Антон и Евгения Грановские

Последняя загадка парфюмера

Глава 1

«В ту же самую ночь Валтасар, царь халдейский, был убит».

Книга Пророка Даниила.

Гл. 5, стих 30

1

Глеб Корсак взял карту за уголок и плавно перевернул ее.

– Дама, – сухо сказал он.

Его противник, толстяк с лицом злого клоуна, тоже перевернул карту. Вид у бубнового короля был самодовольный и сытый, как и у человека, в чьих толстых пальцах он только что побывал. Противник поднял на Глеба немигающий взгляд и с улыбкой произнес:

– Король.

Глеб облизнул пересохшие губы. Толстяка звали Антон Долинский, и Глеб по собственному опыту знал, что улыбка его не предвещает ничего хорошего.

Глеб перевернул вторую карту.

– Еще дама, – спокойно сказал он.

Долинский едва заметно усмехнулся, положил палец на карту, пару мгновений помедлил, явно наслаждаясь моментом, а затем перевернул ее – плавно и изящно, словно позировал перед фотокамерами. Второй король – на этот раз чернобородый пиковый султан, облаченный в чалму, – лег рядом с первым.

– У вас все? – поинтересовался Долинский.

Глеб коротко кивнул. По публике, наблюдавшей за игрой, пронесся вздох облегчения. Послышались смешки.

– Ваши милые дамы биты, – с вежливой улыбкой произнес Долинский. – А мой третий король остался без партнерши.

Противник перевернул последнюю карту. В глазах у Корсака зарябило. Он с усилием улыбнулся и выдохнул:

– Хорошая игра.

– О да! – В голосе Долинского слышалась ирония. – Хорошо играет тот, кто хорошо играет.

Противник сипло хохотнул, и упитанное лицо его словно треснуло пополам. С изяществом фокусника вытащив из кармана черный шелковый платок, Долинский смахнул слезу, улыбнулся Глебу и сказал:

– Вы любите рисковать, господин Корсак. В наше время это редкое качество.

Крупье сгреб лопаткой фишки Глеба и передвинул их к толстяку. Глеб проводил фишки взглядом, и его слегка затошнило. Он медленно поднялся со стула.

– Уже уходите? – поинтересовался Долинский.

– Да, мне пора, – выдавил Глеб. – Есть кое-какие планы.

– Приятно было иметь с вами дело.

Корсак пробормотал в ответ что-то подходящее ситуации, затем попрощался с игроками и двинулся к выходу из клуба, чуть пошатываясь от пережитого потрясения.

Погода была скверная. Дул прохладный ветер, пахло сырыми листьями. Воздух был такой влажный и густой, что в нем могли бы плавать рыбы. Однако Глеб с жадностью вдохнул полной грудью, усмиряя сердцебиение.

Возле машины Корсак остановился. На черном небе белели облака, похожие на разводы известки. Порыв ветра заставил Глеба поежиться и поднять ворот пальто.

– Корсак! – негромко окликнул его чей-то голос.

Глеб обернулся. Перед ним, сунув руки в карманы длинного черного пальто, стоял высокий широкоплечий мужчина. Расстегнутый ворот рубашки открывал мускулистую шею, которая уже начала заплывать жирком. Верзила смотрел на Глеба светлыми холодными глазами, лениво пожевывая зубочистку.

– Долинский уверен, что ты вовремя вернешь долг, – спокойно сказал он, в упор разглядывая Глеба.

– Само собой, – ответил Корсак.

– Если к понедельнику денег не будет, мне придется провести с тобой разъяснительную беседу.

Карие глаза Глеба сузились. Он смерил верзилу холодным взглядом и проговорил:

– А покалечиться не боишься?

Верзила вынул изо рта зубочистку, внимательно на нее посмотрел и вставил обратно.

– Смешно, – сказал он. – Слушай, Корсак, тебе не прет уже вторую. Какого хрена ты вообще играешь?

– Я бы объяснил, да ты все равно не поймешь.

– Ну да, куда уж мне, железноголовому. – Верзила усмехнулся. – Ты мне нравишься, парень. Люблю наглых и безбашенных. Но если придется переломать тебе ноги, я сделаю это без всяких угрызений совести. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

– Спасибо на добром слове.

– Наслаждайся.

Верзила выплюнул измочаленную зубочистку, повернулся и медленно зашагал в сторону клуба. Глеб смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью, потом отвернулся и крепко затянулся сигаретой. Вкус у нее был как у резины. Корсак швырнул окурок в лужу и забрался в машину.

Он ехал по ночному городу, по пустынной дороге. Мимо проносились неоновые вывески баров и магазинов. Ярко освещенные рекламные билборды, изображающие длинноногих блондинок, давали представление о том, что жизнь не такое уж дерьмо, раз в ней есть такие прекрасные вещи, как мобильные телефоны, стиральные машины и струйные принтеры. В глянцевом мире все продавалось и все покупалось. Единственное, что требовалось, чтобы устроить себе райскую жизнь, – это деньги. Деньги…

2

Виктор Фаворский, тридцатидвухлетний хозяин ресторана «Ночная регата», неспешной походкой пересекал зал, кивая знакомым и приятелям, которых среди посетителей было подавляющее большинство.

«Ночная регата» считалась модной среди московской богемы – спивающихся художников, непризнанных поэтов, актеров средней руки, их любовниц и вечно пьяных подруг. С некоторыми из них Фаворский перебрасывался парой фраз, других просто одаривал радушной и приветливой улыбкой.

Природа наградила Виктора Фаворского замечательной внешностью. Зеленые глаза ресторатора смотрели спокойно и ласково. Мягко очерченные губы притягивали взгляды женщин не хуже витрины модного магазина (сигарета смотрелась в этих губах особенно элегантно). Одет ресторатор был в дорогой темно-синий костюм и шелковую рубашку, столь белую и чистую, что она пришлась бы кстати даже ангелу. Изящный галстук, повязанный двойным виндзорским узлом, смотрелся на нем так, как это возможно только на манекене в витрине дорогого столичного бутика. Когда Фаворский надевал очки, он становился похож на молодого преподавателя физики или на интеллигентного мерзавца из французских фильмов шестидесятых годов.

Зал ресторана был небольшим, но уютным. Красноватая подсветка, мягкие стулья. У самой дальней стены пожилой музыкант, небрежно перебирая клавиши пианино, наигрывал что-то медленное и сентиментальное – словно полоскал пальцы в прохладной воде.

Двигаясь к выходу, Виктор заметил за одним из столиков журналиста из «Ресторанного рейтинга», сидящего в обнимку с поношенного вида блондинкой, губы которой были испачканы розовой пеной «маргариты». Ресторатор едва заметно усмехнулся, а проходя мимо столика, приостановился и поинтересовался:

– По работе или по зову души?

– По зову души, – с улыбочкой ответил журналист и, покосившись на блондинку, красноречиво облизнулся.

«Дать бы тебе, мерзавцу, по зубам», – подумал Фаворский, но вслух сказал спокойным, светским тоном:

– Приятного вечера.

Ресторатор двинулся было дальше, но вдруг застыл на месте с приоткрытым от удивления ртом: за столиком сидел журналист Глеб Корсак. Рубашка его была помята, галстук съехал в сторону, но Корсака это, похоже, нисколько не тревожило. В одной руке он держал дымящуюся сигарету, локоть другой небрежно закинул на спинку стула. На столе перед журналистом неровными рядами лежали игральные карты – Корсак раскладывал пасьянс.

