитой улыбке.

– Не извиняйся, я бы все равно не пришел. Такое испытание мне не выдержать!

– Вы же с Саймоном еще не пересекались? Он знать не знает, кто ты такой!

– Зато я знаю, кто он такой – гениальный сыщик и никчемный мужик. О нас он в курсе?

– Конечно! – засмеялась Чарли. – И о нас, и о тысяче других мужиков, с которыми я трахалась до помолвки!

– Ой! – взвизгнул Кэрри. – Какая ты распутница!

– Если спрашиваешь, известно ли Саймону конкретно о тебе, я уже ответила: он знать не знает, кто ты такой!

– Скоро узнает. Я парень добрый, словечко за вас замолвил. Окажетесь без работы и на мели – позвоните Себу из «Экстренного вызова». Я ему наплел, что Уотерхаус – классный спец. И про тебя то же самое. Соврал, конечно, ну да ладно, ради того, что между нами было... Если хорошо попросите, Себ возьмет вас на службу. Вряд ли расстроитесь, но со мной вам работать не посчастливится. Со дня на день подам рапорт об увольнении, хочу снова в комики податься. – Кэрри пожал плечами. – Парень я смешной, а в наше время из таланта нужно выжимать максимум. А вот ты свой в землю зарываешь! Говорят, местные мужчины все чаще обращаются за экстренной психологической помощью.

– Ты знаком с Эйденом Сидом, – перешла к делу Чарли. – В 2000 году ты был на закрытом показе его работ в лондонской галерее «Тик-так».

– Правда?

– Ты купил там картину и увез домой. Через несколько дней тебе позвонили и предложили за нее хорошие деньги. Очень хорошие.

– Мне никогда не нравился ни сам Сид, ни его жуткие работы, – заявил Гатти. – Ту картину я купил, потому что перебрал в тот вечер. Он входил в моду, я решил вложить деньги и не прогадал – дивиденды накапали почти мгновенно.

– Ты продал картину некоему Морису Бландфорду. Хотя он мог назваться и иначе, Аббертоном, например, или...

– В кои веки ты права. Картину впрямь купил Морис Бландфорд. Небось минетила ему?

– Увы, нет, даже если бы Бландфорд существовал и у него было что минетить...

– У каждого самца кое-что найдется, как самец утверждаю!

– Кэрри, ты себе льстишь!

– Нет, милочка, ты просто разнообразием избалована. Шутка ли, тысячи мужиков...

«Все-таки ввязалась в его игру!» – с досадой подумала Чарли.

– Милочка, чем ты лучше мистера Нила Даннинга? – Гатти поднес к губам бокал, в котором, по всей вероятности, был портвейн, и сочувственно улыбнулся Чарли. – Вообще-то ты даже хуже: у тебя-то ордера нет. Так что смирись, дорогуша моя, ты нынче не при делах. А вот инфа к размышлению: Даннинг спрашивал, внушаете ли вы с Уотерхаусом доверие. – Гатти ухмыльнулся, явно довольный собой. – Не бойся, я вас обоих грудью прикрыл! Хоть с ордером, хоть без ордера, Даннинг ничего от меня не добьется, так что сама видишь: никаких двойных стандартов! – Впервые с начала разговора Кэрри посерьезнел. – Родная, я не Армия спасения. Людям помогаю только после того, как чек выпишут. За красивые глаза ничего не говорю, но и сам не выспрашиваю. Вот оно, ценнейшее качество частного детектива! К примеру, я спросил тебя, кто такой Морис Бландфорд? – Гатти лизнул палец и поднял вверх, ставя себе плюс.

– Ты встречался с Бландфордом? – Это Чарли действительно интересовало. – Или он прислал за картиной курьера, а деньги перевел на твой счет? Второй вариант, да? Неужели это не показалось тебе странным?

– Странными кажутся только ваши с Даннингом вопросы. Насколько я понял, Сид имеет отношение к чьей-то подозрительной смерти, вероятно, и Морис Бландфорд тоже. Точно я не знаю и знать не хочу. Объяснил же: деньги вперед!

– Вдруг у тебя выписка со счета сохранилась, на ней же имя отправителя указано? Я о том переводе...

– Знаешь, что мне больше всего в тебе нравится? – захихикал Гатти. – Твой фирменный аромат – ты отчаяньем пахнешь!

– Сколько Бландфорд заплатил тебе за картину? – гнула свое Чарли. – В районе восьми тысяч?

– Если ждешь, что спрошу, где ты это нарыла, ждать придется долго, – заявил Гатти. – Любопытство приводит к конфликту интересов. – Подняв стакан, он чокнулся с Чарли. – Мне нужно думать о старости, о спонсоре, своем имени на афишах комеди-клубов...

– О спонсоре?

– Милочка, в жизни все сводится к тому, на чьей ты стороне. Ты на стороне Саймона Уотерхауса, поэтому твоя карьера и личная жизнь катятся под откос. Я на стороне своих клиентов: в итоге именно они меня кормят.

– Ты сказал «о спонсоре», то есть в единственном числе! – Увидев, как вытянулось лицо Гатти, Чарли лизнула палец и подняла вверх, ставя себе плюс. – Деньги тебя любят, правда, Кэрри? Сперва покупаешь картину неприятного тебе человека – за сколько? За штуку? Максимум за две. Менее чем через месяц совершенно незнакомый тип предлагает за нее восемь штук!

– Не восемь, а десять, – поправил Гатти. – И не через месяц, а через неделю.

В то, что Кэрри нелюбопытен, Чарли верила, но знала, что ему, как любому мужчине, необходимо чувствовать себя самым-самым, эдаким хозяином жизни.

– А потом попадается «жирный» клиент, – продолжала Чарли, искренне надеясь, что не ошиблась. – Клиент платит столько, что ты подумываешь бросить службу и провести остаток жизни, раздражая немногочисленных завсегдатаев замшелых баров. Спонсор... Это явно не Эйден Сид. Его ты терпеть не можешь, следовательно, верность твою купил не он. Это Мэри Трелиз, да? Она наняла тебя следить за Рут Басси?

Мэри с ее правильным выговором и дипломом школы Виллерс, прозябавшая в Уинстэнли-Истейт... Какие еще варианты?

– Или Джемма Краудер? – наугад брякнула Чарли. – Которая из них? Мэри или Джемма?

– Ни та и ни другая, – самодовольно отозвался Гатти. – Если эти дамы не упомянули меня в завещании, я...

– Что ты сказал?

– Ты не туда гребешь, – медленно и четко произнес Гатти, словно обращаясь к умственно отсталой.

Притворись, что знаешь! Притворись, что знаешь то, что знает он или думает, что знает.

– Эйден Сид убил Джемму Краудер? А заодно и Мэри Трелиз?

Гатти прищурился и стал похож на сытого кота.

– Отдаю тебе должное, милочка, ты на шаг впереди своего коллеги-кокни.

– Даннинг не знает о гибели Трелиз? – предположила Чарли. Сердце билось так, словно вот-вот из груди вырвется.

– Он в легком замешательстве, – согласился Гатти.

– Даннинг считает, что она жива, и спрашивал, знаком ли ты с ней... – Куда ведет эта тактика, Чарли до конца не представляла, но чувствовала, что движется в верном направлении.

– Разве я обязан вправлять ему мозги? – Гатти поднял руки. – Даже если завтра Даннинг, как обещал, явится с ордером, объяснений не получит ни от меня, ни от моего шефа. Я нем как рыба...

– Ясно, пока чек не выпишут, – раздраженно договорила Чарли. – Так назови сумму! Сколько хочешь за полную информацию об Эйдене Сиде, Мэри Трелиз...

– Чарли, родная моя, не подставляйся! На накладные расходы это потом не спишешь!

– ...и Марте Вайерс.

Гатти тотчас перестал ухмыляться.

– О ней Даннинг не спрашивал? Ну же, Кэрри, назови цену!

– Если речь о деньгах, я тебе не по карману. Разве только натурой расплатишься... – Гатти облизнул нижнюю губу и уставился на грудь Чарли. – Может, я и соглашусь.

– Отлично, твоя спальня до сих пор обита фальшивыми шкурами леопарда?

– Шкуры леопарда создают романтический настрой и разжигают желание, сеньорита!

– Угу, особенно когда засыпаны кукурузными хлопьями! – съязвила Чарли. Господи, перед ней же Кэрри Гатти, мерзкая, самодовольная сволочь. Интересно, что он прячет в зажатом между коленями портфеле? – Пойду куплю себе нормальную выпивку! – объявила она, придвигая воду с сиропом к «сволочи».

Стоило ей подняться, Гатти снова раскрыл книгу. Неужели ему впрямь нравится читать про черные дыры? Чтоб ему в одну из них провалиться!

У стойки Чарли предъявила полицейский жетон двум оказавшимся рядом парням.

– Каждый получит по двадцатке, если начнете ко мне приставать, – пообещала она. – Вопите громче, чтобы весь паб слышал! Возмущайтесь, мол, я, нахалка, без очереди влезла.

– Что? – переспросил парень, явно не отличавшийся быстротой реакции.

– Деньги вперед! – потребовал его приятель. Убедившись, что Гатти поглощен чтением, Чарли вручила каждому по двадцать фунтов. Парни засмеялись.

– Убедительнее можете?!

Ничего особенного от них не требовалось, лишь громкие крики и агрессия – на это парни наверняка способны. В итоге она пригрозила, что упечет обоих за решетку – негодяи, обманом деньги выманили! – и парень номер два на нее заорал. Чересчур громко, неестественно, но сошло и так. С минуту Чарли слушала его ругань, а потом попятилась от стойки, шепнув: «Хорош, закругляйся!» Услышав на прощанье: «Эй, сучка, мы свое отработали!» – она пошла к столику.

– Из-за чего сыр-бор? – полюбопытствовал Кэрри. – Где выпивка?

– Ну ее! – буркнула Чарли.

– Так мне верно доложили: робкие нынче девушки пошли, не то что раньше! Давай деньги, куплю тебе выпивку!

– Ни хрена я тебе не дам! – Любопытно, что именно ему доложили. Неужели речь о ее уходе из уголовной полиции, и люди считают это проявлением слабости и страха? – Вы со спонсором вполне можете угостить меня водкой и апельсиновым соком.

Едва Гатти отошел к стойке, Чарли запустила руки в его портфель. Так, книга под названием «Актер и голос», видеодиск со вторым сезоном сериала «Прослушка», айпод и несколько аудиодисков – групп «Раш», «Генесис» и «Пинк Флойд. Последними на глаза попались две тонкие голубые папки. Раскрыв одну из них, Чарли прочла: «Эйден Сид» и на миг замерла. Неужели ей улыбнулась удача.

Сунув обе папки под рубашку, Чарли скрестила руки на груди и зашагала к женской уборной. Впереди, пьяно покачивая крутыми бедрами, по лестнице поднималась девица в замызганных шпильках. В туалет на втором этаже Чарли за ней не пошла, а бегом кинулась в конец коридора. Там, за мужской уборной, горел указатель «Запасный выход». Распахнув дверь, Чарли выскочила во двор, заставленный пустыми ящиками и мусорными контейнерами.

Стоянка для посетителей находилась у главного входа, но «ауди» она оставила дальше, под фонарем, наполовину на тротуаре, наполовину на проезжей части. Чарли вытащила папки из-под рубашки, направила брелок на машину и нажала на кнопку. Ничего. «Ну, давай!» – прошипела она и еще раз нажала на зеленую кнопку. Потом еще. Безрезультатно. Чарли затравленно оглянулась. Никаких признаков Гатти. Пока...

Машину Чарли открыла вручную. Сработала сигнализация, и окрестности огласило жуткое «иии-оооо», точь-в-точь как рев электропилы по металлу. Прохожие с ненавистью оглядывались на Чарли, бормоча слова, которые она, к счастью, не слышала.

Обливаясь потом на ледяном ветру, Чарли отчаянно нажимала на зеленую кнопку. Безнадежно. Нажала на красную – эффект тот же, то есть нулевой. Брелок не работал, батарейка умерла окончательно, а без нее сигнализацию не отключишь.

Чарли оглянулась и на сей раз увидела Гатти. Он вышел на стоянку, поозирался по сторонам и побежал во двор «Лебедя». Гатти не дурак: убедится, что двор пуст, – и мигом обратно.

Времени на раздумья не было. Чарли бросила воющую машину, быстрее молнии пересекла стоянку и ворвалась в паб. Папки она крепко прижимала к груди: только бы ничего не выпало! Паб Гатти проверять наверняка не станет, решит, что Чарли обратно не сунется.

Чарли влетела в женскую уборную и, оттолкнув двух пьяных девчонок-подростков, закрылась в кабинке. Громкие «рвотные» звуки и драматические рыдания сделали свое дело – гневные вопли за дверцей затихли.

Папки Чарли открыла не сразу. Сперва отдышалась, глотая воздух жадно, как водолаз после погружения. Чертова машина все выла и выла. Лишь когда голова перестала кружиться, а покрытые граффити стены – расплываться и дрожать, Чарли приступила к свежеванию добычи.

Итак, в портфеле лежали досье на Эйдена Сида и Рут Басси. Досье Рут практически ничего нового не сообщило: евангелисты-родители, фирма по ландшафтному дизайну, три премии Британской ассоциации ландшафтной индустрии. Гатти раскопал множество фактов о Джемме Краудер, Стивене Элтоне и судебном процессе. Можно себе представить, как он радовался, разнюхав столь пикантные подробности.

Во второй папке оказалось много новой для Чарли информации об Эйдене Сиде – об образовании, о смерти отца от рака легких... Чарли пробегала глазами страницы, выискивая что-нибудь эдакое. Мать Эйдена тоже сгубил рак легких, а отчим...

Чарли сдавленно вскрикнула. Отчим Эйдена Сида... Вот оно! Чарли вытащила сотовый из сумочки и позвонила Саймону. Голосовая почта. Где его черти носят? Вообще-то он звонки не пропускает, для Саймона каждый пропущенный вызов – навсегда потерянный шанс. Чарли постоянно над этим издевалась, а еще над тем, что чаще других ему звонит матушка.

В соседней кабинке спускали воду, поэтому Чарли дождалась, когда стихнет журчание, и лишь потом перезвонила Саймону. На сей раз она оставила сообщение:

– Отчима Сида зовут Лен Смит. Он отбывает пожизненное заключение в Лонг-Лейтоне, уилтширской тюрьме открытого типа, за убийство, совершенное в 1982 году. Смит задушил женщину.

В отчете Гатти не уточнялось, была ли жертва обнаженной, лежала ли в постели, только Чарли все знала сама. На арифметику ушли секунды: раз в 1999, когда напечатали статью в «Таймс», Эйдену Сиду было тридцать два, значит, в 1982 – пятнадцать.

– Погибшая была постоянной подругой Смита, а убил он ее в доме, где проживал с тремя приемными детьми – Эйденом, его братом и сестрой. Адрес нам до боли знаком: Мегсон-Кресент, дом пятнадцать. – Памятуя о недоверчивости Саймона, Чарли добавила: – Я ничего не сочиняю. Эйден жил в том доме, пока не стал более-менее самостоятельным. А женщину, за убийство которой осудили Смита, звали Мэри Трелиз.

