Татьяна Степанова

Тот, кто придет за тобой

«В своих романах я перебил столько людей, что им не хватило бы места на нашем самолете. А вот в жизни впервые столкнулся с насилием. Извините, если... я вел себя не так, как положено».

Стивен Кинг. Лангольеры

Глава 1

ШОРОХИ В ТЕМНОТЕ

Кто-то сказал, что там нет дна.

Сколько ни бросай камни...

Но это оказалось не так. Первый же брошенный туда, вниз, камень отозвался глухим всплеском.

– Осторожно, ты ее заденешь!

Да, да, конечно, она же там, внизу...

Слабый ветерок принес аромат шалфея и мяты. И еще пахло чем-то очень сильно – густой, животный запах.

Ферма – совсем рядом располагалась ферма и колодец...

Этот колодец... из него, наверное, поили скот.

На утоптанной площадке в землю был врыт низкий бетонный желоб – считалось, что по нему, когда включат насос, вода потечет, журча, наполняя поилку почти до краев.

Насос никогда не использовали. И коровы никогда даже близко не подходили к этому месту. Так чьи же следы отпечатались на влажной земле?

Солнце село, и по небу плыл, как лодка, бледный двурогий месяц, иногда цеплявшийся за рваные края облаков. Выглядел он плохо – словно больной, изъеденный проказой...

Царила тишина. Ни щебета птиц, ни гула машин на шоссе, пронзавшем лес, как стрела. Что-то неестественное во всем этом вязком тягучем безмолвии, как во сне...

Только они не спали. Их было четверо, и машина их, ярко светя фарами, стояла на краю лужайки.

Один из них держал в руках длинную веревку. Другой, опершись на бетонный край, заглянул вниз, в колодец.

Третий молча курил, смотря, как месяц на последнем своем издыхании борется с волной туч, как пловец... как больной, сбежавший из лепрозория...

Лучше утонуть, чем сгнить заживо...

А если не сразу утонешь?

Там, внизу, воды немного.

Но что же там тогда еще, ведь говорят, там нет дна...

Четвертый, с минуту наблюдая, как его товарищ медленно, словно нехотя, разматывает веревку, вырвал ее у него из рук.

– Что ты копаешься, болван? Она же там, внизу!

В это мгновение из колодца раздался звук... всплеск...

– Я же сказал, не смей бросать туда камни!

– Я ничего не бросал, – тот, кто смотрел вниз, испуганно отпрянул.

– Видел ее?

– Там темно.

– Я сейчас привяжу веревку к машине. Один сядет за руль, двое будут страховать, один спустится туда.

Он быстро пошел к машине, подогнал ее близко к колодцу, привязал веревку и...

– А кто спустится? – спросил тот, кто курил.

– Ты.

– Может, сам?

– Она там, внизу.

Утонуть лучше, чем заживо сгнить в протухшей воде. Барахтаясь и крича, сначала умоляя о помощи во всю силу глотки и легких, а потом просто плача, скуля и воя, затем лишь шепча пересохшими растрескавшимися губами... Столько воды, а не утолить жажды... И не утонуть, и не задохнуться...

Шепот...

Шорох...

Шорохи там, в темноте...

Там, внизу, как в аду – все призрачно и нет никакой веры происходящему, пока не увидишь своими глазами...

Тот, кто стоял у колодца, достал карманный фонарь и зажег. Пятно света выхватило стебли пожухлой травы и смятую пачку от сигарет. И край бетонного желоба, укрепленного на ржавом каркасе ржавыми болтами.

И тут где-то далеко за лесом завыла сирена «Скорой помощи», и сразу за этим звуком другие звуки хлынули потоком: рев грузовиков, мчащихся по шоссе, свисток отходящей от платформы пригородной электрички, семь нот, спотыкающаяся гамма, сыгранная чьей-то нетвердой рукой на черном пианино, привезенном вместе со старым барахлом на дачу...

Там, за лесом, где дома и участки...

Где столбы фонарей и антенны на крышах...

Лай собак...

И смех...

И отблески синих телевизионных экранов на темных стеклах террас.

Как в аду – все призрачно...

И нет никакой веры происходящему, пока не увидишь собственными глазами или пока кто-то не скажет...

– Ладно, я обвяжусь веревкой. – Тот, кто курил, так и сделал, тщательно проверил узел и взялся руками за бетонный обод колодца.

Темный круг.

– Эй, ты там? Отзовись!

Они прислушались. Всем почудилось одно и то же – всплески, всхлипы там, далеко внизу.

– Я спускаюсь! Ничего не бойся, сейчас мы тебя вытащим!

– Держи и пока не включай, батарейка садится. – Фонарик перекочевал в руки того, кто хотел спуститься.

Он перекинул ноги через край колодца.

– Осторожнее!

Его голова маячила над колодцем на фоне сумерек всего секунду, а потом он сорвался вниз.

– Осторожнее!! Легче!

– Ничего, веревка выдержит.

Они что-то еще говорили, травя веревку и опуская его все ниже, ниже. Но их голоса... сырой туман, в который он погрузился почти сразу же... испарения колодца – они все заглушили, превращая слова в бессвязный лепет, в нечленораздельную кашу. Он взглянул наверх – над ним парил круг, в центре которого плыл уже опрокинутый месяц – рогами вниз, словно тоже тонул, спускался, или отражался там, на небесах, от какой-то другой поверхности...

И все это удалялось, удалялось.

Он опускался и наконец-то решился коснуться стен, пока еще не зажигая фонаря.

Скользкое и влажное под рукой.

И шорохи... шорохи в темноте...

– Эй, ты там? Я иду, я спускаюсь к тебе!

Раскачиваясь на веревке, он подождал ответа – никто не откликнулся со дна. И тем не менее показалось, что там, внизу, в темноте, что-то шевельнулось. Всплеск... и снова – шорохи...

Интересно, отчего этот колодец не закрыли? Не забили совсем? Если никто сюда уже давно не приходит, и скот не поят из бетонных корыт, и дорога сюда заросла травой, потерялась... Если все так боятся этого места, отчего колодец не закрыли, не замуровали? Крышка на земле валяется, и кругом истоптанная земля...

– Ответь же мне! Ты там?

Он снова коснулся рукой стены и потом быстро зажег фонарик. Растрескавшаяся кирпичная кладка, никаких следов...

Значит, она не пыталась выбраться. Не боролась, не цеплялась за стены, обдирая ладони о кирпичи.

Может, ее там и вовсе нет? Они ошиблись и то был лишь сон? Ночной кошмар?

Он направил лучик фонарика вниз. И там что-то метнулось – на самом дне, скрываясь во тьме.

Всплеск, еще один всплеск...

Словно кто-то нырнул, ушел под воду с головой, поскользнувшись на мокрых камнях.

Веревку наверху быстро травили. Он скользил вниз, пятно фонарика металось по стенкам колодца. И внезапно он понял, что...

Что веревки все равно не хватит.

Он не достигнет дна.

И в этом его спасение.

Внизу что-то булькнуло, плеснуло, а потом послышались другие звуки – шорохи... и что-то чвакало там и урчало... словно это работали чьи-то челюсти.

Цепляясь за веревку, он направил фонарь вниз.

И увидел все своими глазами.

Тело утопленницы плавало в черной воде как... А рядом...

Отчего-то он сразу понял, что это целый выводок...

Что они еще малы и малосильны...

Алчные и хилые, на тонких паучьих ногах...

Если бы только не их глаза, уставившиеся на него...

Они пожирали ее тело в темноте, и он светом фонаря помешал им, и теперь они таращились на него...

Вцепившись в веревку, он не мог издать ни звука, не мог закричать:

– Эй, тащите меня наверх!

Ее лицо... еще не тронутое тленом... она смотрела на него со дна колодца, и ее волосы покачивались на воде, как водоросли, обрамляя бледные щеки.

Он ухватился за веревку, как за свое последнее спасение, и начал подниматься сам, подтягиваясь на руках сантиметр за сантиметром.

Фонарь он теперь держал в зубах и впивался в него все крепче и крепче.

Они там, внизу, заняты ею... ее трупом... им сейчас не до него...

Они не погонятся следом, потому что...

Где-то там, наверху, – двурогий месяц. И ветерок, пронизанный запахом шалфея и мяты. И там их машина и две бутылки водки в багажнике рядом с запаской.

И он ведь не хотел ничего плохого. Они все не хотели ничего плохого, наоборот, они приехали сюда, к колодцу, чтобы спасти ее.

Чтобы спасти...

Мало ли что случилось раньше...

Теперь уже не исправить.

Но они приехали к колодцу, чтобы спасти...

А не наоборот.

Тысячу раз нет...

Тысячу сантиметров до поверхности, до края...

Шорох раздался над самой головой.

Не со дна, сверху.

Желтое пятно зажатого в руках фонарика выхватило из мрака сначала лишь силуэт караулившего его существа.

Оно было много больше размером тех малорослых и хищных. Упираясь в стенки колодца руками и ногами... лапами... цепкими, как у богомола, оно отрезало ему путь наверх.

А потом он увидел его глаза. Они сузились и моргнули. Пасть ощерилась в довольной ухмылке.

Оно дотронулось до туго натянутой веревки и с легкостью потянуло ее вверх, на себя, приближая его, сжавшегося в комок на том конце, и одновременно обвивая его веревочными кольцами – руки, шею...

А затем оно сделало молниеносный выпад и оторвало ему голову, на миг захлебнувшись кровью, ударившей из поврежденных артерий. Потом что есть силы швырнуло этот темный окровавленный шар вверх. А когда там, наверху, раздался вопль ужаса... когда они поняли, что произошло с их товарищем... лишь тогда оно медленно начало подниматься, выползать из колодца, цепляясь за кирпичи.

Ибо впереди у него была долгая охота.

А обезглавленное тело на упущенной веревке рухнуло вниз. Его приняли с благодарностью, как манну небесную...

По темнеющему небу, перечеркнув двурогий месяц, пролетел авиалайнер.

И его слабый гул растворился в ночном воздухе, как кровь растворяется в воде.

Глава 2

ДЕКОРАЦИИ

В сгущающихся сумерках месяц бледнел и таял – тонкий острый серп, чей свет затеняли собой мощные фонари федеральной автострады.

В этот жаркий августовский вечер машин на дороге значительно прибавилось – дачники возвращались в Москву, туристы и отдыхающие, всем, кому надоело штурмовать пригородные электрички, набивались битком в рейсовые автобусы и маршрутки.

По шоссе с ревом и гулом неслись бензовозы и бетономешалки, длинные, как поезда, тяжело груженные фуры: свежие овощи, молоко, стройматериалы, электроника, мясо, фрукты – все это должно поспеть вовремя и уже рано утром лежать на складах и на прилавках.

По обеим сторонам дороги тянулся лес, за лесом, как чаша, окруженная соснами и песчаными обрывистыми берегами, лежало озеро. Оно всегда привлекало рыбаков и купальщиков, а уж в этот знойный август особенно.

На автобусной остановке, известной как «33-й километр», толпились с рюкзаками подростки и пенсионеры-рыбаки. Эти ехали домой, кто с нехитрым уловом, кто с обгорелыми от солнца плечами. Но немало веселых компаний осталось на берегах лесного озера и на ночевку. Там зажигали костры и жарили шашлыки, настраивали гитары – побренчать, извлекая из модных сумок-холодильников бутылки с пивом и водкой.

Вокруг озера с давних времен люди строили дачи, земля тут считалась не очень хорошей – глинистая, местами заболоченная почва. Из плодовых деревьев отчего-то совсем не росли вишни и яблони, то тут, то там на участках погибали каждую зиму, если температура опускалась ниже двадцати градусов.

Но с некоторых пор земля вокруг озера стала дорожать и превращаться в солидный капитал. А все из-за близости к столице, из-за развитой инфраструктуры, из-за давным-давно проведенного в поселке газа, близко расположенной железнодорожной станции и самих окрестностей – где с одной стороны рядом районный центр, а с другой – самые живописные в Подмосковье угодья: леса, поля, луга и, конечно же, озеро.

Однако город наступал по всем направлениям. За лесом уже высились новые кирпичные многоэтажки, где жилье охотно и быстро раскупали москвичи. В городе как грибы после дождя росли торговые центры. Вездесущий «Макдоналдс» открыл тут уже три свои закусочные, в том числе и на шоссе – для водителей.

Вдоль дороги выстроились салоны по продаже машин, стройматериалов и гигантские мебельные магазины, ярмарки и рынки, куда от конечных станций метро по выходным съезжались все те, кто замыслил ремонт или строительство дома.

Едва начинало темнеть, везде включалась реклама. Владельцы торговых центров словно соревновались, кто установит у себя на крыше самый большой рекламный щит или электронный экран.

В центре города, где все извилистые улочки раньше вели лишь на центральную площадь к исполкому, возникло огромное количество салонов красоты, аптек, кафе, кофеен. Имелся японский ресторан и итальянская пиццерия.

Первый этаж единственного сохранившегося в городе каменного купеческого особняка занимало похоронное бюро.

Дальше на несколько остановок тянулись новостройки, а на границе их и леса – с другой стороны озера – раскинулся коттеджный поселок: там много домов еще не заселили, потому что рядом шли железнодорожные пути и под самыми окнами по ночам грохотали товарные поезда.

Но едва лишь вы сворачивали на проселок и огибали озеро с запада, весь этот строительный бум, вся цивилизация куда-то исчезала. Проселок уводил в поля, заросшие травой, юркие тропы вились среди зарослей к заброшенной ферме, а потом снова уводили в поля и луга. А там опять начинался лес, куда дачники и горожане по выходным снаряжались за грибами и ягодами.

Местность, вся сотканная из контрастов, поражала широтой и обилием впечатлений. Так что порой при взгляде с невысокого холма казалось, что и вся земля на тысячи километров такая: новостройки, автозаправки, рекламные щиты, закусочные и японские рестораны – это лишь небольшие островки в море зелени, в бескрайнем и девственном море до самого горизонта.

Может, кто-то уже и присматривал эти широты под застройку, но у него еще не доходили руки и не хватало средств – слишком много земли, слишком большие расстояния.

И только дороги – шоссе, автострада, они как шрамы рассекали пейзаж, одновременно уродуя его и соединяя, сближая и расчленяя.

В этом тоже заключался контраст, какая-то двойственность, а может, пограничная линия между реальностью и тем, что за ней, между сумерками и светом, между днем сегодняшним и днем прошлым.

И эту двойственность, постепенно обживая землю, чувствовали все, кто селился на ней – независимо от того, покупал ли он квартиру в новостройке или коттедж, старый дачный дом, заросший сиренью и бузиной, или же первый этаж купеческого особняка, прилаживая над входом новую рекламную вывеску.

Добро пожаловать сюда...

Если вы любите тишину летних сумерек...

Если двурогий месяц, плывущий по небу, все еще представляется вам ладьей...

Если вы не боитесь...

Если вы ничего не боитесь...

Или вам нечего вспомнить...

Добро пожаловать сюда...

Авиалайнер летит в небе...

И никто из пассажиров, в том числе и вы, не знает, что случится через минуту...

На следующей странице...

Глава 3

НЕУДАВШАЯСЯ АКТРИСА

По темнеющему небу, перечеркнув двурогий месяц, пролетел авиалайнер. И его гул растворился в ночном воздухе, как...

Катя Петровская – криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области – не сразу поняла, что на этом все и закончилось.

За окном дачной террасы действительно пролетел самолет... авиалайнер... ну да, там же где-то аэродром за железной дорогой. И гул растворился в ночном... нет, пока еще в вечернем воздухе, «как кровь растворяется в воде».

И только шорох, как постскриптум. Шорох магнитофонной пленки.

– Ну и как? Вам понравилось?

Полина Каротеева – хозяйка дачи на пригорке, где вот уже второй час Катя и ее закадычная подруга Анфиса Берг беспечно чаевничали после субботнего пикника-заплыва-загула на берегах местного лесного озера, спросила это как бы между прочим, однако весьма многозначительным тоном.

– Исполняете вы классно, Полина, – сказала Анфиса. – В смысле читаете.

– Итак, вам понравилось? – Полина Каротеева обернулась к Кате.

– Да. Вы здорово это прочли. Просто мороз по коже.

Катя слукавила, хотя... хотя в некоторых местах этой магнитофонной записи... Да нет, все ерунда. Просто в сумерках, когда в окно терраски из сада заглядывает месяц, – как раз самое время вот таких историй. Ужастиков под чаёк.

Полина Каротеева прочла и записала на пленку все это отлично. А вот первый декламаторский опус ее показался им утомительным и фальшивым. Отчего-то она выбрала для художественного чтения монолог Фигаро из «Свадьбы Фигаро», ну, тот, где он ждет невесту, мучается от ревности и сокрушается.

Полина Каротеева исполнила монолог в какой-то лихорадочной манере. Но совсем другое дело вот эта запись, про то, как...

– А чей это рассказ? – спросила Анфиса. – Кто автор?

– Вы не поверите, девушки, – Полина Каротеева прикрыла глаза. – Это мое.

– Вы сами это написали и прочли?

– Здорово, – поддержала Катя подругу, на этот раз гораздо более искренне. – У вас талант.

– Об этом мне и в школе-студии МХАТ говорили, – Полина все еще продолжала сидеть с закрытыми глазами. – Но жизнь, увы, не так сложилась, как я хотела.

Сейчас она напоминала сонную птицу... сонную клушу, угнездившуюся, как на насесте, на старом венском стуле у чайного стола. С желтыми крашеными волосами, собранными от жары на затылке в жидкий хвостик, с рыхлым розовым телом в тунике, с веснушками и выгоревшими от солнца белесыми бровями. Было в этом нечто трогательное и умиротворяющее. И тем разительнее казался контраст, что вот эта домашняя хлебосольная женщина, типичная дачница, пусть и не актриса, а (по сведениям Анфисы) доцент в институте молочной промышленности, сама придумала, записала и прочитала странную историю, которую они только что слышали на магнитофонной пленке.

– Это что, какая-то аллегория? – спросила Анфиса с любопытством. – Фэнтези, да?

– Если хотите, это мой сон... он приснился, я встала и записала. А потом начитала на пленку.

– Все весьма реалистично для сна, – заметила Катя. – Кроме чудовища.

– А кто эти четверо? – перебила Анфиса. – И кого они там спасают из этого жуткого колодца? Кто она?

– А разве поймешь это во сне? – усмехнулась Полина Каротеева.

Усмешка вышла какой-то невеселой. И вообще все как-то изменилось. Катя оглядела накрытый к чаю стол.

Вот каких-то два часа назад они с Анфисой еще плескались в зеленой воде озера, то заплывая на середину, то возвращаясь к берегу, нащупывая ногами песчаное дно и коряги. Но у берега в воде барахталось столько народа! Казалось, вся Москва нагрянула сюда, на эти волшебные берега. Не счесть машин, резиновых лодок и скутеров.

Наплававшись, позагорав на вечерней заре, они решили возвращаться, но тут неугомонной Анфисе пришла идея:

– У меня здесь знакомая на даче живет – Полина зовут. С большим приветом тетка, но мировая. Мы с ней познакомились в общественном комитете по защите архитектурных памятников, она никакой там не деятель, просто близко к сердцу весь этот хаос со сломом в Москве воспринимала, стояла даже в пикетах у мэрии. А я их фотографировала. Знаешь, это для выставки... Колоритные типы там попадаются. Ну и эта Полина Каротеева. Она мне сразу объявила – не думайте, мол, что я просто училка. Во мне великая трагическая актриса пропадает... Как Алиса Коонен... Хотя кто ее видел, эту Алису? Айда нагрянем в гости, а? И заодно червяка заморим... пора уж заморить, когда все эти твои бутерброды слопали, а? Еще днем, – Анфиса-толстушка плотоядно облизнулась. – А Полина пироги умеет печь, а сегодня воскресенье, наверняка чего-нибудь соорудила сладенького к чаю. Что-нибудь такое жирненькое, холестериновое и с ягодками!

Полина Каротеева обитала в маленькой голубой дачке на пригорке – косой участок, один край выше, другой ниже, и забор сзади оказался чуть ли не на уровне второго этажа. Как и многие одинокие москвички, Полина уезжала на дачу в мае и жила там до октября, до заморозков, ездила в город, в родной институт, на электричке, потому что машину водить не умела.

А вот Катя с Анфисой...

Но о тачке потом, сначала...

– Выходит, они, эти четверо, так ее и не спасли? – спросила Катя. – И тот, кто спустился в колодец на веревке, погиб... чудовище его убило? А остальные?

– Им тоже не позавидуешь, – Полина Каротеева встала со стула. – Ну, кто хочет еще чаю или варенья?

Она спросила это голосом «донны Розы», словно хотела точку поставить в их расспросах. Так показалось Кате, но она ошиблась.

– Я рада, что вы это услышали, – Полина налила им в чашки заварки. – Я вообще хотела, чтобы это кто-то услышал. Узнал про это. А то как-то невыносимо просто.

– Невыносимо?

– Сидишь тут иногда вечерами, думаешь... ждешь... То есть воображаешь, представляешь себе...

– Вы очень драматично это написали и читали, очень натурально, – заметила Катя.

– Если бы я так на экзаменах в школе-студии читала, то... Сейчас бы на сцене что-нибудь репетировала... на столичной сцене. Я ведь дважды проваливалась при поступлении. Так обидно и несправедливо. А потом меня приняли, и я целый год как на крыльях летала. Девочки, я на седьмом небе была и не думала вообще ни о чем.

– А что там все-таки за чудовище в колодце? – спросила Анфиса. – Эти мелкие монстры, которые труп пожирали... бррр... И этот здоровенный... Он кто такой?

– Страж колодца.

– Страж колодца?

– Тот, кто приходит ночью, тот, кто может прийти за тобой... Он их всех убьет. Они тогда не знали, что это такое... Это со временем только понимаешь. Он их всех убьет, когда выберется наружу.

Полина Каротеева сделала неловкое движение, и чайная ложка вырвалась у нее из рук. Звякнула об пол и словно рассыпалась металлическими брызгами. Но опять же это Кате лишь показалось.

Глава 4

ТАЧКА

– А ловко она это... ну, в смысле, пошутила, позабавила нас, – сытая и благодушная Анфиса Берг подошла к машине.

Уже совсем стемнело, когда они покинули гостеприимную дачку на пригорке. Полина Каротеева проводила их до калитки и вернулась в дом. На крыльце горел фонарик, его свет мерцал сквозь деревья.

– Айда домой, – Анфиса нажала кнопку на пульте, и машина... их тачка подмигнула фарами.

Про тачку следует сказать особо и не откладывая в долгий ящик. Ибо, во-первых, это была их собственная тачка, купленная напополам, а во-вторых, с ней в жизни Кати и Анфисы наступила новая полоса – они научились водить.

Вообще все вышло как-то спонтанно. Летом Катя совсем было решила, что ее прежняя семейная жизнь с Вадимом Кравченко, на домашнем жаргоне именуемом «Драгоценным В.А.», до этого балансировавшая между «не стану ему звонить первой» (Кравченко проживал за границей, сопровождал своего работодателя – олигарха Чугунова по разным странам, где тот нескончаемо лечился от многочисленных болезней, старости, ипохондрии и страха смерти) и «пора все выяснить и разорвать этот порочный круг», как-то вдруг сама собой устаканилась. Или нет, это, пожалуй, смело сказано, однако судите сами.

Муж прислал письмо по электронной почте о том, что он сам разводиться категорически не намерен... НИКОГДА... и если того хочет Катя – пусть сама этим занимается. Он примет любой вариант, однако... сразу, сию же секунду умрет, если вариант окажется... СЛОВО ЧЕСТИ...

Умрет, ишь ты... Катя затихла в ожидании. Потом пришло новое письмо – муж положил деньги на ее карточку.

И денег оказалось так много, что...

– Да не умрет он там, за бугром, – жарко шептала Анфиса, подружка, щедрая на советы. – В Ницце они там, что, от несчастной любви мрут как мухи? Они там так живут, как дай нам боже...

– Он не в Ницце сейчас, – возражала Катя.

– Да где б его ни носило с этим старичком-миллиардером... Не гони волну, Катька. Ясно тебе? Не гони волну, – Анфиса многозначительно грозила пальцем. – И я вообще категорическая противница разводов. Я, может, сама себе этим всю жизнь сломала...

Тут Анфиса обычно горько всхлипывала. Ее долгий, иногда забавный, а иногда мучительный роман с женатиком... чертовым Костькой Лесоповаловым, которого Катя отлично знала и порой мечтала придушить из-за его нерешительной позиции в вопросах любви и брака... и развода... короче говоря, все это давно являлось притчей во языцех и требовало какого-то логического завершения.

– А денежки мы возьмем. И знаешь что? – Анфиса вытирала слезы и светлела лицом. – Половину потратишь на тряпки и на что душе угодно, а другую половину... я тоже свою долю внесу, мы купим машину напополам. Нашу собственную роскошную машину!

Вообще-то машину стоило купить, и даже очень приличную. Однако и тут Анфиса имела собственное мнение.

Как-то они встретились, и она сразу же открыла ноутбук.

– Я его нашла. И он станет наш. Что скажешь?

С экрана ноутбука на Катю смотрела тачка, машинка...

– Этот уродец?!

– Эта прелесть! Ты только взгляни на него. А эта модель – такая же, только верх открывается – смарт-родстер.

Тачка походила на крохотный межпланетный вездеход. Вся такая иноземная, маленькая, сверкающая хромом и...

– «Мерседес», – отчеканила Анфиса.

– Это «Мерседес»? Вот это?!

– «Мерседес-Смарт». И вообще, у каждого – свой «Мерседес».

Вот так и получилось, что они напополам, вскладчину приобрели «свой «Мерседес».

Дилер-выжига в автосалоне только ухмылялся, когда они заявили, что покупают «Мерседес»-крошку, но повел показывать им тачку с удовольствием.

– Инвалидка, мыльница... да как мы туда уместимся с тобой? – шипела Катя, пока они шли по огромному автосалону, уставленному десятками великолепных изделий автопрома. – Как мы сядем в этот луноход, в этого уродца... в этого...

Кроха «Мерседес» ждал их в самом конце. И, едва увидев его «вживую», Катя умолкла. Сердце ее растаяло как воск. Ибо эта сказочная инопланетная машинка, коробчонок...

– Какой зайчик, – прошептала Катя.

Дилер что-то там нажал на брелоке сигнализации, и «зайчик» им хитро подмигнул.

Вот так и вышло, что они с Анфисой обзавелись «пятой ногой» на четырех восхитительных колесах.

– Проказник, заждался нас. – Анфиса ласково погладила машинку по капоту. – Теперь ты, Кать, поведешь. А то меня что-то крючит – и так уж сколько физических нагрузок на сегодня – и ехали, и плавали, и... Хорошо, что хоть у Полины передохнули перед обратной дорогой.

Катя села за руль. В «Мерседесе» места хватало. Анфиса плюхнулась на обитое белой кожей сиденьице.

– Я от чая взмокла вся, ты не взмокла?

– Нет.

– Можно подумать, ты вообще никогда не потеешь. Ишь ты, худышка какая. – Анфиса прищурилась.

– Да говорю тебе – нет. У меня, правда, когда я запись слушала с ее чтением, не то чтобы мороз по коже, но...

– Да, причудливое сочинение, – согласилась Анфиса, – никогда бы не подумала, что эта тетка... в общем, она славная, правда? Безобидная, интеллигентная, а то, что про свой актерский талант вечно бубнит, так это пунктик у нее такой. Одинокая, не замужем, детей нет, а возраст к сорока уже, вот и чудится... Так ведь и не объяснила нам – кто они все такие там, в этом ее опусе.

– Четверо мужчин и одна женщина. С ними случилось нечто ужасное. И она написала все это сама. И жаждала иметь слушателей.

– Она же себя великой актрисой мнит.

– Не только поэтому. Ей хотелось этим поделиться. – Катя, не включая зажигания, смотрела на домик на пригорке.

На терраске погас свет, зато вспыхнул через минуту в мансарде.

– Чудовища в сказках. И страшные колодцы тоже в сказках. – Анфиса зевнула. – Месяц какой... рогатый, нет, как она там писала – двурогий... Знаешь, это ночное наше светило... иногда оно прекрасно... но бывают ночи, когда оно пугает. Вот сейчас, гляди, как будто плесень на нем, язвы... нет, всего лишь тучка набежала. Я думаю, когда мы в следующий раз приедем сюда, на озеро, купаться и заглянем к Полине снова на чаек, нас ждет продолжение истории. Чего ей тут делать-то в свои институтские каникулы, как не предаваться греху графоманства с последующей декламацией!

Глава 5

НЕ СОВСЕМ СКАЗКА

В новом многоквартирном доме, том самом, что высился как утес за лесом, окружавшим озеро, привлекая внимание всех проезжающих по автостраде, в самый сонный предрассветный час горело лишь одно окно на пятом этаже.

Хозяин четырехкомнатной квартиры, если бы слышал слова Анфисы о том, что месяц в эту ночь «словно плесенью подернут», наверняка бы кивнул, потому что сам долго смотрел в окно на ночного гостя.

Это лучше, чем ждать других ночных гостей.

Квартира, лишенная мебели, еще пахнувшая свежим ремонтом, поражала пустотой: служебная. И соседи по площадке знали о ее хозяине только общие сведения – что его фамилия Гаврилов, что он федеральный чиновник высокого ранга, несмотря на свой еще довольно молодой возраст, и что он тут в многоэтажке не живет, а лишь изредка наезжает.

Но сегодня почему-то он остался на ночь в пустой квартире. Один.

Впрочем, про него и в доме, и в городе, и во всем районе вообще ходило немало слухов, как о всякой «медийной персоне», которую нет-нет да и можно узреть по телевизору.

Кто-то говорил, что у его родственников дом на Рублевке. То есть по-настоящему это его собственный дом, а записан на мать – в общем, как сейчас все они делают.

Кто-то уточнял, что это тот самый Гаврилов, чей отец работал в городе сначала председателем исполкома, а потом многие годы возглавлял городскую администрацию. И у них здесь, в районе, тоже имелась служебная жилплощадь еще тогда, но они опять-таки там не жили, а жили в Москве, где-то в центре, а тут всем семейством появлялись только во время выборной кампании да летом.

Кто-то добавлял, что он пока еще не женат, но вроде как собирается, по крайней мере с красивой женщиной его видели в дорогих ресторанах столицы.

А кто-то уж совсем всезнайка выкладывал в Интернет новости о том, что господина Гаврилова в самом скором времени ждет крупное назначение – возможно, даже губернаторское кресло.

В прихожей на вешалке сиротливо висел дорогой пиджак. На полке перед зеркалом валялись ключи от машины.

Обычно Гаврилова из Москвы сюда, в подмосковный город, привозила опять же служебная машина. А ключи... он достал их из кармана и швырнул на полку перед зеркалом... ключи были от «Майбаха», стоявшего в подземном гараже в районе Москва-Сити.

В этот тихий предрассветный час господин Гаврилов занимался странным делом – мыл посуду на кухне. Точнее, всего один стакан, забытый рабочими, отмечавшими окончание ремонта в квартире. На столе стояла початая бутылка коньяка.

Господин Гаврилов выпил две порции – одну в два часа ночи, неотрывно глядя на тусклый, покрытый космической плесенью месяц... этот проклятый месяц, всегда бывший единственным свидетелем происходящего.

А вторую порцию он осушил только что и теперь, закупорив бутылку, аккуратно мыл посуду после себя.

Ему не хотелось, чтобы потом подумали...

Что он был пьян, когда...

Что он сделал это пьяный, не ведая, что творит...

Неожиданно он оглянулся на широкое окно кухни. Ему послышался шорох – там, в темноте за окном, кто-то словно карабкался по отвесной кирпичной стене пятнадцатиэтажного дома.

Забыв про стакан, Гаврилов распахнул окно кухни.

Ночная тьма хлынула внутрь, борясь с электрическим светом. Почти осязаемая, густая, как черный вонючий ил...

Ему всегда казалось, что там, внизу, на дне... в том месте, о котором он запретил себе думать, но все равно помнил, полно этого самого черного вонючего ила...

Вода, что он забыл закрыть, журча, стекала из крана в мойку.

Он не обратил на нее никакого внимания.

Пусть течет.

Гаврилов прошел в комнату. Потом вернулся, словно вспомнив, – забрал на кухне табурет, опять же оставшийся после рабочих.

Поставил в самый центр пустой комнаты. Прямо над табуретом из потолка торчал крепкий крюк, годный для крепежа тяжелой хрустальной люстры. Но никакой люстры Гаврилов покупать не собирался.

Вообще все это кануло уже в прошлое – все эти покупки, которые еще несколько месяцев назад он считал столь важными и выгодными: дом на Рублевском шоссе, дорогая машина, бриллиантовые серьги для Перчика... iPhon последней модели.

Он вспомнил про него, там же есть камера.

И то правда – кто сейчас использует бумагу, когда можно просто коснуться дисплея и заглянуть в объектив.

Но сначала надо сделать кое-что важное. Гаврилов взял телефон и начал методично удалять из его памяти всё: номера телефонной книги, номера определителя, все те звонки и сообщения sms, mail. Вот так... и никаких концов, никаких контактов, останется только то, что он запишет сам.

Лишь это они потом узнают.

Шорох, так испугавший его там, на кухне, повторился снова – теперь уже за окном комнаты. Словно кто-то цепкий и упорный, не боящийся высоты, продолжил свой подъем... свою ночную охоту...

Гаврилов рванул дверь лоджии на себя.

Ну что ты ждешь, я здесь!

Давай же, входи, вползай, бери меня...

Ему показалось, что крик его услышал и разбудил весь дом. Но то лишь иллюзия – он кричал беззвучно, даже не шевеля губами.

В пустой квартире стояла мертвая тишина. И только шорох... шорох, там, в темноте... словно кто-то уже совсем близко, поднимается наверх, со дна, сюда, все ближе и ближе к этому гнусному и всевидящему месяцу... единственному свидетелю... молчаливому, беспристрастному...

Гаврилов сжал в руке телефон. Камера включилась. Он увидел на дисплее свое лицо – уменьшенное, сплющенное какое-то, искаженное.

Я должен это сделать... Нет, не так, надо повторить более спокойно и твердо, ведь запись останется...

Я должен это сделать сам... И тут нет ничьей вины... кроме моей... нет, не надо про вину... этого вообще не стоит касаться...

Не перед кем каяться...

Надо так, чтобы об этом все скоро позабыли, и не вспоминали, и не копали дальше...

Шорох в темноте все ближе...

Вот так это приходит за тобой...

И если это только лишь смерть...

Тот, кто приходит за тобой ночью...

Тот, о ком ты боялся даже думать, запрещая себе...

Но что ему, ночному, наши запреты?

И если это всего лишь смерть...

Оглянись, что же ты? Вот же это – у тебя за спиной.

Гаврилов оглянулся. Между табуретом, стоявшим на полу, и крюком, торчащим из потолка, появилась еще одна вещь.

Веревка, завязанная там, наверху, крепким узлом.

Ну да, веревка...

Та самая...

Оказывается, она не сгнила за столько-то лет.

Гаврилов навел на нее камеру телефона – вот так, пусть видят запись в реальном времени.

Я делаю это сам, потому что не могу иначе... банальное выражение, все так говорят, пишут, когда...

Потому что в противном случае будет только хуже.

Нет, нет, сотри это – они потом будут гадать, доискиваться, что же ты имел в виду...

Будет только хуже, невыносимо...

Оно и всегда было невыносимо, но я терпел...

Старался терпеть, потому что моя жизнь...

Сотри это! Они захотят объяснений!

И тут с камерой что-то случилось, она выключилась, включилась, дисплей телефона погас, потом вспыхнул, и там возникла картинка – бетонный обод колодца, лишенный крышки, камера телефона словно заглядывала туда, вниз...

А он вместе с ней.

Не надо, не хочу!

Запах ремонта в комнате исчез. И Гаврилова затошнило. Эта вонь... эта гнилая трупная вонь...

Накатывает волной, душит, лишая воли, лишая возможности сделать что-то...

Не трогай меня, я сам! Только не прикасайся ко мне!

На фоне залитого лунным светом окна возник силуэт. Кто-то или что-то взобралось на лоджию, цепляясь за кирпичи мертвой хваткой.

Гаврилов навел на окно камеру мобильного телефона.

Он пришел за мной... тот, кто приходит ночью... они называли его «страж колодца»...

Они... взрослые называли его так всегда и делали строгие глаза, а мы не верили и смеялись, но все равно днем обходили это место стороной, а летними вечерами, идя по дороге и ведя за собой свои велосипеды и собаку на поводке, спорили до хрипоты – а вот слабо будет...

А потом пришла та самая ночь и месяц... тот, что вечно подглядывает за всеми...

Он выбрался оттуда. Вылез. И пришел...

Но живым он меня не получит.

IPhon упал, глухо ударившись о паркет.

Гаврилов встал на стул и потянул на себя веревку, проверяя – не оборвется ли.

Она была липкой и влажной на ощупь. Свободный конец скользнул и свился в петлю.

Глава 6

ПРОЗРАЧНОСТЬ ВОДЫ

Поверхность воды – гладкая, как зеркало, освещенная солнечными лучами, что сочатся сквозь стеклянную стену. Но внезапно эту прозрачную гладь разрушает рябь, а потом круги, круги, круги по воде...

Как будто что-то бросили туда, и это тихо и безвольно, не сопротивляясь, опускается на дно.

Не надо глядеть, не надо гадать, что это. Потому как все равно не угадаешь.

Это всего лишь вода в бассейне фитнес-центра, что открывается в самом центре Москвы ни свет ни заря, с первыми петухами, для ранних пташек.

И Перчик тут завсегдатай, постоянный клиент.

Перчик – это прозвище, а вообще ее зовут Наталья – блондинку с пухлыми силиконовыми губами и пятым размером бюста. Шикарная девушка, но вроде как глуповата – так ее все воспринимают в тех кругах, где она вращается. В последнее время ее видели в столичных ресторанах с господином Гавриловым. Ну тем самым...

И это он приобрел ей золотую карту в этот фитнес-центр – подарок на Восьмое марта, пусть плавает девочка, она ведь так это любит.

На часах всего шесть утра, и бассейн только что открылся. Кроме инструктора по водной аэробике, дремлющего в шезлонге, и Перчика, в огромном пространстве под стеклянной крышей никого нет.

Прозрачность воды... круги...

Никто ничего не бросал в бассейн, никто никого не топил. Так случается всегда, когда воду начинают насыщать кислородом и обеззараживать по утрам.

Круги, круги...

Не надо смотреть, а то затянет.

Перчик – Наталья Литте (фамилия по бывшему мужу-эстонцу, оказавшемуся ужасным скупердяем) – в сплошном скромном купальнике. Но и эта скромность не может скрыть от взора совершенство ее форм. Длинные ноги и большая грудь, тонкая талия и губы... ну тут пришлось малость подправить, постараться, зато волосы...

Волосы густые, но короткие. Если уж кто захотел быть похожим одновременно на Мэрилин Монро и Брижит Бардо, надо что-то выбирать – либо локоны, либо гладкую челку.

Перчик стоит на краю бассейна и... нет, в воду она не прыгает – так, со всего размаха, когда брызги летят и сердце замирает. Она обожает плавать, но спускается в бассейн всегда осторожно. Сначала садится на мрамор, потом опускает в воду ноги, болтает, словно проверяя. Затем цепляется за поручни. И вот уже она лежит на спине на воде. И смотрит на высокий стеклянный потолок.

И при этом на красивом лице ее ничего не отражается – ни удовольствия, ни расслабления. Лицо остается бесстрастным, и можно подумать, что девушка каждый раз, окунаясь в бассейн, притворяется и ей это совсем не нравится. Но это неправда – например, Гаврилов, господин Гаврилов... ну тот самый... он потому и презентовал ей дорогую клубную карту, что она когда-то все уши прожужжала ему, что вода – это ее стихия и страсть.

Раскинув руки и ноги, покачиваясь на воде, Перчик медленно дрейфует на середину бассейна. И замирает там надолго.

Инструктор по водной аэробике продолжает дремать в шезлонге. Он отлично знает – этой клиентке его услуги не понадобятся. Она может пролежать в воде вот так час, как бревно, как прекрасная коряга. Это потому, что у нее бюст пятого размера, оттого она и не тонет, упругие шары держат ее на воде. Вот бы взглянуть на нее топлесс.

Удивительные встречаются клиенты, но не дело персонала – обсуждать их причуды. Хорошо еще не справляют в воду естественные надобности. Там есть такие датчики в бассейне – сразу же выпускают реагент, воду подкрашивают на позор и осмеяние. А не сделали бы этого – справляли бы, гадили! И нет разницы, что это дорогой элитный бассейн.

Проходит какое-то количество времени, и Перчик, перевернувшись, начинает вяло грести руками, подплывает к бортику, вылезает. Накидывает на себя махровый халат и садится в шезлонг – на дальнем конце бассейна. Солнце, льющееся сквозь стеклянную стену уже потоком, окутывает ее золотым облаком. Но и этого девушка, кажется, не замечает.

Она достает мобильный из кармана халата и набирает номер. Нет ответа. Тогда она набирает еще один номер.

– Алло, доброе утро, а доктор... Денис Михайлович... А, понятно, спасибо, ведь сегодня его дежурство... Спасибо, сестра, я перезвоню ему на сотовый.

Она ждет какое-то время. Мокрый купальник под халатом холодит тело, пора бы сходить в раздевалку, принять душ и переодеться в сухое, но она продолжает сидеть. Затем снова звонит.

– Привет, это я... я так и подумала, что ты в больнице.

Тот, с кем она разговаривает, отвечает тихо, невнятно.

– Так я не поняла, мы сделаем это или нет? – спрашивает Перчик. – Мы сделаем это вместе, или ты...

Тот, кому она позвонила, снова что-то бормочет.

– Тряпка ты.

Молчание на том конце.

– Трус, – бросает она с отчаянием и злостью.

Ее собеседник что-то говорит – не расслышать.

– Как же мне не упрекать тебя... ты все тянешь, откладываешь... А он... он уже никакой – это ты понимаешь? Еще немного, и он уйдет, ускользнет. Что, что ты говоришь? Это страшнее, чем то, что я ему уготовила? Ах, ты у нас доктор, ты все знаешь... Ты просто дрейфишь, Денис. Я всегда знала: в самый решительный момент ты меня... всю нашу семью предашь. Ладно. Больше я об этом с тобой говорить не стану. Я сделаю все сама. Одна.

Перчик закусывает свои налитые силиконом пухлые губы. Она ненавидит свой рот с тех самых пор, как пошла к косметологу и сделала это. Но косметолог оказался прав – мужики на такие губы и такой бюст бешено клюют. Через полтора месяца после пластической операции она познакомилась с господином Гавриловым. Знакомство состоялось в известном японском ресторане «Нобу», куда ходят актеры, политики, чиновники высокого ранга, бизнесмены и богатые бездельники, а также девочки из провинции – красотки, готовые лечь под нож ради того, чтобы их заметили и оценили товар, стильно упакованный, выставленный на витрину, готовый к употреблению.

Глава 7

ОДНА СВАДЬБА, ОДНИ ПОХОРОНЫ

В десятом часу утра на городской площади, куда выходил фасадом единственный сохранившийся в округе старинный купеческий особняк, наблюдалось оживление и скопление машин.

Жители города к этому давно привыкли – первый этаж особняка занимало похоронное бюро. Однако в это утро вместо похоронных автобусов и фирменного черного катафалка у дверей особняка – исключительно машины, украшенные свадебными лентами, а чуть позже сюда подрулил роскошный белый лимузин, сразу же занявший половину маленькой площади.

Горожане с любопытством наблюдали за происходящим – из окон офисов и контор, из окон почты, из витрин продуктового магазина, из кофейни, оборудовавшей летнюю террасу прямо напротив похоронного бюро.

Неужели свадьба?

Среди толпы гостей, оживленно переговаривавшихся возле машин в ожидании команды «поехали!», горожане замечали знакомые лица: вот этот толстенький мужчина – лысый как бильярдный шар, с голубыми глазами, всегда подернутыми грустью, облаченный в дорогой черный костюм... улыбается, что-то говорит, отдает распоряжения водителю белого свадебного лимузина. Это жених? Нет, это Платон Ковнацкий, больше известный в городке по прозвищу Платоша-могильщик.

Он один из владельцев похоронного бюро. А вот тот высокий, здоровый блондин с красивым лицом, смахивающий на викинга? Вот он подошел к Ковнацкому, что-то шепнул, положа руку на плечо. Может, это жених? Нет, это помощник, старший менеджер похоронной конторы, иногда сам лично выполняющий обязанности похоронного агента (если заказ того стоит!). Ни фамилии, ни имени его в городке не знают, а вот прозвище у него какое-то мифологическое – Гермес. Горожанам известно, что он близкий друг Платоши-могильщика и живут они вместе, вдвоем, недавно двухэтажный особняк себе отгрохали из красного кирпича на улице Юбилейной.

Для похоронного бизнеса очень подходило это прозвище: ведь в греческой мифологии Гермес не только вестник богов, покровитель торговли и прибыли, но и проводник душ умерших.

Поэтому, а может, оттого, что прозвище Гермес просто нравится его старшему другу, блондина кличут именно так. Даже в пивбаре; правда, там за его спиной поминают и другие прозвища, но об этом позже.

Самой последней на площади появляется машина «Вольво», и из нее выходит – бодро, несмотря на солидный возраст и вес, – дама в белом костюме и белой кружевной шляпе с букетом белых роз. И тут становится ясно, что, во-первых, это – невеста, а во-вторых, все до одного из десятков любопытных узнают в невесте мать Платоши-могильщика Марианну Викторовну.

Когда-то в незапамятные времена, когда всеми делами в городке еще вершили райком и исполком, Марианна Викторовна имела кабинет окнами на площадь с совещательным столом и портретами членов Политбюро. Сколько ее знают в городке – она вечно чем-то руководила. Последним местом ее чуткого руководства оказался отдел ритуальных услуг, откуда ее беспощадно выперли еще в середине девяностых.

Однако – вот удивительно – она не превратилась в скромную пенсионерку, как сотни ее товарок. Семейство Ковнацких словно второе дыхание обрело, и деньги откуда-то появились, точно из волшебного сундука с сокровищами. В городке гадали и судачили по этому поводу.

Совсем еще юный тогда Платон позиционировал себя как «предприниматель» и скоро, очень скоро выкупил сначала часть местного похоронного бизнеса у тех, кто успел подсуетиться раньше и спровадить прежнюю администрацию в лице Марианны Викторовны на покой, потом еще одну часть, а затем и вообще все.

И в настоящее время мать и сын являлись совладельцами, помимо похоронного бюро и целой сети агентств по области им принадлежал бизнес по продаже участков и установке памятников на двух городских кладбищах.

Но богатство не радовало Марианну Викторовну – с тех пор как ее сын подружился с красавцем Гермесом и даже решил построить себе новый дом на Юбилейной улице, она чувствовала себя одиноко и тоскливо в своей большой квартире в «сталинке» напротив здания мэрии. Марианна Викторовна давно овдовела и хотела замуж.

И надо же такому случится, что жених отыскался!

Вон, вон он, в толпе гостей – с первого раза можно и не заметить. Не подумайте, что какой-нибудь молодой вертопрах, тридцатилетний альфонс из провинции, жаждущий денег богатой старухи. Нет, такого Платоша-могильщик никогда бы не допустил. Наоборот, все вышло очень даже чинно-благородно.

Жених – Глотов, полковник в отставке, искал работу охранника в качестве прибавки к военной пенсии. И нашел место в похоронной конторе Ковнацких. Место охранника, иногда ночного сторожа, иногда и продавца похоронных принадлежностей, в общем, «куда пошлют и что поручат». Не прошло и месяца, как скучающая вдова и бравый полковник в отставке подружились, а дальше – больше. И вот уже можно сказать, что каждый на склоне лет обрел в другом спутника и партнера... если, конечно, все это не притворство и фикция...

Вон – жених, одет прилично, но скромно, и явно видно, что гражданский костюм ему непривычен. Зато волосы в свои пятьдесят пять сохранил все – пышная седая шевелюра и усы... немножко на моржа смахивает с этими усами, но Марианне Викторовне это нравится – щекочут кожу и вообще, если чуть-чуть подстричь... Жених Глотов пьет только по выходным, давно разведен, детей нет, так что «помогать материально» никому не нужно.

Чего же больше надо женщине ее возраста для счастья?

– Глотов, ты готов?

Ее призывный возглас... как нежный крик самки в брачный период... сквозь весь этот свадебный гам и суету...

– Так точно, моя радость!

Глотов, четко рапортуя и печатая шаг, направляется к своей невесте.

Можно, конечно, поинтересоваться: отчего это сбор гостей назначен именно в этом месте – у дверей похоронной конторы? Вроде как место мало располагает к веселью. Но к атрибутам своего бизнеса у Платоши-могильщика и его матери совершенно особое, нейтральное отношение. Подумаешь, гробы и венки... Это же все реквизит и товар, и если вы заняты в похоронном бизнесе, то относитесь ко всему этому просто, по-деловому. Во-первых, Глотов, жених, даже несмотря на грядущий день собственной свадьбы, дежурил в ночь в конторе, во-вторых, площадь... эта площадь имени Космонавтов в городке такое место – центральное, не собираться же у ворот особняка, где на участке все еще кипит стройка, где корыта с известкой и бригада шабашников доделывает бассейн? И во дворе «сталинки», где квартира Марианны Викторовны, – тесновато. А тут – площадь, старинный особняк с желтым фасадом в стиле ампир... И если ехать в церковь венчаться, а Марианна Викторовна непременно этого желает, то лучше места – отправной точки, по мнению Платоши-могильщика, – и не найти.

А жениха Глотова вообще никто не спрашивает.

– Глотов, Вовик, я в той машине забыла свою косметичку, принеси, дорогой.

– Сей секунд, Марусичка!

Почему Марусичка? Ведь ее Марианна зовут, или у влюбленных на шестом десятке свой тайный язык, свой код?

Платоша-могильщик не успевает этим заинтересоваться. Его приятель Гермес, проталкиваясь сквозь толпу гостей с мобильным телефоном в руках, делает ему какие-то знаки...

По машинам!

Еще нет?

Итак, поехали!

– Подожди, знаешь, новость какая? – Гермес, удерживая друга и компаньона, потрясает мобильным, зажатым в кулаке. – Борисенков только что звонил, ему информацию слили... самоубийство в микрорайоне.

– От «Скорой» информация?

– Как обычно, сразу нам слили, Борисенков моментально выехал на место, но туда, говорит, уже не подступиться.

– Это непрофессиональный подход, передай ему. Он похоронный агент или кто? Как это – не подступиться? – Платон Ковнацкий сердито хмурит светлые брови. – За что ему я деньги плачу, уроду? Может, он думает, если я сегодня родную мать замуж выдаю, я спокойно стану смотреть на то, что заказ... наш кровный заказ с микрорайона на сторону уплывет?

– Ты не понял, дружище, там другой расклад, он только что мне звонил – туда уже не подступиться, полицейских нагнали... прокуратура, чуть ли не ФСБ.

– Теперь я не понимаю, дружище.

– Некто Гаврилов в ящик сыграл. Ты его вроде как знаешь... то есть знал. Только что из петли вынули.

– По машинам!

Это зычно скомандовала Марианна Викторовна – клич заждавшейся самки в брачный период. Чего же мы медлим? В церкви все давно готово к венчанию.

Платон Ковнацкий сел в белый лимузин рядом с матерью.

– Боже, Платоша, что с тобой, что случилось?

– Ничего, мама, я просто немножко устал... не выспался.

Марианна Викторовна ласково погладила сына по лысой голове, а он отвернулся, чтобы она – любопытная, мудрая, любящая, как все матери, – не видела его изменившегося лица.

Глава 8

СЛЕДОВАТЕЛЬ ПРИ ПРОКУРАТУРЕ

В день воскресный, летний встаньте на заре с постели, откройте пошире балконную дверь, чтобы впустить в спальню дыхание Москвы-реки. Ранним утром в выходные Фрунзенская набережная пуста. Мост, освещенный солнцем, зелень Нескучного сада...

Радиочасы проиграли тему из «Спящей красавицы», ворвавшись в Катин сон, и она сразу как по команде открыла глаза. Выходной сегодня, но тем не менее ранний подъем оправдан, она же сама еще неделю назад решила, что начинает новую жизнь.

Совсем недавно вот плавали с Анфисой как дельфины, а сегодня она бегает: личный утренний марафон. Так когда-то делал Драгоценный В.А. – муж, и она сначала потихоньку ужасалась, затем восхищалась, потом завидовала его силе воли – каждое утро, несмотря на погоду-дрянь...

Для себя она решила, что будет бегать по выходным и в хорошую погоду. И сегодня день – вот досада – как нельзя лучше. И не жарко, как вчера, и дождя нет – благостное что-то на улице, явно провоцирующее – ну как, все в норме с климатом, выполняем данное себе самой обещание или лень-матушка?

Итак, время пошло: заряжаем кофемашину, потом в душ, волосы, что отросли за лето и выгорели на солнце, собираем в хвост на затылке, косметики никакой не нужно, нет... немножко блеска прозрачного на губы. Майка, шорты... а ноженции ничего, загорели... интересно, когда сама худеешь – ноги тоже худеют? Этот вопрос мучает Анфису, а она, Катя, не знает, что ей ответить. Телефон крепим на пояс, кроссовки... Быстро выпиваем маленькую чашку кофе, чтобы уж окончательно проснуться...

Кстати, о кофе. В это лето, казавшееся Кате ужасно длинным, просто нескончаемым, потому что постоянно что-то случалось – какие-то истории, какие-то происшествия (что само по себе криминального обозревателя пресс-центра ГУВД Московской области должно было несказанно радовать и бодрить), так вот в это лето Катя вывела для себя некие новые правила самостоятельной одинокой (без Драгоценного В.А.) жизни.

А. Пьем кофе без кофеина.

Б. Везде по всей квартире ввинчиваем эти чертовы энергосберегающие лампочки.

В. Обретаем новую форму, а для этого пытаемся подружиться со спортом.

Г. Пусть все идет как идет.

Если три первых правила содержали конкретные установки, то четвертое... оно пока казалось каким-то расплывчатым. Что это значит вообще? Живи одним днем? Или живи сама и давай жить другим? Или же – что ни произошло, все к лучшему? Еще к большим приключениям? Но именно эта неопределенность сейчас как нельзя более устраивала Катю. О да, пусть все идет как идет.

И даже эта покупка крошки «Мерседеса» на половину денег, присланных мужем из-за границы...

Она требовала развода, а он послал ей золотую пилюлю и фактически заткнул этой пилюлей рот. В подобных случаях Анфиса всегда вспоминала незабвенную Настасью Филипповну из «Идиота». Как это ей там советовали: дескать, ты деньги-то возьми, а его в шею долой...

Спустившись на лифте, миновав родной двор, Катя очутилась на Фрунзенской набережной, глубоко вздохнула и сразу же, как ей показалось, взяла хороший темп – потрусила в сторону моста, чтобы перебраться на тот берег в парк.

Однако, пробежав метров сто, она темп сбавила и к мосту дошла уже быстрым шагом, а там наверху на пустом крутом мосту вообще сделала паузу, подойдя к открытому проему. Можно и отдохнуть, видом реки полюбоваться. Отдохнуть, пробежав всего двести метров?

Пусть все идет как идет. Правило-выручалочка понравилось сейчас Кате как никогда. Потом ей вспомнилось и другое правило, что каждый раз выкликала подружка Анфиса, отказываясь от третьего куска торта: нужна воля!

Итак, воля нужна. Побежали!

И Катя потрусила в глубь аллей Нескучного сада. Ей казалось, что она вся такая сейчас из себя легкая, спортивная... надо же, бегунья-стрекоза какая... И ноженции длинные загорелые так и мелькают, когда она вот так чешет себе... Нескучный сад ранним утром в выходные – спортплощадка для дипломатов из посольств, для обитателей домов-стекляшек. Они тут тоже все бегают трусцой, катаются на великах. Некоторые уже не в силах бегать и кататься... уморились, упарились... и на лужайках делают вид, что отрабатывают приемы карате и у-шу. Воображалы!

Катя вздернула нос и, как ей показалось, вихрем промчалась мимо. А мы, может, тоже потом этим самым карате увлечемся, все в наших руках.

Пусть все идет как идет.

И тут она остановилась, согнулась пополам и уперла руки в колени. Вот так, сердце, кажется, сейчас выпрыгнет из груди и легкие лопнут... Такие нагрузки в первый-то день...

Она поплелась к скамейке и плюхнулась...

Шмяк!

Глянула на часы: всего сорок пять минут прошло, а она уже еле шевелится. А ведь еще обратно добираться.

Но правило под номером четыре и тут выручило. Пусть все идет как идет, нечего себя принуждать.

Посидев на скамейке, отдышавшись, понаблюдав за красивым иностранцем, катавшимся на велосипеде и внезапно остановившимся в пяти шагах – якобы из-за какой-то неполадки...

Подождав, улыбнувшись, ощутив прилив новых сил, пожалев, что позабыла дома плеер, вот оказался бы кстати сейчас, Катя поднялась и медленно, дыша полной грудью и наслаждаясь каждым шагом, отправилась назад.

Если бегать вот так каждый выходной, то постепенно такую форму можно набрать – никакой фитнес не потребуется. А потом можно купить себе домой беговую дорожку – это для зимы, когда тут все обледенеет, завьюжит.

Звонок на мобильный.

– Алло, я слушаю.

– Екатерина, доброе утро, прости, что беспокою.

Шеф – начальник пресс-службы, милейший, интеллигентнейший человек.

– Сейчас дежурный позвонил: у нас ЧП. У себя в квартире обнаружен мертвым некто Гаврилов... Валентин Гаврилов. В любом случае, какой бы ни оказалась причина смерти – это в общем-то сенсация. Пока никто об этом не знает, ну я надеюсь. А нам нужна информация из первых рук, завтра утром наверняка пресс-службе надо будет это как-то официально прокомментировать... результаты, сделанное... Я прошу тебя прямо сейчас, не откладывая, туда подскочить, все узнать.

– Хорошо, только почему это сенсация? – спросила Катя.

– Он федеральный чиновник, по слухам, без пяти минут будущий губернатор.

– Ничего себе, ладно, я собираюсь и еду. Только куда?

– Ясногорский УВД, телегруппа уже на пути в главк, если поторопишься, они тебя захватят с собой.

Ясногорск... Как все устроено порой в жизни, вот только вчера они с Анфисой держали путь на маленькой машинке туда, в ясногорские дали, к лесному озеру, а потом на закате зашли в дом на пригорке и пили там чай с Полиной Каротеевой.

И тот ее странный монолог на пленке. Казалось, все это уже в Лету кануло, ан нет – и суток не прошло, как снова надо ехать туда.

В этом всегда заключалась некая странность, двойственность родного Подмосковья – с одной стороны, это место отдыха, экскурсий, поездок на дачу, к друзьям... А с другой стороны, каждая такая поездка сопряжена с воспоминаниями, с рабочими моментами – вот тот поселок ученых, что проезжаешь мимо, – там зимой произошло совершенно невообразимое запутанное убийство... А вот этот ювелирный магазин у строительной ярмарки – его дважды грабили... А вон те кирпичные башни, что так хорошо видны с Ленинградского шоссе, – там с пятнадцатого этажа прыгнул юный наркоман, разбился в лепешку.

И вот теперь Ясногорск. Только вчера они с Анфисой туда ездили отдыхать. А сегодня...

Катя рванула с места. Лучший стимул для спринта – цель. И сейчас ее цель – успеть в родной главк до отъезда оттуда телегруппы.

Раз, два, три...

Три, раз, два...

Мост, набережная, двор, лифт...

Фонарь, аптека...

Душ, сумка, диктофон, пара бутербродов на ходу, косметичка – накрасимся в машине, фотокамера (если, конечно, снять удастся контрабандой) и что еще?

Новые босоножки на высоком каблуке – это после кроссовок, чтобы окончательно почувствовать себя прежней Катей Петровской...

И пусть все идет как идет!

Телегруппу она застала у входа в главк под новой вывеской, где теперь значилось «Управление полиции».

Вообще все эти перемены «милиция-полиция», естественно, как криминального обозревателя и капитана теперь уже новоиспеченной полиции, Катю интересовали с внутренней, глубинной, так сказать, стороны.

Однако если во всем этом и крылась какая-то сокровенная глубина, то представляли ее себе ясно лишь некие государственные умы – и те в далекой перспективе. Из всех перемен и метаморфоз «милиции-полиции» Катя пока что для себя отметила лишь следующие.

Начальник управления областного уголовного розыска полковник Гущин отбыл с делегацией МВД в Амстердам, в командировку по изучению опыта работы тамошней полиции.

Полковник Елистратов – начальник МУРа с Петровки, 38 – после долгих лет верности сигареткам без фильтра внезапно закурил настоящие гаванские сигары.

Вопросом, постоянно мучившим как коллег, так и граждан и подведомственный контингент, стал вопрос: «Как вас теперь называть?» Как обращаться к лицу в форме, при исполнении?

Некоторые предлагали именовать «господ полицейских» товарищами милиционерами, «офицерами», несмотря даже на отсутствие таковых званий у рядового состава, «полиционерами», и... остальные прозвища совсем уж слуха не ласкали.

В этом щекотливом вопросе, как никогда, хотелось четких инструкций, спущенных сверху, но их, увы, не поступало. Там сами не знали и, как всегда, уповали на то, что «народ авось сам додумается».

Вообще все как-то мало соответствовало переломному историческому моменту. И в этом смысле «гавана» полковника Елистратова выглядела почти что вызовом, пощечиной ведомственному вкусу.

Итак, под новой вывеской родного главка Катя встретилась с родной телегруппой, и они все вместе на машине покатили в город Ясногорск.

Благо в воскресенье дороги свободны. И как уже случалось раньше, Катя не узнала места, где всего лишь вчера ей довелось побывать, искупаться, попить чаю и послушать страшную сказку на ночь. Лес и озеро, дачи и поля – где все это? Город, город, город, сплошная застройка.

Новая автострада вела к кирпичным высоткам, похожим друг на друга как братья-близнецы. Возле одной из таких высоток остановились. У подъезда – полицейские машины и синий фургон с красной надписью «Прокуратура».

Что-то скудновато обставлен выезд на место происшествия масштабного ЧП. Телевизионщики вместе с аппаратурой заняли весь грузовой лифт, Кате пришлось ждать второй.

– Какой этаж? – спросила она.

– Пятый.

Уже сам факт того, что у входа в подъезд не дежурили постовые и доступ оказался совершенно свободным, Катю не обрадовало: ведь при таком следственно-оперативном отношении нечего и мечтать, что это место происшествия великого, загадочного и небывалого убийства. Шеф пресс-центра что-то там про сенсацию говорил... наивный... Никого нет – ни журналистов, ни телевидения, ни зевак, мало ли что покойник – без пяти минут губернатор, никому и дела-то нет.

И тут лифт открылся, и прямо перед Катей оказался широкоплечий тип, весь в черном, в бронежилете и с автоматом в руках. Возле стены Катя заметила своих из телегруппы, которых уже сторожили такие же точно типы с автоматами.

– Вы куда?

– Я? Я сюда, – от неожиданности Катя растерялась.

Потом заметила на бронежилете здоровяка надпись «ФСБ». Ага, ясно... вот потому-то и полицейских машин почти нет и никакой суеты-огласки. Эти всегда приезжают и работают тихо.

– Назад, – процедил тип с автоматом.

– Еще чего, – Катя уже оправилась от первого испуга и поперла вперед, на ходу размахивая удостоверением. – Пресс-центр ГУВД Московской области, все, что тут ни случилось, по территориальности относится к нам, и у меня распоряжение начальника ГУВД...

Для храбрости она даже соврала.

– Я сказал, назад – в лифт, и этих своих проныр забирайте.

– Еще чего! – Катя сделала весьма опасный финт, однако неожиданный для качка в бронежилете (никому не советую этот жест повторять!), – она схватилась рукой за дуло автомата и закрыла его ладонью.

– Ты... ты чего делаешь? Отпусти... я сказал, оружие отпусти!

– Что там за шум? Что вы орете на весь дом?

Голос, раздавшийся со стороны одной из квартир (наверное, той самой, где дверь открыта), – мужской и властный, внес в опасную ситуацию мгновенную разрядку.

– Да тут... тут какая-то курва долговязая прорваться хочет, коркой размахивает у меня перед носом!

– Что еще за выражение, лейтенант, вы не у себя! Пропустите.

– Но у меня приказ...

– Я тут следователь, а вы – приданные силы, я за все отвечаю. Пропустить немедленно.

Барбос из ФСБ заворчал, но сделал два шага назад, и те, другие, тоже опустили свои короткоствольные автоматы, освобождая телевизионщиков.

Катя зашагала к двери, интересно, кто ее спаситель? Она уже чувствовала расположение и благодарность к этому следователю, который «за все отвечает».

Он встретил ее на пороге просторной, пустой, пахнувшей ремонтом квартиры. Молодой, среднего роста. Лицо – ничем особо не примечательное, таких парней Катя обычно практически не замечала – целые ватаги им подобных сидят в кафе в обеденное время, прибежав перекусить из соседних офисов.

– Следователь при прокуратуре Чалов. Валерий... Викентьевич.

Отчество свое он, правда, произнес с запинкой, быстро окидывая Катю взглядом.

– Екатерина Сергеевна Петровская-Кравченко, криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД. Вот мое удостоверение.