Лицо Глеба, всегда напоминавшего Фаворскому странствующего рыцаря, было надменно приподнято, а взгляд глубоко посаженных карих глаз выражал глубочайшее презрение к миру. Фаворскому слишком хорошо был знаком этот взгляд. Он раз или два моргнул рыжеватыми ресницами, словно надеяясь, что физиономия Корсака – это всего лишь галлюцинация, которая вот-вот растворится в воздухе. Однако та и не думала растворяться.

– Корсак? – выдохнул Фаворский, словно все еще отказывался верить своим глазам.

– Собственной персоной! – Глеб Корсак приветливо помахал ресторатору зажженной сигаретой. Затем указал на стул прямо напротив себя. – Присаживайся.

Фаворский сел. Корсак одним движением собрал со стола карты, спрятал их в карман пальто и внимательно посмотрел на ресторатора. Лицо у журналиста было безмятежным и светлым, как июньское небо, и Фаворский, посчитав это плохим признаком, нахмурил брови.

– Опять понадобились деньги? – спросил он.

Взгляд Корсака похолодел.

– С чего ты взял? – сухо и неприязненно спросил он.

Ресторатор усмехнулся:

– Ты вспоминаешь обо мне, только когда сильно прижмет.

Глеб смерил приятеля долгим взглядом и небрежно пожал плечами:

– Не вижу в этом ничего предосудительного. Ты – бизнесмен, я – игрок. Ты ведь и сам когда-то был таким. В прошлой жизни.

– Был, – согласился Фаворский. – Но моя нынешняя жизнь нравится мне гораздо больше.

– Это легко понять, – заметил Глеб, дымя сигаретой.

Во взгляде Фаворского не было холода, но также не было и тепла.

– Шесть лет назад я предлагал тебе стать моим партнером, помнишь? – сказал он.

– Еще бы. Тебе повезло, что я не согласился. Не видать бы тебе сейчас ресторана как своих ушей.

С полминуты они молчали. Корсак курил, при каждой затяжке слегка откидывая назад темноволосую голову. Красноватый свет лампы падал на его худую щеку и нос – тонкий, с небольшой горбинкой, придававший журналисту сходство с небольшой хищной птицей.

– Что, все действительно так плохо? – спросил наконец Фаворский.

– На этот раз да, – ответил Глеб.

Рыжеватые брови ресторатора слегка приподнялись:

– Карты?

Глеб стряхнул с сигареты пепел и кивнул.

– Сколько? – поинтересовался Фаворский.

Глеб достал из кармана авторучку, намалевал на салфетке цифру и придвинул ее к Виктору. Тот глянул на салфетку и усмехнулся красными, мягко очерченными губами:

– Не так уж и много.

Глеб дернул плечом:

– Согласен. Но я совсем на мели. Сможешь помочь?

– При себе у меня таких денег нет, – задумчиво проговорил Фаворский. – Приходи завтра вечером, часов в семь. Сможешь?

– Да, – ответил Глеб. И сухо добавил: – Спасибо.

– И не забудь заплатить за выпивку, – сказал Фаворский, приподнимаясь со стула. Тут глаза его блеснули, как бывает у человека, в голову которому пришла неплохая идея, и он снова сел. Посмотрел на Корсака и сказал: – Слушай, Глеб, окажи мне ответную услугу.

– Для тебя все, что угодно, моя радость, – заверил Глеб.

– Дело, в общем-то, плевое. Можешь подержать у себя пару дней одну вещицу?

– Вещицу? – Корсак почесал пальцем переносицу, изображая задумчивость. – Почему нет? Только если это не тот древний комод, который ты купил вчера на аукционе.

– Все-то ты знаешь, – усмехнулся Фаворский. – Не волнуйся, вещь небольшая. Это картина.

Темные брови Корсака слегка приподнялись:

– Картина?

Фаворский кивнул:

– Да.

– Гм… – Глеб снова почесал переносицу. – Надо полагать, дорогая?

– Не дешевая. «Автопортрет со смертью» Гильрена ван Тильбоха.

Карие глаза Корсака мягко замерцали, как у голодного кота, увидевшего кусок масла. Он присвистнул:

– Не слабо. Фламандский мастер? Век этак… семнадцатый? – Глядя на ресторатора, Глеб насмешливо прищурил глаза. – Ты не боишься, что я ее продам? А на вырученные деньги закачу куда-нибудь на острова с парой смазливых девчонок?

Ресторатор улыбнулся – даже не улыбнулся, а слегка обозначил улыбку кончиками мягких губ, – и ответил:

– Не боюсь. Ты один из немногих моих знакомых, у кого еще осталось представление о чести и совести.

– Звучит неплохо, – одобрил Корсак. – Продолжай в том же духе, и я расплачусь от умиления.

– Это так, хоть ты и паясничаешь, – сказал Фаворский. – Ты и по морде мне тогда смазал из рыцарских побуждений.

Глеб пожал плечами и спокойно произнес:

– Люди меняются.

– Но не ты, – тихо сказал Фаворский.

Глеб отвел взгляд, немного помолчал, разглядывая пепельницу, потом снова покосился на ресторатора, вздохнул и сказал:

– Так и быть, тащи своего фламандца.

– Только, пожалуйста, будь с ним осторожней.

– Не бойся. Создам для твоего Тильбоха все условия. Уступлю ему свою постель, а сам лягу на кушетку. Ты доволен?

– Вполне, – кивнул Фаворский.

3

Глеб Корсак сидел за широким письменным столом и сочинял рецензию на новый детектив. Глянцевый журнал, для которого рецензия предназначалась, платил вполне прилично, и, подстегиваемые алчностью и азартом, смуглые пальцы Глеба энергично бегали по клавишам компьютера.

Закончив очередной пассаж, Глеб откинулся на спинку кресла и сунул в рот сигарету. Металлическая зажигалка сухо щелкнула. Корсак сладко потянулся, затем взял пульт и сделал музыку погромче.

Мысли его снова вернулись к странной просьбе Фаворского и к картине, стоявшей на полу в прихожей. Однако, не желая отвлекаться от работы, Глеб решил проявить стойкость и даже не сорвал с Тильбоха упаковку.

Некоторое время журналист сидел в кресле, сжимая в руке стакан водки с тоником и лимоном и, прикрыв глаза, наслаждался игрой Телониуса Монка. Рваное, прохладное звяканье клавиш отлично ложилось на тихие звуки ливня, доносившиеся с улицы.

Затем, вдавив окурок в пепельницу, Глеб сходил в кухню и сделал себе еще один коктейль. Немного водки, немного тоника и много-много льда. Неплохо было бы сдобрить напиток лимонным соком, но пожухлая половинка лайма, валяющаяся на подоконнике в ожидании встречи с мусорным ведром, для этих целей явно не годилась. Что ж, сойдет и так.

Вернувшись в комнату со стаканом в руке, Корсак снова сел за стол. Потягивая водку с тоником, взял с полки колоду карт, тщательно перетасовал и принялся раскладывать пасьянс. На несколько минут это занятие полностью его увлекло.

Бросив бубновую шестерку на семерку пик, Глеб удовлетворенно откинулся на спинку кресла и залпом допил коктейль. Настроение явно улучшилось. Он убрал карты на полку и, слегка помассировав пальцы, снова засел за работу. Еще несколько минут, и можно будет закончить.

По подоконнику монотонно постукивал дождь. Глеб мысленно перенесся в Венецию, где происходило действие романа. «Гондола рассекала черную воду лагуны, отражающую желтые фонари Fondamenta Nuove[1]. Дул холодный ветер, и главные герои, парень и еще более юная девушка, испуганно жались друг к другу, поглядывая на молчаливого гондольера, с угрюмой методичностью орудовавшего страшным веслом. Жить им оставалось не больше пяти минут…»

Пальцы Глеба снова забегали по клавишам ноутбука.