К отчету прилагались копии газетных фотографий, зернистых, но вполне четких. Мэри Трелиз, убитая Леном Смитом, оказалась совершенно не похожа на Мэри Трелиз, с которой встречалась Чарли. Встречалась в том самом доме, где жила и погибла первая Мэри. Чарли поднесла самый четкий из снимков к свету. Где же она видела эту женщину? Нет, разве это возможно?! Гатти уточнял, что первая Мэри Трелиз погибла двадцать шесть лет назад, а Лену Смиту неоднократно отказывали в условно-досрочном освобождении.

Чарли уже хотела убрать телефон в сумку, когда заметила в углу экрана иконку-конверт. Сообщение! Давно его оставили? Когда она в последний раз смотрела? Чарли нажала единицу и приготовилась услышать голос Саймона. Каково было ее удивление, когда раздался голос Рут Басси.

25

5 марта 2008 года, среда

– Ждите здесь! – велю я водителю, едва такси останавливается у Гарстед-коттеджа. – Мотор не глушите! – Я бегу мимо картонной коровы с желтой серьгой и колочу в дверь, за которой клянутся «Переживу».

Мэри открывает дверь и щурится, точно я стою на ярком солнце, а она долго сидела в темноте. Ясно, она не ждала, что я вернусь.

– Здесь оставаться нельзя! – заявляю я. – Объяснять некогда. Такси ждет! Поезжай куда угодно, лишь бы подальше отсюда. К матери Марты, например.

– К Сесили? – Мэри смотрит на свои босые ноги и не двигается. На ней драные джинсы и перепачканная краской рубашка. Хочется схватить ее за руку и выволочь на улицу. – В чем дело?

Придется кое-что рассказать.

– Я звонила в полицию Линкольна. Два спроектированных мной сада разрушены: почва перевернута, насаждения вырваны с корнем. Один сад пострадал прошлым летом, другой – рано утром во вторник.

«Через шесть часов после убийства Джеммы Краудер», – мысленно добавляю я.

– «Приют ангелов»? – У Мэри округляются глаза.

– Нет. Два из тех трех, за которые меня премировали.

Логики не вижу и видеть не хочу. Напасть на человека – это одно, хотя я в жизни ни на кого не нападала, но напасть на сад, прекрасное, невинное и, увы, невосстановимое творение природы и рук человека, – такое выше моего понимания. Владельцы посадят новые цветы, деревья и кустарники, только прежнего сада не вернуть: двух одинаковых садов не бывает.

Сейчас не время предаваться грусти, нужна стопроцентная сосредоточенность.

– Мэри, у нас нет времени. Он направляется сюда. Уезжай!

– Я не брошу тебя...

– Придется! Доверься мне, как я тебе. Напиши номер сотового, я позвоню при первой же возможности.

– Дай мне пару минут! – Мэри исчезает в доме и вскоре возвращается полностью одетой, обутой, с сумкой цвета хаки в руках. – Номер сотового я записала на кухонном столе у телефона. Вот ключи, – она протягивает мне связку. – Позвони, как только сможешь. (Боже, ну что она мешкает?! Так и подмывает крикнуть: «Быстрее!») Поехали со мной! Вместе мы...

– Не могу. Езжай к родителям. У них...

– К родителям? – Мэри подслеповато щурится.

– Или ко мне. – Я вытаскиваю из сумки свои ключи от Блантир-Лодж и сую ей в руку. – Вызови полицию, попроси, чтобы они подождали с тобой.

Наконец Мэри садится в такси.

– Позвони мне! – кричит она, прежде чем захлопнуть дверцу. – Пожалуйста, береги себя!

Такси разворачивается, ползет по длинной аллее, асфальтовым гребням, похожим на невысокие холмики, и выезжает за школьные ворота. Едва оно растворяется во мраке, я бегу обратно в коттедж. Мэри не заперла входную дверь и не выключила музыку. Я толкаю дверь столовой, поворачиваю ручку и так и эдак... Безрезультатно. На притолоке ключа нет. Лихорадочно шарю по ней пальцами, но там лишь пыль.

Быстрее на кухню! В деревянном шкафчике висели ключи. Так и есть: в шкафчик ввинчено пять крючков, а ключей висит еще больше. Я ношусь из комнаты в комнату, пробую ключи, но ни один не подходит.

Номер сотового Мэри написала прямо на кухонном столе – рядом с радиотелефоном тонкая кисточка, на которой засыхает синяя краска. На улице ни души. Вдали светятся окна главного здания школы, того самого, с квадратной башней, но до него словно тысяча миль.

За Гарстед-коттеджем хоть глаз коли – фонарей нет. Вон то – явно окно столовой, другие слишком маленькие. Я наклоняюсь за большим камнем, но... камень я швырнуть не могу. Не могу, и все! Что же использовать? Туфли у меня слишком легкие, в сумке тоже ничего подходящего.

«У главного входа велосипеды!» – вспоминаю я, бросаюсь вдоль дома и около велосипедов нахожу кое-что получше – металлический насос. Схватив его, несусь обратно.

Я уже готова разбить окно, но музыка вдруг обрывается, и я замираю, прислушиваясь к гулкой тишине. Секунд через пять та же песня начинается снова.

В удар я вкладываю всю силу. Стекло буквально взрывается, осколки летят в комнату. Выбиваю торчащие из рамы стеклянные зубья, залезаю в окно и раздвигаю тяжелые длинные шторы. Столовая вся в мелких цветных перьях. Нет, это не перья, обрывки холста, их сдул с «могильника» ворвавшийся в разбитое окно ветер. А вот и сам «могильник», огромный, пестрый, чешуйчатый, точно из пола проросший. На нем брызги краски, ручейками стекающей на пол... Краски больше, чем в прошлый раз. Я касаюсь пальцем голубой лужицы: еще не высохла. Подношу палец к носу, нюхаю.

Такой краской картины не пишут, да и запах слишком сильный и резкий. На обеденном столе те же широкие банки с краской, что я видела в прошлый раз. «Дюлокс»... Краска для стен, а не для живописи. Для того, чтобы мерзким запахом перебить еще более мерзкий... Как же я сразу не догадалась... В Гарстед-коттедже нет стен такого оттенка синего. Желтых тоже нет, и красных, и зеленых...

Сердце бешено стучит. Я наклоняюсь к красной лужице. Кровь!

Бросаюсь к «могильнику», разгребаю рыхлую массу, пробираюсь все глубже и глубже. Какой-то мусор лезет в рот, я отплевываюсь и копаю, копаю... Пока не натыкаюсь на что-то тверже и гораздо тяжелее распиленной рамы.

На серебристом бойке молотка засыхает кровь... Страшный, холодный, я швыряю его в другой конец гостиной и рою дальше. Я не должна ошибиться! Не должна...

А вот и рука!

Нарисованная улыбка, ноготь, кусок хмурого неба...

Ноготь я заметила, когда приходила сюда вместе с Мэри, и приняла за нарисованный, но он настоящий!

Я яростно разгребаю остатки «могильника», пока он не обваливается. Боже милостивый...

– Эйден! – всхлипываю я.

Прости меня, прости!

Его глаза полузакрыты. Рот залеплен широкой изолентой. Я сдираю ее, надеясь услышать хоть звук, но не слышу ничего... На бледное неподвижное лицо страшно смотреть. Вчера вечером Эйден был жив и сегодня утром тоже. Луга с мирно пасущимися стадами... Подумала ведь, что коровы мычат, будто им больно! А низкий стон... Я решила, что стонала Мэри, а это Эйден стонал от боли. Кремовый ковер испачкан не краской, а кровью: из Эйдена по капле вытекала жизнь. Как же я не заметила? Как не догадалась?

На левом плече Эйдена темнеет отверстие с черной, словно опаленной кромкой – это мог быть только выстрел. Рот безвольно открыт, но вместо черного провала какая-то светлая масса. Я осторожно-осторожно тяну это нечто и вытаскиваю губку. Именно такой Джемма Краудер затыкала мне рот и закрепляла такой же клейкой лентой. Пытка скопирована настолько точно, что на миг я цепенею от страха. Я думала, стоит узнать правду, и страх исчезнет. Я ошибалась. От правды страх лишь расправил черные крылья.

Картины Мэри Эйден не уничтожал. Мэри солгала. По ее словам, на лондонскую выставку Эйден увез восемнадцать ее работ. Неужели она забыла об этом, когда показывала список работ Эйдена, проданных в «Тик-таке»? Тот список был поддельный, Мэри сама его составила. Я без труда узнала «М» с подписи на «Аббертоне». Восемнадцать работ на выставке в «Тик-таке», восемнадцать пустых рам на его стенах, по одной в память о растерзанных картинах. Таких совпадений не бывает!

В рассказанной мне истории Мэри поменялась с Эйденом местами – себя сделала жертвой, а Эйдена – преступником.

Я тоже солгала. Интересно, Мэри поверила, что я услала ее из Гарстед-коттеджа ради ее же безопасности?

Тяжело дыша, вытираю руки о джинсы.

Нужно вызвать «скорую». Не полицию, ее вызывают, когда случается непоправимое, а оно не случилось, не может быть, не верю! Я бегу к двери, начисто забыв, что она заперта, а у меня нет ключа. Бросаюсь к окну, рассыпав остатки рыхлого «могильника», и рывком раздвигаю тяжелые шторы.

– Привет, Рут! – произносит скрипучий голос. Ощущение такое, что со мной говорит сама ночь.

Из мрака выступает фигура. Худое морщинистое лицо словно провисает под тяжестью торжествующей улыбки. Улыбка напоминает тяжелый кубок, который подняли слишком высоко. Мэри... Мэри ликует, едва сдерживает счастье. Я кричу от ужаса и лишь потом замечаю в ее руке пистолет.

26

5/03/2008

Кейт Комботекра открыла дверь, держа ключи от машины наготове.

– Вот, держи!

– Слушай, а вы впрямь обойдетесь? – забирая ключи, из вежливости спросила Чарли. – Я ведь не знаю, когда вернусь.

– Все в порядке! Завтра мы с мальчиками прогуляемся до школы пешком. Нам полезно! Только Сэму про полезность не повторяй. Он как-то раз на это намекнул, так я его чуть не задушила! Маленькое условие: постарайся не курить в салоне...

– Постараюсь! – бросила через плечо Чарли и, уже захлопывая дверцу машины, снова услышала Кейт: «Хотя бы окно...» Вместо ответа Чарли посигналила, запустила правую руку в сумку – одной левой водить не привыкать! – вытащила сотовый и нажала на кнопку повторного вызова.

– Виллерс! – ответили ей после четвертого гудка. – Клэр Дрейзи у телефона.

– Добрый вечер, это снова сержант Чарли Зэйлер. Новости есть?

– Боюсь, нет. У нас тут небольшое ЧП, а заместитель директора на собрании. Я обзвонила всех, кого могла, но Саймона Уотерхауса никто в глаза не видел. Вы уверены, что он здесь?

– Нет, просто он к вам собирался.

Ранее, не дозвонившись до Саймона, Чарли набрала номер школы и прослушала длинное голосовое сообщение, в конце которого прозвучал номер телефона для связи во внеурочное время. По «внеурочному» телефону и ответила Клэр Дрейзи. Та сказала, что на территории школы глушится сигнал большинства операторов сотовой связи, потому у Чарли стало еще больше оснований думать, что Саймон в Виллерсе.

– Простите, мне нужно освободить эту линию! – вздохнула Дрейзи. – В случае ЧП именно на нее звонят родители. Вы вроде из Калвер-Вэлли?

– Да, и детектив-констебль Уотерхаус тоже.

– Ясно. Значит, к лондонской полиции отношения не имеете?

– К лондонской полиции? – Адреналин мгновенно активизировал внутренний радар Чарли.

– Ну да. Они как раз сюда едут. Группа наших девочек отправилась в «Глобус» смотреть «Юлия Цезаря». Я только что проверила стоянку – микроавтобуса еще нет. Им давно следовало вернуться, и мы все очень волнуемся...

– Уверяю, я не стала бы вас тревожить, не будь это так важно! – перебила Чарли. – Вы везде посмотрели?

– Нет, не везде! – резко ответила Дрейзи. – Разве я так сказала? Я лишь переговорила с теми сотрудниками, которых сумела разыскать. Извините, большего предложить не могу. Бродить по территории в поисках вашего коллеги я не стану. Вы хоть представляете, как велика наша империя? – Последнее слово источало сарказм. – Я до утра не управлюсь!

– Меня интересует Гарстед-коттедж.

– А что с ним? Его снимает частное лицо, тревожить этого человека я не намерена. Теперь, если позволите... – заметно раздражаясь, попыталась закончить разговор Дрейзи.

– Секунду! Мне оставили сообщение с просьбой перезвонить. Боюсь, этот человек в беде! Звонили с сотового водителя такси по имени Майкл Дертнелл. Таксист служит в фирме «Гараж».

– «Гараж Ньюсема и Эрла», – уточнила Дрейзи. – Виллерс пользуется услугами этой фирмы.

– Ясно! – с облегчением выдохнула Чарли. Ну вот, хоть какой-то прогресс! – По словам Дертнелла, сегодня он побывал у Гарстед-коттеджа дважды – по отдельности забрал двух женщин, но в итоге обе от поездки отказались и вернулись обратно. Обе вели себя престранно. Полагаю, мне звонила одна из тех двух женщин, а детектив-констебль Уотерхаус уже...

– Сержант Зэйлер, пожалуйста, остановитесь... Из-за пропавшего микроавтобуса и лондонских копов, которые вот-вот нагрянут к нам в гости, я не сумела сразу сориентироваться... Мне доподлинно известно, что у арендатора Гарстед-коттеджа в настоящий момент гостит подруга.

«Подруга» – это наверняка Рут Басси!

– Вряд ли вы в курсе, но особа, арендующая Гарстед-коттедж, обожает дергать местную полицию. Вызывает их без всякого повода, вздохнуть не дает! Сегодня она, видимо, на вас переключилась. Говорят, у нее дом в ваших краях.

– Как ее зовут? – спросила Чарли, в тревоге начисто забывая об ограничениях скорости.

– Вряд ли я имею право...

– Мэри Трелиз?

– Раз знаете, зачем спрашиваете? – теряя терпение, вздохнула Дрейзи.

– Я еду в Виллерс! – заявила Чарли. – Мне понадобится ваша...

– На меня не рассчитывайте! – твердо произнесла Дрейзи. – Я буду либо разрываться между лондонской полицией и родителями, либо, извините, спать. Настоятельно рекомендую отменить поездку! Вы не первый служащий полиции, которому я это говорю, и будете не первой, кто понапрасну лишит себя сна. Спокойной ночи, сержант Зэйлер!

– Мэри Трелиз погибла в 1982 году! – крикнула Чарли, только Клэр Дрейзи уже отсоединилась.

Чертыхнувшись, Чарли позвонила Корал Милуорд на оставленный в сообщении номер, продолжая лететь по шоссе со скоростью, чуть ли не вдвое выше допустимой.