Пока он читал (внимательно и неторопливо), она мстительно оглянулась – тот жук эфэсбэшный с автоматом... еще курвой ее долговязой посмел назвать...

– Пожалуйста, все в порядке, – Чалов кивнул. – Вы по убийству приехали информацию добывать. А никакого убийства нет. Это суицид.

Он посторонился, словно предлагая: ну что, коллега, если желаете – проходите, сами смотрите.

И Катя взглянула на него уже с искренним интересом. Прокурорский следователь... правду говорят, у них особый стиль? Что греха таить, не только эфэсбэшники отшивать ведомственную прессу любят, но и свои коллеги тоже. Вон розыск, например, пока с ними договоришься, пока уломаешь пропустить на место происшествия, на языке чуть ли не волдыри вскакивают. А они всё кочевряжатся – нельзя, тайна следствия, никакой информации, никаких комментариев для прессы, а про газету «Щит и меч» мы вообще даже не слыхали. Автоматами, правда, не тычут в нос, но гостеприимства никакого не выказывают. Единственное исключение – старый добрый лысый полковник Гущин, глава управления розыска, этот все понимает и никогда не препятствует. Но он, милый, мудрый, далеко – в пропахшем марихуаной городе Амстердаме постигает зарубежный полицейский опыт.

Взглянув благосклонно на следователя Чалова, Катя отметила, что малый по виду не очень-то на следователя смахивает. Костюм, галстук, ботинки... Костюм хорошо сшит, черный, офисный, но довольно скромный. А вот галстук и ботинки – из дорогого бутика. При неказистой внешности малый-то франт... Но кое-что с этим щегольским костюмом не вяжется – слишком крупные руки, торчащие из рукавов пиджака. И уши – не то чтобы оттопыренные, а такие же, как у Юрия Деточкина... «Ты доигрался в своем народном театре, к тебе приходил следователь!» И взгляд – при всей официальности тона...

– Валерий Витальевич, а тело... где тело?

– В комнате, – Чалов провел Катю по длинному широкому коридору. – Вот сюда, проходите. Только телегруппа ваша, увы, на сегодня останется без работы. Таково мое условие.

– Хорошо, мы уже у лифта поняли, что съемки тут нежелательны. А чья это квартира?

– Гаврилова Валентина Петровича, это служебная квартира, выделенная еще в бытность его сотрудником правительства области.

– Да, мне сказали, что его фамилия Гаврилов. И он тут...

– Он тут повесился ночью, – сказал Чалов. – Проходите, не бойтесь. Криминалисты его уже сняли.

Светлая просторная комната с лоджией, двери которой распахнуты настежь. По комнате, да и по всей квартире гуляет свежий ветер. Тело мужчины – на полу возле окна, и около него двое экспертов-криминалистов. Но не это первым бросается в глаза. То, что приковывает взгляд с самого начала, – это кусок веревки, завязанный на крюке, торчащем из потолка. Обрезанный короткий фрагмент, потому что петлю уже успели изъять, не развязывая узла, и приобщить к делу в качестве доказательства.

Тело мужчины – в брюках, в белой рубашке, без пиджака, а рядом хорошо известный Кате знаменитый эксперт-криминалист Сиваков из Центрального экспертного управления ползает на коленках.

– Привет, прилетела соловушка, – эксперт Сиваков, несмотря на трагичность момента и близость к трупу, находился в прекрасном настроении. – Можешь разворачиваться и уезжать, этот твой репортаж все равно зарубят, не пропустят.

– Мне просто информация нужна для официального комментария пресс-центра, если таковой потребуется, – Катя смотрела на покойника.

Темноволосый, крупный мужчина.

– И комментария никакого вам не разрешат. Не та персона. Ого, слышишь? Уже у порога. Валерий Викентьевич, ступайте, встречайте.

Следователь Чалов снова вышел в прихожую, оттуда сразу же послышались приглушенные голоса.

– Сомневаются небось, что сам он это с собой сделал. Никак в толк не возьмут, – эксперт Сиваков прошептал это, возясь с правой рукой покойника, беря на анализ материал из-под ногтей.

– Кто? – тоже шепотом спросила Катя.

– Гости вон, – Сиваков кивнул на прихожую. – Из администрации, из управления делами. Тебе крупно повезло, соловушка, что ты до них сюда поспела.

«Никакой огласки...» – донеслось до Кати из прихожей.

– А он действительно это сам? Почему вы так уверены? – спросила Катя, хотя... если уж суперпрофи Сиваков такое утверждает...

– Ясно как божий день по тому, как висел он, голубь, по странгуляционке на шее, по состоянию узлов, я как вошел, сразу определил – вне криминала случай, а в сфере смертного греха.

– Почему смертного греха?

– Самоубийство – тягчайший смертный грех, никаких шансов на будущее прощение, как у Иуды. Но все равно возни много будет: вскрытие, отчет мой под микроскопом небось в управделами изучать станут, анализы на наличие в крови алкоголя и наркоты. Тем более что там, на кухне, бутылка коньяка начатая стоит, – Сиваков бесцеремонно ухватил покойника за подбородок и полез специальным тампоном в ноздри.

– Говорят, он крупная шишка, чуть ли не губернатор новый. Может, все-таки его убили, а?

– Должен тебя разочаровать, Екатерина.

– Но ведь он же молодой!

– Тридцать семь лет. Жених еще... был.

– Так почему же он... такой человек... чиновник кремлевский вдруг взял и повесился ни с того ни с сего?

– Вот они тоже это никак в толк не возьмут, – Сиваков снова кивнул на прихожую, где не смолкали переговоры вполголоса. – Приехали выяснять. Валерия Викентьевича нашего еще сто раз из-за этого жмурика вызовут. Ничего, Чалову не такие дела приходилось расследовать – он один из лучших в Следственном комитете при прокуратуре. Цепкий, как репей, въедливый, этот установит причину. Потому как ни с того ни с сего самоубийств не бывает.

– Наверное, взятку взял или проворовался, – предположила Катя, забыв, что при покойниках, стоя над ними, глядя в их восковое лицо с закатившимися глазами, дурно не говорят. – А он записки посмертной не оставил?

– Записки он не оставил, а вот телефон его наикрутейший валялся на полу в метре от тела, когда мы вошли.

– А кто его обнаружил первый?

– Его шофер Долдонов. Он вроде как Гаврилова сюда вчера вечером привез и утром должен был забрать.

– Сегодня же воскресенье.

– Он так говорит, а там уж... Чалов его позже допросит, а пока с ним стажер на кухне балакает.

Катя оглянулась на дверь – какая большая квартира, оказывается, тут на кухне люди сидят, уже допрашиваются. А в прихожей какие-то шишки шепотом дают «цэу», а сюда не входят. Не желают, чтобы их видели другие члены оперативной группы? Как все это не похоже на те места происшествий, где всем заправляет уголовный розыск!

– А эти из ФСБ...

– Эти на лестнице стоят. Чалов их сразу вон попросил. Тут суицид, много народа – лишняя помеха. Я да он... да ты вот теперь, и как это тебя принесло сюда?

– Я сама не знаю, мне шеф позвонил, попросил, я не хотела ехать – очень надо в свой выходной. – Катя подошла к распахнутой двери лоджии. – Это вы открыли, да?

– Нет, это все так и было. Окна по всей квартире – настежь. Словно задыхался он здесь у себя... Дом-то новый, и жильцов на этажах почти нет. Ведомственная жилплощадь, они тут все только числятся – на случай переписи да выборов, а живут... живут там, где у них зимние сады под стеклянными потолками да бассейны крытые. Так что со стороны соседей – никаких свидетелей.

– А все же, вы ничего такого тут не находили? – напрямик спросила Катя. – Я же вас знаю... не может быть, чтобы хоть что-то вас здесь не удивило, не насторожило.

– На этот раз ты ошибаешься, – Сиваков махнул рукой. – Ничего такого. Телефон его Чалов изъял, позже глянем, что там. А так... вон кое-что в пакете – и это все. В кармане его пиджака нашли.

Катя подошла к походной кримлаборатории, собранной в стильный американский кофр. На крышке лежал пластиковый пакет, запечатанный – значит, в нем какие-то улики. Она наклонилась и увидела две упаковки таблеток из серебристой фольги, названия не прочесть. В одной упаковке осталось три таблетки белого цвета, а в другой – всего одна желтая капсула.

Глава 9

IPHON И ОХРАННИК-ШОФЕР

Эксперт Сиваков вместе с напарником сосредоточенно занимался своим делом – осмотром трупа, в прихожей все еще бубнили, а Катя... ей быстро наскучило разглядывать глупые таблетки в пластиковом пакете для вещдоков. Конечно, если окажется, что этот Гаврилов – без пяти минут губернатор наглотался каких-то «колес» и в наркотическом дурмане полез в петлю, грянет скандал.

Но вот если бы его прикончили, грянул бы еще больший скандал, и было бы интересно распутывать всю эту историю. А так... Катя чувствовала: зря приехала, и злилась, что день выходной уже окончательно потерян.

Труп безропотный и безгласный лежал на полу, эксперты бесцеремонно переворачивали его с бока на бок, фотографировали, а следователь Чалов, вместо того чтобы писать протокол осмотра...

– Ну вот и я.

– Спровадил, Валерий Викентьевич? – спросил Сиваков, не отрываясь от работы.

– Еле спровадил. Отчет о вскрытии нужен завтра к половине девятого утра в пяти экземплярах.

– Чтоб их всех... Опять сегодня ночь не спать, – чертыхнулся Сиваков.

Чалов подошел к экспертам, присел на корточки, оглянулся на Катю.

– Да, да, да, я еще здесь, – сказала она. – И, кажется, это действительно самоубийство.

Чалов посмотрел на покойника, потом поднялся.

– Телефон его готов для осмотра?

– Угу, мы все обработали, – откликнулся Сиваков. – На корпусе, на дисплее только его отпечатки, никаких других.

– Выходит, сам все удалил. Пойдемте посмотрим, что там в телефоне.

Катя с удивлением обнаружила, что Чалов обращается к ней.

Пошли с другую комнату – размером почти такую же. Кате ужасно хотелось заглянуть на кухню – что там еще за шофер-свидетель, но туда ее пока не приглашали. А тут – все такая же пустота, стены, оклеенные модными флизелиновыми обоями фисташкового цвета, пол из пробки и настежь открытое окно – сквозняк гуляет.

– А зачем он тут все окна пооткрывал? – спросила Катя. – Может, выброситься хотел?

– Возможно. Тут пятый этаж, может, не так высоко показалось. – Чалов взял мобильный телефон, лежавший на полу на аккуратно расстеленных листах белой бумаги со следами темного порошка-опылителя. – Самая последняя модель, дорогая штучка. – Чалов присвистнул. – Умеете с таким обращаться?

– Нет, и учиться лень. Я по телефону только звоню.

– Вот и я то же самое... А усопший наш... Мы с Сиваковым телефон до вашего прихода только мельком осмотрели – все входящие и исходящие звонки удалены. Так, а тут что? Телефонная книга – все удалено, – он ловко обращался с iPhon. – Ящик для почты пуст, sms ни одной. Зачем столько возиться и удалять, время зря тратить в такой момент, телефон можно просто разбить, выбросить, если уж он так не хотел, чтобы какая-то информация сохранилась. Значит, что-то осталось, раз он этот телефон нам подкинул. Камера... ага, ну-ка, ну-ка, что здесь...

Катя через плечо следователя Чалова заглянула в дисплей телефона. Неясная какая-то, мутная картинка: открытое окно и за ним темнота, крохотный серпик месяца – изображение то удаляется, то приближается, словно телефон держат в вытянутой руке, а потом эту руку сгибают. Потом месяц заслонило мужское лицо.

– Он, Гаврилов, ну и видок у него тут.

Катя смотрела на дисплей – мужское лицо держалось в объективе камеры всего несколько секунд, потом пропало, камера судорожно дернулась и навелась на распахнутое окно.

«Я должен это сделать...

Я должен это сделать сам...

И не перед кем каяться...

Надо так, чтобы все об этом скоро позабыли и не вспоминали, и не копали дальше...

Шорох в темноте...»

Тут камера снова резко дернулась, и на дисплее появилась открытая дверь лоджии (в другой комнате, где все и произошло). Месяц стал словно больше, крупнее, четче, ярче.

«Вот так оно приходит за тобой, и если это только лишь смерть... Тот, кто приходит за тобой ночью, тот, о ком ты боялся даже думать, запрещая себе, но что ему, ночному, наши запреты? И если это всего лишь смерть... Оглянись, что же ты? Вот же это – у тебя за спиной!!»

Камера опять дернулась, развернулась, и на дисплее возникло что-то... Катя как ни приглядывалась, никак не могла...

– Веревка, он снял ее на телефон – веревка к крюку привязана, – следователь Чалов провел пальцем по дисплею. – Вот она, это же ночная съемка, оттого такое хреновое изображение.

«Ну да, веревка... Оказывается, она не сгнила за столько-то лет...»

Катя вздрогнула от неожиданности – голос из телефона, голос человека, который умер несколько часов назад в этой квартире, словно отозвался.

«Я делаю это сам, потому что не могу иначе...»

И тут камера выключилась.

Катя растерянно глянула на Чалова – он не касался дисплея. Камера моргнула, потом телефон опять погас, вспыхнул и...

Возникла все та же прежняя картинка – открытая дверь лоджии, а за ней на темном небе высоко – месяц.

«Он пришел за мной... тот, кто приходит ночью... они называли его «страж колодца»... Они... взрослые называли его так всегда, а мы не верили и смеялись, но все равно днем обходили это место стороной, а летними вечерами, идя по дороге и ведя за собой велосипеды и собаку на поводке, спорили до хрипоты – а вот слабо будет...

А потом пришла та самая ночь и месяц... тот, что вечно подглядывает за всеми...

Он выбрался оттуда. Вылез. И пришел... Но живым он меня не получит».

Дисплей погас и не включился больше.

– Все, кажется, – Чалов зачем-то встряхнул телефон, – бред какой-то... По-моему, он спятил, этот бедняга. Кто это там откуда-то вылез? Месяц?

Катя не знала, что сказать. Судя по тону – лихорадочному, отрывистому, – все это вполне могло бы сойти за бред. Если учесть к тому же те таблетки... Однако...

– А о ком он говорил? – спросила она. – Как он его назвал: «Тот, кто приходит ночью»... «страж колодца»...

– Я и говорю – чушь какая-то, – следователь Чалов хмыкнул.

– Возможно, только...

Катя никак не могла сориентироваться в ситуации. Сказать этому прокурорскому, что она не далее как вчера, будучи здесь, в Ясногорске, кое-что уже слышала и про «стража», и про колодец... Графоманский отрывок, записанный на пленку и продекламированный с таким небывалым воодушевлением, так талантливо, что просто мороз по коже...

– Что-то ему примерещилось перед самым концом. – Чалов пожал плечами. – Говорят, что в последние минуты некоторые всю свою жизнь как кино в мозгу прокручивают. На пленке из реального – только окно, дверь лоджии в том самом состоянии, которое и зафиксировано на момент осмотра, и веревка. Никаких посторонних лиц рядом с Гавриловым. Этого будет вполне достаточно. А то, что он бормотал...

Однако Катя видела: следователь Чалов и сам несколько обескуражен. Не такого предсмертного послания можно было бы ждать от человека, сделавшего столь успешную государственную карьеру и остановившегося всего в шаге от губернаторского кресла.

Либо этот Гаврилов действительно спятил и наглотался таблеток, либо... либо тут что-то не так. Пусть это и бесспорное самоубийство, однако...

– Ладно, теперь самое время допросить его водителя, – сказал Чалов. – И на этом, пожалуй, мы тут осмотр закончим.

Большую светлую кухню в отличие от комнат после ремонта успели обставить мебелью и всей необходимой техникой вплоть до холодильника и кофемашины. За столом восседал шофер Долдонов – крепкий седой пятидесятилетний мужчина в черном строгом костюме. Молоденький стажер прокуратуры как птенец угнездился на подоконнике, прикрыв и тут тоже с ночи распахнутое окно.

На кухонной стойке стояла уже запакованная в пакет бутылка коньяка, опорожненная на одну треть.

– Простите, что заставил вас так долго ждать, но мы осматривали тело, – сказал следователь Чалов шоферу, при этом вежливым жестом предложил Кате стул, а сам сел напротив Долдонова и, обернувшись к стажеру, попросил у него чистый бланк протокола допроса.

– Ничего, я понимаю. Теперь мне и спешить-то некуда, такая беда с Валентином Петровичем. – Долдонов тяжело вздохнул и начал отвечать на вопросы Чалова.

Катя смотрела, как заполняется стандартная «шапка» протокола. Вот Чалов попросил свидетеля расписаться в том, что он предупрежден об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Теперь можно приступать к самому главному.

– Так, значит, это вы его обнаружили? – спросил Чалов. – А зачем вы приехали в воскресенье?

– А как же не приехать за ним утром? У нас так заведено – когда он дома у матери... то есть у себя на Рублевке, я за ним в семь часов приезжаю – это по будням, а по выходным в восемь – в половине девятого, это как накануне он распорядится.

– Но это не его дом на Рублевке, это служебная площадь в Ясногорске.

– Тем более я удивился еще вчера, когда он приказал сюда его привезти и оставить в квартире, – шофер Долдонов сглотнул. – Тут и спать толком негде. Чего тут одному-то ночевать? Он здесь всего раза три и был-то, во время ремонта я тут за всем смотрел – за бригадой, за слесарями.

– А как вы попали в квартиру?

– Так у меня ключ – я ж говорю, я здесь все два месяца, пока ремонт шел, за всем смотрел. Порядок такой, хоть и знал я, что он тут жить все равно не станет. Но порядок такой.

– Расскажите, когда вы видели Гаврилова в последний раз?

– Так вчера и видел – вечером. Часов около десяти он вдруг говорит мне: «Отвези меня на ту квартиру». Вышел у подъезда: «Ладно, пока, Семеныч». А я ему: «Вы что же, здесь, значит? Не ждать вас?» А он так усмехнулся: «Значит, здесь». Я говорю: «Во сколько завтра за вами заехать утром, как обычно?» А он так пожал плечами: «Да, – говорит, – как обычно заезжай». И все, и пошел себе в подъезд.

– И сегодня утром вы приехали...

– К половине девятого я приехал. Честно говоря, звонка от него ждал утром – нет звонка... Ну приехал, стою у подъезда, жду – не выходит, не звонит. Я... я хотел ему позвонить, мол, тут я уже, но... не знаю, что-то кольнуло меня вот сюда, – Долдонов приложил руку к сердцу. – Поднялся я на лифте, звоню – никто не открывает. Тогда я отпер дверь своим ключом – а он... я его сразу из холла увидел... он там, в комнате, висит...

Шофер Долдонов рассказывал все это с заметным волнением, но... Катя не могла отделаться от мысли, что что-то не вязалось во всем этом искреннем рассказе. Чтобы шофер служебной машины приехал, когда его в принципе об этом и не просят... ладно, у них там, у больших начальников, всякое возможно. Но чтобы он не сдал ключ от служебной площади шефа и без всяких колебаний воспользовался им, открыв квартиру, где остался ночевать Гаврилов...

«Вроде не врет, – подумала Катя, – отчего же тогда все это так на вранье смахивает?»

– А вы что, тревожились за него? – спросил следователь Чалов – он тоже уловил странную фальшь в показаниях.

– Не то что б тревожился, а... Я не знаю, как сказать вам, порой что-то в сердце тебя толкнет – иди, мол, торопись, а то не успеешь. Вот я и не успел к нему. Такое горе, как мать теперь это переживет. Она вся больная насквозь.

– Каким Гаврилов был в последнее время? Перемен в его настроении, характере вы не заметили?

– Да он всегда сдержанный был, вежливый. Сами знаете, где работал он. Там люди дисциплинированные, закрытые. Хоть и молодых сейчас много в администрации, в Совете Федерации, а порой глянешь на них – как старики они – тихие, рассудительные такие. Замкнутый он был, о своих личных делах не распространялся, о служебных тем более.

– Значит, ничего такого вы не заметили за ним. И все же что-то вас в его поведении тревожило. Что же? – Чалов успевал задавать вопросы и очень быстро и аккуратно вел протокол.

– Не знаю я, словами это не выразить.

– Так ладно, то, что тут произошло, потребует проверки и еще раз проверки, сами знаете где – не мне вам объяснять. – Чалов оторвался от протокола. – Мне нужно, чтобы вы назвали все адреса за последнюю неделю, куда вы возили Гаврилова.

– Да что я, скрывать, что ли, буду? – шофер развел руками. – Что, я не понимаю... дело серьезней некуда, и сплетен теперь, пересудов... Повесился... я вот только две вещи никак в толк не возьму.

– Какие вещи? – спросила Катя (дала слово себе, что не станет вмешиваться, допрос свидетеля – это всегда почти интимное действо, но не выдержала!).

– Да понимаете... первое: откуда веревка тут эта поганая? – Шофер Долдонов нахмурился. – Откуда она взяться могла? Вчера, когда приехали, с собой у него ее не было. Такой моток в кармане пиджака не спрячешь, а портфель свой он на работе в сейфе оставил. И потом еще одно... чего ж это он удавился-то... такая смерть мучительная... в петле задыхаться, когда мог... ну уж если до такого дело дошло, так уж невмоготу стало... Ведь у него пистолет есть. Пулю в лоб все лучше, чем в петле-то болтаться.

– Откуда вы знаете, что у него был пистолет? – спросил Чалов.

– Да сам показывал, хвалился, и патроны боевые имелись. И на стрельбы он ездил... правда, давно – года два назад.

– Пистолет при нем не обнаружен.

– Так он, наверное, в сейфе у него – на работе, или опять же в сейфе – дома на Рублевке. Туда-то к матери с собой кончать не поехал, ясно мне теперь. Там такой дом у них... не хотел поганить, осквернять...

– Итак, адреса, пожалуйста, поездок Гаврилова за последнюю неделю.

– Старая площадь – правительство области, Краснопресненская набережная – седьмой подъезд, это там где у него кабинет рабочий. Министерство финансов, комитет по финансовой политике и кредитованию... это в здании Думы на Охотном. Потом что еще – ездили во Внуково, делегацию встречали, американцев из госдепа... Рублевское шоссе, владение 31 – это его дом, он там с матерью жил. И все, пожалуй.

– Вы уверены? – спросил Чалов.

– Ну, теперь этого уже не скроешь – дама его Наталья Литте, она на Профсоюзной живет. Красавица... Перчик он ее звал.

– Как?

– Перчик... Потому что с характером девка, тоже теперь осталась...

– Когда он у нее был в последний раз?

– В четверг они виделись – в ресторан я их возил, то есть в отель – это который «Украина», высотка.

– Они что, поссорились?

– Нет... впрочем, откуда мне знать? Их дело молодое. Если и поссорились, то теперь вот и мириться не с кем.

– Еще куда вы его возили?

– В больницу при управделами президента, но это как обычно... Он туда на процедуры какие-то ездил, потом меня еще посылал в медицинский центр на Покровку анализы отвезти – это уж без него.

– Да, насыщенная у него была неделя. Это все?

– Еще сюда приезжали.

– Сюда, в Ясногорск? Когда?

– В ту субботу. Даже и не знаю – то ли чувствовал он, то ли готовился уж туда... Приказал остановиться у похоронного бюро.

– Здесь, в Ясногорске?

– Ну да, на центральной площади особнячок такой желтый. Долго он там был. Потом вышел, сел в машину, я спросил: а теперь куда? Он сказал: я покажу. И мы поехали, я хотел навигатору маршрут задать, потому как дорога-то незнакомая... А он внезапно сказал – нет, поворачивай назад. И мы развернулись на бетонке и примерно через полкилометра въехали в дачный поселок. Домик там такой на пригорке, дачка вся в цветах. Он сказал, чтобы я остановился у калитки. Там женщина копалась в грядках, он ее окликнул: «Здравствуй, Полина!» И знаете, когда она его увидела, я бы не сказал, что обрадовалась – полная такая блондинка в большой шляпе... дачница...

– Этот поселок у озера? – спросила Катя.

– Да, в лесу.

Катя почувствовала, что они оба смотрят на нее – шофер Долдонов в ожидании нового вопроса, а следователь Чалов с напряженным удивлением. Но она пока не знала, что сказать дальше.

Глава 10

ГЛАДИОЛУСЫ И ГЕОРГИНЫ

Солнце стояло высоко над деревьями. Тень, что отбрасывал на участок маленький дом на пригорке, укоротилась до предела. На окрестные дачи в этот воскресный день приехали соседи.

И Полина Каротеева этому очень обрадовалась – голоса, смех со всех сторон, веселый гомон на озере. Не одна...

Она, как обычно, возилась на клумбе – вырывала с корнем сорняки, когда в ее калитку постучали две соседки.

– Полина, вы дома?

– Здесь я, проходите!

– Какой у вас сад замечательный, просто райский, я каждый раз со второго этажа любуюсь, когда смотрю, – щебетала завистливо та соседка, что постарше. – Столько цветов, столько цветов...

– А мы к вам как раз за ними, помните, в прошлый раз вы нам обещали? – Вторая соседка – та, что жила в новом кирпичном особняке с голым участком – после стройки там словно Мамай прошел. – Муж хотел со мной в питомник ехать за саженцами, но что я в этом понимаю? А у вас тут цветы, и вы...

– За саженцами сейчас бесполезно ехать, – усмехнулась Полина. – Или весной надо было подсуетиться, или ждите осени, сейчас все равно мало что приживется. Лучше и правда теми цветами заняться, которые ко времени.

– О, какие у вас гладиолусы! – льстиво воскликнула соседка из особняка.

Гладиолусы винно-красного и бордового цвета выстроились на клумбе под окном, как гренадеры при полном параде.

– А какие георгины, вы только посмотрите. Сразу можно на выставку.

– А я корнеклубни как раз на выставке-ярмарке в прошлом году покупала, только прошлый год они у меня что-то болели, а сейчас вот ничего, пошли, – Полина оглядела клумбу у ног своих, которую она как раз полола.

Крупные махровые георгины – оранжевые, алые и розовые – смахивали на елочные шары.

И солнце стояло высоко над деревьями, словно застыв, не трогаясь с места. Желтые солнечные пятна густо усеяли садовую дорожку и крыльцо дачки. И, может, оттого, что сад так ярко освещался, темным, подобно входу в пещеру, казался проем входной двери, широко открытой по причине жары.

– Полина, вы нам рассаду в прошлый раз обещали, – напомнила деятельная соседка из нового дома.

– Да, конечно, я сейчас. – Полина улыбнулась женщинам и направилась к крыльцу.

Она коснулась перил и... Дом, где она провела не одно лето... Старый дачный дом их семьи, что строил еще ее покойный отец... Дом, который всегда казался ей надежным убежищем...

Распахнутая настежь дверь – солнечные пятна, а дальше сумрак и темнота. Она что, задернула там внутри все шторы, опустила старенькие жалюзи из бамбука?

Несколько горшков с рассадой хранилось у нее на терраске в прохладном месте, но... вот странность – ноги Полины словно налились чугуном. Она не могла себя заставить подняться по ступенькам и войти внутрь.

Это все нервы... эти ужасные приступы паники... Столько всего накопилось за эти годы... нет, то был всего один вечер, одна ночь, годы тут ни при чем, они лишь летели мимо и...

И вот она стоит у родного порога, дрожит, трясется, как овечий хвост.

И даже словотерапия не помогла, когда она пыталась выплеснуть все это из себя – сначала на бумагу, а потом на магнитофонную ленту.

На дворе – полдень, что же будет с ней ночью?

– Знаете, я передумала, – Полина отдернула руку от перил и обернулась к соседкам, – рассада у меня совсем никудышная. Но не огорчайтесь. Я вам сейчас такое покажу, что вы непременно захотите это у себя посадить. Пойдемте со мной.

С невыразимым облегчением (прочь от дверного проема, за которым темень, и мрак, и еще, еще что-то, что страшнее всего, что, возможно, выбралось наружу и уже сторожит, подстерегает...) Полина Каротеева двинулась в глубь участка мимо клумб и кустов, мимо яблонь и слив.

Пусть говорят, что это больное извращенное воображение.

Чтобы воображать нечто подобное, надо иметь причину.

А об этой причине никому лучше не знать.

Мимо кустов, мимо цветов, мимо плодов...

– Ой, у вас клематис!

– А это как называется?

– Это же мальва? Ну конечно, это мальва, какая красота!

Женщины, шедшие за ней гуськом, как за вожаком, не уставали восклицать. Их голоса успокаивали лучше всякого лекарства. Сейчас она даст им то, что они хотят, а потом зазовет в дом пить чай... Они сядут за стол, и она постарается удержать их у себя так долго, сколько возможно, как и тех вчерашних девиц – Анфису и ее высокую длинноногую подружку...

Ей, Полине, все равно, с кем коротать дачные дни и вечера, лишь бы только не оставаться одной. А после чая, после трех рюмок домашней настойки эти дуры соседки, возможно, тоже удостоятся чести послушать ее сочинение и исполнение.

Надо выплескивать это из себя, надо делиться этим. Иначе это ее просто убьет.

– Ну вот, вот что я вам хотела показать, – сказала она, останавливаясь у грядки возле смородиновых кустов.

– Ой, какая прелесть... Что же это, такие чудесные колокольчики! – в один голос воскликнули соседки.

– Это мои дельфиниумы, – Полина Каротеева сдвинула на затылок свою соломенную шляпу, вытерла пот со лба и взяла с садовой скамейки коротенькую лопатку и тяпку. – Сейчас будете мне помогать, если хотите вот такие же, – она указала на стену белоснежных дельфиниумов, похожих на ангельские колокола. – Я как раз в августе их рассаживать хотела, самое время для них. Они размножаются делением куста. Сейчас я выкопаю пару кустов и поделю их для вас. Сегодня мы их оставим в лунках, присыплем землей и пойдем ко мне пить чай, заодно о новостях московских мне расскажете. А завтра посадим их на ваших участках, я вам помогу с этим справиться.

Женщинам ничего не оставалось, как согласиться – и верно, чем еще заняться в воскресный день на даче, как не садоводством, чаем и сплетнями.

Глава 11

ДЕНЬ СУДЬИ

Воскресенье началось для Светланы Сергеевны Дынник с похода на рынок. Впрочем, как и в понедельник, во вторник, в среду – это обычный маршрут для такой деятельной особы, как она. Пенсионерки, дико скучающей на заслуженном отдыхе, в прошлом – судьи областного суда и еще совсем недавно члена Коллегии по уголовным делам.

Светлана Сергеевна Дынник никогда не предполагала, что в свои пятьдесят семь, достигнув в судебной карьере таких высот – перекочевав из областного суда в Коллегию, она неожиданно перестанет быть судьей. Прежде в Коллегиях, в кассационных и надзорных инстанциях люди работали до гробовой доски, считалось, что с почтенным возрастом накапливается бесценный процессуальный опыт. Все он накапливается, накапливается... Но времена изменились, судебные ведомства, как и все прочие, начали то и дело трясти, постоянно проводя какие-то инновации, ротации. И, по мнению умной Светланы Сергеевны, все по одной-единственной причине – долой стариков. Слишком много желающих занять судейское кресло, слишком много понавыпускали вузы юристов.

О, эти чертовы юристы!

Когда гром – торжественные проводы на пенсию – грянул, прощальные фанфары умолкли... образовалась дыра. Первые дни Светлана Сергеевна чувствовала себя в квартире так, словно вернулась с похорон. Да, да, с собственных похорон. Сын и невестка успокаивали ее – ну, что ты, мама, это же хорошо – пенсия в твоем возрасте и в денежном выражении у судьи такая, что можно неплохо жить. Сама себе хозяйка, когда хочешь встала утром, когда хочешь легла вечером, все сериалы по телику теперь посмотришь, станешь больше гулять и нам с внуками тоже поможешь...

Это самое «нам с внуками поможешь» приводило Светлану Сергеевну Дынник в отчаяние. Все – пенсионерка, бабка... Бабка ты теперь, а не «ваша честь».

А внуки – Юленька и Фома... Она как-то еще давно кинула им, деткам, пробный камушек: детки, а зовите меня не бабушкой, а просто Светой, а? Но детки лишь противно захихикали: как это – Светой? Светка Морозова вон у нас в школе, а ты... ты же бабушка, ты старенькая, какая же ты нам Света?

Они, свинята, видели по ее лицу, как ей это неприятно, но, когда приезжали к ней с родителями, все равно нарочно льстиво и назойливо тянули тоненькими голосишками, канючили: бабушка... ну, ба-а-а-абушка...

Порой, когда Светлана Сергеевна приходила в свою старую любимую парикмахерскую у дома, к своей «всегдашней» парикмахерше, четверть века делавшей ей по утрам (еще перед работой в суде) идеальную укладку, она садилась в кресло у зеркала, и слезы, непрошеные слезы, те, что она прятала и от сына, и от невестки, и от внуков, наворачивались ей на глаза. И укладку теперь идеальную вроде как делать незачем. Бабка-пенсионерка, и день твой теперь...

Прежде каждое утро за ней заезжала машина с шофером (это когда уже она перешла в Коллегию), и пункты назначения ласкали слух – Верховный суд, Минюст – на совещание, иногда даже Общественная палата, комитет по законодательству...

А теперь маршрут каждый божий день один – рынок. И то чтобы не сдохнуть совсем со скуки в пустой трехкомнатной квартире на Академической. Может, чувствовала бы она себя легче, если бы сын жил с ней? Но эта эпопея с его женитьбой, ранней женитьбой. В девятнадцать лет на втором курсе познакомился с женщиной старше себя на пять лет, которая оказалась столь глупа или столь хитра, что тут же залетела от него... Невестка всегда умела управляться с ее сыном очень ловко. Первые три месяца они, правда, жили все вместе, но потом Светлана Сергеевна поняла, что... надо искать способы как-то приумножать жилплощадь. Та эпопея с квартирой для сына... Светлана Сергеевна не очень любила об этом вспоминать.

И потом, сколько лет прошло – тот первый внук, мальчик, родился мертвым, сын давно окончил институт, работает в офисе, детей у них уже двое, и невестка из хрупкой капризной стервы превратилась в обычную домохозяйку. И квартирой той двухкомнатной, добытой для них Светланой Сергеевной с таким трудом, уже недовольны, присматриваются исподволь к этой вот трехкомнатной на Академической. «Мама, а может, на перспективу рассмотрим такой вариант: ты переедешь к нам, а мы все переедем сюда?»

Шиш вам с маслом...

Какая же ты нам «Света», Светка Морозова вон в пятом классе, а ты бабушка, старенькая...

Каждое утро после завтрака Светлана Сергеевна тщательно красила губы, одевалась по погоде, но элегантно – никаких там спортивных костюмов, мешковатых курток, и отправлялась... и отправлялась... и отправлялась...

Рынков в округе несколько, и чтобы как-то разнообразить день – длинный, пустой, наваливавшийся как гора, – надо каждый раз выбирать другой маршрут. А то обалдеешь.

Почем сегодня огурцы?

А почем помидоры?

Вчера покупала и еще не съела, лежат в холодильнике, заразы...

Но сегодня выходной, сегодня приедут чада – сын, невестка и внуки-троглодиты, так что сегодня можно прикупить.

Почем цветная капуста?

Почем персики?

Виноград откуда? Узбекский?

А мясо... Какая хорошая баранина! Можно сделать плов – ну да, эту домашнюю орду надо ведь чем-то накормить.

В этот день в воскресенье Светлана Сергеевна вопреки заведенному порядку вернулась домой рано (даже не стала медленно обходить весь рынок целиком, глазея и прицениваясь к продуктам и вещам, которые в общем-то не были особо нужны).

И тут же встала на кухне к плите. Готовила она неплохо, вспоминала, чистя лук и морковь, моя рис, как еще работая судьей областного суда, вставала утром ни свет ни заря, чтобы до ухода в суд приготовить сыну и завтрак, и обед. Она все делала для своего ребенка, старалась, несмотря на занятость. Позволила вот жениться на втором курсе и даже сделала молодым квартиру.

Обжарив баранину, она сложила все приготовленное для плова в сотейник. По правилам нужен казан, но таких кулинарных высот она еще не достигла – сотейник сойдет, налила немного бульона и поставила плов томиться в духовой шкаф.

Села к телевизору ждать своих. Обычно в будние дни посиделки перед телевизором сопровождались звонками подругам – те, тоже уже пенсионерки (многие вышли на пенсию гораздо раньше Светланы Сергеевны), надоедали ей своими вечными проблемами – пенсия маленькая, не то что у тебя... денег не хватает... дочь бросил муж... сын на грани развода, все ругаются там в семье, вот рванули на Кипр этим летом отдыхать... а на даче крыша течет... никто ни черта делать не хочет, одна я... как белка в колесе...

Одна я...

Если бы у Светланы Сергеевны имелась дача, возможно, пенсия не казалась бы ей таким бременем, таким вечным проклятием безделья. Но увы, когда она работала судьей, какое-то время они летом имели госдачу, ну а потом все это как-то ушло... отменили...

Она и так фактически получила две квартиры – себе и сыну, другие покупали, а она сумела выбить, получить. Правда, лучше об этом не вспоминать... если бы она начала вот так «выбивать» себе еще и дачу, участок... А можно было бы попробовать там, в Ясногорске... Помнится, Ростик – адвокат Ростислав Ведищев, которого она звала просто Ростиком, намекал ей...

Семейство сына приехало точно к обеду, когда по всей квартире распространился аппетитный аромат готового плова. Тут же началась суета, детей послали мыть руки, все сели к столу, невестка начала вещать, что «Москва по выходным пуста», сын открыл бутылки с холодным пивом.

Внучков своих Светлана Сергеевна едва узнала – загорелые, как негритята (три недели вся семейная орда отдыхала в Анталии у моря – только что прилетели).

– Бабушка, я хочу помидоров!

– А я не ем помидоры...

– Давай тарелку, я тебе положу...

– Юля, не ставь локти на стол!

– Мам, мне так удобно.

– Мама, ты пиво будешь? (Это уже сын спрашивает.)

Что спрашивать, ты наливай бабке-пенсионерке!

Светлана Сергеевна выпила пивка. Ничего, и на душе вроде как полегчало. Вон подруга одна, выйдя на пенсию, пристрастилась к этому самому «пивку» – уезжает на дачу, топит там баню, моется часами, парится, потом пьет. И до такой степени, бывает, наклюкается, что...

Пропускает вечернюю электричку.

Валится спать.

Нет, пиво – это не выход. От пива лицо распухает, в зеркало себя потом не узнаешь и точно превратишься в старуху раньше времени. Нет, мы еще... мы в суде, в процессе через такие вещи проходили... кому рассказать... лучше и не стоит рассказывать... такие вещи... такие казусы, такие грехи... И чтоб это не пережить – пенсию эту чертову? Одиночество, безделье?

Вон другая подружка после выхода на пенсию и смерти мужа каждое утро включает телевизор – чтобы только кто-то... что-то в квартире вякало, чтобы не давила на мозги эта тишина... И телик гундит до ночи, а порой и на ночь не выключается.

Так, правда, и спятить недолго...

В дурдом еще загремишь...

– Мама, такой вкусный плов!

– Бабушка, положи мне еще мяса...

– Ой, только не лук!

– Он же жареный.

– Ненавижу лук.

– Мама, звонят... телефон...

– Возьми трубку, не видишь, у меня руки заняты.

– Да? Алло! Да... мама, это тебя.

Светлана Сергеевна вытерла руки полотенцем и взяла трубку. Но внуки на кухне так горланили, что она прошла в спальню и закрыла за собой дверь.

– Да, я слушаю.

– Света, здравствуй, это я.

Голос на том конце – мужской, хорошо поставленный, почти что актерский. Как давно она не слышала этот голос, но сразу же узнала... Он не звонил ей... очень давно не звонил, наверное, с тех самых пор, когда все еще не казалось столь несбыточным, нереальным, ложным, уплывшим, канувшим, упущенным и потерянным в личном плане... когда годы еще не давили таким грузом...

– Здравствуй... Ростик? Ростислав, это ты?

Она подумала о нем сегодня... надо же, вспомнила, и он...

– Как жизнь?

– Ничего. Вот внуки приехали. А ты как живешь?

– Я как прежде. Я почему позвонил... подумал, тебе надо это знать. Гаврилов умер.

– Какой Гаврилов... а... он умер?

– Я только что узнал сам. И решил тебе позвонить. Сведения точные. Он повесился.

– Ростик, я не понимаю, ты звонишь мне только потому, что...

– Я рад, что ты не одна, Света, внуки вон к тебе приехали, внуки – это хорошо, – звучный, почти актерский голос на том конце печально усмехнулся. – Хорошая новость компенсирует новость скверную, система противовесов, так уж жизнь устроена, да?

– Так уж жизнь устроена, – повторила Светлана Сергеевна.

Младший внук распахнул дверь спальни, влетев пулей.

– Бабушка, ну ты где?

– Закрой дверь! – неожиданно резко крикнула Светлана Сергеевна. – Не видишь, что я занята, по телефону разговариваю!

Глава 12

БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ

Катя чувствовала себя польщенной: следователь Валерий Чалов проявил неслыханную лояльность – без особых упрашиваний позволил ей приехать в понедельник, с тем чтобы ознакомиться с результатами судебно-медицинской экспертизы тела Гаврилова и получить дополнительную информацию, если таковая к тому времени обозначится.

Катя тихонько восторгалась: вот это прокурорский стиль работы, вот это образование и широта мысли, глубокое понимание того, что ведомственная полицейская пресса не только не мешает ходу следствия, но и, наоборот, во многих случаях реально помогает. Отчего прокурорские это понимают, а вот опера – никогда, хоть ты тресни? Правда, следователь «при прокуратуре» – это не совсем даже прокуратура, это Следственный комитет – со своими установками, традициями и формами работы. И то, что в качестве традиции там принято вежливое уважительное обращение с коллегами из ведомственных пресс-служб, это до такой степени приятно!

Короче говоря, Катя окрылилась перспективами. Утром в понедельник она не поехала в главк, а скоренько позвонила шефу и доложила ситуацию: так и так, можно и сегодня приехать, поучаствовать и добрать интересных сведений – а вдруг возникнут? Шеф ответил, что информация о смерти Валентина Гаврилова прошла по СМИ, но с комментариями пока никто не торопит – все (в том числе и журналисты и телевидение) ждут результатов вскрытия. «Отправляйся на место и звони мне, держи меня в курсе».

И Катя взяла под козырек: есть, начальник. Тело Гаврилова отвезли во вторую кримлабораторию областного бюро судмедэкспертиз, лаборатория располагалась при ясногорской больнице. Катя тщательно собралась, оделась в деловой летний брючный костюм, заколола отросшие волосы на затылке, сунула диктофон в сумку и спустилась во двор. У соседнего дома они с Анфисой после покупки «Мерседеса» арендовали у пенсионера старенький гараж-ракушку и прятали туда свое новое сокровище.

Катя открыла гараж, села за руль и...

В общем, водили они с Анфисой одинаково... одинаково плохо и ездить старались вдвоем, страхуя друг друга, советуя, пугая, ссорясь иногда и воровски нарушая правила. Сейчас же Кате предстояло выполнить долгий маршрут самостоятельно.

Но машинка-крохотун лишь подмигнула фарами: айда, старушка, не дрейфь, когда-то надо начинать самой, ты только жми на газ, а уж моя коробка-автомат, мой бортовой компьютер и вообще все мои немецкие навороты сделают все сами за тебя. Айда, залезай, и в путь!

По дороге (из Москвы в область в девять часов утра не так уж и много машин – особенно в понедельник) Катя ловила себя на том, что слишком часто смотрит в зеркало заднего вида – не на дорогу, а на себя за рулем! И вот так мы можем перестроиться, и сяк – и с этого ряда на этот, и назад, и обогнать...

Мимо проплыл настоящий большой «мерс». «Не завидуй, – сказала сама себе Катя, – это старая модель, а у меня самая последняя, и потом, мой компактный, экономичный, юркий, пригодный для использования в городских условиях и... И потом, он просто прелесть, чудо дизайна, и даже крыша у него откидывается, маленькая крыша – а у этого черного болвана – ни фига, только стекла темные, как в сортире».

И Катя окрылилась окончательно и возгордилась ужасно. Все чаще и чаще бросала взгляды в зеркало заднего вида и практически мало следила за тем, что происходит вокруг нее на шоссе. Когда собственные серые глаза в зеркальце кажутся такими прекрасными, лукавыми, когда загар на скулах золотят солнечные лучи, заливающие салон, когда светлые волосы треплет летний ветер... ладно, хорош, долой это наглое самолюбование!

Катя водрузила на нос черные очки и... буквально через минуту свернула с магистрального шоссе в направлении второй кримлаборатории ЭКУ, прятавшейся стыдливо в глубине больничного парка у морга.

План ее выглядел просто – пройти внутрь и найти эксперта Сивакова, который и вчера и сегодня работает здесь. И, конечно же, следователя Валерия Чалова, который с утра тоже должен заехать в кримлабораторию за результатами вскрытия.

Но на пороге лаборатории Катя еще из машины узрела вчерашних недругов – личностей в бронежилетах с надписью «ФСБ». Автоматы свои они, правда, попрятали, однако вид, с каким они охраняли подступы, Кате совсем не понравился. Но, как и вчера, отступать она не собиралась. Лихо крутанув руль, Катя подъехала на своем малыше к самым ступенькам – еще бы чуть-чуть, и подавила бы этих из заградительного отряда.

Что, испугались?

– Пресс-центр ГУВД Московской области, – Катя с удостоверением наперевес...

– Не положено пропускать, – тоном «робокопа» ответствовал бронежилет.

– Я работаю вместе со следователем Чаловым, и мне необходимо видеть старшего эксперта Сивакова.

– Старший эксперт Сиваков занят. Следователя нет на месте. А вас мы пропустить не можем, у меня приказ начальника.

Какой-то там начальник чего-то приказал... Катя снова начала было злиться, но... Если Чалова и правда тут нет, а Сиваков все еще не закончил работу, то сидеть в кримлаборатории у стеклянной двери, за которой вскрывают труп... Мало радости – точно.

Катя вернулась в машину. Закрылась в салоне и включила магнитолу. Музыка, музыка... Ох и рожи у бронежилетов... Интересно, а чего это так долго вскрытие идет? Должны были ночью закончить, утром уже докладывать, а все возятся. А может, Гаврилов все же не сам? Может, это убийство? Что он там бормотал в своем «последнем слове»... Он кого-то боялся. Боялся, что этот кто-то заберется ночью в квартиру? Но почему тогда он сам пооткрывал везде окна, лоджию? И так настойчиво снимал месяц небесный на камеру телефона? Что он там бормотал... И зачем за несколько дней до смерти он ездил на ту дачу у озера к некой Полине?

Ведь это о Полине Каротеевой речь идет, о ней упоминал его шофер Долдонов.

И эта дама – она немного старше Валентина Гаврилова. Рыхлая, с красными щеками, с полными плечами, что лупятся от дачного загара... Дачка вся чисто прибрана, на терраске уют, клеенка пестрая на столе, варенье домашнее, а в саду пропасть цветов, за которыми она преданно ухаживает все лето. Анфиса говорила, она что-то там преподает в институте... балуется графоманством на досуге и воображает, что могла бы быть актрисой...

Что общего у такого человека, как Гаврилов, с этой женщиной? Она его бывшая? Отчего-то трудно в это поверить. По крайней мере сейчас.

А что, если отправиться к ней – тут недалеко. Он ведь приезжал к ней, значит, была причина! Может, правда, шофер Долдонов ошибается... Но нет, водители у чиновников такого ранга люди вышколенные. И маршруты назубок помнят. Предположить, будто там, в поселке у озера, есть другая дача на пригорке, хозяйка которой тоже Полина... Нет, это маловероятно. И потом, то, что Каротеева сочинила и продекламировала, и то, что так лихорадочно и бессвязно выплескивал на камеру телефона Гаврилов... Все же что он имел в виду? Надо бы эту запись еще раз прослушать – попросить следователя Чалова при первом же удобном случае. И, может, попросить Полину Каротееву поставить на магнитофон ту ее кассету...

Катя, очень сосредоточенная, повернула ключ в замке зажигания – еще не думая о том, как тут, во дворе у крыльца, удобнее развернуться, чтобы окончательно не задавить «людей в черном». Опасное поведение за рулем! Но машинка, казалось, сделала все сама.

И вовремя – со стороны шоссе на аллее парка показались три иномарки, следовавшие гуськом друг за другом. Обогнув мрачную пристройку городского морга, они остановились у кримлаборатории. Какое-то высокое начальство прибыло с утра пораньше узнать самолично о том, как продвигается расследование происшествия.

А Катя отправилась к озеру. Правда, по дороге сразу же заблудилась, свернула не туда, и шоссе вывело ее в какой-то совсем другой поселок – с коттеджами за высокими заборами, с узкими проулками, заросшими лопухами. Только проплутав по этому застроенному лабиринту и дважды спросив дорогу, Катя вновь выбралась на шоссе, доехала до нужного поворота, миновала синий указатель «Дачный кооператив «Сосновый бор» и увидела озеро.

А вот и пригорок, и прилепившийся к его склону участок, и маленькая голубая дачка, обшитая тесом, вся в цветах.

Катя закрыла машину и подошла к калитке. Сейчас она постучит, и что она скажет дачнице Каротеевой? «Доброе утро, а это вот снова я, мимо ехала... на меня такое сильное впечатление произвел ваш опус с декламацией...» Еще в шею тетка выгонит за такие комплименты. «Правда, правда, честное слово, мне так понравилось, как вы читали, а нельзя еще раз ту запись послушать... О чем это вы там рассказываете? Что это за история о четырех, и той женщине в колодце, и о жутком существе, что оттуда выбралось... А знаете...»

Катя постучала в калитку. Нет, такую чушь нести – себе дороже. Это просто детский лепет. А если хочешь, чтобы вопросы били в цель, то надо...

– Это кто там стучит? Сейчас открою, я на террасе. Анна Ивановна, вы за мной? Что, в магазин? Молоко привезли свежее, сейчас, сейчас, подождите, я с вами.

Из-за кустов, цветов и зарослей хозяйку дачи, восклицавшую все это оживленно и деловито, не различить.

– Полина, здравствуйте, это опять я.

– Кто, простите? – Полина Каротеева открыла калитку. – Ой, вы? Катенька? И Анфиса с вами? И сегодня купаться приехали?

Полина Каротеева, судя по сумке, откуда торчала пустая пластиковая бутыль из под кока-колы, которой на дачах по простоте нравов часто пользуются как удобной емкостью для разливного молока, точно собралась в магазин. Удивленно хлопая ресницами, она оглядела Катю, одетую не в шорты с майкой, как в прошлый раз, а в белый деловой костюм, и...

– Полина, я не купаться, я тут сегодня по делу. Я вам тогда не сказала, что работаю в ГУВД области, вот мое служебное удостоверение. Можно войти? Мне надо с вами поговорить.

– Пожалуйста, – Полина отступила, скользнув взглядом по удостоверению. – А в чем дело? Если это по поводу той кражи с участка Сутеевых, то я...

– Дело не в краже. Вы ведь знаете Валентина Гаврилова? Так вот он повесился вчера ночью.

Вот так. Так и надо работать со свидетелями – не рассусоливать вокруг да около, а сразу – в лоб и самое главное. Результат же окажется...

Полина Каротеева попятилась, судорожно сжимая в руке сумку с пустой бутылью. И на лице ее что-то изменилось, треснуло и раскрошилось в самих чертах, как в глиняной античной актерской маске... и на щеках выступили алые пятна.

– Простите, но я не знаю никакого Гаврилова. Почему ко мне... почему это меня должно касаться? Я... я ничего не знаю, простите, мне надо идти.

– Одну минуту!

Это сказала не Катя. Это кто-то громко и внушительно произнес у нее за спиной. В проеме распахнутой калитки стоял следователь Валерий Чалов. Катя не слышала ни шума подъехавшей машины, ни шагов.

– Одну минуту. Подождите. Доброе утро, Екатерина Сергеевна. – Чалов прищурился.

– Доброе утро, я... мы с Полиной знакомы, и я решила...

– Я следователь Следственного комитета при прокуратуре Чалов Валерий Викентьевич, – Чалов потеснил их в глубь сада. – Какие георгины у вас потрясающие... Я сейчас, когда ваш адрес уточнял у дачного сторожа... он так и сказал мне – дача с цветами. Полина Георгиевна, я проверяю обстоятельства, связанные со смертью Валентина Гаврилова. И хочу задать вам несколько вопросов, давайте присядем вот тут, тут как раз удобно записать ваши ответы для протокола, – он теснил их все дальше – умело, настойчиво, к садовому столу и скамейке под сливой.

– Но я не знаю никакого Гаврилова.

– Вы знаете его... он к вам приезжал сюда, на дачу, всего дня три назад и... Зачем это отрицать? Что за ребячество, Полина Георгиевна?

Она – не поймешь, то ли устыдилась, то ли пораскинула мозгами, то ли решила не врать, по крайней мере в этом.

– Ну хорошо, он действительно приезжал. И мы были с ним раньше знакомы. В детстве... еще в юности, понимаете?

– Я понимаю, не будем торопиться, ладно? Все по порядку. Сначала рутинные вопросы протокола, я должен заполнить документ, – следователь Чалов невозмутимо положил на дачный столик папку, достал чистый бланк и начал неторопливо записывать, задавая вопросы «год и место рождения», «место работы» и так далее.

Солнышко пригревало, и этот протокольный ритуал прямо убаюкивал, как колыбельная. Только вот – Катя это чувствовала – покоя и умиротворения ни у кого из них ни в одном глазу.

– Итак, вы знакомы с Валентином Гавриловым?

– Да, да, я знакома. Я же сказала, что когда-то давно, еще в детстве, дружили. Тут, вот тут, на озере, – мальчишки, девчонки... очень давно. Я жила здесь, на даче, с родителями все лето. А он... он местный, точнее, они жили в Москве, но отец его тут работал. И на лето он наведывался. Мы встречались на озере, катались на велосипедах.

– Почему же вы стали сразу отрицать факт знакомства, когда моя коллега из ГУВД, – следователь Чалов произнес это бесстрастно, – спросила вас?

– Я не сразу поняла, о ком речь идет. Мало ли Гавриловых на свете.

«Лжет, – сказала сама себе Катя. – И даже не пытается это скрыть».

– А зачем он к вам приезжал?

– Понятия не имею. Сказал... у него тут дела, что он ехал мимо и случайно увидел меня... узнал.

– Он на своей машине с водителем ехал мимо по вашей дачной улице – куда?

– Я не знаю.

– И увидел вас через забор?

– Да, он так сказал.

– Но ваш забор весь зарос шиповником, жимолостью, сиренью... Это вот что у вас там – дикие розы... Подсолнухи там в углу...

– Я не знаю, он так сказал. Что вы хотите от меня услышать? Я тоже удивилась, очень удивилась, увидев его через столько лет.

– Через сколько лет?

– Через много лет. – Полина Каротеева скрестила руки на полной груди. – Он сказал, что ехал мимо, увидел меня, узнал. Мы обрадовались, поболтали минут пять, он похвалил мой сад, спросил, как я... А потом посмотрел на часы и объявил, что ему пора, он же занятой человек... государственный... на заседаниях вон то и дело.

– Это он вам про себя сказал?

– Я его видела несколько раз по телевизору – репортажи из Думы, что ли, или из дома правительства. Он большой человек сейчас.

– Был, – сказал следователь Чалов. – Вчера его нашли в квартире в петле.

На щеках Полины Каротеевой снова выступили алые пятна. Весь этот спектакль, весь этот допрос... вся эта фальшь... И только тут – истинная эмоция, глубоко скрытая.

«Никудышняя из нее актриса вышла бы, – решила про себя Катя, – не умеет она играть на публику. А вот декламировать собственные сочинения может...»

– Вы одна тут живете? – Чалов задал новый вопрос.

– Ага, одна.

– А ваша семья?

– Вы хотите знать, замужем ли я? Нет и никогда официально... И детей не завела. У меня отпуск в институте, и я обычно провожу его здесь. После смерти родителей я тут все привела в порядок, – Полина оглядела сад. – Соседи хорошие, и погода сейчас... погода в самый раз... как раз...

– Если мы установим, что это самоубийство, вас никуда вызывать не будут, не волнуйтесь. Вот тут распишитесь... нет, сначала, пожалуйста, прочтите свои показания... да, а потом распишитесь, – следователь Чалов подвинул к ней листы. – Вот так, хорошо. Спасибо вам большое. И прошу... просим с коллегой извинить за причиненное беспокойство.

Полина Каротеева прочла и подписала протокол.

– Мне надо в магазин, а то все молоко и творог разберут.

– Пожалуйста, мы вас больше не задерживаем, всего хорошего.

Они покинули садик все вместе. Полина заспешила прочь, не оглядываясь.

Глава 13

ЛЕГКО ЛИ ОТДАВАТЬ МАТЬ ЗАМУЖ?

– По большому счету, то, чем вы тут занимались, коллега, это разглашение данных следствия, – заметил Валерий Чалов, когда свидетельница свернула за угол и пропала из вида. – Непростительно.

– Позвольте мне объяснить. Я с подругой сюда приезжала накануне, представляете? – Катя делала вид, что ей очень стыдно. – Моя подруга знает Каротееву, они приятельницы. И когда мы вечером сидели на террасе и пили чай, Каротеева вдруг взяла да поставила одну кассету, где она сама читала то, что сочинила.

– Сама сочинила и сама читала? Это чья машина, ваша? – Следователь Чалов подошел к маленькому авто, терпеливо ждущему в засаде.

– Моя, моя... Очень странное сочинение, и в чем-то оно, ну, не знаю... сходится, касается того, что наш покойник наговорил на камеру. Не конкретно, а... я не знаю, вам бы самому это послушать.

– Отвезите-ка меня, поработайте шофером за свою вредную инициативу. Я без машины, как видите. Сюда на частнике ехал, пока там Сиваков консультантов из института ждет, – Чалов поместился в салоне маленького «Мерседеса». – О, да тут просторно, я думал, и ноги некуда поставить.

– На меня то, что я в тот вечер услышала от Каротеевой, произвело сильное впечатление. А потом эта смерть Гаврилова, и оказалось, они знали друг друга. Я хотела посмотреть ее реакцию, когда она узнает, что он повесился. И хотела попросить у нее ту пленку.

– Отчего же не попросили? Отчего стояли с открытым ртом? Тут направо, на шоссе выезжаем и обратно в город.

– К лаборатории?

– Нет, не к лаборатории, я покажу, рулите, рулите. А вы что, очень впечатлительны? В нашей профессии впечатлительным делать нечего, коллега. Но вы энергичны и умны, и это уже большой плюс. Ладно, не кисните. – Чалов улыбнулся и снова стал похож на того персонажа из кино («Ты доигрался в своем народном театре, к тебе приходил следователь»). – У меня у самого этот допрос превратился в пустую формальность. Впрочем, тут теперь любые допросы – чистая проформа. Фактически дело уже закрыто.

– Это самоубийство, да? – спросила Катя.

– Угу, все данные в ходе вскрытия это подтвердили. Нужна только консультация специалиста из института инфекционных болезней.

– Инфекционных болезней?

– Да, теперь налево и по центральному проспекту до площади. – Чалов достал из кармана бумажку с адресом. – Остановите там, у похоронной конторы. Сейчас будет еще один в принципе не особо нужный допрос и... Да, может, в Москве еще в клинике одна консультация потребуется, и все. А вот и площадь – вон к тому дому давайте.

Дом оказался милым и нарядным особняком – как раз напротив бетонной коробки здания городской администрации. На первом этаже вывеска: «Ритуальные услуги». Катя поняла, что именно сюда приезжал Гаврилов – об этом похоронном бюро говорил его водитель.

– Я с розыском местным сегодня утром встречался, так вот они говорят – вчера, в воскресенье, полгорода здесь на свадьбе гуляло, в том числе и местное начальство, они тут дружно живут в этом Ясногорске, почти что общиной.

– А в лабораторию у морга, – тоном ябеды сообщила Катя, – тоже какие-то шишки приехали, я машины видела, наверное, вас там с собаками обыскались, Валерий Викентьевич.

– Следователь – фигура вполне самостоятельная. И волен сам строить свой рабочий день как ему удобно и как наиболее полезно для дела, находящегося в его производстве. Запомните это. Значит, тем более не станем торопиться с допросом этого... как его... – Чалов сверился с бумажкой, – гражданина Платона Ковнацкого.

«А ты, кажется, страшный зануда – следователь, фигура самостоятельная», – подумала Катя, одновременно пожалев, что вообще притащилась сюда, и порадовавшись: раз ЭТО дело закроют, уже завтра ей и думать не нужно будет ни об этом дурацком самоубийстве, ни о еще более дурацкой сказке с монстром из колодца и... этот тип Чалов тоже превратится лишь в досадное воспоминание со всем его прокурорским апломбом.

* * *

Порой нам кажется, что ничего не произойдет, лишь потому, что ничего уже просто не может случиться.

И если мы вроде как знаем ответ на главный вопрос, то все второстепенные вопросы уже не важны.

Только вот кто докажет, кто подтвердит, что мы знаем ответ именно на главный вопрос?

В этот понедельник похоронная контора Платона Ковнацкого открылась с часовым опозданием. После свадьбы... после загса и ресторана... после банкета, затянувшегося далеко за полночь...

«Молодых» Платон Ковнацкий оставил в квартире матери. В два часа дня у них сегодня поезд на Киев, а там теплоход – две недели по Днепру. Он предлагал матери и ее жениху купить тур на паром Хельсинки—Стокгольм, но «молодые» наотрез отказались – не поплывем к чухонским берегам в свое свадебное путешествие, ни потрепаться там не с кем, ни в картишки перекинуться в преферанс, ни позагорать. А у жениха, теперь уже полноценного мужа Глотова, в Киеве родная сестра замужем за тоже отставным полковником внутренних войск.

После свадебной суеты и практически бессонной ночи у Ковнацкого дико болела голова. Легко ли выдавать мать замуж? А вы попробуйте... Он приехал в контору, прошел в свой офис, включил кондиционер, сел за стол и закрыл лицо руками.

А вы попробуйте... Странное какое чувство... облегчение, что мать теперь не одна, не скучает, не мается в пустой квартире, и... ревность. Какой-то чужой мужик теперь с ней... фамилия-то какая – Глотов... И будет расхаживать в пижаме и шлепанцах и называть мать «Марусичка»... А какая, к черту, она «Марусичка», она Марианна... такое имя красивое...

Тоска комом подкатила к горлу – мать столько для него, Платона, сделала в свое время.

И вот теперь – один, Гермес не в счет. Гермес лукавый и жадный до денег, хотя и красивый, и наглый, и... лодырь хороший, на часах одиннадцать, а его в конторе нет, он дома, в кирпичном особняке на Юбилейной улице, дрыхнет, завернувшись в синее шелковое одеяло от Дольче и Габбана.

Что он там вчера болтал? Ах да...

Не надо делать вид, что ты уже забыл об этой новости, – Платон Ковнацкий сидел с закрытыми глазами.

Скверная новость, хотя...

И когда, интересно, состоятся похороны?

Похоронят наверняка за казенный счет – он же большой человек, и там все сделают по высшему разряду – черный катафалк, дубовый гроб, дорогие итальянские венки и место... Троекуровское... вероятно, Троекуровское кладбище, там ведь их теперь обычно хоронят... Новый некрополь федерального значения... И все это, естественно, влетит в копеечку казне. А может, и не влетит... Он же вроде как... Эти сведения про «петлю». Вчера в самый разгар свадебного банкета он, Платон Ковнацкий, отлучился в туалет ресторана и оттуда не поленился перезвонить своему надежному источнику в «Скорой помощи» – итак, что там за подробности со смертью Гаврилова, давай колись? И надежный источник подтвердил: «В петле висел, в новой квартире, вроде как самоубийство».

А если это так, то, может, и не удостоится Валька Гаврилов всех этих посмертных почестей – гроба высшей категории, кладбища Троекуровского и караула воинского почетного...

Какой ему, к черту, военный почетный караул...

Разве такие, как он, могут претендовать...

Но он же стал тем, кем он стал. Так взлетел над всеми ними, так поднялся высоко...

Значит, сошло с рук, никто и не вспомнил о том, что...

И тебе, тебе тоже нечего вспоминать это, все равно прошлого не вернешь, и ты сам вместе со всеми приложил к этому руку...

А теперь и вообще – всему конец, всей этой истории.

Однако...

Значит, он повесился?

Удивительные сюрпризы порой преподносит нам жизнь.

Да, жизнь...

Платон Ковнацкий встал, открыл дверь своего кабинета и обозрел пространство конторы. Два просторных зала с выставленными образцами похоронных принадлежностей. Сюда приходят заплаканные родственники и он сам, но чаще сладкоречивый Гермес показывает им, что можно купить, чтобы проводить покойника в последний путь достойно.

Этот зал – подешевле, тот, второй, – с колоннами и лепниной, бывшая купеческая бальная зала – дорогой. На бархатных постаментах выставлены гробы, по стенам, как яркие панно, – венки. Альбомы с образцами шелковой обивки, траурными лентами и прочим, прочим...

У людей лица меняются, когда они заходят сюда. Даже не с целью заказать похороны, а просто... потому что они видят всю эту обстановку.

Вот и у него, Вальки Гаврилова, лицо изменилось, когда он вошел сюда... заглянул к нему, Платону, через столько лет... зашел, огляделся и...

– Платоша, привет.