«В сущности, потусторонняя атмосфера Венеции – со всеми ее дворцами, словно бы сотканными из воздуха, и зеркальными отражениями вместо теней – вполне соответствует тому уровню душевного смятения, которое…»

Закончить громоздкую фразу Глеб не успел: звонок телефона отвлек его от работы. Корсак отъехал вместе с креслом от стола, снял трубку и прижал ее к уху:

– Слушаю.

– Глеб… – Голос Фаворского звучал из трубки взволнованно и хрипло. – Это Виктор. Никому не показывай картину, слышишь? И никому про нее не говори. Спрячь подальше и не доставай, пока я за ней не приеду.

– Как скажешь, – спокойно ответил журналист. – А что за канитель?

– Потом объясню. Никому, понял?

– Понял. Как насчет завтрашней встречи?

– Встречи?.. – Ресторатор выдержал паузу. – Все остается в силе, деньги ты получишь.

– Спасибо.

– Не за что. Спокойной ночи.

– И тебе того же.

Глеб брякнул трубку на рычаг. Задумчиво почесал пальцем горбинку на носу. Что еще за фокусы? С какой стати счастливчик Фаворский так переживает из-за картины?

Перед глазами у Корсака встала самодовольная физиономия ресторатора. Восемь лет назад тот был шустрым рыжим малым, старостой факультета, членом профкома и тому подобное. За восемь лет Фаворский заматерел, приобрел лоск и превратился в респектабельного бизнесмена, мецената, «коллекционера предметов роскоши» и любителя подводной охоты.

(Год назад Глеб писал заметку для журнала «Путешественник». Какая-то несчастная рыбина – не то барракуда, не то мурена – оказалась настолько глупой, что подставила бок под прицел подводного ружья Фаворского, и столичный журнал не мог не откликнуться на это феноменальное событие пространным очерком.)

Корсак снова придвинулся к столу. Включив радио, он стал вететь ручку настройки, пока не поймал «Радио-джаз». Из динамиков понеслись насмешливые и вычурные звуки трубы неунывающего Лестера Боуи.

Глеб ткнул окурок в пепельницу и продолжил работу.

Ночью Корсак долго не мог уснуть, все прокручивал в голове разговор с Фаворским. Он вспомнил взволнованный голос ресторатора и вообразил себе его лицо – бледное, с лихорадочно поблескивающими глазами и с тонкой, едва обозначенной улыбкой, более уместной на физиономии мертвеца.

Фаворский напуган – это ясно как божий день. Однако все, что Глеб до сих пор знал о своем бывшем однокашнике, доказывало, что этого человека не так-то легко напугать. Видимо, дело в картине. Что-то с ней не так.

Время от времени Глебу в голову приходила мысль сорвать упаковку, но каждый раз он сдерживал себя. Внутренний голос подсказывал, сделай он так – и назад пути не будет, он окажется замешанным во что-то, чего благоразумному человеку полагается избегать. И тогда уже бледнеть придется ему, а не Фаворскому. Как тогда давно…

Воспоминание о драке, случившейся восемь лет назад, потянуло за собой другие – те, с которыми Корсак боролся много месяцев, даже лет, прежде чем смог окончательно выкинуть из головы. Высокая темноволосая девушка с темными губами. Тонкие запястья, украшенные изящными золотыми браслетами. Девушка удивленно и недоверчиво смотрела на Глеба, затем запрокидывала голову и весело смеялась, сверкая белоснежными зубами.

Сколько времени ушло, чтобы убить память! А теперь они снова норовили овладеть воображением Глеба и отравить ему жизнь. Часов до трех Корсак ворочался в постели, вздыхая и злясь на себя за свою слабость. Потом уснул.

4

Ресторатор Виктор Фаворский с самого утра чувствовал себя неважно. Впрочем, недомогания мучили его всю последнюю неделю. Были они особого свойства: не относились к телу Фаворского, но были связаны с его душой. Все эти дни, преимущественно под вечер, на него вдруг накатывал беспричинный страх. Сердце, о существовании которого ресторатор прежде лишь догадался, колотилось в его груди неровными, судорожными толчками, как пленник, который пытается выбраться из темницы и почем зря колошматит кулаками по двери.

Пожалуй, все началось в прошлый понедельник, когда, стоя в автомобильной пробке, Фаворский обратил внимание на продавщицу придорожного овощного киоска. Он видел, как она нагнулась за овощами, как стучала пальцами по клавишам кассового аппарата, как упаковывала овощи в пакет, как получала с покупателя деньги и отдавала сдачу. Монотонные движения, с которыми справилась бы даже обезьяна.

Когда подошел следующий покупатель, Фаворский, от нечего делать, засек время. Цепочка доведенных до автоматизма движений заняла у продавщицы около четырех минут.

«Сколько раз в день она это делает? – подумал Фаворский. – Тридцать? Значит, больше двух часов. В неделю – около десяти. В год – пятьсот. Гм… Ведь это больше месяца. И на это уходит человеческая жизнь?.. А сколько раз в течение жизни мы чистим зубы, надеваем и снимаем трусы, мочимся, моем грязную посуду, валяемся на солнце без единой мысли в голове? Все эти минуты складываются в месяцы и годы».

И тут, совершенно ни с того ни с сего, Фаворского охватило тоскливое отчаяние. Ему вдруг показалось ужасно нелепым то, чем он занимается. Тратить по двенадцать часов в день на то, чтобы сотня-другая мерзавцев могла набить себе брюхо? Об этом ли он мечтал, когда был подростком? Для этого ли родился? В конце концов, чем его жизнь отличается от существования какой-нибудь коровы? Только тем, что он способен испытывать отчаяние, осознавая бессмыслинность существования? Какая гнусность.

Приехав домой, ресторатор окончательно впал в депрессию и не выходил из нее до тех пор, пока литровая бутылка джина, с которой Фаворский сражался полтора часа кряду, не отправила его в нокаут.

Встав утром с головной болью и расшатанными нервами, ресторатор дал себе слово заехать к врачу. И непременно заехал бы, если бы не лавина дел, обрушившаяся на него в последние дни. Тут необходимо отметить две странности. Дело в том, что Виктор Фаворский обладал железным здоровьем и никогда ничем не болел. Каждое утро он пробегал по три километра в ближайшем парке, а по средам и пятницам ходил в тренажерный зал и «качал железо» до тех пор, пока серая футболка не становилась черной от пота.

Другая странность заключалась в том, что на работе Фаворский чувствовал себя превосходно. Был, что называется, в тонусе. Но стоило ресторатору переступить порог квартиры, как самочувствие резко ухудшалось. Борясь с недомоганиями, Фаворский увеличил ежедневную дозу мультивитаминов, а кроме того, стал пить меньше черного кофе, заменив вечернюю чашку стаканом апельсинового сока. Однако не помогло.

Дня три назад ресторатор вдруг стал замечать, что беспокойство охватывает его в те минуты, когда он подходит к одной из своих картин. Это была работа фламандского художника XVII века Гильрена ван Тильбоха. Называлась она «Автопортрет со смертью». В последние дни ресторатор не мог смотреть на нее, не испытывая нервозности. Он пытался объяснить себе это усталостью и нервным переутомлением. Но странное дело – бегая по делам, Фаворский и думать не думал об усталости. Лишь дома проклятая картина вновь камнем ложилась на его душу. К этому прибавлялось беспокойство иного рода, однако тоже связанное с картиной. Оно касалось некой неприятной личности, существование которой угрожало существованию картины. Но об этом Фаворский предпочитал до поры до времени не думать.