– Это Чарли Зэйлер.

– Где вас носит? Где Уотерхаус? Разве мы все не заодно? Вы оба как к пустому месту ко мне относитесь! Кем вы себя возомнили, черт подери?

– Думаю, Саймон в школе Виллерс. Я тоже туда направляюсь.

– Нет, вы направляетесь не туда, а ко мне!

– Боюсь, что нет. – Чарли постаралась произнести это как можно спокойнее.

– Прусту следовало выпихнуть вас два года назад. Именно так бы я и сделала, служи вы под моим началом. Но я открою Прусту глаза, и он пожалеет о своей мягкотелости... Горбатого могила исправит! Да я вашу карьеру и будущее с дерьмом смешаю и по стенкам сортира размажу! Так что давайте, на всех парах...

Чарли отключила сотовый. Они все заодно? Странно, ведь Милуорд не давала повода так думать. Она ни словом не обмолвилась о том, что послала своих людей в Виллерс. О том, что в школу направляется столичная полиция, говорила только Клэр Дрейзи. Чарли решила не отступать от плана, даже если это будет стоить ей службы. В Гарстед-коттедже Рут Басси и Мэри Трелиз – так ведь сказала Дрейзи? – значит, туда нужно ехать.

Чарли включила магнитолу Кейт. Крики и бурные аплодисменты почти заглушали электронную музыку – похоже, на диске был живой концерт. Потом заговорил мужчина. Он не представился, но по стопроцентно учительскому голосу Чарли догадалась: это директор школы, в которой учатся сыновья Кейт. Так это школьный концерт! Директор благодарил музыкальный клуб за исполнение композиции «Десять зеленых бутылок».

Название вызвало какие-то ассоциации. «Шесть зеленых бутылок» – так называлась картина Эйдена, выставленная в галерее «Тик-так». Неужели... нет, это же безумие! От волнения Чарли забывала рулить, и полкорпуса ее машины оказалось в соседнем ряду. Наконец кусочки головоломки сложились в картинку, и она, выключив магнитолу и игнорируя гневные гудки водителей, вернулась в свой ряд.

В доме Мэри она видела четыре картины. На одной мужчина, женщина и мальчик сидели за столом, заставленным пустыми винными бутылками. Зелеными... Бутылки Чарли, конечно, не считала, но почти не сомневалась: их шесть. На другой перед зеркалом сидела женщина, та же, что на картине с бутылками и... на фотографиях из папки Кэрри Гатти. Вот почему ее лицо показалось знакомым! Чарли видела его на картинах Мэри. Первая Мэри Трелиз погибла в 1982 году. Женщина у зеркала... Другая проданная в «Тик-таке» картина называлась «Всех милее».

Еще одну картину Чарли знала по рассказам Рут Басси – на первом этаже висел портрет мальчика, пишущего на стене «Джой дивижн». Это наверняка «Рутина терзает», тоже работа с выставки, а название – первая строчка супершлягера «Любовь разрывает на части» группы «Джой дивижн». Чарли тысячу раз его слышала. «Рутина терзает, любовь разрывает на части...» – мурлыкала она, размышляя над цепочкой странных событий.

По официальным данным, в 1982 году Лен Смит убил Мэри Трелиз, свою сожительницу. В 2000 году первая выставка Эйдена в галерее «Тик-так» имела шумный успех, однако после нее Эйден вдруг решил бросить живопись. Чарли вспомнила картину «Спрос и предложение» из каталога Йен Гарнер: женщина стоит на лестнице и смотрит вниз на молодого парня. В лица Чарли не всматривалась, но сейчас искренне верила, что видела ту пару на картинах Мэри – первую Мэри Трелиз и... юного Эйдена. Мрачный толстяк почти наверняка – Лен Смит, а смуглые бровастые парень с девушкой – старшие брат и сестра Эйдена. Если вдуматься, сходство между ними есть...

Мэри скопировала картины с выставки Эйдена Сида! «Нет, они не мои», – сказала она, но чуть позднее заявила «Это моя работа». Теперь Чарли поняла, в чем дело. Мэри воссоздала сцены с картин Сида, хотя по стилю и настроению ее работы получились совершенно иными: в оригинале они были подчеркнуто реалистичными. Чарли торжествующе хлопнула по рулю, сообразив, почему копии – именно так следовало назвать работы Трелиз – остались без рам. Сол Хансард и впоследствии Йен Гарнер, которые обслуживали Мэри, видели работы Эйдена и мгновенно бы их узнали.

Но зачем, зачем копировать чужие картины?

Голова работала в турборежиме, и Чарли закурила очередную сигарету. Покупателей девять: Аббертон, Бландфорд, Гондри, Дарвилл, Марджерисон, Родуэлл, Уиндес, Хиткот, Элстоу. Адреса фальшивые, сами люди не существуют, даже Рут Марджерисон из Гарстед-коттеджа, который принадлежит Виллерсу. Мэри Трелиз – выпускница Виллерса.

И Марта... Марта Вайерс тоже там училась.

По спине Чарли поползли ледяные мурашки. Брр, как неприятно! Кто это замутил? Что за человек, что за характер? Неужели картины Эйдена инкогнито скупила Мэри? Все, кроме тех, что приобрели Сесили Вайерс, Сол Хансард и Кэрри Гатти... Но как минимум двое из той троицы вскоре перепродали картины Морису Бландфорду.

В общем, история получалась до нереальности нелепая. Итак, в 1982 году Мэри Трелиз убили в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент. В 2008 году, через двадцать шесть лет, в том же самом доме поселилась другая женщина с тем же именем – оторопь брала уже от этого.

А что произошло между этими датами? Какая история?

На собеседовании молодая женщина сталкивается с мужчиной и влюбляется с первого взгляда. Пишет о нем роман. Потом они встречаются на фотосессии для проекта «Таймс». Женщина наверняка решает, что их опять свела судьба! Вскоре она появляется на закрытом показе, предваряющем первую выставку любимого, и видит картину под названием «Убийство Мэри Трелиз». Сперва женщина не уделяет картине особого внимания, но время идет, и безответная любовь перерастает в одержимость. Женщина нанимает частного детектива, который сообщает: отчим художника сидит в тюрьме за убийство некоей Мэри Трелиз. Разумеется, женщина вспоминает картину, на которой убийцей представал другой человек. Этот факт был не очевиден – графически насилие не изображено, – а скрыт, да так искусно, что женщина считает себя единственной догадавшейся.

Для знающих толк в подобных историях не секрет: главными героями, которые в одиночку добираются до сути вещей, могут стать только лучшие из лучших. Это прекрасно для самомнения, но больную психику не вылечит. После неудавшегося самоубийства женщина написала автопортрет, изобразив себя мертвой, с петлей на шее. Она видела себя такой или считала, что лишь такого вида заслуживает?

Чарли вспомнила Рут Басси. Бедняжка отчаянно хотела полюбить себя: купила книгу, делала упражнения, но так и не повесила на стену ни одной своей фотографии. Сама Чарли последние два года на свои фотографии старалась не смотреть и фотографироваться пореже. Как же сильно нужно ненавидеть себя настоящую, прошлую и любую будущую, чтобы изобразить сломленной и изуродованной смертью?

«Это лишь моя фантазия? – недоумевала Чарли. – Нет, я не придумала женщину, которая ненавидит себя, несмотря на огромные деньги, возможность нанимать частных детективов, покупать произведения искусства и все что пожелает. Несмотря на настоящий талант и высоты, которых достигла бы, если бы жила не прошлым, а будущим. Но она не может, и в этом ее трагедия. Она героиня истории о прошлом и панически боится ее окончания. Поэтому и плетет козни, скрывает правду, искусно бросает подозрительные намеки, заставляя играть с собой в прятки. Ей нужно, чтобы игра затянулась, ведь когда прятки закончатся, у нее не останется ничего».

«Эйден Сид твердо уверен, что убил вас».

«Нет, не меня».

Она умеет создавать интригу и придумывать имена несуществующих людей. Как бы она ни звалась, чем бы ни занимала свое время, она останется мастером слова и искусной рассказчицей.

Мартой Вайерс.

* * *

– Насколько я понимаю, детектив-констебль Даннинг приедет лично и привезет ордер.

– По обоим пунктам «да», – ответил Саймон.

Он не баловал Ричарда Беделла, заместителя директора школы Виллерс, искренностью и не пытался опровергнуть его предположение о том, что они с Даннингом работают сообща. Замдиректора был в джинсах, толстовке и мокасинах и, самое удивительное, моложе Саймона, которому приходилось напоминать себе, что он разговаривает не со старшеклассником, по чистой случайности оказавшимся в кабинете отца. Размером кабинет не уступал актовому залу обычной школы. Саймон никак не мог устроиться на вычурном диванчике глубокого сливового цвета и едва не кричал: иначе Беделлу, который сидел с противоположной стороны бежевого ковра, застилавшего паркетный пол, было не услышать.

На одном краю огромного стола высились стопки истрепанных тетрадей – красных и темно-зеленых, толстых и тонких, – на другом теснились кружки и телефоны. Саймон насчитал три телефона – все стационарные! – и шесть кружек, две желтые в темно-синюю полоску, с логотипом школы. На ковре чернела паутина проводов – казалось, чтобы отделить принадлежащие компьютеру, принтеру или факсу, потребуется не меньше года.

– Я прошу лишь показать мне дорогу к Гарстед-коттеджу! – взмолился Саймон. – Не пожелает мисс Трелиз со мной разговаривать – ее воля, подожду Нила Даннинга с ордером. Но попытаться следует. Я ведь уже объяснял, что беспокоюсь о ее безопасности.

– А я уже объяснял вам, детектив-констебль Уотерхаус, что представителей вашей профессии Мэри не желает ни видеть, ни слышать. Даже на возможность встречи с полицией она реагирует болезненно, и я не допущу... – Беделл осекся. Его гримаса напомнила Саймону подавленный зевок. – Попробую разложить по полочкам. – Судя по интонации, замдиректора считал, что оказывает гостю любезность. – Вот уже много лет Иган и Сесили Вайерс невероятно щедры к нашей школе. В отличие от Итона, Мальборо и большинства частных школ, Виллерс не располагает значительными денежными ресурсами, которые можно использовать в трудные времена. Если тенденция не изменится и число учениц, а с ним и величина доходов продолжит сокращаться, Виллерсу придется туго. Нам жизненно необходима поддержка таких семей, как Вайерс, благодаря которой у школы появился собственный театр, прекрасное, ультрасовременное здание! – Замдиректора воздел к потолку руки, словно предлагая Саймону представить катастрофу, которой избежал Виллерс, заполучив вожделенный театр. – В качестве ответной любезности мы предоставляем Гарстед-коттедж, где может спокойно работать Мэри. В свете всего этого, хочу задать вопрос, который уже задавал вашему лондонскому коллеге Даннингу: так ли необходим ордер и связанные с ним действия? Не стану скрывать: Игану и Сесили это не понравится!

– Мистер и миссис Вайерс так заботятся о Мэри Трелиз? – удивленно спросил Саймон.

Лицо Беделла превратилось в маску.

– Что, простите?

Саймон повторил вопрос.

– У детективов не принято обмениваться новостями? – подначил Беделл. – Я уже объяснил констеблю Даннингу всю специфику ситуации!

Саймон не сразу сообразил, как реагировать, и Беделл тотчас это заметил.

– Если не возражаете, я сделаю один звонок. Даннинг ведь не упоминал о вашем приезде!

– Мой жетон вы видели! – отчеканил Саймон, решив, что попадет в Гарстед-коттедж, даже если придется связать Беделла телефонным шнуром. – Даннинг объяснял, что желает побеседовать с Трелиз об убийстве?

Беделл зажмурился и не открывал глаза добрых пять секунд.

– Нет, не объяснял... Это катастрофа, самая настоящая катастрофа!

– Вы имеете в виду – для жертвы, да? Ее звали Джемма Краудер. В понедельник вечером убийца застрелил ее в собственном доме, а потом выбил ей зубы и вместо них вставил крючки для картин.

Беделл поморщился и, потирая переносицу, встал из-за стола.

– Прошу вас, поверьте мне на слово. Не отрицаю, Мэри женщина со странностями, гениальность, как известно, даром не дается. Но обвинять ее в убийстве... Нет, это чересчур!

– Я никого ни в чем не обвиняю, – парировал Саймон. – Мы лишь хотим задать несколько вопросов ей и еще паре человек. Об обвинениях пока речи нет.

– О-о... – удивленно протянул Беделл.

Похоже, обвинение Мэри в убийстве и некросадизме удивило его меньше, чем отсутствие обвинений в ее адрес. «Любопытно, – подумал Саймон. – “Гениальность даром не дается” – девиз отвратительный. Так за гениальность нужно платить? Чем? Человеческими зубами?»

– Я знал: однажды случится нечто подобное.

– Знали, что Трелиз станут допрашивать в связи с убийством?

– Нет, конечно, нет! Что за нелепость?! Я лишь знал, что однажды возникнут проблемы. Я ведь получил эту ситуацию по наследству – Мэри, семью Вайерс, Гарстед-коттедж. Если бы соглашение заключали при мне, я бы воспротивился: порой деньги отступают на второй план. И что теперь? Теперь нам впору брать на полную ставку специалиста для разбора родительских жалоб. Если свежие новости получат огласку, дерьмо, извините за выражение, лавиной хлынет...

Причитания замдиректора казались Саймону ерундой, хотя картинка, которую он нарисовал, решительно не нравилась. Беделл буравил глазами стол и вертел в руках телефонную трубку.

– Какой номер у Даннинга? – раздраженно спросил он.

– Сотовый в машине остался, – соврал Саймон, хлопая себя по карманам. На территории Виллерса не было сигнала, и он нервничал: близкие не могут с ним связаться и наверняка думают о самом худшем. Саймон представил звенящий от тревоги голос матери: «Мы столько раз тебе звонили, но ты не отвечал!»

– Сейчас свой разыщу! Минутку... – Беделл вышел из кабинета и притворил дверь. По коридору заскрипели его шаги.

Саймон выскользнул из кабинета, спустился по трем лестничным пролетам, отодвинул засов на двери, через которую его провел Беделл, и выбрался на улицу. Сейчас Беделл переговорит с Даннингом, поэтому нужно спешить. Вдаль убегала длинная дорожка, обрамленная стилизованными под старину фонарями. По обе стороны темнели кирпичные дома. Удастся ли разыскать коттедж? Пока ни одно из зданий описанию не соответствовало.

К счастью, Беделл не задвигал шторы, и за время разговора Саймон рассмотрел ярко освещенный двор, окруженный длинными щитовыми домиками с темными деревянными фасадами в восточном стиле. Может, Гарстед-коттедж – один из них?

За административным корпусом обнаружилась короткая, метров в двести, тропа к указателю. Здесь было куда темнее – Саймон едва разобрал надписи на указателе. От длинного столба в разные стороны тянулись стрелки. На одной Саймон прочел – «Театр Сесили Вайерс», на второй – «Главное здание», а на третьей... Саймон вцепился в столб и провел по буквам пальцем: «Дарвилл». Ниже в том же направлении указывала стрелка с надписью «Уиндес».