Ковнацкий вздрогнул: черт, это всего лишь Гермес... выспался наконец, притащился на работу. А я и не слышал шума его машины... нашей машины...

– Ох и нажрался я вчера... ты уж извини, дружище, – блондин Гермес сделал рукой жест, словно гладиатор, приветствующий цезаря. – Нехило погуляли... мать у тебя молоток, уважаю... Провожать-то поедешь на вокзал?

Ковнацкий кивнул: да, да, да... пошел прочь...

Значит, он повесился... Тоже повесился... Столько лет прошло, и вот такой сюрприз, такая смерть...

Такая страшная смерть...

Но жизнь...

Нет, не будет у Вальки Гаврилова никакого почетного военного караула, потому что...

– Эй, ты оглох, что ли? Там к тебе пришли. – Гермес всей своей могучей атлетической фигурой словно материализовался из солнечных лучей, вливавшихся в старинные окна, освещавших всю эту застывшую выставку – пышную, позолоченную, пеструю и мертвую. – Тебя спрашивают – двое, на клиентов вроде не похожи. Они у кассы в первом зале. Пропустить их сюда, в твой кабинет?

– Зови, кто там еще. – Ковнацкий вернулся за свой стол и открыл ноутбук.

Он вспомнил, что это, возможно, из страховой компании, они звонили и хотели подъехать.

Но посетители – мужчина и девушка – оказались вовсе не из страховой компании.

– Здравствуйте, я следователь при прокуратуре Валерий Викентьевич Чалов, а это вот моя коллега из ГУВД области Екатерина Сергеевна. Мы хотим задать вам несколько вопросов, Платон Григорьевич.

В первое мгновение, услышав слово «следователь», Платон Ковнацкий растерялся, но быстро взял себя в руки. Указал на кожаные кресла – располагайтесь. Пока они усаживались, быстро оглядел, оценил: у следователя вид такой, что с ним в случае чего можно договориться, а девица... девица вообще не похожа на тех, кто работает в таких вот конторах. Самоуверенная, но явно робеет – все чувствуют себя не в своей тарелке здесь, в его царстве, в бюро ритуальных услуг.

Гробы, и венки, и вечный траур...

А вчера в ресторане гости кричали «горько», и какой-то пьяный интеллигентишко из городской администрации, мать его так, вспомнил вдруг ни с того ни с сего пушкинского «Гробовщика»... как он там, в книжке всех своих мертвецов приглашал к себе в гости...

Кто-то стучится?

Это кассовый аппарат в соседнем зале стрекочет.

И знаешь что, Валька Гаврилов, – больше я тебя сюда не приглашаю... Я никого не приглашаю – слышишь ты?! Ни тебя, ни того, другого, ни третьего... того, кто в том колодце...

– Так чем я могу вам помочь? Следователь, ко мне в офис... В чем причина? – Платон Ковнацкий выказал максимум любезности посетителям.

– Мы разбираемся в фактах гибели Валентина Гаврилова. Эта фамилия вам знакома? – спросил следователь Чалов.

– Я его знаю... знал и соболезную его семье. Хотя его отец умер... матери его соболезную.

– Я так понимаю, что известие о его смерти для вас не новость.

– Я владелец похоронного бюро, у меня работают похоронные агенты, – Ковнацкий пожал плечами. – Вчера я об этом узнал днем. Городок небольшой, слухи тут расходятся быстро.

– Он ведь навещал вас на той неделе?

– Он приехал сюда, в мой рабочий офис, – для наглядности Платон Ковнацкий обвел рукой стены.

– Вы часто с ним виделись?

– В последние годы нечасто. Знаете, как это случается – в детстве, в юности дружили не разлей вода, а потом жизнь развела в разные стороны.

Жизнь...

Смерть...

– Я занят, он занят, – продолжил Ковнацкий после крохотной паузы. – И позвонить бывает друг другу недосуг... Лишний раз номер набрать... Я сожалею, что он умер. Это большое горе для всех нас.

– К сожалению, обстоятельства его смерти весьма драматичны, – следователь Чалов поднял голову от протокола.

Странно, но все это время Платон Ковнацкий, погруженный в «свое» и вынужденный отвечать на вопросы, даже не замечал, что этот тип разложил на коленях папку с документами и что-то там уже записывает, записывает. А молодая спутница его сидит в кресле с таким видом, словно жаждет услышать что-то особенное, из ряда вон... Щеки вон даже разрумянились... Ничего ты не услышишь, детка. Ничего я вам не расскажу.

– Вам известны эти обстоятельства?

– В общих чертах да, – тут Ковнацкий не стал лукавить. – У меня же похоронное бюро, я повторяю, мои люди думали, что этот заказ будет наш, но... Короче, я в курсе всех слухов, что уже в городе гуляют, о том, как он умер.

– Гаврилову было тридцать семь лет. Он сделал такую успешную карьеру, и будущее ему сулило немало. И вот ни с того ни с сего вешаться. Вам не кажется это странным?

– Я не нахожу смерть странной. У меня работа такая, ко всему привыкаешь. И к этому тоже. Естественный процесс. – Ковнацкий отвечал вежливо. – Конечно, рановато он убрался. Ну, значит, так захотел, так распорядился собой.

– Ни с того ни с сего, говорите... ни с того ни с сего...

– А вы давно с ним были знакомы? – это спросила коллега следователя Чалова, Екатерина Сергеевна.

(Знала бы Катя, что в этот момент Ковнацкий смотрит в основном на ее ноги и мысленно сравнивает их с ногами Гермеса.)

– С детства. Я тут родился, отец мой здесь дачу потом построил, так что весь год, все лето... особенно лето, знаете ведь как – пацаны, велосипеды, рыбалка на озере, костер... А у Гаврилова отец район возглавлял долгие годы. Они жили в Москве, но летом он часто приезжал. И потом тоже... когда в институте учился, и после... не так часто, но встречались.

– А дача ваша где? – спросил Чалов.

– Улица Юбилейная, это где частный сектор, только старой дачи там уже нет, я новый дом для себя построил.

– Полина Каротеева тоже в числе ваших знакомых?

– Полина? Да. А что, при чем тут Полина? Мы давно с ней не виделись... Я не знаю даже, как у нее жизнь сложилась. – Платон Ковнацкий полез в карман пиджака и... черт, где сигареты? Наверняка мать вчера тайком в машине вытащила! Даже в день собственной свадьбы она не забыла о своей извечной борьбе с курением... Выбросила пачку! А он... если он сейчас, сию же минуту не закурит...

– Извините. Гермес... у тебя сигареты нет? Я свои забыл! – Ковнацкий встал из-за стола, распахнул дверь кабинета и крикнул это зычно на всю похоронную контору, испугав двух благообразных старушек, с которыми в первом, дешевом зале разговаривал Гермес. Старушки явились покупать траурный венок усопшей соседке по дому.

Гермес принес сигареты, с любопытством оглядел этих двоих в креслах, с кем беседовал Ковнацкий, еще с большим любопытством и недоумением воззрился на своего приятеля – ты чего это, а? Вздрюченный какой-то... что происходит?

– Спасибо, займись там всем пока сам, ладно? Я занят, – сказал Ковнацкий и плотно закрыл за Гермесом дверь. – Так о чем это я... да, с Полиной мы не виделись давно.

– А она живет тут совсем недалеко на даче, – сказал следователь Чалов. – Гаврилов перед смертью и ее навещал, как и вас.

– Правда? Значит, повидаться захотел Валентин... Просто когда-то мы все дружили, такая компания у нас собиралась летом.

– Я вынужден задать вам прямой вопрос, Платон Григорьевич. Зачем приезжал к вам Гаврилов? Что он хотел?

– Он приехал повидаться.

– Только повидаться? Может, он намекал, что... одним словом, если человек решил уйти самостоятельно из жизни... может, он сделал вам какие-то распоряжения насчет похорон и тому подобное?

Хотите знать, зачем он приезжал ко мне и к ней...

– Он каким-то образом узнал, что моя мать выходит замуж. Это радостное событие... после стольких лет вдовства она наконец-то нашла достойного человека, и я рад... и мы все рады. Валя знал мою мать, она работала с его покойным отцом в администрации города... Ну вот решил лично приехать поздравить. Такой большой человек, занятой, а нашел время, выкроил...

– Приехал поздравить вашу мать сюда, в похоронную контору?

Это спросила Катя.

Стерва... Платон Ковнацкий сглотнул слюну. Какая же стерва досужая...

– Моя мать долгое время возглавляла городское управление ритуальных услуг. Это потом мы открыли свое дело, эту фирму. Она горела на работе, и он... Гаврилов к этому привык. Наши родители были всегда очень занятые люди. Поэтому он и приехал к нам сюда, на работу, а не домой.

Он видел по их лицам, что они не верят, не поверили ему. Интересно, кто бы поверил такому бреду? Но Валька Гаврилов умер... сдох... А когда сдыхают вот так – малодушно накладывая на себя руки, все вопросы, все эти ваши расследования...

Да засуньте вы все это знаете куда?

Все эти ваши вопросы, допросы... Их в свое время тоже задавали немало, но то время прошло.

И скоро все вообще закончится тем, что появится еще одна могила. То самое место, которое Валька Гаврилов, честно говоря, давно, давно заслужил.

И все порастет травой.

Смерть...

Жизнь...

Память...

– Распишитесь на бланке протокола, – сказал следователь Чалов и протянул Платону Ковнацкому свою шариковую ручку.

Глава 14

«ВО ВСЕМ ЭТОМ КАКАЯ-ТО ТАЙНА»

В машине рядом с Катей следователь Чалов аккуратно раскрыл папку с протоколами допросов, словно проверил – все ли на месте, и потом захлопнул.

Финита...

Из окон похоронной конторы никто не следил за ними украдкой, никто не вышел на крыльцо «покурить», понаблюдать – куда поедут и скоро ли.

И все же, все же, все же...

Конечно, дело о самоубийстве гражданина Гаврилова фактически уже закрыто. Но все же...

Во всей этой их лжи, фальши и недомолвках...

Во всем этом столь явном нежелании говорить...

В скрытом волнении...

Смятении...

Испуге...

Да, да, совершенно определенно – испуге (Катя в некоторые моменты и там, в саду, полном цветов, и здесь, в зале, увешанном венками, ощутила это – как легкое дуновение сквозняка, как нечто незримое, но грозное, маячившее там, в тени, в ясный полдень в месте, где не водятся тени)...

Во всем этом невысказанном и утаенном скрыта какая-то тайна.

Катя поклясться была готова.

Но, кажется, никто уже не собирался эту тайну разгадывать.

– Ну а теперь назад к лаборатории, и можно сказать, что все, – следователь Чалов сидел рядом с Катей прямо, точно аршин проглотил. И она в эту минуту почти ненавидела его.

И это все? Ты больше и пальцем не шевельнешь?

Но таков ведь порядок по делам о суициде. Круг лиц из числа знакомых и близких самоубийцы просто формально опрашивается. А решающую роль играет заключение судмедэкспертов.

Но там ведь есть что-то... как раз в этом заключении. Сиваков и его коллеги ждали какого-то консультанта-инфекциониста.

Иномарок высокого начальства возле здания кримлаборатории Катя уже не увидела, когда они туда подъехали. Зато увидела две другие машины – желтое такси и черное «Вольво» с номерами областной прокуратуры.

Прокурора области следователь Чалов встретил в коридоре лаборатории.

– Добрый день, где вас носит, Валерий Викентьевич? – Прокурор выглядел раздраженным и озабоченным. – И дозвониться до вас невозможно. Люди из управделами приезжали, я больше часа с ними тут один...

– Я же докладывал вам сегодня утром ситуацию, – следователь Чалов достал из кармана щегольского пиджака телефон. – Вот черт, простите, звонок вырубился, сейчас исправлю.

Кате, поодаль наблюдавшей сцену «Чалов и начальство», показалось: звонок отнюдь не сам «вырубился», а его намеренно отключили.

То же самое, видимо, померещилось и прокурору.

– Они требовали точной и окончательной информации! Я целый час тут должен был оправдываться... делать вид... Они забрали копию заключения экспертизы, но этого им показалось недостаточно, они хотели...

– Так я всем этим утром как раз и занимался – опрашивал знакомых Валентина Гаврилова, вот, пожалуйста, протоколы – его водитель, гражданка Каротеева и гражданин Ковнацкий, а также тут рапорты сотрудников розыска. На одиннадцать часов, – Чалов глянул на запястье с наручными часами, – мной сюда, в морг, вызвана гражданка Наталья Литте, по нашим данным – близкая подруга Гаврилова. Вон она, кажется, скучает в одиночестве, – он указал в дальний конец кримлаборатории, где у широких распашных белых дверей стояли банкетки. – На консультацию к нашим экспертам вызван специалист. И вообще, что вы от меня хотите? Я занялся этим делом не в свое даже дежурство, проявил такт и любезность, подменил коллегу, у которого всегда что-нибудь да приключается: то жена снова рожает, то теща из Иркутка приезжает. Бросил все свои дела, второй день таскаюсь с раннего утра по этому чертову городишке, стараясь закончить всю эту антимонию как можно скорее!

«Ну и зануда, – снова поразилась Катя, – ну-ка, врежь ему, прокурор, хорошенько, чтобы не зарывался, не ныл!»

Однако прокурор – обычно строгий к подчиненным – в этот раз повел себя на удивление бесконфликтно:

– Хорошо, хорошо, успокойтесь, Валерий Викентьевич. Я знаю, как вы загружены, сколько дел у вас в производстве, но вы сами понимаете, что на такое происшествие я не могу послать абы кого... Это не тот уровень, не тот человек, а вы... Одним словом...

– Сейчас закончим с формальным опознанием тела, опросим специалиста-консультанта, и я...

Следователь Чалов вместе с прокурором, разговаривая уже на пониженных тонах, мирно бок о бок направились в сторону банкеток, где «скучала» эта самая Наталья Литте.

Через минуту они все втроем скрылись за белыми дверями лаборатории. Катя подругу покойника успела разглядеть лишь мельком. Кажется, «модель» – девица из этой породы: красотка, на высоченных шпильках, явно косящая под незабвенную Мэрилин – тот же платиновый оттенок волос, те же локоны, тот же тон алой губной помады. В морг на опознание тела Гаврилова она вырядилась в атласный топ с кружевами, с фантастическим декольте и в коротенькие шорты.

Словно нарочно...

Катя подошла к дверям – нет, ничего не видно, не слышно.

Словно нарочно, напоказ вырядилась так неуместно и пошло... И тут какая-то фальшь...

– Ну чего, закрылись? Не пускают?

Катя оглянулась. Старина Сиваков! Очки снял, протирает носовым платком лоб вспотевший.

– Доброе утро, кофейку со мной не выпьешь?

– Спасибо, вы с ночи тут?

– Да, будь оно все неладно. Я так и знал, что опять сегодня примчишься. Только ничего интересного здесь. Все как я и сказал еще там, в квартире.

– Выходит, самоубийство... И никаких у вас сомнений?

– Никаких. Все данные это подтверждают.

– А те таблетки?

– И с ними все теперь ясно. Он их принимал постоянно. Ему врач прописал.

– А зачем вызвали консультанта-инфекциониста?

– Я подтверждения хотел, больно уж случай редкий.

– Он, Гаврилов, что...

– Он серьезно болел, фактически последний отрезок свой уже проходил, – Сиваков выпустил клубы дыма. – Туберкулез мозга.

– Туберкулез мозга? У него?

– Вот и я удивился, когда данные анализов увидел. Всего три процента существует вероятности, что при развитии болезни туберкулез, как в старину говорили, «в голову кинется». Где он только это подцепил... и все в таком запущенном состоянии... При таких возможностях, таких средствах, какие он имел... Правда, в некоторых случаях болезнь до самой последней стадии протекает бессимптомно. Такой молодой мужик, здоровый физически, крепкий, а внутри, в мозгах, как... Видела гнилые грецкие орехи?

– Видела.

– Скорлупа твердая, без малейшего изъяна, а внутри, в мозгах бардак... Да, жаль мужика. Теперь понятно, отчего он сам все это... Сам решил закончить... Пока до безумия и паралича дело не дошло.

Катя вытащила блокнот и записала – это для комментария, если понадобится: вероятная причина самоубийства – неизлечимая болезнь.

Она решила выпить с Сиваковым кофе, а потом возвращаться в Москву, в главк. В этом деле фактически уже поставлена точка.

И если даже во всем этом и скрыта какая-то тайна, то...

– Екатерина Сергеевна, куда же вы? Бросаете меня?

Следователь Чалов возник возле «Мерседеса», когда Катя уже трогалась с места. Она и не видела, как Чалов подошел.

– Вы куда?

– Назад в Москву.

– Ну и мне тоже надо, еще последний штрих – клиника. Что, в курсе уже? Сиваков проболтался?

– Я в курсе, и теперь понятно, отчего Гаврилов покончил с собой.

– М-да... но мне не все понятно... Ладно, поехали отсюда.

– А как же прокурор области?

– Он уже уехал, черти унесли. – Чалов достал сигареты. – А верх опустить нельзя?

– Можно, только мы так еще не ездили.

– Мы – это кто?

– Я и моя подружка Анфиса, кстати, та самая, которая и познакомила меня с Полиной Каротеевой.

– А, ну, со мной можно и в открытой машине показаться. – Следователь Валерий Чалов улыбнулся – за эти два дня Катя впервые увидела, как он улыбается. Сейчас он походил уже не на Смоктуновского в роли Деточкина, а на Смоктуновского в роли Деточкина, игравшего Гамлета на сцене народного театра.

Он потянулся к приборной панели, и вот уже крыша машинки бесшумно поехала вверх, назад и...

– Так-то, – Чалов закурил.

«А сигареты «Друг»?»

– Видели девушку Гаврилова? – осведомился он. – Вы вот наблюдательная особа, а даже не поинтересовались, отчего это я ее вызвал после судмедэкспертизы, уже фактически когда опознание не проводится.

– Я подумала... а правда, почему?

– Посмотреть хотел, что за птица. – Чалов затянулся. – Райская птичка... Ни слезинки не проронила. Честное слово, «у ней и бровь не шевельнулась», такая выдержка... Литте – я ее спросил, она сказала, что это по бывшему мужу фамилия, гражданину Эстонии.

Они ехали уже по автостраде.

– А где эта клиника? – спросила Катя. – Я по Москве не очень езжу, понимаете?

– Так учитесь, тренируйтесь, – Чалов посмотрел на часы. – У них несколько филиалов, мне нужен тот, что на Пречистенке, поедем через Садовое.

Катя вся сосредоточилась на дороге. И Чалов это понял, практически весь остальной путь он молча курил. С открытым верхом путешествовать в жаркий летний день приятно, но не по загруженной столичной автостраде, где пыль и копоть. Катя жалела, что не держит в «бардачке» шелкового платка. Потом – то ли она скорость прибавила, то ли ветер поднялся – в ушах стало свистеть, и в лицо ударила упругая волна, выбивая из глаз слезу. Свернули на затененную домами Пречистенку, и сразу как-то стало легче.

– Вот это здание, – Чалов указал на серый особняк, снова глянул на часы. – Вот черт, прямо в обеденный перерыв, у них тут сейчас пересменок до трех... Черт, никогда не везет!

Медленно поползли по Пречистенке к Кропоткинской.

– Ну что, значит, вас в прокуратуру подбросить, Валерий Викентьевич? – сухо спросила Катя.

«Долго я еще буду с тобой кататься? У меня тоже дела, знаешь ли...»

– Да нет уж, потом сюда по пробкам в три возвращаться... А, идея, можно перекусить и заодно... Давно в музее не были? Пикассо посмотреть хотите?

– Пикассо?

В это время, двигаясь вниз по Волхонке, они достигли Музея изобразительных искусств, опоясанного в три ряда гигантской очередью.

– Ну да, выставка, вся Москва вот уже неделю ломится.

– Но тут до вечера можно стоять, а мне надо в главк, и вам тоже...

– Вы вообще давно работаете? У вас какое-то странное отношение к службе, коллега, – следователь Чалов изрек это строго, словно упрекал. – Фанатики утомляют.

– Я не фанатик службы, но...

– Этот день уже сделан. Вы разочарованы, потому что это обычное самоубийство, а вы ждали какой-то небывалой сенсации и расследования, а я... просто потерял два дня зря, при том что в производстве у меня семь многотомных дел, по трем из которых уже вторая за год отсрочка кончается. Поговорить с лечащим врачом Гаврилова и написать в результате еще одну формальную бумажонку тоже не вышло, так что же? Торчать в кабинете, где все обрыдло? Бросьте, коллега, вы же тоже мечтаете передохнуть.

– Но тут такая очередь, тут можно до ночи...

– А кто вам сказал, что я позволю нам стоять в очереди? Закройте машину.

Катя вышла, захлопнула дверь и...

– А верх?

Она забыла опустить крышу! Чалов смотрел на нее, явно потешаясь.

И повел ее вдоль длиннющей очереди в направлении Знаменского переулка, туда, где сбоку в здании музея – выход. Через этот «выход» они и вошли, Чалов показал стоявшей на посту девушке-полицейскому свое удостоверение:

– В обед вырвались выставку посмотреть.

– Проходите, касса – за гардеробом, – девушка улыбнулась.

Вот как, оказывается, легко проходить в музеи по служебному удостоверению!

– Сначала перекусим в буфете, ладно? – Чалов произнес это почти умоляюще. – Я с пяти утра сегодня на ногах.

И Катя смягчилась. Ну, прокурорский... ну ты и жук, а я тебя еще занудой считала...

В музейном буфете мало народа, все сюда не есть пришли, а смотреть выставку Пикассо. Катя и Чалов набрали бутербродов и по чашке кофе. Катя заметила, что Чалов иногда смотрит на часы.

– Привычка, а ну их к черту, – он заметил ее взгляд, снял часы с запястья и убрал в карман пиджака.

А затем, отдав билеты смотрительнице, они поднялись по мраморной лестнице, по обеим сторонам которой красовались огромные рекламные щиты приехавшей в Москву выставки Пикассо.

В залах и на галерее, где демонстрировались картины, – не протолкнуться. Мягкий свет, льющийся с потолка, негромкое жужжание голосов, и все эти такие разные полотна...

Катя забыла про Чалова и одновременно, забыв о нем, чувствовала к нему благодарность – когда бы она выбралась сюда... Про выставку она слышала в новостях и еще подумала, надо бы обязательно сходить, но...

Свет и цвет...

От полотна к полотну...

Из зала – в зал...

И тут тоже скрыта тайна... в этих картинах...

– В юности я был страшный консерватор, занудный тип.

Катя оглянулась – тут он, прокурорский, никуда не делся, стоит за ее спиной и тоже смотрит на портрет жены Пикассо балерины Ольги Хохловой.

И точно угадал, подслушал те ее мысли!

– Признавал лишь классическую живопись. А теперь, чем старше становлюсь, тем больше мне нравится современное искусство. Новые формы, новые идеи, весь этот хаос и бред, шизофрения... Вот тут она изображена с портретной точностью – его жена, а вон на той картине уже с головой старой лошади... Не в этом ли сюрприз счастливого брака? Забавно, правда? А вот это он написал свою любовницу Дору... Глазастая бабенка... И это тоже был счастливый многолетний союз, пламенная страсть, а потом он ее законопатил в психушку, где ее лечили в том числе и электрошоком. И вот вопрос – кому верить в этой жизни? Мужьям и любовникам?

– Коллегам по работе, – ответила Катя.

– Браво, девушка, простите, я невольно подслушал.

На этот раз они оглянулись оба и увидели очень высокого седовласого мужчину лет за шестьдесят. В синих брюках, в полосатой рубашке от Пола Смита, в бархатном блейзере песочного цвета он смахивал на иностранца. Его элегантный дорогой парфюм окутывал его, как облако (Катя едва не расчихалась, когда он подошел поближе).

– Ставьте его почаще на место, это ему полезно, – мужчина улыбнулся. – Ну, Валерий, что же ты меня не знакомишь?

– Это мой дядя, Ростислав Павлович, а это моя коллега из областного ГУВД Екатерина Сергеевна.

– Очень приятно познакомиться, – Ростислав Павлович поцеловал Кате руку, еще шире улыбаясь. – Прелестно, прелестно... Валера, надо же так встретиться на выставке... Впрочем, милая Екатерина Сергеевна, это так похоже на моего племянника – вместо того чтобы проводить очные в «Матросской Тишине», взять и завернуть экспромтом на выставку. Ведь неожиданно все получилось, правда? Кстати, про тюрьму – Тоцкий Марк Анатольевич рвет и мечет, ты не даешь ему клиента защищать нормально, как полагается.

– Встретишь его у себя в коллегии, передай, что я его не только из дела уберу, но и вообще с лестницы спущу, если он мне снова станет финты свои кидать.

Катя насторожилась – Марк Тоцкий являлся известнейшим в столице адвокатом, имя которого то и дело мелькало в СМИ в самых громких процессах. «Встретишь его у себя в коллегии...» Значит, дядя следователя Чалова тоже адвокат?

– Валерий, я сколько раз тебе давал хорошие советы? Но ты их, видно, пропускаешь мимо ушей. Но не будем тут о делах, – Ростислав Павлович снова мило улыбнулся Кате. – Примете старика в свою компанию?

– Будем очень рады, – ответила Катя.

И они бродили дальше по выставке втроем. Ростислав Павлович оказался чрезвычайно интересным собеседником и галантнейшим кавалером. Катя начала даже слегка кокетничать с ним. Стычка по поводу адвоката Тоцкого оказалась забыта, и дядя и племянник болтали и шутили. Кате стало как-то уютно, и о возвращении в главк на работу она даже и не помышляла. А почему бы и нет? Отчего не отдохнуть – вот так? Целыми днями она как белка в колесе, а люди развлекаются – ходят на выставки, сидят в летних кафе, загорают.

– Вы только подумайте: Пикассо – ниспровергатель авторитетов, такой революционный, продвинутый, как сейчас говорят, и уже антиквариат. Да, да... Пикассо антикварен, каков парадокс, – рассуждал Ростислав Павлович. И голос его звучал по-адвокатски «жирно», и жесты казались изящными и тщательно отрепетированными перед зеркалом. – Нашу встречу надо отметить, простите старика, но я вас так не отпущу, – уже на выходе с выставки стал настаивать Ростислав Павлович.

Чалов достал из кармана пиджака часы и вернул их на руку.

– Дядя, я пас, у меня еще дела. Вот, может, Екатерина Сергеевна...

– Мне тоже надо на работу возвращаться, извините, очень жаль, – Катя покачала головой.

– Опять в Ясногорск поедешь? – спросил Чалова Ростислав Павлович.

– Да нет, мы как раз оттуда.

– И что, все закончено там?

– Ага, постановление об отказе в возбуждении дела.

– Такой молодой этот Гаврилов, – произнес Ростислав Павлович. – И надо же, такой страшный конец.

Катя посмотрела на него – вы в курсе? Хотя о чем это я, об этом же вчера в новостях передавали... то есть сам факт, что Гаврилов умер, но то, что он покончил с собой, повесился... Правда, адвокаты – как следователи, порой они знают даже больше, чем ФСБ со всеми ее возможностями.

– От него многого ждали и продвигали его... так активно двигали... Все надеялись, что со временем он... А он так всех подвел, так смалодушничал, – Ростислав Павлович усмехнулся. – Помнишь, я как-то рассказывал о том старом деле... Столько лет уже прошло, и сам я в том процессе не участвовал, но... но кое-что слышал... в том числе и о нем, о Валентине Гаврилове. Так вот это как раз черта его характера – малодушие...

Катя внезапно пожалела о том, что отказалась продолжить знакомство с «дядей». О чем это он там «слышал»? Но не говорить же сейчас – знаете, я передумала, я бы с удовольствием выпила шампанского!

Но и под занавес дядя Ростислав Павлович повел себя как настоящий кавалер.

– Валерку мы отпустим, ему вечно некогда, у него дела, а вас я подвезу куда скажете – на Огарева, на Петровку, 38, на Житную к министерству?

Катя засмеялась – ах, какие романтические адреса, надо же, спасибо вам, дорогой адвокат, что не в Бутырскую тюрьму и не в институт Сербского на психиатрическую экспертизу. Она смеялась, скрывая дикую досаду!

– К большому сожалению, и тут вынуждена отказаться, я сама за рулем.

Катя указала на «мерс»-коробчонок, послушно ждавший на противоположной стороне улицы.

– О, очень оригинально, компактная модель для города, – похвалил дядя Рослислав Павлович. – Ну а это вот моя машина.

Недалеко от «мерса» Кати стоял роскошный «Бентли» серебристого цвета с тонированными стеклами.

Катя оглянулась на следователя Чалова.

– До свидания, коллега, – сказал он. – Удачи вам.

Глава 15

СЕСТРА И БРАТ

Когда во втором часу ночи Перчик – Наталья Литте открыла ключом дверь собственной квартиры, он уже ждал ее там. Сидел в комнате – в кресле в углу. Шторы плотно задернуты, верхний свет погашен, и только круглая напольная лампа...

Их тени на стене, на светлых обоях.

– Явился все-таки? Явился – не запылился.

– Где ты была? Чего так поздно? От тебя разит, как из бочки... Ты что, опять пьяная?

Перчик оперлась плечом о косяк, от нее пахло алкоголем, потому что в баре... и в том, другом баре... и в третьем, на бульварах, она... Она входила, плюхалась за столик, а иногда просто зависала надолго у стойки, потом ловила частника и ехала дальше. И лишь в последнем заведении бармен, заметив, что «девка уже совсем никакая», велел официанту вызвать ей такси «Ангел» – эта услуга предоставлялась клиентам после полуночи.

Он встал с кресла, приблизился, протянул к ней руки. Жест, знакомый с детства, он всегда так делал, когда его что-то тревожило или пугало. Искал у нее... нет, не защиты, она ведь была моложе его. Черт его знает, что он там искал, протягивая вот так к ней руки. Она оттолкнула их от себя.

– Пошел ты!

– Наташка, я сотни раз просил тебя не пить.

– А я... я сотни раз просила тебя... и мать просила тебя... А теперь вот не нужно, ничего не нужно стало. Раз – и все... все закончилось. Слышишь ты? – Перчик двинулась на него. – Ничего не нужно, ты понял? Мы опоздали!

Она яростно пнула напольную лампу-шар, но этого ей показалось мало. Кресло выросло на пути – она отпихнула его ногой, на низком журнальном столе со стеклянной крышкой в дорогих подсвечниках венецианского стекла – свечи (презент Валентина Гаврилова, как и многое в этой тесной однокомнатной квартирке), она схватила их и с размаху швырнула об стену.

Он попытался ее удержать:

– Что ты делаешь?!

Но она, тяжело дыша, с небывалой силой оттолкнула его к окну. Схватила настольную лампу в стиле «Тиффани» и... ему показалось, что она обрушит на его голову и этот разноцветный абажур, и тяжелую кованую подставку, он даже закрылся руками – такое у нее сейчас лицо: дикое, искаженное бешенством, и даже побелели пухлые губы.

Но Перчик грохнула лампу об угол журнального стола, хрустальный графин с коньяком, стоявший на сервировочном столике, полетел в стену, она схватила шелковую подушку с дивана и, запустив острые ногти в чехол, разодрала его... пальцы запутались, ноготь застрял в шелке и сломался, и только тут она...

Она рухнула на ковер среди всего этого разгрома, осколков. Плечи ее сотрясались от рыданий.

Там, в занюханном морге, в присутствии следователя Чалова и прокурора, она не проронила ни слезинки, глаза ее оставались сухими, но что-то жгло, нестерпимо жгло их изнутри уже там... глаза и сердце...

И вот теперь она громко рыдала, спрятав лицо в ладонях, и если бы Чалов и прокурор увидели бы ее сейчас, то, наверное, подумали бы: вот скорбь и горе вырвались наружу, долго, тщательно скрываемые от чужих глаз скорбь и горе от потери близкого человека, друга... может быть, жениха...

Он подошел к ней, присел на пол – широкоплечий, немного неуклюжий, как медведь. В этой квартире среди всех этих дорогих вещей он всегда чувствовал себя неуютно – в своих мятых брюках и клетчатой рубашке. На долю секунды ему показалось: то, что он пытался объяснить ей все это время, донести свои слова до ее души, все сейчас здесь – в ее отчаянном плаче, в громких истерических рыданиях, что подобны ливню после шквала...

– Наташа, Наташенька, ну не нужно... успокойся... я же говорил, что, когда это произойдет, легче не будет... не станет от этого легче ни тебе, ни мне...

– Да ты что? – она отняла руки от заплаканного лица. – Ты что... ты подумал, это я о нем? Я жалею его?!

– Но я всегда говорил тебе...

– Ты только говорил, трепал языком! А теперь все кончено. Кончено, понимаешь ты это? Он ушел от нас... сбежал... Он сдох! Сам сдох! Это ты понимаешь? И все, что я делала, все, что я делала все эти годы, – все это напрасно. Столько усилий, такая комедия, такой театр каждый день, каждую ночь... И все ради того, чтобы дождаться удобного часа... А он умер... Как же я его ненавижу! – Она сунула себе в рот кулак, впившись в него зубами, чтобы не завыть, не зарычать как волчица.

Те, кто знал Перчика в качестве яркой глуповатой блондинки с длинными ногами, пятым размером бюста и силиконовыми пухлыми губками, те, кто порой злословил за ее спиной о том, что она «отчаянно косит под Мэрилин Монро» и вряд ли откажется от леопардовых принтов Дольче и Габбана, даже если они окончательно выйдут из моды, несказанно бы удивились, узрев сейчас эту растрепанную фурию со сверкающими глазами.

– Это твоя вина, это ты меня все останавливал, не давал покончить с ним! Ты тряпка, идиот... трусливое ничтожество! Я стыжусь, что у меня такой брат!

– Наташа, успокойся... да успокойся ты, прекрати орать! Я сказал: истерику свою кончай быстро! – Его переход от вялого бормотания к этому повелительному и властному окрику... грозному окрику, от которого задрожали стекла...

Она поперхнулась рыданием и затихла, замерла.

Тишина в разгромленной комнате. И только хриплое дыхание, запах алкоголя...

– Поднимайся, – он встал сам и протянул ей руку. Когда она уцепилась, легко, одним рывком поднял ее на ноги и сказал: – Садись.

Она послушно села на диван, ноги отказывались ее держать.

Он ушел в ванную, там возился, переставляя склянки в аптечке.

– Вот, выпей... да пей же ты, тебе надо успокоиться, это простая валерьянка.

– А еще что пропишешь мне, доктор?

Он стоял напротив нее – массивный, почти квадратный.

– Может быть, с его смертью ничего не кончается, – сказал он. – Возможно, это только начало.

Она смотрела на него с дивана снизу вверх, потом послушно взяла склянку с валерьянкой и выпила до дна. Из его рук, рук своего брата, что бы она там ни кричала ему прежде в бешенстве и злости, она бы приняла даже яд.

Глава 16

ЗАГЛЯНУТЬ В КОЛОДЕЦ

В парикмахерском кресле сидеть высоко и удобно. И вдруг кресло отъезжает вперед, откидывается, раскладывается, ваша голова запрокинута, и ловкие руки мастера начинают делать легкий массаж головы, втирая в кожу ароматные целебные масла.

Облысение – вещь неприятная, а если еще хочешь нравиться и долго ловить восхищенные взгляды, то... Можно, конечно, обрить голову наголо, как и поступают сейчас все те, кто не желает терпеть на макушке поганую плешь. Голый череп – это даже вроде как сексуально. Глянь, какой красавец, голова как яйцо... Но если все же не брить голову, то приходится посещать парикмахерский салон трижды в неделю и заказывать дорогостоящий комплекс процедур по сохранению шевелюры. Какие-то там ампулы с вытяжкой из конского волоса и что-то еще, и еще, и еще...

Платон Ковнацкий, страдавший, увы, ранним облысением, перепробовал все, что возможно. И ничего не помогло. Рыжеватые волосы его (да-да, когда-то он был рыжий) покидали голову в спешном порядке. И тогда он поступил, как многие лысеющие, – обрился наголо.

И сразу самоликвидировалось столько проблем!

Правда, Гермес... ветреный капризный партнер его по жизни привыкал к этой глобальной лысине с трудом.

Начались даже конфликты и ссоры...

Гермес стал исчезать по вечерам, ездить в Москву и не возвращаться на ночь.

Но и это как-то уладилось – Платон Ковнацкий пошел даже на то, чтобы сделать его полноценным партнером по бизнесу, продав ему часть похоронного дела. Тайком от матери, конечно. Она и так не одобряла эту связь, но терпела и прощала, как все любящие умные матери, считая, что пусть ее любимый сын будет лучше жизнерадостным геем, чем вконец отчаявшимся одиноким неврастеником.

Зато визиты к парикмахеру стали приятным ритуалом, а не той пугающей процедурой, на которой Платон Ковнацкий постоянно узнавал, что проклятая плешь все ширится, захватывая новые и новые участки.

Можно просто расслабиться в парикмахерском кресле и наслаждаться массажем головы.

Итак, мать и ее новый муж отбыли в Киев, он сам их на поезд проводил. Скатертью дорога и совет да любовь...

Вчера вечером получили приятную весть: крупный заказ в соседнем поселке Миусово – в сауне скончался хозяин мебельной фабрики, отгрохавший в поселке настоящий дворец. Не рассчитал силенок мужик, парясь, и схлопотал инсульт. Два года назад он приобрел у Платона Ковнацкого большой семейный участок на кладбище – и вот, что называется, обновил его лично.

Земля, земля, земля ему пухом!

Платон Ковнацкий ощущал, как теплый приятный душ омывает его череп. Парикмахер делал массаж так, что глаза слипались и хотелось спать. Но негоже спать в полдень, когда солнце высоко.

Итак, Гермес уехал хлопотать насчет похорон.

Мать вышла замуж и...

И что же было еще?

Следователь приходил...

Опять приходил следователь – через столько-то лет.

И все потому, что Валька Гаврилов... черт, удавился...

Платон Ковнацкий сел в кресле, выпрямился, и ловкий парикмахер сразу же набросил ему на голову белоснежное махровое полотенце. Платон попросил себе чашку черного кофе без сахара, выпил его не спеша, затем рассчитался на ресепшн, не забыв о чаевых для парикмахера. И пешком (городок небольшой, что же все время на машине да на машине, бензин жечь в такой день чудесный) отправился к себе в похоронный офис.

Он знал, как его окрестили в этом городишке, – Платоша-могильщик. Прозвище давным-давно приклеилось к нему как репей. Да, сейчас он владел похоронным бюро и имел свой пай кладбищенских акций, но кличка эта появилась гораздо раньше. Еще когда он ничем таким не владел.

Платоша-могильщик...

Наверное, теперь в Ясногорске никто уже не знал и не помнил, что кличку эту подарил ему он, Валька... Валька Гаврилов.

Во время летних школьных каникул они иногда ловили бабочек, майских жуков и мотыльков, летящих на огонь абажура на террасе их старой дачи. Валька Гаврилов всегда топил эту свою добычу в пожарной бочке с водой. А он, Платон, зарывал пойманное насекомое в землю, даже если оно еще трепыхалось и било крыльями, сучило лапками. И чтобы оно уже никогда не выбралось наружу из своей могилки, он всегда наступал на это место, утрамбовывая ногами землю.

Платоша-могильщик...

Нет, нет, нет, мертвецов Платон Ковнацкий не боялся. И даже та скверная метафора, которую вдруг ни с того ни с сего вспомнил пьяненький городской чиновник на свадьбе его матери... Что-то насчет пушкинского «Гробовщика» и его гостей с того света...

Когда все это происходит честь по чести, согласно похоронному ритуалу, когда все это засыпается землей и сверху придавливается могильным камнем – памятником или мраморной плитой, то... им оттуда уже нет возврата.

Как тем искалеченным бабочкам и жукам...

И лишь полустертые надписи на памятниках напоминают о них.

Но когда нет ни могильных плит, ни надписей, то...

Платон Ковнацкий шагал по родному Ясногорску – мимо аптеки, мимо витрин новой кофейни, мимо супермаркета, мимо мебельной фабрики, владельца которой в эту самую минуту законопачивали в дорогой дубовый гроб.

Полуденное солнце грело его лысый череп. И на улице, на воле дышалось так легко, что почти до сердечной боли не хотелось возвращаться в офис.

Эта сердечная боль...

Следователь приходил, интересовался...

Валька Гаврилов умер – сунул голову в петлю и отпихнул ногой... то, что там стояло внизу, – стул, табурет.

Как и тот, другой, надо же... только у того другого не имелось никакого табурета. Он привязал веревку к батарее. Откуда она взялась, та веревка...

Откуда она вообще взялась тогда?!

Кто это помнит?

Гаврилов?

Полина?

Платон Ковнацкий открыл дверь похоронной конторы.

– А, это вы, Платон Григорьевич, а я думала – клиент, – кассир, она же бухгалтер, Вера красила губы. – Директор кладбища звонил – насчет тех участков, вот я записала. Можно я на обед домой? Я быстро, пока вы здесь.

Платон Ковнацкий кивнул – пусть идет, у нее дома маленький сынишка, надо же покормить его. Мать Марианна Викторовна, хоть и была в свое время большой начальницей, тоже вот так сломя голову прибегала в обеденный перерыв, когда он возвращался из школы, и наскоро разогревала ему обед – куриный суп или сырники.

– Я скоренько, – кассир-бухгалтер защелкнула пудреницу и схватила сумку. – До чего же красивая свадьба, счастливая Марианна Викторовна.

Платон Ковнацкий усмехнулся ей вслед: хитрая змея, ведь сама же, разведенка, глаз положила на старика Глотова, когда он только появился в их конторе. А до этого строила глазки красавцу Гермесу, пока не просекла, что он любовник хозяина.

Он прошел к себе в кабинет, опустил жалюзи и включил кондиционер – один в своей похоронной конторе.

Сел в свое удобное кожаное кресло, крутанулся раз, другой, уютно устроился на подголовнике и закрыл глаза.

Ему показалось, что он задремал, сон, навеянный парикмахерским массажем, догнал его здесь, но потом...

Потом что-то разбудило его.

Он встал – ему показалось, что кто-то зашел.

– Здравствуйте, чем могу помочь?

Но зал дорогих похоронных принадлежностей пуст, и кассирша еще не вернулась. И эти траурные венки как яркие пятна на белых стенах, образцы муаровой белой и красной обивки и гробы, гробы, гробы...

А вот у того вообще не было никакого гроба. Когда его труп ударился о воду и они услышали всплеск...

Здесь, в похоронном зале, жалюзи не закрывали окна, и солнце сочилось внутрь, пронзая лучами, как иглами, стекла, стены и крышки гробов полированного дерева.

В гости к Гробовщику, говорите?..

Мертвецы с того света...

А если сам гробовщик... могильщик настолько смел, что не боится, что и сам готов встретиться лицом к лицу и не отвернуться...

Жуки, шершни и бабочки, похороненные в сотнях земляных ямок, утрамбованных накрепко так давно...

Сколько же лет прошло? Сколько лет прошло с того лета?

Трава, и пыль, и окурок в траве...

На обочине машина с открытым багажником...

И солнце, оно садилось за лесом, а потом пришли сумерки, и это, казалось, длилось целую вечность, целую эпоху.

А потом на небе возник месяц.

Прямо над колодцем, словно хотел заглянуть туда, вниз.

Заглянуть туда... Ну что же, он гробовщик, он могильщик, он столько раз потом имел со всем этим дело, не с таким, но с чем-то подобным, если воспринимать все это как некий ритуал, церемонию... Ему не слабо заглянуть туда и сейчас.

Слабо... Это словцо, как часто они его все повторяли, возвращаясь с озера, таща на поводке упирающегося пса, ведя свои новенькие велосипеды, болтая... Слабо, слабо тебе подойти к колодцу и заглянуть вниз?

Слабо заглянуть туда сейчас и увидеть там...

В пустом зале с выставленными напоказ образцами похоронных принадлежностей Платон Ковнацкий сделал несколько шагов, а потом обернулся.

Зеленая трава, взявшаяся неизвестно откуда, доходила ему до щиколоток.

И месяц яркий заливал своим светом луг и проселочную дорогу, развалины фермы, машину с открытым багажником.

Колодец...

До него совсем близко – несколько шагов, и можно опереться руками о бетонный край, нагнуться и попытаться увидеть там, внизу...

Месяц небесный, что утонул, захлебнулся в черной вонючей жиже.

В гости к Гробовщику, говорите?.. В гости к могильщику...

Из той тухлой ямы, откуда давно уже никто не поднимал со дна ни капли в ржавом ведре...

Тот, кто связан, опутан веревкой, не имеет шансов там, внизу, на дне, даже если попал туда еще живым... еще живым...

Никогда, никогда, никогда, слышишь ты, не выбраться оттуда!

Этот колодец... вот я здесь, рядом с ним, кладу свои руки на бетонный обод и заглядываю туда...

Вниз...

Платон Ковнацкий увидел бетонную стену – в сырых потеках и лишаях, и что-то сверкнуло там, внизу, во тьме, а потом какое-то быстрое движение... словно кто-то давно сидевший в засаде, подстерегавший свою добычу, сделал молниеносный бросок и схватил...

Схватил!

Платон Ковнацкий резко отпрянул, но какая-то сила сдавила ему шею, чьи-то пальцы сомкнулись, затем рванули, отгибая его голову назад, и он услышал бульканье и хрип – точно со стороны... что-то потекло по шее... горячее, и лишь потом возникла боль – острая и страшная...

Он рухнул плашмя, уткнувшись лицом в атласную обивку стоявшего на постаменте открытого гроба, о края которого он только что опирался.

Глава 17

КОГДА СОЛНЦЕ ЕЩЕ ВЫСОКО

Старая бетонная дорога – столько раз ее собирались чинить, даже пригоняли бульдозер и грузовик со щебнем. Но, как назло, то в середине лета начинались затяжные дожди, то вдруг, наоборот, из-за суши по всей округе боялись лесных пожаров, то просто в городской казне не имелось достаточно средств, и все потуги с дорожным ремонтом сходили на нет.

Кучи щебня, сваленные на обочине, зарастали травой, а редкие машины, сворачивавшие сюда в надежде срезать себе путь, прыгали на ухабах, попадали колесами в дорожные ямы и в результате петляли, петляли... Что с ними случалось дальше – никто не знал, выбирались ли они когда-нибудь на шоссе или так и оставались в плену бездорожья.

Обочины облюбовала осока, и кусты бузины разрослись так густо, что в некоторых местах дорога шла словно в туннеле, и не видно было, что там, за этими зарослями.

В одном таком месте на дороге играли четверо мальчишек. Их велосипеды валялись в траве, а сами они – по двое, друг против друга – вот уже больше часа караулили, поспорив на шесть гамбургеров из местного «Макдоналдса», с какой стороны покажется первая машина и что это будет за марка.

Проигравшая сторона, то есть двое, должны купить шесть гамбургеров и угостить выигравших – каждому по гамбургеру, и два оставшихся делятся еще пополам. Нехило и довольно накладно. Но играть на этой заброшенной дороге – хоть какое-то развлечение в летний полдень, когда солнце стоит высоко, купаться в озере, полном отдыхающих, мутном от поднятого со дна ила, – обрыдло, да и тащиться туда на великах неохота, потому что ноги устали крутить педали.

– Грузовик пройдет первый и с нашей стороны, – вот уже в который раз объявлял один из мальчишек.

– Джип... вообще любой внедорожник и с нашей, – возражали его приятели напротив.

– Грузовик... и если точно он, с вас еще бутылка фанты.

– Не фига себе! С какой стати?

– С такой, что пить охота, – фанат грузовика смачно сплюнул себе под ноги. – У меня горло уже усохло.

– И у меня тоже усохло.

– Жарища тут, – констатировал самый маленький ростом. – Эй, пацаны, а тут ведь колодец недалеко.

Пауза.

– Скажешь тоже – недалеко.

– А что, далеко, что ли? Чего тут-то стоять, пошли. Он там, – маленький неопределенно махнул рукой куда-то влево за кусты.

– А как же тачки?

– Так мы ж по дороге пойдем – они нас либо обгонят, либо навстречу... Грузовик, а может, вообще «Субару» раздолбанный, тут один такой ездит, я видел, – маленький поплелся к своему велосипеду, поднял его. – Айда, пацаны?

Пауза.

– Ну ладно, – сказал фанат грузовика.

Они забрали велосипеды и двинулись вперед по дороге. Слабый ветерок шуршал в траве, и солнце припекало, а темная стена кустов вдоль обочин становилась все гуще.

– Вообще-то мне мать не разрешает туда ходить, – сказал третий мальчик.

– Да это все чушь, сказки, – усмехнулся четвертый.

– Ничего и не сказки... я вообще слышал...

– Там нет дна, сколько ни...

– Что?

– Там нет дна, сколько ни бросай туда камни.

– Так как же мы тогда воду достанем, чем?

Они остановились. Ощущение такое, что по крайней мере трое оказались рады этой простой идее.

Но самый маленький ростом пацан звякнул велосипедом и...

– Сдрейфили?

– Кто?

– Повтори, что ты сказал?

– Сдрейфили. Думаете, я не знаю, что про этот колодец болтают? Только я не боюсь. Мне не слабо. А вам слабо...

– Повтори, что ты сказал!

– Слабо, слабо, – мелкий прибавил шаг. – Вон он, там – всего-то и пути через луг.

Кусты внезапно кончились, и дорога вывела их на открытое место. Далеко справа они увидели торчащие в поле бетонные столбы и груды битого кирпича – все, что осталось от старой заброшенной фермы. Трава вокруг выглядела густой и нетоптаной – ни тропинок, ни колеи от машин. Сюда никто не ездил и не ходил.

– Эй, постойте! – фанат грузовика (вроде как заводила и командир всей компании) заметно приотстал.

Трое обернулись.

– Не ходите туда.

– Слабо, слабо? – завел свою песню мелкий.

– Заткнись ты! Я сказал – не ходите туда.

Они стояли, стараясь разглядеть, что там, вдали, возле этих развалин. Серая, растрескавшаяся от времени и непогоды бетонная...

И в этот миг мимо них, пыля и сигналя, как фантастический алый болид, на огромной скорости пронеслась...

– Пацаны, это ж «Феррари»! – захлебываясь от восторга, завопил мелкий. – Нет, вы это видели, пацаны?

И тут же, развернув свои велосипеды, они взгромоздились на них и погнали следом за этим нездешним заграничным чудом, глотая пыль, крича и считая, кто кому и сколько должен фанты и гамбургеров.

Прочь, прочь, прочь...

Как можно дальше от этого места.

И кто только мог придумать, что они вообще будут пить эту воду?

Ведь в этом колодце нет никакой воды.

Там только... смерть.

Глава 18

ВОЗВРАЩЕНИЕ ТУДА, КУДА И НЕ ДУМАЛИ ВОЗВРАЩАТЬСЯ

В этот день Катя с утра работала над статьей у себя в кабинете пресс-центра, затем пошла с коллегами на обед в кафе «во флигеле» – в здании Консерватории на Большой Никитской, когда вернулась в главк, решила зайти в дежурную часть, забрать сводки, и вот тут...

Все случилось почти одновременно.

– В Ясногорске убит владелец бюро ритуальных услуг, оперативная группа туда уже выехала, наверняка разборка криминальная, бизнес не поделили, – сообщил дежурный на Катин привычный вопрос: что-нибудь новенькое есть?

И тут же у Кати сработал мобильный.

– Екатерина Сергеевна?

– Да, это я.

– Чалов, добрый день. Вы уже в курсе? Платон Ковнацкий убит. Я здесь на месте, и ваши тоже из УВД. Екатерина Сергеевна, так что там с этой записью на кассете, помните, вы говорили?

– Помню, – Катя растерянно воззрилась на дежурного. – Господи, а почему убийство?.. С какой стати... Валерий Викентьевич, можно я сейчас приеду?

– Долго добираться.

– Я быстро доберусь, обещаю вам!

Из дежурки Катя ринулась к своему шефу – начальнику пресс-центра – и с вестью «в Ясногорске опять какая-то фигня, убит парень, с которым Гаврилов встречался накануне своего самоубийства» начала железной рукой мобилизовывать телегруппу на выезд. У телевизионщиков имелась машина, а свой «коробчонок» Катя, забрав из гаража, еще утром поставила «на прикол» во внутреннем дворе главка.

Телевизионщики снарядились за три минуты как на пожар. И вот уже обе машины мчатся из центра наперегонки в направлении области – после обеда дорога в область еще не столь загружена.

И все же, как ни гнали, конечно же, опоздали капитально. Местоположение похоронной конторы Платона Ковнацкого Катя помнила весьма приблизительно – кажется, площадь городская и там особнячок... прямо напротив скверика и городской администрации. Телевизионщики созвонились с дежуркой Ясногорского УВД и узнали точный адрес. Катя на маленьком «Мерседесе» старалась не отставать и не терять коллег из виду.

Надо же... это надо же...

Но почему вдруг убийство?

И Чалов снова там, ну конечно, ему и поручили, а кому же еще? Он, наверное, и постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по факту смерти Гаврилова не успел вынести, а тут новая история...

Сам позвонил! Это вообще нечто невиданное-неслыханное, чтобы кто-то из них вот так... ну за исключением старика Гущина... Стиль работы прокурорского следователя... Нет, они теперь при Следственном комитете, значит, там вот такой стиль – уважать ведомственную прессу и прислушиваться внимательно ко всем... нет, и версией это не назовешь – ее, Катину, тревогу насчет той сказки про колодец...

Но Чалов, значит, уже как-то связывает то, что сделал Гаврилов, и то, что произошло с Ковнацким? Конечно, связывает – ведь они встречались... и Ковнацкий врал на допросе, так демонстративно лгал...

Кстати, а как это следователь Чалов ее разыскал? Она не давала ему своего телефона... Ну, это в принципе легко, в дежурной части Ясногорского УВД есть все контактные телефоны пресс-центра ГУВД...

Что же это, ему нужна помощь, совет? Катя ужасно возгордилась, на секунду даже позабыв, зачем, собственно, мчится сломя голову в Ясногорск. А он умница – этот следователь из «народного театра», такой интеллигентный, и чувство самоиронии не отмерло напрочь, как у других его коллег, раз сам себя занудой и консерватором называл там, на выставке Пикассо.

А дядька у него просто роскошный тип! Поразительно, но, имея такого родственничка с «Бентли», Чалов не заседает где-нибудь в офисе «Газпрома» на сорок пятом этаже и не околачивается в совете директоров какого-нибудь банка, а как простая рабочая лошадка, сивый прокурорский мерин, пашет на ниве борьбы с криминалом.

Катя, левой рукой намертво вцепившись в руль, правой дотянулась и пошарила в сумочке и достала визитку – черный глянец с золоченым тиснением букв: Ростислав Павлович Ведищев, доктор юридических наук, член коллегии адвокатов... телефоны, в том числе и сотовый, адрес электронной почты...

Там, во дворе музея, когда Чалов их покинул, шикарный дядя-адвокат решил тряхнуть стариной. Распушив свой павлиний адвокатский хвост, он вручил ей свою визитку, причем так уже по-приятельски ненавязчиво, что пришлось дать ему свою визитку. И столько комплиментов успел наговорить, пока они шли к малютке «Мерседесу»: и самой Кате, и ее «комфортабельной» машинке, и ее «тонкому пониманию творчества Пикассо» (вот это уж хватил чересчур).

Но самое-то главное она не узнала – дяде-адвокату что-то известно про покойного Гаврилова. Может, сейчас племянник-следователь этим поинтересуется по-родственному?

Место происшествия они увидели еще издали – главная улица Ясногорска упиралась в площадь, а там уже полно машин с синими мигалками, лента ограждения вокруг того самого особнячка и на противоположной стороне на тротуаре жиденькая, но весьма горластая и любопытная толпа старух.

И все это производило почти комическое впечатление – словно тут снимали кино, и даже зеваки на тротуаре казались какими-то ненастоящими, а ряжеными, точь-в-точь как современная массовка.

«Кого убили-то?»

«Да его».

«Правда, что ли, Платошку-могильщика?»

«Скольким дорогу туда мостил, а теперь сам по ней шагает».

«А сама-то где? Мамаша?»

«Сама теперь мужняя жена, не до сынка, видно, стало».

«Да уехали они вчера... сразу после свадьбы в ресторане».

«А за кого вышла-то?»

«Какой-то нашелся, вроде военный...»

«Все они мафия кладбищенская... Больно хапали много».

«Они все сейчас хапают... Все мало».

«А смерть-то, она не выбирает».

Не ждет...

Смерть...

Жизнь...

Катя, приткнув машину, быстро протолкалась сквозь толпу, показала патрульному свое удостоверение, взошла на крыльцо и открыла дверь похоронной конторы. И сразу все это уличное оживление отхлынуло как волна.

Сюда мы со следователем Чаловым пришли тогда... и там, в первом зале, за столом с кассой сидела женщина...

Вот и она – только не за кассой, а на стуле в углу, трясущимися руками подносит к губам стакан с водой, что подал ей сотрудник уголовного розыска... Он что-то говорит ей тихо, наклонившись, но она, кажется, не слышит его, она в шоке, до сих пор в шоке от увиденного.

Венки, венки, венки с траурными лентами, как их тут много на стенах, и эти уродливые в своем жизнеподобии пластмассовые цветы.

Сколько народа в следующем зале, точно похоронная процессия собралась. Но это пока еще не похороны, это осмотр места происшествия. И все те, кто тут собрался, прибыли сюда, чтобы делать свою работу.

Гроб на возвышении, как на витрине...

Эксперт Сиваков что-то упаковывает в пластик с гербовой печатью...

Криминалисты местного УВД снимают на камеру...

Снимают на камеру торчащие из гроба ноги и зад... щегольские мужские ботинки, полы пиджака разошлись... пятна на белой шелковой обвивке... рука, судорожно вцепившаяся в ткань с запачканным кровью золотым браслетом часов «Ролекс» и...

Катя отвернулась.

– Рана на шее почти семнадцать сантиметров, очень глубокая, горло ему буквально вспороли.

– Это сделано ножом?

– Хотел бы я взглянуть на этот нож, Валерий Викентьевич.

Тон эксперта Сивакова деловит и слегка удивлен. Тон следователя Чалова деловит и...

Катя увидела его в самом эпицентре – с кейсом на коленях, на котором он разложил свои бумаги, в данный момент – протокол осмотра места происшествия, ни с чем не перепутаешь этот бланк болотного цвета. Только вот восседал он на гробе – роскошном полированном образце с дубовой крышкой, приспособленном сейчас в качестве скамейки.

– Валерий Викентьевич...

– А, вы, быстро вы... с такой скоростью по нашим дорогам ездить не годится.

– Я вместе с нашими телевизионщиками приехала.

– Не за рулем, значит?

– За рулем, на своей машине.

– Лихо вы. А тут вот какая петрушка без нас приключилась.

Катя старалась не смотреть на Платона Ковнацкого. Только вчера он принимал их... там, за дверью своего кабинета, где сейчас работают оперативники. И суток еще не прошло и... уже ничего человеческого в этом лице.

Сколько же крови тут...

– Напали на него сзади, – сказал эксперт Сиваков.

– Что же это он, так вот стоял и ждал? – Чалов задавал вопросы, не отрываясь от своей следственной писанины.

– Уж не знаю... Нападение сзади, а рана нанесена слева направо, вот тут слева лезвие вошло на большую глубину.

– То есть он даже не успел обернуться? – спросил Чалов. – В спецназе приемам учат, как бесшумно снимать часовых. Не столько сила, сколько ловкость... и расчет...

– У него синяк под подбородком, ну-ка... – Сиваков полез к мертвецу. – Если тут был контакт с рукой нападавшего... сейчас проверим и все, что можно, возьмем для исследования. Итак, Валерий Викентьевич, диктую...

И он начал размеренно диктовать, а следователь Чалов записывать – иногда он вставал, они осматривали труп вместе, затем он снова возвращался на свою «скамейку» и писал дальше.

Катя отошла и прислонилась к стене. Как весь этот замедленный темп не похож на темп работы оперативников, полковника Гущина, например. Им не нужно заполнять кучу следственно-процессуальных документов. Они вечно в движении, в поиске, а тут монотонная бумажная работа.

Прошел час.

Потом еще сорок минут.

Но это оказалось кстати – потихоньку Катя успокоилась и начала воспринимать окружающую обстановку менее трагично.

Успокоилась за это время не только она одна.

Следователь Чалов вручил протокол одному из оперативников и велел «ознакомить понятых» – оказалось, те сидят в кабинете Платона Ковнацкого.

– Ну и каково ваше мнение?

Катя с удивлением поняла, что Чалов спрашивает это у нее.

– Даже не знаю, что и сказать.

«Говори же, идиотка, ведь он интересуется твоим мнением... В кои-то веки руководитель следственно-оперативной группы оказывает такое невероятное доверие ведомственной прессе! Не молчи, как истукан!»

Катя старалась внешне ничем не выдать своего волнения.

– Конечно, все это, возможно, и не связано... Вполне вероятно, что всему причина – бизнес. Корыстные мотивы... разборка или же дележ денег, но... у меня из головы не идет то, что Гаврилов приезжал к нему накануне самоубийства, и то, как он, Ковнацкий, вчера нам с вами врал об этом посещении!

– Вот и у меня тоже из головы эти факты не идут, – сказал Чалов. – От гавриловского дела какой-то осадок остался... абсолютная незавершенность, хотя вроде причина самоубийства найдена – его болезнь... И у вас тоже это ощущение, да? Поэтому я вам сегодня и позвонил. Я сюда сегодня в местный розыск приехал, они для меня медицинскую карту Гаврилова изъяли – по месту жительства, хотя он тут и не жил и в больнице никогда не лечился, но по закону я обязан изъять все медицинские документы... Едва приехал, а тут такое ЧП. Это только в фильмах, когда труп обнаруживают, потом сразу смена кадра и уже машинки с мигалками, и все вроде как давно делом заняты. А мы как сюда примчались, такую картину застали – дверь офиса настежь, его кассирша Ускова у крыльца в истерике бьется, орет: «Зарезали его, ой зарезали!» – а кругом одни старухи... и некоторые уже туда, внутрь лезут... глядеть... В общем, мрак кромешный.

– Значит, его кассирша обнаружила?

– Да, говорит, что с обеда вернулась. Со времени смерти на момент начала осмотра прошло не более полутора часов. Вчера, когда мы с вами сюда приезжали, она ведь тоже на обед отлучалась.

– Я не помню, – честно призналась Катя.

– А я запомнил, когда мы разговаривали в кабинете, она заглянула и сказала, что идет на обед. Мы уходили, а она еще не возвращалась, не торопятся они тут, в Ясногорске.

Катя попыталась напрячь память – нет, этот эпизод она точно пропустила, вот то, что кассирша встретила их, когда они вошли, и спросила «чем могу помочь?»... Нет, это поинтересовался продавец или менеджер... высокий такой блондин с искусственным загаром, даже странно, что такие типы в похоронных бюро трудятся, а не «спасателями Малибу».

– Я помню похоронного агента, он тут был в зале... высокий такой, молодой, а где он?

– Сейчас узнаем. – Чалов жестом подозвал оперативника, которому отдавал протокол осмотра «ознакомить понятых», проверил подписи, подписал сам. – Эта кассирша... она в себя-то хоть пришла?

– Так точно, – доложил местный ясногорский оперативник, – очухалась. Валерий Викентьевич, а вам прокурор уже два раза звонил – через нашу дежурную часть вас разыскивает, у вас телефон сотовый не отвечает.

– Я его выключил, чтобы от работы не отвлекал. – Чалов сделал Кате жест, мол, подождите минуту, включил мобильный и набрал номер в одно касание.

С прокурором области он говорил кратко, так что сразу стало ясно – следователь Следственного комитета фигура ну совершенно самостоятельная. «Да, конечно, я приму это дело к своему производству», – донеслось до Кати.

И она подумала: хоть какая-то хорошая новость за этот день!

Глава 19

«Я ОБЯЗАН ПРОВЕРЯТЬ ВСЕ»

– Еще раз спасибо, что вы приехали так быстро, – «покончив» с прокурором, следователь Чалов обернулся к Кате. – И согласились помочь, уже помогаете... Радует то, что у нас с вами схожая оценка фактов – я имею в виду посещение этого места Гавриловым. Но... как бы интересно и загадочно все это ни выглядело, я обязан проверять все. Все версии этого убийства.

Катя кивнула – естественно, кто в этом сомневается? Вы же следователь, коллега. Ее одновременно порадовало, что он особо подчеркнул, что «она уже помогает», но вместе с тем это его «я обязан»... Полковник Гущин и парни из розыска в этом случае всегда бы сказали «мы». Но таковы, уж верно, прокурорские.

– Итак, потерпевшего обнаружила Вера Ускова. Сейчас мы ее допросим, что она видела. – Чалов двинулся в первый зал похоронной конторы.

Катя шла за ним – помогать так помогать... Только вот в чем?

Кассирша сидела все там же на стуле в углу, но успела уже взять себя в руки и даже припудрить лицо.

– Вера Павловна, – обратился к ней Чалов, и дальше последовала вежливая церемония представления и шуршания бланками протокола допроса.

– Но я же ничего не знаю, меня тут не было!

– И тем не менее вы важный свидетель.

Церемония заполнения «шапки» протокола. Размеренный тон Чалова успокаивал кассиршу Ускову. Катя, усевшись на кожаный диван для клиентов конторы, разглядывала ее: средних лет, обручального кольца на пальце нет, одета соответственно обстановке – в черный деловой костюм.

– Давно здесь работаете, Вера?