Каждый вечер непонятно откуда взявшаяся депрессия повергала Фаворского в странное элегическое настроение и выуживала из памяти лавину тревожных, полузабытых воспоминаний. Ресторатор сидел в кресле перед камином, угрюмый и растрепанный, со стаканом джина в руке, и мрачно смотрел на работу Тильбоха. Память прокручивала перед ним видения из прошлого – одну омерзительней другой, словно машина времени, изобретенная каким-нибудь садистом.

Вот он бьет кого-то по лицу. Вот достает деньги из кармана отцовского пальто. Вот, под дружный хохот одноклассников, пинает под зад нищего старика, собирающего бутылки.

«Господи… А ведь я и не думал, что помню об этом», – размышлял Фаворский, запивая тоску очередным глотком неразбавленного джина.

Среди прочего вспомнилось и отвратительное эротическое приключение, случившееся с Фаворским в пору его юности. Судорожное биение хрупкого тела, маленький, мокрый рот, зажатый его ладонью, тихие всхлипывания… Вспомнилось Фаворскому и еще кое-что, о чем он с удовольствием забыл бы, но вернувшееся ощущение мокрого рта и звук невыносимого плача были самыми отвратительными.

Допив джин и вновь наполнив стакан, ресторатор посмотрел на маленькую иконку с изображением Калужской Божьей Матери, стоящую на стеллаже, и неумело перекрестился.

– Прости меня, Господи, за все гадости, которые я сделал, – проговорил он пьяным голосом. Затем икнул и на всякий случай сплюнул через левое плечо. (Вид иконы или креста всегда вызывали в нем суеверную тревогу и непреодолимое желание сплюнуть и постучать по дереву.)

Проделав эту процедуру, Фаворский перевел взгляд на «Автопортрет со смертью».

– Так как, Тильбох? – с пьяной усмешкой спросил он у бородатого мужчины, изображенного на картине. – Смерть-то с натуры рисовал? Или дал волю воображению? – Фаворский хрипло засмеялся. – Ладно, не парься. Шучу я… Ну давай, за тебя!

Он отсалютовал стаканом и выпил.

Так закончился еще один день. А на следующий – в «Ночную регату» заглянул Глеб Корсак. Фаворский как раз перевез Тильбоха в свой рабочий кабинет. Ресторан хорошо охранялся, а в кабинете имелся надежный сейф. (Чтобы запихать туда картину, пришлось вынуть ее из рамы.) Однако, даже когда Тильбох оказался в сейфе, спокойней на сердце у Фаворского не стало: слишком многие в городе знали об этом сейфе. А если в природе существует место, куда что-то прячут, то существует и человек, который может это найти, обойдя все препоны и преграды.

Глеб Корсак переступил порог «Ночной регаты» в недобрый час и рисковал нарваться на неприятности. Но, во-первых, ресторатор умел управлять своими эмоциями. А во-вторых, хотя Корсак был самым заносчивым типом из всех, кого знал Фаворский, он был неглуп и честен. Несколько раз Корсак давал Фаворскому чрезвычайно дельные советы, благодаря которым «Ночная регата» вот уже пятый год подряд не выпадала из «обоймы» самых модных заведений города.

Мысль отдать Тильбоха на хранение журналисту посетила Фаворского неожиданно. И понравилась ресторатору. В самом деле, отдав картину Корсаку, можно было бы убить двух зайцев сразу: обезопасить ее – хотя бы на пару дней, и избавиться от связанного с ней мучительного наваждения. А за пару дней можно разобраться с делами, собраться с мыслями и придумать что-нибудь действительно стоящее. Сказано – сделано.

Избавившись от картины, Фаворский в первый раз за последние дни почувствовал облегчение. За сохранность Тильбоха он почти не беспокоился, поскольку в глубине души был фаталистом и верил: Корсака ему послала сама судьба.

Вечером Фаворский сидел у себя в гостиной перед камином, в котором весело потрескивали березовые поленья, с бокалом красного вина в руке, закинув босые ноги на бархатный пуфик, – сидел и думал, как славно все получилось. Через пару дней он решит проблемы и вплотную займется Тильбохом.

Подумав о картине, Фаворский перевел взгляд от объятых пламенем поленьев на толстый гвоздь, торчавший из стены. Затем сделал хороший глоток. Молодое итальянское вино прохладной волной прокатилось по пищеводу. Фаворский взболтнул бокал, поднес его к носу и блаженно улыбнулся. Аромат прекрасный.

Вдруг ему почудился другой запах – что-то вроде помеси мускуса и сухой травы. Этот запах не мог принадлежать вину. Он вообще не мог принадлежать ни одной вещи в квартире. Потому что так могло пахнуть только живое существо.

– Что за черт? – испуганно проговорил Фаворский, смутно припоминая, что чувствовал странный запах всю последнюю неделю. Только сейчас он был особенно насыщенным, словно его обладатель подошел совсем близко.

Близко? Фаворский медленно повернул голову и посмотрел на дверь, ведущую в прихожую. Сердце его учащенно забилось. Странный запах усилился. В прихожей послышался тихий шорох.

– Этого не может быть, – тихо сказал себе Фаворский. – Я закрывал дверь, точно помню.

Он достал из ящика стола револьвер, встал с кресла и прошел в прихожую. В прихожей, как и следовало ожидать, никого не было. Фаворский вернулся в кабинет и положил револьвер обратно. Ненадолго задумался, протянул руку к телефонной трубке.

– Глеб… Это Виктор. Никому не показывай картину, слышишь? И никому про нее не говори. Спрячь подальше и не доставай, пока я за ней не приеду…

Переговорив с журналистом, ресторатор слегка успокоился. Но стоило ему сесть в кресло, как прежние страхи вернулись. Теперь он совершенно отчетливо услышал шорох. Скрипнула паркетина… На стену упала тень… Фаворского прошиб пот.

– Дьявол… – хрипло прошептал он, приподнимаясь с кресла.

И в следующее мгновение понял, что оказался прав.

5

Утро выдалось солнечным. От ливня, бушевавшего ночью, не осталось и следа. Выспаться Глебу так и не удалось, и сейчас, ставя кофеварку на плиту, он пребывал в довольно мрачном расположении духа.

Терпкий аромат мокко немного приободрил Корсака, а с первым глотком из тела ушла вялость, да и в голове у вольного стрелка прояснилось настолько, что он вновь обрел способность соображать.

Потягивая кофе, Корсак включил телевизор и стал смотреть на беззвучно шевелящиеся губы телеведущего. Комично подергивающийся рот, не издававший не звука, выражал самую суть телевидения – картинка, не имеющая ни особого значения, ни особого смысла. Визуальная жвачка для разума, давно отвыкшего от настоящих усилий и не способного ни на что, кроме ежедневного переливания из пустого в порожнее.

Начался блок криминальных новостей, и Глеб, следуя профессиональному инстинкту, собрался прибавить звук. Но едва он взялся за пульт, как в дверь позвонили. Глеб удивленно посмотрел на часы: девять тридцать. Какому кретину взбрело в голову ходить по гостям в такую рань? Он нехотя поднялся с дивана и пошел открывать дверь.

На пороге стояли двое. Первый был невысок и коренаст, с лысоватой головой и лицом, похожим на старый потертый циферблат. «Стрелками» служили длинные седые усы, уныло опущенные на полшестого. Гость был одет в серое невзрачное пальто, и лицо имел такое же невзрачное. Глебу он был, к сожалению, знаком. Его напарник был молод, подтянут и серьезен. Благодаря очкам в изящной металлической оправе и блеску в глазах он был похож на старшекурсника престижного столичного вуза.

Усатый посмотрел на Корсака грустными бульдожьими глазами и сказал:

– Пустишь или так и будем топтаться?

– Входите, – сказал Глеб и посторонился, давая мужчинам войти.