Ведь так звали тех, кто купил картины Эйдена Сида и проживал по несуществующим адресам. В тишине и мраке Саймон стоял перед указателем, похожим на белое дерево с перпендикулярными стволу ветвями, и чувствовал себя идиотом, не знающим, что думать и что делать.

От указателя разбегались пять тропинок. Саймон попытался разглядеть, куда ведет каждая, но много ли разберешь в темноте? В итоге выбор пал на указатель «К конюшням»: вдруг в Гарстед-коттедже некогда жили те, кто ухаживал за лошадьми, почему бы и нет?

За полем асфальтовая дорожка сменилась грунтовой, но, к счастью, не исчезла вообще. Она провела Саймона через рощицу на другое поле. Лишь когда ноги вымокли до самых щиколоток, он понял, что шагает по траве. Где дорожка? Кончилась или он с нее свернул? Впереди маячили темные строения, и Саймон двинулся к ним. Конюшни... Читая надпись на указателе, Саймон думал, что конюшни давно превратились в учебное здание или жилой корпус, но сейчас с каждым шагом присутствие лошадей чувствовалось все явственнее. Здесь Гарстед-коттеджа не было.

Саймон уже хотел повернуть обратно, когда за конюшнями раздался сдавленный крик. Он побежал к приземистым строениям, огляделся по сторонам и не увидел абсолютно ничего.

– Эй, здесь есть кто-нибудь? – позвал Саймон.

Где-то захихикали, и он пошел на звук. Через несколько шагов Саймон налетел на жесткую сеть, которая отшвырнула его назад. Забор из сетки рабицы, по пояс высотой. «Черт!» – выругался Саймон и снова услышал хихиканье. Наконец на глаза попалось нечто, выделяющееся на фоне непроглядного мрака, – три ярко-оранжевые точки, словно приклеенные к деревьям. Это же огоньки сигарет!

Горящие точки стали маяками, Саймон зашагал к ним через рощицу. Он был еще далеко и не мог разобрать лиц, когда раздался голос:

– Сэр, извините нас, извините, пожалуйста! Мы признаем свою вину и чистосердечно раскаиваемся...

– Вы ведь должны нас наказать? – поинтересовалась другая девочка, превратив утверждение в вопрос. – Чтобы мы впредь не совершали таких непростительных ошибок

Девчонки снова захихикали, явно не веря в возмездие.

– Я не учитель, – успокоил невидимых во тьме нахалок Саймон. – Я из полиции. Хоть до одури обкуритесь, мне все равно.

– Мамочки, неужели во мраке ночи по доброму старому Виллерсу крадется полицейский?!

– Вот так дела! – воскликнула третья девчонка.

Тем временем Саймон приблизился и смог разглядеть лица. «Лет по шестнадцать, – решил он. – Ишь, в одних пижамах, ни курток, ни пальто! Ржут как лошади, а сами от холода трясутся!»

– Я ищу Гарстед-коттедж, – сказал он.

– Тогда что здесь делаете? – с презрением спросила одна из нарушительниц.

– Здесь ему лучше! Вы же не хотите попасть в лапы к Кровавой Мэри, да, дядя полисмен?

– Таша!

– Что? Конечно, не хочет! Она жуткая, отвратительная карга!

– Вы о Мэри Трелиз? – вскинулся Саймон.

– Девочки, вдруг она его подружка?

– Или он арестовать ее хочет?

– Где Гарстед-коттедж? – снова спросил Саймон. – Не покажете?

Девчонки издевательски захмыкали.

– Ну конечно! И завуч не убьет нас, если поймает среди ночи в одних пижамах...

– Кровавую Мэри испугалась! Я отведу вас, дядя полисмен, только сигаретку докурю!

– Ну и трепло ты, Флавия! Будто сама ее не боишься!

– От трепла слышу!

– Почему ее нужно бояться? – спросил Саймон, искренне надеясь, что Нил Даннинг не приедет именно сейчас и не застанет его в темной роще с тремя полуодетыми малолетками.

– Господи, он же не в курсе!

– А вы поверите, если скажем?

– Мэри отлавливает девочек, убивает и пьет их кровь!

Девчонки так и прыснули.

– Эй, а она вообще существует? Я в глаза ее не видела, хоть с тринадцати лет здесь торчу!

– Нет, по правде Мэри никого не убивает и кровь не пьет, но из дома выходит исключительно по ночам...

– Что тут странного? С таким лицом я бы и ночью не выходила!

– Мэри голодом себя морила, а когда сошел жир, лицо сморщилось и стало как у столетней карги. Вот это чистая правда!

– Мэри – живая легенда Виллерса.

– Истории о ней передаются из уст в уста, из поколения в поколение... – фальшиво-взрослым голосом пропела маленькая нахалка, изображая учительницу, и подружки покатились от хохота.

– Заткнись, убожище! Не дай бог разрешение на отлучку из-за тебя потеряю!

– Если поможем полиции, нас наказывать не станут!

– Обе заткнитесь! У дяди полисмена нет времени цацкаться с маленькими девочками! В общем, точно мы не знаем...

– Еще как знаем! И мисс Уэстуэй об этом говорила, и миссис Дин...

– Все это мерзотные сплетни!

– Не мерзотные, а мерзейшие, слова «мерзотный» нет. Простите мою соседку, сэр, она обкурилась! – сказала девочка, стоящая ближе всех к Саймону. – Это не сплетни, а страшная правда. Кровавую Мэри бросил бойфренд, и она от горя пыталась повеситься. В Гарстед-коттедже...

– На глазах бойфренда! – вставила другая девочка.

– Ах да, я и забыла... Мэри вызвала его на ужасный спектакль, – девочка по имени Флавия – если, конечно, Саймон не ошибся, – изобразила в воздухе кавычки. – Когда он приехал, Мэри стояла на обеденном столе с петлей на шее. Другой конец веревки она привязала к лампочке...

– Нет, к люстре, к люстре!

– Ага, в коттедже люстра, конечно!

– Я слышала, что к люстре!

– Неважно! Короче, бойфренд вызвал «скорую», Мэри повезли в больницу, но по пути наступила, как ее... клиническая смерть? Целых три минуты сердце не билось и кислород не поступал в мозг...

– Не три, а десять!

– Детка, после десяти минут клинической смерти не воскресают! Я видела Мэри, она, конечно, чокнутая, но вполне живая. Так о чем я? Ах да! Врачи «скорой» с того света ее вернули. Думали, она умом повредилась, а нет, ничего подобного. Но это только на первый взгляд, ведь именно после той трагедии она превратилась в Кровавую Мэри. Даже имя изменила...

– Подожди! – скомандовал Саймон. – Что значит – имя изменила?

– Стала Мэри Трелиз.

– Кровавая Мэри – это же как коктейль, а Кровавая Марта звучало бы фигово.

– Марта? – Если бы не специфический наряд девочки, Саймон чувствовал бы себя увереннее и расспрашивал бы настойчивее.

– Прежде ее звали Марта Вайерс, но после клинической смерти и чудесного воскрешения она запретила себя так называть. Типа Марты Вайерс больше нет...

– Ж-жуть! Как ни услышу эту историю, каждый раз мурашки по коже.

– Она рвала на части всех, кто звал ее Мартой, поэтому вскоре даже ее родители переключились на Мэри...

– Рвала на части? – перебил Саймон, решив расставить все точки над i.

– Перевод с языка Виллерса: очень сердилась на всех, кто звал ее Мартой.

– Став Мэри, Марта сбросила вес. Прежде-то была настоящей пышкой!

– Совсем зачахла от тоски по своему любимому!

В присутствии полуодетых девчонок Саймон не мог рассуждать здраво.

– Не знаете, почему она выбрала имя Мэри Трелиз?

Девочки переглянулись и впервые притихли.

– Нет, не знаем, – наконец ответила одна, явно недовольная, что ее застали врасплох. – Да и какая разница, это же только имя!

– Да, только имя, тебе ли не знать, Флавия Эдна Сирайт, – поддела одна из подружек.

– Но после чудесного воскрешения изменилось не только имя. – Флавия попыталась вернуть беседу в прежнее русло.

– Ага, история вообще странная!

– До трагедии она была писательницей, у нее даже книга вышла.

– Точно, она есть в библиотеке колледжа.

– Значит, Мэри училась в Дарвилле?

– Нет, в Марджерисоне!

– Какая разница, в каком колледже она училась! Она была писательницей, а после того, как решила повеситься, да не вышло, не написала больше ни слова, зато живописью увлеклась. Сама я не видела, но многие болтают, что встречали Мэри ночью с сигаретой в зубах. Дескать, у нее вся одежда в краске...

– Так Дамарис Клэй-Хоффман не остановила Кровавую Мэри и не попросила угостить ее сигареткой?

– Дамарис Клэй-Хоффман – мерзкая лгунья!

– Где Гарстед-коттедж? Провожать меня не надо, просто объясните, где он. – Саймону хотелось подобраться к коттеджу неслышно, без верещащей свиты.

Едва Флавия Эдна Сирайт показала налево, тихую ночь вспорол грохот, как от небольшого взрыва.

– Господи! – девочка схватила Саймона за руку. – Это уже не смешно! Там что, стреляют?

27

5 марта 2008 года, среда

– Глупая ошибка, – качает головой Мэри. – Ты сказала «поезжай к родителям», и я поняла, что ты имеешь в виду Сесили. Ты плохая лгунья, Рут!

По всему телу растекается боль. Во мне пуля, бездушная, безжалостная. Я видела, что увернуться не успею, и теперь лежу на полу и тянусь к Эйдену, но он слишком далеко.

– Зато ты... отличная лгунья, – с трудом выдавливаю я. – Ты Марта.

– Нет, Марта умерла! Ее сердце остановилось. Ее мозг задохнулся от нехватки кислорода. Человек не может умереть, воскреснуть и совершенно не измениться.

– Аббертон... Те девять имен... – Я поднимаю голову, но слишком больно. Думать и при этом двигаться я не способна, поэтому буду только думать.

– А что с теми именами?

– Эйден... Эйден не уничтожал твои картины. Это ты... ты купила... – На конец фразы сил не хватает.

Мэри смотрит на меня сверху вниз. Пуля словно разъедает мое тело, в голове мерный гул, такое чувство, что я уже не человек, а невесомый поток боли. Раствориться бы в нем, чтобы унес далеко-далеко...

– Нет! – кричит Мэри. – Это он, он виноват!

– Имена... это... названия колледжей... Ты скупила его картины под теми именами... – Каждый вдох дается ценой огромных усилий, но я должна бороться, чтобы дышать, чтобы жить. – Заставила... сюда приехать... – На языке крутятся слова, но произнести их я не в силах. «Эйден не хотел тебя видеть, но ты подкупила его: пообещала целых пятьдесят тысяч, если он напишет картину на заказ».

Эпизоды истории, рассказанной Мэри, оживают передо мной. Эдакая полуправда-полуложь... Дверь коттеджа открыта, как и говорила Мэри. Эйден заходит, ищет Марту и вот видит – на обеденном столе, с петлей на шее. Пол усеян останками его картин... Марта выдает страшную правду и прыгает со стола... Вот почему Эйден отреагировал с опозданием и не сразу бросился ей на помощь. Его парализовал шок – два невероятных потрясения, два страшных, одновременно нанесенных удара сделали свое дело.

– Мои сады... – От двух коротких слов на лбу проступает пот. – Не Эйден... Ты их разрушила... Один прошлым летом, в наказание... в наказание за стычку в галерее Сола. Я... напугала тебя. Ты... обожаешь... привыкла держать все под контролем.

Конец мне опять не произнести... Второй сад ты, Мэри, разрушила в понедельник после разговора с Чарли Зэйлер. От нее ты узнала, что я живу с Эйденом. Ты не была в курсе, когда подарила мне «Аббертона». Ты снова потеряла контроль и снова наказала меня.

– А как насчет твоего мертвого любовника? – шипит Мэри, склоняясь надо мной. – Ты знаешь, что сделал он?

Я точно знаю, чего Эйден не делал. Он мне не лгал. До последнего времени. Полиции он, вероятно, лгал, а мне – нет.

– Эйден... убил Мэри Трелиз. Много лет назад.

В отеле «Драммонд» Эйден сказал правду. «Аббертон» я упомянула позднее и от его признания остолбенела позднее, а в тот момент он еще полностью мне доверял.

Женщина, которую я могу называть лишь Мэри, склоняется надо мной и стволом пистолета убирает с лица волосы.

– О ком ты? О какой Мэри Трелиз речь? – вопрошает она.

– Не знаю.

– Вот именно! Ты здесь ни при чем. Тебе давно следовало уехать. Я отправила тебя домой! – прокурорским тоном заявляет Мэри, очевидно, потрясенная моей черной неблагодарностью. – Все, что ты якобы знаешь, неправда.

Меня захлестывает гнев, такой же сильный, как боль.

– Я лишь не знаю, кто такая Мэри, а во всем остальном разобралась. Мэри Трелиз жила там, где живешь ты. В этом доме Эйден ее и убил.

Обнаженная Мэри лежит посреди кровати. Пальцы Эйдена сжимают ее шею, смыкаются...

– Эйден убил ее и свалил вину на отчима, – медленно и терпеливо объясняет Мэри, склонившись надо мной, чтобы я читала по губам, если не слышу. – Его отчим гниет в тюрьме уже двадцать шесть лет, а Эйден ни разу не навестил его и ни одного письма не написал. Ну, теперь ты знаешь правду. И что скажешь о своем Эйдене?

Слова Мэри проплывают мимо меня, не отпечатываясь в сознании.

– Почему я купила этот дом? Почему взяла ее имя? Отвечай!

Ответить я не могу. Не знаю, сколько крови я потеряла, прилично, судя по ощущениям. Чувствую себя полупрозрачной. Пустой.

– Решай сама: либо говоришь, либо умираешь!

Мэри целится мне в лицо. Я закрываю глаза и жду выстрела, но не дожидаюсь и разлепляю веки. Ни Мэри, ни страшный пистолет с места не сдвинулись.

– Думаешь, это угроза? – смеется Мэри. – Если начнешь говорить, то есть историю рассказывать, до ее конца точно продержишься. Чтобы работал мозг, должно работать сердце.

Она права и лжет далеко не во всем. История Марты и Эйдена вплоть до самоубийства – чистая правда. Хотя... Нет, даже письма, которые Мэри якобы писала Эйдену, упрекая в черствости и бездушии, в определенном смысле правда. Не в буквальном, а в символическом: большего, не раскрывая карты, Мэри позволить себе не могла. «Внутренние разногласия возникают у многих, особенно у тех, на чью долю выпадают тяжелые испытания». Мэри, которая писала Эйдену гневные, упрекающие письма, олицетворяла разумную Марту Вайерс, способную видеть правду: у них нет будущего, Эйден никогда не ответит Марте взаимностью.

Неудивительно, что он не ответил! Непросто любить женщину, которая то клянется в любви до гроба, то мучает.