– Четыре года. Что теперь будет, даже не знаю... Как же без Платона Григорьевича? Все рухнет, работу теперь потеряем, – кассирша покачала головой. – Главное, меня тут не было, я пошла на обед домой. У меня маленький сын... один... Сейчас лето, куда его девать? Так в школе весь день, пока я тут, а сейчас лето... Я отлучилась на обед, а когда вернулась... этот ужас... он там лежал лицом вниз в этом гробу... это наш лучший образец... господи, что я говорю, – она снова всхлипнула.

– Во сколько вы ушли на обед?

– Без малого в час, может, без четверти, без десяти, мне тут недалеко, я на Первомайской живу.

– А вернулись вы?

– В два часа. Он меня сам отпустил, понимаете, у нас днем не так много клиентов – обычно приходят заказывать все для похорон или с утра, или же во второй половине дня.

– Офис ваш большой, а где же все сотрудники?

– У нас маленький коллектив. Менеджер-консультант – он же и помощник Платона Григорьевича, я, и еще Глотов Владимир Тихонович – наш охранник, и... ну и мать Платона приезжала довольно часто. Она большой специалист, понимаете, давно в этом бизнесе, когда еще это и бизнесом не называлось... Она возглавляла городской отдел ритуальных услуг при администрации, а до этого в исполкоме.

– И где же все эти лица в разгар рабочего дня? – повторил свой вопрос Чалов.

– Гермес на заказе работает...

– Кто, простите?

– Менеджер-консультант, простите, его фамилия Шурупов, но хозяин всегда звал его так, и он сам себя называет – Гермес. Я ему как-то высказала, что клички – это для диджеев ночного клуба, а не для похоронного бюро, так он мне просто рассмеялся в лицо. Хозяин ему слишком много позволяет... позволял, но это и не удивительно, потому что они оба...

– Одну минуту, понимаете, я пишу протокол. Не надо перескакивать с темы на тему... а то мы очень долго все это будем делать – писать... Понимаете? Итак, про сотрудников в разгар рабочего дня.

– Так я и объясняю, – слезы кассирши высохли разом. – Все разъехались. Мать хозяина вышла замуж в воскресенье. Это в ее-то возрасте! И они с Глотовым уехали в свой медовый месяц.

– Глотов – это ваш охранник?

– Угу, он у нас недавно. Пенсионер военный. Я думала, что толковый мужик, – кассирша Ускова вздохнула, – но оказался слишком даже толковый. Мадам Ковнацкая старше его, но это Глотова не остановило. Интересно, кому теперь все это достанется? Ей и достанется, и ему, он ведь теперь ее муж законный. Если только судиться им не придется с...

– А теперь вернемся к «потому что они оба», – оборвал ее Чалов.

Катя слушала, как он ведет допрос. Не так, как опера, тем надо все скорее узнать, и они «схватывают на лету», выжимая максимум информации в кратчайший отрезок времени. А этот подчинен своему протоколу: вопрос – ответ. Следователи скованы процессуальными рамками и всегда, даже во время первоначальных следственных действий, помнят, что все эти бумажки... протоколы со временем засветятся в суде, и там их будут изучать и зачитывать до дыр – защитники, обвинители и судьи.

– То есть? Ах, вы об этом спрашиваете? Да, да, хозяин ему позволял слишком много, но если учитывать их особые отношения...

– Особые отношения? Между Платоном Ковнацким и его менеджером Шуруповым по прозвищу Гермес? В чем же они заключались?

– В этом, что они путались. Он с ним... с парнем, Гермес-то молодой, и красавец... Слушайте, а я же вас вспомнила! – Кассирша Ускова сплеснула руками. – Я же вас видела.

Следователь Чалов поднял голову от протокола.

– Да?

– Вчера вы приходили сюда, и вот девушка тоже, ваша коллега... То-то я смотрю – лица знакомые. Я во всем этом кошмаре совсем растерялась... Смотрю и никак вспомнить не могу... вас обоих.

– Вам надо успокоиться, – вежливо сказала Катя. – Конечно, мы понимаем, в каком вы сейчас состоянии. Вернуться с обеда и увидеть все это.

– Внимательно слушаю вас, продолжайте, – Чалов снова приготовился записывать.

– С ним, понимаете? Я думала сначала – это так, неприличный анекдот, но они... увы, это не анекдот, они живут вместе. Платон дом построил новый на месте старой родительской дачи. И они там устроились вдвоем, точно молодожены. А мадам... она осталась в квартире, в центре города. И она даже слова поперек не сказала. Уж и не знаю, чего тут больше – слепой материнской любви или попустительства. Даже страшно... у меня вот тоже сын растет. И не дай бог... В целом-то, конечно, Платон – хороший человек был, по крайней мере для нас, его сотрудников. Платил всегда аккуратно, и насчет больничных там... хотя мы... я никогда этим не злоупотребляла. Так что вся эта его «голубизна», она как-то мало трогала меня лично... Пока не появился этот наглый тип. Он же такое влияние на Платона имел, что тот... тот уступил ему часть доходов.

– По этой фирме? – спросил Чалов.

– И по фирме, и по кладбищу, они с матерью владели вторым городским... а теперь там доля этого красавчика образовалась. Я почему знаю, потому что через меня вся налоговая документация идет. Так вот он там уже в совладельцах записан.

– И, по-вашему, теперь при дележе наследства не все достанется матери Ковнацкого?

Кассирша кивнула довольно мрачно. Катя в душе поаплодировала Чалову – мастер, что говорить. Три главных вопроса – и столько информации на «протокол», и не надо, оказывается, ничего «схватывать на лету». Выходит, чему-то и розыск доблестный может у следствия поучиться.

Хотя вся эта информация пока что относится к тем, другим версиям убийства, а не...

Стоп, но в связи с посещением этого печального места Гавриловым перед его кончиной пока что и версии никакой толком еще не озвучено. Даже не выдвинуто.

Так, одно лишь смутное ощущение: тут что-то нечисто.

– Извините, что перебью вас. Примерно неделю назад сюда, в офис, к Платону Ковнацкому приходил мужчина. Не клиент. – Катя не могла так долго ждать!

– Я не помню, у нас немало народа побывало за эти дни. – Ускова повернулась к Кате.

– Он приехал на машине с шофером.

– К нам почти все на машинах приезжают.

– Они беседовали.

– У нас многие рыдают тут, приходится в чувство их приводить, прежде чем они образцы по каталогу начинают выбирать.

– Вот этот мужчина, – следователь Чалов, не проронивший ни слова в ходе этого женского диалога, достал из кармана пиджака снимок.

Снимок висящего в петле мертвеца. Самый первый снимок, сделанный в квартире на месте происшествия, когда они – следственно-оперативная группа – только вошли, еще ничего там не трогая, не осматривая, еще не обрезая веревки.

Реакция кассирши... Кате показалось даже, что если Чалов рассчитывал именно на такую ее реакцию, то это... это запрещенный прием в работе с очевидцами.

Ускова наклонилась над снимком, глаза ее расширились, щеки снова побледнели – любопытство, ужас... Она сразу узнала Валентина Гаврилова, несмотря на то что в его лице, как и в лице Платона Ковнацкого там, в зале с запачканным кровью полом, уже мало осталось узнаваемых черт.

– О боже...

– Так он был здесь?

– Да, да... дня за три до свадьбы мадам.

– И они беседовали с Ковнацким?

– Да, да, вдвоем... там, в кабинете.

– Но вы слышали, о чем шла речь?

– Я... нет, я не слышала.

– Но вы слышали, о чем шла речь? – повторил Чалов.

– Я... какой ужас, кто же его так... И его тоже убили, как и хозяина?

– О чем они говорили между собой? – в третий раз спросил следователь Чалов.

– Я поняла, что он знакомый Платона... Он, Платон, когда увидел его, выглядел не то чтобы удивленным, но... он сказал: «Сколько лет, сколько зим, Валя, какими судьбами?» Они сразу прошли туда, в кабинет. А я подумала, что раз он не клиент, а приятель... у меня как раз чайник вскипел, и я сделала им кофе, поставила чашки на поднос. Я услышала только несколько фраз. Этот человек, которого хозяин назвал Валей... у него был такой голос... и это так не вязалось с его обликом, таким приличным, лощеным... его костюмом... Я услышала, как он сказал: «Кто-то копается в старом дерьме... Не с твоей ли подачи, Могильщик? Не ты ли начал болтать?» А хозяин ему – «то дело прошлое» и...

– И что?

– И он распахнул дверь, а там я с подносом и чашками. И он... он взял у меня поднос. И мне пришлось уйти оттуда. А этот тип бросил мне вдогонку что-то вроде – занятный дизайн у вас тут... богатство выбора – вот что особенно впечатляет.

– В смысле?

– Он на наши образцы указывал... на гробы. И засмеялся неприятно так. Над такими вещами вообще-то не смеются, понимаете?

Глава 20

ИЗ ОКНА ТРОЛЛЕЙБУСА

– Мам, ты куда сегодня? Как всегда, на рынок и потом прогуляешься? – спросил сын по телефону утром.

И Светлана Сергеевна Дынник – в прошлом судья и член судебной Коллегии, а ныне пенсионерка – ответила: «Да, сынок».

Собралась, оделась, но не взяла с собой вороха полиэтиленовых пакетов, которые обычно напихивала в дамскую сумку, чтобы в магазине или на рынке «не платить за дурацкий мешок».

У дома на остановке она села в маршрутку, идущую на Ленинский проспект. И по пути начала прикидывать – где же в их районе ближайшая церковь?

Даже выйдя на пенсию, Светлана Сергеевна считала, что не дошла еще до той стадии, когда женщины ее возраста, ее образования, положения и круга начинают вдруг интересоваться всеми этими делами – звонить друг другу и спрашивать: «А когда родительская?», «А когда вербное?» или откровенно хвастаться: «А я, знаешь, в церковь заскочила по дороге, свечки поставила, так вот там такая энергетика...» И вообще «попы стали все сплошь молодые и образованные» и «сегодня в церкви было на удивление много народа».

Но это она считала раньше, и когда ей говорили об этом подруги – в основном вдовы, уже успевшие схоронить мужей, – она сочувственно кивала, поддакивая, а про себя думала: «Бедные, а что им остается делать?» Со своим мужем она развелась много лет назад и редко о нем вспоминала, вычеркнув эту страницу из жизни.

И другую страницу, как ей казалось, она тоже жирно зачеркнула, замазала краской. Но неожиданно запретная картинка начала проступать, и слова...

Слова, что повторяли все они...

В суде...

И не только в суде...

Он ей позвонил и сказал...

Адвокат позвонил судье...

Ростислав Ведищев – ей, Светлане Дынник, через столько лет, словно с того света.

Но он же не умирал.

Умирал-то не он.

Умерли другие...

И вот сейчас, в это утро, когда позвонил сын и когда за окном все обещало восхитительный летний день во всей своей сияющей солнечной наготе и безмятежности, Светлана Сергеевна Дынник решила отправиться в церковь.

Сколько раз ее подруги твердили, что «там становится легче» и «что-то словно отпускает».

Что отпускает?

Что отпускает там и почему?

Добравшись до Ленинского проспекта, Светлана Сергеевна дождалась троллейбуса номер 62 и, только усевшись сзади в пустом салоне, поняла, что совершила ошибку. Мысленно представив проспект, она не обнаружила там церквей. Может быть, просто не знала, потому что никогда не ходила прежде? У Первой градской больницы есть что-то похожее на часовню...

Вспомнила, если проехать на Якиманку – там красивая старая церковь, как раз напротив французского посольства, говорят, что на Пасху туда ходит дипкорпус.

Какая разница куда?

И что она там, интересно, станет делать? Купит свечки и поставит? Возьмет и напишет в записочках «за упокой»... Но ведь самоубийц не поминают...

И там, куда они попадают, уже никого не интересует степень их вины... С этим следовало разбираться раньше – в суде... А там, куда они попадают после, они прокляты, и никого уже не интересует, по каким причинам они лишили себя жизни.

Но ведь налицо разные причины...

Но и с этим следовало разбираться раньше.

Кому? Судье?

А что это вообще такое – судья?

«Господи, прости меня, – неожиданно для себя подумала Светлана Сергеевна Дынник. – Господи, сделай, чтобы все стало как раньше. И чтобы не было этих ужасных мыслей... как сегодняшней ночью... и таких вот звонков. Все ведь в прошлом. И ты знаешь, что это и было-то всего один раз, всего однажды, потому что я тогда...»

Троллейбус, пытавшийся объехать припарковавшийся на остановке в нарушение всех правил внедорожник, неожиданно резко затормозил. И его дуги соскочили с проводов.

Все произошло, как обычно происходит при таких вот сбоях: водитель чертыхнулся, открыл кабинку, открыл переднюю дверь, оставив закрытыми другие двери троллейбуса, чтобы никто из торопыг-пассажиров не вздумал выскочить на проезжую часть.

И длинные троллейбусные дуги, как усы гигантского насекомого, закачались в воздухе прямо напротив окна, и внезапно Светлана Сергеевна Дынник, не веря своим глазам, увидела...

Уже со сломанными шейными позвонками, затягивая петлю все туже и туже тяжестью своего тела, он висел там. И смотрел прямо на нее, потому что глаза его... вот они закрылись...

Умер, не умерев...

Видел, не видя...

Следил неподвижным взором за ней, застывшей за окном троллейбуса.

Дуги описывали полукруг, плавно вращались...

Машины мчались...

А он качался в своей веревочной петле.

Не тот, о чьей смерти ей сообщил адвокат.

Другой, тот, кто умер гораздо раньше.

И давно уже сгнил в своей безымянной могиле за стенами тюрьмы...

В нос ударила смрадная тяжелая вонь. Наверное, так несло из того чертова колодца, который она не удосужилась тогда посмотреть в натуре, а только на снимках из уголовного дела... Но нет, труп там еще не успел разложиться до такой степени... Но вода уничтожила все улики, и это так облегчило задачу...

Водитель троллейбуса, пытавшийся за тросы поставить на место «башмаки» дуг на электрические провода, с удивлением увидел, как по пустому салону мечется прилично одетая женщина с дорогой сумкой и аккуратной прической и колотит в среднюю дверь с криком: «Выпустите меня, я хочу выйти!!»

Он отвернулся, занятый своей работой, – через минуту поедем, подождите, до чего же нервные люди эти пассажиры.

Глава 21

КОМПАНЬОН

– Валерий Викентьевич, там этот похоронный агент приехал, компаньон Ковнацкого.

Когда новость сообщил один из оперативников, следователь Чалов после допроса кассирши проводил блиц-совещание с коллегами из Ясногорского УВД. Тело в черном пластиковом мешке уже грузили на носилки.

Катя решила взглянуть на «компаньона» повнимательней. Чалов попросил кассиршу Ускову позвонить ему и сообщить об убийстве – отчего-то не захотел поручать это полицейским, может, ждал реакции на звонок. И она последовала – Гермес (он же гражданин Иван Шурупов), несмотря на то что в это самое время он вроде как организовывал чьи-то похороны, расхохотался: «Это что еще за приколы?»

Однако появился он в конторе буквально через полчаса и, когда убедился, что это не розыгрыш, увидев машины с мигалками, людей в форме и все увеличивающуюся толпу зевак на площади, повел себя...

«В общем, почти все они так себя ведут, когда им говорят про это, – подумала Катя. – Реакция свидетеля... Только у каждого что-то свое на уме и в глазах тоже».

– Что здесь произошло?

– Убийство.

– Я... я понял... но как?

– Ваш друг... он же ваш близкий друг?

– Да, но...

– Он находился тут один в обеденный перерыв.

– А она... Верка?

– Ваш бухгалтер? Она отпросилась домой ненадолго. И в это время кто-то вошел в ваш похоронный офис и нанес гражданину Ковнацкому удар острым колюще-режущим предметом.

– А вы кто такой?

– Я следователь, ведущий это дело. – Следователь Чалов, стоявший у окна (разговор этот происходил в кабинете Платона Ковнацкого), вернулся за стол в кожаное кресло потерпевшего, а на столе уже протоколы готовы. – Присядьте, в ногах правды нет.

Прозвище Гермес (кто, интересно, так назвал Ивана Шурупова – изумилась Катя) свидетелю не шло. Этому высокому широкоплечему блондину с искусственным загаром скорее бы подошло что-то из нордической тематики. Но фамилия Шурупов звучала слишком простецки и так не вязалась с этой холеной гладковыбритой физиономией с крупным носом безупречной формы и голубыми глазами.

– Я могу его увидеть? – спросил Гермес.

– В морге на опознании. У меня к вам просьба – позвоните его матери, она ведь в отъезде. – Следователь Чалов, как заметила Катя, не спешил брать шариковую ручку.

– У нее свадебное путешествие. Я... с ней мне разговаривать трудно. Если хотите, я позвоню ее мужу.

– Гражданину Глотову? – Чалов кивнул. – Пожалуйста.

– Что, прямо сейчас?

– Угу, – следователь Чалов снова поощрительно и вежливо кивнул.

И разговор этот по телефону, длившийся всего, наверное, минуты три, Катя запомнила. Во-первых, Гермес просто сказал в телефон: «Привет, это я». Потом, видимо перебивая: «Он мертв, его убили». Следующим логическим вопросом должно было бы стать «Откуда я знаю кто?», но такового восклицания не последовало. «Скажи ей сам, и... вам надо вернуться».

Вот и весь разговор. И если учесть, что гражданин Глотов просто охранник здешний (ну да, он теперь ведь и муж), а Гермес – здешний менеджер-консультант... что-то уж слишком по-родственному они тут все общаются. И это злое замечание кассирши Усковой о том, что «он с ним путался», и это пренебрежительное «Верка» Гермеса...

Катя, сидя на кожаном диване у стола, решила ждать развития событий.

– Вы давно уже вместе? – словно само собой разумеющееся, спросил следователь Чалов.

– Два года, – ответил Гермес Шурупов.

– А где познакомились?

– На концерте Михаила Плетнева.

– Понятно. К счастью, вы давно совершеннолетний... Живете вместе?

– Жили вместе. Он всегда был добр ко мне и великодушен.

– А бизнес как вели – совместно?

– Он вел бизнес совместно с матерью, а я... ну кое-что он мне дал, признаю. Теперь что же, меня станете подозревать?

– Мы все версии отрабатываем, хотя легче, разумеется, одну. Но таковы правила, таковы мои правила, я все проверяю. Кстати, есть у вас алиби?

– Я не понимаю...

– Я спрашиваю – есть у вас алиби? Где вы находились в момент убийства?

– То есть в обеденный перерыв? Я... я обедал в кафе.

– Вы же занимались организацией похорон?

– С утра я ездил к заказчикам, забрал у них вещи для морга и оформлял катафалк, кладбище, бумаги на могилу...

– А с 13 до 14 часов?

– Я же сказал, я обедал в кафе.

– В каком?

– Ну я не сидел, я подъехал... «Макдоналдс» тут недалеко совсем, на шоссе.

– Тут недалеко?

– Но там вечная пробка...

– Ах да, пробка... пробки – это всегда проблемы. – Чалов смотрел на Гермеса. – Там ведь и ребят немало ошивается вокруг «Макдоналдса»... «И себя и любовь мою поручаю тебе, прошу о малом, если сам ты когда-нибудь пленялся чем-нибудь незапятнанным и чистым, соблюди юнца невинность!» Катулл, римский поэт, и пробки... миссия выполнима, а? Я вас спрашиваю.

– Да вы что, я никогда... и он тоже, Платоша... мы никогда не...

– Да ладно краснеть-то, чай, не девицы, – Чалов покосился на Катю.

И ей... внезапно ей захотелось уйти. Методы допросов, конечно, разные, но это...

– Там ведь камеры наблюдения у «Макдоналдса», техника, так что проверить, заезжали ли вы туда за парой чизбургеров, нетрудно. Это у вас тут камер нет.

– Мы хотели установить, но это дорого. И потом, у нас охранник.

– Глотов? У него алиби покруче вашего.

– Но почему вы считаете, что убийство связано именно с нами?

– А вы считаете по-другому? Вы имеете какие-то догадки, подозрения?

– Я не знаю. В воскресенье была свадьба его матери, и все шло хорошо. Но где-то часов в одиннадцать мне позвонили... в общем, это по поводу одной смерти, но я сразу понял, что заказ сорвался. Один человек повесился тут в городе, в квартире. Может быть, вы знаете этот случай?

– Продолжайте.

– Так вот фамилия самоубийцы – Гаврилов. Он приезжал сюда к Платону на прошлой неделе. Я как раз вернулся из Москвы, гляжу, у Верки нашей вид какой-то надутый, я хотел пройти к Платону в кабинет, а она мне – нельзя, у него посетитель. А сама злющая – это потому, что подслушать не удалось, любопытство насытить. Плевать мне на ее запреты, поэтому я пошел к двери и хотел открыть, постучался. А они там заперлись, представляете? Чтобы Платон от меня с каким-то типом запирался? Минут через двадцать этот, видно, собрался уходить, и они открыли дверь. И я его рассмотрел – упакованный весь из себя мужичок, галстук от Армани, ботиночки от Гуччи. Но выглядел он плохо – краше в гроб кладут, весь какой-то землистый. Когда он ушел, я у Платона спросил: это кто ж такой? В чем, собственно, дело? А он похлопал меня по плечу – да брось ты, мол, пузырить, это Валька Гаврилов. Я тогда прямо спросил: твой бывший, что ли? А он – нет, это не мой бывший, просто когда-то мы с ним проходили по уголовному делу как свидетели. Согласись, говорит, такое не забывается.

– Он сказал, что они проходили свидетелями по делу? – спросил Чалов.

– Так и сказал. А в воскресенье тут все ходуном ходило, свадьбу справляли мадам Ковнацкой. А мне звонок от нашего внештатного похоронного агента – вызов «Скорой» на квартиру – самоубийство, повешение. Потом уже отбой – мол, не пробиться, и тут я узнаю: повесился тот тип, что приезжал. И когда я сказал об этом Платоше, вы не представляете, что с ним стало. Особенно когда он про повешение услышал. Он потом всю свадьбу, весь банкет в ресторане – мрачнее тучи, мамаша даже его обиделась, по-моему, что он такой смурной.

– Ладно, теперь запишем ваши анкетные данные, – Чалов взял шариковую ручку. – Потом прочтете и распишетесь.

Долго заполняли, долго читали, затем расписывались – Катя ждала.

– Вот гомик чертов, – хмыкнул Чалов, когда за красавцем Гермесом закрылась дверь. – Педераст недоделанный.

Катя встала и направилась к двери.

– Загар из солярия, парфюмом за версту несет, а маржу на трупном жире загребает.

– По крайней мере, он сообщил кое-что интересное, – сухо заметила Катя, уже берясь за дверную ручку.

– Что, не нравится, как я его обозвал?

– Это ваше дело, Валерий Викентьевич. Мое правило – живи и не мешай жить другим. Железное правило.

– Ненавижу педерастов. И кошек тоже ненавижу. И если хотите со мной работать, прошу это запомнить. Ишь ты – живи и не мешай жить другим... И убийцам, что ли, тоже?

– Убийцы – это убийцы.

– Ах, убийцы – это убийцы! А у них ведь тоже разные мотивы, и жертвы тоже ой какие разные... Среди этих несчастненьких убиенных порой такая мразь попадается. И что, никакого сочувствия и в этом случае убийца от вас не дождется? Нет? Короче, прекращаем дискуссию – если не нравится, как я кого-то называю или как реагирую, скатертью дорога, можете проваливать, коллега.

– Черта с два, – Катя обернулась, разозленная до крайности. – Меня это дело теперь не меньше вашего интересует.

Чалов усмехнулся. А потом у него на лице появилось то самое непередаваемое выражение, как у Смоктуновского в роли Деточкина при фразе «Понимаешь, понаставили капканов»...

– Ладно, тогда мир, дружба и взаимовыгодное сотрудничество.

Ни того, ни другого, ни третьего, правда, в следующие три часа даже не наблюдалось – Чалов снова проводил совещание с оперативниками, Катя, насупившись, делала пометки в своем репортерском блокноте, дублируя все еще и на диктофон. Сколько всего, оказывается, сделано уже с подачи прокурорского – организован поиск и опрос свидетелей, столько объектов отработано, проверено: кафе, жилые дома, парикмахерская, автостоянка, супермаркет, особняк на улице Юбилейной, где жил Платон Ковнацкий. Из очевидных фактов – распорядок дня потерпевшего до обеда: в одиннадцатом часу утра покинул дом, полтора часа провел в кресле парикмахерского салона и... явился в свой офис, где и распрощался с жизнью.

И свидетелей настоящих нет среди десятков опрошенных – городская площадь в это время пуста, машины на стоянке только перед зданием администрации. Там же и единственная камера слежения, которая «видит» лишь чертову стоянку служебных машин и подъезд. Старухи, что собрались на улице и галдят, оказывается, тоже не очевидцы, а лишь покупательницы, явившиеся из всех уголков Ясногорска на «счастливый час» скидок в супермаркет. За похоронной конторой на первом этаже особняка никто не следил, никому и дела не было – не то что в воскресенье, когда весь город наблюдал тут сбор свадебных машин и гостей. Все очевидцы из числа опрошенных вспоминали именно свадьбу и события воскресенья.

Чалов забрал у оперативников пухлую пачку рапортов – для уголовного дела. Это правило следственной работы, но даже это сейчас до ужаса раздражало Катю. Допрос Гермеса и последующее резюме оставили у нее неприятный осадок.

И Чалов, видимо, решил этого так не оставлять. После оперативки, на которой он четко распределял среди сотрудников розыска, кто отрабатывает «по полной» Гермеса-Шурупова, кто бухгалтершу Ускову, кто собирает данные на мать Ковнацкого, на Глотова, кто едет в налоговую проверять, все ли в порядке со счетами похоронного бюро, он обратился к Кате как ни в чем не бывало.

– Ну, я опять к патологоанатомам, свидание на весь вечер, как я понимаю, – объявил он. – А вы... коллега, у меня к вам просьба: пообедайте, а заодно и поужинайте, и... если вас не затруднит, сгоняйте в дачный поселок. Помогите мне с Полиной Каротеевой, а? Тот мой прошлый допрос – провальный по полной. А вы все же ее знакомая, постарайтесь ее разговорить, а? И эту кассету, про которую вы все мне твердите... Может, она согласится дать ее вам послушать? И спросите, известно ли ей что-то об уголовном деле, по которому Гаврилов и Ковнацкий проходили свидетелями?

– Я должна ей сообщить об убийстве Ковнацкого? – спросила Катя.

Спрашиваю, значит, принимаю условия... Отчего-то ей казалось, что... Ладно, прокурорский, еще выпадет шанс поставить тебя на место. Твой дядя, адвокат на «Бентли», кажется, это предлагал – почаще ставить тебя...

– Да, скажите и понаблюдайте ее реакцию. И потом мне непременно позвоните, у вас ведь есть теперь мой номер в определителе.

Катя кивнула, еще хотела кое-что спросить, но Чалов уже отвернулся и начал кому-то названивать по телефону с крайне недовольным видом.

Глава 22

У ПОРОГА ДОМА

После обеда Полина Каротеева ничего не собиралась делать: ни стричь траву газонокосилкой, ни подвязывать разросшиеся не в меру кусты смородины, ни полоть сорняки на клумбе. Да и обеда как такового не было – никакого борща, никакой картофельной запеканки с мясом, с хрустящей корочкой. Она просто достала из холодильника пластиковую бутыль с молоком, налила его в кастрюльку и, когда молоко закипело, пучась пеной, высыпала туда горсть вермишели.

Молочная лапша...

Сняв с плиты, она налила ее в тарелку, зачерпнула ложкой. Ее чуть не стошнило от этого варева, но она, сделав усилие над собой, проглотила, потом еще ложку, еще, еще, давясь горячим молоком и скользкой раскинувшейся лапшой. Вот так, что-то вроде самоистязания. Или наказания.

Оставалось еще больше половины тарелки, и Полина почувствовала, что сейчас умрет. Тогда она взяла тарелку и покинула дом, спустилась с крыльца, пересекла участок, направляясь к компостной куче. Нестерпимо видеть, как эта жижа будет плавать в мусорном ведре, как прокисший Млечный Путь, проглотивший гнилой месяц. Ведро ведь – это тоже почти что колодец, если врыть его в песок по самый обод. И надо ли знать, что там догнивает на дне.

Остатки...

Объедки чьей-то трапезы...

Потом она сидела под старой грушей и смотрела на дом, на старую дачу своих покойных родителей. И снова темный проем открытой настежь по случаю жары дачной двери тревожил ее. Отчего так трудно вернуться с улицы в дом, с яркого света в прохладный сумрак зашторенных комнат? Она всего лишь пересекла участок, выплеснула тарелку и затем вымыла ее под краном в саду. Каких-то две минуты всего входная дверь не маячила перед ее взором. И вот теперь так трудно вернуться туда, внутрь. Что произошло за эти минуты? Кто прокрался туда за ее спиной и затаился там, ожидая ее?

Это предчувствие...

Эта фантазия...

Можно опять выплеснуть все это из себя, извергнуть – взять бумагу, ручку и остаться тут, в тени, сочиняя. Когда-то она до смерти хотела стать актрисой, знаменитой актрисой. До смерти, понимаете, до смерти! Она на все бы пошла ради этого, если бы ей только сказали, только предложили... Пошла бы на все, до самого конца, и сделала так, как нужно. И все зря. Вот теперь по прошествии стольких лет она отчетливо понимает, что та ее бешеная мечта... Она просто не о том мечтала. Из нее могла бы получиться неплохая писательница... женская писательница, баба, сочиняющая по три романа за месяц. Нет, столько ей не написать. Ей доступно лишь выплескивать из себя в потоке чернил только то, что ее... что ее до сих пор пугает до дрожи.

То, что точит ее сердце, как червь, прогрызая себе выход на волю по живому.

Зачем он приехал к ней тогда, этот гад?

И зачем он умер, зачем сдох так убийственно рано?! Ведь одно сознание того, что он жив и процветает, помогало ей, да, вот именно помогало ей все эти годы, доказывая, что...

Что все забыто, а раз все забыто, то...

Из колодца уже никогда никому не выбраться.

И не явится сюда...

Уничтожить ее...

Бумага и ручка всегда под рукой, но там, на террасе, а туда она сейчас не пойдет, потому что там опасно.

Полина Каротеева уселась поглубже в складном шезлонге в тени под грушей. С озера доносились голоса, смех, но сегодня ведь будний день, и это местная детвора и дачники... кто-то в отпуске, как она, кто-то уже на пенсии. И кругом на участках необычайно тихо – не жужжат газонокосилки, не визжат бензопилы. И соседки все дремлют перед телевизорами. Скоро вечер, скоро все оживет, а до этого она не вернется в дом, она останется здесь.

Сон утяжелил ее веки в тот момент, когда она меньше всего этого ожидала.

В саду перед домом, среди зелени и цветов.

На вольном воздухе.

В безопасности.

Сколько она проспала – пять минут или час? Она не успела об этом подумать, открыла глаза, потому что мозг ее, чуткий и настороженный, внезапно подал сигнал... или это тень упала на лицо?

Еще ничего не соображая толком, Полина увидела зеленую листву, потом свои босые ноги, лишенные опоры. Шезлонг под ней заскрипел и начал заваливаться назад, она попыталась вскочить, но кто-то опередил ее сильным захватом сзади, притискивая ее шею и голову к ткани шезлонга, рывком на себя, опрокидывая на землю, зажимая рот.

Она ощутила острую боль в плече.

Мир перевернулся...

И она завизжала, отчаянно отбиваясь вслепую, раня себя, пытаясь вырваться, выбраться из опрокинутого шезлонга.

Но тут по груди ее слева снова полоснула боль... лапа с острыми, как бритва, когтями, сразу доставшими до самого сердца.

Глава 23

ЗА ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА

Указания следователя Чалова Катя начала выполнять в буквальном смысле – решила пообедать. Городок Ясногорск предлагал на этот счет немало заведений – от «Макдоналдса» (того самого, о котором упоминал Гермес) до загородного ресторана «Солнечная долина». Катя выбрала пиццерию в торговом центре «Мой дом».

Паузу в любом смысле надо сделать, немножко отойти от зрелища неловко торчавшего из гроба мужского зада и ног, облаченных в черные брюки и ботинки из кожи питона.

Кате не терпелось измерить в себе градус черствости, до которой она успела дойти, огрубев на работе. И это же надо... Другой или другая нипочем бы не стал после всего увиденного и пережитого спокойно заказывать пиццу «Маргарита» на тонком тесте. А она вот может, и еще как!

Странно, но этого типа Ковнацкого, которого она видела вчера живым и здоровым и который лгал им, совсем, совсем, совсем не жаль. Больше жаль его мать, уехавшую в свадебное путешествие, его предстоит теперь прервать.

У пиццы «Маргарита», такой аппетитной на вид, оказался вкус картона. Или это лишь почудилось Кате? Можно притащиться в пиццерию обедать после всего увиденного и пережитого на месте происшествия, где зарезали человека, но никто не дает гарантии, что вкус и радость хорошей трапезы пребудут с вами.

Попивая кофе, Катя обдумывала свой визит к Полине Каротеевой. Итак, Чалов, признавшийся, что его прошлый допрос оказался провальным, хочет, чтобы теперь за это дело взялась она. Собственно, именно поэтому он ей и позвонил сегодня и вызвал на место убийства. Следствие по делу заставляет его проверять все досконально, все версии – от недобросовестного компаньона до предполагаемых конфликтов в семье в связи с появлением у гражданки Ковнацкой нового мужа. И на это может уйти бог знает сколько времени. Но мысленно Чалов держит в поле зрения лишь одно – Гаврилова, его посещение похоронной конторы и его самоубийство.

Итак, если Гермес не врет, Ковнацкий и Гаврилов проходили свидетелями по какому-то уголовному делу. По какому? Когда? Это в принципе легко проверить. И что подслушала у двери любознательная кассирша Ускова? Гаврилов тревожился о том, чтобы Ковнацкий о чем-то «не начал болтать»?

Вот и выстраивается уже кое-что похожее на внятный мотив для убийства. Только одно маленькое «но» – Гаврилов несколько дней уже сам мертвец. Если бы в его самоубийстве имелось хоть какое-то сомнение, хоть малейшее, но нет. Чалов уверен, и эксперт-криминалист Сиваков убежден, вся следственно-оперативная группа убеждена в этом результатами осмотра и судмедэкспертизы.

И еще одно «но»: если Гаврилов – неизлечимо больной и решил покончить с собой, то какое ему, собственно, дело до того, начнет ли кто-то что-то болтать после его смерти? Репутация? Он же чиновник высокого ранга...

Когда Полина Каротеева сказала там, в саду, что «он теперь большой человек», она улыбнулась – не зло и не завистливо, не криво, но все равно как-то не по-доброму, как-то вымученно.

А как выманить у нее ту кассету с ее литературным опусом? «Дайте послушать в машине на обратном пути. Пробирает дрожь до костей»?

Катя давно уже расплатилась с официантом, но все сидела за своим столиком, прикидывая и так, и этак, как бы половчее ей начать этот проклятый самостоятельный допрос.

Так ничего и не придумав полезного, она села за руль. Черт, а как добраться в дачный поселок к озеру? Третий раз она туда направляется, и все равно как об стенку горох – беда у нее с этими дорогами и направлениями. Дачный поселок «Сосновый бор», кажется...

Поехали!

Увы, на этот раз она проплутала гораздо дольше (и навигатор не помог) – синий знакомый указатель все никак не появлялся. Вроде и свернула с шоссе правильно, и улица Космонавтов – вот она, потом, кажется, поворот на улицу Первомайская. Вон уже и озеро, но какое-то оно другое... не то, может, это не то озеро? Может, их два тут? Нет, это просто противоположный берег... Как она здесь очутилась, интересно? Теперь тот берег стал противоположным, а ей надо туда, там ведь дачка голубая на пригорке вся в цветах...

Улица Юбилейная... ого, какие тут замки кирпичные под медными крышами... Шлагбаум!

Катя начала разворачиваться на узкой улице. Легко ль тебе, девица? Легко ль тебе, красная? Крохотная машинка слушалась руля, но порой из-за Катиной водительской неловкости впадала в ступор. Тебе ведь развернуться надо здесь? Так давай задний ход, что же ты жмешь на тормоз?

В какую-то секунду Катя совсем растерялась. Чувствовать себя беспомощной за рулем, корячиться вот так на проезжей дороге. Кое-как развернувшись, она поехала назад, свернула налево, потом направо, затем еще раз налево и еще и поняла, что окончательно и бесповоротно заблудилась среди глухих заборов, зелени и шиферных крыш и...

Увидела дом на пригорке в конце улицы.

Забор, заросший кустами, калитка. Катя вышла из машины, она не успела даже нажать кнопку на брелоке сигнализации, как что-то привлекло ее внимание на калитке, сверху, на досках.

Руки...

Она увидела руки, чьи-то пальцы, намертво вцепившиеся в дерево, а потом калитка распахнулась, и Полина Каротеева, навалившаяся на нее всем своим весом изнутри, упала прямо на Катю, едва не опрокинув ее в заросли крапивы.

И тут же дико завизжала, начала отбиваться, а затем, судорожно глотнув воздуха, захрипев, стала сползать вниз, вниз...

– Что тут такое? Вот черт, да она же в крови вся!

Катя, потрясенная, оглушенная, обернулась и...

Гермес – похоронный агент, и на узкой дачной улице впритык капотом к бамперу Катиной машины – черный внедорожник, подъехавший бесшумно или просто материализовавшийся из послеполуденного пекла?

Катя оглянулась – пустая улица, глухие заборы и только они трое – уткнувшаяся лицом в траву Каротеева и этот парень, чернила на бланке допроса которого, наверное, еще не успели высохнуть.

– Она что, мертва? – спросил Гермес.

Катя нагнулась к Каротеевой, пощупала пульс на шее – есть!

– Она жива, ну-ка, помогите поднять ее, тащите в машину.

– Она в крови вся, вы что, хотите ее ко мне... в мою машину такую? Вы с ума сошли?

– В мою машину! Быстрее, поднимайте ее, потащили.

Кое-как подняв Каротееву, они вдвоем доволокли ее до «Мерседеса» и запихнули на пассажирское сиденье. Катя начала лихорадочно осматривать ее – ладони в порезах, на предплечье глубокая резаная рана... Есть ли еще повреждения? Катя осмотрела живот, грудь – вроде нет, но летнее ситцевое платье все в крови.

– «Скорую» надо немедленно.

– Сюда только через час доберется, а то и больше.

Катя вытащила мобильник – Чалов сказал, чтобы она ему позвонила... если «Скорая» сюда в дачный поселок прибудет с таким опозданием, то...

– Валерий Викентьевич!

– Да, я слушаю. Екатерина Сергеевна, это вы, у вас такой голос...

– Каротеева ранена.

– Что?

– Кто-то напал на нее и ранил, я не могу определить точно характера повреждений. Я у ее дома сейчас.

– Так... вот оно, значит, как... черт... Екатерина Сергеевна, везите ее в больницу немедленно, слышите? Местная городская больница. Я приеду туда, место происшествия оставьте как есть – я сейчас пошлю туда наряд из УВД для охраны, с этим потом разберемся. Каротеева что-то сказала вам? Она видела, кто на нее напал?

– Она без сознания.

– Везите ее быстро в больницу. Проследите, чтобы ей оказали всю необходимую помощь, поговорите с врачом. Она важный свидетель, она нужна нам живой. Я приеду в больницу так скоро, как смогу.

Катя села за руль. Гермес стоял на обочине. Катя подумала: почему он появился здесь? Когда еще сюда прибудет наряд ППС... в доме, во дворе могли ведь остаться важные улики... Она сейчас уедет, а он тут останется и...

– А вы что здесь делаете? – спросила она резко. – Как вы тут оказались?

– Я живу на улице Юбилейной, а ваша машина перегородила проезд.

– Где у вас больница, приемный покой?

– На Силикатном, здесь недалеко – поворот с шоссе направо.

Это ведь там же, где морг и кримлаборатория... Что же это я спрашиваю... я ведь была там... больничные корпуса, парк, я все это видела... Что это со мной? Ну же, давай, соберись!

Катя стиснула руль – Каротеева, возможно, умирает, а она... Давай соберись!

– Разворачивайтесь, показывайте дорогу! – скомандовала она Гермесу.

Нет, ты тут не останешься один.

– Я? В смысле, чтобы я поехал с вами?

– Показывайте дорогу!

– Это исключено. Мне надо домой, потом в офис – со смертью Платона столько всего сейчас...

– В камеру захотел, что ли, по подозрению в убийстве? – загремела Катя. – А то я тебе быстро это устрою, понял? Кому сказала – садись в свою машину, разворачивайся и показывай дорогу до больницы! И там тоже поможешь мне.

Гермес сел за руль внедорожника.

– Вот поэтому вас и не любят – ментов, полицию... вот за это самое! – прокричал он из открытого окна.

Однако послушно ехал впереди весь путь.

Катя только и видела перед собой – его красные габаритные огни, синий указатель, поворот, дома, дома, дома, поворот, ворота и больничный парк.

Серые облупленные корпуса ЦРБ, высокий козырек и двери, куда подруливают «Скорые».

– Помогите мне ее вытащить... нет, тут нужны носилки, бегите за носилками, позовите же кого-нибудь!

Гермес скрылся за дверями приемного покоя. Катя придерживала Каротееву. Неожиданно та открыла глаза – в них плескался страх.

– Больно... как же мне больно...

– Где болит?

– Грудь... сердце...

Катя похолодела – у нее рана в сердце?

– Мы уже в больнице... не волнуйтесь, все будет хорошо, тут вам помогут... Кто на вас напал?

– Я не знаю, я ничего не знаю... я сидела в саду... задремала, а потом... я ничего не помню, вот тут очень болит...

Охранник в черной форме выкатил носилки, Гермес шел за ним.

– Кладите ее.

Охранник и пальцем не шевельнул, чтобы помочь, – они уложили Каротееву на каталку вдвоем.

Гермес придержал двери, Катя покатила носилки. Гермес остался снаружи. А внутри в приемном покое – никого. Некоторые двери кабинетов распахнуты, но там пусто, другие заперты – стучи не стучи, кричи не кричи...

– Эй, помогите! Кто-нибудь, доктор, сестра!

Голова Полины Каротеевой запрокинулась – она лежала слишком низко. Катя подложила ей под голову свою сумку – вот так.

– Сейчас, сейчас, все будет хорошо, мы кого-нибудь тут найдем.

– Я вас вспомнила.

– Что, Полина?

– Вы приезжали... это ведь вы приезжали ко мне... и потом тоже...

– Да, это я, а вы нам поставили кассету, где читали свой рассказ про колодец. Эй кто-нибудь, доктор, сестра!! Человек умирает!

– Да, я читала, я хотела, чтобы кто-то узнал... потому что очень тяжело... тяжело жить с этим... я раньше не думала, что это будет так тяжело...

«У нее бред», – подумала Катя.

– Вы видели того, кто напал на вас в саду?

Каротеева закрыла глаза.

Она отключается!

– А в той истории про колодец, – Катя наклонилась, – кто была та женщина? Та женщина, которую пытались спасти, вытащить те четверо?

Застучали каблучки по линолеуму, и медсестра, нет, сразу две медсестры появились в конце коридора приемного покоя.

– Скорее, помогите, она умирает!

– Не надо так кричать на все здание, тут больница.

– Вот именно, тут больница! – Катя не выдержала. – Где вас носит, черт возьми! Потерпевшая доставлена с места происшествия, я сотрудник ГУВД области, вот мое удостоверение. Помогите ей, делайте же что-нибудь! Вызовите дежурного врача!

– Не надо так кричать, врач уже идет.

То ли удостоверение сыграло роль, то ли весть, что «с места происшествия», но сестры вяло, но начали суетиться вокруг больной. Покатили носилки в кабинет для осмотра.

Через минуту мимо Кати туда же прошел и врач – высокий, бородатый, в развевающемся белом халате. Ощущение такое, что он накинул его на себя только что, явившись с улицы.

Катя прислонилась к холодной стене. Ей показалось, что она ждет целую вечность.

Потом носилки с уже раздетой Каротеевой, прикрытой до подбородка суконным одеялом, выкатили из смотровой.

– В реанимацию ее! Но сначала на ЭКГ.

– Хорошо, Денис Михайлович.

– Доктор, какие у нее повреждения? – спросила Катя, бросаясь к нему. – Она серьезно ранена?

– Она ваша родственница?

– Потерпевшая по делу, а я привезла ее с места происшествия, вот мое служебное удостоверение, – Катя сунула его под нос этому бородачу – на, смотри.

Бородатый доктор Денис Михайлович глянул, выпрямился и запахнул белый халат.

– У нее порезы на ладонях и рана мягких тканей предплечья. И подозрение на инфаркт.

– Инфаркт? Я думала, она в сердце ранена.

– Быстро вы ее к нам привезли, это хорошо, в четверть часа, наверное, уложились. – Бородатый доктор с высоты своего роста смотрел на Катю. Он был молод, каштановая борода его забавно топорщилась. – Но в любом случае мы обязаны дать телефонограмму в УВД.

Катя кивнула – конечно, правила есть правила. Она догнала носилки уже в самом конце коридора – у дверей в реанимационное отделение. Лицо Полины Каротеевой белее мела, но глаза... Взгляд ее метался по сторонам, она словно кого-то искала.

– Полина, я здесь, с вами, – шепнула Катя, наклоняясь над ней.

– Вы догадались...

– О чем я догадалась?

– Вы догадались, что это была я.

– Я не понимаю вас, о чем вы?

– Там, – Полина подняла окровавленную руку. – Там, в колодце, это была я... Но никто из них так и не сумел меня спасти.

Глава 24

РЕЗАНЫЕ РАНЫ

В больницу вместо следователя Чалова прибыл эксперт Сиваков, и Катя поняла – так оно даже лучше, он добьется, чтобы его пустили в реанимацию для осмотра потерпевшей.

– Чалов меня попросил, сам он туда, прямо на место поехал. Ну и денек сегодня, а? – Сиваков от спешки и жары взмок и то и дело вытирал лицо носовым платком. – Здешнего лекаря видела?

Катя кивнула.

– Они ее в реанимацию забрали.

– Ладно, пойду с ними сражаться. Она хоть что-то успела тебе сказать?

– Она не видела, кто на нее напал.

Это же самое почти дословно Катя повторила Чалову, когда вернулась в дачный поселок к дому на пригорке. А там все уже оцеплено, улица для проезда закрыта, соседние улицы забиты машинами УВД, личный состав которого в полном составе встал под ружье. Еще бы, убийство и покушение на убийство – и все в один день, такого Ясногорск не помнил.

Но все же, несмотря на эту служебную суету, звонки мобильных телефонов, переговоры раций, вокруг царила странная тишина – на соседних участках никого, дачи закрыты. И только смех и голоса там, на озере, где как ни в чем не бывало плещется детвора.

Первое, что бросилось в глаза Кате на участке среди клумб, – опрокинутый полосатый шезлонг.

– Значит, вы, Екатерина Сергеевна, сюда, на участок, не входили? – спросил Чалов.

Катя рассказала ему, как подъехала, что увидела и как потом распахнулась дачная калитка.

– Почти сразу на месте объявился этот парень – Гермес, – сказала она в конце. – Объяснил, что, мол, он здесь на пути домой, так как живет на улице Юбилейной.

– Юбилейная улица в поселке имеется? – спросил Чалов одного из оперативников.

– С той стороны озера. Местное Пятое авеню, как тут прозвали. Богатый квартал.

– А если по этой улице ехать, туда попадаешь?

– Да тут с любой улицы на улицу добраться можно, только ведь это крюк – по шоссе с той стороны озера удобнее. Хотя это смотря откуда ехать.

– Если из города ехать, от похоронной конторы?

– Тогда там намного короче, с того берега, а тут крюк в объезд. Правда, там часто пробка на повороте на федеральное шоссе.

Катя вспомнила, как плутала на машине по поселку. А вот сейчас на обратном пути из больницы – никаких неправильных поворотов, дорога сама вела.

Возле опрокинутого шезлонга дерн испещрен черными полосами. Чалов присел на корточки, потрогал, потом встал и обошел опрокинутый шезлонг. Однако поднял его с земли не сразу, а лишь после того, как эксперты зафиксировали все на пленку и тщательно осмотрели.

– Вот тут она, значит, сидела, – он оперся на спинку поднятого шезлонга. – А потом, судя по этим отметинам на земле...

Он резко наклонил шезлонг назад.

– Это отметины от ее обуви, видите, какие глубокие? Вряд ли она на даче каблуки носит... скорее сабо.

– В тот раз, когда мы с подругой у нее чаевничали, она была босой, – сказала Катя. – Она нам поставила ту кассету...

– Я уже распорядился, в доме обыск идет, – Чалов кивнул на дачу. – Я велел обратить особое внимание на магнитофон и записи. Итак, значит, вы сюда даже не входили?

– Да нет же, говорю – я ее увидела уже у калитки, – Катя смерила глазами расстояние до забора.

Приличное расстояние, если учесть, что Каротеева буквально сразу рухнула без чувств. Следов на траве нет, и цветы на клумбах в порядке, выходит, она не ползла, а шла весь этот путь?

– Я решил, что это вы спугнули нападавшего.

– Не знаю. Я только подъехала, еще машину даже закрыть не успела. Может быть, убийца услышал шум мотора? Но я лично даже не заметила, когда появилась машина этого Гермеса.

– Если не вы спугнули убийцу, то отчего он не довел свое дело до конца? – Чалов оглядел участок. – И как он попал сюда?

Катя тоже осмотрелась. Со стороны улицы забор довольно высок, но здесь между участками просто низенький реденький штакетник, наполовину сгнивший. Сарай, аккуратная поленница дров вплотную к забору, заросли кустов «на задах» участка.

Чалов вместе с оперативниками направились к поленнице. Катя хотела было следовать за ними, но неожиданно почувствовала, что ноги... ноги отказываются ее держать. Она доковыляла до крыльца и присела на ступеньку. Из дома слышались мужские голоса, там продолжался обыск. Осмотр участка тоже продолжался, а Катя просто сидела. Силы покинули ее.

Время шло, и солнце садилось.

– За забором такие заросли, весь склон зарос. – Чалов вместе с коллегами вошел в калитку. – Перелезть там ничего не стоит, чтобы попасть сюда. И рядом дорога, а за ней свалка – место довольно открытое, но пустое, и учитывая местоположение этого участка...

Он не договорил, посмотрел вверх на небо.

– Какой закат... Да, Екатерина Сергеевна, досталось вам сегодня приключений.

– Позвоните Сивакову, – попросила Катя. – Как там у него дела?

Чалов кивнул и набрал номер эксперта.

И сделал даже «громкую связь» в качестве любезности.

– У нее резаные раны, повреждение мягких тканей ладоней и левого предплечья. На ладонях, видимо, потому что она хваталась за лезвие, – сообщил Сиваков.

– За нож? – спросил Чалов.

– Да нет, не нож это. Между прочим, раны по виду аналогичные той, что нанесена Платону Ковнацкому. Не колюще-режущий, а скорее рассекающий удар. Наподобие того, что скальпель делает.

– Хирургический скальпель? Или опасная бритва?

– Или бритва, только они сейчас что-то вроде раритета, – Сиваков хмыкнул. – Да, еще у нее на шее синяки, явно выраженные следы удушающего захвата сзади. Убийца зажал ей сонную артерию, пытался вырубить, лишить попыток к сопротивлению.

– Это все повреждения? А как она сейчас? Каково ее состояние?

– Средней тяжести, диагноз «инфаркт» не подтвердился, скорее, это был сильный приступ стенокардии. Видимо, испуг спровоцировал. Они ее в реанимации подержат сутки, а потом переведут в палату, тогда ее можешь допросить, Валерий Викентьевич.

– Понял, удачи вам там, с врачом поговорите, ладно? – Чалов дал отбой и повернулся к Кате, сидевшей на ступеньках: – Хорошо, что вы успели сюда. Потерпевшая теперь ваша должница.

– А все-таки, правда, почему он ее не убил? – спросила Катя.

– Может, когда у нее сердце схватило, подумал, что она и так концы отдает? Она сказала вам, что сидела в шезлонге. Наверняка заснула. А потом произошло нападение сзади, слышали, что Сиваков сказал? Убийца схватил ее за горло и нанес удар, но... предположим, он промахнулся, и лезвие вошло не в сердце, а в предплечье. И тут шезлонг опрокинулся, она еще оказывала сопротивление – лежа, отталкивая лезвие руками, а затем... Черт, если она отталкивала лезвие руками, она видеть должна была того, кто на нее напал. Что-то логики маловато.

– Валерий Викентьевич, мы вас ждем, – с террасы выглянул оперативник.

– И тут писать протокол осмотра, у меня уже руки отсохли, – Чалов подошел к крыльцу.

Катя встала со ступеньки и дала ему дорогу. Следователь... пиши, пока чернила не кончились...

Она медленно обошла весь участок, осмотрела все клумбы, черные полосы на дерне, пытаясь вспомнить – когда они с Гермесом тащили Каротееву в машину и потом, когда укладывали на каталку у больницы, была ли она обута или босая? Вот черт, даже такой детали вспомнить не можешь – простейшей! А еще куда-то лезешь, что-то там расследовать, о чем-то там догадываться! Отчего-то эта деталь сейчас казалась архиважной, выросла до глобальных размеров, затмив собой все-все...

Катя не выдержала и пошла к своей машине. Открыла дверь и сунулась в салон. Пятна крови на сиденьях, а внизу на коврике... Она подняла с пола комок засохшей земли с приставшими травинками.

– Уезжаете? – окликнул Катю один из оперативников. – А там Валерий Викентьевич вас просит зайти.

Катя захлопнула дверцу машины и пошла в дом. Терраса, где пили тот самый вечерний чай, круглый стол, накрытый клеенкой. Если не считать следов обыска и осмотра – все в полном порядке.

– Вот сколько кассет тут обнаружилось, – Чалов вышел из комнаты на террасу с картонной коробкой в руках, полной магнитофонных кассет. – Какая же из них та самая?

– Там запись ее голоса, она читает.

– Тогда вам и карты в руки, раз знаете, что искать, – Чалов всучил ей коробку. – Найдите ее.

– Но я...

– Магнитофон у вас дома есть? Нет? Ну да, это же, наверное, по-вашему, старье – кассетный магнитофон, допотопная вещь, вы сейчас все с iPod... iPod мой бог, бег трусцой...

Катя воззрилась на него – откуда знаешь про бег, следователь?

– Что, угадал? – Чалов устало усмехнулся. – Но если серьезно, вы ведь точно знаете, что надо искать и почему эта кассета вас так тревожит. Ведь тревожит, правда? Ну вот и найдите ее. Срок вам до послезавтра. Идет? Тогда вот вам кассеты, а вот ее магнитофон, – он прошел в комнату и вернулся со старым кассетником Sony – тем самым. – Одолжим у Каротеевой на время, потом вернем.

Катя зажала коробку с кассетами под мышкой и забрала магнитофон – увесистый, допотопный, словно набитый камнями, как ей показалось.

Попрощалась с Чаловым, села за руль, и дорога... дорога увела ее прочь.

И вдруг как-то сразу ей, просидевшей на крылечке весь осмотр места происшествия, усталой и апатичной, захотелось увидеть все, самой увидеть и оценить, потому что любопытство снова властно заявило о себе.

Как далеко отсюда до улицы Юбилейной? На самом ли деле туда держал путь этот чертов похоронный агент по прозвищу Гермес? Проверь это сама, сейчас же. Уж слишком неожиданно он появился.

Они говорят, что позади участка Каротеевой заросли на склоне холма, а дальше открытое место – шоссе, свалка, можно подобраться к дому незаметно, минуя улицы. Но ты и там не была. Проверь, проверь это сама!

Может, это маленькая машинка нашептывала ей в ухо, подстрекая неуемное любопытство, маленькая машинка, заставлявшая отправиться в дорогу, которая приведет туда, куда и не надеялись попасть. Или все оказалось лишь совпадением?

И то, что Катя в поисках улицы Юбилейной, местной Пятой авеню, богатого квартала, почти сразу и безнадежно заблудилась в лабиринте дачных улиц? И то, что она почти сразу (без всяких там чертовых инструкций) сообразила, куда подключить в этой маленькой игрушечной машинке вилку от допотопного магнитофона, благо «разъем», или как там он называется, совпал?

На первой кассете, что она засунула в магнитофон, оказалась музыка – Второй фортепьянный концерт Рахманинова. Его вступление, первые аккорды прозвучали в вечернем воздухе как реквием. И солнце село, словно дожидалось лишь музыки в финале дня, суматошного и одновременно обыденного, пропитанного солнечным жаром лета и кровью из обильно нанесенных резаных ран.

Солнце село, и Катя опять заблудилась среди дач и заборов, за которыми жили люди, исчезнувшие в этот вечер куда-то по непонятной причине.

А потом на небе как случайный свидетель явил себя месяц, и дорога, точно сговорившись с ним о чем-то тайном, сразу вывела Катю на разбитое шоссе, все изрытое ямами и ухабами.

Холмы, свалка, холмы, лес и где-то там, где – уже не угадаешь, дачка вся в цветах на пригорке. И Второй фортепьянный концерт неожиданно оборвался на середине. Дальше – лишь шелест пленки. Катя вставила другую кассету. Пусто, ничего не записано. На третьей оказался концерт Элвиса Пресли в Гонолулу. На четвертой «Битлз» – единственная песня «Yesterday», а дальше пустота, словно тот, кто записывал, не экономил и каждый раз брал из коробки чистую кассету. Игнорируя все новомодные диски, плееры и iPod’ы, все еще оставаясь молодым и одновременно дряхлея в консерватизме привычек.

На следующей кассете Полина Каротеева декламировала громко и уверенно... Катя моментально напряглась, вслушиваясь, уже не глазея по сторонам на окрестности. Но нет, совсем не то и не так она читала – фальшиво и напыщенно, а вещь была славная – «Двойная ошибка» Проспера Мериме.

«...Воспоминание о том роковом вечере проносилось у нее в голове с быстротой молнии, и вместе с ним пробуждалась острая нестерпимая боль, словно ее затянувшейся раны коснулись раскаленным железом...»

На следующей кассете Каротеева декламировала Бродского, и поэт звучал в ее устах так, как его порой читают восторженные дамы – без горечи, без иронии, зато громко и старательно – наизусть.

Женщина, без умолку твердившая, что «всегда мечтала стать актрисой», увы, совершенно не чувствовала стихов, не понимала их смысла.

И Катя выключила эту кассету, потому что Полина Каротеева в это самое время лежала в реанимации, и грешно было бы смеяться над ней за ее бесталанность.

Пошарив в коробке, Катя вытащила наугад еще три кассеты и бросила их рядом на сиденье. Какую же взять? И сунула в магнитофон первую попавшуюся из трех.

Щелк... Ш-ш-ш-ш-ш... Пленка зашипела и...

«Шепот...

Шорох...

Шорохи там, в темноте...

Там, внизу, как в аду – все призрачно и нет никакой веры происходящему, пока не увидишь своими глазами...»

Дорога, на которую Катя вот уже минут десять как не обращала ни малейшего внимания, вывела в луга, в чистое поле.

Справа из густеющих сумерек выплыли какие-то развалины. Столбы из силикатного кирпича, ржавые балки, остатки длинного, похожего на ангар строения с провалившейся шиферной крышей.

Ферма? Бывшая ферма? Там ведь речь шла про ферму...

«Всплеск, еще один всплеск...

Словно кто-то нырнул, ушел под воду с головой, поскользнувшись на мокрых камнях...»

Катя нажала на тормоз и остановилась. Она увидела колодец. Совсем недалеко от развалин фермы и метрах в ста от дороги. Нет, сначала она не поняла, просто заметила что-то темное на фоне сумерек, а когда зажгла дальний свет, увидела ясно...

Колодец.

Бетонный обод.

И море травы вокруг.

«Они пожирали ее тело в темноте, и он светом фонаря помешал им, и теперь они таращились на него...

Вцепившись в веревку, он не мог издать ни звука...»

Катя медленно вышла из машины.

Колодец. Он существовал. Она видела его.

В ста метрах от дороги, по которой она приехала, не замечая пути, не пользуясь ни хлебными крошками, чтобы найти путь обратно, ни нитью Ариадны.

«А затем ОНО сделало молниеносный выпад и оторвало ему голову, на миг захлебнувшись... что есть силы швырнуло этот темный окровавленный шар вверх...»

Это просто дачный колодец. И это не тот колодец, другой.

Иди и посмотри, убедись. Проверь!

Ноги запутались в высокой некошеной траве. Она тихо шуршала – желтая, пожухшая под зноем и пылью.

Катя оглянулась – ее машина осталась на пустой дороге. И кругом ни души, ни огонька. Линия электропередач слабо гудит над головой. Старые покосившиеся столбы, почерневшие от дождей. А над ними месяц – уже пополневший на середине лунного цикла, не бледный, а какой-то мутный, словно испещренный красными прожилками.

Пылевое облако... это потому, что там, в небе, пыль и смог, гонимый сюда ветром из города.

Но собаки... Внезапно ветер донес слабый вой пса-одиночки, и вот его уже подхватили другие... И откуда их столько взялось... псы Ясногорска и окрестных деревень и дач, скучившихся по берегам озера, и местной «Пятой авеню» и бездомные стаи, шнырявшие по ночам по территории продуктовой ярмарки и строительного рынка... Все хором затянули свою песнь, подняв морды кверху и щелкая зубами, воя и глухо рыча на этот гнойный нездоровый небесный стручок там, там, наверху...

Внизу, где все призрачно и нет никакой веры происходящему, пока не увидишь своими глазами...

Колодец закрывала бетонная плита. Но сейчас она была наполовину сдвинута, образовав не узкую щель, в которую едва проникал свет, нет, а достаточно места...

Если захотеть, то и выбраться наружу получится.

Катя замерла, прислушиваясь к этой ночной какофонии, а потом повернула назад. Села за руль и захлопнула дверь машины. Магнитофон работал, пленка шипела, крутилась вхолостую, не выдавая более ни слова.

Глава 25

РАЗНЫЕ ПУТИ

Дежурная сестра приемного покоя ясногорской больницы, заполнявшая карты на поступивших за день пациентов, подняла голову, услышав шаги в коридоре. В смотровой, где она сидела, из освещения включена лишь настольная лампа – так удобнее писать по вечерам, а то от света флюоресцентных ламп на потолке болят глаза.

Мимо кабинета проскользнула тень. И сестра встала из-за стола, решив посмотреть, кого это там еще несет.

Легкие шаги...

Вроде как высокий хрупкий подросток в куртке-бомбере и узких светлых джинсах. Сестра проследила за ним взглядом с порога кабинета. Так поздно, а они все шляются... Раньше по вечерам больничный корпус всегда запирала охрана. Меры против терроризма. Но меры эти строго соблюдались год-два, а теперь снова бардак. И охранники по вечерам незнамо где – скорее всего в здании морга ошиваются, там собирается веселая компания санитаров и студентов-практикантов с пивом и порнофильмами, и двери приемного покоя всю ночь настежь.

Подросток, мальчишка... откуда он тут взялся? Сестра уже хотела было окликнуть незнакомца, но тут парень вошел в пятно света и на пороге ординаторской оглянулся. И сестра поняла, что ошиблась – какой, к черту, подросток...

Надо же такому померещиться...

Это же сестрица доктора Дениса Михайловича. Хрупкая-то она хрупкая, но бюст вон какой, узкий бомбер так и распирает. А волосы под пацанской бейсболкой спрятаны, оттого, наверное, и такое сходство с мальчишкой. Эта везде пройдет, пролезет в любую щель. И сюда, в больницу, частенько наведывается с братом повидаться. Только сегодня она слишком припозднилась.

Перчик – Наталья Литте (а это была действительно она) зашла в ординаторскую и плотно закрыла за собой дверь.

Бородатый доктор – тот самый, с которым Катя разговаривала здесь, в приемном покое, – что-то писал за столом. На его столе тоже горела лампа, в открытое окно заглядывала с улицы ночь.

– Наташа?

– Мне повестка пришла, в прокуратуру вызывают завтра, – она прислонилась к двери.

– Так и должно быть. Кофе горячего хочешь?

– Ты по ночам тут кофе пьешь?

– Иначе засну на дежурстве. Сама знаешь, что со сном у меня все в порядке, – бородатый доктор Денис Михайлович смотрел на сестру. – Ее сюда привезли сегодня.

– Кого?

Он взял со стола тоненькую, в три листа, медицинскую карту и протянул сестре. Та отлепилась от двери и подошла – какой-то развинченной неуверенной походкой, какой порой ходят либо смертельно уставшие, либо больные люди. Она читала «шапку» карты, где указываются имя, фамилия, год рождения, адрес. А бородатый доктор Денис Михайлович смотрел на нее. Свет лампы падал на стол, на бумаги, оставляя их обоих в тени.

– Где она сейчас? – хрипло спросила Перчик.

– Пока в реанимации – сутки, а потом переведем.

– Ты переведешь.

Эта фраза прозвучала странно – и вопрос, и одновременно просьба, нет, почти приказ.

– Да, конечно.

– У тебя найдется что-нибудь выпить, кроме кофе? – Наталья Литте села напротив брата, аккуратно вернула листки в стопку таких же листков на углу стола.

– Ничего не хочешь мне сказать, Наташа?

– А ты... ты что мне скажешь?

– Могильщика убили сегодня днем. Там все было оцеплено.

Пауза...

– Я очень тебя люблю, кроме тебя, Наташа, у меня никого больше нет.