Молодой тут же завертел головой, знакомясь с обстановкой, а усатый пристально посмотрел на Глеба, пригладил ногтем большого пальца правый ус и спросил:

– Знаешь, зачем мы пришли?

– Нет, – ответил Глеб.

– Что, даже предположений нет?

– Захотели выпить по чашечке кофе, а денег, чтобы пойти в кофейню, не хватило?

– В точку, – сказал усатый.

Глеб усмехнулся:

– Топайте в комнату и располагайтесь поудобнее. Я сейчас.

– Мы сюда не кофе пить пришли, – строго произнес молодой.

– Ничего не поделаешь, придется выпить, – сказал Корсак. – Я не привык отпускать гостей без угощения.

Мужчины прошли в комнату, а Глеб отправился на кухню. Ставя кофеварку на плиту, он слышал, как гости о чем-то тихо переговариваются, но не смог уловить ни слова. Как только Корсак внес в комнату поднос с тремя чашками кофе, мужчины замолчали.

Молодой оперативник снова завертел головой, с любопытством, а иногда и с удивлением разглядывая висевшие на стенах фотографии и постеры. Усатый, напротив, сидел в кресле с видом человека, которого ничем нельзя удивить. Набрякшие веки, толстые щеки, тщательно зачесанная лысина, круглые, красноватые глаза – все в его внешности говорило о несладкой жизни, которую приходится вести старшему оперуполномоченному уголовного розыска.

– Как кофе? – поинтересовался Глеб.

– Нормальный, – ответил усатый, прихлебывая из своей чашки.

Молодой не проронил ни слова и к кофе не притронулся. Пожилой вытер платком густые усы и приступил к разговору.

– Давно ты виделся с Фаворским? – спросил он Глеба.

– А что?

– Отвечай на вопрос: давно или нет?

Корсак секунду поразмыслил и ответил:

– Недавно.

– Когда именно?

– Вчера вечером. Я заходил к нему в ресторан.

– Зачем?

– Странный вопрос, майор Шатров. Зачем вообще ходят в ресторан? Выпить и закусить.

Молодой оперативник посмотрел на напарника, затем перевел взгляд на Корсака, поправил пальцем очки и сказал:

– Свидетели утверждают, что вы довольно долго беседовали. Это так?

– Я бы не назвал это беседой, – сказал Глеб. – Просто перекинулись парой слов.

– О чем?

– О том да о сем. «Как дела», и все такое.

– И как? – спросил усатый.

– Что «как»?

– Как твои дела?

– Нормально, – сказал Глеб.

Усатый, не сводя пристального взгляда с Глеба, медленно покачал головой:

– Нет, Корсак. Дела твои хреновые. Сразу после твоего ухода Фаворский поехал домой, а дома взял да и помер. Вот и выходит, что ты последний, с кем он разговаривал.

Чашка замерла у губ журналиста. Некоторое время он тупо смотрел на усатого, потом отвел взгляд, сделал маленький глоток, почмокал губами, снова рассеянно посмотрел на усатого и только после этого сказал:

– Плохая новость.

Тот холодно усмехнулся:

– Куда уж хуже. Так ты не знал?

Глеб покачал головой:

– Нет.

– Об этом все утро в новостях трубят, – сказал молодой оперативник.

Глеб пропустил его реплику мимо ушей и спросил, обращаясь к усатому:

– Отчего он умер?

Тот вздохнул и ответил:

– Пока неизвестно. Так о чем вы говорили?

Глеб пожал плечами:

– Да, в общем, ни о чем. Он сказал, что скучает по университетским друзьям. Сказал, что неплохо было бы увидеться и пропустить по рюмочке. Договорились, что на выходные созвонимся и встретимся где-нибудь в баре. Вот, собственно, и все.

– Уверен?

Глеб кивнул:

– Абсолютно.

– Ладно. – Усатый одним глотком допил кофе, поставил чашку на стол и тяжело поднялся с кресла.

– Что, все? – удивленно спросил его молодой оперативник.

– А чего ты еще хочешь? На детекторе лжи его проверить?

Молодой повернулся к Глебу. Глаза, спрятанные за стеклышками очков, смотрели ясно и холодно.

– Еще один вопрос, Корсак, – сказал он. – В каких отношениях вы были с Фаворским? Майор рассказывал, что когда-то он увел у вас девушку. Это правда?

Глеб посмотрел на усатого. Тот смущенно кашлянул в кулак, потом положил ладонь на плечо молодому и сказал:

– Нам пора.

Молодой нахмурился, однако послушно встал с кресла. Вид у него был разочарованный.

– Спасибо за кофе, Корсак, – сказал усатый.

В прихожей он остановился у открытой двери и сказал выходящему напарнику:

– Подожди меня в машине. Я сейчас.

Когда молодой вышел, он притворил дверь и повернулся к Корсаку:

– Вы и правда не обсуждали никакие дела?

– Правда, – ответил Корсак. – Просто потрепались по-приятельски, и все. Что с ним случилось?

Майор Шатров, а именно так звали усатого, вздохнул и сказал:

– До конца еще неясно, но на насильственную смерть не похоже. Эксперт предполагает инфаркт.

– Кто его нашел?

– Уборщица. Мыла коридор и увидела, что дверь в квартиру приоткрыта. Позвонила – никто не ответил. Она вошла. И знаешь… лучше бы она этого не делала.

Глеб вопросительно посмотрел на майора.

– Зрелище не для слабонервных. Ужасное, одним словом, – пояснил тот. – Фаворский сидел в кресле, мертвый, а лицо у него было такое, будто он привидение увидел. Да и сам выглядел не лучше. Уборщица, понятное дело, завопила. Соседи услышали крик и вызвали милицию. Поверь на слово, Корсак, если б ты его увидел, ты бы тоже завопил.

Шатров достал из кармана сигареты. Корсак дождался, пока он прикурит, и спросил:

– Что значит – ужасное зрелище?

– А то и значит, – сказал майор, выпустив изо рта бесформенный клуб дыма. – Глаза выкатились из орбит, а физиономия… не знаю даже, как объяснить. Ну как будто бы судорогой свело. Ты не поверишь, но я сам чуть в штаны не наделал, когда увидел.

Глеб обдумал слова оперативника и уточнил:

– Следов насилия нет?

Шатров покачал головой:

– Никаких. И следов борьбы тоже. В квартире идеальный порядок. Мы жену его вызывали… Говорит – ничего не пропало. – Глаза майора затуманились, на губах появилась усмешка: – Красивая баба… Уж я бы такую не отпустил.

Корсак качнул головой, словно вышел из забытья, и недоуменно спросил:

– В каком смысле?

– Ну они ведь в разводе, – пояснил Шатров.

– А, ну да, – кивнул Глеб. – А как с отпечатками пальцев?

Сыщик махнул сигаретой:

– Все чисто.

– И что теперь? Дело закроют?

– Думаю, да. Инфаркт, и взятки гладки. Мы и к тебе-то для проформы зашли. Какая, к черту, разница, с кем Фаворский беседовал перед смертью? – Тут Шатров кашлянул в кулак и как-то странно покосился на Корсака. – К тому же, думаю, вдруг тебе информация пригодится. Ты же и для криминальной колонки пишешь?

– Уже не пишу, – сказал Глеб.

Шатров вздохнул:

– Жаль. Ладно, пойду. А то мой топтун меня уже заждался. Звони, если что.

Повернувшись к двери, сыщик легонько ткнул носком ботинка в прямоугольный сверток, стоящий у двери, и спросил:

– Переезжаешь?

– Перевожу к брату кое-какие вещи, – ответил Глеб.

– Давно пора избавиться от хлама. Вся квартира им завалена. Ну бывай.