– Что ты обо мне знаешь? Вернее, что якобы знаешь, расскажи! – требует Мэри, садится рядом, подтягивает к груди колени и кладет на них пистолет. Если бы я могла шевельнуть правой рукой, без труда бы его схватила.

На обратном пути я успела связать разрозненные факты в историю. Сейчас нужно проделать это снова, нужно заставить мозг работать.

– Вызови «скорую»! – прошу я. – Не дай нам умереть.

– Эйден давно мертв, – равнодушно роняет Мэри.

– Не-ет! Пожалуйста, вдруг еще не поздно!

Марта же с того света вернулась... Эйден не может умереть, просто не может!

– Посмотри на нас! Истекающая кровью, труп и пустая оболочка с давно умершей душой. Строго говоря, Рут, для нас всех уже поздно: никого из троих не спасти. – Мэри скручивает волосы жгутом.

– Частный детектив... – шепчу я. – Сказал тебе... отчим Эйдена в тюрьме... за убийство Мэри Трелиз... Ты видела картину... – Нет, ошибаться нельзя, надолго сил не хватит. Дыхание вот-вот собьется. – Ты ее купила... «Убийство Мэри Трелиз»... Купила и... уничтожила, как и остальные его картины.

– Нет! – твердо говорит Мэри. – Я художник и произведения искусства не уничтожаю.

Перед мысленным взором встает картина: мужчина и обнаженная женщина в постели. Руки мужчины сжимают шею женщины. В мужчине несложно узнать Эйдена, и Мэри-Марта поняла, что Лен Смит не убийца.

– Зачем он ее убил? – шепчу я, не уверенная, что меня слышно. По всему телу растекается мертвенный леденящий холод.

– Эйден сказал бы тебе, если бы хотел, – улыбается Мэри.

– Марта. Не. Одинока, – по одному слову выдыхаю я. У меня получится, я договорю до конца! – Мэри Трелиз... Она... Она ее подруга... по несчастью... Жертва Эйдена.

– Все близкие Эйдена – его жертвы, он всех покалечил, никого не пощадил! – Мэри кладет пистолет на пол и опирается на руки. – Подруга по несчастью – меткое выражение. А как насчет тебя, Рут? Ты тоже жертва, Эйден и тебя покалечил, верно? Играл с тобой, обманывал, пудрил мозги... Равно как и Стивен Элтон. – Достав из кармана пачку «Мальборо» и зажигалку, Мэри закуривает. – Все женщины, которые пострадали от мужчин, мои подруги по несчастью, все до одной. Объединившись, мы станем самой мощной армией мира.

– Ты купила дом... – Я должна говорить, чтобы не думать о собственной беспомощности.

– Давай чуть быстрее! – нетерпеливо перебивает Мэри. – Перемотаем пленку вперед. Я выяснила, что Эйден живет в Спиллинге, и переехала туда. Подумать только, вернулся в город, где прошло несчастное детство!

– Ты назвалась Мэри Трелиз.

– Имя я сменила официально. Я – самая настоящая Мэри Трелиз.

– Ты занялась живописью, потому что Эйден... считал ее своей... стихией, – шепчу я, стараясь не впасть в забытье. Нужно рассказать до конца! – Ты... не только его работы... уничтожила... А все... что ему дорого...

– Рут! Рут! – Мэри хлопает меня по щекам – она хочет продолжения.

– Ты... присвоила стихию Эйдена. Стала... прекрасным художником.

– Да, – энергично кивает Мэри, – куда лучше, чем он. Эйден сдался, а я нет, я никогда не сдаюсь. Чтобы понять причину, хватит одного взгляда на его происхождение и мое. Помнишь, я рассказывала о психоаналитике, которая советовала записать свою историю в третьем лице. Знаешь, что еще она мне говорила?

Головой не покачать: не слушается. Тело немеет, отделяется от боли. Я чувствую лишь мысли – слабые, мерцающие нити, которые нельзя выпускать из рук.

– Она говорила, что девяносто пять процентов ее работы – лечение душевных травм, полученных в детстве от родителей. Девяносто пять процентов! – зло восклицает Мэри. – Представляешь? Я относилась к меньшинству, к ничтожным пяти процентам. Мое детство напоминало сказку – мама с папой обожали меня, пока я не опозорила семью неудавшимся самоубийством и безумием. Достаток, прекрасное образование и, как результат, непоколебимая вера в себя и свои таланты. А что Эйден? Его детство и юность сравнимы лишь с восемнадцатью годами тюрьмы.

– Почему? – Сознание я не теряю лишь ценой колоссальных усилий.

– Думаю, до смерти матери все было не так плохо. Впрочем, семья и тогда прозябала в грязи и бедности. Ты же видела дом – трущобы, сущие трущобы, в таком не то что людям, свиньям жить негоже! Отчим Лен, который в тюрьме сидит, пил не просыхая. Типичный житель муниципального района. Мои соседи – сплошные Лены Смиты! – смеется Мэри. – В любую дверь постучи – продадут ствол и пользоваться им научат. С самого рождения Эйден чувствовал смертельную опасность и шарахался от каждой тени. Поэтому он так легко сдался. Поэтому он мертв, а мы живы.

– Нет...

– Эйден сдался, едва я переступила порог квартиры Джеммы Краудер. Увидел меня и сдался.

– Это ты... ты ее застрелила, а не Эйден.

– В руки Краудер попала моя картина. Эйден ей отдал.

Я через силу разлепляю веки, понимая, что услышала признание.

– Боюсь, увидев картину, я совершенно забыла о тебе, – качает головой Мэри. – То есть вашу историю забыла. Когда вспомнила, Краудер была уже мертва. А ей ведь следовало помучиться. Ты наверняка хотела бы, чтобы она мучалась, да?

Насильственной смерти или пытки я не пожелала бы даже Джемме Краудер. Никто не заслуживает такого наказания, и никто не имеет права так наказывать.

– Нет? – раздраженно переспрашивает расплывчатое бледное пятно, в которое превратилось ее лицо. – Тогда успокойся: Джемма ничего не почувствовала. А ты неблагодарная, я же для тебя старалась! Вернее, давала Эйдену указания и следила, чтобы выполнял. Он ведь багетчик, а не я! – Смех Мэри звучит хрипло и по-мужски грубо. – Он теперь имеет дело не с живописью, а с рамами.

Восемнадцать пустых рам. Эйден сделал их в память об уничтоженных Мэри картинах. Почему она не признает, что уничтожила их?

– Знаю почему! – срывается с моих губ.

– Почему что? Что ты знаешь, Рут? – Мэри склоняется надо мной, и я чувствую тепло ее дыхания. Растягиваю губы в улыбке – пусть ей будет больнее!

Длинное объяснение мне не осилить, и я проговариваю его про себя. Сперва Мэри занималась живописью лишь в отместку Эйдену. Можно сказать, она хотела побить врага его собственным оружием. Однако со временем все усложнилось. Мэри почувствовала в себе талант, талант огромный. В ее искореженной страданиями и ненавистью жизни появилась цель. Глумление над работами Эйдена и «могильник» в столовой уже не воспринимались как месть. Прошли месяцы или даже годы, и живопись перестала быть стихией Эйдена, она стала ее стихией.

– Ты... испугалась... – Я делаю паузу. Без воздуха фразу не закончить! – Ты поняла... – Я знаю, что она чувствовала, и хочу об этом сказать.

– Что, что я поняла? – Мэри трясет меня, и с моих губ срывается стон. Боль совершенно нестерпима, и на борьбу с ней измученное тело отдает последние силы. Но Мэри получит ответ на свой вопрос.

– Ты поняла... каково видеть свои... растерзанные картины. Каково... было Эйдену... Тебе... стало стыдно.

Поэтому ты не признаешь, что уничтожила картины. Стоило осознать чудовищность своих поступков – тебя захлестнули стыд и чувство вины, которые ты вынести не смогла.

– В стыд я не верю, – говорит Мэри. – Психоаналитик не раз повторяла, что стыд и чувство вины – непродуктивная эмоциональная реакция.

Я почти уверена, что «непродуктивные» стыд и чувство вины переросли в паранойю. Вдруг Эйден узнает, где она живет и чем занимается? Вдруг отплатит той же монетой? Лучшей мерой предосторожности было не продавать свои картины, глаз с них не спускать. А если Эйден отомстит, если накажет? Ведь, откровенно говоря, наказание она заслужила. С другой стороны, Мэри тянуло к нему как магнитом, и, узнав его новый адрес, она не устояла перед соблазном – проникла в жизнь Эйдена неверной, едва заметной тенью.

Мэри обратилась в мастерскую Сола Хансарда, зная, что Эйден у него работал. Она хотела получить все, что некогда принадлежало Эйдену, включая поддержку Сола.

«Ты не психоаналитик!»

Я могла бы стать психоаналитиком! Мне и специальная подготовка не нужна. Нужен лишь опыт, а он есть, и мозги, которые тоже есть.

Да, я права. Мэри вознамерилась украсть жизнь Эйдена в наказание за то, что он, по ее мнению, украл ее жизнь – жизнь Марты Вайерс. Она переехала в его родной город, поселилась в его старом доме, стала общаться с его знакомыми. План работал без сучка без задоринки, пока не появилась я, точнее, пока Сол не послал меня на собеседование к Эйдену. Тогда прошлое и настоящее столкнулись с оглушительным грохотом. Впрочем, Мэри наверняка знала: рано или поздно это произойдет.

Что должно было произойти? Какой конец Мэри планировала для себя и Эйдена, пока я не перепутала все карты? Очень хочется спросить, но язык тяжелый, как гиря. И что-то изменилось... Ах да, «Дестинис чайлд» больше не поют свою «Переживу». Впрочем, песня до сих пор звучит внутри меня: музыка и слова отпечатались в сознании.

Но почему «Переживу» оборвалось? Мэри-то из комнаты не выходила! Кажется, тишину она не замечает.

– Медленно встаньте и поднимите руки!

Встать? Да я шевельнуться не могу... Стоп, это же мужской голос! Мужчина обращается не ко мне, а к Мэри.

Он мне поможет... Поможет...

Я разлепляю глаза и сперва вижу лишь длинные волосы Мэри. Она отвернулась от меня. С громким рыком Мэри бросается вперед. А вот и он... с пистолетом в руках таится в дальнем углу, а потом раз! – и сбивает Мэри с ног.

Уотерхаус... Детектив-констебль Уотерхаус... Не спуская глаз с Мэри, он обращается ко мне:

– Все в порядке, Рут! Держитесь, сюда едет «скорая». Вы только держитесь!

Мэри ползет к Эйдену и хватает лежащий рядом молоток.

– Мэри, зачем вам молоток? – спрашивает Уотерхаус. Какой спокойный у него голос, мне очень нравится! – Положите его на пол!

– Нет!

– Ударите кого-нибудь – я буду стрелять на поражение.

Через несколько секунд тишину нарушает хруст костей, но я вижу лишь плотную серую пелену.

– Ну вот, я ударила себя, а вы не выстрелили. Значит, пугали! Так мне продолжить? Осталось еще девять пальцев: Аббертон, Бландфорд, Гондри, Дарвилл, Марджерисон, Родуэлл, Уиндес, Хиткот, Элстоу!

– Все кончено, Мэри, постарайтесь это понять, – советует Уотерхаус.

Я слышу шаги, для Мэри слишком тяжелые, а потом ее голос:

– Пустые хлопоты! Если у него и есть пульс, то ненадолго!

Ко мне тотчас возвращается способность мыслить. Почему Мэри так говорит? Она же заявила, что Эйден мертв? Соврала?

Я жду от Уотерхауса так нужных мне слов, но он молчит, а самой спрашивать нет сил.

Я понимаю, что даже если Эйден жив, то вот-вот умрет. По словам Мэри, долго он не протянет. Это мой последний шанс. Если представить, что мы одни на свете, и направить мысли в его сознание, может, он услышит?

«Эйден, ты не доверял мне, и я тебя не виню. Я не заслуживаю твоего доверия. В Лондоне, когда ты признался в убийстве Мэри Трелиз, я отреагировала неправильно. Не сказала, что люблю тебя и буду любить вопреки всему, хотя ты сказал мне именно так. На следующий день я заявила, что видела картину под названием “Аббертон”, написанную Мэри Трелиз и датированную 2007 годом... Когда я описала художницу, то есть Марту Вайерс, ты без труда ее узнал – длинные черные кудри, родимое пятно под губой – и понял, мгновенно понял: Марта взяла имя женщины, которую ты убил. Другими словами, она догадалась, что убийство совершил ты. Догадалась, переехала в Спиллинг и побывала в галерее Сола. Марта затягивала тебя в сети. Ты подумал, что я на ее стороне, что я часть ее плана, очередная пакость вроде головокружительного успеха выставки, в который ты верил, пока она не открыла правду.

Ты уже знал: ради того, чтобы тебя уничтожить, Марта-Мэри способна на все. Вдруг она уже обратилась в полицию?

Вскоре ты понял главный недостаток такого варианта: он был слишком прост. В полицию Мэри не обращалась, ведь спиллингская полиция не проявляла к тебе ни малейшего интереса. Я тоже не обращалась, вернее, обратилась, но не сразу. И я тебя любила – это ты чувствовал всей душой. Ты надеялся, что я не притворяюсь и не лгу. Просьба отправиться к Мэри и принести картину была проверкой? Если я не плету против тебя козни, то вернусь с пустыми руками – так ты рассуждал? Но я вернулась с “Аббертоном”. И что ты подумал? Что это подозрительное совпадение: художница, не пожелавшая продать свою картину, вдруг просто дарит ее? Но даже тогда ты не верил, что я на стороне Мэри, – ты полюбил меня.

Ты собирался отомстить? Сделать с “Аббертоном” то же, что Мэри с твоими работами? Или только взглянуть на него? Ты ведь не знал, что Мэри – художница, пока я не сказала. Ты хотел увидеть ее работы и оценить, хороши они или нет? Ты мечтал убить Мэри, услышав, что она назвала свою картину “Аббертон”? Она ведь издевалась над тобой! Ты знал характер Мэри, то есть Марты, и не сомневался: она доведет серию до конца, за “Аббертоном” последуют “Бландфорд”, “Гондри” и остальные – вымышленные, никогда не покупавшие твои картины люди, названные в честь колледжей ее школы.

В понедельник, после ухода Уотерхауса и Чарли Зэйлер, ты говорил о способности видеть будущее, о том, что если до сих пор не убил Мэри, то в один прекрасный день убьешь. Эта угроза предназначалась Мэри? Ты хотел, чтобы я передала Мэри: ты назвал ее сучкой, ей лучше убраться из Спиллинга туда, где ты не сможешь ее найти? Нет, все сложнее. Незадолго до того Уотерхаус рассказал, как погибла настоящая Мэри Трелиз. Ты скрывал от меня страшные подробности своего преступления. Наверное, тогда ты решил: если мы останемся вместе, если я не сбегу, то со временем узнаю правду. Ты пытался защитить меня, понимал: стоит заговорить об умении видеть будущее – и я испугаюсь, потому и отстранялся, чтобы не запятнать своими прошлыми деяниями.