Его невнятное бормотание смазало смысл и пафос фразы, он произнес все это себе под нос скороговоркой, наклоняясь к нижнему ящику стола и извлекая оттуда бутылку коньяка – презент от очередного больного.

Когда он распрямился уже с бутылкой в руках, он увидел, что сестра его облокотилась на стол, спрятав лицо свое в стянутую с головы бейсболку.

– Хочешь, завтра вместе поедем в прокуратуру? – спросил он.

И не получил ответа.

* * *

В тот вечер Катя вернулась в Москву, поставила машину в гараж, не обращая внимания на то, во что превратился салон после перевозки раненой. Подружка Анфиса укатила в Питер фотографировать, обещав вернуться через три дня, поэтому ей еще предстояло увидеть непоправимый (или поправимый?) ущерб обивке.

Спала Катя как убитая и не видела снов. А наутро, придя на работу в главк, первым делом спустилась в архив, где хранились старые уголовные дела.

Кассета Полины Каротеевой лежала в ее сумке в кабинете.

Колодец... он существовал.

Или все то лишь пригрезилось ночью?

Оставалось еще кое-что – уголовное дело, по которому Валентин Гаврилов и Платон Ковнацкий проходили свидетелями.

И дело Катя решила найти не откладывая. Огромный архив всегда поражал ее размерами. За сколько же лет тут хранятся дела? Коробки, коробки на стеллажах. Банк данных архива – общий с Петровкой, 38 и с выходом на центральный архив МВД. Так что если уголовное дело не обнаружится здесь, то его найдут в других архивах с помощью современной компьютерной программы.

Но именно в этом и оказался подвох!

– Здравствуйте, мне надо найти одно уголовное дело, правда, я не знаю, какого оно года, и что это было за преступление, тоже не знаю, – обратилась Катя к сотруднику архива.

– Ничего страшного, сейчас проверим по базе. Имя и фамилия обвиняемого или обвиняемых?

Катя покачала головой – неизвестно.

– Ну хорошо, фамилия потерпевшего или потерпевшей.

Тоже неизвестно, хотя... там, в больнице, Полина сказала, что в колодце была она... Это ее первой прикончило чудовище... в своем сочинении она видела себя жертвой, а значит...

– Полина Каротеева.

Заработала программа поиска.

– Нет совпадений, уголовного дела с такими данными потерпевшей нет. Тут вот выданы другие фамилии: Короткова, Коробова... Коринкина... Косолапова...

Мимо... А вроде бы все логично – описала себя как жертву, значит, сама подверглась нападению или насилию, а эти двое, Гаврилов и Ковнацкий, были свидетелями...

– Я знаю фамилии свидетелей по делу: Валентин Гаврилов и Платон Ковнацкий, – сказала Катя.

– Нет, с такими данными программа поиска не сработает, нужны фамилии обвиняемых или потерпевших.

– Ну хорошо, попробуйте эти фамилии как фамилии обвиняемых.

Компьютер заработал.

«Ковнацкий мог солгать своему другу Гермесу, – подумала Катя. – То, что он или Гаврилов проходили не как свидетели, а как обвиняемые, вполне возможно. Но тогда бы у них имелись судимости и наши сразу бы это узнали... Ну а если дело до суда не дошло и было прекращено за отсутствием доказательств вины? Все равно осталась бы пометка в банке данных «привлекался»... А с такой пометкой... Гаврилов был вхож в правительственную администрацию, ему губернаторский пост прочили... нет, там, наверху, такие вещи проверяют».

– Нет результатов. Опять только похожие фамилии, – сказал сотрудник архива, – есть еще варианты?

– Проверьте их как потерпевших, – попросила Катя.

А что там говорил дядя Чалова, адвокат? Ведь именно он первый упомянул об уголовном деле... что-то о гавриловском малодушии, кажется... и о том, что его «активно двигали»...

– Увы, коллега, ничем не могу вам помочь. У вас все ко мне?

Катя посмотрела на сотрудника архива. Итак, все мимо цели, все поисковые запросы. Если только еще один... Пусть в своей писанине и декламации Каротеева и представила себя жертвой монстра, но это... это лишь ход, игра воображения, а на самом деле...

– Запросите, пожалуйста, «Полина Каротеева» как данные на обвиняемую.

Запрос ввели в компьютер. Катя ждала.

– Результат все тот же – нулевой, – сотрудник архива развел руками. – Вам, коллега, необходимо уточнить информацию.

Это верно, подумала Катя. Она отправилась к себе в пресс-центр и начала заниматься своими обычными делами, текучкой. Но мысли ее...

Колодец... он существовал...

А программа поиска данных в архиве в их случае оказалась бесполезной. Ну отчего, когда хочешь узнать все быстро, ничего не получается? Наконец Катя не выдержала, позвонила следователю Чалову.

– Екатерина, добрый день, – поздоровался тот. – Как успехи?

– Я нашла ту кассету, вам надо ее тоже послушать, Валерий Викентьевич. И потом я попыталась навести справки в нашем архиве по тому уголовному делу... неизвестному... и ничего не нашла на них, – и Катя рассказала Чалову про все поисковые запросы.

– Я так и подумал, что вы ринетесь лопатить архив, – Чалов не усмехался, говорил буднично, деловито. – Ладно, попытаемся идти разными путями, но в одном направлении, хотя это и трудно и вообще против правил... У меня на сегодня запланирован допрос Натальи Литте и еще кое-какие беседы, так что через час приезжайте в областную прокуратуру, пропуск я вам закажу. Кассету не забудьте.

Катя сначала не поняла – кто такая эта Литте. А потом память нарисовала блондинку в розовом и джинсовых шортах, косящую под Мэрилин Монро, на пороге ясногорского морга.

Именно так все (и Катя, оказывается, тоже) и представляли себе Перчик...

Странно, что та медсестра в ясногорской больнице увидела ее совсем по-другому... Или то был лишь мираж, игра света и тени в плохо освещенном больничном коридоре?

Увы, как Катя ни торопилась в прокуратуру, но «через час» она не успела. Сначала пришлось отправить в «Криминальный вестник Подмосковья» три статьи и проверить электронную почту. И добраться еще надо было с Никитского переулка по забитым транспортом московским бульварам до нового здания, где сидели прокурорские следователи.

Пропуск от Чалова уже ждал Катю на КПП: кабинет на третьем этаже. И там уже полным ходом шел допрос Натальи Литте.

Катя открыла дверь, постучав.

– Валерий Викентьевич, это я. Извините, можно?

– Заходите, располагайтесь.

Катя отметила, что Чалов – порозовевший и деятельный – явно в ударе. Вот что делает общество молодой хорошенькой свидетельницы даже с такими заплесневелыми сухарями следствия.

Наталья Литте (Перчик) явилась в прокуратуру в алых туфлях Джимми Чу и летнем костюме, белом в черный горох, туго облегавшем ее формы. Платиновые волосы тщательно уложены, глаза томно подведены, на губах помада «Шанель» – вид такой, точно сошла с плаката «В джазе только девушки».

Она оглянулась на Катю.

– Это вы, значит, «злой» следователь? – спросила она, хриплый голосок ее выдавал заядлую курильщицу и любительницу вечеринок.

– Простите?

– Ну как же, когда двое в вашей конторе допрашивают, то один всегда доброго дядю из себя изображает, а другой – злого.

– Эти дяди и тети – устаревший метод, – кротко ответила Катя.

– А, понятно, – Перчик – Наталья Литте кивнула.

«С точки зрения логики, – подумала Катя, – допрос этой девицы самый правильный вариант, и то, что Чалов к нему обратился, лишь доказывает его рациональность. До тех пор пока Полина Каротеева недоступна для допроса, эта вот подружка (или все же невеста?) Гаврилова – один из важнейших свидетелей по делу».

И Чалов словно подслушал ее замечание «про невесту».

– Так вы собирались выйти замуж за Валентина Гаврилова? – спросил он.

Такие вопросы задаются «на протокол» обычно где-то уже в середине допроса, ближе к концу, и Кате оставалось лишь надеяться, что из-за своего опоздания она не пропустила что-то важное.

– Мы начали это серьезно обсуждать, – ответила Наталья Литте так, словно речь шла о покупке машины. – Там, где он работал, и в тех кругах, где он вращался, предпочитают женатиков. И я надеялась...

– Что он сделает вам предложение до своего назначения на должность?

– Ну что-то в этом роде. Как вы все сечете быстро, – Перчик усмехнулась. – А тут у вас можно курить?

– Тут у нас пожарная сигнализация. Нет.

– Умираю без сигарет... Ну а потом это все как-то сначала отошло на задний план, а потом и вообще...

– Он узнал про свой недуг?

– Да, он узнал про свою болезнь.

– Но это же, насколько я понял, болезнь не одного года, а многих лет... Как же так, что он не лечился все это время? Он что, не ходил к врачам?

– В тридцать лет ходят в поликлиники, если нужен больничный. А Валя был трудоголик, и... там, где он работал, не терпят лодырей с больничными. Больным там не доверяют, там все должны иметь отменное здоровье. Он обратился к врачам, причем не в ведомственную поликлинику, а сначала к частным, лишь когда... почувствовал себя скверно. И оказалось, уже было нечего лечить. Поздно.

– И вопрос о вашем браке отпал сам собой?

– Я бы осталась с ним до конца, – сказала Наталья Литте – Перчик.

– Я не сомневаюсь, – Чалов склонился над протоколом. – Скажите, фамилии Ковнацкий и Каротеева вам не знакомы?

– Нет, никогда их не слышала.

– А про Ясногорск Валентин Гаврилов вам не рассказывал?

– Только в общих чертах, то, что связано с его работой, назначением и партийными делами. Он еще говорил, что эти места знает с юности – его отец там работал, и они с матерью приезжали летом.

– Вы встречались с его матерью?

– Нет. Никогда. Я слышала, что сейчас... в общем, она нездорова. Она давно и серьезно больна.

– О своем прошлом он вам рассказывал?

– Я спрашивала его. – Наталья Литте положила ногу на ногу, слегка покачивая туфелькой на высокой шпильке. – Мы ведь какое-то время с ним планы строили совместной жизни, а не просто я его любовница была, в койке с ним кувыркалась... Конечно, я его спрашивала, но он... Он всегда отвечал, что прошлое – это только у женщин. У мужчин – настоящее и будущее.

– А что происходило в настоящем вокруг Гаврилова?

– Да все было как обычно.

– Так-таки и все?

– Да нет, конечно, он сильно изменился... Мужчины ведь ничего в жизни так не страшатся, как серьезно заболеть. Мне кажется, это Валькино нехождение к врачам, оно и было связано с... ну с боязнью... а вдруг что-то найдут? Он не один, многие мужики такие. Прячут головы, как страусы в песок. И потом, еще эти звонки...

– Какие звонки?

– По телефону, причем на его сотовый номер. При мне это случилось – звонок... И, видимо, это был не первый, потому что он прямо почернел весь сразу и рявкнул на звонившего, что не желает это обсуждать. И отключил телефон... Потом, когда он его снова включил через какое-то время, пришли sms.

– Вы их прочли?

– За кого вы меня принимаете? Я не проверяла его телефон, а для проверки его почты у него секретарь имелся на Краснопресненской набережной. Только вряд ли они вам сообщат, что там в его почте.

– В этом вы абсолютно правы, я даже времени на запросы в Белый дом тратить не буду, там свои порядки, – усмехнулся Чалов. – Но видите ли... вы вот очень удивились в начале нашей беседы, отчего я снова вызвал вас... Так вот за одни сутки там же, в Ясногорске, одного человека зверски убили, а второго пытались убить. И этих людей знал ваш покойный жених, и они его тоже знали.

– Я не понимаю... Убийства? Какие убийства? – Наталья Литте моргнула и захлопала густо накрашенными ресницами, как кукла Барби. – Господи, как все это ужасно. Я никак не могу прийти в себя от Валиной смерти. Это так несправедливо... все должно было быть совсем не так.

– А как? Как должно было быть? – мягко спросил Чалов.

– Он должен был жить, – сказала Перчик – Наталья Литте. – Жизнь ведь перед ним всегда скатертью стелилась. Скатертью-самобранкой.

* * *

– Ну и каково ваше мнение, Екатерина Сергеевна? – спросил Чалов, когда отметил Наталье Литте пропуск и отпустил ее.

– Еще один пустой допрос. Если не считать этих сведений про какие-то звонки и эсэмэски... Но я опоздала, может, вначале было что-то? Давно они знакомы?

– Полтора года, с ее слов. Познакомились в японском ресторане «Нобу». Значит, вы ничего не заметили?

– Нет, а что?

– Ну, например, ее крайнюю эмоциональную холодность. Ей ведь совсем не жаль Гаврилова.

– Да, слез она о нем не проливает.

– Правда, такие, как она, дамочки о бывших любовниках долго не скорбят, а снова отправляются в свет и пытаются заарканить себе нового, еще покруче... Но это не совсем наш вариант.

– Почему?

– Потому что она лгала нам. Я сразу это почувствовал, вы нет? Когда я спросил, знакомы ли ей фамилии жертв. Она сказала «нет» и солгала, прямо глядя мне в лицо.

Катя пожала плечами: да нет, вроде не создалось у меня такого впечатления... Правда, потом, когда она закудахтала насчет того, «как это ужасно... какие убийства»... Вот это было похоже на игру. Ишь ты, какой чуткий прокурорский, прямо барометр... Такие нюансы успеваешь подмечать, и когда только, ведь все пишешь, пишешь в свой протокол, лишь затылок твой один и виден.

– Кассету привезли? – спросил Чалов.

– Вот, – Катя достала из сумки кассету Каротеевой.

Он взял ее, встал из-за стола, подошел к стенному шкафу и открыл двери – там пряталась аппаратура: новый плазменный телевизор, DVD и прочее.

– Еле нашли кассетник, из списанных уже, – Чалов забрал с полки маленький черный магнитофон.

Прослушали кассету с декламацией молча.

Потом Чалов хмыкнул и нажал на кнопку.

– Сказка на ночь. Честно говоря, я ожидал большего.

– Колодец существует, – сказала Катя. – Я сама его вчера видела. Я заблудилась на обратном пути, свернула не туда.

– Ладно, это обсудим позже, хотя, честно говоря, не представляю, что тут вообще обсуждать. Ахинея... Я ждал чего-то конкретного, каких-то фактов, а тут литературное сочинение сомнительного качества. Сейчас у меня еще один допрос.

И тут, как по заказу, в дверь кабинета постучали.

– Можно? Меня вызывали... только я не представляю, по какому поводу.

– Проходите, пожалуйста.

В кабинет вошел плотный мужчина лет пятидесяти в сером летнем костюме, при галстуке – смуглый, с залысинами и в больших роговых очках.

Ну просто типичный...

– Доктор Волин?

– Он самый. Только в чем, собственно, дело? Чему обязан вызовом к следователю?

Душка доктор, каким его изображают в мыльных операх и рисуют в комиксах.

Катя посмотрела на Чалова – вид опять как у Смоктуновского в роли Деточкина, но текст сейчас явно начнет выдавать не свой: «А сломанная нога? Это нога – у кого надо нога».

– Вы ведущий специалист медицинского центра «Евромедхолдинг»?

– Да, совершенно верно, – очкарик закивал.

– Это центр коммерческой медицины с высочайшими профессиональными стандартами, так указано в вашем рекламном буклете.

– Определенно так. Без лишней скромности можем это утверждать.

– Широкого профиля?

– Коммерческая клиника в столице только тем и может сейчас удержаться на плаву, как широким профилем и современными методами лечения.

– Но не туберкулеза мозга, – сказал Чалов.

Доктор Волин посмотрел на него сквозь очки.

– Ах, вот в чем дело. Это опять речь о том несчастном пациенте... У нас побывал человек из прокуратуры и изъял медицинские документы и результаты анализов.

– Это я их изъял. Этот пациент Валентин Гаврилов умер, покончил с собой.

Доктор Волин помолчал секунду, а потом сказал:

– Когда он пришел к нам, мы уже ничем не могли ему помочь. Мы сделали несколько анализов, я порекомендовал ему другие клиники. Но в его случае медицина была уже бессильна.

– А как долго он болел, по-вашему?

– Около десяти лет.

– Это ведь что-то типа сифилиса, да? – спросил Чалов.

– Нет, это совершенно другой недуг, однако на конечной стадии заболевания могут возникнуть весьма схожие симптомы. Потеря связи с внешним миром, безумие... паралич и тому подобное.

– А на что жаловался Гаврилов?

– Он к нам приходил всего несколько раз.

– Но он на что-то ведь жаловался?

– До потери связи с внешним миром еще не дошло, это у него было впереди, – доктор Волин поправил очки на переносице. – Его мучили галлюцинации.

– Какого рода?

– Кое-что я наблюдал лично. Он явился на прием, мы разговаривали – обычная беседа лечащего врача с пациентом, – и вдруг он начал как-то морщиться и странно принюхиваться. Объявил, что его беспокоит неприятный запах... Трупный запах... запах гнилостного разложения... Я решил сделать ему комплексную томографию. Сначала все шло ничего, а потом... это произошло в специальном кабинете, в смотровой, где пациентов готовят к томографии, там все содержится в строгом порядке. И окно... Он устроил целую истерику из-за этого несчастного окна, ему почудилось, что оно открыто и в лечебный кабинет кто-то пытается влезть. Это в принципе невозможно, потому что отделение томографии на четвертом этаже нашей клиники и там нет ни балконов, ни водосточных труб... просто стена – оштукатуренная стена. А он так вел себя, словно кого-то видел... Я же говорю – галлюцинации.

– Он что-то говорил?

– Больные в этом состоянии говорят все, что угодно... Он бормотал что-то про колодец. Что кто-то или что-то вылезло, выбралось оттуда и хочет до него добраться. Еще про трупный запах, что он постоянно преследует его, что это невыносимо... И что он хочет сдаться, сдаться сам, потому что у него больше уже нет сил терпеть.

– Что терпеть? – тихо спросила Катя (в нарушение порядка допроса в стенах прокуратуры, где ей, чужой, предписывалось молчать в тряпочку).

– Болезнь. Свою болезнь, – доктор Волин поправил очки. – Строго говоря, он уже с самой первой минуты не был нашим пациентом. Для таких заболеваний есть специальные клиники, специальные врачи. Но мы коммерческий медицинский центр, а он платил за лечение, то есть за то немногое, что мы еще были способны для него сделать.

– Гаврилов приезжал в ваш центр один? Может, кто-то сопровождал его – женщина, друзья, знакомые? – задал последний вопрос Чалов.

– Нет, всегда один. Однажды за анализами приехал его шофер.

Когда и за доктором закрылась дверь, Чалов откинулся в своем офисном кресле так, что оно под ним заскрипело. Катя решила подождать, что он скажет.

– Я вот прикидываю, кто еще может знать какие-то подробности о том уголовном деле, которое пока для нас недоступно в этом вашем хваленом архиве. Кроме Полины Каротеевой... Мать Гаврилова, но она...

– Что с ней? – спросила Катя.

– Болезнь Альцгеймера, я ведь ее пытался допросить, поехал к ним на Рублевку тогда сразу после выставки Пикассо... Так вот допросить Гаврилову нам не удастся... вообще не удастся, ввиду состояния ее здоровья и психики. Мать Платона Ковнацкого сейчас в отъезде, конечно, она вернется завтра-послезавтра на похороны, но... Остается мой дядя. Помните его?

Катя кивнула.

– Не очень мне хочется к нему ехать, но, видно, ничего нам больше с вами не остается. Пока... до возникновения иных более благоприятных обстоятельств по делу. Я сейчас ему позвоню, узнаю, сможет ли он сегодня с нами встретиться.

– А я пока спущусь в ваш буфет, выпью чаю с пирожным. Говорят, они тут у вас в прокуратуре вкусные, – объявила Катя скромнехонько.

Пусть они сами все решают между собой, ведь нет ничего хуже в ходе следствия впутывать своих родственников в качестве потенциальных свидетелей в дело об убийстве и покушении на убийство.

Глава 26

НА ЮБИЛЕЙНОЙ УЛИЦЕ

Все осталось позади – в том числе и их возвращение из такого короткого свадебного путешествия.

Гермес... нет, Иван Шурупов, нет, все-таки Гермес – в стенах нового дома на Юбилейной улице дачного поселка у озера он предпочитал свое прозвище. Итак, Гермес встретил их не в аэропорту, куда они прилетели из Киева, а здесь, на пороге особняка.

Мадам Ковнацкая...

Ее муж Глотов...

Она слепая и опухшая от слез, после того как известие о смерти сына обрушилось на ее голову.

А Глотов... он вытаскивал чемоданы из багажника такси, явно стараясь ничего не забыть.

Такими Гермес их увидел. Они приехали вечером, а сейчас была уже ночь. Часы в холле, отделанном натуральным камнем, где еще пахло свежим ремонтом, гулко пробили два. Гермес сидел у ярко горящего камина и слушал... слушал дом.

Глухие рыдания из спальни.

Она все плачет, плачет и никак не может остановиться.

Эту спальню Платон Ковнацкий, между прочим, декорировал под себя и не предполагал, что его дражайшая мамаша будет вот так безутешно предаваться там скорби.

Там эротическое панно на стене, точнее, даже порнографическое... интересно, обратит она на него внимание в таком состоянии или нет?

Со второго этажа спустился муж Глотов. И те, кто раньше видел в похоронной конторе его в роли скромного охранника из числа военных пенсионеров, сейчас немало бы удивились переменам в его облике. Новая модная стрижка, новая «голливудская» форма усов. Эта роскошная темно-синяя шелковая пижама от Гуччи. И этот золотой медальон на волосатой груди – кажется, знак Зодиака Стрелец. Стрельцы, они вообще такие – не знаешь, чего от них ждать, каких чудес, каких метаморфоз. Стреляют и метко попадают в цель, в ту, которую избрали себе.

Пылающий камин, горящие свечи в модных подсвечниках на низком столике из тика. Женский глухой плач на втором этаже в спальне. Гермес – светловолосый, загорелый, у камина на ковре – без рубашки, в одних лишь потертых джинсах. И бывший военный пенсионер Глотов. Шелк его новой пижамы... И еще особняк, окутанный мраком, – вот все, что осталось после Платоши-могильщика, все, что он так и не смог забрать с собой.

– Она в истерике, – Глотов прошел через гостиную и сел в кожаное кресло к камину.

– Пусть поплачет, – Гермес пожал плечами.

– Она мне все рассказала.

– О чем?

– Обо всем, – Глотов смотрел на огонь, на парня, потом снова на огонь. – И, кажется, всю правду. О том, как было. И это не то, что он говорил тебе.

Если бы кто-то (например, бухгалтерша Вера из похоронной конторы), знавший прежде Глотова в роли скромного охранника и ночного сторожа, услышал его сейчас – не поверил бы ушам своим. И глазам своим не поверил бы, что Глотов и Гермес могут вот так сидеть и беседовать между собой – с такой доверительной и очень сложной интонацией.

– Надеюсь, помер-то он быстро. Не мучился сильно? – сказал Глотов, помолчав.

– Я тоже на это надеюсь.

И опять эта интонация...

– Небось тяжко пришлось с ментами поначалу? – спросил Глотов.

– Так точно, – Гермес усмехнулся. – Ничего, прорвемся.

– Насчет мадам не беспокойся. С ней я все улажу. Не зря ж женился, – Глотов покачал головой. – Это ж надо, а... Надо помозговать, как бы тебе тут остаться. Ну, с нами... со мной... Дом-то он ведь на себя записал, ты тут доли никакой не имеешь. А она, мадам, захочет выпереть тебя, как только чуток оклемается. Но в мои планы... в наши планы это не входит – в смысле расставание, раздельное проживание... После всего, что мы с тобой прошли, что претерпели... Нужно что-то придумать, а, сынок?

– Так точно, придумаем, – Гермес улыбнулся.

– Эх, сынок, – Глотов протянул руку, коснулся его светлых волос, потом растопыренные пальцы неуклюже и нежно погладили щеку парня. – В общаге офицерской и то как-то устраивались... ты вспомни... И тут устроимся. Не зря ж я отдал тебя ему, этому толстому борову, а сам на Маруське Ковнацкой женился. А теперь мы здесь с тобой. Ты и я... Она, старуха, не в счет.

Над пылающим камином висела картина – довольно дорогая копия в золотой раме, изображавшая двух спартанских воинов – зрелого и юного, сложивших доспехи и оружие и предававшихся любовным забавам в гимнастической школе, палестре.

– Слыхал, тут у вас ванная настоящим мрамором отделана и джакузи имеется? – сипло спросил Глотов. – Не покажешь старшему по званию сии апартаменты?

– Успеется, – Гермес наклонился и помешал кочергой угли в камине. – Сначала я хочу знать, что она тебе рассказала. И как оно все было на самом деле.

Глава 27

АДВОКАТ ПОВЕСТВУЕТ

Дядя-адвокат Ростислав Павлович, видимо, заставил себя уговаривать, прежде чем согласился на встречу. Катя сделала такой вывод, потому что, просидев довольно долго в буфете областной прокуратуры, выпив целый чайник чая и объевшись вконец пирожными, она застала следователя Чалова все еще «на телефоне». Правда, это был уже самый конец беседы: «Да, хорошо, спасибо большое, я приеду».

То есть разрешение получить удалось, но Чалов, повесив трубку служебного телефона, отвернулся к окну и какое-то время сидел молча.

И тут сытая и поэтому крайне самонадеянная Катя решила, что уж этот допрос вне всяких правил прокурорского следствия она точно возьмет в свои руки. Родственники... что с них взять... ведь все порой так сложно в этих их отношениях. Отсюда вывод – надо действовать самой и, главное, задавать побольше вопросов, не стесняться.

Чалов наконец отвернулся от окна и с интересом посмотрел на Катю:

– Простите, а вы сегодня на своем драндулете?

– Нет, он в гараже остался.

– Я фильм смотрел «Розовая пантера», там инспектор Клузо на таком путешествовал – точь-в-точь.

– Я не инспектор Клузо.

– Простите, я не хотел вас обидеть. Ладно, если эта роскошь нам недоступна, поедем на моем драндулете. По дороге только заправимся.

Драндулет Чалова оказался... вот совпадение, тоже «Мерседесом», и даже серебристым, но старым, выпуска середины девяностых, на таких по городам и весям колесили «братки», пока не пересели в джипы и «бумеры». И правда, у каждого свой «Мерседес» – вот такой может позволить себе следователь на свою зарплату.

Ехали по Профсоюзной, а в районе Теплого Стана завернули на заправку, затем все прямо – по Калужскому шоссе. Время близилось к пяти часам, и машин в сторону области заметно прибавилось. На горизонте синела гигантская туча, закрывавшая полнеба.

Катя отчего-то решила поначалу, что дядя-адвокат проживает либо где-то в районе Пречистенки, либо тоже на Рублевке, как и Валентин Гаврилов. Ну это если судить по «Бентли» и тому пиджаку песочного цвета, которые в Москве носят только богатые иностранцы. Но путь лежал через Калужское шоссе. Куда?

После реплики про «инспектора Клузо» Катя решила выдержать паузу. В принципе он, Чалов, вообще не обязан брать ее с собой к дяде. Но он профессионал, он понимает, что при таком допросе (а ведь это точно будет официальный допрос, а не просто беседа) должна присутствовать третья, незаинтересованная сторона. Так проще впоследствии, да и в ходе допроса удобнее – легче выдержать нужный тон.

Управляя машиной, Чалов то и дело посматривал на часы. Катя вспомнила, он делал точно так же там, в Пушкинском музее на выставке Пикассо.

– Валерий Викентьевич, вы боитесь опоздать?

Эх, где уж там паузы выдерживать – любопытство душит!

– С детства привык. Он... дядя Ростик очень пунктуален, привычка адвокатская, и меня еще мальчишкой третировал – вечно опаздываешь, несобран, невоспитан, – у Чалова внезапно покраснели уши. – Снять их, что ли, к дьяволу! – он на минуту оставил руль и быстро расстегнул ремешок часов, сунул их в карман пиджака.

Навстречу прогрохотали фуры с надписью «IKEA».

– А тогда на выставке... вы ведь хотели встретиться с дядей, правда? – осторожно спросила Катя.

– Мы накануне разговаривали по телефону, и он упомянул о Пикассо, сказал, что пойдет. Я вспомнил об этом, когда в тот медцентр на Пречистенке ехал, правда, попал в пересменок.

– Я сейчас подумала, что тогда вы просто хотели с ним повидаться.

– Вы так решили? – Чалов покосился на нее. – Я говорил, что вы наблюдательная особа. А родственники... они вещь довольно неприятная.

– Смотря какие, – Катя усмехнулась. – Ваш дядя такой обаятельный, и мне он очень понравился.

– Женщин он обожает, и они вьют из него веревки. Но это его единственная слабость. А во всем остальном... особенно касательно нас... знаете, если кто-то в семье получает много денег, то он начинает поучать других, как жить. А другим это не нравится. И возникают конфликты.

– Ваши родители и ваш дядя...

– После смерти мамы он разругался с моим отцом, или это отец с ним разругался вдрызг... Отец умер три года назад, а у меня не было времени вникать во всю эту историю. И желания никакого нет. Достаточно того, что дядя мой – акула адвокатского бизнеса и знает много чего такого, в том числе, я думаю, и крайне интересного для нас по нашему делу. Только вот не знаю, захочет ли поделиться... Слушайте, помогите мне, а?

– Я? Как?

– Я же говорю, красивые женщины... девушки вьют из него веревки. Он непременно захочет похвастаться перед вами своей осведомленностью. Это его ахиллесова пята – бабы.

Катя взглянула на Чалова. Интонация, выбор слов... Женщины... девушки... бабы... Ах ты прокурорский, ну ты и жук... Кто вьет веревки из тебя?

У поста ГИБДД свернули налево с Калужского шоссе и углубились по дороге в тенистый лесок. А потом дорогу перегородил шлагбаум и охрана.

– Проезд закрыт, правительственная зона, поворачивайте назад.

– Я во владение сорок четыре, я племянник Ростислава Ведищева, а это со мной.

Охранники тут же позвонили по сотовому. Короткая беседа, пристальные взгляды – машина, пассажиры, один из охранников даже подошел с металлоискателем в руках. С той стороны к шлагбауму подъехали две черные машины с мигалками, их сразу же пропустили, подняв шлагбаум.

– Проезжайте, все в порядке, – охранник махнул рукой и Чалову.

– Ну и обстановочка тут. – Катя смотрела по сторонам – лес.

– Да, здесь много разных всяких... бывшие вице-премьеры, бывшие реформаторы, которые сейчас нигде толком показаться не могут... бывшие любовницы, бессменные председатели партий, сатирик, парочка режиссеров, парочка модельеров... ну и парочка адвокатов, конечно, затесалась, куда ж без них.

Высокие заборы и крыши особняков, участки по гектару и больше.

– Старое, еще советских времен обжитое логово элиты, а виллы давно уже не совковые, сплошь новоделы. А вон избушка моего дяди Ростика.

Высокий кирпичный забор, железные ворота. Чалов посигналил, и ворота бесшумно открылись, пропуская их на территорию виллы.

Смех... женский хохот и плеск... Розовые кусты...

Катя увидела большой двухэтажный особняк, выкрашенный охрой, с террасой, зимним садом, каминными трубами, весь в зелени, точно сошедший с английского рекламного буклета. Очень красивый особняк, просторный и словно ловящий наше северное солнце всеми своими многочисленными окнами.

И еще Катя увидела бассейн – тоже просторный, обставленный шезлонгами под полосатыми зонтами.

Плеск, женский смех...

– Дядя резвится, – Чалов хмыкнул. – Вот отчего он поначалу упирался, не хотел, он тут не один, а со своими сиренами.

И забавная картина предстала их взору, когда они вышли из машины и прошли по дорожке: адвокат Ростислав Ведищев – бледнокожий, костистый и голый, с мокрыми волосами и обильной растительностью на торсе – в бассейне у бортика, на котором восседает пышногрудая сирена топлесс с тугими, явно силиконовыми сиськами и пухлыми короткими ножками, которыми она грациозно и шаловливо болтает перед самым лицом адвоката, подставляя свои ступни под его поцелуи.

Лицо адвоката Ведищева выражает при этом восторг и светится, как медная плошка. А вторая сирена – рыженькая, тоже пухлая и без лифчика, – плещется в воде бассейна, рассекая и подныривая, и что-то там такое выделывает, подплывая к адвокату Ведищеву снизу.

Чалов кашлянул.

– Дядя, добрый вечер.

– А, это ты, – адвокат зажал в ладони маленькую женскую ступню и обернулся всем телом. – Валерка... О, да ты не один. А, это вы... волшебница... Прошу прощения, одну минуту, девочки, веселитесь пока без меня, видите, у меня гости.

Адвокат Ведищев шустро полез из бассейна, слава богу, оказался он в плавках и потом быстро накинул на себя белый махровый халат.

Девица спрыгнула с бортика, и они с рыженькой подругой, обнявшись, закружились в воде, суча ногами и с любопытством наблюдая за Чаловым и Катей.

– Еще раз прошу меня великодушно извинить, – адвокат Ведищев в своем белом халате, как в тоге римский патриций, огибал бассейн. – Валерка, ты меня не предупредил, ты меня подставил, племяш... Это нечестно с твоей стороны. Что улыбаетесь, волшебница?

– Ничего, просто рада вас видеть, – Катя изо всех сил старалась не рассмеяться громко. Но, честное слово, она действительно обрадовалась встрече. Столько в нем, в «дяде-адвокате», было сейчас молодого задора, и этого потешного греховодства, и вообще жадности к жизни, от которой сердце начинает биться чаще и предстоящий вечер сулит все, что угодно, только не скуку.

«Какие они разные все же – дядя и племянник, – подумала она. – Адвокат и следователь, пожилой и молодой».

– Проходите в дом, – он шел впереди, зычно приглашая их и распахивая все двери. – Понимаю, что не просто так навестили старика, что приехали по делу, но...

– Дядя, мы ненадолго, – сказал Чалов. – Я тебе уже сказал по телефону, обстоятельства по делу так складываются, что нужна твоя помощь, твои показания.

– Мои показания? – Ведищев поднял кустистые брови. – Ну-ка, знаешь что, Валерка...

– Что?

– Брось свой портфель на диван и марш в винный подгреб. Надеюсь, дорогу туда помнишь. Выбери что-нибудь поприличнее. А мы пока побеседуем... Волшебница, как вас зовут, простите старика, запамятовал?

– Екатерина, – Катя уселась на диван в просторной и стильно обставленной гостиной окнами в сад.

– Да, да, конечно... Екатерина...

Чалов послушно отчалил. Катя оглядывалась – да, обстановочка... чтобы у следователя прокуратуры, пусть и аса, профи, но имелся вот такой упакованный родственничек... Та картина на стене – это, кажется...

– Айвазовский. И не подделка, как сейчас модно, – Ведищев проследил ее взгляд. – Там вон два этюда Репина, а вот тут моя гордость – Родченко, Малевич, Фальк... А это графика Фернана Леже. А еще у меня большая коллекция китайских миниатюр, но вам я ее не покажу.

– Почему? – удивилась Катя.

– Эротика, так называемые картинки тайных покоев. Я смущаюсь, вы бог знает что обо мне подумаете, мой капитан. Вы ведь полицейский капитан, – Ведищев лукаво смотрел на Катю. – Мы в вечных контрах с вами, с представителями вашего ведомства, если сталкиваемся по работе – на следствии, в суде. Но, в сущности, мы служим одному и тому же делу – правосудию, не так ли?

Катя взглянула на роскошную люстру муранского стекла.

– Вы абсолютно правы, Ростислав Павлович. Божественный Айвазовский. Я так и решила там, на выставке, что вы настоящий знаток живописи.

– Я не знаток, я приобретатель, коллекционер, но, чтобы отточить вкус, нужно тренироваться на шедеврах. Смотреть и запоминать, и тогда уже никакой галерист-мошенник не сможет всучить тебе подделку вместо того, что ты хочешь купить. Естественно, по средствам... Коллекционирование – это вложение капитала, так я сначала думал, а теперь... Кому все это достанется? Некому оставлять – детей нет... Поэтому уже от чего-то тихонечко избавляюсь. В моем возрасте начинаешь невольно думать о том, что несет тебе день грядущий. И самое главное – как он закончится. А деньги, если их тратить, прогоняют все грустные мысли.

– Ростислав Павлович, Валерию Викентьевичу надо не просто поговорить с вами по-родственному, ему необходимо допросить вас в рамках уголовного дела, – сказала Катя (пора кончать прелюдию). – И лишь поэтому я здесь, уж простите меня за вторжение.

И в этот момент над домом громыхнуло так, что задрожали панорамные стекла. Гроза... Та туча, она все же накрыла их тут.

Ливень хлынул как из ведра. Из сада послышались вопли сирен, мокрые и хохочущие, в одних бикини, они вбежали в гостиную.

– Папик, мы промокли, срочно надо выпить!

– Девочки, кыш, идите наверх. У меня тут деловой разговор.

– Да мы уж ви-и-и-дим, какой деловой, – пропели сирены. – Уединяя-я-я-я-етес-с-с-сь!

– Кыш, кыш, – адвокат Ведищев замахал на них руками, как на воробьев. – И оденьтесь наконец, меня племянник в кои-то веки навестил, а он такой у меня строгий. Моралист! Не осуждайте меня, – вздохнул адвокат Ведищев, когда девицы, вертя круглыми попками, скрылись где-то там, в недрах виллы. – Порой дома так хочется расслабиться, а они ведь такие красавицы... Я удивляюсь – сколько красивых женщин, оказывается, на свете. Всю жизнь работаешь, работаешь, света не видишь, все время занят, все время в цейтноте, глядишь на часы, как бы не опоздать, а жизнь... И лишь потом начинаешь осознавать – сколько же всего пропущено... И если пропускать и дальше, то... Нет, некому, некому оставлять – ничего. Все, что имеешь, надо тратить, пускать по ветру... наслаждаться без оглядки.

Удар грома – как в кино.

– Я принес вино.

Следователь Чалов возник в дверях гостиной – в руках бутылка красного, пиджак он снял и перекинул через плечо, но все равно вид какой-то запредельный – так показалось Кате, – прямо наглухо застегнутый до самых ушей.

«Глядишь на часы, – подумала Катя, – только в этом вы, верно, и схожи – родственнички».

– Я принесу бокалы, – адвокат Ведищев поднялся с дивана.

Следователь Чалов взял свой портфель и достал оттуда бланк протокола допроса. Катю едва не затошнило при виде этой противной бумаги. Нет, все же работа следователя – это уму непостижимо, это одна сплошная писанина, даже в таких случаях, как этот, когда писанина вообще противопоказана, когда намного полезнее легкий светский треп, искусно переплетенный с главными вопросами, ради которых, собственно, и приехали сюда – в это «старое логово элиты».

– Так в чем же предмет нашего разговора? – спросил Ведищев, возвращаясь с бокалами и открывая бутылку вина.

– Об уголовном деле, по которому Валентин Гаврилов – ну помните, вы про него на выставке упоминали, – и некий Платон Ковнацкий проходили свидетелями, – выпалила Катя как из пулемета.

Пока ты там, Чалов, пером заскрипишь, бланк заполняя, я уже все спрошу!

– Но я не был в этом деле защитником на процессе. – Ведищев наполнил бокалы. – Прошу.

– Но ты ведь его помнишь и знаешь, дядя, – сказал Чалов.

– А в чем, собственно, дело?

– После самоубийства Гаврилова убили Ковнацкого и в этот же день напали на женщину, их знакомую. Ее фамилия Каротеева Полина, – Катя снова бежала впереди паровоза.

Она ведь дала себе слово взять этот допрос в свои руки!

За окном сверкнуло, и через секунду новый удар грома сотряс дом. Электричество замигало и... погасло.

– Ну вот, подстанцию выбило. Опять, – Ведищев зашевелился на диване. – Так мы тут и живем, вроде славно, как в Куршевеле, только с электричеством, как гроза или ненастье, – полный швах. Сейчас свечи зажгу, подождите, ребятки...

Это «ребятки» относилось к следователю Чалову.

– Продолжайте в том же духе, с вами он разговорится, – шепнул он Кате.

– А я, наоборот, подумала, вы сердитесь, что я его спрашиваю, вам рот открыть не даю.

– Но мы же с вами договорились. Если я начну задавать вопросы, он станет меня, как обычно, учить. Лекции мне читать... старый дурак... У него тут постоянно в доме оргии, девки ошиваются... А мне все лекции читает, как жить, как зарабатывать... Спрашивайте его, наседайте!

– Ладно, – кивнула Катя.

Значит, что же получается? Это не моя инициатива взять допрос в свои руки? Это ты так решил и я снова тебе подчиняюсь, прокурорский?

– Итак, о чем это мы... о том деле. – Ведищев вернулся с двумя антикварными бронзовыми подсвечниками в руках и водрузил их на крышку рояля, стоявшего у окна гостиной. – Ах ты черт, спички... спички-спички, – он похлопал себя по карманам халата. – Все надо делать самому... А с прислугой просто беда. Толковую не найдешь, даже за хорошие деньги. Из местных никто не желает наниматься, господа, видите ли, какие васютины... А приезжих как-то не хочется в дом пускать. Тут вот была история – хозяева уехали в Канны, дом оставили на горничную и ее мужа-садовника, приезжих... А когда вернулись – не то что картин, постельного белья и посуды не нашли – все уперли, на машинах вывезли...

– Пожалуйста, расскажите нам о том уголовном деле, – попросила Катя. Ей показалось, что Ведищев намеренно уводит разговор в сторону.

– Сначала свечи зажжем и выпьем за встречу. Что, Валерка, тебе в этом деле? – Адвокат сел, взял бокал с вином и повернулся к племяннику, склонившемуся над бланком допроса. – Старое дело про колодец, куда сбросили мертвеца.

– Я видела колодец, – сказала Катя. – А когда это случилось?

– Давно, все уже успели возмужать и остепениться. И даже распорядиться, как мы видим, собственной судьбой. Но я не участвовал в том процессе, все, что я знаю, это лишь отрывочные факты и слухи.

– Все равно для нас это очень важно. Двоих участников того дела мы знаем – Гаврилов и Ковнацкий, проходившие свидетелями. А кто был обвиняемым?

– Некто Прохоров, насколько мне не изменяет память. Виталий Прохоров... они все были ровесниками – тогда им перевалило за двадцать. И они, насколько я слышал, дружили с самого детства, знаете – этакая дачная дружба. А потом жизнь развела их и снова свела – уже не детей, а молодых людей. И как это водится в молодости – гулянки, алкоголь, загородные поездки на машинах с девицами... Все это кончилось печально. Виталий Прохоров убил человека и сбросил труп в колодец.

– А женщина... там ведь с ними была женщина...

– Вы сами назвали ее фамилию – Полина Каротеева, она тоже проходила свидетельницей по делу.

– Но... я думала, это ее они... ее сбросили в колодец... Она же... – Катя глянула на Чалова, оторвавшись от допроса, тот смотрел на нее с удивлением. – Ну да, конечно... она тоже свидетель... Просто это не вяжется с одной историей... с историей про колодец, рассказанной ею самой. – Катя запнулась. Хватит... хватит бормотать, слушай... ты за этим сюда приехала... все обсуждения и домыслы потом. Это же допрос. И ты его допрашиваешь, а не Чалов, так что следи за своей речью.

– Историй про колодец немало, – усмехнулся адвокат. – Я сам слышал, когда это дело было у всех на устах в коллегии. Местный дачный фольклор, пугать детишек. Так вот их было там четверо: обвиняемый Виталий Прохоров и трое свидетелей – Гаврилов, Ковнацкий и Каротеева, которые на следствии и суде полностью изобличили его и подтвердили его вину в убийстве того подростка.

– Подростка? – переспросила Катя. – Какого еще подростка?

– Я запамятовал его фамилию. Мальчишка шестнадцати лет. Тоже участник той злополучной вечеринки на даче Ковнацких. Старая дача у озера, молодежь всей компанией собралась там без родителей: двое студентов-балбесов, третий – Прохоров, только что вернулся из армии, девица, грезившая сценой. Кстати, у нее с обвиняемым Прохоровым в тот момент был бурный роман – как это в юности, раз – и зажгло... В общем, банальная история – в том числе и наркотики.

– Какие именно наркотики? – спросил Чалов, записывая.

– Кажется, амфетамины. Да, да... именно амфетамины... самые распространенные и доступные в середине девяностых и, кстати, и спровоцировавшие тот всплеск немотивированной агрессии. Прохоров убил этого паренька отверткой. Нанес девятнадцать колотых ран на глазах всех троих свидетелей. А потом засунул труп в багажник машины, отвез к ферме и сбросил труп в колодец. Сами понимаете, что такое тело в воде... Никаких вещественных улик, указывающих на убийцу, все смыто и уничтожено. Весьма умный способ сокрытия. И если бы эти трое промолчали, то... Труп бы, конечно, потом в этом колодце нашли, однако дело бы так и не раскрыли. Но следствию повезло. На третьи сутки, видимо испугавшись, все трое свидетелей явились в милицию и рассказали, как было дело. Труп мальчика достали из колодца. И милиция отправилась на задержание убийцы Прохорова. Только задержали его не сразу, а через неделю – у родственников в Адлере, это под Сочи, где он скрывался. Кстати, семья его... мать... она работала продавщицей в рыбном магазине в Ясногорске, никак не хотела сотрудничать со следствием, понятно, она же мать... Адрес родственников назвал его младший братишка, оперативники просто сумели разговорить парнишку, ловко это у них вышло, получается, что это мальчик его выдал... Это тоже фигурировало на суде, как и все остальное. Обвинение опиралось на показания троих свидетелей. И дело дошло до приговора. Прохоров получил большой срок – по совокупности за убийство несовершеннолетнего и за наркотики, двадцать лет.

– Он признал свою вину? – спросил Чалов.

– На суде он вину не признал. А на следствии сначала вообще молчал, потом стал твердить, что ничего не помнит – наркотическое, мол, опьянение... Но на суде он отказался от всего. Но это уже ничего не меняло. Там были крепкие свидетельские показания, и они подкреплялись тем, что эти трое, Гаврилов, Ковнацкий и Полина Каротеева – тогда еще очень молодые люди, сами пришли в милицию и рассказали, понимаете? С их помощью по горячим следам это дело было раскрыто и труп мальчика достали из колодца.

– Но как этот мальчик попал во взрослую компанию? – спросила Катя.

– А как красивые шестнадцатилетние мальчики попадают в веселые компании, где наркотики, джин, секс, новые машины и девочки-актрисы? Любопытство, порывы плоти... золотая молодежь... все это влечет в таком возрасте... Кажется, он жил на одной из соседних дач. Когда его труп выудили из колодца... нет, кажется, после похорон, его мать пьяная приехала на дачу и подожгла дом. Говорят, она хотела сжечь весь поселок... Но, к счастью, этого ей не удалось, сгорел только их дом, а сама она задохнулась в дыму. Это все, что я знаю по этому делу. Как вам вино?

– Спасибо, вино превосходное, – сказала Катя.

До своего бокала, как и следователь Чалов, она не дотронулась.

– В чем же здесь малодушие?

– Что, простите?

– Вы в прошлый раз на выставке в контексте с этим делом упомянули о малодушии. – Катя, внутренне еще не готовая закончить этот допрос, этот важный допрос, чувствовала, что адвокат Ведищев для себя его уже закончил. Но ведь последнее слово всегда за следователем, а не за свидетелем. – В чем же здесь малодушие Гаврилова и...

– Извините, я не понимаю, о чем вы. Совсем позабыл. Память, возраст. – Ведищев сквозь бокал щурился на Катю. – Вот и ваше имя, волшебница, вспомнил не сразу... Ах, Валерка, – он обернулся к племяннику, – вот чего уж я никак не ожидал, что это дело – в общем-то, вполне очевидное убийство – всплывет через столько лет. И что им займешься именно ты.

– Дядя, я дежурил в ту ночь по управлению, когда Гаврилов покончил с собой, – просто сказал Чалов. – Прочти, пожалуйста, и распишись внизу.

Глава 28

В БОЛЬНИЦЕ И В АРХИВЕ

Ночью у Полины Каротеевой, все еще находившейся в реанимационном отделении, неожиданно поднялась температура. Дежуривший в эту ночь реаниматор вместе с медсестрой сняли повязки с раны на предплечье и обнаружили сильное нагноение.

Из реанимации Каротееву повезли в операционную, где ею занялся хирург: очистил рану от гноя и наложил новые швы. После операции было принято решение еще одни сутки подержать ее в реанимации, наблюдая состояние сердечной деятельности, а затем перевести не в кардиологию, а в травматологию. Доктор Денис Михайлович, брат Перчика, травматолог, согласился – в этом отделении как раз имелись свободные места, а хирургия, кардиология и терапия, как обычно, были набиты под завязку больными.

* * *

Утром в одиннадцатом часу, как следует выспавшись и плотно позавтракав, Анфиса Берг, вернувшаяся из Питера, примчалась к гаражу-ракушке с намерением выкатить оттуда чудо-машинку и отправиться на ней колесить по делам. Когда глаза Анфисы узрели непоправимый (или все же поправимый?) ущерб, нанесенный новенькому кожаному салону, в виде жутких пятен... Это что, кровь?! Ноги Анфисы подкосились.

Она ведь не звонила Кате все эти дни... столько дел навалилось в Питере: фотосъемки, приятели-болтуны, посиделки в кафе на Невском, Мариинский театр и снова фотосъемки дневные и ночные...

Она дрожащими руками вытащила мобильный. Уже трезвоня, снова сунулась в ракушку – нет, машина не повреждена, значит, это не автокатастрофа... Но кровь... чья она? И телефон Катин не отвечает...

Сердце Анфисы ушло в пятки от страха: что с Катей, где она?!

– Алло!

– Катька!!

– Анфис, привет, ты что это?

– Кать, ты как? С тобой все хорошо?

– Я на работе, в архиве. – Катя вдруг поняла. – Ты наш гараж открыла, да?

– Открыла. Я тут чуть концы не отдала. – Анфиса всхлипнула. – Думала, что-то с тобой случилось... пока я там в Питере... и не звонила тебе, дура такая...

«Дура такая» относилось к обеим...

– Анфис, мне Полину раненную пришлось везти в больницу с места убийства.

– Ой, а что с ней?

– Я тебе все расскажу. А с машиной нашей...

– Да плевать на нее. – Анфиса высморкала нос. – Главное – с тобой все в порядке. А это... это тряпкой ототрем, а не ототрем, то химчистку салона закажем.

Катя, стоя перед дверями архива ГУВД, чувствовала, как в груди у нее разливается тепло.

– Это снова вы? – спросил ее сотрудник архива, когда она вошла.

– Это снова я, мы уточнили данные. Мне нужно уголовное дело четырнадцатилетней давности, фамилия обвиняемого Прохоров Виталий.

Вчера на обратном пути с виллы адвоката они со следователем Чаловым договорились, что Катя начнет изучать дело в архиве прямо с утра, а Чалов подготовит все необходимые документы, получит все подписи на изъятие его из архива и приедет в главк уже во всеоружии.

– Прохоров Виталий... Так, есть результат. Сейчас найдем, можете ознакомиться. А знаете, в прошлый раз ведь был еще вариант – по фамилии потерпевшего, я забыл вам сказать. Совпала только фамилия, но не имя. Вот я записал, взгляните.

Он протянул Кате листок бумаги, а сам скрылся между стеллажами, уставленными картонными коробками, в которых хранились уголовные дела. Катя взглянула на запись: фамилия потерпевшего – Гаврилов Петр Валентинович, уголовное дело № ..., возбужденное по статье «Клевета» прокуратурой города Ясногорска.

– Идите сюда, я вам положил дело на стол и свет зажег, можете работать, – позвал Катю архивариус.

Между стеллажами в тесноте приткнулся стол со старинной лампой под зеленым колпаком и на мраморной подставке.

– А вы не могли бы мне найти и это дело тоже? – попросила Катя, указывая на запись.

– Все в наших руках. Какой это у нас год? Девяносто четвертый... Сейчас найду, посидите.

Катя достала из коробки два толстых тома в затрепанных картонных папках. Во втором томе шуршали подшитые листы кальки – копия приговора. Вид у томов такой, что сразу ясно – дело побывало в суде. Хорошо, что вернулось оттуда в главковский архив, а не «затерялось в судебных анналах».

Катя открыла первый том: телефонограмма, постановление о возбуждении... протокол осмотра места... плотные листы схемы места происшествия и... вот то, на что она хочет взглянуть в первую очередь. Не на их лица, а на снимки места происшествия.

Фотография забора...

Снимок дачного крыльца...

Гамак перекрученный, висящий между двух толстых лип...

Фотография дачной улицы...

Летний пейзаж...

Все снимки черно-белые и пожелтевшие от времени, но очень четкие, потому что сняты профессионалом – экспертом-криминалистом.

Еще одна фотография дачного участка с гамаком между двух деревьев – только другой ракурс.

Фотография крупным планом следов на земле – рядом для наглядности положена линейка.

Фотография автомобиля «Жигули» девятой модели с открытым багажником.

Фотография багажника крупным планом.

Фотография проселочной дороги...

Развалины фермы...

Колодец...

На следующем снимке возле колодца были засняты члены следственно-оперативной группы, сотрудники милиции в форме и человек в водолазном костюме, но без шлема.

И еще около десятка фотографий запечатлели в разных ракурсах, чтобы наглядно представить впоследствии суду то, что из колодца достали.

Это был мальчик...

Никакой женщины, съеденной заживо...

Никакого чудовища...

Это был подросток. Кате он показался намного моложе своих шестнадцати лет.

Утопленник с ужасными колотыми ранами на теле.

Глава 29

ИЗ МАТЕРИАЛОВ УГОЛОВНОГО ДЕЛА

Следователь Чалов приехал в главк только к обеду, но зато со всеми нужными бумагами для изъятия уголовного дела из архива. Катя к тому времени успела просмотреть все два тома, да еще и дело о клевете. В некоторые протоколы она вчитывалась с особой тщательностью. Но метод Чалова знакомиться с документами ее поразил. Когда они поднялись в кабинет пресс-центра, Чалов попросил себе полчаса. За эти полчаса в кабинет постоянно заходили сотрудники розыска с вопросами: «Скоро вы, Валерий Викентьевич?» В розыске по ясногорским результатам шла оперативка. И все время трезвонил мобильный. Чалов всем отвечал: минуту, я знакомлюсь с делом. И пролистывал тома быстро, читая как-то странно – наискосок.

– Как вы это делаете? – спросила Катя.

– Метод скорочтения. У меня это с детства. Одну минуту.

Потом он собрался в розыск, а Катю оставил с делом.

– Там на оперативке мы сами разберемся, а вы пока суммируйте, что, на ваш взгляд, самое главное и на что следует обратить внимание.

Естественно, Катя чувствовала себя польщенной. Но, кроме этого, было и еще какое-то чувство. Странное... Словно тебя обманули, устроили фокус. В общем-то, банальное уголовное дело об убийстве и сокрытии трупа, неплохо доказанное и гладко прошедшее в суде.

А что ты хотела? Хотела узнать про колодец, в котором живет нечто... настолько ужасное, что... Что свидетельница описала его так, как и в кошмарном сне не приснится, а свидетель полез в петлю, испугавшись...

Она долго смотрела на снимки с места происшествия. Итак, его убили на Юбилейной улице – на той самой улице, куда ехал похоронный агент по кличке Гермес и где раньше стояла старая дача Ковнацких, а теперь там этого дома нет, вместо него новый, но это неважно, потому что согласно их показаниям все произошло во дворе. Возле гамака. Было уже поздно, второй час ночи, а во дворе разорялся магнитофон – не тот ли самый, допотопный, что Каротеева до сих пор бережет вместе с кассетами? Японские вещи долго работают и порой переживают людей...

На шум вечеринки никто из соседей не реагировал, потому что на соседних участках никого не было – будний день, середина мая, тот самый «тихий сезон», когда все наработались на дачах в майские праздники вусмерть и ждали следующих выходных. А молодежь приехала гулять без «предков».

Катя открыла вклейку с фотографиями. Его лицо... Потом, конечно, изъяли для дела его прижизненную фотографию. Вот эту. Действительно очень красивый мальчик – темноволосый, что-то нежное, даже девичье в чертах. Евгений Лазарев. Женя... Они в своих показаниях так его называли – Женя... «Он ударил Женю на наших глазах отверткой прямо в лицо, когда тот лежал в гамаке...»

Кстати, об этой отвертке... В деле нет постановления о приобщении орудия убийства в качестве вещдока. В протоколе судебного заседания адвокат обвиняемого Виталия Прохорова обратила внимание суда на то, что орудие убийства так и не было найдено. Свидетели – все трое – сказали, что не помнят, куда ОН дел отвертку. «Кажется, бросил...» – «По-моему, швырнул в багажник машины, туда же, куда засунул тело Жени...» – «Наверное, выкинул тоже в колодец, но я этого не видел...».

Девятнадцать колотых ударов отверткой...

На этой фотографии можно увидеть, во что превращается человеческое тело после таких ран и что с ним делает вода... колодезная затхлая вода, пусть даже тело и не находилось там, внизу, на дне, долго...

Заключение судмедэкспертизы... Наличие воды в легких. Когда его сбросили туда, в колодец, он еще был жив и «оставался жив не менее четырех часов».

Месяц двурогий, майский безжалостный серп над жерлом колодца. Если открыть глаза, залитые кровью, можно увидеть месяц там... над собой...

Но ведь в мае трава зелена, молода и густа... Отчего же она, Полина, в своей страшной сказке описала ее как сухую, сожженную солнцем? Авторская фантазия? Вымышленная деталь? Как и все остальное? Но она же видела все это... колодец... труп...

«Когда ОН сказал, что избавится от тела Женьки... когда засунул его в багажник и вырулил на дорогу, мы сначала не знали, что делать, а потом побежали следом – туда, к колодцу. Мы хотели ему помешать. Но ОН на машине обогнал нас, и, когда мы добежали до колодца, ОН был уже там вместе с трупом, мы закричали, а ОН разжал руки, и Женька упал в колодец головой вниз».

Катя накрыла фотографии места происшествия ладонями. Перед глазами запульсировала оранжевая точка, и сразу же после этого начал ныть висок.

Чалов вернулся из розыска с еще одной пухлой папкой.

– Вот материалы оперативно-разыскного дела по убийству Евгения Лазарева, – сказал он. – Сыщики ваши поделились без всяких там бумажек и постановлений. Ну что, Екатерина, потихоньку разобрались?

– В общем, да, – Катя кивнула.

– Так, жертва – несовершеннолетний Евгений Лазарев, местный житель, из неполной семьи – воспитывался матерью, та по профессии художник-дизайнер, пьющая... Владела в поселке дачей, точнее, садовым домиком, оставшимся ей и сыну в наследство от родителей. Дом этот впоследствии сгорел, она его подожгла. Обвиняемый – Виталий Прохоров, тоже уроженец Ясногорска, к тому времени успел закончить военное училище в подмосковном Серпухове, но почти сразу после получения офицерского звания из армии демобилизовался. Вернулся домой в Ясногорск. И трое свидетелей, на показаниях которых строилось обвинение: Гаврилов, Ковнацкий и Полина Каротеева. Ну, в общем-то, выбор у них небольшой был – либо они становятся свидетелями и рассказывают правду о случившемся той ночью на даче Ковнацких, либо превращаются в соучастников убийства, к чему еще приплюсовывается и статья о недонесении. – Чалов смотрел на Катю.

Она про себя подумала, что скорочтение – гениальный метод работы с большим объемом материала.

– Сначала начнем с того, что мы уже знаем. В чем дядя мой оказался прав? – спросил Чалов.

– Исходя из дела, практически во всем. Убийство в состоянии наркотического опьянения. И это действительно были амфетамины. У Прохорова их в квартире нашли во время обыска, еще до его задержания. И в крови всех троих свидетелей, даже у Полины, они тоже были обнаружены. Когда свидетели явились со своими показаниями, они этот факт не скрыли – да, мол, употребляли, поэтому все и вышло так страшно. У них взяли тесты. – Катя нашла в оглавлении соответствующие листы в деле. – Вот тут результаты экспертизы подшиты. Но по этому факту вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, а в части хранения наркотиков вынесено постановление о прекращении дела за недоказанностью – ведь у них никаких амфетаминов в наличии не нашли. Только у Прохорова, убийцы, ударившегося в бега.

– Кто-то, видно, посоветовал им от наркоты срочно избавляться, а может, использовали все, что имели, в ту ночь. – Чалов слушал Катю внимательно. – Паренек-то этот, Женя Лазарев, как там оказался? Ему шестнадцать, им всем за двадцать уже.

– В показаниях Гаврилова это отражено: он сказал, что парня никто не приглашал на ту дачную вечеринку. Он сам явился, мол, музыку услышал на участке. И зашел на огонек. Они его знали, встречались и на даче, и в Ясногорске – городок-то небольшой. Наркотики ему тоже дали попробовать, он сам просил. А до этого еще выпил. И в результате ему стало плохо. Он лежал в гамаке, когда Прохоров набросился на него с отверткой.

– Показания его матери есть?

– Да, она все повторяла, что «они погубили его», «они убили ее сына». Она не выделяла Прохорова, говорила обо всех, но очень расплывчато и бездоказательно. Знаете, Валерий Викентьевич, тут есть еще допросы их родителей – отца Гаврилова и матери Платона Ковнацкого, они утверждали, что «дети» «обо всем им рассказали и было немедленно принято решение идти в милицию».

– Немедленно? – Чалов усмехнулся. – Они явились только через три дня. Это разве немедленно? Нет, чухались, мозговали, а потом решили... правильно решили, надо рассказать, а то всем будет хуже.

– Здесь нет заявления о пропаже Жени Лазарева, – сказала Катя. – Его никто не искал, даже мать...

– Пьяница она была запойная.

– Если бы свидетели не явились в милицию, его бы долго не нашли в этом колодце.

– Хотите взглянуть на Виталия Прохорова? – спросил Чалов. – В уголовном деле его снимка нет, зато в ОРД в избытке.

Он раскрыл ОРД и подвинул том ближе к Кате.

Вот и еще один незнакомец – молодой, темноволосый, брови вразлет, про такие говорят – соболиные брови. Симпатичный, девушкам такие парни нравятся – сильные, уверенные в себе. Черт, ведь он же бывший офицер... Убийца, наглотавшийся амфетаминов...

– Какого дьявола они на дачу к Ковнацкому завалились? – Чалов смотрел на снимок.

– Просто вечеринка и еще... Гаврилов... это ведь его машина была – «Жигули» девятой модели, подержанные, он в этот самый вечер продал ее Прохорову, своему другу. Они праздновали куплю-продажу.

– А они действительно друзья?

– Ваш дядя говорил, что они дружили с детства, еще мальчишками, все трое, и Полина тоже. Они все это подтверждают в своих показаниях на разный лад.

– Дальше что вас заинтересовало?

– В деле все довольно гладко. Только вот нет протокола очной ставки между Прохоровым и Каротеевой. Между ним и теми двумя – Гавриловым и Ковнацким – есть, а вот с Каротеевой очную ставку не проводили. И это странно, потому что она свидетельствовала против него, и еще... ваш дядя прав оказался, у них на тот момент были близкие отношения. Она сама об этом говорила на допросе.

Чалов пометил себе в блокноте.

– Гуляли, и все же она его сдала?

– Они все трое свидетельствовали против Прохорова. – Катя пролистала дело. – И еще один протокол меня удивил. Вы ведь спрашиваете, что заинтересовало, так вот... этот вот протокол в самом конце подшит – об ознакомлении обвиняемого Виталия Прохорова с материалами дела. Он их впервые читает, узнает, что на него собрано и что они говорили – все участники дела. Так вот тут пятна на листах.

– Какие еще пятна?

– Судя по всему, кровь. А вот рапорт следователя подшит – здесь написано, что обвиняемый Прохоров во время процедуры ознакомления с материалами дела вскрыл себе вены осколком лампочки. «Скорую» вызывали.

Чалов просмотрел протокол, пятна – они казались черными кляксами на выцветшей бумаге.

– Следователь Багдасарян Ашот... помню его по прокуратуре, я только пришел работать, а он увольнялся, причем со скандалом. В Армению уехал, к родным пенатам, хрен его там теперь достанешь, допросишь... А кто судья был?

– Судья Дынник Светлана Михайловна. И двое присяжных заседателей.

– Дынник... знакомая фамилия, мой дядя Ростик ее знает. – Чалов прищурился. – Впрочем, он в силу своей профессии знаком с большей частью судейского корпуса.

– Судья Дынник вынесла приговор: по совокупности преступлений – двадцать лет.

– Двадцать лет Прохорову? Да, впечатала она ему... Убийство несовершеннолетнего, плюс куча отягчающих, да еще наркотики... Так что же получается, он все еще сидит? Или, может, выпущен досрочно по отбытии больше половины? – Чалов смотрел на Катю. – Если он уже на свободе... а они свидетельствовали против него, считай, что законопатили его на двадцать лет... и теперь вдруг на них охота открыта... Это какая же у нас простейшая версия напрашивается? Какой мотив?

– Месть. Только на Гаврилова ведь охоту никто не открывал. Он сам.

Чалов пожал плечами:

– Но ему ведь кто-то звонил, слал sms, угрожал, возможно. А Гаврилов, учитывая его болезнь и его мозги повернутые... много ли ему надо было... И легкое перышко сломало спину верблюда... Ладно, где Прохоров сейчас, это мы узнаем. А что там с результатами экспертиз?