Закрыв за сыщиком дверь, Глеб потер пальцами лоб, словно надеялся подтолкнуть мысли в нужное русло. Знаменитый коллекционер, владелец трех ресторанов и двух десятков картин Виктор Борисович Фаворский мертв. Умер от разрыва сердца, сидя в собственном кресле. Это тянуло на сенсацию.

Глеб прошел в комнату. Хлам, о котором говорил майор Шатров – это книги, атласы, путеводители и наборы открыток, которыми были завалены стол, тумбочка и полки. На столе в беспорядке валялись компакт-диски. Бад Пауэлл, Лестер Боуи, Джон Колтрейн, Стив Лэси вперемешку с классикой – скрипичными концертами Вивальди, «Музыкальным подношением» Баха. Отдельно лежали два диска Игоря Стравинского – «Регтайм для одиннадцати инструментов» и «Canticum Sacrum», на обложке которого красовался великолепный крылатый венецианский лев, положивший лапу на Евангелие от Марка. Такой же лев, только отлитый из бронзы, хмуро выглядывал из-за початой бутылки водки, стоявшей на барной полке.

Телевизор все еще работал. Взяв пульт, Корсак прибавил звук и принялся прыгать с канала на канал в поисках криминальных новостей. Он попал на самое окончание репортажа. Майор Шатров, в сером мятом плаще и с таким же серым и мятым лицом, сухо говорил:

– Результаты визуального осмотра тела Фаворского и первичной аутопсии указывают на смерть от сердечного приступа. Это все, что я могу сообщить на данный момент.

Одутловатое лицо майора исчезло. Затем на экране появилась высокая темноволосая женщина в светлом пальто. Она вышла из подъезда в сопровождении двух милиционеров. Глаза ее были скрыты за темными очками.

Корреспондент засеменил рядом.

– Госпожа Фаворская, что теперь будет с коллекцией вашего бывшего мужа?

– Без комментариев, – бросила женщина через плечо и скрылась в бежевом «Пежо».

На этом репортаж закончился.

Глеб сел в кресло и запустил пятерню в волосы. Дело и впрямь попахивало сенсацией. Эх, Витя, Витя, как же ты умудрился помереть? И таким молодым. Все считали тебя жутко удачливым сукиным сыном, настоящим счастливчиком. А теперь ты лежишь на железном столе морга, и опухший после бурного воскресенья патологоанатом роется в твоих внутренностях, роняя на них пепел со своей вонючей сигареты.

Посидев пару минут в задумчивости, Корсак протянул было руку к телефонной трубке, но передумал. Вместо этого он взял со столика колоду карт, перетасовал, положил колоду на левую ладонь и тихо произнес – словно заклинание:

– Крести.

Выждав несколько мгновений, будто для того, чтобы магическое слово достигло ушей того, кому предназначалось, Корсак снял с колоды верхнюю карту и перевернул. Бубновый валет. Корсак чертыхнулся, швырнул колоду на стол и взялся за телефон.

Голос секретарши был мелодичным и приветливым:

– Добрый день! Я вас слушаю!

– Здравствуйте. Могу я поговорить с Туруком?

– Как вас представить?

– Глеб Корсак.

– Одну секунду.

В трубке заиграла тихая музыка.

– Ког’сак, вы? – Голос у главного редактора «Последних вестей» Турука был хриплый и картавый, как у старого ворона.

– Здравствуйте, Валерий Николаевич!

– Добг’ый день. Давненько вас не было слышно. Зная, что пг’осто так вы никогда не звоните, пг’едполагаю, что у вас для меня есть что-то жутко интег’есное?

– Дело касается смерти коллекционера Фаворского, – сказал Глеб.

Возникла пауза. Затем Турук сдержанно произнес:

– Боюсь, тема не пг’едставляет для публики особо интег’еса. Если не ошибаюсь, Фавог’ский умег от обыкновенного инфаг’кта.

– Угу. – Корсак иронично хмыкнул. – Если верить официальной версии.

– А что, есть и неофициальная? – удивился Турук.

– Неофициальная версия есть всегда, – заметил Глеб. – Что, если я добуду вам доказательства связи Фаворского с черным рынком произведений искусств?

Турук помолчал, обдумывая предложение Корсака, затем сказал:

– Вы считаете, его убили из-за этого?

– Возможно.

– Гм… Если вы сумеете это доказать, я помещу вашу статью на пег’вую полосу и заплачу в пять г’аз больше обычного. А что, у вас и пг’авда есть доказательства?

– Более-менее, – уклончиво ответил Глеб.

– Темните, Ког’сак, – вздохнул Турук. – Ладно. Как только что-нибудь откопаете, сг’азу звоните. И помните – никто не заплатит вам столько, сколько я.

– Ловлю вас на слове.

После разговора с Туруком настроение у Глеба улучшилось. Он ощутил что-то вроде охотничьего азарта. Должно быть, то же самое чувствовал и отец Корсака, старый охотник, когда совал в карман только что полученную лицензию на отстрел волков. Свежие отпечатки волчьих лап, рваный галоп серых хищников по сугробам, пар из оскаленных клыкастых пастей…

Глеб включил проигрыватель и, покопавшись в пластинках, выбрал один из ранних концертов Майлза Дэвиса. Под музыку он соображал лучше. Затем, услышав холодновато-тревожное завывание трубы, перенес сверток из прихожей в комнату. Аккуратно снял с картины оберточную бумагу и поставил ее на диван. Сам сел в кресло напротив.

6

Картина представляла собой доску, сделанную из двух скрепленных дубовых плашек, примерно пятьдесят на восемьдесят сантиметров. Глеб не слишком хорошо разбирался в живописи, но то, что художник принадлежал к фламандской школе, было ясно как день. Четкие линии, тщательно прорисованные детали, усложненная композиция. Сюжет картины был необычным и даже жутковатым. За столом, подперев щеку ладонью, восседал чернобородый мужчина в синем камзоле. Напротив него, совершенно в той же позе, сидел скелет. На столе между ними лежали два предмета: толстая книга и большой ключ. На переплете книги виднелась надпись, сделанная строгим романским шрифтом без пробелов:

ULTIMAMCOGITA

Бородатый мужчина показывал пальцем на ключ. А скелет, по-видимому, возражая ему, указывал на противоположную стену. На ней висели две картины. Прорисованы они были самым тщательным образом. На одной изображалась группа женщин – судя по одежде, простолюдинки, кухарки или что-нибудь в этом роде. Они испуганно озирались по сторонам и морщили лица, зажимая пальцами носы.

Вторая была поинтересней. За столом, уставленным ретортами и колбами, сидел вполоборота человек, одетый в монашескую сутану. Голова его была накрыта капюшоном, бросающим тень на верхнюю часть лица. Различался взгляд мерцающих глаз монаха, направленный в угол комнаты. Там в клубах желтоватого дыма смутно угадывался силуэт кого-то существа. Рядом со столом монаха стояли большие напольные часы без стрелок.

Глеб откинулся на спинку кресла и задумчиво почесал пальцем горбинку на носу. Из названия картины недвусмысленно следовало, что бородатый мужчина – это, собственно, и есть художник Тильбох. Он пытается в чем-то убедить смерть или же переспорить ее. И в качестве основного аргумента указывает на ключ. Смерть же апеллирует к двум картинам, висящим на стене.

Перетряхнув обильные закрома своей журналистской памяти, Глеб припомнил, что в переводе с латыни Ultimam — это «последний», а cogita – «думай». Значит, выражение Ultimam cogita означает что-то вроде «думай о последнем». О последнем часе своей жизни, надо полагать.

Глеб снова уставился на картину, пытаясь вникнуть во всю эту странную символику – ключ, книга, часы без стрелок. Ну, допустим, с часами без стрелок все понятно. Вряд ли они обещают художнику долгую счастливую жизнь. Скорей наоборот: век его исчислен, и времени на то, чтобы что-то исправить, у него уже не осталось.