Но если ты хотел напугать Мэри, то этого не требовалось. Она панически тебя боится, настолько, что регулярно вызывает в Гарстед-коттедж полицию и заставляет проверять, не затаился ли ты там, готовый отомстить и покарать. Джемма Краудер ее ничуть не волнует: для Мэри это возмездие. Глумление над твоими картинами – вот что терзает ее больше всего. Она их названия спокойно слышать не может, поэтому так отреагировала, когда в галерее Сола я спросила, кто такой Аббертон.

На выставке в Александра-палас ты заставил меня описать картину, которую я видела на стенде “Тик-так”, – контур человеческой фигуры, непонятно, мужской или женской, заполненный клочьями цветной марли. “Марлей” были останки твоих полотен. Ты требовал “Аббертон” в доказательство того, что я не вру и действительно видела картину, или ради тех клочьев? Наверное, по обеим причинам».

Снова хруст размозженной кости.

– Прекратите! – требует Уотерхаус. – Разве можно так над собой издеваться?

– А что? Я же не левой рукой пишу.

«Когда я получила от Сола адрес Мэри, ты так посмотрел... Лишь тогда ты понял, что она поселилась в твоем старом доме – там, где была убита настоящая Мэри Трелиз. Ты понял, что я не лгала и узнала адрес от Сола, только человеку либо веришь, либо нет. А после моей реакции на признание в убийстве ты не верил в мою безоговорочную любовь».

– Потерпите, Рут, «скорая» вот-вот приедет!

Это голос Уотерхауса. Меня волнует одно: жив Эйден или нет. Почему Уотерхаус не говорит?

– Вы не так умны, как думаете! – заявляет Мэри. – Я ехала за вами до самого Лондона. Вы преследовали Сида, я – вас. Вы привели меня прямо к дому Джеммы Краудер.

– Это вы ее убили.

– Не я, а Сид. – Мэри знает, что я не в силах ее одернуть, и упивается безнаказанной ложью.

– У вас в руках молоток, которым вы выбили ей зубы и вколотили в десны золотые крючки.

– Зачем мне ее убивать? А вот Сид хотел отомстить за подружку! Любой бы захотел!

– Если в понедельник вечером пистолет был у Сида, как же он на пулю нарвался? – спрашивает Уотерхаус и, не получив ответ, интересуется: – На это нечего сказать, да?

– Я не отрицаю, что стреляла в него! Я говорю, что не стреляла в нее. А вы явно не Шерлок Холмс! – зло отмечает Мэри. – Что же, чудеса дедукции от вас и не требуются, я сама все объясню.

– Сделайте милость!

– Так, с чего начать? Джемму и Стивена Эйден открыл самостоятельно. Рут не говорила ему ничего. Вот тебе и близкие люди! Разве у их романа есть будущее? С другой стороны, если Рут желала хранить тайну, зачем столько памяток о той трагедии оставила? Впрочем, людям это свойственно, вы в курсе?

– Нет.

Их разговор доносится словно издалека. Как будто где-то бормочет радио.

– Под кроватью Эйден нашел целую коробку с материалами о процессе над Джеммой Краудер.

«Когда?» – спросила бы я, если бы хватило сил. Впрочем, догадаться нетрудно: переехав ко мне, Эйден наверняка обшарил Блантир-Лодж в поисках доказательств моего союза с Мэри.

– Потом залез в Интернет и разыскал материалы о нападении на Рут и так далее. Однако имя Джеммы Краудер всплыло и в другом контексте – на квакерских сайтах. Так Эйден выяснил, какие собрания она посещает, стал на них ездить и втираться в доверие, чтобы выяснить, та ли это Джемма Краудер, которая едва не убила его подружку.

– Все это Эйден выложил под дулом пистолета?

– Не захотел бы – не рассказал. То же самое со мной: рассказываю, потому что хочу, а не по какой-то иной причине! – с презрением заявляет Мэри. – Короче, Эйден все понял, лишь когда Джемма обмолвилась, что жила неподалеку от Линкольна. Он спросил, зачем Краудер переехала в Лондон, – хотел проверить, изменилась ли она. Если бы изменилась, то сказала бы и что сделала с Рут, и как сильно раскаивается. По крайней мере, упомянула бы тюрьму, хоть мельком. Ничего подобного! Краудер солгала: в Лондон, дескать, приехала, чтобы сменить обстановку и начать жизнь с чистого листа. Вам известно, что она устроилась в центр альтернативной медицины? – Мэри хохочет. – Вот так целительница! Чертова лицемерка, без нее на земле чище будет!

– Зачем он отдал Джемме Краудер вашу картину? – спрашивает Уотерхаус.

Тишина. Или... или разговор продолжается, а я не слышу? Наконец раздается голос Мэри. Господи, какое облегчение!

– Эйден заявил, что Джемма и «Аббертон» друг друга заслуживают! Словно... словно картина – носитель собственной морали и может что-то заслуживать! – Мэри плачет. – Вечер понедельника задумывался как последняя встреча и с Джеммой, и со мной. Ни о ней, ни обо мне он больше слышать не желал. Дескать, подарил Джемме «Аббертона», потому что так «справедливо», и тем самым ставил крест на нас обеих.

– Вполне логично, – говорит Уотерхаус. – Поэтому вы заставили Эйдена закрыть «Аббертона» в багажнике его машины, прежде чем под дулом пистолета усадить в свою и привезти сюда. Дело не только в желании повесить на него убийство Краудер, верно? Это символический жест – пусть знает, что от вас так легко не избавиться!

«Уотерхаус прав, да, Мэри? Но Эйден знал, что от тебя просто так не избавиться, напрасно ты лишний раз напомнила. Потому он и признался в убийстве полиции, как только разгадал мой замысел. Почти уверена, в тот день он за мной следил. Я-то соврала, что иду к зубному, но лгунья из меня неважная. Недаром Эйден мне не доверял! Он излил мне душу, а я его предала. Не сразу, а через некоторое время, когда неопределенность стала невыносима. После сцены в отеле “Драммонд” он понял: мое предательство – вопрос времени, и, когда время пришло, сам отправился в полицию. Только так он мог сохранить контроль над ситуацией.

Эйден фактически отправил полицию к тебе, Мэри. Хотел проверить, что ты им скажешь, разрушишь ли его жизнь еще раз, – хотел форсировать события и покончить с неопределенностью. Ты ведь запросто могла сказать правду Уотерхаусу или Чарли Зэйлер: тебя, мол, прежде звали Марта Вайерс, а Мэри Трелиз – убитую Эйденом женщину. Ты могла подробно описать картину “Убийство Мэри Трелиз”.

Что было на той картине, Мэри? Наверняка ведь помнишь? Представляю твою досаду, когда частный детектив сообщил об убийстве Мэри Трелиз! Иметь изобличающее Эйдена доказательство и уничтожить своими руками! Удивительно, что ты не попыталась ее воссоздать. Уверена, что ты не раз воскрешала ту картину в памяти, элемент за элементом. Или набросок таки сделала и спрятала в надежном месте, чтобы ненароком не забыть ничего важного?»

Мои вопросы остались без ответов. Конечно, вопросы же у меня в голове крутятся!

«Что было на той картине, Эйден? Ничего явного, да? Иначе ты не рискнул бы назвать ее “Убийство Мэри Трелиз”. Изобрази ты сцену удушения, а убийцей – узнаваемого себя, у Йен Гарнер и Сола Хансарда возникли бы подозрения. Так что же было на картине?

Ты признался полицейским в убийстве, подробно объяснил, где и как его совершил. Только в качестве жертвы описал другую женщину – Марту Вайерс, которую в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент гарантированно застали бы живой. Здесь ты крупно рисковал: Марта-Мэри либо выложила бы всю правду с изобличающими доказательствами, либо не сказала бы ничего. Во втором случае твое признание сочли бы бредом сумасшедшего. Может, ты хотел, чтобы тебя считали сумасшедшим: лучше так, чем в тюрьме сидеть!

Ты пожалел, что признался мне в убийстве Мэри Трелиз, практически моментально: мое лицо окаменело от ужаса. Увы, сказанное не вернешь. Обратить все в шутку ты не мог: я бы не поверила. Оставалось сделать признание абсурдным.

Потом ты пошел в полицию и выложил правду. Да, ты утаил столько, что получилась совершенно иная история, зато сообщил главное – ты задушил Мэри Трелиз. Уверена, что после стольких лет молчания тебе стало легче. Ты избавился от бремени и в тюрьму не угодил: живую Мэри Трелиз полиция обнаружила там, где якобы лежал ее труп.

Тем не менее кошмар не закончился. Марта Вайерс не исчезла, а ты знал, какая она упорная, как настойчиво лезет в твою жизнь. Убить ее – и конец кошмару, но этого ты сделать не мог. Ты не убийца. Не представляю, за что много лет назад ты убил женщину, но не сомневаюсь: ты не убийца».

– Я подставила Сида? Да он убийца, хладнокровный расчетливый убийца. Женщину задушил – сам вам признался, а вы имели глупость не поверить ему!

«Эйден, Марта права: ты хотел выяснить, раскаялась ли Джемма Краудер, изменилась ли. И если да, значит, измениться можно. Значит, сумеешь и ты, и Марта. Для этого ты рассказал ей о Джемме? Думал, Марта извинится за свои чудовищные поступки, даже когда она держала у твоего виска пистолет? Наверняка! Мне известно, как работает сознание жертвы, я сама такая. Жертва понимает, что агрессор причинил неутолимую боль и, вероятно, причинит снова, но не понимает, что агрессору чуждо раскаяние.

Марта ведь не сказала, что раскаивается? Конечно, нет. Тогда ты окончательно разочаровался в людях? Хотя, может, ты не лучше Марты с Джеммой – убийца, который спихнул вину на другого».

– Какую женщину убил Эйден? – Голос Уотерхауса прерывает мои затуманенные слабостью мысли. – Мэри? Вы сказали, что он убил женщину. Кого именно?

– Меня! Он убил меня!

– Саймон!

Третий голос. Женский, но не мой. Нужно открыть глаза. Когда открываю, Уотерхаус поворачивается к стоящей у окна Чарли Зэйлер, а Мэри ныряет за пистолетом. Нет...

Теперь в одной руке у Мэри пистолет, в другой молоток. Только молоток она держит как-то странно.

– Басси жива, Сид мертв, – сообщает Уотерхаус.

Вдох – выдох, вдох – выдох. Если хочу умереть, дышать я больше не должна. Самоубийство – грех. А если просто дышать перестану, это тоже грех? Тем более дышать так трудно... Как Бог рассудит в этом случае?

– Эйден еще жив, – говорит Мэри. – Будь он мертв, я бы умерла вместе с ним, а я жива.

– Мэри, бросайте пистолет и молоток! – велит Чарли Зэйлер. – Хватит, Мэри! На улице «скорая» ждет...

– Эйден жив, проверьте!

Скрипят шаги, потом голос Чарли:

– Она права, пульс есть!

«Скорая» уже здесь! Пожалуйста, Эйден, продержись еще немного!

– Не подходите ко мне! – по-звериному рычит Мэри и прижимает пистолет к затылку Уотерхауса. Ее рука трясется, палец на спусковом крючке мелко дрожит. – Еще шаг – и я его застрелю!

– Мэри, это мой жених, – спокойно произносит Чарли. – Вы в курсе? Помните, мы о нем говорили? Вы еще удивились, что я не выбрала бы его в натурщики, если бы писала портрет.

– Плевать мне, кто он! Ни с места, или голову ему прострелю, честное слово!

– Я его люблю! Мы должны пожениться, хотя все считают это глупостью.

– Заткнись!

– Это не глупость, потому что без Саймона не видать мне счастья. После всех испытаний счастья я заслуживаю. Вы же знаете, через что я прошла? Сами говорили, что знаете! Марта, я такая же, как вы. Из-за мужчины моя жизнь разлетелась вдребезги...

– Не сравнивай меня с собой!

– ...но я сумела ее склеить. Сейчас у меня есть шанс стать счастливой, хотя... Мы с Саймоном знакомы много лет, но счастливы не были. Только время зря тратили.

Мэри разворачивается и тычет пистолетом в Чарли. Молоток выпадает из ее левой руки. Ясно, она пальцы себе переломала...

– Мэри, бросьте пистолет! – Это Уотерхаус.

– Молчать! – Слово короткое, простое, но я едва его разбираю, так сильно дрожит голос Мэри. – Заткнись, не то сдохнешь, как Джемма! Не как эти двое, их я убивать не хотела. Рут – моя подруга.

– Вы не хотели убивать Эйдена? – удивляется Чарли. – Вы же в грудь ему целились.

– В плечо. Я вообще не хотела стрелять, но он не желал...

– Чего не желал?

– Не желал признаваться, что любит меня! – кричит Мэри. Визг сменяется птичьим клекотом, потом хрипом – даже слушать страшно.

– Врачи «скорой помощи» должны войти сюда, чтобы помочь Эйдену и Рут, – спокойно говорит Чарли. – Марта, вы ведь не станете им мешать?

– Марта мертва!

– Вы же не хотите их убивать, сами говорили...

– Что меня ждет, если сделаю, как вы просите?

– Тюрьма. Но в тюрьме вы сможете заниматься живописью. Или литературой, если угодно. Я позабочусь, чтобы вам создали условия, обещаю! Но сначала бросьте пистолет!

– А мои картины? Те, что на Мегсон-Кресент, что будет с ними?

Пауза. Какая долгая... Почему они молчат?

– Ничего, – наконец говорит Чарли. – Они дождутся вашего освобождения. Вас обязательно освободят, поверьте...

– На сколько меня посадят?

– Лет на пять, учитывая смягчающие обстоятельства.

– Врешь! Пять лет за убийство и два покушения? Давай честно! На сколько меня посадят?

– Часть картин вам позволят взять с собой, – говорит Чарли, и на сей раз я слышу в ее голосе страх. – Я постараюсь, чтобы...

– Так все картины с собой взять нельзя? Вы же видели, сколько их! – У Мэри дрожит голос. – В камере не поместятся! Я не смогу взять их с собой!

– В тюрьмах разные условия и удобства разные. И вообще, камеры – это прошлое, особенно для женских тюрем. Некоторые заключенные живут в отдельных комнатах, некоторые – с соседями, но места всем достаточно.

– Совсем как в жилых корпусах Виллерса!

– Да, Мэри, – кивает Уотерхаус. – Мы оба позаботимся, чтобы вам хватило места для картин.

– Вы оба врете! – Голос Мэри звучит куда спокойнее. – Ладно, вы тут ни при чем. – Лица Мэри я не вижу, но, когда ее голос раздается снова, чувствую, что она улыбается. – Ну, Марта, на этот раз без ошибок! Не промахнись!

– Не-ет! – кричит Чарли Зэйлер.

– Боюсь, что да!

Марта спускает курок.