– Тут все как раз очень плохо, доказательственная база уничтожена из-за нахождения трупа Лазарева в воде. В колодце. Суд формально опросил экспертов. Кстати, Прохорову проводили две комплексные судебно-психиатрические экспертизы – в больнице Яковенко и в институте Сербского. Вопрос употребления амфетаминов затрагивался, признан вменяемым, отдававшим себе отчет в содеянном.

– Отсюда и приговор такой суровый, – Чалов кивнул. – А кто адвокат был у Прохорова?

– Здесь ордер в дело подшит – некая Алина Вознесенская, вот номер консультации.

Чалов и это пометил себе в блокноте.

– Адвокатессу допросим, – сказал он. – Ну? Что замолчали, коллега? Должен вам сказать, что проделали большую аналитическую работу – сразу суть ухватили, сэкономили мне время, но я все же это дело еще и самостоятельно гляну на досуге. Так что вы замолчали? Что-то еще вас заинтересовало?

– Там было и другое уголовное дело, раньше. Оно в нашем архиве осталось, я его не могла забрать.

– Что за дело? Что этот Виталий Прохоров еще натворил?

– Речь не о Прохорове. Это дело 1994 года о клевете, я вот тут все записала. Возбуждено в отношении журналиста местной ясногорской газеты, там ксерокопии статей подшиты. Он писал о главе ясногорской администрации Петре Гаврилове.

– Это папаша нашего висельника?

– Он его отец. И он выступает в качестве потерпевшей стороны. Адвокатом его тогда являлся ваш дядя Ведищев Ростислав Павлович.

Чалов откинулся на спинку кресла, скрестил руки.

– Так я и знал, – сказал он после паузы, словно оценивая все услышанное от Кати. – Старый лис... так я и знал, что мой дражайший дядюшка нам чего-то недорассказал. Итак, выходит, мой дядя знал отца Гаврилова? И отстаивал его интересы как адвокат? Выходит, они были знакомы?

Катя кивнула. Она не понимала, почему этот факт заставил Чалова реагировать вот так. Смоктуновский в роли Деточкина исчез, совсем особое выражение лица сейчас у Чалова... Это все еще Смоктуновский, но уже в роли Деточкина, играющего принца Гамлета, а может, просто Гамлета: «Что? Крыса? Ставлю золотой – мертва!»

– Ладно, над этим надо подумать. – Что-то изменилось и в интонации следователя прокуратуры. – Но сначала нам нужна информация о Прохорове. Где он сейчас – в колонии или уже на свободе?

Глава 30

ОТ ФАКТОВ К СЛУХАМ

Выходные обрушились на голову, как...

Как снег? Как кирпич? Катя, по зову радиобудильника, сыгравшего увертюру к «Спящей красавице», вскочила с постели, раздвинула шторы и... вспомнила, что сегодня суббота. А за окном моросил мелкий дождик – наследие того грозового фронта, что пришел в столичный регион два дня назад.

Но Катя решила не обращать на эту помеху никакого внимания. Разве мы не бойцы? Не спецназ, получивший задание? Разве можно отступать, когда решено, что утро каждого выходного должно посвящаться спорту? Поздней осенью приобретем тренажер с беговой дорожкой, а пока...

Она напялила шорты, футболку, надела старые кеды – по лужам не жалко – и вытащила из шкафа дождевик с капюшоном. Страшненько, зато практично.

Выскочила из дома и потрусила по Фрунзенской набережной в сторону моста – к Нескучному саду.

Бежать сначала тяжело, потом все легче, а затем и вообще словно крылья выросли – ненадолго, на пять минут, но и этих минут Кате хватило, чтобы насладиться бегом. Вскоре, конечно, дыхание сбилось, она устала, запарилась в своем дождевике и, резко сбавив обороты, повернула домой.

Домой! Под горячий душ, к пыхтящей кофеварке.

У подъезда в пелене дождя почудился, привиделся, приснился знакомый силуэт... Иногда вот так после долгой изматывающей пробежки Драгоценный В.А., ее муж, мок под дождем... Катя вытерла лицо ладонью – никого там нет...

Только мокрый глянцевый асфальт, только лужи в пузырях.

Однако видение материализовалось уже на лестничной площадке у Катиной двери.

– Анфиса? Ты как здесь? В такую рань, в выходной?

Анфиса и в будни-то порой спала до одиннадцати, а потом еще нежилась, валялась в постели, болтая по телефону и листая «планшет» Apple с загруженными туда собственными снимками.

– Здра-асте, чего это выходной? Я же сказала, приеду грязь в салоне оттирать. Все скачешь, Катька? С ума сошла – под таким дождем?

Катя обняла Анфису – недовольную и еще не совсем проснувшуюся, но уже явившуюся «помогать», и они ввалились в квартиру. И там каждый занялся своим – Катя ринулась в душ, под горячие струи, а Анфиса на кухню.

– Я пиццу привезла, пиццерия круглосуточная, они и в шесть утра пекут, – Анфиса уже гремела тарелками. – Я есть хочу, я еще не завтракала.

Дождик вроде как перестал, когда они допивали по второй чашке кофе. И прямо из-за стола отправились на улицу к гаражу-ракушке.

Катя выгнала машинку и...

На переднем сиденье – магнитофон, тот самый, она и забыла про него. Забыла? Нет... Она нащупала рукой в кармане куртки – вот кассета Полины. Как она тут очутилась? Ведь она у Чалова... Нет, он ее прослушал и вернул. «И я ее забрала у него, а теперь кассета здесь».

– Быстро мы тебя загваздали. – Анфиса критически оглядела салон «Смарта». – А все она... Думаешь, это я? Это все она... разбойница... а я вот тряпочки привезла и пятновыводитель... сейчас мы тебя почистим... отдраим... Кать, а что с Полиной? Как она?

– Она все еще в больнице, в реанимации. – Катя сунула кассету в магнитофон и нажала «play».

«...Их было четверо, и машина их, ярко светя фарами, стояла на краю лужайки...»

– Их правда было четверо. И колодец – он есть, я его видела и на снимках из уголовного дела, и так...

– Давай рассказывай все по порядку, и насчет этого тоже, – Анфиса кивнула на пятна крови на кожаных сиденьях.

Они стояли у машины, а потом, отложив тряпки, сели в салон. Анфиса слушала, становясь с каждой минутой все серьезнее. Потом, когда Катя остановила запись, она уже сама потянулась к магнитофону и нажала клавишу.

«Один держал в руках длинную веревку...»

– У потерпевшего Жени Лазарева веревкой были связаны руки... когда его достали из колодца. Так записано в протоколе осмотра места, – сказала Катя. – Но этот факт никак не отражен в протоколах допросов свидетелей. В своих показаниях все они утверждают, что удары отверткой Жене Лазареву наносил Виталий Прохоров, а дальше – хаос: «Я не видел», «Не помню», «Все начали кричать», «Я очень испугалась» и тому подобное... Потом все опять дружно утверждают: «Прохоров запихал тело мальчика в багажник и уехал», а они побежали следом... И ни слова о том, что Прохоров связывал мальчика, истекавшего кровью. И на суде этот факт никак не проясняли.

– Почему? – спросила Анфиса.

– А вот это вопрос. И я думаю, Чалов его задаст судье, если... не знаю, Анфис, может, и не задаст, ведь допрашивать судей он не вправе.

Анфиса напряженно (совсем не так, как в тот первый раз) слушала декламацию Полины Каротеевой на кассете.

– Все же чудно, что она такое сочинила, но раз она стала свидетельницей убийства... вообще-то можно понять... Но так все трансформировалось причудливо у нее в эту ее фантазию...

«Первый же брошенный туда, вниз, камень...»

– Кать, а камни...

– Что камни?

– Они же, эти четверо... вот слышишь, они же бросали камни в колодец. А там ведь был уже он, этот паренек...

«Она там, внизу!»

Катя нажала на паузу.

– Нет, Анфиса, это в реальности в колодец сбросили мальчика. А согласно записи Полины вот здесь, это была она сама. Она сама мне это сказала – раненная, в больнице.

«Они пожирали ее тело в темноте... Ее лицо, еще не тронутое тленом... она смотрела на него со дна колодца, и ее волосы покачивались на воде как водоросли...»

Видимо, Катя надавила клавишу не до конца. Магнитофон включился сам.

«Они приехали сюда, к колодцу, чтобы спасти ее...

Мало ли что случилось раньше...

Теперь уже не исправить.

Но они приехали к колодцу, чтобы спасти.

А не наоборот...

Тысячу раз нет...»

– Что-то не вяжется, – заметила Анфиса. – Совсем не вяжется. Здесь рассказывается о почти что спасательной операции... спуске в колодец...

– На самом деле никто туда не спускался. – Катя облокотилась на руль. – А Полина здесь представляет жертвой именно себя и себе придумывает такую вот жуткую смерть... Но она ведь вовсе не жертва, она одна из тех четверых, понимаешь? И она точно знает, кто являлся жертвой на самом деле. Знаешь, когда люди ведут себя вот так?

– Когда подаются в писатели и сочиняют страшные сказки. Это похоже на видение ада, то, что она там описала. Ужасная смерть, которую она выбрала, выдумала не для кого-то, а для себя! Это же кара, наказание! Ты спрашиваешь, когда люди ведут себя вот так? У меня один ответ, Катя: когда они терзаются муками совести. Когда они в чем-то виноваты и этого уже не исправить…

Катя посмотрела на Анфису. Это ли она хотела услышать?

– Слушай, а как ты вообще с ней познакомилась?

– Я же говорила тебе. Организовали акцию протеста горожан против сноса исторических зданий, и возник комитет... Кать, а ведь нас познакомила Мирослава!

– Кто это?

– Мирослава Бурлюк, мировая тетка... Черт, я же совсем забыла. – Анфиса хлопнула себя по лбу. – И они с Полиной – старые приятельницы. Во всяком случае, она что-то может рассказать нам про нее, раз с самой Полиной пока говорить нельзя. Мы к ней махнем, я ей мигом позвоню!

Анфиса схватила телефон, сунула Кате в руки тряпку и пятновыводитель – давай шуруй пока без меня, не разъезжать же по Москве в «Мерседесе» с открытым верхом и с заляпанными кровью сиденьями!

Катя открыла пятновыводитель, глянула на Анфису, лихорадочно искавшую нужный номер в телефонной книге, и ощутила, как на глаза ее наворачиваются слезы. Она любила Анфису – вот за это самое, чего и словами не выразить, но ужасно настоящее...

А может, это просто пятновыводитель оказался таким едким...

– Она в Москве, не на даче. Очень удивилась звонку, но она нас ждет, – объявила Анфиса. – Только по пути заедем в кондитерскую за тортом, Мирослава пожрать любит еще больше, чем я.

Оказалось, что можно и не ехать – быстрее пешком дойти – Мирослава Бурлюк жила у метро «Фрунзенская» в доме на Комсомольском проспекте, но они все же сели и погнали. Раз купили машину, грех топать на своих двоих. По пути заскочили в магазин, и Катя лично выбрала самый большой и аппетитный торт.

Квартира оказалась на последнем, восьмом этаже, и Мирослава встретила их на пороге, убедившись через домофон, что незваные гости грядут.

Очень полная и очень шумная...

Громкоголосая...

Низенькая...

В необъятных штанах (скорее, даже портках) из серой фланели и футболке с надписью «Химкинский лес».

– Анфиса, деточка, это хорошо, что ты сегодня позвонила, – Мирослава широко распахнула полные руки, словно готовилась обниматься и целоваться. – А то вы бы в полном пролете оказались. Вчера я в ветеринарной клинике целый день проторчала... Анализы, уколы, потом ведь надо предоплату внести... Сегодня нам дали передых. А завтра операция...

– Доброе утро, Мирослава, это моя подруга Катя, познакомься, мы к тебе по важному делу. – Анфиса выпихнула Катю вперед. – Что ты говоришь, какая операция?

– Калигулу завтра в клинике кастрируют. Наконец-то сподобились, а то он всю мою банду целыми днями по квартире шугает.

И тут Катя глянула себе под ноги и увидела «банду», вышедшую их встречать: пять котов и старую лохматую болонку. Об ноги ей с развратным видом потерся шестой, дымчато-серый кот, и она (наверняка шестым чувством) угадала, что это и есть Калигула, догуливающий свои последние молодецкие дни.

– Грациан кастрирован, Тит тоже, Траян – у него после всего этого такие проблемы с туалетом, не приведи боже. Мессалина и Агриппина стерилизованы, за них я спокойна, – Мирослава тыкала пальцем в котов и кошек, вившихся в тесной прихожей, носивших звучные императорские имена. – А у Джоконды... помнишь Джоконду? – она кивнула на болонку. – Характер портится, совсем старуха... оглохла, видит плохо... Так вот он, этот хулиган, за кошку ее, что ли, считает? За ровню себе? Только отвернусь – а он ее уже в углу зажал, а она что? – старуха. Все бы ничего, но это как-то противоестественно... неловко... В общем, завтра едем в клинику – лишаться всего. Калигула, мальчик мой, ты готов лишиться всего, а?

Мирослава наклонилась и сгребла развратного котика в охапку, прижала к полной груди.

– Так вот и живем – корм жуем, – закончила она. – А какое ко мне дело, девочки?

– Про Полину Каротееву слышала? – спросила Анфиса. – Она в больницу попала.

– Да что ты говоришь? Когда? Почему я ничего не знаю? В какой она больнице?

– В Ясногорске, – Катя взяла беседу в свои руки: Анфиса, остынь! – Там, где...

– На родине у себя? Она ж оттуда сама. Девочка с Подмосковья, так мы ее когда-то звали... Мы знакомы – дай бог памяти – больше четверти века, в одну театральную студию девчонками шастали. Она из этого своего Ясногорска на электричке ездила. Что с ней такое?

– На нее напали. Я из ГУВД Московской области, мы расследуем этот случай нападения. Все произошло на участке, возле ее дачи.

– От родителей ей досталась хибарка, сколько мы там девчонками тусовались... К черту кастрацию, к черту Калигулу, – Мирослава потрясла зажатым в руках котом (тот только мурлыкал и щурился). – Завтра же еду в больницу!

– Туда вас пока не пустят, она в реанимации, я бы хотела расспросить вас о ней.

– Так проходите, что же мы в коридоре, проходите в комнату на диван.

– Мирослава, мы торт привезли, – Анфиса продемонстрировала коробку.

В комнате в окружении кошек и котов под пристальным (хотя и подслеповатым) взглядом старой болонки Джоконды завязался этот любопытный разговор.

– Что же, ограбить ее хотели? – спросила Мирослава тревожно. – Так там брать нечего, на даче-то.

– Нет, это не ограбление. Ее ранили, сильно порезали. Мы вот думаем, не мог ли кто-то желать Полине зла? Хотеть отомстить ей? – Катя сразу начала задавать самые главные вопросы без предисловий.

– Ранили?! Она за всю жизнь свою мухи не обидела. Кто может желать ей зла? Я сейчас кофейку сварю, это дело надо запить... Слушайте, а может, чего покрепче хотите?

– Рано. Но все равно айда на кухню, – предложила Анфиса.

На крохотной кухне «банда» заняла самые лучшие места – чтобы тоже все слышать. А как же?

– Несколько лет назад Полина оказалась свидетельницей по уголовному делу, – гнула свое Катя. – Вам что-то известно об этом?

– Она не любила об этом говорить. А потом, это ведь так давно было, сто лет назад, еще в молодости. Всем нам свойственно ошибаться. Но я никогда с ней об этом речь не заводила, зачем сыпать соль на рану.

– То есть?

– Ну она ведь с ним гуляла, с этим парнем... офицером, а он оказался наркоман, да еще и убийца... Она – молодец, она сразу вычеркнула все это. Так мне однажды и сказала – вычеркнула из памяти, из сердца. Но в суде ей, конечно, нервы потрепали. Сами понимаете – девчонка молодая, и в такой омут с головой окунуться.

– В колодец, – сказала Катя. – В том деле об убийстве, где она выступала свидетелем, фигурировал колодец.

– Ну да... Мы еще девчонками... Я несколько раз у нее на даче гостила, так вот ее родители строго-настрого запрещали нам туда ходить. Старый аварийный колодец, боялись, что дети туда полезут и вниз сорвутся. Поэтому по дачному поселку издавна ходили россказни, что в колодце мертвец, хозяин колодца по ночам вылезает, чудовище – вот с такими клыками в пасти. Все что угодно выдумывали, лишь бы напугать, отвадить детвору от этого опасного места. Но мальчишки, а их там на дачах столько всегда летом... им все равно... им хоть кол на голове теши. Даже в игру такую играли – «а не слабо» и «беги, а то ОН придет за тобой и схватит тебя». Сядут на велосипеды и к колодцу тайком. Камни туда швыряют... Но это когда было-то? Эпоха целая миновала с тех пор, словно во сне.

– Вы такие фамилии от Полины не слышали – Гаврилов, Ковнацкий, Прохоров?

– Нет. Последнюю, кажется... Прохоров Виталька... ну, это он и есть – тот самый, с кем она когда-то... а потом все так страшно и ужасно у них закончилось – судом. Вокруг Полины всегда много парней вилось. Мы с ней вообще были красотки. Это сейчас я кошатница, а она цветовод хренов дачный... Опустились, опростились, а все из-за одиночества. А в те времена мы так зажигали – на всех тусовках, на всех дискотеках. Она ведь пела прекрасно, и танцевала, и рассказать могла, и сыграть, она же в театральное училище готовилась поступать. И поступала – дважды пыталась! И все мимо – представляете? Такая мечта, хрустальная мечта... А как она себя изводила – тренировки, диеты... Родители не одобряли и настояли на том, чтобы она сначала институт закончила, ну она и пошла в этот свой мясо-молочный, где сейчас лекции оболтусам читает. Там конкурса тогда совсем не было, с тройками даже брали. Училась там, а летом сдавала туры в театральное и проваливалась каждый раз. А все почему? Потому что блата не имела. Откуда блат у девочки из подмосковного Ясногорска?

– Я слышала о том, что она мечтала стать актрисой, она сама нам говорила. Жаль, что она так и не поступила.

– Как это не поступила? Она поступила! Кстати, в тот самый год, когда шел суд. – Мирослава достала из кухонного шкафа бутылку хереса. – А по капелюшечке к кофейку, а? Как это не поступила! Взяли ее. Туры уже прошли, а ее взяли. И она там проучилась благополучно целый год, а на экзаменах ее отсеяли – провалилась по актерскому мастерству.

– Как же она сумела поступить, не проходя отборочные туры?

– А вот так. Я ж говорю – блат. Сначала не было, потом появился. Я даже знаю, кто ей помог, – видела его. Она с ним на этом суде и познакомилась. Представительный дядька. Адвокат такой весь из себя. Похож на актера Плятта, да и имя у него такое же было.

– Ростислав? – спросила Катя.

– Ага, Ростислав Павлович, отлично его помню, он все ей и устроил – один звонок в училище, а у него там знакомые были среди знаменитых актеров, он ведь адвокат... Я даже завидовала ей тогда зверски. Не то чтобы я тоже в актрисы хотела, но... Знаете, такая противная бабья зависть – у тебя, мол, получилось, а у меня ни фига. Это потом уже оказалось, что и у нее тоже ни фига не вышло с этим театром. Вышибли ее из училища за профнепригодность. И она... она как-то сразу завяла. Изменилась разом, в один какой-то год. Ее стало прямо не узнать. Ну, вздрогнули, девочки?

С говорливой Мирославой пришлось выпить. Катя выпила бы снова и снова, лишь бы еще что-то услышать!

– А она не рассказывала, при каких обстоятельствах познакомилась с этим адвокатом, который ей помог?

– Я же говорю, они познакомились в суде или не в суде... не знаю, но это дело тогда слушалось, их всех таскали... Полина переживала очень, но держалась молодцом. А этот Ростислав был адвокат, он давал советы – понимаете? Советы, как себя на суде вести.

Тут кот Калигула, догуливавший свои последние веселые деньки, запрыгнул Кате на колени и сунул нос в рюмку с недопитым хересом. А старая болонка Джоконда разразилась хриплым требовательным лаем «А мне?!» и брехала до тех пор, пока ей не положили в миску кусок торта со взбитыми сливками.

Глава 31

В ЯПОНСКОМ РЕСТОРАНЕ

Так уж вышло, что он сразу ее заметил – одинокую девушку за столиком в углу. Она держала меню в руках, но не читала его. Ее волосы – платиновые, уложенные локонами, наподобие той прически, что когда-то носила Мэрилин Монро, – обрамляли ее кукольное личико, как нимб.

Адвокат Ростислав Ведищев приехал в знаменитый японский ресторан в центре Москвы обедать, потому что для ленча богатый холостяк не отыщет места лучше – престижно и вкусно. К тому же в этом ресторане как раз предлагают кулинарные сеты знаменитого японского шеф-повара, покорившего полсвета. И вообще в зале в любое время суток витает... ощущение сопричастности к чему-то яркому и праздничному, большому миру... Знаменитости заглядывают на огонек... красивые девушки стреляют глазками по сторонам, теребя в пальчиках соломинки для коктейлей...

Ведищеву показалось, что это он первый положил глаз на девушку, так похожую на Мэрилин, а она не обратила на него ни малейшего внимания. Но здесь он ошибся.

Перчик – Наталья Литте заметила его, еще когда он только входил в зал. В этот день, облаченная в обтягивающие джинсы и белый кружевной топ, она явилась в ресторан, где когда-то и подцепила Валентина Гаврилова, отнюдь не пробовать роллы «Калифорния» и черную треску под соусом мисо. Честно признаться, она вообще ненавидела суши и роллы, холодный рис и сырую рыбу. Она заказала себе клубничный дайкири, отложив меню и в который раз тщетно ища глазами пепельницу на столе. В ресторане «у япошек» строго-настрого запрещалось курить.

Так они и сидели в полупустом зале выходного дня, делая вид, что каждый занят своим – она коктейлем, он ленчем, и тем не менее зорко исподтишка наблюдая друг за другом.

Адвокат Ростислав Ведищев (и в этом его племянник следователь Чалов оказался совершенно прав) о многом недоговаривал. Например, об этой своей неуемной тяге к молодым... Ну, нимфетками их уже не назовешь... пожили, испытали удовольствия на своем коротком веку девочки... опыт приобрели – и это сквозит в их взглядах, но молодость... Пока она есть, ничем ее не истребишь – ни алкоголем, ни излишней опытностью, ни даже печалью...

А когда мужчине – умному, сильному, хитрому, как лис (и в этом прав, прав, племянничек Чалов), – стукает, гукает, с двенадцатым ударом полуночи отбивает шестой десяток, тяга к молодым вообще становится чем-то вроде избранного индивидуального наркотика, сильнейшего героина, что сразу ударяет и в мозг, и в почки, и в ее величество простату.

Что-то вроде эликсира вечной и безбрежной, как море...

Жизни, что только лишь начинает предлагать свои дары – по уму, по хитрости, по деньгам...

А тут что же, сразу и конец – вот эти несколько жалких десятилетий, отпущенных после шестидесяти до полной дряхлости и глухого маразма?

Но юность юных...

Она подобна лекарству...

И эликсиру...

И вину забвения...

И маленькому счастью, которое можно купить за деньги или взять полюбовно.

Это уж как получится, как повезет.

Но это все глубоко личная философия, «былое и думы» после шестидесяти. А на всеобщее обозрение выставляется нечто подобное тому, что происходило тогда на вилле у бассейна – две полуголые шлюшки с четвертым размером бюста, он, резвящийся с ними в воде в роли бегемота в период гона, и... его молодой племянник-следователь, ставший свидетелем «разгула» и едва сдержавший свое презрение к охальнику дяде...

Проехали, простили, мальчик...

Все равно тебе до меня далеко...

Девица, так похожая на Мэрилин, в упор, отбросив церемонии, глянула на адвоката Ведищева. Грациозно поднялась и, покачиваясь на шпильках, двинулась через зал – нет, не к выходу, а туда, где скрывались туалетные комнаты.

О, туалеты этого знаменитого на весь мир японского ресторана, сколько всего они видели – сколько голых задниц мировых знаменитостей зависало над унитазами в лучах софитов.

Топ-модель...

Автогонщик...

Чемпион мира по теннису...

Актриса...

Герой блокбастеров...

Призер Евровидения...

И вот теперь Перчик...

Адвокат Ведищев встал, прервав ленч, и, как бывало в старину, эх!.. как хороший легавый, взял след.

– Вы не знаете, где тут можно курить?

Она уже открывала дверь «дамского» WC, когда он брякнул это своим хорошо поставленным адвокатским голосом.

Она оглянулась через плечо. И от этого ее жеста, этого огляда у Ведищева аж засосало под ложечкой. Не нимфетка... ушел тот возраст, но чертовски мила... Умишком, кажется, не блещет, но губы созданы для поцелуев, а грудь, а задница какая... просто сойти с ума... И наверняка, наверняка специально косит под Монро, и ей это идет, у нее получается, хотя и признано, что такие, как Монро, рождаются раз в столетие, но вот вам и доказательство обратного, и если рассмотреть это дело с другой стороны, то окажется...

Ты не в суде, уймись... скажи ей еще что-то быстро, а то сейчас уйдет... уйдет ссать... а ты не Борис Беккер... ты уже стар для таких финтов... вот так сразу, без ее помощи, без ее ласки у тебя все равно не получится, не встанет...

– Должна же быть тут курительная комната, правда? – он виновато, обезоруживающе улыбнулся.

– Наверное. – Перчик – Наталья Литте ангельски улыбнулась ему в ответ. (О, как покойный Валентин Гаврилов млел от этой ее улыбки! Ему и в голову ни разу не пришло, что это дьявольское притворство...)

– Может, вместе поищем?

– Здесь? Может, лучше спросить официанта или в гардеробе?

– А может, вместе поищем другое место? Тут как-то убийственно скучно сегодня, и я заметил, вы ничего не ели...

– А что еще вы заметили? – она смотрела на него. Длинные черные ресницы...

– Что вы очень красивы и грустны. Какие-то проблемы?

– Бросьте...

– Нет, правда. Какие-то проблемы, да? Я могу помочь, я адвокат.

– А я хочу писать, – она протянула ему сумочку из кожи питона. – Подержите, я скоро.

Перчик скрылась за дверью WC, вручив ему – по сути, первому встречному незнакомцу (так казалось адвокату Ведищеву) – все свое девичье достояние: телефон, ключи, губную помаду и еще что-то длинное и твердое, что прощупывалось сквозь тонкую выделанную кожу клатча снизу, на дне, но он внутрь не заглядывал – естественно, он не открывал клатч, он ждал.

И сердце его...

Старый идиот...

Не воображай себя Борисом Беккером в туалете ресторана «Нобу». Все равно вот так ничего не выйдет, только выставишь себя на посмешище и опозоришься. Нужна ласка... ее долгая умелая ласка... и она ее подарит – потом, позже, когда проведете этот день, а может, и следующий вместе, вдвоем.

Когда она вышла, обдав его запахом туалетной комнаты и своих духов, и протянула руку за клатчем, он вложил его в ее влажную после мытья лапку как подарок, а потом сжал ее пальцы, рывком притянул к своим пересохшим губам и поцеловал – немного неловко и ужасно старомодно.

Но она это оценила – он, адвокат с огромным опытом, понял это по ее взгляду.

Глава 32

ОТ СЛУХОВ ОБРАТНО К ФАКТАМ

Мирославу Бурлюк развезло после третьей рюмки хереса, и она переключилась на кошек. Словно щелкнули кнопкой пульта – она молола без умолку насчет родословной Калигулы, Траяна и Тита и о том, что жалеет, что «поспешила» со стерилизацией Мессалины, потому что от «этой стервы могли родиться золотые коты, и на этом можно было бы делать «бабуськи», только я, дура непрактичная, этого не сообразила, а когда дотумкала – кошачий поезд ушел...».

О Полине Каротеевой она уже позабыла – кошки, кошки, кошки, кошки...

– Пора линять, – шепнула Анфиса Кате. – Она щас вообще вдрызг напьется после нашего ухода.

И в этот момент – точно по заказу – у Кати сработал мобильный.

– Алло, Екатерина, это вы? Чалов говорит. Я в управлении розыска, не могли бы вы сюда подъехать? Понимаю, что неудобно беспокоить в выходной, но важные новости.

– Ой, а у меня тоже! – воскликнула Катя. – Еду без промедления, Валерий Викентьевич.

В тесной прихожей у нее с Анфисой закипел спор:

– Я с тобой!

– Я в управление, Анфис. И машину я заберу, уж извини, мне срочно.

– А я что, с ней должна допивать, что ли?

– Анфис, останься здесь, может, она еще что-то сболтнет важное.

– Да как я пойму, что это важно для тебя?

– Фамилии запомнила – Прохоров, Гаврилов, Ковнацкий Платон – и адвокат? Про адвоката, если она что вспомнит в связи с Полиной, слушай очень внимательно. Ростислав Павлович Ведищев, адвокат... это важно, сделай для меня.

– Ну хорошо, я останусь, ты не подумай, что она алкашка, – Анфиса шептала это Кате в самое ухо. – Просто она не знает меры. Кризис среднего возраста и все такое... а потом ее муж бросил из-за того, что она родить ему не смогла. Я останусь и послушаю. А кто этот Валерий Викентьевич?

– Это Чалов, следователь. Прокурорский... я же тебе говорила.

– Ну да, ну да... и как он вообще?

И тут в прихожей, уже на пороге Катя задумалась – а и правда, как Чалов вообще? Что о нем можно рассказать своей лучшей подруге, готовой ради нее в огонь и в воду, и за руль, и в дальние страны, и в автохимчистку, и даже пить с важным свидетелем, теша рюмкой полуденного беса?

– Он следователь и... Знает свое дело, многому можно у него поучиться. И он... черт, мне с ним интересно, хотя он... Анфис, это же потрясающее дело, и чем дальше, тем больше. Я умираю от любопытства!

– А этот Чалов, он за тобой не приударяет?

– Нет, – ответила Катя не колеблясь. – Я его точно не волную, как и он меня. Иногда смотрится как персонаж старого фильма... черно-белого... И весь такой закрытый.

– Ну да, застегнутый. Видали мы таких, – хмыкнула Анфиса, дыхнув хересом ароматным. – Это как в «Ва-банке»: «Передай застегнутому, чтоб расстегнулся».

Катя чмокнула ее в щеку.

– Я пошла, – шепнула, – а ты дуй к Мирославе и постарайся вернуть разговор к Полине.

В главке, в управлении розыска выходного дня и не чувствовалось. Кабинеты открыты, сыщики за работой. И лишь дверь одного кабинета – начальственного – заперта. Катя вздохнула – полковник Гущин, как ты там, старик, в Амстердаме с полицейской делегацией? Небось удивляетесь, как это в Амстердамах народ свободно справляет нужду в открытые уличные писсуары и весело курит травку, плюя на полицию. А тут, в родном Подмосковье, в Ясногорске такое дело разворачивается!

Полковника Гущина сейчас остро не хватало.

Чалова она нашла в одном из кабинетов в окружении оперативников – они что-то оживленно обсуждали.

– Секунду. – Чалов обернулся к Кате: – Я не устаю удивляться, как скоро вы оказываетесь там, где нужны.

Награжденная комплиментом, Катя ждала в коридоре у окна, когда Чалов освободится.

– Заходите, – пригласил он, выпроводив оперативников. – Не стал бы дергать вас в выходной, но сразу две важные информации пришли почти одновременно.

– У меня для вас тоже есть информация, я хотела вам звонить. Дело в том, что мы с подругой отыскали свидетельницу – некую Мирославу Бурлюк, давнюю знакомую Полины Каротеевой. И она нам сообщила...

– Что? Что вы замолчали? У вас привычка забавная – умолкать и вот так серьезно и испытующе... немного по-детски на меня поглядывать.

– Может, вы слушать не захотите, Валерий Викентьевич.

– А что, был пример, когда я отказывался вас слушать?

– Может, это не так легко выслушать. – Катя раздумывала, как бы лучше и точнее изложить ему показания Мирославы. – Есть основание думать, что ваш дядя-адвокат...

И она рассказала ему.

Адвокат... он давал советы... Советы, как на суде себя вести...

Чалов отошел к окну. Открыл его, впуская в прокуренный кабинет свежий воздух. Постоял, взявшись руками за решетку, защищающую окно.

– Где она живет, эта ваша Мирослава Бурлюк? – спросил он.

– Почти рядом со мной, на Комсомольском.

– И вы, естественно, ничего не записали... Я вызову ее на допрос. Я ее должен был отыскать, а не вы... Такой прокол, еще один мой прокол, как и тот, что я допустил нападение на Каротееву...

– Никакой это не прокол, просто...

– Вы не понимаете, – Чалов обернулся, – Екатерина... Катя... вы не понимаете... да нет, что я говорю, вы отлично все понимаете. Когда в деле появляется что-то личное... это как подводные камни... Большой Барьерный риф...

– Вам надо еще раз поговорить с вашим дядей.

– Допросить.

– Нет, поговорить, насколько это возможно – начистоту.

– Насколько это с ним возможно... начистоту. – Чалов усмехнулся. Печальная усмешка.

И в ней – ничего от героя черно-белого кино: ни Деточкина, ни Деточкина в роли принца Гамлета, ни просто Гамлета... Что-то свое...

Передай застегнутому, чтоб расстегнулся...

– Я во всем буду вас поддерживать, Валерий Викентьевич, – твердо сказала Катя. – Помните, я на вашей стороне. И вообще я думаю... это дело очень сложное... гораздо сложнее, чем я предполагала. Может, не в плане версий и мотивов... а в личном плане.

– Я вам признателен, Катя, – ответил Чалов, – но мне требуется время, чтобы обдумать все, что вы рассказали. А теперь вернемся к тому, ради чего я вас вызвал в ваш выходной. Первая новость – мы уже никогда не сможем допросить Виталия Прохорова, обвиняемого по делу об убийстве подростка. Дело в том, что Прохоров покончил с собой в колонии. Повесился после того, как в пересмотре уголовного дела, по которому он получил такой большой срок, отказали. Десять лет, как его нет в живых.

Катя слушала молча: вот и еще одна версия – такая простая... рухнула. Внятный мотив, очень мощный мотив... месть...

– Я звонил в Минюст, затем в колонию... Это под Красноярском. Он там и похоронен. – Чалов заглянул в свой блокнот. – Они подняли журнал разрешенных свиданий. К нему, пока он там находился, дважды приезжала мать. В колонии в его деле сохранилась телеграмма... его мать умерла, и ему сообщили... Это произошло за месяц до его самоубийства. В журнале зарегистрировано и еще одно свидание – за несколько дней до его гибели к Прохорову приезжала его сестра Наталья Прохорова. Там рапорты подшиты – ей сначала не хотели давать свидания, потому что она еще несовершеннолетней являлась в тот момент. Обычная волокита бюрократическая... Но она все же добилась, не зря же ехала девчонка в такую даль. Я когда узнал все это и о его самоубийстве там, в колонии, после отказа в пересмотре дела... Прохоров, обвиненный в убийстве, повесился. А через столько лет свидетель по делу Гаврилов сделал то же самое. В разное время, разными путями, но оба пришли к одинаковому концу.

Катя хотела сказать что-то, но Чалов ее остановил:

– Подождите... есть кое-что еще. Эта девочка, его сестра... Мы установили ее данные вот сейчас с вашими коллегами из розыска – через паспортный стол, она меняла фамилию и подавала заявление на смену гражданства... в связи с тем, что она заключила брак с гражданином Эстонии. Но пока вся эта бюрократическая машина со сменой гражданства ворочалась, они уже успели развестись, и она... Впрочем, фамилию бывшего мужа она сохранила. Это Наталья Литте.

– Подруга Валентина Гаврилова?!

– Невеста Гаврилова, как она сама себя нам представила. – Чалов снова отошел к окну и уселся на подоконник. – Как и мой дядя Ростик, эта блондинка сумела самое интересное и важное от нас с вами утаить. У нее есть брат. У Виталия Прохорова, и это понятно из материалов дела, имелся младший брат.

– Да, да, конечно, там есть протокол его допроса. – Катя чувствовала, как сердце ее сильно забилось. – Наши из розыска его допрашивали, не следователь, а наши сыщики, и сумели узнать у него, куда именно уехал Виталий Прохоров из Ясногорска после убийства. Получается, что мальчик выдал его, выдал брата.

– Мы его тоже непременно разыщем. – Чалов оперся плечами об оконную решетку. – Иногда от всего этого просто тупеешь. Я могу вас попросить об одном одолжении, Катя?

– И просить не нужно! Что я должна сделать, чтобы вам помочь, Валерий Викентьевич?

– Поезжайте сегодня в Ясногорск, в больницу. Я звонил – Полину Каротееву перевели из реанимации в отделение травмы. У них там посещение вечером до семи, постарайтесь успеть. Расспросите ее о моем дяде.

– Но я...

– Я хочу, чтобы это сделали вы, а не кто-то из оперов, – резко сказал Чалов. – Поймите меня... ну поймите же меня правильно, я... я могу что-то упустить. Мой дядя... может, мы с ним и не очень близки, но он брат моей матери, которую я обожал... Это моя кровь, понимаете? И я могу на этом допросе что-то упустить... невольно... А это было бы преступлением. Помогите мне в этом разобраться досконально.

– Я съезжу в больницу, – пообещала Катя.

Глава 33

ДОПРОС

Катя очень старалась успеть в ясногорскую больницу до семи – все должно выглядеть как обычное посещение, и тут не время размахивать удостоверением перед персоналом, потому что речь пойдет о личном и весьма щекотливом... о родственном... если, конечно, Полина Каротеева захочет все рассказать. Должна захотеть ведь...

– Они все уже мертвы – Валентин Гаврилов, Виталий Прохоров и Платон Ковнацкий, он тоже мертв, его убили в тот день, когда напали на вас. Вы одна из четверых. И колодец существует. И мы подняли то дело из архива. И нам известно, что в колодце страшной мучительной смертью от ран умирал связанный мальчик, а не вы... Вы, Полина, все еще живы. Но кто-то жаждет вашей смерти. И я не знаю, как долго вы еще проживете, если станете молчать.

Возможно, не лучший способ начать допрос свидетельницы, которую всего несколько часов назад перевели из реанимации...

Но Катя на это махнула рукой.

Так лучше – сразу и прямо. Пусть Каротеева испугается сейчас... Здесь...

Катя оглядела маленькую палату – одноместная... Каротееву положили в отдельную персональную... Правда, в травматологии совсем не много больных, по сравнению с терапией, через которую она только что проходила, где в коридорах лежат и яблоку некуда упасть... А тут – пустой коридор, старенький линолеум на полу – чистый, пахнущий хлоркой и глушащий шаги, медицинский пост, и никого на посту, и дверь в процедурный кабинет заперта. В палате напротив – двое лежачих в гипсе, у них включен телевизор. Ужин уже развозили, но тарелки еще не успели собрать – вон тарелка с недоеденной кашей на тумбочке возле Полины. Ей трудно справляться с ложкой, потому что рука и плечо у нее забинтованы, а глаза...

– Что вы такое говорите? – Полина Каротеева сидела в кровати, облокотясь на подушки. – Это вы... опять вы... вы меня спасли тогда.

– А вы спасете себя сейчас, все мне рассказав о том уголовном деле. – Катя закрыла дверь палаты и села в ногах на кровать.

– Но я ничего не знаю!

– Перестаньте! Хватит врать, – Катя повысила голос. – Они все мертвы – и ваши друзья-свидетели, и... тот парень, Прохоров Виталий, которого осудили за убийство Жени Лазарева. Остались только вы – вы одна с вашими больными фантазиями и чувством вины. Непреходящим, постоянным чувством вины, заставляющим вас, Полина, сочинять другую и самую страшную сказку про тот колодец. Как те сказки, что вы слышали в детстве на даче... Но эта ваша сказка, она... она ведь соткана из лжи... И не важно, что голос ваш дрожит, а глаза полны слез, когда вы все это читаете перед магнитофоном и потом включаете случайным гостям, забредшим к вам на огонек... Чувство вины – оно не отпускает, оно пожирает заживо, как те хищные твари... упыри из колодца... пожирает все: молодость, красоту, талант, мечты стать актрисой... Сочинение сказки – это ведь не раскаяние, нет, это попытка представить все иначе. Точно такая же попытка представить все не так, как было, как и те ваши показания на следствии и суде, на котором ваш друг, ваш парень Виталий Прохоров получил двадцать лет тюрьмы и повесился...

Полина закрыла лицо ладонями, но отняла их через минуту, потому что боль в раненой руке...

А может, оттого, что слезы...

И она захотела, чтобы Катя увидела их – слезы...

– Я не знаю, как это получилось у нас тогда. Я себя всю жизнь потом казнила... Это сначала не понимаешь, кажется, все просто... ничего особенного, подумаешь – сказать... а после...

– Кто-то хочет вашей смерти, Полина. И мы пока не знаем, кто это.

– Заберите меня отсюда. Я боюсь. Я тут одна, я не могу спать. В реанимации – там... там я не особо что помню, но там врачи и не было так страшно, а здесь... Я все вам рассажу, все как было, но вы заберете меня отсюда – сегодня. Куда угодно – можете даже к себе домой, а завтра договоритесь и... я знаю, люди из вашей конторы, когда дело расследуется, они же все могут... Вы договоритесь и поместите меня в хороший госпиталь – в военный или в ваш, под охрану.

Катя смотрела на нее – о нет, глаза ее сухи, и она не плакала, она снова торговалась. Наверное, как и тогда – четырнадцать лет назад, она снова торговалась, она умела это...

– Договорились. Сейчас вы мне все расскажете, потом я найду дежурного врача, поговорю – можно ли вас...

– Можно! Это мое условие.

– Я поставлю в известность врачей и заберу вас... Возможно, с госпиталем все устроится уже сегодня вечером. А теперь главный вопрос: кто убил Женю Лазарева?

– Гаврилов... Валька. – Полина сцепила пальцы. – Вы ведь читали дело. Так вот, там все так и было, как мы... как я показывала, только надо поменять их местами... Витальку и Вальку... Гаврилов, будь он проклят и его папаша-начальничек... Это же была просто вечеринка на даче, и мы так отрывались... никто же не думал... И эта дурь... наркота... А Платоша-могильщик, он привел с собой того паренька... не знаю, что у них было, но он же «голубой»... Он привел Женьку, такого хорошенького... настоящий принц из сказки, маленький принц. Но мне-то... нам с Виталькой по фигу это, мы танцевали, целовались, а потом он повел меня в дом, на второй этаж. Мы занимались любовью. И вдруг услышали крики во дворе. Мы выглянули в окно, а там у гамака – Гаврилов и... Платоша и мальчик – они лежали в гамаке... А Валька... у него что-то было в руках – потом уже, после я поняла, что это отвертка... Он нас поразил, он был страшен в тот момент, не знаю, наркота, что ли, на него так подействовала или он Платошу приревновал... Они ведь дружили и... мне порой казалось, что это больше, чем дружба, хотя тогда мы все еще были такие сопляки... Он рванул гамак на себя, и Платон вывалился, а мальчишка запутался в сетке, и Валька начал бить его, колоть отверткой... Кричал, что ненавидит «пидоров».

«Ненавижу педерастов...»

– Мы с Виталькой бросились вниз, но мы же голые... пока что-то надевали, все уже закончилось... он его убил. А потом мы... мы просто стояли, сидели... не знаю, сколько надо времени, чтобы протрезветь от кайфа, но мы, кажется, протрезвели сразу... Платоша сказал, что пацана никто не хватится. Тогда Гаврилов поднял Женьку и запихнул его багажник, захлопнул крышку. Как в американском боевике.

– Нет, – прервала ее Катя. – Говорите все как было.

– Я и говорю, – чем дольше длился рассказ, тем безучастнее и отстраненнее становился голос Полины, и только здесь...

– Веревка, – напомнила Катя. – Кто связал Женю Лазарева?

Полина посмотрела на дверь, словно ждала, что сейчас – вот сейчас кто-то войдет, может, тот, кто наконец все же выбрался из того колодца и вышел на охоту?

– Он.

– Гаврилов?

– Нет. Виталька... мой Виталька, он принес веревку и сказал, что так оно вернее, раз уж все так вышло...

Выходит, и этот не жертва...

– ...и раз мы не станем доносить на Вальку. Мы все сели в машину и поехали к колодцу. А там Гаврилов... он сделал это сам, в этом мы ему не помогали.

– И никто из вас там, у колодца, не заметил, что Женя еще жив, когда Гаврилов сбросил его вниз?

Полина Каротеева покачала головой.

– А потом мы договорились, что ничего этого не было и если нас вдруг спросят... Но Валька, он же трус и всегда им был. Он проболтался родителям в ту же ночь, когда явился домой весь в крови. И они... они все придумали – его папаша, он же начальник был, а если бы сына посадили, он бы из администрации вылетел сразу...

– Отец Гаврилова позвонил своему знакомому адвокату? – спросила Катя. – Он позвонил Ростиславу Ведищеву?

– И про него вы уже в курсе! Только он делал все не в открытую, он был все время в тени и подсказывал... ну, консультировал, что ли... Он придумал план, как выгородить Вальку, и заставил его и нас явиться в милицию. Только вот рассказывали мы там то, что... В общем, дело вы читали и знаете, что мы стали говорить. Я не знаю, что он предложил Платоше и его матери за то, чтобы они... Платон в милиции сказал все так, как он потом говорил следователю и в суде... Думаю, жирный кусок собственности приватизированной... Мать Платона ведь с отцом Гаврилова работала сколько лет, и они друг друга с полуслова понимали... А тогда приватизация в городе шла, и отец Гаврилова легко мог поспособствовать, понимаете? Платон и его мать после суда стали владельцами похоронного бюро и кладбища и...

– А что адвокат Ведищев предложил вам за смену показаний и оговор Виталия Прохорова?

– Но кто-то ведь должен был за это отвечать! – воскликнула Полина. – Адвокат так и сказал нам тогда – кто-то должен за это ответить с наименьшими потерями... для всех нас, для Гаврилова-подонка, за которым стоял его отец, и все у них было схвачено в этом нашем занюханном городишке! Что я могла? Как я могла пойти против них? А если бы они заявили, будто это я убила мальчишку?

– Что вам пообещали, Полина?

– Что я поступлю осенью в театральное училище. И я поступила, адвокат свое слово сдержал.

– А Прохоров? Почему он молчал на следствии? Зачем сбежал в Адлер?

– Адвокат предложил ему уехать. Те три дня до похода в милицию, все решилось в те три дня... Адвокат посоветовал ему отдохнуть на юге, пока все не уладится, ему даже дали денег, и я... Я должна была пообещать, что через несколько дней приеду к нему, у нас же вроде как любовь с ним... Они его сразу выбрали козлом отпущения. Не из кого выбирать – нас же всего четверо, и если не Гаврилов, то... кто? Я? Или Платон – а за ним мать, сотрудница городской администрации. А за Виталькой Прохоровым никого – мать-продавщица да брат с сестрой, школьники... Ни денег, ни связей, и сам не подарок – наркоман, он же был наркоман, понимаете? Из армии он поэтому уволился... На следствии он молчал, потому как выгораживал меня и... а когда понял, что все это дерьмо валят на него, было уже поздно. Но на суде он не молчал. Я была там, он не молчал, он пытался рассказать правду!

– Судья ему не поверила?

Полина глянула на Катю.

– Судья? Знаете, что сказал мне перед судом Ростислав Павлович? «Забудьте о судье, это моя забота, я все улажу. А вы ничего не бойтесь».

Пауза.

Как это следователь Чалов говорит? Об этом надо еще подумать...

– Полина...

– Что? Теперь слово за вами – заберите меня отсюда.

– Я пойду найду дежурного врача. – Катя поднялась. – Мы не можем вот так сбежать тайком, я должна предупредить. Побудьте тут, я скоро.

В этот момент в палату вошла сестра, катя перед собой капельницу.

– Вот как раз вам и капельницу поставят, полежите, я сейчас, только с врачом переговорю.

– Но вы не уедете без меня?!

– Я не уеду без вас, вы слишком важный свидетель, Полина. Побудьте под капельницей, это вам только на пользу.

– Посещение больных закончились, у нас тут строго до семи, а сейчас уже половина девятого, – сказала медсестра Кате недовольным тоном.

Катя вышла в коридор: одно дело – пообещать Каротеевой, а другое – сказать врачам, что она забирает больную... На ночь глядя. Но надо что-то решать прямо сейчас. Она ведь обещала. Позвонить Чалову, попросить совета? Нет, сначала надо переговорить с врачом.

Она снова заглянула в палату – медсестра возилась, прилаживая иглу от капельницы.

– Где я могу найти врача – поговорить?

– Дежурный в приемном покое, идите туда, если желаете. Или... кажется, Денис Михайлович еще не ушел, посмотрите в ординаторской.

Катя дошла до ординаторской, дернула ручку двери – заперто. Денис Михайлович... это бородатый доктор, молодой, который принимал Полину... если тот фарс можно назвать «приемом больных по «Скорой». Она решила спуститься вниз и отыскать дежурного по отделению. Вызвала лифт, прождала его несколько минут – лифт застрял на каком-то этаже. Может, его вообще отключили вечером в целях экономии электроэнергии?

Катя вышла на лестницу и начала спускаться, наверху послышались голоса – мужские, Катя подумала: а вдруг это врачи, ну хоть кто-то здесь должен быть вечером? Она повернула назад, одолела лестничный пролет и столкнулась в дверях терапевтического отделения с высоким плотным мужчиной с аккуратно подстриженными усиками, одетым в спортивную куртку и серые брюки. Облик выдавал в нем военного. Он загородил собой дверь, но Катя уже повернула назад – это не врач и не больной, явно тоже какой-то припозднившийся посетитель. Она быстро спустилась на первый этаж, но попала в вестибюль больницы – с уже закрытыми стеклянными дверями и притушенными люминесцентными лампами на потолке. Ни охраны, ни гардеробщика... Лишь серые летние сумерки сочатся в панорамные окна.

Где этот чертов приемный покой?! Второй раз она здесь, и опять все та же история – никого не дозваться в этой больнице.

В конце коридора возник силуэт. Кто-то шел навстречу – быстрым шагом – и внезапно резко остановился, повернул назад. Кате это показалось странным, она прибавила шаг – чисто машинально, еще не думая ни о чем таком...

Кто-то двигался навстречу, заметил ее и теперь... лишь звук спешно удаляющихся шагов, поворот коридора... Катя побежала – кто это? Кто это убегает от нее в этой чертовой больнице, похожей на склеп?

Тень... силуэт... внезапно дверь справа по коридору широко распахнулась – это больничный буфет, и оттуда дежурный медбрат выкатывал тележку, уставленную стаканами с кефиром. Электрический свет озарил коридор, и Катя увидела... Гермеса.

Она сразу его узнала – высокий, светловолосый, он оглянулся на ходу – через плечо, по-волчьи и... побежал.

– Стойте! Подождите! – крикнула Катя.

Что похоронный агент и компаньон Платона Ковнацкого делает в такой час в больнице?

Поворот коридора, двери, двери, двери, двери кабинетов и... железная дверь черного хода – Катя толкнула ее обеими руками на бегу и вылетела на улицу. Дверь, оснащенная крепкими замками, оказалась незапертой. А больничный двор... служебная парковка у черного хода, освещенная мощным прожектором, пуста.

Гермес исчез. Или он лишь привиделся Кате в больничном коридоре, как некий фантом?

Но что-то во всем этом было не так... что-то тревожило... Черт с ними, с этими лекарями, которых не доищешься, сейчас же она вернется в палату к Полине, и они покинут больницу. Поедут к Кате, а уж оттуда можно позвонить Чалову и поставить его перед свершившимся фактом – она своей властью забрала важную свидетельницу, и теперь надо решать вопрос с помещением ее в госпиталь МВД – под охрану.

Так оно лучше, надежнее, вернее...

Она снова повернула назад и уже из больничного вестибюля попыталась вызвать лифт – и он пришел. В травматологии на медпосту сидела дежурная медсестра – та самая, что ставила Каротеевой капельницу.

– Нашли Дениса Михайловича? Я его видела, но он, наверное, уже ушел, – сказала она. – И вам тоже пора.

– А вам пора проверить капельницу, – сказала Катя. – И... вот удостоверение, я забираю больную Каротееву.

– То есть как забираете? По какому праву?

– Это в рамках программы защиты свидетеля.

– Какой еще программы? Да вы что? Она же из реанимации поступила, у нее не только ранение, у нее кардиограммы хуже некуда! Я вам не позволю.

– Пойдите лучше найдите кого-нибудь из врачей, – повысила голос Катя. – Что толку лежать ей тут у вас, когда ни от кого никакой помощи не дождешься!

Медсестра вспорхнула с поста и ринулась в ординаторскую с криком: «Денис Михайлович, вы еще здесь? У нас тут форменное самоуправство», но не получила ответа, подергала дверь. Катя не стала дожидаться результатов поисков – она и так уже была сыта по горло.

Она дошла до палаты Каротеевой, открыла дверь: «Полина, мы уходим отсюда» – и...

Едва не споткнулась об опрокинутую капельницу. Лекарство растеклось по полу, но цвет какой-то странный у лужи – розовый...

Полина Каротеева корчилась на сбитых простынях. Какую-то секунду Катя еще верила, что это просто припадок... что это она сама в конвульсиях все опрокинула, но...

На горле Полины зияла огромная рана, и воздух со свистом вырывался, плодя кровавые пузыри...

Катя бросилась к ней, приподняла. Полина хрипела, силясь что-то сказать, как и там, на даче, среди клумб в зените лета.

– Кто это сделал? Полина, кто тут сейчас был?! – Катя подсунула руки ей под плечи, приподнимая, наклоняясь к самому ее лицу, к самым губам, уже немеющим.

Умирающая пыталась вытолкнуть из себя какое-то слово с огромным последним усилием... Испуская дух...

Уходя...

Опускаясь все глубже, на самое дно колодца.

Глава 34

ПОСЛЕ ДРАКИ КУЛАКАМИ...

В дежурную часть Ясногорского УВД Катя сообщила сама, и опергруппа приехала через четверть часа. Чалову позвонил начальник местного розыска, выдернул из дома, и, пока шел осмотр места, Катя ждала, когда он доберется из Москвы до чертовой больницы.

Однако, когда следователь Чалов появился, Катя на какую-то долю секунды даже пожалела, что он здесь.

– Твою мать!!

Чалова душила ярость, и он никак, все никак не мог справиться с собой.

– Твою мать!!

Кате аж боязно стало – каков он, этот «застегнутый» на все пуговицы прокурорский, в бешенстве.

– Твою мать!! Да что же это такое...

Труп уже начал коченеть, и эксперт Сиваков терпеливо ждал, когда... когда Чалов наконец-то возьмет себя в руки и начнет работать: осматривать, писать протокол – в общем, выполнять возложенные на него функции.

– Ладно, Валерий Викентьевич, тут нет твоей вины.

– Да сто раз это моя вина. Сто раз должен был предусмотреть, оставить охрану в больнице.

– Да какая охрана, когда она в реанимации была все это время! Какая, к черту, охрана?

– Екатерина, – Чалов подошел к Кате, – мне казалось, что весь эпизод с Каротеевой закончен, понимаете? На нее напали, ранили, и это было как предупреждение, ее ведь в живых оставили, а могли убить. Легко могли убить – там, на ее даче. И я подумал – кто-то вот так свел с ней счеты, отомстил, но не захотел убивать... Я ведь о Прохорове думал, когда мы о нем узнали... А когда понял, что ошибся... в общем, я опоздал.

– Но там, на даче, это я спугнула убийцу! – воскликнула Катя.

– Вы не могли никого спугнуть! Нападавший не стал убивать Каротееву тогда, он ее оставил... понимаете, он ее оставил в живых.

– Но... но ведь сейчас ее убили, – Катя смотрела на тело. – Она все мне рассказала. Теоретически после дачи показаний свидетели в относительной безопасности... Я отлучилась всего на десять минут. И когда я уходила, тут с ней была сестра... Полина пыталась мне что-то сказать перед смертью!

– При таких ранах она не могла говорить, Екатерина, тебе показалось, – хмыкнул эксперт Сиваков. – Такой порез – по горлу полоснули, повреждена гортань, трахея, артерия.

– Но все равно она пыталась мне что-то сказать.

– Она видела своего убийцу. – Чалов подошел к кровати. – Ладно, мы тут начнем работать, а вы, Катя, вспомните все до последнего слова, о чем у вас шла речь. А о нем особенно.

– Об адвокате Ведищеве? – тихо уточнила Катя.

– Да, о нем. Теперь вы мой главный свидетель – против него. Раз Каротеева умерла, теперь вы... Приедем в отдел, я вас официально допрошу.

– Валерий Викентьевич, на минуту – мы тут с медсестрой беседуем, так вот она в полной истерике, – в палату сунулся молоденький опер из Ясногорского УВД.

Чалов сверкнул глазами, как тигр. И ринулся в коридор.

– Твою мать!! – загремел он на всю больницу. – Я тебе покажу – истерика! У вас что здесь, в отделении, проходной двор? Больных как кур режут? Где ты была, почему отсутствовала, ты ведь медсестра дежурная!

– Ой, я ничего не знаю, я только на минуту ушла, спустилась на второй этаж, у меня там подружка на сутках, мы покурить на лестницу вышли. Я только на минуту, а потом на пост вернулась – ваша сотрудница это подтвердит, она меня видела, она меня позвала капельницу больной из пятой снять и сказала, что забирает ее – совсем забирает, а я в толк не возьму – эта же из пятой, ну, которая покойница теперь, она же не только по травматологии, она же и по кардиологии госпитализирована. А когда мы в палату вместе вошли...

– В промежуток между восемью и девятью часами вечера кого вы видели на этаже? Больные, врачи – кого?

– Да всех и... и никого... Господи, я не знаю, ваша вот сотрудница припозднилась... А так все посетители еще до восьми ушли, а больные у нас... у нас их не так много... эти вот напротив – лежачие в гипсе после автоаварии... потом еще старушка из десятой – шейка бедра... и еще одна шейка бедра... Господи, там операции сегодня поздно закончились... хирургов наших видела... потом, конечно, дежурного по отделению, он на приеме больных работал на первом этаже... еще наш травматолог Денис Михайлович, мне показалось, что он еще у себя, но он ушел уже, я просто внимания не обратила.

– Ну хорошо, успокойтесь, – Чалов, кажется, и сам начал потихоньку наступать на горло собственной «песне». – Мне будут нужны ваши показания, посидите, вспомните – мой коллега из розыска оформит допрос.

Катя вышла из палаты.

– Езжайте в отдел, дождитесь меня там, – сказал он, подходя.

– Я кое-кого видела, – тихо сообщила Катя.

– Здесь, на этаже?

– Нет, в вестибюле у служебного входа, там, где больничная парковка. Приятель Ковнацкого – похоронный агент, которого Гермесом называют. Он тоже заметил меня и очень странно себя повел. Бросился наутек, и я... я погналась за ним.

– Вы за ним погнались?

– Ну да, поэтому и оставила Каротееву одну в палате – минут на десять.

– Черт, а вы уверены, что это был именно этот тип?

– Я видела его... может, не как вас сейчас, но... нет, мне не показалось, он бросился бежать, когда я его окликнула. И тогда, помните, на улице у дома Каротеевой он тоже появился на своей машине.

– Я сейчас же пошлю на Юбилейную улицу оперов. – Чалов, казалось, прикидывал, как оно лучше – в такой вот ситуации. – Нам тут работы часа на три. Дождитесь меня в отделе, можете взять протокол у дежурного следователя и сами... самодопроситься. Все подробности – все, о чем рассказала Каротеева. Я на вас надеюсь, слышите, коллега? Я на самого себя сейчас так не надеюсь, потому что опять облажался... твою мать!!. Я надеюсь на вас, помогите мне.

– Пыталась вам помочь здесь, а видите, что получилось? – неожиданно для себя Катя всхлипнула.

Но он не погладил ее по голове, как ребенка, и не прижал к груди, бормоча «ничего, ничего, у нас работа такая», как это показывают в сопливых сериалах.

Он просто отвернулся и направился в палату, где его ждали место происшествия и труп.

Глава 35

СЕМЕЙНАЯ ИДИЛЛИЯ

Опергруппа Ясногорского УВД, посланная следователем Чаловым на Юбилейную улицу к дому Платона Ковнацкого, еще издали услышала музыку. Полонез Огинского – торжественный и печальный – плыл в ночном воздухе над темными, пустыми, покинутыми своими владельцами особняками дачной «Пятой авеню», вырываясь из мощных динамиков, из распахнутых настежь окон.

Та-тара-рарара-ра-ра!

Сыщики долго звонили в домофон возле калитки, а потом начали стучать в ворота, включили фары полицейской машины, направив свет на дом Ковнацких. И только после этого ворота открылись. Оперативники увидели мужчину в пижамных штанах из темного шелка – с голым торсом, с усиками, державшим в руке пистолет.

– Это кто тут вы...тся?! В моем доме?! Смирррно! Рр-равнение напрр-ра-во!

– Бросьте оружие!

– А пулю не хочешь?! Командир... это я тут всему командир... здесь вообще теперь все мое!!

Мужчину сбили с ног, обезоружили и только потом уразумели, что это бывший охранник похоронной конторы, а ныне законный муж Марианны Викторовны Ковнацкой, потерявшей любимого сына, – Глотов.

Нет, он не был пьян – опытные в таких делах опера, едва узрев его зрачки, сразу поняли: не в водке тут дело, а скорее в... если не в героине, то в чем-то похожем.

На первом этаже дома оперативников встретил накрытый поминальный стол – разоренный, но все еще поражающий глаз своим великолепием: вазы, полные цветов, горы фруктов, фарфор и хрусталь.

Полонез Огинского закончился и начался снова – с первых нот, с первых аккордов, и под их аккомпанемент в зале появилась женщина в кружевной ночной рубашке – полная, растрепанная и тоже явно неадекватная моменту. Она даже не поняла, что полиция в ее доме. Глаза ее с неестественно расширенными зрачками сияли, лицо пылало восторгом, она взмахивала руками в такт музыке и все пыталась кружиться, кружиться, кружиться – налетела на кресло, ударилась об угол поминального стола и едва не рухнула в камин, но ошарашенные оперативники сумели ее поймать.

Марианна Викторовна... В Ясногорске многие знали эту даму – более тридцати лет проработавшую во «власти». И сейчас эта дикая метаморфоза, это полное преображение...

– Гляньте только на ее руки, – шепнул один из оперов.

На руках Марианны Викторовны алели следы свежих уколов.

– И эта под кайфом! Черт, что у них тут творится?!

– Мальчики... О, какие мальчики, как вас много, – Марианна Викторовна улыбалась. Она словно очнулась, словно увидела всех этих чужих людей. – А вы к Платоше пришли... поиграть? А где же ваши велосипеды? Вы же всегда на велосипедах, дачная команда... А Платоши нет, он умер... нет, нет, нет, не здесь, это случилось не здесь... А вам, наверное, любопытно, ну конечно, вы же такие еще дети... гадкие, злые дети... Вас всех надо бросить в колодец ему на съедение! Знаете, кто живет в колодце? Нет, нет, нет... вас и этим уже не проймешь... гадкие, злые, испорченные, взрослые... Разве таких взрослых детей мы хотели иметь... Вам любопытно, где все это случилось? Не здесь... Здесь приключилась совсем другая история. Знаете о ней? Но не в этом доме, в том, старом нашем, который строил еще мой муж... Не этот, другой... мой муж... Они приехали сюда одни, и я... я была так занята на работе, а должна была их проконтролировать, посмотреть, чем они тут занимаются... что пьют... Они убили его – еще одного гадкого испорченного мальчишку – и швырнули его в тот колодец...

– Марианна Викторовна!

– Не трогайте меня, пустите! – Ковнацкая вырвала руку у оперативника, пытавшегося усадить ее в кресло. – Мой муж, мой нынешний муж сказал, что это поможет, что это хорошее лекарство... Всего пара уколов в вену. И это правда помогло, видите, я уже не плачу, я уже смеюсь... Когда Платоша умер, я думала, что тоже умру, но я не умерла, видите – я живу... Я живу, что вам еще надо от меня?! Оставьте меня в покое!

– Осмотрите дом. Где этот молодой... компаньон Ковнацкого? Ищите в ванных, на кухне – любые следы, шприцы и все такое, надо выяснить, чем они тут наширялись.

– Наширялись? – Марианна Викторовна расхохоталась. – Это такая легкость и пустота... и никаких слез... И как-то все стало на свои места... Я ведь замуж вышла – можете меня поздравить. А потом убили моего сына. Это не случайно, это кровь за кровь, я всегда боялась, что так и будет, ведь они все лгали тогда... мы все лгали... А потом вообще позабыли о том, что случилось... Казалось, все уже так далеко. И Платоша – он так и не женился, так и не подарил мне внука, только полысел... И я думала, что умру, когда его не стало, но мой муж... Знаете, он такой умный, он всю жизнь в армии, и он такой надежный... Он сказал – ничего, мать, прорвемся... И еще сказал, что... Нет, я вам лучше покажу, идемте со мной.

Она поманила их пальчиком и, пошатываясь, побрела к лестнице. И этот ее жест... Потом, позже, в дежурке опера говорили друг другу: «Когда она нас позвала... нет, ты видел ее лицо? Когда мы за ней поднимались по лестнице... я думал, там что угодно – лужи крови, расчлененка, каннибальский пир, а там...»