А вот что делают на столе ключ и книга? Книга – это, скорей всего, Священное Писание. Тэк-с…

Глеб стряхнул с сигареты пепел, склонился к картине, уперев локоть в колено, и оперся подбородком на кулак. Забавные все-таки были люди эти фламандцы. Две картины внутри одной. Принцип матрешки. Что за маниакальное желание уместить на куске холста или дерева весь окружающий мир?

Глеб глубоко затянулся. Сигарета обожгла ему губы. Он чертыхнулся и вмял окурок в пепельницу. Затем осторожно потрогал пальцем обожженную губу и, не найдя серьезных повреждений, снова принялся разглядывать картину. Вернее, те две работы, которые висели на стене в виртуальном пространстве, созданном Тильбохом.

Монах, изображенный на одной, по всей вероятности, был алхимиком. Пытался создать философский камень или превратить ртуть в золото, ну, или еще что-нибудь в этом роде. Надо полагать, угробил на это большую часть жизни, не говоря уже о средствах. Вот бедолага-то. Хотя… Как знать, может, ему и удалось? Самые главные тайны человечества остаются нераскрытыми, даже много столетий спустя.

Оставив монаха в покое, Глеб перевел взгляд на кухарок. С чего бы это вдруг им зажимать пальцами носы? Вид у женщин простоватый. Наверняка им не привыкать к сильным и резким запахам. Что за непереносимая вонь заставила их сморщиться? Вопросы, вопросы, вопросы…

Однако прежде всего нужно было решить, что делать с картиной. Глеб закурил новую сигарету и глубоко задумался. Потом посмотрел на телефон. Он явно медлил с решением… Может, не стоит? Вдруг чувство, о котором он почти забыл, вспыхнет с новой силой, как это бывает в дамских романах?

Корсак перевел взгляд на свое отражение в стеклянной дверце шкафа и иронично скривился. Чепуха! Сейчас он уже не тот неуклюжий щенок, каким был восемь лет назад. Если в тридцать лет мужчина все еще не научился управлять эмоциями, то грош ему цена.

Корсак решительно взялся за телефонную трубку.

7

Если вы хотите найти в Москве место, где нет суеты и спешки, куда не проникают звуки внешнего мира и где вас всегда рады видеть (при условии, что у вас в кармане завалялась хотя бы пара сотен рублей), езжайте во Владыкино. Выйдите из метро и, закурив сигарету, топайте прямо к гостинице «Алтай». Обогнув гостиницу, увидите перед собой ярко освещенную дверь, над которой красуется вывеска с четко выведенным контуром рояля. А большие синие буквы, словно в подтверждение правдивости рисунка, гласят – «Джаз-клуб «Белый рояль».

Смело открывайте дверь и входите. Несколько ступенек наверх, и вы окажетесь перед еще одной дверью. За ней вас ждет уютный маленький мирок, из которого вы точно не захотите никуда уходить. Именно здесь и сидел наш герой Глеб Корсак, с душевным трепетом ожидая встречи, которой так тщательно избегал последние восемь лет.

Ни пьяной болтовни, ни грубых выкриков. Тихое, уединенное место, куда приводят не жен, но исключительно любовниц.

Глеб стряхнул с сигареты пепел, скользнул взглядом по стеклянной двери, затем снова поглядел на большой плазменный экран. Рыжая Нэнси Синатра, похожая на кошку-переростка, задушевным, вкрадчивым голосом мурлыкала свою знаменитую «Bang-bang».

«Bang, bang, you shot me down…» «Бах-бах». Вот ты меня и пристрелил. «Милая песенка», – усмехнулся Корсак, потягивая пиво из высокой стеклянной кружки.

На последних аккордах песни в клуб вошла молодая женщина в светлом пальто и темных очках. Обежав взглядом зал, она двинулась к столику, за которым сидел Корсак. Завидев ее, журналист поднялся со стула.

– Глеб, – выговорила женщина, подходя к столику и протягивая ему обе руки. – Глеб!

– Здравствуй! – Лицо журналиста, обычно бесстрастное, дрогнуло, и по его жестко очерченным губам скользнула улыбка.

Глеб сжал ладони женщины в своих пальцах, и она, смеясь, поцеловала его в щеку. Несколько секунд они разглядывали друг друга, затем Глеб, словно опомнившись, отодвинул свободный стул и сделал приглашающий жест.

Сев на стул, женщина сняла темные очки и сунула их в карман пальто, а потом улыбнулась.

С болью в сердце Глеб отметил, что она по-прежнему хороша собой, но теперь по-другому. Лицо осталось таким же породистым, но слегка осунулось. Мягкая линия губ стала четче, строже и элегантней, а застывшая сдержанная улыбка была улыбкой женщины, знающей себе цену. Вот только карие глаза совершенно не изменились. Большие, спокойные и такие глубокие, что на дне их могли обитать самые невероятные чудовища – столь же изящные, сколь и смертоносные.

– Если бы ты знал, как я рада тебя видеть, – улыбаясь, проговорила Ольга, не сводя с Глеба сияющих глаз. – После всех этих лет… Рассказывай. Как поживаешь?

Глеб смотрел на женщину как завороженный, не в силах оторвать взгляда от ее тонкого лица, и не мог произнести ни слова.

– Что же ты молчишь? – весело спросила она.

– Прости… – Глеб с усилием отвел глаза. – У меня все хорошо. Живу, работаю. Обычная жизнь, ничего сверхъестественного.

– А как твои фотографии? Ты все еще этим занимаешься?

– От случая к случаю, – нехотя ответил Корсак. – Оля, извини, что позвал тебя сюда. Наверно, не вовремя.

Женщина тряхнула волосами:

– Ничего страшного. Твой звонок отвлек меня от грустной суеты. Слушай, давай что-нибудь закажем, а? Умираю с голоду.

– Конечно.

С полминуты она листала страницы меню, потом с досадой проговорила:

– Небольшой выбор… Ты бывал здесь раньше?

– Много раз.

– Порекомендуй что-нибудь. Только чтобы порция была большая. Я так голодна, что могу съесть целого коня.

Глеб улыбнулся:

– Боюсь, что коней здесь не подают. Даже морских. Пожалуй, тебе стоит взять «Царскую охоту».

– Это вкусно?

– Мне нравится.

Пока Ольга делала заказ, Глеб разглядывал ее лицо.

– Я сожалею, что с Виктором все так случилось, – сказал он, когда официант отошел от столика.

– Случилось и случилось, – спокойно ответила Ольга. – К чему сокрушаться? С того света его все равно не вернешь. У тебя есть зажигалка?

Ольга прикурила, помахала рукой у лица, отгоняя дым, и продолжила:

– Говорят, он умер еще вечером и всю ночь сидел один – мертвый, в пустой квартире, в полной темноте. Страшно даже представить.

– Не забивай себе этим голову, – сказал Глеб.

Ольга нервно усмехнулась:

– Легко тебе говорить. Ты же там не был.

Подошедший официант поставил перед Ольгой бокал «порто», перед Глебом – кружку пива.

– Глеб, я так рада тебя видеть! Давай за встречу!

Они чокнулись. Ольга пила свой портвейн маленькими глотками. Точно так же восемь лет назад она пила глинтвейн, в приготовлении которого Глеб практиковался длинными зимними вечерами. Немного гвоздики, немного корицы, немного цедры… «Глеб, ну зачем так много цедры? Будет слишком горько!» – «Пей и не возмущайся. Тебе нужны витамины».