28

12/03/2008

– Если ничего лучше не придумаем, уголовный суд даст нам от ворот поворот, – посетовал Пруст, катая по столу кружку с надписью «Лучшему дедушке на свете». Массивная ручка периодически ударялась о деревянную поверхность. – Главная проблема в том, что Эйден Сид любит признаваться в несовершенных убийствах. Он ведь до сих пор не дал вразумительного объяснения, зачем говорил, что убил одну женщину, если на деле убил совсем другую?

– Эйден Сид еще в тяжелом состоянии, сэр, – сказала Чарли. – Фактически от его имени говорила Рут Басси. Я при этом присутствовала и удостоверяю: с ее версией Сид полностью согласен. Он пожалел, что признался Басси в убийстве. Взять за него ответственность по прошествии стольких лет у него не хватило смелости, и, выяснив, что за именем Мэри Трелиз скрывается Марта Вайерс, он изменил план. Чистосердечное признание превратилось в ложное, легко опровергаемое. Понимаю, сэр, такое объяснение вам не по вкусу, но оно вполне логично.

– Если вы так считаете, сержант Зэйлер, примите мои соболезнования.

– Это мы уже проходили, – буркнул Саймон.

– Не все разделяют ваше мнение, сэр.

Пруст гневно взглянул на Чарли, как на подлую предательницу.

– Даже если примем объяснения Сида и Басси вкупе с измененным признанием Сида, а Лен Смит будет стоять на своем, получится настоящий заплыв против течения, – вмешался Сэм Комботекра.

– Уголовный суд заплывы против течения не уважает. Вам, сержант, это известно не хуже моего. Там любят ходить под парусом, чтобы дул попутный ветер.

– Верно, – с несчастным видом кивнул Комботекра, – в их глазах Лен Смит убийца, но не лгун.

– Он не убийца! – отрезал Саймон.

Что там видят чужие глаза, его не интересовало, особенно после событий прошлой недели. Практически все казались идиотами, хотя звание и послужной список формально свидетельствовали об обратном. Корал Милуорд так желала повесить убийство Джеммы Краудер на Стивена Элтона, что потратила бог знает сколько времени, доказывая несостоятельность «подозрительно надежного алиби». Разумеется, оно было надежным: Элтон говорил правду.

Со слов своего коллеги Саймон знал, что Элтон регулярно пользовался услугами проституток обоих полов. «Везучий говнюк, ни дня без случки, и не приедается: сегодня так, завтра эдак», – с завистью вздыхал Колин Селлерс. В ночь убийства Джеммы Элтон действительно сначала наводил порядок в Доме Друзей, а потом навестил одну из своих «любимиц», шестнадцатилетнюю Шарду, которая с тремя другими проститутками-нелегалками снимала квартиру в Севен-Систерс. Алиби Элтона очень напоминало мотив: Джемма Краудер знала о его «маленькой слабости» и грозила обнародовать ее на квакерском собрании, если тот не станет беспрекословно ей подчиняться. Иначе говоря, Элтон был домашним рабом. Он имел глупость заявить Милуорд, что не раз мечтал убить Джемму, но не убивал «только из-за сильной любви». «Железный довод!» – без тени улыбки воскликнул тем утром Селлерс.

Мэри Трелиз допросить не успели, хотя она в подробностях описывала Рут «встречу с лондонскими детективами». Ложь, чистой воды ложь! Даннинг и звонил, и стучал в дверь дома номер пятнадцать по Мегсон-Кресент, но ему не открыли. Когда он наконец получил ордер, Мэри Трелиз и Рут Басси уже уехали в Гарстед-коттедж. Все это Саймон выяснил у детектива Кевина Протеро, нового члена команды Милуорд, которому она поручила «подбирать сопли», в частности, общаться с такими, как Саймон и Чарли.

С прошлой среды Милуорд переговорила с Саймоном лишь раз, по телефону. Не извинившись, она объяснила, что сперва подозревала Элтона, и привела доводы, словно их несостоятельность еще не доказали. «Спасибо» прозвучало холодно и как бы между прочим. Саймон же в первую очередь хотел услышать именно «спасибо» и пару слов о том, что они с Чарли рисковали жизнью, чтобы помочь расследованию.

– Так, что нам известно? – резюмировал Пруст. – Лен Смит с законом никогда не дружил – алкоголик, домашний тиран, асоциален, а Сид чист как стеклышко.

– Именно поэтому любой разумный человек поверит Сиду, а не Лену Смиту, – парировал Саймон. – У Лена Смита не было мотива убивать Мэри Трелиз!

Вот тебе и «Добро пожаловать обратно на службу!». Саймон не ожидал, что тотчас окунется в гущу событий, как всегда, будет отстаивать свою правоту, и, как всегда, в меньшинстве. Пруст далеко не дурак и, разумеется, понимал, какие вольности позволяли себе Чарли и Саймон – ни рапортов, ни докладов, ни официальных разрешений.

Когда вызвали к начальству, Чарли с Саймоном не сомневались: грядет выволочка. Пруст не уволит и не отстранит от службы тех, кого газеты превозносят как героев, однако за свои грехи и раздутый эгоизм придется расплачиваться еще долго.

По пути в кабинет шефа оба отрепетировали прощальные речи. Но когда Пруст как ни в чем не бывало заговорил о делах, не только Саймон с Чарли, но и Сэм Комботекра онемел от удивления.

– Саймон, у Лена был мотив убить Мэри Трелиз, – проговорил Комботекра. – Она целый год подвергала Эйдена сексуальному насилию.

– Каков ублюдок: убил женщину за то, чем сам годами занимался! – воскликнул Пруст.

– Смит воспринимал это иначе, – покачал головой Комботекра. – Эйден принадлежал ему. Никто другой не смел к нему прикоснуться. Мэри Трелиз тоже принадлежала ему и посмела его разозлить. Я отлично понимаю, почему он мог ее задушить.

– Мог, но не задушил, – напомнил Саймон.

– Каждую ночь Трелиз дожидалась, когда Смит уснет, – продолжал Комботекра, точно не услышав последнюю фразу, – и лезла к Эйдену. Смит считает, что воздал ей по заслугам, и гордится содеянным. «Я убил бы любого, кто тронет моих детей!» – заявил он мне. С тех пор как посадили, он каждому встречному то же самое повторяет.

– Такие «поборники нравственности» плевать хотят на своих детей! – убежденно произнесла Чарли. – Воспитывать не желают и не могут, только об убийстве трепаться горазды!

– Если Смит хотел и хочет плевать на Эйдена Сида, с какой радости ему тянуть за него срок? – спросил Пруст.

– Смиту было не наплевать, – покачал головой Саймон. – Многие тираны-насильники любят своих детей.

– А по-моему, тут элементарный стыд! – возразила Чарли. – Брат и сестра Эйдена хором твердят, что после смерти их матери Смит распоясался окончательно. Обычный хулиган, агрессор с неуравновешенной психикой. Жена умерла, срываться стало не на ком, и он «переселил» в свою спальню Эйдена. В свою спальню и в свою постель... Однажды ночью в той постели была задушена Мэри Трелиз. Как бы Смит объяснил полиции, что юный пасынок делил постель с ним и его подружкой? Такому, как он, проще за несовершенное убийство сесть! – Чарли с отвращением скривилась. – Когда умерла Полин Сид, Эйдену едва исполнилось двенадцать. Представьте, каково двенадцатилетнему мальчишке спать с отчимом? Смит же побоями угрожал...

– Брат с сестрой подозревают, что Смит начал насиловать Эйдена сразу после смерти их матери, – добавил Саймон. – Остановить отчима они не пытались, во-первых, потому, что ни в чем не были уверены, во-вторых, оба его панически боялись. К счастью, в силу возраста терпеть им оставалось лишь несколько лет, потом они могли уйти из дома.

– Эйдену повезло меньше, – с горечью сказала Чарли. – А брат с сестрой – сволочи, сбежали при первой же возможности, бросив братишку на произвол судьбы! Конечно же, Смит насиловал Эйдена, но даже если нет, они знали, как живется брату. Зачастую Смит держал его взаперти – одному-то скучно! Приводить домой друзей Эйдену запрещалось категорически, а вскоре и друзей не осталось. С каждым годом Эйден все больше замыкался в себе, а кому интересны угрюмые молчуны?

– Вряд ли Эйден рвался приводить друзей. Кто на месте двенадцатилетнего паренька захотел бы показывать приятелям «общую» спальню? «На этой кровати сплю я и мой отчим...» – ужас, да и только! – О нежелании водить домой приятелей Саймон знал не понаслышке. Сам он до смерти стеснялся бесконечных ликов Девы Марии и чересчур консервативных родителей.

– Так или иначе, Эйден Сид очень дорог Смиту, – вмешался Комботекра. – За двадцать шесть лет Сид ни разу его не навестил, но Смит лелеет надежду, что однажды это случится. Во время нашей с ним беседы он не раз просил передать это Эйдену, а о других приемных детях словно забыл. Если согласиться с версией Чарли и Саймона, получается, таким образом Смит пытается заверить пасынка, что и дальше намерен лгать в его спасение. Спасает-то он себя, но, надеясь на примирение, хочет убедить Эйдена в обратном.

– Сержант, неужели вам так легко заморочить голову?! – рявкнул Пруст. – До появления Уотерхауса и сержанта Зэйлер вы пели совсем другую песню! «Передайте Эйдену, я никому не позволил бы его обидеть. Никогда не позволял и впредь не позволю». Мы же с вами решили, что речь об убийстве Мэри Трелиз!

– А если истолковать его слова буквально? – предложил Саймон. – Из фразы «Никогда не позволял» еще можно понять, что Смит задушил Трелиз, но как насчет «впредь не позволю»? Сейчас Смит в жизни Эйдена не участвует, как же он «не позволит обидеть»? Разве он остановил пулю Марты Вайерс? Упоминая будущее, Смит заверяет пасынка, что и дальше готов его выгораживать.

– Учтите, Уотерхаус, речь идет о не обремененном интеллектом алкоголике. Вряд ли его заботит точность собственных высказываний.

– Смит не прикасался к спиртному более двадцати лет, сэр, – напомнил Комботекра, и Снеговик еще громче застучал кружкой о стол.

– Сэр, я с вами не согласен, – храбро заявил Саймон. – По-моему, Смит очень точно выразил свою мысль. Он сообщает пасынку, что тайну не выдаст, хотя непосвященные видят в его словах лишь признание в убийстве Трелиз – такой вывод вы и сделали. Нельзя утверждать, что житель муниципального района не способен выдать фразу «с двойным дном».

– Но ведь Смиту известно, что Сид добровольно признался и больше не желает скрывать правду. Разве это не повод призадуматься? – спросил Комботекра. – Я слышал, как он говорит о Сиде, единственный из присутствующих здесь слышал. – Комботекра смущенно оглядел коллег. – То есть лично, из первых рук. Эйден для него – свет в окошке. Ясно, Сид не желает иметь с отчимом ничего общего, но Смит живет надеждой на примирение. Саймон прав, Смит отнюдь не глуп и понимает: после стольких лет Эйден признался, потому что захотел. Так зачем хранить ставшую ненужной тайну?

– Без малого тридцать лет, проведенных в вонючих тюрьмах, Смит считал, что защищает Сида, – проговорил Саймон с фальшивым терпением, хотя понимал: коллеги видят его насквозь. – Ладно, допустим, элемент корысти тоже присутствовал: признаваться, что сожительствовал с юным пасынком, ой как не хотелось. Но о чем думал Смит все эти годы в камере? Наверняка сочинил совсем другую историю, в которой представал самоотверженным героем. Брат и сестра Эйдена говорили, как он любил их младшего братишку – души в нем не чаял!

– Именно так они мне сказали, – кивнул Комботекра, – и Кэрри Гатти тоже.

– Гатти – гнусный лжец! – прошипела Чарли, и Саймон прикрыл рот рукой, чтобы спрятать ухмылку. Чарли буквально взбесилась, выяснив, что, по словам Гатти, досье на Сида и Басси он передал ей добровольно. Гатти категорически опроверг и другое ее заявление: мол, сержант Зэйлер не права, на момент встречи в пабе «Лебедь» он знал, что Марта Вайерс официально сменила имя на Мэри Трелиз. Очевидно, терять лицо Гатти хотелось не больше, чем Лену Смиту.

– Допустим, Смит скажет правду и вместо него посадят Эйдена, к чему это приведет? – спросил Саймон и взглянул на Комботекру. – Сэм, у тебя дети, ты запрещаешь им делать то, что они обожают, лишь потому, что знаешь, как лучше, а они нет?

– Или Смит хочет считаться убийцей Мэри Трелиз, – предположила Чарли. – Он задушил подружку, когда та лапала его малолетнего пасынка! Такой вариант делает его героем и в собственных глазах, и в глазах тех, кто его окружает с начала восьмидесятых. Чем угодно ручаюсь: Смит действительно насиловал Эйдена. Вероятно, не мог устоять перед соблазном, а потом ненавидел себя, особенно если по-настоящему любил Эйдена. А если твердить миру и в первую очередь себе, что насильница – Мэри Трелиз, тогда он почти безгрешен, верно?

– Вот именно! – воскликнул Саймон. – Взгляните на эту историю иначе: Смит годами насиловал пасынка, потому что после смерти жены впал в черное отчаяние. Потом завел новую подружку, Мэри Трелиз, билетершу из кинотеатра, так плотно сидевшую на спиртном и героине, что двоих ее детей отдали под опеку государства. Смит привел ее в дом, в свою спальню, но и Эйдена не отпустил. Третьим в свою кровать уложил...

– Живого человека, ребенка игрушкой сделал! – подсказала Чарли.

– Игрушкой или нет, но отпускать мальчика Смит не собирался. Возможно, с появлением Трелиз сексуальное насилие прекратилось, но бедняга Эйден еженощно видел, как они развлекаются. – Саймон знал: Чарли провоцирует его, развивая сексуальную тему, и чувствовал себя ужасно, этакой бактерией под микроскопом.

– Вы же читали показания брата и сестры Сида, – куда миролюбивее начала Чарли, и Саймон понял, что едва не сорвался на крик. – Эйден выскальзывал на лестницу, чтобы избавиться от мучителей, но отчим голым выходил из спальни и тащил его обратно. В общем, Смит ввел правило: место Эйдена в постели. Брат и сестра Сида видели такое не раз.

– Смит утверждает, что не мог заснуть без Эйдена, – заглянув в блокнот, криво усмехнулся Комботекра. – Его якобы мучил панический страх, вероятно не исчезнувший даже с появлением Трелиз.

– Жаль, не получится брата и сестру Сида за решетку усадить! – посетовал Пруст. – Хотя бы за то, что жертвами себя выставляют. Когда в доме появилась Мэри Трелиз, оба были почти совершеннолетними и практически уже вещи собирали. Могли ведь в полицию заявить? Запросто! Нет, им было проще заглядывать на чай с кексом, горестно вздыхать и идти своей дорогой.

– Думаю, чай с кексом в том доме заменяли дешевый сидр и героин, – заметила Чарли.