Марианна Викторовна толкнула обеими руками белые двери в спальню, и оперативники увидели большую кровать, освещенную лампой, и раскинувшегося на шелковых простынях Гермеса – нагого и спящего... нет, не спящего, грезящего наяву, уставившегося в потолок пустыми глазами. На полу у кровати валялся шприц.

– Какой красивый. – Марианна Викторовна подошла и опустилась на колени. – Мальчик... сумел-таки выбраться из колодца... А значит... нет, вы только полюбуйтесь, как он хорош, как молод, как сложен... мой бог... выбрался, выбрался из колодца... Мой муж так сказал мне. Они с моим мужем очень близки, не как сын и отец, но... Мой муж сказал, что... теперь он останется с нами и мы будем счастливы... Мы трое... И я... я тоже... Платошу уже не вернешь, но я не останусь одна... они мне это пообещали... Что вы делаете, не трогайте его!

Двое оперативников подняли Гермеса с кровати – он был в полной отключке и лишь что-то нечленораздельно мычал.

– Какой он красивый, – с тупым удивлением произнесла Марианна Викторовна. – Боже, что у меня с головой... я ничего не вижу... нет, теперь уже вижу... Кто вы? Что вам всем тут надо? Ос-с-с-с-тавьте меня!!

Глава 36

СГОВОР

В пустом кабинете рядом с дежурной частью Ясногорского УВД Катя допрашивала сама себя на протокол – аккуратно заполнив «шапку» бланка, стараясь четко формулировать вопросы и давая на них подробные исчерпывающие ответы.

Чтобы все, о чем рассказала ей Полина Каротеева... покойная...

В общем, чтобы Чалов понял.

Хотя он и так понял самое главное, едва лишь услышал тогда – «адвокат давал советы».

Но все равно следовало помогать ему, помогать до самого конца. Ибо впереди ждали трудные времена.

И в этот самый момент, когда она так старалась ничего не забыть, не упустить, все записать, в дежурную часть привезли Гермеса и... Глотова – Катя, выглянув из кабинета, с изумлением узнала в нем того самого мужчину с усами, которого видела на лестнице в больнице.

И Марианну Викторовну Ковнацкую. Сыщики укутали ее в клетчатый плед, как в смирительную рубашку, и она – почтенная дама, известная всему Ясногорску королева гробов и кладбищ, – что-то бессвязно выкрикивала, пока сыщики осторожно вели ее, подхватив под руки.

Глотова и Гермеса тащили чуть не волоком, Глотов яростно матерился. И все это смахивало на Содом и Гоморру, и становилось как-то даже жутко, потому что...

– А что она все время говорит, эта женщина? – спросила Катя оперативников.

– Мать Платона Ковнацкого? Да она ж под кайфом... вот сволочи, накачали ее наркотой... Всю дорогу твердит – «выбрался, выбрался из колодца».

– Кто выбрался?

– Понятия не имеем, вроде как этот парень, ихний сотрудник... ну, Шурупов. Мы там дома их паспорта изъяли и еще кое-какие документы... А на пистолет у них разрешение, к тому же он травматический...

Какой пистолет?!

Но поздно, поздно было уже спрашивать – Глотова и Гермеса-Шурупова спустили в изолятор временного содержания приходить в себя и дожидаться следователя Чалова. А Марианне Викторовне вызвали «Скорую», и та увезла ее из отдела... опять-таки в ясногорскую больницу.

А куда же еще?

Единственное лечебное учреждение в городке...

Катя вернулась к своему протоколу «допроса свидетеля», но мысли начали разбегаться, расползаться...

Выбрался из колодца?

Она начала лихорадочно вспоминать дело – по памяти пролистывая его страница за страницей снова и снова.

Да нет, бред... Такого просто не может быть...

А вдруг там какая-то ошибка?

А вдруг у него поддельный паспорт?

Но в том старом деле и протокол осмотра места происшествия, и заключение судмедэкспертизы...

Они же достали тело мальчика из колодца и потом проводили вскрытие...

Мальчик... Женя Лазарев умер... он не мог выбраться...

И в это время (шел второй час ночи) в УВД вместе с опергруппой приехал из больницы следователь Чалов.

Катя молча протянула ему свой протокол допроса.

Чалов дочитал его до половины, потом вышел из кабинета в дежурку:

– Ребят, сигареты есть?

Потом читал до конца, с дымящейся сигаретой в руке.

– Я ничего не перепутала, – сказала Катя. – Мне жаль, Валерий Викентьевич. Но получается, что все они лгали с самого начала, чтобы выгородить убийцу. Выгородить Гаврилова. А вдохновителем этой лжи стал адвокат Ведищев.

– Сговор. Это называется сговор. – Чалов отложил бланк. – В принципе, зная моего дядю, нетрудно было бы предположить такой вот план организации... Еще это называется теневое участие в процессе. Сам он нигде не светится, официально в процессе не участвует, но на деле с блеском справляется с поручением. Уговаривает свидетелей лгать. Оказывает давление на адвоката подозреваемого Прохорова... Я справки навел насчет той адвокатессы Алины Вознесенской, она с 1995 года то ли в Штатах, то ли в Канаде... А тогда у нее стаж был всего два месяца работы, сразу после института... Она от моего дяди целиком зависела, это он ее в коллегию устраивал, вот и надавил, и она ему подчинилась, подыграла во всем. Интересно, что он следователю Багдасаряну посулил? Наверняка взятку с отцом Гаврилова спроворили... Его же со скандалом потом из прокуратуры вышибли, слухи о взятках шли, что он втихаря берет...

– Но судья Дынник, – сказала Катя, – она же могла разобраться, там же много нестыковок в деле, и... и Прохоров на суде уже не молчал. Но если Полина и про судью сказала правду, то получается, что она...

– Она знакомая дяди, я о ней от него слышал. – Чалов раздавил окурок в пепельнице. – Дядя и с ней сумел договориться. И она тоже за это что-то получила – за свое участие в этом сговоре. Они все с этого весьма крупно поимели. Папаша Гаврилова смог расплатиться со всеми. И, конечно же, с дядей. Теневое участие в процессе, двойной, тройной гонорар... Так делают дела умные люди, хорошие адвокаты. Черт... Они отправили невиновного на двадцать лет в тюрьму за убийство, которое он не совершал. Они погубили этого парня... Прохорова...

– Но он связал мальчика, не забывайте об этом, Полина так сказала. Выходит, и он являлся участником этого сговора, пока все это не ударило его самого, как бумеранг, и он...

– Вот оттого-то он и повесился. – Чалов глянул на часы (все тот же жест). – Я поеду к дяде... Нет, я пошлю за ним оперов, пусть они привезут его сюда, в управление и... Нет, мне лучше ехать к нему... Катя, может так случиться, что это дело у меня заберут, и это будет правильно, потому что мы родственники и... Нет, это неправильно, мы же до всего этого сами с вами докопались, и мы должны довести это дело до конца и... Я поеду к нему. Вы поедете со мной?

– Да. Только не сейчас. – Катя положила ему руку на плечо. – Ночь – не самое лучшее время выяснять родственные отношения. К тому же не забывайте, ваш дядя – профессионал и блестящий адвокат, а у нас против него по поводу этого их преступного сговора фактически нет доказательств, потому что все они уже мертвы, все свидетели, и убийца, и тот, кого они оговорили... И потом, нам сейчас гораздо важнее узнать, кто же их убивает.

– Кто же их убивает, – повторил Чалов.

– Здесь Глотов и Гермес, наши их привезли. Это точно его я сегодня вечером видела в больнице, и он сбежал. И Глотов тоже был там, я его видела и сейчас узнала. И потом, я тут услышала одну странную вещь от матери Ковнацкого... Долго объяснять... Ну пожалуйста, Валерий Викентьевич, вы... нет, мы с вами сначала должны закончить здесь с ними.

– Это же отсрочка. Вы даете мне отсрочку, вы жалеете меня, добрая. – Чалов усмехнулся.

Что-то болезненное и нежное сквозило в этой усмешке. Но уже через пять минут Катя убедилась, что это лишь минутная слабость.

Ночной мотылек, залетевший с улицы на свет яркой лампы, что направляют при допросе в лицо задержанным.

Глава 37

«ДРУЖИМ С АПТЕКОЙ»

– Вы слышите меня? Слышишь меня или нет?! Хорош прикидываться, я сказал! Колите ему еще одну дозу!

– И так уже вкололи сколько... Мы не знаем, что они принимали, и до тех пор, пока не будут готовы анализы крови...

– Плевал я на анализы! Колите ему! У нас времени нет, и так всю ночь с ним валандаемся. Я должен его допросить.

– Но превышение дозы может быть для него опасно...

– Колите, доктор, не рассуждайте! Пусть хоть на десять минут очухается.

Катя стояла в коридоре ясногорского ИВС перед распахнутой дверью следственной комнаты, где врач из наркологического диспансера, поднятый Чаловым среди ночи, и помогавшие ему опера пытались привести в чувство Гермеса.

Чалов порой срывался и орал на весь изолятор. Дежурившие сотрудники ИВС с неодобрением молча за всем наблюдали, но никто не хотел связываться с прокурорским – себе дороже.

Катя... сцена в следственном кабинете разворачивалась малоприятная, и надо было вмешаться, но Чалов... совсем недавно такой растерянный и подавленный, сейчас... он просто огрызнулся: «А вы как думали? Чистенькими все хотите быть? Мне нужно, чтобы этот красавчик заговорил!»

И Катя... вот так, наверное, и проявляется то самое малодушие, о котором упоминал мудрый хитрый адвокат Ведищев. У каждого оно свое...

Я ведь сама настояла на том, чтобы он сначала допросил Гермеса. Вот он и старается, из кожи вон лезет его допросить...

После укола Гермес застонал и начал ерзать на стуле, но прошло еще, наверное, долгих четверть часа, прежде чем он открыл глаза и мутным взором оглядел унылые стены изолятора.

Красота поблекла...

Запах рвоты все перебил...

– Где я?

– Догадайся. Что в больнице делал?

– В к-какой б-больнице?

– В здешней. Вечером.

– А, вечером...

– Когда там женщину зарезали.

Пауза.

Гермес хотел привстать, но Чалов, стоявший рядом, толкнул его назад.

– Сидеть.

– Я не знаю никакой... женщины... одна и есть у нас... мамаша Платоши... з-завтра п-похороны, а сегодня мы его сами семьей п-помянули... не п-по-христиански... но какие из нас христиане?

Тут Гермес неожиданно залился смехом. Он хохотал так, что... Что врач наркологического диспансера начал было искать в своем медицинском чемоданчике успокоительное, но Чалов опередил. Он с силой звезданул парня по лицу.

– Сука, нос так сломаешь! Что ты ко мне вяжешься?! Ты кто вообще такой?

– Тот, кто тебя отсюда не выпустит. Доктор, выйдите.

Врач-нарколог только головой покачал и начал спешно собирать свои врачебные манатки.

Катя поняла, что больше отсиживаться в окопе нельзя.

– Гермес, посмотрите на меня, – сказала она, входя. – Я же вас видела в больнице, и вы от меня пытались убежать. В травматологическом отделении убили Полину Каротееву. Вы ведь знаете ее.

– Никого я не знаю.

– Знаешь. Платон твой ее как облупленную знал, а вы с Платоном в одной койке спали, – Чалов навис над Гермесом.

– Ну слышал... имя слышал... Дачница...

– Мы с вами ее привозили в больницу, – сказала Катя. – Вы показывали мне дорогу, как ехать. Вы знали, что Полина в больнице после ранения. Вы даже машину свою ее кровью запачкать боялись.

Гермес воззрился на Катю.

– Иван Шурупов – вас правда так зовут? – спросила она.

– Чего?

– Это действительно ваше имя?

– Не понял...

– Но вы ведь всегда Гермес... все вас так зовут в городе... Словно вы имя свое прячете...

– Не понял юмора... прячу?

Катя смотрела на него. Выбрался из колодца... нет, это не про него... как бы ни хотелось, как бы ни представлялось... это не про него...

– Там их паспорта изъяли, водительские удостоверения и другие документы во время обыска в доме, – сказал ей Чалов. – Бросьте, мы так только теряем время. Что в больнице делал, я тебя спрашиваю?!

Он проорал это так, что в зарешеченном окне кабинета дрогнуло стекло.

Гермес сжал руками виски.

– Черт...

– Сядь прямо, смотри мне в глаза. Что делал в больнице, чего ты туда вдруг поперся с этим своим Глотовым?

– Я... мы с Володькой... ну с ним... и с ней, мамашей Могильщика, мы семейно, дома... я это, как его... ужин заказал из ресторана... все шикарно, она так хотела – сына помянуть... Она ж не в себе все эти дни, она ж его мать... по ночам ревет, Володька Глотов прям не знал, что с ней делать... А тут выпили, помянули семейно... Но не помогло, тогда Глотыч говорит мне – поехали... мы ж давно с «аптекой дружим»... Еще когда Могильщик жив был – нет-нет да и скатаем туда вечерком, когда там знакомые лекаря в ночную смену... Там достать можно, все можно достать за бабки...

– Вы приобретали в местной больнице наркотики? – спросил Чалов.

– А то. – Гермес усмехнулся, и... улыбка ли тому стала причиной, но его красота вернулась и словно осветила жалкие стены. – А то... спрашиваешь... да тут все туда лыжи вострят, если что надо... У них же там снабжение, запасы, а где запасы, там и... Глотыч не столько для себя хотел, оттянуться, сколько для нее, для Марианны старался... плачет ведь, убивается который день подряд, а это... Один укольчик, и все ништяк, и поплыла наша женщина к нездешнему счастью...

Катя слушала и не верила ни одному его слову. И одновременно понимала, что скорее всего все это – чистая правда. Вот парадокс, а?

И там тогда тоже были наркотики...

В этом же месте, на улице Юбилейной, только в старом доме на той вечеринке...

Совпадение...

Или это не совпадение?..

Странно, но дальнейший допрос Гермеса внезапно показался ей лишним, ненужным.

Она вышла из следственной комнаты и покинула изолятор. Ей хотелось взглянуть – сейчас же, немедленно – на изъятые в доме на Юбилейной улице документы и паспорта.

Его паспорт...

Если только у златокудрого бога Гермеса есть вообще какой-то там паспорт...

Документы изъяли ясногорские сыщики, к ним Катя и направилась – в пятом часу утра.

Глава 38

«ДОКУМЕНТЫ В ПОРЯДКЕ»

Паспорта всех задержанных лежали на столе в розыске.

– У этого, который Гермес... у него все в порядке? – спросила Катя.

– Абсолютно, вот сами убедитесь. А что, возникли какие-то сомнения? Этот парень не за того себя выдает?

– Нет, я просто хотела спросить насчет паспорта... Показалось вдруг это важным... Значит, подлинные документы?

– Настоящие, если хотите, еще раз проверю при вас через базу данных паспортного стола. Мы базу данных пенсионного отдела Минобороны запросили и военкомат... Они ж сослуживцы бывшие, оказывается.

– Кто?

– Глотов и этот Шурупов-Гермес. В одной части служили, этот лейтенантом после училища, а Глотов у него командиром...

– Гермес тоже бывший военный?

– Ага, уволился из армии, когда Глотов вышел в отставку. В порядке у них документы, и в фирму похоронную они, видимо, вместе решили устраиваться – сначала один, потом другой... И в семью Ковнацких тоже вместе пролезли. С документами-то у них ажур... Другая есть любопытная деталь, – оперативник, оторвавшись от компьютера, забрал со стола небольшой альбом с фотографиями. – Вот, при обыске изъяли, в вещах Глотова это хранилось. Вот тут фотки, я открою. Это еще так-сяк... дальше не смотрите, сплошная порнография...

Катя взяла в руки раскрытый альбом. Вот они в форме на снимке, а на другом уже без формы, на следующем вообще без ничего...

– Любовнички, – оперативник вернулся к своему компьютеру.

Катя положила раскрытый альбом на стол.

Как оно все порой возвращается...

Только в других декорациях, в других образах...

В иных ипостасях...

Но все равно – на то же самое место...

К тем же персонажам, которые еще живы...

А потом умирают...

– У вас тут чайник горячий? – спросила она. – Чаю мне можно?

Глава 39

СМЕРТЬ ВО ГРЕХЕ

– Выпейте чаю, Валерий Викентьевич, – предложила Катя Чалову, когда тот спустился в розыск.

– Спасибо. Крепкий сделайте, пожалуйста, и с сахаром, если можно.

– Сахара побольше?

– Четыре куска. Простите, что сорвался там...

– Ничего, я понимаю.

– Да все вы понимаете. Только коробит вас, когда ведут вот так... Но такие типы, как этот Гермес... они ж слов не понимают, только ор или битье. Извращенец. – Чалов, сморщившись, отхлебнул чай. – Вонючий извращенец... И Глотыч этот его такой же. Так и не очухался еще, сколько врач с ним ни бился. В камере дрыхнет. Пистолет у него изъяли – и за это не зацепишься, пистолет травматический, и у него как у охранника лицензия. И наркоты при них нет – всю употребили, так что, когда проспятся, я их даже задержать не смогу, не то что к ответственности привлечь.

Катя смотрела на Чалова и чувствовала растущее раздражение. У прокурорского своя логика поступков. Но именно это сейчас раздражало.

– Вы просто очень устали, – сказала она. – Это нервы.

Чалов допил чашку и глянул на часы (привычный жест):

– Я прочел ваши показания и уже приобщил их к делу. Теперь я звоню прокурору. Надо поставить его обо всем в известность... его поддержка необходима. А потом мы все едем к нему... к Ведищеву.

Этим ранним утром в Ясногорском УВД, где только начинался развод и шли переговоры с областной прокуратурой, Катя в полном одиночестве сидела в кабинете – на подоконнике у открытого зарешеченного окна. Во дворе вокруг полицейского новенького джипа оперативники ждали Чалова.

Какая сцена разыграется там, на вилле, между дядей-адвокатом и племянником-следователем?

Никаких прямых свидетелей ведь уже не осталось, чтобы уличить адвоката в том давнем сговоре, в результате которого вместо Гаврилова за убийство осудили Виталия Прохорова.

Только судья Светлана Дынник...

Но кто докажет участие самой судьи в сговоре?

Мертвые?

Они все уже там, внизу, в том колодце...

Катя закрыла окно и пошла в дежурку – ну, что ж, кажется, пора, а там будь что будет.

– Валерия Викентьевича не видели? – спросил ее дежурный.

– Он с прокурором консультируется, сейчас, наверное, спустится.

– Тут звонок с Петровки, 38. Его срочно разыскивают, в главк звонили, дежурный сказал, что он у нас на выезде.

– А в чем дело?

– В Москве обнаружена машина – «Бентли». А в ней труп. Это вроде как родственник его, известный адвокат.

* * *

Если честно, дороги в Москву Катя не помнила. Совсем. А серебристый лимузин узнала сразу – припаркованный в узком, как щель, «зазоре» между глухим забором, огораживавшим стройплощадку нового многоэтажного бизнес-центра, и соседним домом на тесной, заставленной машинами улице Гашека – в двух шагах от Тверской и Триумфальной площади.

Адвокат Ростислав Ведищев полулежал за рулем на откинутом сиденье с перерезанным горлом.

Без пиджака, без галстука, с расстегнутой ширинкой и голой грудью. Впрочем, все эти детали доходили до сознания постепенно, потому что сначала в глаза бросалась одна-единственная деталь – очень много крови в роскошном салоне.

Глава 40

КВАРТИРА СЫНА

На квартиру сына Светлана Сергеевна Дынник – в прошлом судья, а ныне пенсионерка – приехала, нагруженная сумками – со своей Академической сюда, в спальный район – на двух автобусах и маршрутке.

Сын вместе с семейством решил отмечать свой день рождения день в день, несмотря на будни. Сам он отпросился с работы после обеда, но ни он, ни жена его палец о палец не ударили, чтобы приготовить на стол что-то праздничное и вкусное. Ждали свекровь и бабушку Светлану Сергеевну.

Дверь открыла невестка, и внуки – Юленька и Фома – едва не сбили Светлану Сергеевну с ног, визжа от радости.

– Бабушка, а что у тебя в сумках? Что ты нам привезла?

Итак, явившись на квартиру сына отмечать его день рождения, Светлана Сергеевна Дынник – в прошлом судья – повязала передник и, как водится, как уже стало традицией на всех семейных посиделках, встала к плите.

– Я мясо привезла, антрекоты, вот в духовку поставила, не возражаешь? – спросила она невестку.

– Чудесно, а мы пиццы заказали из пиццерии, сейчас доставка приедет.

– У меня тут еще зелень разная, помидоры, огурцы, фрукты – все с рынка. Я ведь всегда на рынок хожу. – Светлана Сергеевна начала выкладывать овощи. – Разбери пока сама. Помой, порежь для салата.

– Вот именно, давай помогай, лапусь, – на кухню явился сын. – Мам, а ты видела, как мы мебель переставили у себя?

Про мебель они ничего ей не говорили. Светлана Сергеевна вытерла руки полотенцем, из кухни пошла в «большую» комнату. Вторую комнату квартиры-«двушки» занимали внуки.

Когда-то... давно... когда Светлана Сергеевна, имея свою трехкомнатную квартиру на Академической, получила еще и эту двухкомнатную для сына-студента, только что женившегося... это казалось такой удачей, таким счастьем – вот эта квартира, полученная хоть и на окраине, но в Москве, через связи и столичные знакомства главы ясногорской администрации Петра Гаврилова.

Его великовозрастный сынок Валентин Гаврилов убил подростка. И она, судья, прочитав материалы уголовного дела...

Нет, сначала ей позвонил Ростик... старый знакомый, адвокат Ростислав Ведищев и сказал: «Света, любовь моя, там к тебе на рассмотрение поступит одно дело... Мы не могли бы встретиться сегодня вечером – поужинать и кое-что обсудить?»

И она встретилась с ним тогда – лишь потому, что он промурлыкал это свое «любовь моя». И за ужином он был так мил и галантен, неотразим и щедр... И в какую-то минуту она даже надеялась... очень надеялась, что эта их встреча... Он повез ее к себе, нет, не на ту роскошную виллу в правительственном питомнике, где обитал сейчас, а в свою так хорошо ей знакомую по их прежним свиданиям холостяцкую берлогу в Романовом переулке... И они предались страсти на мягком ложе. Как это пишут в женских романах...

Когда ты судья... «судьиха», когда ты так одинока... когда муж твой... а был ли он вообще, если ты даже не можешь вспомнить лица его и голоса? Когда сын твой, едва оперившись, уже не ночует дома, таскается по каким-то тусовкам и клубам, и девку вон уже успел обрюхатить, и они заявление подали в загс...

А утром он сказал ей открытым текстом – так и так, такое вот дело поступит к тебе на рассмотрение, и ты сама все поймешь, потому что ты умная, ты судья с большим опытом. Не надо копать глубоко в этом деле, там все уже доказано и обвиняемый есть. Надо только грамотно провести процесс и отсечь все лишние вопросы, сконцентрировавшись на свидетельской базе...

А она там крепкая, любовь моя, эта свидетельская база...

Глава ясногорской администрации Гаврилов во что бы то ни стало хочет отмазать сына, и... там все уже фактически сделано, доведено до логического конца, теперь дело за судом, за тобой...

Можешь требовать у папаши все, что захочешь. Что тебе нужно, любовь моя?

Адвокат Ведищев... Ростик спросил ее, целуя в глаза – тихо и нежно. И она, умная женщина, зная, что никакого продолжения романа у них не последует, подумав несколько секунд... да, да, всего несколько секунд... объявила:

– Мне нужна хорошая двухкомнатная квартира для сына. В Москве.

Взятка? Кто сказал, что она взяла взятку в виде квартиры, сфабриковав тот процесс?

Там все и так уже было сфабриковано до нее – стараниями дьявола – адвоката, державшегося в стороне, в тени...

Стараниями свидетелей, которые тоже что-то получили...

Она просто воспользовалась ситуацией.

Разные шансы выпадают в жизни, а ей тогда позарез нужна была квартира для сына...

Вот эта вот...

Эта квартира...

– Мама, ты что?

– Ничего, – Светлана Сергеевна стояла посреди комнаты, где они переставили мебель.

– Тебе так не нравится? – озадаченно спросил сын. – Это все ведь из-за телевизора. Ты что, не замечаешь? Мы же телевизор новый купили – плазму.

Он подошел к новому телевизору и включил его.

Светлана Сергеевна не смотрела на экран. Эти стены, эта квартира...

Тот обвиняемый, Виталий Прохоров, которого она осудила неправосудно... Но он тоже не был ангелом с крыльями! Он же фактически являлся соучастником...

Удавился в тюрьме...

Туда и дорога...

И убийца... настоящий убийца Гаврилов повесился тоже...

Им всем, всем, всем дорога туда...

В ад.

Всем, кроме...

– ...Наши корреспонденты передают с места события, где произошла трагедия: «На улице Гашека в центре Москвы сегодня утром в припаркованной машине было обнаружено тело известного адвоката Ростислава Ведищева. Место происшествия оцеплено сотрудниками полиции. Оперативная группа рассматривает разные версии убийства, в том числе и в связи с его профессиональной деятельностью...»

Голос корреспондента, кадры на экране нового телевизора...

– Мама...

– Что, сын?

– А это не тот, который...

– Не тот.

– Но мне показалось... фамилия такая знакомая...

– Ты доволен этой квартирой? – спросила Светлана Сергеевна.

– Да... мы с женой... тесновато, конечно, уже стало... сейчас знаешь какие хоромы люди себе покупают...

– Значит, ты не доволен?

– Мама, я...

– Ты еще и не доволен?!

Светлана Сергеевна сорвала с себя передник, скомкала его и швырнула в лицо оторопевшему сыну.

Глава 41

ЧТО ПОДСКАЗАЛА ГИСТОЛОГИЯ

– Он мертв более двенадцати часов. Причина смерти – резаная рана шеи. И орудие убийства то же самое: не нож, а скорее хирургический инструмент – судя по характеру раны.

Это сообщил эксперт Сиваков. Катя посмотрела на следователя Чалова, и сердце ее болезненно сжалось.

Но здесь, в морге...

Даже если ты видишь, как твой коллега вот так стискивает зубы...

Нет слов для утешения...

Тело адвоката Ростислава Ведищева доставили в морг Первой градской больницы. Осмотр на улице Гашека длился несколько часов под непрерывными вспышками фотокамер – на место убийства хлынули журналисты и телевизионщики, старавшиеся прорваться ближе к машине «Бентли» сквозь плотное оцепление.

Тело адвоката еще только везли в морг, а столица уже знала о происшествии из выпусков новостей.

Правда, о подробностях... о том, в каком виде обнаружили адвоката Ведищева, в «новостях» не говорилось ни слова.

Не спрашивала Чалова об этом и Катя. Но мысленно постоянно возвращалась к тому вечеру в доме адвоката – бассейн, голые девицы... И то, как игрив и галантен был он с ней еще раньше на выставке Пикассо... Любитель женского пола... Кто-то воспользовался этой вашей страстью, адвокат...

Судмедэксперты сразу же приступили к вскрытию, и Чалов находился в операционной с ними неотлучно. Катя ждала хоть каких-то результатов в коридоре морга.

Эти красноречивые детали убийства... и то, что они узнали о Гаврилове... что-то брезжило, тасовалось, как колода карт... не хватало лишь нескольких деталей, доказательств, чтобы все сложилось...

Приехали оперативники МУРа, оперативники ГУВД Московской области, потом в морг прибыл прокурор и вызвал Чалова из закрытого бокса операционной.

«Все, дело у него забирают», – подумала Катя горько.

Прокурор положил руку на плечо Чалова, словно ободряя его. Чалов не выглядел убитым, раздавленным горем, но был очень бледен.

– Подробный анализ по гистологии готов будет только завтра, к утру, – по громкой связи известил эксперт Сиваков. – Но вот коллеги-патологоанатомы в принципе имеют кое-что сообщить. Последний прием пищи у потерпевшего был часа за два до времени наступления смерти. Рис... рыба... морепродукты...

Услышав это, Чалов и прокурор города пошли к боксу.

– Он мне жаловался в последнюю нашу с ним встречу, что у него нет дома помощницы по хозяйству, – услышала Катя Чалова и вспомнила – точно, адвокат сетовал на вороватость прислуги! – А если такой набор продуктов, то... вывод один – японский ресторан. Я знаю, что он посещал только один, очень известный, этот, который на Дмитровке. Может, правда, и еще какие-то, но... Стоит проверить. Пока тут идет вскрытие, опергруппа проедет на Дмитровку, опросит персонал, может, там что-то вспомнят, ведь он являлся их постоянным клиентом.

«Нет, – решила Катя с огромным облегчением, – если у него и заберут это дело, то не сейчас... может, позже... но все равно это не принесет никакой пользы, он, я... мы почти уже у цели... только кто-то нас постоянно опережает, и они погибают все... все...»

Прокурор уехал, а Чалов, дав задание оперативникам, вернулся в операционный бокс к патологоанатомам.

Катя же... Нестерпимо... утомительно... ужасно вот так ждать часами, но она не могла сейчас уехать домой.

Это равносильно предательству.

Вскрытие, казалось, не закончится никогда.

Катя следила за стрелкой часов на стене. Зачем тут повесили часы... кому на них смотреть – покойникам или экспертам?

Чалов любит на часы поглядывать... не любит, а... рассказывал, что к жизни «по часам» приучал его как раз дядя... Они одна кровь, один род... А теперь одного из них вскрывают на глазах другого... Как такое вытерпеть? Даже пусть они, как Чалов утверждает, и не были особенно близки, и редко встречались... Дядя и племянник... Адвокат и следователь при прокуратуре...

Время остановилось, а в морге, в душном коридоре нет даже окон, чтобы проверить – зашло ли солнце, опустилась ли ночь...

Сыщики вернулись с Дмитровки, когда Катя уже перестала чего-либо ждать.

– Валерий Викентьевич, новости! Вы правы оказались, он обедал там вчера.

Вскрытие, бесконечное и страшное в своих подробностях, все шло, продолжалось, а они набились в свободную демонстрационную аудиторию, где со студентами-медиками проводят практические занятия – оперативники, Катя, Чалов.

– Мы опросили метрдотеля и официантов. Они вспомнили Ведищева, он же, как вы и говорили, их постоянный клиент. Он приехал обедать – один. С ним никого не было. Но мы на всякий случай изъяли у них файлы с камер наблюдения. Можем посмотреть прямо сейчас, здесь.

Ноутбук сыщики водрузили на мраморную столешницу с желобом для стока крови и лотками, куда на студенческих занятиях кладутся «образцы для исследования».

Качество видеозаписи с камер – так себе... Но Катя напряженно вместе со всеми вглядывалась в экран... Зал ресторана... Она увидела несколько занятых столиков... всего несколько, что необычно для столь раскрученного заведения.

– Вон он... столик в углу, – сказал один из оперативников. – Действительно, в одиночестве. Ставим другую пленку...

– Ну-ка прокрутите назад... Укрупните, – велел самый молодой и самый зоркий оперативник. – Вот... этот фрагмент... Валерий Викентьевич... тут женщина к выходу направляется... жалко, что со спины снято... Потерпевший... видите, он встает из-за стола, направляется за ней следом.

– Есть пленка уличная? – хрипло спросил Чалов.

– Сейчас поставим. Вот пошло... сейчас мы прокрутим вперед примерно к двум часам по таймеру, как раз обеденное время, – оперативники колдовали с ноутбуком и загруженными файлами, убыстряя, укрупняя. – Вот, вот его машина – «Бентли» – подъезжает, паркуется... выходит... Он один, с ним никого. Теперь снова вперед... Ага, есть... он... нет, он уже не один, они вместе выходят из ресторана, садятся, отъезжают... С ним женщина молодая... блондинка...

– Стоп! Остановите кадр, укрупните. – Чалов впился глазами в экран ноутбука. – Екатерина, вы ее видите? Вы узнаете ее?

– Да, – Катя тоже не отрывала глаз от экрана. – Мне кажется... да нет, эту прическу... ее ни с кем не перепутаешь, это же Наталья Литте – невеста Гаврилова.

– И? – Чалов обернулся к ней, словно сомневался, не верил глазам своим и просил, требовал поддержки – вот сейчас, здесь, чтобы окончательно все связать, слепить воедино, понять...

– И... урожденная Наталья Прохорова – сестра Виталия Прохорова, – произнесла Катя громко. – Это она здесь на пленке с вашим дядей, Валерий Викентьевич.

Глава 42

БЛИЖЕ К ЗАКАТУ

В Ясногорском УВД, где и так не хватало сотрудников из-за сезона отпусков, весь личный состав вот уже сутки работал по убийству в больнице и убийству Платона Ковнацкого. Для маленького подмосковного района два убийства – это предел сил и средств. Здание УВД опустело, все разъехались, разошлись на задания. «Вычистили» даже кадровиков, отправив их отрабатывать дачный поселок у озера. В дежурной части после обеда за старшего остался помощник дежурного, в изоляторе – два сержанта.

В три часа истекал срок предварительного задержания Владимира Глотова, Марианны Ковнацкой и Гермеса – по паспорту Ивана Шурупова. Но то в документах. Ковнацкую до сих пор держали в больнице, и сотрудники ИВС и помощник дежурного по этому поводу особо не парились. Сложнее обстояли дела с Глотовым – он все еще находился в состоянии наркотического опьянения. Что-то молол, иногда выкрикивал военные команды, потом начинал всхлипывать, как ребенок, признаваться кому-то в любви «до смерти», материться сквозь зубы. Его пока так и оставили в камере – до окончательного вытрезвления.

А вот Гермес протрезвел – усилия врача-нарколога не пропали даром. В три часа истек срок его предварительного задержания, а на арест следователь прокуратуры Чалов не собрал достаточно документов. И не только суета с новым убийством на улице Гашека помешала – в дежурной части ясногорского УВД это хорошо понимали, а основания... Наркотиков у Гермеса так и не нашли, то, что наркотики обнаружились в крови, на арест не тянуло, да и дело по ним еще не возбуждалось. Пистолет лицензированный и тот изъяли у Глотова, в общем...

В дежурной части ждали приезда экспертов из экспертно-криминалистического управления, собиравшихся взять у Гермеса (опять же не принудительно, а на добровольной основе) мазок из полости рта на предмет анализа ДНК. Но эксперты задерживались.

В три, как того требовал закон о задержании, Гермеса «подняли» из ИВС в дежурную часть и... усадили на банкетку. Так, чтобы можно было приглядывать через стеклянную перегородку.

Он ни о чем не спрашивал, сидел сгорбившись – казался выжатым как лимон и таким же желтым, вялым после наркотического кайфа.

Пару минут помощник дежурного сурово наблюдал за ним через стекло, потом отвлекся, стал отвечать на телефонные звонки, спохватился, снова глянул – тут он, сидит...

А затем произошло вот это...

В коридоре, видимо от сильного сквозняка, оглушительно хлопнула дверь. И помощник дежурного услышал какое-то бормотание.

Он вышел, закрыв дверь дежурной части на магнитный замок, потом проверил ключи, покосился на Гермеса, скорчившегося на банкетке. И заглянул в коридор – пусто, и точно ветер гуляет... а вон та дверь распахнута настежь. Вроде ведь ее запирали... это же розыск, они там все всегда запирают.

Голоса... нет, голос... женский голос доносился из открытого кабинета. Кого там еще принесло? Кто-то по телефону служебному названивает?

Помощник дежурного оглянулся – Гермес на своей банкетке привалился к стене, казалось, дремал.

Тогда помощник дежурного быстро дошел до открытой двери:

– Вы что тут...

«...Отчего этот колодец не закрыли? Не забили совсем? Если никто сюда уже давно не приходит, и скот не поят из бетонных корыт и дорога сюда заросла травой, потерялась... Если все так боятся этого места, отчего колодец не закрыли, не замуровали? Крышка на земле валяется, и кругом истоптанная земля...

Ответь же мне! Ты там???»

В пустом кабинете на столе, свободном от бумаг и дел, работал старый кассетный магнитофон. Красный огонек мигал на панели, и пленка крутилась, шелестела, и женский голос... которого помощник дежурного никогда не слышал прежде, читал... нет, декламировал громко и монотонно и вдруг сорвался на визг...

Пленка запнулась, потом закрутилась быстрее, сминая, глотая слова и предложения.

Помощник дежурного смотрел на магнитофон, включившийся в пустой запертой... нет, открытой сквозняком комнате... служебном кабинете, где все всегда запирается и прячется в сейфы... И этот вот вещдок с дачи той убитой женщины, который забрали, чтобы прослушать какую-то кассету, и потом привезли, вернули сюда, в отдел, как и положено, на хранение и...

«...Тело на упущенной веревке рухнуло вниз. Его приняли с благодарностью, как манну небесную...»

Помощник дежурного, не сводя глаз с магнитофона, шагнул через порог, но пленка неожиданно остановилась. А со стороны дежурной части послышались мужские голоса.

Наконец-то приехали эксперты ЭКУ. Но когда помощник дежурного, не сразу найдя в связке ключей нужный ключ, запер дверь в этот кабинет и поспешно вернулся на свой пост, он увидел, что эксперты, явившиеся за сравнительным анализом ДНК, опоздали.

Банкетка – пуста, Гермес словно испарился.

День уже клонился к закату, и солнце...

Казалось, оно устало...

Оно тоже устало, как и люди...

А может, виной всему оказался смог, пригнанный ветром со стороны столицы, или же дым дальнего торфяного пожара где-нибудь в Шатуре...

Багровое солнце тяжело повисло над пыльной проселочной дорогой, над дальним лесом, травой, развалинами старой фермы.

И колодцем – серым, растрескавшимся, пышущим послеполуденным зноем, как жерло вулкана.

Никакой прохлады...

Черная смрадная вода там, на дне.

Порыв ветра поднял дорожную пыль и соткал из нее...

Тени... столбы пыли... смерчи... четыре... пять... вот снова четыре... пять... шесть...

Они окружили колодец в немом хороводе, словно пытаясь добраться... или выбраться... но порыв ветра ослаб, и они осыпались прахом...

Под неумолчный стрекот кузнечиков...

Под гул невидимого в небе авиалайнера...

Под чей-то то ли смех, то ли плач...

В тишине, убивающей наповал своим полным молчанием...

Неясностью...

Ближе к закату...

В преддверии ночи.

Глава 43

КОНТРОЛИРОВАТЬ ПРОЦЕСС...

«Он мертв уже более двадцати часов, его убили, когда Полина Каротеева там, в больнице, была еще жива».

Эта фраза Чалова буквально оглушила Катю – конечно, она слышала, что говорили эксперты и патологоанатомы о времени наступления смерти адвоката Ведищева, но когда это объявил Чалов...

– Мне не разорваться пополам. – Он стоял у двери в операционный бокс, где все еще продолжалось вскрытие.

Только что они закончили просмотр файлов камер наблюдения, трое оперативников сразу же поехали к Наталье Литте-Прохоровой по тому адресу, что указан в уголовном деле.

– Мне не разорваться пополам, – повторил Чалов. – Пока тут все закончится, пока они ее найдут, привезут и я начну допрос... Екатерина, там, в Ясногорске, поисковые мероприятия продолжаются. Я понимаю, что вы устали, что вы очень устали, с ног валитесь... Но мне стало бы в сто раз спокойнее, если бы кто-то из нас этот процесс там, в Ясногорске, контролировал. Мы ведь и так все время опаздываем и лишь трупы подбираем, но...

– Хорошо, я вернусь в ясногорский отдел и, если нужно, подъеду в больницу. – Катя чувствовала, как на нее наваливается свинцовая тяжесть.

Усталость, бессилие... никогда еще у них не случалось столь трудного дела...

Она плохо понимала, что Чалов подразумевает под словом «контролировать процесс». Как она – сотрудник пресс-службы – вообще способна контролировать работу ясногорского уголовного розыска? Прячась за широкую спину прокурорского, это еще возможно – подкидывать вопросы, спрашивать, сомневаться, спорить, доказывать, даже настаивать на своем... А в одиночку...

«Но мы же вместе расследуем это дело, Чалов это понимает, и он доверяет мне. Надеется, что, если произойдет что-то важное, я это не пропущу. И потом, он торопится... У него дело могут утром забрать – соберется совещание, и прокуратура потребует, чтобы он передал расследование кому-то другому, чтобы уж никакие личные мотивы и личные потери... гибель его дяди-адвоката...»

– Я поехала, – Катя смотрела на Чалова. – Я хотела вам сказать все это время... Ваш дядя... что бы там ни было, но его смерть... это ужасная смерть... Примите мои соболезнования. Мне очень жаль.

– Спасибо. Если что, сразу звоните мне, хорошо?

Ехали из Москвы в область, потом мчались из области в Москву, и вот теперь... Катя крепко сжимала руль маленькой машинки. Спину ломило нещадно, столько дорог и такое дикое напряжение. Так и подмывало остановиться на обочине, вывалиться из машины мешком и растянуться на пыльной траве, чтобы спина расправилась, пришла в норму, но...

К ясногорскому отделу Катя подкатила в лучах гаснущего заката. И несмотря на то что ей очень хотелось выбраться, все никак не могла вылезти из салона – не могла разогнуться, и ноги не слушались.

Но вот она все же вылезла, закрыла машину, пискнула сигнализация. И заковыляла (черт возьми, как старуха!) в дежурную часть.

Там клубилась какая-то беспокойная суета – Катя увидела экспертов из ЭКУ, сотрудника ИВС и двух молодых оперативников, которые ругались со столь же молодым, красным, как рак, помощником дежурного.

– Добрый вечер, что у вас тут случилось? – спросила Катя.

– Да задержанный сбежал! Ну разве можно проявить себя такой полной дубиной? – молоденький оперативник повернулся к помощнику дежурного. – Как это не было никого в отделе? Мы наверху, я с этими документами чертовыми из больницы вожусь... Что, нельзя было позвонить мне – спустись, побудь с задержанным пять минут, что, я не спустился бы?

– Я думал, нет никакого, все разъехались, «сирена» же в районе, – оправдывался дежурный. – Да я только на минуту отвлекся, в кабинете этот магнитофон... я думал, там кто-то по телефону... а это кассета... кассета включилась... Потом... Я вернулся, а его уже след простыл.

– Кого? – спросила Катя.

– Да наркомана с Юбилейной. Глотов в камере до сих пор в чувство приходит, а этот молодой... Шурупов сбежал! – оперативник обернулся к помощнику дежурного.

– Так он уже задержанным не считался, – отрезал тот. – У него срок задержания истек, не мог я его в изоляторе дольше держать, а эксперты опаздывали!

– Только не надо все на нас валить, – с ходу вмешался в свару эксперт ЭКУ. – Мы и так к вам полтора часа кандехали по таким пробкам, что...

«Гермес сбежал. – Катя похолодела. – Они не взяли у него анализ ДНК для сравнения... Я столкнулась с ним в больнице и... А Ведищев к этому времени был уже давно мертв... И эта чертова сказка про наркотики... Вообще весь этот фарс на Юбилейной в их доме мог быть организован лишь для отвода глаз... Вечеринка... нет, поминки под кайфом... чтобы мы считали его просто наркоманом... ну да, наркоманом, геем, но не убийцей... Вот этого Чалов и боялся, потому-то сказал, что ему не разорваться, не уследить за всем в этом чертовом деле, но я тоже не уследила... Боже, я и тут опоздала!»

Катя поплелась по коридору. Надо позвонить Чалову... что она ему скажет? Они упустили Гермеса? И я уже ничего не могу сделать? Какой, к черту, контроль с моей стороны, что вы от меня хотите, я же просто...

– Слушайте, вы ведь с Чаловым работаете? – Ее догнал тот самый оперативник. – Он мне список фамилий оставил на проверку по одному старому уголовному делу... Я в больнице проверял дежурную смену и сотрудников, так вот там есть одно совпадение.

– Совпадение?

– Ну да, данных – фамилия, имя, отчество, – оперативник пропустил ее вперед, к лестнице на второй этаж. – Может, это, конечно, и ничего не значит, но Чалов настоятельно просил меня все проверить, и я... Вот, пожалуйста, у меня тут в списке... – Он открыл ключом кабинет, снова пропустил Катю вперед, взял со стола распечатку. – Прохоров Денис Михайлович, я так понял, что в том старом деле... Все тут у нас происходило – убийство мальчика, но давно, я тогда еще в школе учился... А само дело в Москве расследовалось – в областной прокуратуре, а потом в суде, в общем, в Москве, не у нас здесь. Так вот тогда он тоже пацаном был, этот Прохоров... Тоже школьник...

Прохоров Денис... Катя вспомнила – это же младший брат Виталия Прохорова, как значится в протоколе. Тот, кого допрашивали оперативники, кого они сумели обмануть, и он рассказал им о том, что его брат уехал в Адлер... то есть сбежал...

– Мне совпадение в глаза бросилось, когда я документы из больницы проверял. Видите – зав. травматологическим отделением Прохоров Д.М. И вот тут – Прохоров Денис Михайлович... А убитая, она же в травматологии как раз и лежала.

Катя оперлась о стол. Бумаги, документы... сколько же их тут...

Перед глазами всплыл больничный коридор... Когда они с Гермесом привезли Полину Каротееву в больницу...

Колеса каталки скрипят...

В приемном покое – никого...

Не надо так кричать, доктор уже идет...

Катя увидела его – высокого, шагающего по коридору в развевающемся белом халате...

...– Доктор, она серьезно ранена?

– Она ваша родственница?

Его голос... Она вспомнила его и его голос... И ведь это именно его она пыталась разыскать там, в больнице, когда убили Полину...

Сестра и брат... если это действительно так...

Сестра и брат человека, невинно осужденного и доведенного до самоубийства в тюрьме...

Сестра и брат Прохоровы...

Чалов в Москве... они ищут сестру, ищут Наталью Прохорову-Литте...

– В больнице из наших кто-нибудь еще есть? – спросила она оперативника.

Тот глянул на часы – так же, как это делал Чалов.

Катя поняла его, вышла из кабинета и...

Она опять направлялась к машине. Но не прошла и нескольких шагов – опустилась на банкетку у дежурной части, на ту самую, где всего час назад томился Гермес.

Если совсем уже нет никаких сил? Откуда же их взять? Она сидела, согнувшись, перед глазами плясали огненные круги.

Она терпеливо ждала, когда они исчезнут, когда тело ее – спина, ноги, руки – отдохнет хоть немного.

Закат за окнами ясногорского отдела... великолепный летний закат. Люди возвращались из Москвы – со стороны столицы шли полные автобусы и маршрутки. На фасаде торговых центров сияла яркая реклама, но ее неоновый свет не мог побороть этого заката.

Все казалось каким-то искусственным, лишним по сравнению с пурпурным огненным шаром, тонущим в вечерних облаках.

Усилия...

Стремления...

Усталость...

Любопытство...

Даже любопытство...

Даже страх...

Передохнув, Катя умылась в туалете холодной водой. Но когда подошла к машине... к своей машине, которую она, в общем-то, так хотела иметь... ей показалось, что идти пешком... пешком гораздо удобнее, несмотря на усталость, на страшную усталость...

Но она все же села за руль крошки «Мерседеса», села с замиранием сердца – что спину снова схватит, скует и она так и останется там за рулем, как каторжник, навечно прикованный цепями к веслам своей галеры...

Хватит распускаться... возьми себя в руки... поедешь медленно, никто не заставляет тебя участвовать в гонках... Как же люди... шоферы... целые дни за рулем... и у них никакой автоматической коробки...

Маленькая машинка, словно понимая состояние хозяйки, тихонько (с каким-то дьявольским сочувствием моменту) завелась и тронулась с места.

Глава 44

НА ДОРОГЕ

Катя свернула к городской больнице и въехала в знакомый до тошноты парк, в ту самую аллею, упиравшуюся в шоссе, как вдруг...

Человек стоял на противоположной стороне дороги, на остановке автобуса, и отчаянно «голосовал», махал рукой, хотя, кроме Катиной машины, двигавшейся по встречной полосе, не было видно ни одного авто.

Весь его вид выражал крайнюю степень волнения и спешки.

Но Катя его узнала. Она сразу его узнала. Случай, или судьба, или все вместе сплелось в единый тугой узел на этой пустынной дороге из города в больницу, из больницы в город? Но Катя... Она не могла не узнать, не заметить его, не остановиться.

Она ведь ехала, едва живая от усталости, чтобы найти его.

Разворот, так что взвизгнули тормоза...

– Слава богу, хоть какая-то машина... Подвезете? Девушка, подбросите меня до шестого микрорайона, где «Ашан»? У меня вот тут только сто пятьдесят рублей – достаточно?

Он... он не узнал ее, хотя ведь видел тогда в приемном покое... и она даже сказала ему, где работает...

Он уже открывал дверь и садился!

Грузный, мешковатый, с этой своей бородой... Однако все эти заросли на щеках и подбородке не могли скрыть его возраста, его молодости. «Ему еще и тридцати нет». Катя широко раскрытыми глазами глядела на него, позабыв обо всем. Она ехала к нему, найти, задержать его, все сделать сама – лично и этим, вот этим самым помочь Чалову хоть как-то, хоть малой толикой.

А доктор Прохоров... Денис Прохоров встретился ей на вечерней пустынной дороге и вот уже суетливо совал свои скомканные сто рублей...

– Вы что, очень спешите? – спросила Катя.

– Вопрос жизни и смерти, – доктор Прохоров глянул в сторону больницы. – Пожалуйста, отвезите меня домой.

– Вы там живете, в шестом микрорайоне? – Катя тронулась с места, еще не понимая, как себя вести с ним, когда он вот так близко, когда одного движения его сильных рук достаточно, чтобы схватить ее и сломать ей шею. – Через центр города ехать?

– Да, да, через центр, а вы нездешняя... я подумал... ни одной машины, как назло, а мне срочно нужно... Такая беда, господи ты боже мой, такая беда...

Катя, глядя на дорогу, все ждала – вот сейчас он ее узнает, вспомнит и...

– У вас что-то случилось?

– Вы можете ехать быстрее, девушка?

– У вас что, кто-то умер?

Она увидела, как он сунул руку в карман пиджака.

Нет, не нож это. Не колюще-режущий, а рассекающий удар, наподобие того, что скальпель делает...

Впереди возник пост ДПС, а рядом заасфальтированная площадка для штрафников, Катя крутанула руль и резко остановилась прямо под окнами гаишников. Слава богу... вон и коллеги остановили какую-то «Газель», проверяют документы у водителя, один сюда смотрит...

– Положите руки на приборную панель, Прохоров, – сказала Катя, вслепую шаря по двери в поисках ручки, не поворачиваясь.

– Что, простите?

– Руки из карманов. Медленно выходите из машины.

– Но я... вы кто... о черт, вы же... я вас видел в больнице...

Он узнал ее. Но здесь, у поста ДПС, где коллеги проверяли занюханную «Газель» и где все просматривалось как на ладони, это не страшно.

Катя вышла из машины, на ходу показала гаишникам удостоверение. Один остался с водителем «Газели», а второй направился к ним.

– Добрый вечер, – он удивленно оглядывал крошку «Мерседес», здоровяка Прохорова на пассажирском сиденье и Катю – бледную, но чрезвычайно решительную. – Чем помочь, коллега?

– Побудьте тут, пожалуйста.

– Ладно, в районе план «Сирена»... А что случилось? Доктор, Денис Михайлович, а вы... что вы-то тут делаете?

Гаишник узнал Прохорова!

– Добрый вечер, как ваша нога? – спросил Прохоров.

– Нормально, хорошо вы тогда все сделали, спасибо вам. А то я боялся, что после той аварии на мотоцикле меня из органов попрут.

Они узнали друг друга, они знали друг друга. Ясногорск – маленький подмосковный городок, и только чужаки, такие как Катя и Чалов, не знают об этих городках ни черта и тыкаются вслепую, до тех пор, пока случай или судьба не решат все сами.

– Все нормально, спасибо. Мы просто тут побудем немного, отдохнем. – Катя... что-то отпустило, разжало свои клещи там, в груди, после того, как гаишник узнал доктора и...

– Прохоров, нам с вами надо поговорить, – она вернулась в машину. – Капитан Петровская, ГУВД Московской области. Я ведь за вами.

– Я знаю, мне дежурная сестра позвонила, сказала, что в больнице убийство, я собрался, почти уже доехал, а она снова позвонила, сказала, что полицейские, ну ваши... тоже звонили, спрашивали про меня.

– И вы решили в больнице не появляться? – спросила Катя.

Доктор Прохоров молчал.

– Вы знаете, кого убили в больнице?

– Пациентку, она поступила к нам...

– Это я ее к вам привезла, я... Вы знали ее? Знали Полину Каротееву?

– Я... почему вы разговариваете со мной в таком тоне?

– Потому что хватит валять дурака. – Катя заметила, что он снова потянулся к карману. – Руки на приборную панель! Коллега, пожалуйста, обыщите его!

– Обыскать доктора Прохорова? – гаишник явно недоумевал.

– Да, быстрее, что у него там в карманах.

Доктор Прохоров, побагровев лицом, вывернул карманы пиджака.

Никакого хирургического скальпеля... скомканный носовой платок, пачка сигарет да ключи на брелоке.

– Вы знали Полину Каротееву? – спросила Катя, созерцая все эти «улики».

– Да, я знал... мы знали ее, наша семья.

– Нам известно о том уголовном деле, по которому осудили вашего старшего брата Виталия. Мы подняли его из архива. И теперь мы знаем правду, как все было на самом деле.

– Ничего вы не знаете и никогда знать не хотели.

– Ваш брат не убивал подростка, он имел свою долю вины, но он не был убийцей. Его осудили несправедливо, давая возможность другому человеку – Валентину Гаврилову – избежать наказания.

– И вы все это поняли из того старого дела? Поняли только сейчас? – спросил Прохоров.

– Да, только сейчас, в ходе расследования самоубийства Гаврилова и убийств... Вы же знаете, что потом начались убийства?

– Могильщика зарезали в конторе, – Прохоров смотрел прямо перед собой. – А затем вы привезли к нам в больницу ее.

– А сегодня утром в Москве нашли труп адвоката Ведищева. Вам знакома эта фамилия?

Прохоров глянул на Катю.

– Почему вы хотели сбежать, доктор? – спросила она. – Там, на дороге, когда я подобрала вас... Это же похоже на побег.

– Я повернул назад, почти уже доехав до больницы, наша медсестра позвонила мне и сказала про убийство и что... мной уже интересовались. Мне надо было попасть домой.

– Вас пока еще никто ни в чем не подозревает. – Катя... тут она солгала, и он понял это, прочел по ее лицу.

– Точно так же говорили тогда, много лет назад, моему братану. Что ты, что ты, парень, тебя же никто ни в чем не подозревает. Это все он... тот... а ты не болтай лишнего, держи язык свой на привязи. И что из этого вышло?

– Вышло то, что ваш брат Виталий Прохоров бросился в бега, не будучи виновным в убийстве, и этой своей идиотской глупостью... тем, что он поверил обещаниям адвоката Ведищева... А вы, вы, доктор, его сдали. Рассказали операм, где он находится, я читала дело, там все это есть. – Катя смотрела на доктора Прохорова. – А теперь, через столько лет, после того как Гаврилов покончил с собой, кто-то начал убивать всех свидетелей, всех, кто солгал на суде. Вы не знаете, кто это?

– Это не я.

– Вы не знаете, кто это? – повторила свой вопрос Катя.

– Я не знаю, кто это.

– И вы никого не подозреваете в убийствах?

Прохоров не ответил.

– Зачем вы ехали в больницу?

– У меня сегодня выходной, а коллега доктор Славина попросила меня подменить ее на ночном дежурстве, утром позвонила – можете это проверить.

– А когда вам позвонила медсестра, вы сразу забыли и про дежурство, и про своих больных?

– Мне надо было сначала вернуться домой. Потом бы я приехал, позже.

– Что-то не верится. Полину Каротееву убили вчера вечером, и вы что же, об этом не знали, никто из коллег вам не сообщил?

– Нет, я же объясняю вам: медсестра позвонила только сейчас.

– Медсестра вчера была уверена, что вы еще в отделении, когда... когда мы обнаружили тело в палате. Во сколько вы ушли?

– Вечером после восьми, я задержался, много документов накопилось, потом уехал домой, на часы я не смотрел.

– Что-то не верится.

– Вот-вот, наверное, то же самое говорили тогда и брату Витальке. Что-то не верится, парень, что ты там мелешь.

– Доктор, вы знали, что ваш брат невиновен в убийстве?

– Вся наша семья знала это. Он... Виталька матери нашей в этом поклялся. Она потом умерла... наша мать, не пережила. Он тогда уже срок отбывал... без какой-либо надежды на освобождение.

– А ваша сестра Наталья?

– Что моя сестра? – он вскинул голову.

– У вас никогда не возникало желание отомстить, доктор? Отомстить за брата?

– Я врач. Я тоже в свое время поклялся.

– А ваша сестра?

Он снова не ответил.

– Зачем вы так спешили домой?

– Она там у меня со вчерашнего дня.

– Ясно, – сказала Катя, хотя ей ничего не было понятно. – Ну что ж, вы так домой стремились, сейчас мы туда поедем вместе. – Она обратилась к гаишнику, не покидавшему своего поста и молча, внимательно следившему за разговором: – Можно мне от вас позвонить по «Кораллу»?

Прямая связь с главком и оперативными дежурными.

– Конечно. Чем вам еще помочь?

– Побудьте тут. И еще вот что, запишите номер моей машины, мой телефон и адрес... какой у вас адрес, доктор Прохоров?

– Шестой микрорайон, улица Фестивальная, дом 16, квартира 203, – он произнес это, как автомат.

Но и тут Катя ему не поверила, хотя вслух произнесла:

– Хорошо, запишите этот адрес.

Гаишник записал все в свой блокнот, понимающе кивнув.

Катя оставила его с Прохоровым, а сама пошла на пост ДПС. Телефон прямой связи – ярко-желтый – стоял на столе.

«Чалов и наши разыскивают его сестру Наталью по ее московскому адресу, которого я не знаю... Позвонить Чалову прямо сейчас? Но я еще не разобралась, я должна сама сначала разобраться... Все равно он там не может все бросить и примчаться, так что это для него только лишняя головная боль. Но адреса надо проверить, может, у этих Прохоровых не одна квартира в Ясногорске... А я понятия не имею, где этот чертов шестой микрорайон, я поеду по его указке... И окажется это совсем не тот адрес, что он назвал гаишнику...»

Катя колебалась лишь секунду, потом сняла трубку «Коралла» и через дежурную часть ГУВД связалась с дежурной частью управления миграционной службы, попросив к телефону сотрудника паспортного стола.

– Здравствуйте, оперативное сопровождение уголовного дела № ... Мне надо срочно проверить адрес, – она продиктовала, – и паспортные и все, какие есть, адресные данные по информационной базе на Прохорова Дениса Михайловича и Литте, или Прохорову, – это одно лицо – Наталью Михайловну. Год рождения могу назвать лишь приблизительно, потому что у меня нет под рукой сейчас уголовного дела.

– Это займет время, мы вам перезвоним, оставьте свои контактные телефоны, – ответили в УФМС.

Когда Катя вернулась к машине, гаишник и доктор Прохоров беседовали о «здоровье» – сломанной в аварии ноге гаишника, самочувствии и «ломоте к погоде». Мирно и тихо... Гаишнику, судя по его лицу, чудна и малоприятна была роль сторожа при докторе, который когда-то столь удачно, несмотря на свою молодость, сделал ему операцию. Но в связи с убийствами в районе действовал план «Сирена», и тут уж ничего не попишешь, приходилось строго исполнять служебную инструкцию, несмотря ни на какие личные симпатии.

Но их негромкие голоса...

Выражение их лиц...

Катя внезапно ощутила, что та острая тревога, тот азарт и ужас... да, да, именно ужас, который она испытала там, на дороге... тают, сходят на нет...

Надо во всем спокойно разобраться. Не пороть горячку, подумала она. И всегда помнить, что... это не единственные подозреваемые. Гермес ведь сбежал. И Чалов об этой важной новости еще тоже ничего не знает.

Глава 45

ЧУВСТВО ВИНЫ

Прохоров указал маршрут правильно – весь путь Катя судорожно следила за номерами домов и названиями улиц. Смотреть на дорогу, на светофоры, на то и дело устремляющихся через проезжую часть «на ту сторону» полоумных пешеходов, уворачиваться от автобусов и маршруток на рыночной площади, нырять в кривые переулки и при этом крутить-вертеть головой туда-сюда, отыскивая эти чертовы таблички с номерами и названиями на углах... И все это, когда рядом – подозреваемый в убийствах...

Дом оказался «хрущобой»-пятиэтажкой с тенистым, засаженным тополями двором.

– Вы тут и тогда жили? – спросила Катя, глядя на номер дома. Нет, не вспомнить сейчас точно, какой там адрес указывался в уголовном деле у Прохорова-старшего...

– Это бабушкина квартира, мне досталась по наследству. А нашу мы с сестрой продали несколько лет назад. Наташа купила «однушку» в Москве, это уже после развода, когда она вернулась...

– Из Эстонии?

– А вы и это знаете? – он устало усмехнулся. – Вот мой подъезд, на третий этаж, прошу.

– Вперед идите, доктор. И вы так просто отдали ей вашу общую квартиру, то есть... общие деньги?

– Она всегда хотела жить в Москве, а я... я работаю и живу здесь.

Катя, поднимаясь по лестнице, смотрела на его широкую спину: «Будут стоять насмерть друг за друга... брат и сестра... Если это правда, что он сказал вот сейчас, если они даже в денежных квартирных вопросах такие... То встанут плечом к плечу в глухой обороне. Как пробить в ней брешь? Ведь тогда, давно, наши все же сумели... Прохоров сдал старшего брата, но тот урок, тот разговор с оперативниками, тот обман... да, да, это был фактически обман с их стороны... грамотно, профессионально проведенная беседа с несовершеннолетним свидетелем, и мальчишка раскололся, рассказал... Но, видно, запомнил тот жестокий урок на всю жизнь, и вот теперь...»

– Пришли, – доктор Прохоров достал ключи из кармана пиджака.

– Вы же сказали, там ваша сестра.

– Она там.

Катя ощутила, как по спине ее пробежал холодок. А что, если... там труп... Что, если он прикончил сестру как лишнего свидетеля и теперь таким простецким тоном (а как еще выражаются маньяки? Маньяки-мстители, отягощенные давним детским, отроческим чувством вины за предательство брата) заманивает и ее в свое логово...

– Наташа, это я. Ты как?

Морок рассеялся. Катя увидела Наталью Литте. Перчик живая и невредимая стояла на нетвердых ногах, подпирая дверной косяк кухни, и смотрела на них.

– Это что за девка с тобой?

Катя ощутила резкий запах алкоголя. Пьяная? Она пьяная?!

– Капитан Петровская, ГУВД Московской области. Мы с вами уже встречались в прокуратуре. – Катя разглядывала ее: в джинсах, в застиранной мужской футболке, босая, с растрепанными волосами и без косметики, эта девушка все равно хороша собой... Даже пьяная... И это сходство с Мэрилин, которого она, видно, так добивалась, сейчас, в этих дешевых тряпках, еще резче, еще сильнее.

– А, – Перчик прищурилась, тоже рассматривая Катю. – Явились... Ну что ж, берите меня, арестовывайте... Вот она я, перед вами. Я так и думала, что этим кончится, когда узнаете мою девичью фамилию... Вся наша семья... всегда была... под колпаком... Сначала Виталька... как это называется... к-козлы... козлы отпущения... вечные и бессменные... Ну что же ты стоишь, пялишься на меня? Вот она я, перед тобой, бери, арестовывай меня!

– За что вас арестовывать? – спросила Катя.

– Ну вы же уже нашли его.

– Кого?

– Того старого борова-адвоката в его долбаной тачке!

«Все, – подумала Катя. – Она созналась. Мне, только что, в присутствии брата. Она созналась в убийстве адвоката. Или... или нет? Это признание или...»

Рука сама собой потянулась к сумке, к телефону, вот теперь настал момент звонить следователю Чалову. Момент наивысшего напряжения и триумфа и вместе с тем возможность попросить совета, что делать дальше... Но Катя опустила руку. Что-то в лице Натальи Литте – Прохоровой – Перчика заставило ее сделать это.

Столько боли в глазах, столько отчаяния... Какая-то полная безнадежность сквозь пьяные слезы...

Чувство вины... Катя ощутила его, наткнувшись на этот отчаянный взгляд. Чувство вины... она ведь всего несколько минут назад примеряла это самое чувство к доктору Прохорову. И вот внезапно сама, не желая того, ощутила, как... Ведь тот случай с их братом Виталием не был даже судебной ошибкой. То был самый подлый и жестокий сговор всех участников уголовного процесса... И все это прикрыл приговор, вынесенный от имени государства и закона, приговор несправедливый и ложный... И она, Катя, вот сейчас, через столько лет, это знала. Нельзя испытывать чувство вины за чужие преступления? Оказывается, можно – против своей воли, вопреки логике. Чувство вины и стыда... и боязнь новой роковой ошибки...

– Слушайте, надо поговорить и во всем разобраться, – тихо сказала Катя. – С вами можно нормально поговорить, по-человечески, а?

– А разве вы это умеете? – спросила девушка.

– Я умею.

– Что-то я не заметила там, в прокуратуре.

– Я попробую.

– А вам это нужно? Вы же приехали нас с братом... меня арестовать.

– Мне это нужно так же, как и вам.

– Она все знает о том деле, – сказал доктор Прохоров сестре. – Они подняли то дело из архива и поняли, что Виталий не убивал.

Перчик повернулась и поплелась в комнату, Катя последовала за ней. Уже не заботясь о том, что здоровяк-доктор шел сзади. Она слышала его дыхание.

– Что произошло у вас с адвокатом Ведищевым? – спросила Катя. – Вы встретились с ним в японском ресторане, это зафиксировано на пленках камер.

– Он меня снял... то есть пытался снять... то есть снял, как дешевку. – Перчик села на пол, скрестив ноги. Вышло так, что она смотрела на Катю снизу вверх. – Даже не узнал меня...

– А вы с ним были раньше знакомы?

– Валька Гаврилов мне его как-то показал на одном приеме... важный такой прием... все такие надутые... И они тоже – Валька, адвокат... Он же ему был обязан по гроб жизни.

– Вам известно о той роли, которую сыграл адвокат Ведищев в том уголовном деле против вашего брата?

– Конечно... Он же нашей матери звонил, даже деньги предлагал, когда Витальку посадили... еще на предварительном следствии, до приговора... Я хоть и девчонкой была, а помню... такое не забывается.

– Вы, значит, знали их всех – всех свидетелей... Они все мертвы, их убили. – Катя глянула на доктора Прохорова: а ты что молчишь, здоровяк? Что воды в рот набрал? – Полину Каротееву – ту прямо в больнице, в отделении, которым ваш брат заведует. А адвоката убили в момент вашей встречи с ним. Неужели случайной встречи?

– Не случайной, – за сестру ответил доктор Прохоров. – Наташа, скажи как есть.

– Я в электронной почте Гаврилова обнаружила письмо от Ведищева, он предлагал встретиться в том ресторане. Мы там с Валькой и сами частенько бывали и вообще там и познакомились. И я поняла, что... он, адвокат, туда захаживает, его можно там встретить.

– Электронную почту просматривали наши сотрудники, – сказала Катя. И тут же вспомнила – нет, доступ к почте, по словам Чалова, закрыт, потому что Гаврилов – федеральный чиновник высокого ранга... – Какой адрес почты?

– Тот, что у него в мобильнике был, мы переписывались иногда на ходу, и я знала пароль.

– Вы знали пароль его почты?

– Да. Я его подсмотрела.

– А то письмо... какая там была дата? – спросила Катя.

– Не помню, но Валька к тому времени уже... он откинул коньки. – Перчик хрипло засмеялась. – Вот подонок... он слинял на тот свет... слинял от меня.

– Значит, то письмо от адвоката Ведищева пришло на электронный адрес уже после смерти Гаврилова? – уточнила Катя.

Что-то тут не вяжется... Она лжет... А в телефоне Гаврилова все было стерто, он сам стер все контакты...

– Вы знали не только свидетелей по тому делу, но и... о том, что Гаврилов – убийца подростка Жени Лазарева, вы тоже знали?

– Всегда. Брат матери рассказал на свидании, а она нам, а потом, когда я приехала к нему в колонию... меня пускать не хотели, но я прорвалась... мать уже умирала тогда... Виталька рассказал и мне.

– Но вы же... вы же считались невестой Гаврилова, он собирался жениться... Как же вы с ним... зная, что он... что из-за него ваш брат...

Наталья Литте, Перчик, сидела на полу, скрестив ноги, и глаза ее горели... Кате снова стало страшно – брат и сестра, она одна против них двоих...

– Ты хотела по-человечески со мной говорить, капитан... Вот я и пытаюсь. – Перчик не спускала с Кати глаз.

– Я тоже. Ладно, пока оставим Гаврилова и ваши с ним отношения. – Катя сглотнула. – Вернемся к адвокату Ведищеву. Что вы от него хотели?

– Ничего. Может, просто взглянуть на него поближе... Богатый, холеный... дядечка такой... Завелся с пол-оборота, мне и делать-то ничего не пришлось.

– Значит, вы встретились там, в японском ресторане, случайно?

– Повторяю, я узнала, что он там бывает, но чтобы конкретно... я его там не стерегла, я просто туда тоже захаживала по старой памяти. И так получилось, я зашла, а он там.

– И? Что произошло дальше?

– Он попросил у меня закурить... нет, спросил, где курительная комната.

– И сразу завелся, вы говорите? – Катя вспомнила встречу с адвокатом в музее. Да, этот пожилой господин, кажется, никогда не комплексовал, не стеснялся, а сам рвался в атаку. – И что случилось потом?

– Мы поболтали в курилке. Потом он пригласил меня выпить... проехать с ним в другое, более приятное место. В японском ресторане ему, как и мне, показалось уныло.

– Но был не вечер, время было обеденное.

– Вот именно... А мужик уже настроился на интим. – Перчик запустила наманикюренные пальчики в старый вытертый ковер на полу. – Ну что ты стоишь столбом? – обратилась она к брату. – Видишь, все зря... даже если по-человечески разговаривать, все равно веры нет... веры нет никакой... Скажи ей хоть ты, что я его не убивала.

– Она не убивала, – произнес доктор Прохоров.

– Никого из них? – Катя сидела на диване, казалось, что набитом камнями.

– Никого из них. – Перчик царапала ковер. – Я только его хотела убить. Его одного, для этого и познакомилась с ним. И внешность себе изменила. Видишь, какая я теперь? Таких они любят... с такими показаться везде можно, не зазорно, так они считают.

– Вы про Валентина Гаврилова? – спросила Катя. – Нет, Наташа, так не пойдет. Пожалуйста, сначала об адвокате, как вы провели день.

– Он предложил проехать на Маяковку... точнее, на улицу, где Дом кино. Там крутой такой офисный центр и на седьмом этаже французский винный бар. Вино разное папашки-толстосумы дегустируют. Мы приехали, но машину припарковать там не удалось, все забито, тогда Ведищев обратился к охраннику насчет подземного паркинга, но тот его просто послал – мол, мало ли что ты на «Бентли», старикан, тут только для своих парковка. И тогда он... он разозлился, сказал, что днем в городе черт знает что, уйма машин, и мы проехали дальше, там стройка и опять же полно машин, но между зданиями – между забором стройки и стеной – место освободилось, кто-то отчалил, и он сразу туда втиснулся, место занял. И мы пошли с ним назад, к офисному центру, поднялись на лифте в бар и сидели примерно час.

– И о чем у вас шла речь? – спросила Катя.

– Он болтал о том о сем... ну как они все начинают – искусство, Каннский фестиваль, закрытая вечеринка... какие у тебя глаза... А я... я сидела и думала: что делать? Я его тоже изучала и... По всему, я его ненавидеть должна. Как мать, она их всех ненавидела, всех... Виталий, он ведь у нее любимым сыном был, старшим, а мы с Денисом уж потом... Надо ненавидеть, так матерью нам, младшим, завещано, а я... Я сидела там, смотрела на него и... болтливый старикан, надушенный такой... смеется, улыбается... и прямо пыжится весь из себя, хочет что-то приятное тебе сделать – удивить, поразить... Вино заказал безумно дорогое. Целую бутылку, не пожадничал. И я выпила с ним и... не знаю, никакой ненависти, ничего... понимаешь? Ничего, никакой ненависти, никакой злости, я сидела там и глазами хлопала, как дура... слушала его, а потом ему позвонили.

– Позвонили?

– Да, и он сказал, что... он спустится вниз, мол, с кем-то ему надо встретиться. Это, мол, недолго, он быстро. И я осталась за столиком в баре... с бутылкой вина.

– А кто ему звонил?

– Понятия не имею.

– Но вы что-то слышали?

– Нет, в баре музыка играла, да и зачем мне было подслушивать, о чем он там боронит... с кем... я ведь проблему решала, что мне делать, как с ним дальше быть – ну вот, встретились, и я его увидела... старичка... а что дальше...

– И что потом?

– Я сидела, курила, бутылку допила. Кстати, братишка, я бы и сейчас тоже выпила чуток. – Перчик обернулась к доктору Прохорову.

– Нет, – сказал он.

– Мне легче станет, ты же знаешь.

– Тебе уже достаточно, сейчас нужна трезвая голова. Неужели не понимаешь?

«У нее проблемы с алкоголем, – подумала Катя. – Алкоголичка... Но заострять на этом внимание сейчас лишнее, и спрашивать об этом, любопытство проявлять... это может все испортить».

– Вы его не дождались там, в баре? – спросила она.

– Подумала, что и этот... этот тоже слинял от меня. Я подумала, что он уехал. Взбесилась, конечно. Но за вино он расплатился и... Чего ж было там дольше сидеть? Я спустилась и пошла... я пошла по улице. Ну, в том направлении. Честное слово, я думала, что он давно уехал, но увидела его тачку – она там втиснута, как в расселину, между забором и стеной, – виден только багажник, там двери еле-еле можно было открыть, когда мы припарковались и вылезали оттуда. И я... я подошла, думаю, какого черта – он там в прохладе кондиционера с кем-то так долго балаболить устроился. Сначала я ничего не увидела – стекла затемненные, а потом, когда подошла близко, наклонилась... Он сидел за рулем. Я сразу поняла... что с ним... какой он... дохлый...

– Она приехала ко мне домой, – сказал доктор Прохоров. – Я понимаю, мы для вас никакие не свидетели, но я клянусь вам, что она приехала ко мне, и весь вечер была тут, и утро, и день, и рассказала мне все. А мне нужно было в больницу на работу, и когда я туда уже почти доехал, позвонила медсестра и сообщила об убийстве Полины... той женщины, которую наш брат Виталий... он ее любил, матери даже как-то сказал, что они поженятся... В общем, я повернул назад, я должен был вернуться к Наташе, потому что знал – рано или поздно вы... кто-то из ваших за нами явится.

Пауза. Что-то слишком долгая пауза. Нет, Катя не растеряла свои вопросы и замечания, просто она решала для себя...

– Вы сказали, что хотели убить Гаврилова, только его?

– Я в этом матери нашей поклялась. Она с меня, девчонки, клятву взяла перед смертью, что я с ним рассчитаюсь.

– Только с ним одним? – повторила Катя.

– Да, он убийца, это все из-за него. Они, все остальные, никогда бы на такое сами не пошли... и адвокат, и судьиха... На фига им это нужно без денег. Он, Валька, и его отец денег им пообещали, чтобы Валькину задницу прикрыть. И чтобы потом все это наружу не выплыло. Вы видели его по телику? Видели, чего он достиг? Он ведь большего хотел. А тут старое убийство камнем на дно тянет...

– Так почему же вы его не убили? Столько времени знакомы, близки... у вас тысяча возможностей была рассчитаться с ним.

– Миллион возможностей.

– Но почему вы не убили?

Перчик молчала, платиновые спутанные локоны закрывали ее лицо.

– Потому что он смертельно заболел? – спросила Катя. – Да? Вы пожалели его?

– Нет! Никогда я его не жалела! – Перчик ударила кулаком по полу. – Это вам Денис наплел про меня? – Она метнула горящий взор в сторону брата. – Я хотела, чтобы мы сделали это вместе, чтобы он помог мне... одна я... я боялась и... Я просто боялась, что не смогу, что у меня сил не хватит прикончить его. Разве это легко... легко убить человека? Но он... чертов доктор... тоже мне, брат... тряпка, слюнтяй. – Перчик всхлипнула. – Интеллигент занюханный, трус... клятва Гиппократа... жизнь дороже всего... жизнь человеческая... Это все он, он меня удерживал, он медлил, он запрещал мне, а я... каждый вечер, когда мы с Валькой ложились в постель, я мечтала прикончить его.

– Но все же не убили, – сказала Катя.

– Я тоже тряпка, слабак... я пить от этого начала... а Валька заболел. Последние три месяца он был такой жалкий... Но все равно я...

– Гаврилов распорядился своей жизнью сам. Скажите, а он так и не догадался, кто вы, чья вы сестра?

– Нет. При нем я всегда была Наталья Литте – девочка из туманной Эстонии. А он звал меня Перчик. До самого конца.

– Больше не хотите мне ничего рассказать? – спросила Катя.

– Лучше задавайте вопросы.

– У вас есть машина, Наташа?

– Нет.

– Мы легко можем это проверить.

– Я же говорю – у меня нет никакой машины. Денег не накопила на тачку.

– А у вас, доктор?

Доктор Прохоров покачал головой.

«Из Москвы с улицы Гашека до ясногорской больницы без машины долго добираться. Не имея машины, одному не совершить убийство адвоката и убийство Полины. Выходит, что... сестра действовала в Москве, брат в больнице... Оба поклялись матери отомстить... С точки зрения логики – мотив для преступлений налицо и способ их совершения – вдвоем, на пару... Так все и подумают, уже думают, Чалов, наши оперативники... когда узнают, когда все узнают, когда я им позвоню и скажу... доложу... Но Чалов пока занят в Москве, по убийству Ведищева много работы, может, еще что откроется новое, какая-то информация... А тут, в Ясногорске, Гермес сбежал из-под стражи... сбежал в тот самый момент, когда должны были брать анализ ДНК... Черт, у этих двоих тоже необходимо взять анализ ДНК, пока эксперты не уехали. И это я должна обеспечить. Больше некому, Чалов меня сюда послал, чтобы я помогала...»

– Хорошо, что вы рассказали правду. Вы оба. – Катя поднялась на ноги. Она не знала, как относиться к этим своим словам... И к тем мыслям, что бушевали в ней. – А сейчас мы должны проехать в отдел и записать ваши показания.

– Брат Виталька однажды вот так тоже «проехал» в отдел! – процедила Наталья сквозь зубы.

– Ничего подобного, как раз он этого не сделал, он поддался на обман и бросился в бега. Неужели запамятовали? А вот брат ваш, доктор, помнит. Так ведь дело было, доктор? Если бы тогда он пришел в милицию и рассказал всю правду, что это Гаврилов убил, а они при этом присутствовали и пальцем не шевельнули, чтобы спасти мальчика, вызвать «Скорую»... А потом помогали тело в колодце прятать и связывать, когда убедились, что он еще жив, дышит... Он же, Виталий Прохоров, ваш брат, – это он его связал... Поэтому он и правду на следствии не говорил, именно поэтому – скажи об убийстве, и надо рассказывать о том, что и ты делал. Он сначала сам запутался во всем этом – наркотиках, убийстве... А потом они все запутали его, оплели, как паутиной, своей ложью, сговором. А в конце остались лишь камера да веревка... Где он только взял эту веревку там, в тюрьме...

Катя остановилась.

– Такое это дело, что все виноваты, – сказала она, помолчав. – И вы что, тоже хотите добавить свою вину в общий котел? Даже если нет никакой вашей вины?

– Что вы предлагаете? – спросил доктор Прохоров.

– Ехать в отдел и повторить ваши показания следователю прокуратуры. Пока еще не поздно. Пока и вы с сестрой во все это кем-то окончательно не впутаны.

– А если мы откажемся?

– Помните об участи брата. Броситесь в бега? Наступите на те же грабли, что и он?

Катя ждала.

– Наташа, вставай, – сказал доктор Прохоров.

– Не решай за меня!

– Я решил за нас обоих, – твердо произнес он. – Мы поедем и будем надеяться на справедливость.

Глава 46

СТАРЫЕ КОСТИ

Когда патологоанатомы закончили свою работу в морге Первой градской больницы, следователь Чалов и эксперт Сиваков приехали в прокуратуру области. Здесь во внутреннем дворе их дожидался «Бентли» адвоката Ведищева, пригнанный оперативниками с улицы Гашека.

Перегоняли «Бентли» на аварийном тросе, никто из посторонних за руль не садился, как того и требовали правила осмотра.

– Может, передохнешь малость, Валерий Викентьевич? – спросил эксперт Сиваков, сочувственно глядя на Чалова.

– Вы тоже не меньше устали, вместе быстрее осмотрим. – Чалов обошел «Бентли» и открыл дверь со стороны водителя.

Папку с протоколом осмотра он положил на капот.

– Я займусь салоном, вы багажником. – Чалов наклонился к приборной панели. – Кровь тут везде.

– Выходит, отдаете это дело. – Сиваков вздохнул. – Да, жаль...

– Мы переговорили с прокурором, он считает, что так будет лучше, чтобы никаких вопросов потом о...

– Перестраховывается.

– Нет, того закон требует.

– Столько работы проделали, считай, что раскрыли...

– Вы полагаете, что мы раскрыли это дело? – спросил Чалов, осматривая салон, низко нагнувшись.

– Привезут эту девицу Наталью Литте, отыщем братца. – Сиваков сфотографировал багажник.

– Старший опергруппы мне звонил еще в морге – по ее московскому адресу пусто, они взяли квартиру под наблюдение.

– Никуда они не денутся, в общем и целом все сходится на них. – Сиваков присел на корточки и потрогал диски колес. – А диски-то какие тут, мама моя... и вообще авто хоть куда. Что делать-то будете потом с ним, Валерий Викентьевич?

– Пока приобщим к делу в качестве вещдока, поставим в бокс нашего служебного гаража, прокурор распорядился. Не оставлять же ее тут во дворе.

– Я не об этом, машина-то ведь...

– Хотите сказать, что «Бентли» теперь мой? После смерти моего дяди? – Чалов вылез из салона и потянулся к протоколу. – Хотите знать, что я сейчас чувствую? Ничего. Может, еще не осознал своего счастья... И чувства потери особой у меня нет, и горя большого я не испытываю. Он никогда меня не любил, моя дядя Ростик. Отца моего он терпеть не мог. Мать... мою мать, свою сестру, бывало, издевательски попрекал, когда она у него денег занять пыталась. Меня он учил, как жить. Я по молодости слушал его внимательно, а потом слушать перестал и зажил своим умом. Что-то плохо у меня надгробная речь складывается, а?

– Ничего, бывает, это все шок, – опытный эксперт Сиваков закурил. – Ну, каков ваш вывод, коллега?

– Зарезали прямо в машине, судя по крови на лобовом стекле.

– И я того же мнения. Убийца сидел рядом на пассажирском сиденье. И судя по тому, в каком виде мы нашли потерпевшего, тот приготовился со вкусом оттянуться... в прохладе кондиционера. Знойные ласки красотки... Интересно, что эта красотка Наталья расскажет нам, когда ее привезут?

– Если поиски затянутся, боюсь, что допрашивать ее станет уже другой следователь.

– Я вот только одного не могу взять в толк, – Сиваков открыл заднюю дверь «Бентли».

– Чего?

– Это же старые кости. Тот паренек убитый, в колодце утопленный, висельник Виталий Прохоров. Старые кости. Столько лет минуло... И вот из-за этих старых костей вспыхнула такая резня. Или правда, что для мести сроков давности нет?

– Вам не кажется, что все они получили по заслугам? В том числе и Валентин Гаврилов, распорядившийся собой сам?

– Возможно, только уж больно много крови пролилось. Неужели все из-за старых костей?

– Продиктуйте мне, пожалуйста, я запишу, так получится быстрее. – Чалов взял с капота папку с бланком. – Ой, нет, подождите, я позвоню помощнице своей, как там у нее дела?

– У Екатерины-то? Волнуетесь за нее? – Сиваков усмехнулся. – Шустрая она, сто дел в одну минуту сделать порой хочет. У меня от нее аж в глазах порой мельтешит.

– Она обещала позвонить, как там дела продвигаются по убийству Каротеевой. – Чалов снова вернул протокол на капот и достал мобильный. – Одну минуту, коллега.

Глава 47

КАК ТВОЕ ИМЯ, СОЛДАТ?

Конечно, конечно же... Катя рисковала по-крупному, когда они втроем... да, втроем – она и двое подозреваемых, серьезно и основательно подозреваемых в жестоких убийствах... она, сестра и брат Прохоровы покинули квартиру и спустились во двор...

Подошли к машине...

И лишь шорох шагов по асфальту...

Лишь клочок неба над головой между кронами старых тополей...

Гаснет закат...

Где-то там, за лесом, за озером...

Полицейская сирена – очень далеко, на какой-то улице, до которой отсюда не добраться, не докричаться, если...

Если помощь все же...

Что ж, будем надеяться только на правосудие...

Единственное и неизменное...

И на чувство вины...

Никто из них не воскликнул: как можно ехать втроем в маленькой двухместной машине? Перчик просто села на колени к брату на пассажирское сиденье и обняла его за шею рукой.

Запах алкоголя...

Катя ощущала его всю дорогу.

Так и вернулись в ясногорский отдел.

Благо недалеко.

Когда Катя увидела знакомое здание, бронированные двери, припаркованные полицейские машины, она...

Она вздохнула и... да, она вздохнула с великим облегчением. Подставилась вот так по-крупному, но все еще жива. И невредима... Собственно, это тоже стало проверкой на искренность намерений. Ведь они вдвоем против нее одной, если бы захотели, могли просто выбросить ее по дороге, убить, завладеть машиной и...

И удариться в бега, как их старший брат.

Но ничего этого не случилось.

Они сами добровольно поехали с ней в отдел. Явка... не с повинной, а с намерением дать показания – как и тогда, в том старом деле... Вроде бы снова все повторилось. Явка с целью дачи показаний. Но смысл – Катя страстно надеялась на это, – смысл этого поступка был иным.

Первое, что Катя сделала в отделе, это попросила помощника дежурного позвонить в ясногорскую прокуратуру и вызвать следователя – любого, какого удастся разыскать вечером, чтобы тот в помощь Чалову произвел допрос – по всем правилам – брата и сестры Прохоровых. Как можно скорее «записать все на протокол».

В ясногорском отделе – все та же картина: все на выездах, на территории, план «Сирена». Кроме помощника дежурного, упустившего Гермеса, двух сотрудников ИВС и двух оперативников «на телефонах» – никого.

Оперативники спустились, и Катя попросила их до прихода следователя присмотреть за Прохоровыми – «пусть посидят у вас в кабинете».

И в это время ей позвонил на мобильный следователь Чалов.

– Екатерина, добрый вечер. Ну как там у вас дела?

Усталый тихий голос. У Кати сжалось сердце, и одновременно она очень обрадовалась... Как у тебя-то самого там дела? Коллега... такой путь прошли мы вместе и... столько всего узнали, открыли... И я должна тебе сказать сейчас, что я задержала их – наших подозреваемых – и даже доставила в отдел, но...

Чувство вины...

Боязнь ошибки...

Желание сначала разобраться во всем самой – здесь и немедленно...

– Валерий Викентьевич, тут дела неважные, – Катя выбрала самый легкий путь – решила начать с другой новости. – Гермес-Шурупов сбежал.

– Вот черт!

– У него как раз собирались делать забор анализа ДНК, эксперты приехали, а он им этого не позволил. Тут его ищут, поисковые мероприятия полным ходом.

– А что в больнице? Удалось что-то выяснить по убийству Каротеевой?

Катя поняла, что оттягивать дальше с сообщением главной новости невозможно.

– Да, в больнице проверяли медицинский персонал и...

Кто-то сзади тронул Катю за рукав, она обернулась – тот самый молоденький оперативник, что сообщил ей данные по доктору Прохорову.

– Вам звонят из паспортного. Уже третий раз, они на линии, пройдите в дежурку.

– Валерий Викентьевич, мне в дежурную часть звонят, это срочно. Я вам перезвоню, хорошо?

Катя обрадовалась этой пусть и кратковременной отсрочке. Надо сказать Чалову так, чтобы он понял – все, все ее сомнения, ее страхи... Да, Прохоровы – подозреваемые, и на них многое, если не все сходится – те пленки из японского ресторана и то, что Прохоров – доктор, а значит, орудие убийств, тот предположительно медицинский скальпель... и то, что Полина попала к нему в отделение, и то, что у них имелся веский, могучий мотив для мести...

Но...

Но вы же профессионал, мой следователь, вы поймете, что чувство вины перед их семьей... грубо и страшно попранная справедливость на том старом уголовном процессе в суде...

Вы же профессионал, вы же не захотите ошибиться и сейчас...

Ведь Гермес сбежал, побоявшись экспертизы, возможно, побоявшись разоблачения...

В общем, мы должны быть справедливы и беспристрастны и учитывать все, все...

– Алло, капитан Петровская, – она зашла в дежурную часть и взяла трубку.

– Вы запрашивали паспортные и адресные данные на Прохорова Дениса Михайловича и Литте-Прохорову Наталью Михайловну.

– Да, спасибо, – Катя слушала, как сотрудник на том конце начал диктовать адреса, номера и серии паспортов. – Все правильно, я запишу.

– На них уже раньше поступали запросы.

– Да, мы дело расследуем об убийствах, проверяем их. Несколько дней назад запрашивали данные, я просто еще раз уточняю.

– Первый запрос данных на Литте-Прохорову был сделан в марте этого года, на Прохорова Дениса Михайловича тоже в марте.

– Простите, что вы сказали? Я не поняла.

– Я говорю, в марте были сделаны запросы на паспортные и адресные данные.

– В марте? Но...

Катя замолчала, потом спросила:

– А может, это ошибка?

– Какая ошибка, коллега, – сотрудник УФМС на том конце начал раздражаться. – Я говорю – это уже третий запрос по счету, первый был сделан в марте областной прокуратурой. Тут вот еще фамилии значатся в том мартовском запросе – Дынник Светлана Сергеевна, Каротеева Полина...

– А кто из областной прокуратуры запрашивал данные?

Катя выслушала ответ, крепко сжимая трубку в руке.

Все крепче, пока пальцы не онемели...

– Вы слышите меня?

– Да, слышу, спасибо, адрес судьи тоже продиктуйте мне.

– Кого? – переспросил удивленно сотрудник паспортного.

– Адрес Дынник Светланы Сергеевны.

Она записала адрес крупными буквами, сказала «благодарю вас» и...

И все вокруг – стены, пол, потолок, стойка дежурной части с компьютерами и мониторами слежения, телефонами и папками – закружилось, закружилось, закружилось...

Катя оперлась о стойку, низко нагнувшись, словно после удара в солнечное сплетение.

Кто-то подошел и спросил: что с вами? Она ничего не видела перед собой – лишь бессмысленный, все убыстряющийся хоровод предметов, лиц, фраз...

Все быстрее, быстрее, быстрее...

Молоденький оперативник – тот самый – спросил снова: «Что случилось?»

БЕДА...

– Я могу вам чем-то помочь, коллега?

Катя смотрела на него.

– Как вас зовут?

Как твое имя, солдат?

– Женя... то есть Евгений.

– Лазарев? – прошептала Катя.

– Нет, почему Лазарев? Я Самойлов, лейтенант Самойлов.

– У вас есть оружие?

– Да, – он оттянул борт спортивной ветровки и показал кобуру с пистолетом.

– Вы поедете со мной.

– Хорошо. Но что произошло? Куда мы поедем?

– Можно, я подумаю, потом скажу? Надо хорошо, очень хорошо подумать, чтобы снова не ошибиться.

Они стояли в дежурной части ясногорского отдела. За прозрачной перегородкой из пуленепробиваемого стекла, словно в аквариуме, отгороженные от всего мира.

Катя сказала:

– Прохоровых – его и ее – в ИВС.

– Но вы же сказали, чтобы они следователя в кабинете ждали.

– Звоните в изолятор, пусть заберут их. Мне надо, чтобы они сидели в камере под замком, пока нас с вами не будет. И никого, слышите, никого к ним не пускать. Вообще никому не говорите, что они здесь.

– Но это противозаконно!

– Это для их же пользы. Я хочу их спасти. Помогите же мне!

Лейтенант Самойлов снял трубку прямого телефона с изолятором.

Сотрудники изолятора подошли через минуту и... Сцена, что разыгралась в коридоре ясногорского отдела, долго потом преследовала Катю.

– Куда, куда вы нас ведете?

– Что вы делаете, отпустите меня!

Доктор Прохоров и его сестра... Когда они осознали, что произошло, куда их ведут, куда водворяют...

– Вы же обещали нам! – крикнул доктор Прохоров Кате. – Я же вам поверил! Я поверил в вашу честность по отношению к нам!

– Гадина милицейская! – закричала Перчик, отчаянно вырываясь из рук сотрудников изолятора. – Гадина, обманула нас!

– Это ваша справедливость? Это ваше правосудие?!

– Это для вашей же пользы. Потом поймете, – сказала Катя.

И повернулась к ним – орущим, проклинающим ее – спиной.

Спиной...

Чтобы не дай бог не увидели ее слез и вообще всего, что она уже не в силах была скрыть.

Глава 48

КОЛЛЕГИ

Вместе с лейтенантом Евгением Самойловым они вернулись в кабинет розыска.

– Диктофон найдется? – спросила Катя.

Опер молча достал из ящика стола диктофон.

– Я сейчас позвоню, а вы записывайте. Надо, чтобы запись разговора осталась.

Катя достала мобильный, отрегулировала громкость на максимум, глубоко вздохнула и...

Ничего. Пальцы не слушались, дрожали, сердце прыгало в груди.

– Вы сначала успокойтесь, – лейтенант смотрел на нее тревожно. – Что же все-таки произошло так внезапно, а?

БЕДА... Ну как тебе ответить еще, как объяснить?

А может, все же это ошибка... мало ли...

И Гермес... он же сбежал...

Катя снова глубоко вздохнула и набрала номер следователя Чалова.

– Алло, я слушаю.

Такой знакомый голос – усталый, адски усталый...

– Валерий Викентьевич, это я.

– Екатерина, слава богу, наконец-то. Так что там у вас происходит? Что в больнице? Там что-то обнаружили?

– Во время проверки медицинского персонала установлено, что младший брат Виталия Прохорова Денис Прохоров там работает заведующим отделением травматологии.

– Что? Что вы сказали?

– Это там, где лежала Полина.

– Оперативники сразу поехали к нему домой и там, на квартире задержали Наталью Литте, его сестру.

Катя старалась говорить очень четко.

– А сам Прохоров?

– Он сбежал! Так же, как когда-то его брат.

Лейтенант Евгений Самойлов хотел было что-то сказать – удивленный, сбитый с толку, но Катя сделала предупреждающий жест – молчи! Молчи, парень!

– Начальник розыска как раз звонил в дежурную часть, когда мы с вами разговаривали, они к «Сирене» объявили еще и план «Перехват», все брошены на поиски, прочесывают район. Только дело уже к ночи, Валерий Викентьевич, – голос Кати плаксиво дрогнул. – Я боюсь, что все это зря, быстро они его не найдут... Ведь он и она... Мне ведь теперь все ясно. Они делали это на пару, мстили за брата, убивали... Вдвоем, на пару. Сейчас, после задержания, Наталья Литте молчит, она не выдаст Прохорова. А он... он же опасен, как зверь. Они всех прикончили, осталась только судья. Та судья, которая вынесла приговор их брату... И я очень боюсь, что он может решиться на еще одно, последнее убийство!

– Вот что, девочка моя...

Чалов впервые назвал ее так. Сочувственно, дружески...

Дружески...

Почти нежно...

– Я все понял, спасибо. Вы хорошо поработали и очень мне помогли, коллега. Знаете что, езжайте сейчас домой. Сидеть там, в отделе, и ждать всю ночь, возьмут они его или нет, бессмысленно. А вы очень устали, я это знаю.

– А вы? Разве нет?

– Я в прокуратуре, утром я сдаю дело другому следователю. Насчет судьи Дынник не беспокойтесь. И еще раз спасибо вам большое.

– За что?

– За помощь. За отличную работу.

Катя смотрела на телефон. Дисплей погас.

– Поехали, – скомандовала она. – Вот у меня тут адрес записан. Метро «Академическая». Мы должны очутиться там как можно быстрее. А я сутки за рулем, если уж станет совсем невмоготу, смените меня, Женя.

– Сменю, – лейтенант Евгений Самойлов достал табельный пистолет и привычным жестом проверил магазин.

Глава 49

ТОТ, КТО ПРИДЕТ ЗА ТОБОЙ

Больше всего Катя боялась непредвиденных помех, но они не возникли. Дорога в Москву из Ясногорска оказалась свободной, все после окончания работы спешили в область, за город, на дачи. И светофоры давали по трассе «зеленую волну», словно приготовляли к чему-то самому главному, что не терпит задержек и проволочек.

И адрес – улица и номер дома – возник справа, едва лишь они миновали станцию метро «Академическая». Кирпичный восьмиэтажный дом – четыре подъезда, двор, заставленный машинами.

И было даже не очень поздно – всего девять вечера. Катя закрыла машину – «смена за рулем» не понадобилась, всю дорогу она вела сама. Лейтенант Евгений Самойлов сидел рядом.

Дверь подъезда, домофон, номер квартиры...

– Кто? – женский голос в динамике.

– Светлана Сергеевна?

– Да, кто это?

– Капитан Петровская, ГУВД Московской области, нам надо срочно с вами поговорить.

Катя ждала вопросов, более того, препирательств у закрытой двери, но домофон «запел» – из квартиры открыли входную дверь подъезда и...

Когда лифт остановился на этаже, Катя увидела освещенный квадрат – в прихожей квартиры горел свет – и силуэт на пороге.

В какую-то секунду ей показалось, что они опоздали. Опоздали, несмотря на всю свою спешку и жажду...

Вот сейчас за силуэтом возникнет тень и...

– Удостоверение покажите, – властно попросила судья Дынник.

Катя достала удостоверение и показала – судья, вероятно, обладала дальнозоркостью. Невысокая женщина за пятьдесят с тщательно уложенными каштановыми волосами и поблекшим лицом.

– Проходите, – она пропустила их в прихожую. – Я знала, что... Вы по поводу убийства Ростислава Ведищева, ведь так? Я слышала в новостях. И поняла, что рано или поздно вы придете ко всем, с кем он был знаком.

– Их всех убили, – сказала Катя. – Не только Ведищева, но и всех участников того процесса четырнадцатилетней давности – свидетелей Ковнацкого и Полину Каротееву.

– Я не понимаю, о чем вы...

– Свидетелей, давших ложные показания против Виталия Прохорова, невиновного в убийстве Евгения Лазарева, которого вы приговорили к максимальному сроку лишения свободы.

– Я не понимаю, о чем идет речь!

– Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь, – сухо отрезала Катя. – Но я не буду сейчас спорить с вами и добиваться каких-то признаний – нет времени. Понимаете – у вас нет времени ни на что. Они все мертвы: Гаврилов-убийца, наложивший на себя руки, и остальные – Виталий Прохоров, повесившийся после отказа в пересмотре дела, свидетели, ваш знакомый адвокат Ведищев, который вел этот процесс закулисно. Мы подняли то старое дело... И мы знаем, как все было на самом деле. И вы тоже это знаете. И я не стану сейчас лгать вам, что приехала спасти вашу жизнь. Честно говоря, – Катя смотрела на судью в отставке, на судью на пенсии, на судью, нарушившую свой долг, – меня бы это не волновало, если бы... если бы имелся иной способ поймать убийцу с поличным и потом доказать его вину в суде при наличии трех свидетелей – вас, меня и вот лейтенанта Самойлова.

– Да кому нужно нас всех убивать через столько лет?! – воскликнула судья, и... лицо ее покрылось алыми пятнами. Она поняла, что невольно проговорилась, выдала себя в том, что ни под каким видом, возможно, даже под пытками выдавать не собиралась.

Ради всей прожитой, оставшейся позади жизни «в суде», ради пенсии, ради сына, ради той проклятой квартиры.

– Возможно, ОН явится сюда к вам сегодня вечером. Мы останемся с вами и подождем. Если он попытается вас убить, мы его возьмем.

– Кто – он?

– Тот, кто выбрался из колодца, – сказала Катя. – Помните, в том деле имелся колодец... Детям в поселке рассказывали, что там обитает чудовище, никто его не видел, только те, кто умирал по его воле.

– Надо, чтобы вы, гражданка, все время находились в прихожей, когда впустите гостя, – сказал лейтенант Евгений Самойлов. – Я буду на кухне, тут как раз позиция удобная: когда он войдет, то окажется у меня на прицеле. А вы, капитан, идите в комнату, выйдете не сразу, когда раздастся звонок в дверь, позже. Подозреваемый, когда очутится в квартире, должен понять, что он и его жертва одни.

Судья Дынник от этих в общем-то простых, деловых и четких распоряжений лейтенанта изменилась в лице.

Катя тоже как-то... Задавать вопросы, расследовать, мчаться, «чтобы успеть», – это она могла, а вот выстраивать боевую операцию по захвату...

– Не бойтесь, – шепнула она судье уже совсем иным тоном, чисто по-женски, – если поможете нам взять его с поличным, это многое искупит. Не все, но весомую часть.

Да, было еще не так уж и поздно... Но сумерки за окном густели, в окнах соседних домов зажегся свет.

Судья Дынник сидела в кресле перед темным экраном телевизора, смотрела туда, в черный квадрат, словно что-то пыталась увидеть там, вспомнить.

Катя включила телевизор. Пусть все выглядит как обычно. Даже если это уже не кажется обычным, застывшим, замершим в немом ожидании развязки.

Судья Дынник смотрела «Новости культуры». Потом переключилась на первый канал, на «Что, где, когда?». Затем снова вернулась на «Культуру» – сцена из какого-то спектакля, посвященного памяти актера, недавно трагически, безвременно ушедшего...

Голоса в телевизоре жужжали, часы на кухне на холодильнике, казалось, тикали так громко, словно отмеряли какое-то лишь им ведомое число секунд, минут...

Приближая...

Приближая...

Догоняя...

Опережая...

Замедляясь на полном часовом ходу...

Выстраивая из прошедших минут мост туда, в прошлое...

Где в поле шуршала сухая трава, дорога вилась среди зарослей кустов к развалинам старой фермы и месяц зеленый – единственный свидетель всего происшедшего – всходил над бетонным колодцем, крышка которого была открыта, сдвинута вбок, являя ночи зияющую дыру, старую могилу, из которой несло тленом и кровью...

Тленом и кровью...

Катя ожидала звонка домофона – если бы он прозвучал в этой липкой тишине, у них у всех еще было бы несколько минут, чтобы подготовиться и встретить то, что их ожидало, достойно, не замирая от этого постыдного малодушного страха, но...

Вместо звонка домофона раздался звонок в дверь.

Катя убавила громкость телевизора, включила диктофон, прихваченный с собой, и сделала знак – судья Дынник встала и медленно направилась в прихожую. Лейтенант Евгений Самойлов занял позицию на кухне у двери. Катя тоже в комнате прижалась к двери, стараясь ничем не выдать своего присутствия.

По телевизору показывали спектакль.

– Кто?

– Светлана Сергеевна Дынник?

– Да, я, а кто это?

– Следователь прокуратуры Чалов, вот мое удостоверение, простите, что так поздно, но дело у нас к вам безотлагательное.

Судья Дынник открыла дверь на цепочку и глянула на удостоверение. Потом открыла дверь.

– Пожалуйста, только я... не понимаю...

– Мы расследуем дело об убийстве адвоката Ведищева, слышали, наверное, в новостях.

– Но я...

– Я его племянник, вы не помните меня? Мы с вами однажды встречались, давно. Дядя нас знакомил.

– Да, мы встречались... господи, это вы? – Голос судьи дрогнул, в нем послышалось явное облегчение.

– У нас бежал опасный преступник, на его счету несколько убийств, в том числе и это. Долго рассказывать, это все связано с одним старым делом, по которому вы выносили приговор. У нас есть основания подозревать, что он попытается совершить нападение и на вас тоже.

Катя, стараясь не дышать, выглянула из своего укрытия – судья Дынник и Чалов стояли в тесной прихожей лицом к лицу. Его голос, его тон...

– Там, внизу, наши сотрудники, мы взяли ваш дом и подъезд под наблюдение. Я приехал так срочно, чтобы предупредить вас. Вам нечего бояться, вы под надежной охраной, но осторожность все равно не помешает.

Его голос, его тон... Прежний, спокойный, усталый и властный...

Черт возьми...

Это же какая-то чудовищная ошибка...

Там, в этом чертовом паспортном столе, просто перепутали запросы и файлы. Он же делал запрос, когда мы подняли то дело из архива, он же делал запрос, а они там все просто перепутали с чьим-то другим запросом совершенно по иному делу, иным фамилиям, может быть, похожим – мало ли в Москве и области Прохоровых... чьим-то другим запросом, поступившим в марте...

Что же я наделала...

Что же я такое надела...

– Можем мы пройти куда-то присесть, я должен задать вам несколько вопросов для протокола?

– Пожалуйста, сюда, – судья Дынник с явным облегчением, забыв все инструкции, засуетилась, повернулась спиной к гостю, указывая путь в комнату.

– Вы дома одна?

Катя показалась в проеме двери и...

Что было сначала, что потом, что первым, что вторым, что третьим? Что самым главным, самым основным, окончательным вариантом?

Его голос, изменившийся... слегка, чуть-чуть... изменившийся, споткнувшийся на этом коротеньком вопросе...

Его лицо...

То, что судья повернулась к нему в это мгновение спиной...

То, что Катя возникла перед ним на пороге комнаты и увидела в его правой руке не папку с бланками допросов...

Не папку...

Не нож...

А что-то небольшое, с узким аккуратным хищным лезвием...

То, что, будучи использованным умело и страшно, оставляет смертельные раны и всегда порождает мысли и версии о врачах...

Вы дома одна? То же самое спросил он тогда на даче у Полины... спросил, чтобы вернуться...

– Чалов! – крикнула Катя. – Чалов, не надо!

Где-то далеко, далеко...

Не здесь...

Не сейчас...

Среди сухой травы...

В дорожной пыли...

В пересохшем колодце...

Лишь эхо...

Лишь эхо и тени...

И прах...

– И ты здесь... Вообще-то можно было бы догадаться, принимая во внимание, что ты всегда...

Он обращался к ней на «ты», и в его левой руке уже был пистолет – небольшой, не табельный. Не служебный.

– Отличалась редкой сообразительностью, – внезапно он с силой ударил судью Дынник ногой, так что она, дико вскрикнув, упала прямо на Катю, сбив ее с ног.

– Сообразительностью и умом... и помогала мне, ты слышишь, ты очень помогла мне. Ну зачем ты приперлась сейчас сюда?! – Он возвышался над ними, распростертыми на полу, – двумя женщинами, только что по-настоящему почувствовавшими на себе, что такое сила, и ярость, и тот самый пресловутый фактор неожиданности, который всегда берет верх в критической ситуации, несмотря на все... – Он же мне сто тысяч раз рассказывал об этом деле... мой дядя Ростик... знаменитый адвокат... хвалился, как надо вести дела, как зарабатывать деньги... Сто тысяч раз твердил мне об этом, упрекая, что я ни на что подобное не способен, что у меня не хватит ума и решительности, что я всегда буду чахнуть над гребаными протоколами и тянуть лямку до нищенской пенсии...

Его голос звенел, в нем нарастала истерика...

– Сотни сидят по своим кабинетам, по норам и только ждут, когда один-единственный раз в жизни им попадется дело, настоящее дело, по которому можно будет столько взять... такие деньги, и потом жить как и где хочется и оставить еще детям своим, внукам своим... А в этом деле не надо было ничего брать, никаких космических взяток... только пораскинуть мозгами и кое-что подправить... Кого ты пожалела, дура? Эту суку из суда? Она же за деньги тогда продалась, за квартиру, они же все тогда продались... Кого ты пожалела? Я лишь воздал им всем по заслугам, и все то, что мой дядя получил таким вот способом... таким вот противозаконным закулисным способом, должно перейти ко мне. По наследству! Гаврилов, ублюдок, вышел из игры в самом ее начале... Но мой дядя заплатил мне сполна за все свои нравоучения... И «Бентли» его теперь мой – по закону, и счета в банке, и все остальное... И я вас сейчас здесь пристрелю и буду жить долго и не испытывать никаких угрызений совести. Слышишь, ты?!

Прогремел выстрел...

В квартире прогремел выстрел, и Катя... она вся сжалась в комок, гадая – куда, в какую часть тела попадет пуля, кому она достанется – ей или судье – и как обожжет, вспыхнет горячим пламенем боль...

Еще один выстрел... И еще...

Стон...

Стук предмета, упавшего на пол...

«Господи, святый боже... спаси...» – судья Дынник всхлипывала, трясясь, все еще придавливая всем своим весом Катю.

– Вы ранены?

– Он – р-ранен.

Катя осторожно приподнялась, как пехотинец, приникший к земле, выглядывает из окопа. В дверном проеме кухни с пистолетом в руках – лейтенант Женя Самойлов.

– Я с-стрелял... П-простите, что так з-замешкался, – от волнения он сильно заикался. – Я с-сначала р-растерялся... никак не д-думал, что это он... н-наш с-следователь...

Катя бросила взгляд на валявшийся на полу «нетабельный» пистолет и самого Чалова, скорчившегося у стены, руками сжимающего живот, в котором застряли все три пули.

– Я д-даже не смог крикнуть ему «б-бросай оружие», – потрясенный лейтенант Самойлов поднял пистолет Чалова и еще тот предмет – «не нож».

Катя тыльной стороной ладони вытерла мокрое лицо – что там было, кому ведомо – слезы, пот... Слезы...

– Вызовите ему «Скорую», Женя. А я звоню в главк.

Глава 50

КРАМОЛЬНЫЕ МЫСЛИ

Когда что-то заканчивается... и заканчивается относительно благополучно, это еще не означает, что это и есть – счастливый конец.

Катя поняла это в последующие дни и недели, когда она... ну, скажем так – крайне редко могла побыть наедине с собственными мыслями и собственной печалью... горечью и той пустотой внутри, что вдруг взяла и образовалась... И пустоту эту не могли заполнить никакие внешние факторы и дела – допросы в прокуратуре, беседы с оперативниками, весь тот следственный процесс, который с задержанием Чалова начал выстраиваться по ЭТОМУ ДЕЛУ заново.

Когда уголовное дело разворачивается под углом: задержание «оборотня в погонах», всем, в общем-то, наплевать на такие тонкости, как ваша депрессия и опустошенность.

По коридорам прокуратуры, как рой... нет, как стадо бизонов, носились кураторы и начальство – почти все они знали Валерия Чалова лично и... И теперь старались выглядеть непроницаемыми, когда в рамках уголовного дела об убийствах речь заходила о нем.

А речь постоянно о нем заходила.

Чалова на «Скорой» и под конвоем отвезли в госпиталь МВД и там срочно прооперировали пулевые ранения. И он остался жив.

Остался жив, чтобы предстать перед судом.

Однажды в прокуратуре Катя случайно услышала обрывок разговора о нем двух чинов: «Лучше бы умер, меньше позора и неприятностей».

По коридорам и кабинетам, приемным, изоляторам ИВС, курилкам, кримлабораториям уже витал слух... миф, грозивший пережить всех, кто его шепотом пересказывал... Миф о том, как «следователь зарезал адвоката и остальных»...

И пустота – она ширилась, смерзалась комом, глыбой, как лед внутри, лишая последних иллюзий и надежд... угрожая заполнить, заслонить собой весь мир... чтобы, возможно, уже никогда не растаять, а так и остаться... до самого конца...

Как послевкусие...

Как шрам на теле...

И первой заметила это верная подружка Анфиса.

– Все переживаешь? – спросила она сурово. – На, держи тряпку, помоги мне.

Воскресным днем они стояли перед открытым гаражом. «Мерседес-Смарт» лукаво щурился из сумрака «ракушки». Анфиса сжимала в руках пластиковое синее ведерко с теплой водой и жесткую губку, любовно выбранную в магазине для автолюбителей. В сумке на траве перед гаражом ждали своей очереди средство для полирования, средство для протирки стекол и еще какая-то, по словам Анфисы, «полезная фигня».

– Есть же автомойка для этого, давай съездим, – вяло заметила Катя.

– А я сама хочу, собственноручно и вместе с тобой, – Анфиса все совала Кате тряпку. – Стекла протирай. Давай шевелись... Ну и чего с этим адвокатским «Бентли»? Что, ты говорила, ваши там нашли?

Катя вздохнула. Ах, Анфиса, Анфиса... В «Бентли» адвоката Ведищева оперативники во время осмотра обнаружили «жучки» – подслушивающее устройство. Ведищев, сам того не подозревая, все время находился под «колпаком» у своего племянника-следователя.

– Как теперь выясняется, Чалов снабдил «Бентли» «прослушкой», когда посчитал, что убийство – прямой путь к получению крупного наследства. Потом, после того, как Ведищева уже обнаружили мертвым на улице Гашека, а «Бентли» перегнали в прокуратуру, он во время осмотра попытался удалить часть «жучков». Но не все, все не смог, с ним Сиваков-эксперт постоянно рядом находился в тот момент, поэтому часть оборудования в машине осталась.

– А нашу машину проверили? – подозрительно спросила Анфиса. – Может, этот гад и здесь что-то понатыкал?

Этот гад...

Катя глянула на подругу.

– Он тебя едва не убил, – сказала Анфиса. – Ну же, Катя... Брось, перестань! Как же можно сожалеть... и переживать... Три стекла до блеска, что стоишь? И как можно из-за всего этого себя так изводить? Он ведь предатель. Он предал все, чему его учили, чему он присягал. Он убийца... он последний гад. Он с самого начала все это задумал...

– Нет, первоначально планы он имел совсем другие, – Катя медленно водила тряпкой по лобовому стеклу. – Он хотел использовать только Валентина Гаврилова, шантажировать его, вымогая деньги. Об убийстве Жени Лазарева он... Чалов знал давным-давно, его дядя сам ему об этом рассказывал, приводил пример – как надо «уметь вести дело», негласно, закулисно и при этом получая очень большие деньги – за все сразу: за непривлечение Гаврилова к уголовной ответственности, за сфабрикованный процесс, за умение уговорить свидетелей дать ложные показания. Понимаешь, Ведищев учил своего племянника на этом деле, «как надо уметь жить и как надо работать». Это дело было известно Чалову до малейших подробностей, за исключением нынешних адресов фигурантов. Поэтому тогда, когда он готовился к шантажу Валентина Гаврилова, он и сделал тот запрос в УФМС. Единственный прокол... Это еще раз доказывает: идеальных преступлений не бывает, даже если их задумывают и совершают профессиональные юристы. Чалов не знал, что Гаврилов смертельно болен и у него все так сплелось – болезнь, шантаж, боязнь огласки и то, что это старое дело выплывет и будет расследовано заново... Когда Гаврилов внезапно покончил с собой, Чалов решил все равно не отступать. Понимаешь, он уже настроился на то, чтобы сорвать большой куш. И не собирался так просто расставаться с мечтой о деньгах. Баснословное наследство его дяди давно уже привлекало его. Не нужно брать взяток, рисковать карьерой, местом в прокуратуре, репутацией того неподкупного профессионала, каким все его считали у нас на протяжении многих лет. Чалов, как ни странно, дорожил всем этим. Но и денег больших тоже хотел. Наследство можно было получить по закону – он так и сказал об этом там, в квартире судьи. Только вот для этого дядя-адвокат должен умереть, причем так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что к этой смерти как-то причастен племянник-следователь. И у Чалова родилась идея: убийство дяди по корыстному мотиву из-за наследства можно весьма ловко упрятать в другой очевидный мотив этого старого сфабрикованного уголовного дела – мотив мести Прохоровых за незаконное осуждение и гибель их брата. И когда он все в деталях обдумал, участь его дяди была решена. И участь всех остальных тоже. Понимаешь, я все время находилась с ним рядом в этом нашем «расследовании», я помогала ему, а он меня очень умно «направлял». Ему от меня нужно было, чтобы я стала его свидетелем... очень важным свидетелем в том, что он так правдоподобно и скрупулезно «расследовал». Я была его свидетелем на «всякий случай», если у кого-то возникли бы подозрения и версии, что у него в этом деле после убийства адвоката тоже имеется очень веский мотив. В принципе он пользовался той старой схемой, подсказанной его дядей: все строится на свидетелях, и не важно, лгут они или же добровольно заблуждаются, как я... До самого последнего момента. До финала.

– Теперь я понимаю, отчего он не сразу убил Полину, – сказала Анфиса. – А только ранил. Он таким образом выводил вас на больницу, где работал Прохоров-младший.

– Я сама отвезла Полину в ту больницу по его подсказке. Я позвонила Чалову, и он... сказал, что местная больница недалеко. А он сам был тогда где-то поблизости от дома Полины, возможно, наблюдал, как я там металась. Ему пришлось много поездить, очень потрудиться, чтобы всюду успеть... Машину свою он все время держал наготове. Следователь – фигура самостоятельная, так он говаривал... Рано или поздно, но я должна была в больнице узнать про Дениса Прохорова и проследить связи... И сделать нужные Чалову выводы. А специально для его сестры Натальи он послал по электронной почте на адрес покойного Гаврилова письмо. Из него она поняла, что адвоката Ведищева, которого вся ее семья проклинала все эти годы со дня начала уголовного процесса, можно встретить в японском ресторане на Дмитровке. Учитывая, что Наталья ненавидела адвоката, а он не пропускал ни одной юбки, это была ловкая идея – попытаться свести их. И это тоже у Чалова сработало. Племянник убил дядю в тот самый день, когда он встретился с Натальей, ведь «Бентли» был на «прослушке».

– Но она тоже не овечка, эта девица, она Гаврилова хотела убить, отомстить ему.

– Но ведь не убила. Так и не смогла.

Катя вспомнила, как там, в ясногорском отделе, брата и сестру тащили вниз, в изолятор временного содержания.

– Мне пришлось в тот вечер посадить их в камеру, я... Анфис, у меня не было иного выхода. Если бы мы не успели и если бы он убил судью Дынник, он уже не смог бы свалить и это убийство на них. Я им создала самое надежное алиби на тот момент.

– Я понимаю, – сказала Анфиса. – Нет, отчего столько пыли летом? И наша тачка всю эту пыль собирает... Но с судьей он прокололся, да? Поспешил.

– Чалов вовсе не планировал убивать судью Дынник, зачем лишний риск? Он все точно рассчитывал. После убийства дяди ему уже это вообще не было нужно. Он и так дал следствию массу улик против брата и сестры Прохоровых, запутал их в этой паутине. И знаешь, даже если бы в этом деле их вину все же не доказали бы, это ему тоже ничем не грозило. Но, когда я сказала ему, что доктор Прохоров, как и его брат, бежал с перепугу, он... Чалов просто не смог устоять перед искушением. Захотелось потуже затянуть петлю... Он обставил бы там, в квартире судьи, все так, что уже ни у кого не оставалось бы никаких сомнений, что Денис Прохоров – убийца. Что бы они потом с сестрой Натальей ни твердили на следствии и суде о своей невиновности.

– А вы с этим опером судью спасли. Но она ведь... Катя, она такой же «оборотень» и предатель. И адвокат, и этот владелец похоронной конторы Платон Ковнацкий, и Полина – они все предатели и лжесвидетели. И... слушай, может, я сейчас выскажу крамольную мысль. – Анфиса поставила на землю синее пластиковое ведерко. – Он, Чалов, спрашивал тебя там – чего ты туда поперлась? Правда, а чего ты туда поперлась в квартиру?

– То есть как?

– Вы с опером могли ждать его у лифта, взять с поличным после того, как он все сделал бы там, прикончил эту гниду из суда. Вот ты спасла ей жизнь, но зачем она нам – нам всем – такая, эта судья Дынник? Катя... ответь мне, ты веришь, что ее накажут, привлекут к ответственности? Что ей тоже воздадут по справедливости после всех этих ваших долгих допросов и расследований?

– Я хочу в это верить, – ответила Катя.

Маленькая машинка с начищенным до блеска «рыльцем»-капотом пялилась на них с затаенным интересом, словно ее компьютерный мозг, запрограммированный на «выбор оптимального маршрута», старался понять, просчитать...

– Порой я ненавижу твою работу, – сказала Анфиса, – а порой сердце болит... Ладно, а какие новости про этого красавчика из похоронного бюро?

Гермеса обнаружили утром следующего дня, причем там, где вроде бы «все обыскали сверху донизу, с первого этажа до последнего» во время объявленных планов «Перехват» и «Сирена», – в ясногорской больнице. В палате Марианны Викторовны Ковнацкой, где он свернулся на полу, как бездомный пес, грезя под кайфом от новой, «перехваченной» тут же, в больнице, у «неустановленного следствием лица» (он так и не выдал своего больничного снабженца-благодетеля) дозы. Свой побег из ясногорского отдела он помнил смутно – жажда наркотиков погнала его в больницу, и это на тот момент было единственное, что он желал получить.

Из всех благ, соблазнов и чудес мира – единственное, что он желал получить.

С ним, конечно, разбирались в «рамках возбужденного уголовного дела», но держали дома «под подпиской». Глотов и Марианна Викторовна тоже вернулись в особняк на Юбилейной улице. У мадам Ковнацкой от всего пережитого немножко поехала крыша – она порой называла Гермеса «милым мальчиком», а иногда – уж совсем непонятно почему – звала его «Женя» и спрашивала «Где твой велосипед?» и «Скоро ли Платоша вернется из школы, не знаешь?». Глотов был очень заботлив и нежен с ней – выводил ее в сад на свежий воздух, сажал в шезлонг под яблоню, утром помогал ей умываться и даже не брезговал убираться в туалете, если она там что-то «грязнила» по состоянию душевного здоровья и забывала спустить за собой воду в унитазе. Иногда вечерами они собирались за большим столом – уже не так парадно накрытым – и выпивали. У Марианны Викторовны розовели щеки, Глотов предлагал «продать к чертям похоронное дело и купить в Сочи дом», а Гермес клялся им обоим, как заботливым родителям, завязать с «аптекой» и окончательно перейти на кокаин.

Если что-то кончается, и кончается относительно благополучно, то это еще не значит, что это и есть – самый счастливый конец.

– Доктора Прохорова и его сестру вы отпустили? – спросила Анфиса Катю, отступая на шаг от чудо-машинки и любуясь результатами трудов своих.

– Да, их отпустили. По этому делу они важные свидетели и встретятся с Чаловым в суде.

– Финита. – Анфиса собрала губки, тряпки и другие «причиндалы». – Сейчас к тебе: моем руки и едем кататься. И не смей возражать. Сегодня воскресенье, дороги свободны, ты вон как со всеми этими поездками напрактиковалась, поучишь меня парковаться и въезжать на горку.

– Да я-то как раз на горку въезжать не очень умею, я все больше с горы, – ответила Катя. – Без тормозов.

Глава 51

ТАМ...

И они въехали на пригорок...

И покатили «под горку». Их велосипеды скрипели и дребезжали, а тропинка «под горку» с холма буйно заросла травой.

Доктор Прохоров одолжил два велосипеда у своего коллеги-анестезиолога и его жены, обожавших велопоходы. Но Перчик держалась в седле велосипеда скверно.

В этот воскресный день она уже выпила... пива, но выпила много, чтобы, как она выражалась, «педалить эту механику».

Собственно, никакого точного маршрута они не выбирали, просто приехали к озеру, позагорали на траве, вода, уже темная и стылая, не манила купаться. Отдохнув, поев, выпив пива, взгромоздились на велосипеды и покатили – сначала по дороге, потом по тропинке в луга, затем снова по проселочной дороге.

Здесь их с гиком и смехом обогнала стайка пацанов, тоже на велосипедах. Мальчишки бешено крутили педали, явно соревнуясь в скорости: «Эй, посторонись, дорогу!»

Доктор Прохоров и Перчик прижались к обочине. Перчик даже остановилась, спешилась и воспользовалась паузой, чтобы достать из рюкзака новую банку с пивом. Пиво нагрелось и отдавало банкой, металлом, но Перчик этого не замечала, пила с жадностью.

Если что-то кончается благополучно, это еще не означает счастливый конец...

О том, что случилось и что еще должно было произойти на следствии и на суде, брат и сестра, доктор и Перчик, говорили мало.

А вот эта столь нехарактерная для обоих воскресная поездка в «поля», этот велотур...

– Я всегда хотел там побывать, – сказал доктор Прохоров сестре.

И она не спросила – где? А сказала:

– Если место найдем.

– Найдем, – ответил он. – Оно одно такое.

И вот после пикника у озера, после отдыха, после пива, после молчания и всей этой лесной тишины, солнечных бликов на водной глади, пения птиц в хвойной чаще, гула лайнера-невидимки, пролетающего там, высоко под облаками над этим местом, кажущимся с высоты крохотным пятнышком – смутным, почти невероятным...

Придуманным чьим-то воображением...

Записанным сначала на лист бумаги, а затем с листа прочитанным перед включенным старым магнитофоном, помнящим все-все...

Голосом, что остался лишь на кассете...

После смерти...

Они, катя на своих неуклюжих велосипедах, увидели это место – дорогу, траву, развалины и колодец.

Здесь ничего не изменилось. Но доктор и Перчик об этом не знали, потому что видели это место впервые.

Они оставили велосипеды в траве и пошли к колодцу.

– Кажется, здесь, – сказал доктор Прохоров.

Перчик достала из рюкзака новую банку... нет, бутылку пива. Она глотнула пива и оперлась о шершавый обод колодца, заглядывая внутрь.

Туда, в самый низ.

– Воняет, – сказала она, дотрагиваясь до крышки колодца, сдвинутой на сторону. – Оттуда воняет.

Она наклонила бутылку и вылила мутную пенистую струю в колодец. А потом разжала пальцы.

Кто-то сказал, что там нет дна...

Сколько ни бросай...

Камни...

Они долго ждали звука – всплеска, удара стекла о бетон. Но вокруг стояла мертвая тишина.

– Не на что смотреть. – Перчик отвернулась. – Столько ехали, а тут не на что смотреть. Пошли отсюда.

Они медленно брели к велосипедам. Но уже у самой дороги доктор Прохоров оглянулся – что-то было не так. Что-то тревожило его и не отпускало, не позволяя вот так просто развернуться, и уйти, и не появляться здесь больше никогда.

Почти бегом он кинулся назад к колодцу, уперся обеими ладонями в крышку и начал толкать, пытаясь...

– Помоги мне!

Перчик ринулась к брату, и они вдвоем, напрягая все силы, стали сдвигать...

Возвращая назад...

Запечатывая эту зияющую вонючую дыру.

Крышка проскрежетала по бетонному ободу и плотно закрылась.

Где-то глубоко, в самом низу раздался запоздалый всплеск.

В небе клубились облака – куцые и бесформенные, словно призрачное стадо, лишившееся своего привычного водопоя.

Content

Татьяна Степанова
Тот, кто придет за тобой

Глава 1 ШОРОХИ В ТЕМНОТЕ

Глава 2 ДЕКОРАЦИИ

Глава 3 НЕУДАВШАЯСЯ АКТРИСА

Глава 4 ТАЧКА

Глава 5 НЕ СОВСЕМ СКАЗКА

Глава 6 ПРОЗРАЧНОСТЬ ВОДЫ

Глава 7 ОДНА СВАДЬБА, ОДНИ ПОХОРОНЫ

Глава 8 СЛЕДОВАТЕЛЬ ПРИ ПРОКУРАТУРЕ

Глава 9 IPHON И ОХРАННИК-ШОФЕР

Глава 10 ГЛАДИОЛУСЫ И ГЕОРГИНЫ

Глава 11 ДЕНЬ СУДЬИ

Глава 12 БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ

Глава 13 ЛЕГКО ЛИ ОТДАВАТЬ МАТЬ ЗАМУЖ?

Глава 14 «ВО ВСЕМ ЭТОМ КАКАЯ-ТО ТАЙНА»

Глава 15 СЕСТРА И БРАТ

Глава 16 ЗАГЛЯНУТЬ В КОЛОДЕЦ

Глава 17 КОГДА СОЛНЦЕ ЕЩЕ ВЫСОКО

Глава 18 ВОЗВРАЩЕНИЕ ТУДА, КУДА И НЕ ДУМАЛИ ВОЗВРАЩАТЬСЯ

Глава 19 «Я ОБЯЗАН ПРОВЕРЯТЬ ВСЕ»

Глава 20 ИЗ ОКНА ТРОЛЛЕЙБУСА

Глава 21 КОМПАНЬОН

Глава 22 У ПОРОГА ДОМА

Глава 23 ЗА ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА

Глава 24 РЕЗАНЫЕ РАНЫ

Глава 25 РАЗНЫЕ ПУТИ

Глава 26 НА ЮБИЛЕЙНОЙ УЛИЦЕ

Глава 27 АДВОКАТ ПОВЕСТВУЕТ

Глава 28 В БОЛЬНИЦЕ И В АРХИВЕ

Глава 29 ИЗ МАТЕРИАЛОВ УГОЛОВНОГО ДЕЛА

Глава 30 ОТ ФАКТОВ К СЛУХАМ

Глава 31 В ЯПОНСКОМ РЕСТОРАНЕ

Глава 32 ОТ СЛУХОВ ОБРАТНО К ФАКТАМ

Глава 33 ДОПРОС

Глава 34 ПОСЛЕ ДРАКИ КУЛАКАМИ...

Глава 35 СЕМЕЙНАЯ ИДИЛЛИЯ

Глава 36 СГОВОР

Глава 37 «ДРУЖИМ С АПТЕКОЙ»

Глава 38 «ДОКУМЕНТЫ В ПОРЯДКЕ»

Глава 39 СМЕРТЬ ВО ГРЕХЕ

Глава 40 КВАРТИРА СЫНА

Глава 41 ЧТО ПОДСКАЗАЛА ГИСТОЛОГИЯ

Глава 42 БЛИЖЕ К ЗАКАТУ

Глава 43 КОНТРОЛИРОВАТЬ ПРОЦЕСС...

Глава 44 НА ДОРОГЕ

Глава 45 ЧУВСТВО ВИНЫ

Глава 46 СТАРЫЕ КОСТИ

Глава 47 КАК ТВОЕ ИМЯ, СОЛДАТ?

Глава 48 КОЛЛЕГИ

Глава 49 ТОТ, КТО ПРИДЕТ ЗА ТОБОЙ

Глава 50 КРАМОЛЬНЫЕ МЫСЛИ

Глава 51 ТАМ...