– Мы отвлеклись, – нетерпеливо произнес Саймон. – Безусловно, Смит искорежил Эйдену жизнь. Вероятно, он любил пасынка, вероятно, нуждался в нем, как в снотворном и успокоительном, но эта нужда толкнула мальчика в руки развратной бабы, и Смит это понимает. Каждую ночь мерзавка ждала, когда Смит отключится, и влезала на Эйдена. В итоге отчаяние заставило парня пережать ей горло, чтобы раз и навсегда покончить с издевательством. А что в это время делал Смит? Спал, нажравшись дешевого виски, пускал слюни на потную подушку! Разве хочется такое о себе рассказывать? Смит до конца жизни будет цепляться за свою ложь, и желание Эйдена тут роли не играет.

– Именно поэтому у нас такие сложности, – резюмировал Пруст, наконец поставив многострадальную кружку вертикально. Инспектор знал, что мерный стук раздражает всех присутствующих, Саймон ясно видел это по его лицу. – Уотерхаус, спасибо, что четко обрисовали ситуацию. Значит, Лен Смит будет цепляться за свою историю, Эйден Сид, едва здоровье позволит, – за свою, а уголовный суд с таким же рвением – за конституционное право закончить рабочий день ровно в три, ведь каждая лишняя минута в офисе для его служащих смерти подобна.

– Про картину уже сказал? – спросила Чарли у Сэма.

– На вашем месте я бы не доверил столь важную миссию сержанту Комботекре. Мы бы сэкономили много времени и сил, если бы уже первичный поиск информации, который сержант Комботекра называет тщательным, а я – тщетным, обнаружил убийство двадцатишестилетней давности.

– Я искал среди нераскрытых преступлений, сэр. Базы данных по именам жертв, к сожалению, не существует. Как я мог...

– Так что с картиной? – спросил Пруст у Чарли.

Чарли подавила зевок. Безнадега, она только время зря теряет.

– Сэр, я не уверена, что картина существует, но если да, она прояснила бы многие факты.

– Я-ясно, – протянул Снеговик, всем видом показывая, насколько ему отвратительно то, что сказала Чарли. «Взгляд-отвращение» очень напоминал «взгляд для подлых предателей», только первый выражал неприязнь к глупости, а второй – к предательству. – Значит, наша доля – тереть волшебные лампы и ждать джиннов, так?

– Эйден Сид написал картину под названием «Убийство Мэри Трелиз». Марта Вайерс уничтожила ее вместе с остальными его работами, поэтому нам неизвестно, что на ней изображалось. По мнению Рут Басси, нечто важное, и я с ней согласна. Нечто важное явно присутствовало, ведь Марта Вайерс, узнав от Кэрри Гатти, что за убийство Мэри Трелиз осужден отчим Эйдена, тотчас поняла, в чем дело. Сид пока еще не может отвечать на наши вопросы, но... – Чарли дождалась кивка Саймона: давай, мол, все выкладывай! – Уничтожив картины Эйдена, Трелиз написала их копии.

– В ее доме мы нашли семнадцать таких репродукций, – вставил Комботекра. – Угадайте, какой не хватает?

– Наверняка как только Марта поняла, что уничтожила изобличающее Сида доказательство, она по памяти создала копию той картины. Почему бы и нет? Семнадцать других она же воспроизвела!

– Что же, о лучшем доказательстве я и не мечтал! – В голосе Пруста звенел лед.

– Сэр, если найдем эту картину и покажем Лену Смиту... Понимаю, улика неважная, но вдруг это развяжет Смиту язык...

– Помните, сержант, мы сидели в том шумном кафе и вы заявили, что не годитесь для службы в уголовной полиции? Тогда я с вами не согласился, зато сейчас согласен. Речь о картине, которая то ли существует, то ли нет.

– Ни в Гарстед-коттедже, ни в других зданиях Виллерса ничего подобного не обнаружено, – сообщил Комботекра. – Ричард Беделл, заместитель директора школы, ясно дал понять: будь его воля, он бы картины Марты отправил прямиком на свалку. Беделл не стеснялся в выражениях, рассказывая, какой ущерб нанесли Вайерсы репутации школы. Марта, оказывается, бродила по территории школы и приставала к девочкам с рассказами о том, как умерла и воскресла. Однако щедрая спонсорская помощь Вайерсов связывала администрации руки.

– Жадность их и сгубила! – вздохнул Пруст. – Однако за Виллерс тревожиться не стоит: школа живет и процветает. Так, что же мы намерены делать дальше? Есть предложения, в которых не фигурируют мифические копии картин?

– А если убедить Сида отправиться к отчиму на свидание?

– Ни в коем случае! – Саймон повернулся к Чарли. Он не сомневался в ее поддержке, пока не заглянул в глаза. – Только не говори, что ты «за»! После всего, на что обрек Эйдена этот ублюдок, мы заставим его навестить «любимого отчима»?

– Встреча со Смитом может пойти Эйдену на пользу, – заметила Чарли. – Скажет отчиму правду, потребует правду взамен. Ложь и недомолвки сослужили ему плохую службу! Почему бы не объяснить ему суть проблемы, вместо того чтобы оберегать его, как глупого несмышленыша?

– А если из этой затеи ничего не выйдет? Тогда после всех испытаний Эйден почувствует себя никчемным идиотом, и виноваты будем мы.

– Весьма разумно, – кивнул Пруст. – Только вы, Уотерхаус, не беспокойтесь, убеждать Сида предстоит не вам. Уверен, сержант Зэйлер справится и без вашей неловкой помощи.

– Простите, сэр, но я теперь работаю не на вас.

– Если нужно убедить, я попробую, – перебил Саймон. – Понимаю, конечно, что не гожусь для...

– Список бесконечен, правда? – сочувственно поинтересовался Пруст. – Список того, на что вы, Уотерхаус, не годитесь. Однако суть не в этом. – Пруст достал из ящика стола внушительную книгу.

«Нет, это не... – в отчаянии подумал Саймон. – Неужели... Вот проклятье!»

– Да, Уотерхаус, это новенький, блестящий, свежеизданный атлас автомобильных дорог Великобритании. Я купил его за десять фунтов, которые вскоре после нашего тет-а-тет нашел в мусорной корзине возле ксерокса.

– Сэр, вы же не собираетесь...

– Люди, Уотерхаус, делятся на две категории: те, кто признает ошибки и старается исправить, и те, кто мысленно исправляет их задним числом, то есть притворяется, что их не совершал. Если что-то получается, они «всегда так и думали», если нет, они «с самого начала были против». – Пруст откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. – Искренне надеюсь, что принадлежу к первой категории. Если в чем-то не прав, то признаю свой промах и по возможности заглаживаю.

Саймон, Чарли и Сэм Комботекра онемели от удивления.

– В этой ситуации я доволен собой целиком и полностью, – продолжал Снеговик. – Что бы ни говорили наши коллеги из Лондона, я твердо знал: вы, Уотерхаус, человек надежный и сумеете это доказать. Когда другие сомневались, я верил: вы обязательно к нам вернетесь. Представьте, если бы, вернувшись, вы обнаружили, что дело Нэнси Беддоус перепоручено Селлерсу или Гиббсу! Нет, я так не поступил, вопреки многочисленным попыткам ваших коллег, имена которых разглашать не стану, – Пруст хмуро взглянул на Комботекру, – украсть работу, являющуюся по праву вашей. Недостатки у меня, разумеется, есть, но осмелюсь утверждать, что неверность и предательство в их число не входят. – Пруст протянул Саймону атлас. – Счастливого пути, Уотерхаус! Попутного ветра!

29

1 апреля 2008 года, вторник

– Думаете, он там в порядке? – в двадцатый раз спрашиваю я Сола. Мы сидим в машине Сэма Комботекры на стоянке тюрьмы Лонг-Лейтон и ждем Эйдена, Чарли и Сэма.

– Не думаю, а уверен, – в двадцатый раз отвечает Сол. – А вы, Рут? Вы готовы к тому, что может произойти?

– Если Эйден готов, то и я тоже.

Вчера я подарила все свои книги по психологии магазину «Слово улицы», где купила добрую половину, а сегодня утром убрала со стены досье Чарли Зэйлер. Хватит иллюзий, на них потрачено слишком много времени и сил. А вот то, насколько мы с Эйденом сблизились после трагедии в Гарстед-коттедже, – действительность.

– Выдам один секрет, хотя поклялся Эйдену молчать, – говорит Сол, положив руку мне на плечо.

– Что? – Сердце болезненно сжимается. – Решили ведь: никаких больше секретов. Когда он...

– Эйден сделает вам предложение. Сегодня, вне зависимости от того, чем закончится свидание. Помолвочное кольцо у него в кармане. Что вы ответите?

– К-конечно, «да»! – От облегчения даже язык заплетается.

– Отлично, я так и знал!

– Тогда зачем портить сюрприз?

– Хватит уже сюрпризов. Если повезет, теперь их долго не будет.

Я распахиваю дверцу, заметив Чарли Зэйлер. Что-то не так: вид у нее чересчур сосредоточенный, да и зачем она спешит!

– Пожалуйста, зайдите внутрь, оба!

– Я не хочу его видеть! – пугаюсь я. – Эйдену не понравится...

– Лена Смита вы не увидите. Близко к нему не подойдете!

– Паспортов и водительских удостоверений у вас с собой, наверное, нет?

– У меня нет, – отвечаю я, а Сол качает головой.

– Тогда оставьте все в машине. Сумочку, бумажник и так далее...

– Но...

– Подождите, просто послушайте! Пока не выйдем из здания, вас зовут Том Саутуэлл и Джессика Уайтли. Вы оба приехали на собеседование – интересуетесь должностью учителя английского в учебном центре. Документы вы сдали утром, они у администрации, а сами отлучились на ланч.

Я собираюсь возразить, но стоящий рядом Сол послушно кивает и сосредоточенно бормочет: «Том Саутуэлл».

Когда подходим к застекленному пропускному пункту, пристроенному к высокому, опутанному колючей проволокой ограждению, Чарли громко и уверенно называет свое имя не только для охранника в форме, но и чтобы нас подбодрить.

– Удостоверение у вас, вот она я, – Чарли показывает на свое имя в списке. – Ой, вы только что на смену заступили? Простите!

– Ничего страшного! Вижу, сержант Шарлотта Зэйлер.

– Наши имена в списке тоже есть, – без запинки врет Сол. – Том Саутуэлл и Джессика Уайтли.

– Проходите! – говорит охранник, по очереди отпирает три замка на трех разных воротах и возвращается на свой пост.

– А куда мы идем? – спрашиваю я.

– Терпение, Рут! – шепчет Сол, и я окидываю его удивленным взглядом: сам же вроде сюрпризы не любит и тайны хранить не способен!

– В учебный центр, – отвечает Чарли.

– Не хочу я преподавать английский в тюрьме! В чем дело?

Чарли ведет нас широким коридором с зелеными стенами. Мне вспоминается другой коридор, по которому я ковыляла вслед за Чарли, когда приезжала к ней в управление. Кажется, с тех пор сто лет прошло! Как и коридор управления, тюремный украшают картины, только здесь они написаны заключенными. Некоторые просто великолепны! У одной Чарли останавливается. Я смотрю на картину и... замираю от ужаса.

– Мэри... – лепечу я. Такое ощущение, что она воскресла и материализовалась передо мной. Ее стиль ни с чьим не спутаешь! Картину по описаниям Эйдена я тоже узнаю.

– Мы были правы! – шепчет Чарли. – Простите, Рут! Понимаю, это шок, но вам следовало увидеть картину. Мы были правы, а мой босс ошибался. Мой экс-босс, – уточняет она.

– «Убийство Мэри Трелиз»... – бормочу я. – Значит, она все-таки ее скопировала. Но как... откуда...

– Она приезжала на свидание к Смиту, – поясняет Чарли. – По дороге сюда мне пришло в голову, что она могла его навестить. Она же всеми возможными способами к Эйдену подбиралась.

– То есть... Вы спросили у Лена Смита?

– Нет, я Смита даже не видела. С ним Эйден и Сэм. Я попросила в администрации список посетителей Смита. В нем значится некая Мэри Хиткот. Хиткот – один из колледжей Виллерса, я проверила. Местные надзиратели вспомнили, как расстроило Смита то свидание. В Лонг-Лейтоне его больше никто не навещал, и все подумали, что старик обрадуется, а получилось наоборот. Мэри Хиткот привезла два подарка, и Смит умолял надзирателей выбросить их, спалить, что угодно! Первым подарком была эта картина, а вторым – книга.

– «Лед на солнце», – шепчу я.

– Верно, – кивает Чарли. – Сейчас она в местной библиотеке.

– Она не подписана, – вглядываясь в картину, говорю я.

Эйден мне о ней рассказал, но видеть своими глазами – совершенно другое дело. Передо мной спальня, темная, свет лишь сквозь шторы просачивается. Уже перевалило за полночь, но до рассвета еще далеко. В постели трое. Толстый спящий мужчина в мокрой от пота майке повернулся на бок и пускает слюни на несвежую подушку. В середине постели обнаженная женщина – глаза широко распахнуты, на шее проступили синяки. Если не знать, что она мертва, то и не догадаешься! С другой от нее стороны парень, почти мальчишка, в шортах и футболке. Он обхватил руками колени и плачет. Эйден! Настроение передано мастерски, уверена, именно так он выглядел в тот момент.

– Эйдену нужно это увидеть, – говорю я. – Может он использовать картину как доказательство, если... если отчим...

– Это не понадобится, – возражает Чарли. – Смит сделает так, как скажет Эйден. Все будет в порядке, вот увидите!

– Вот увидите, – эхом повторяет Сол, сжимая мою руку.

– Хотя она дала ей не то название...

– Что значит «не то»? – Я внимательно смотрю на картину, но ничего не вижу.

– Почему не «Убийство Мэри Трелиз»? – недоумевает Чарли. – Уж решимости ей было не занимать, почему же она назвала картину иначе?

– А как она ее назвала?

Чарли осторожно приподнимает картину и поворачивает тыльной стороной, чтобы мы с Солом увидели название. Почерк Мэри... Слезы застилают глаза, когда я читаю одно-единственное слово, не имеющее значения для Чарли и Сола, но до боли понятное мне.

«Полужизни».

Content

Софи Ханна
Полужизни

13 декабря 2007 года, четверг

1 29 февраля 2008 года, пятница

2 1/03/2008

3 2 марта 2008 года, воскресенье

4 3/03/2008

5 3 марта 2008 года, понедельник

6 3/03/08

7 3 марта 2008 года, понедельник

8 4/03/2008

9 4 марта 2008 года, вторник

10 4/3/2008

4 марта 2008 года

11 4 марта 2008 года, четверг

12 5/03/2008

13 5 марта 2008 года, среда

14 5/03/2008

15 5 марта 2008 года, среда

ЗВЕЗДЫ НОВОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

16 5/03/2008

17 5 марта 2008 года, среда

18 5/03/2008

19 5 марта 2008 года, среда

20 5/03/2008

21 5 марта 2008 года, среда

22 5/03/2008

23 5 марта 2008 года, среда

24 5/03/2008

25 5 марта 2008 года, среда

26 5/03/2008

27 5 марта 2008 года, среда

28 12/03/2008

29 1 апреля 2008 года, вторник