– Самое странное, что Виктор никогда не жаловался на сердце, – снова заговорила Ольга. Глеб вздрогнул. – Он каждое утро пробегал по три километра и считал себя самым здоровым человеком на свете, – с грустной улыбкой продолжала она. – Смешно, да?

– Не очень, – сказал Глеб.

Ольга задумчиво повертела в пальцах бокал.

– Да уж, смешного действительно мало. – Она провела подушечкой пальца по кромке бокала, потом подняла взгляд на Корсака и сказала: – Они позвонили мне в восемь утра. Попросили осмотреть квартиру и сказать, не пропало ли что-нибудь.

Глеб кивнул:

– Это обычная процедура.

Уголки губ Ольги дрогнули. По краям обозначились маленькие морщинки, которых не было, да и не могло быть восемь лет назад.

– Не скажу, чтоб мне это легко далось, – медленно произнесла она. – Ты знаешь, Глеб, там, у него, очень… странно.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Глеб.

Прежде чем ответить, Ольга затушила сигарету и достала новую. Прикуривая от массивной зажигалки Глеба, она покосилась на кончик сигареты, и отблески пламени отразились в ее глазах двумя ярко-красными искорками. Глеб почувствовал, что сердце у него бьется быстрее, чем нужно, и досадливо нахмурил брови.

– Так что в квартире Виктора? – повторил он свой вопрос.

– Если ты помнишь, я никогда не была особенно пугливой. Я даже не боялась ходить по улице одна темными вечерами.

– Да, правда, – признал Глеб, вспоминая, сколько нервов ему стоили эти ее внезапные одинокие прогулки.

– А тут, – продолжила Ольга, – я по-настоящему испугалась. Сразу, как только вошла. – Взгляд Ольги стал задумчивым. Она снова заговорила – все так же медленно, немного растягивая слова на гласных: – Помню, когда я была маленькая, у нас в доме был подвал. Такая черная дыра, пахнущая сыростью. Когда я проходила, просто цепенела от страха. Старалась не смотреть, но все равно смотрела. Дыра притягивала меня, как магнит. Тебе знакомо это чувство?

– Знакомо, – ответил Корсак.

– Здесь что-то подобное. В квартире Виктора пахло… страхом. Как из той дыры. Как будто там поселилось привидение.

Ольга стряхнула с сигареты пепел и продолжила, слегка понизив голос:

– Знаешь, Глеб, мне кажется, я больше никогда не смогу туда войти… А впрочем, мне и не придется. По завещанию все имущество Виктора переходит к его племяннице. Но я не в обиде. Я получила щедрые отступные, когда мы разводились.

Глеб отхлебнул пива и небрежно спросил:

– А что за племянница?

– Девочка из провинции, – ответила Ольга, неприязненно скривив губу. – Приехала в Москву с полгода назад устраивать жизнь. И, как видишь, преуспела.

Глеб собрался с духом и спросил:

– Ты видела Виктора?

Ольга покачала головой:

– Нет. Он все еще сидел в кресле, но эти парни набросили на него покрывало. Пока я там была, они все время косились на покрывало, будто под ним творилось черт знает что.

Ольга снова поморщилась и запила неприятные воспоминания большим глотком «порто». На краешке бокала остался легкий след от губной помады. Глеб достал пачку «Честера». Пока он прикуривал, Ольга рассеянно смотрела на свой бокал.

– Н-да. Все это действительно странно, – сказал Глеб, пряча в карман зажигалку. – Почему вы развелись?

Ольга пожала плечами:

– Не знаю. Наверное, потому что я его разлюбила. Восемь лет под одной крышей… Целая жизнь, если вдуматься.

Официант принес Ольге заказ. Ольга посмотрела на кусок мяса, фаршированный ветчиной и грибами, и брезгливо отодвинула от себя блюдо.

– Что-то мне расхотелось есть, – тихо сказала она. – Все из-за этих чертовых рассказов.

– Прости. Я не должен был заставлять тебя…

Ольга дернула уголком рта:

– Да все в порядке. Это даже хорошо, что я рассказала. Иначе, наверное, сошла бы с ума. – Она немного помолчала, потом пристально посмотрела на Глеба своими бездонными глазами и хрипло спросила:

– Глеб, зачем ты меня позвал? Ведь у тебя ко мне какое-то дело?

Корсак задумчиво пожевал нижнюю губу.

– Видишь ли… – начал он, слегка запинаясь. – Дело в том, что я встречался с Виктором. Вчера вечером, за пару часов до его смерти…

Глаза Ольги слегка расширились.

– Ты приезжал к нему в ресторан?

– Да. У меня к нему были… кое-какие дела. И когда мы все обсудили, он вдруг попросил меня взять на хранение одну вещь.

– Вещь? – Ольга удивленно приподняла бровь. – Какую вещь?

– Картину, – ответил Корсак. – «Автопортрет со смертью» Гильрена ван Тильбоха. – Он облизнул внезапно пересохшие губы. – Оль, не смотри на меня так, я и сам был удивлен. Виктор попросил взять картину на пару дней. Причины не объяснял. Просто попросил оказать услугу.

– Хм… – Ольга поднесла бокал к губам и сделала маленький глоток. – Действительно, странная просьба. И ты согласился?

– Ну да. А что мне было делать? Я было подумал, что картина краденая, но тут же выбросил эту чушь из головы. Виктор дорожил своей репутацией. Да и не стал бы он меня впутывать в темные дела.

Ставя бокал на стол, Ольга неловко качнула его, и маленькая капля портвейна упала ей на руку.

– Ты прав, – произнесла она. – Это на него похоже.

Она протянула руку за салфеткой и нечаянно коснулась руки Глеба. Журналист вздрогнул и почувствовал, как по телу пробежала теплая волна. После всех этих чертовых лет он по-прежнему был неравнодушен к этой женщине. Корсак скользнул быстрым взглядом по лицу Ольги, пытаясь определить, заметила она его смущение или нет. Однако она вела себя так, словно ничего не случилось, и Глеб решил: не заметила.

Ольга стерла с руки пятнышко, скомкала салфетку и бросила в пепельницу. Затем спросила:

– Картина до сих пор у тебя?

– Да, – сказал Глеб.

– И что ты намерен делать?

– Сначала хотел отдать тебе, но потом понял, что это плохая идея. Ты сказала, что наследство получит племянница Виктора. Отвезу картину ей. Наверно, так будет правильнее всего.

Ольга немного помолчала, думая о чем-то своем. Потом небрежно пожала плечами:

– Делай, как считаешь нужным.

Усталым движением затушила окурок в пепельнице и посмотрела на Глеба долгим, испытующим взглядом.

– А ты почти не изменился, – внезапно произнесла она. – Такое же лицо, такие же волосы. Даже взгляд такой же, как тогда.

– Ну это только снаружи. Внутри у меня все седое, – неловко пошутил Корсак.

– Значит, ты по-прежнему занимаешься журналистикой?

– Угу. Мараю кое-что для пары-тройки журналов и газет.

– Когда-то ты мечтал написать книгу. Помнишь?

– На книгу нет времени. Да и кто ее будет читать?

Ольга помолчала. Лицо ее вдруг стало напряженным, на щеках проступила бледность. Чистый белый лоб прорезала маленькая морщинка.

– Я забыла сказать про еще одну странность, – медленно проговорила она. – Там, в квартире у Виктора…

– Что? – напрягся Глеб.

Ольга замялась:

– Не знаю, может, это неважно, но… Видишь ли, Виктор жутко боялся открытых окон. Это у него с детства. Он был болезненным ребенком, и мать постоянно пугала его сквозняками.

– Да, я помню, – кивнул Корсак.

– Ну вот. А сегодня утром в его квартире все окна были раскрыты настежь.

Глеб посмотрел на Ольгин бокал, потом на ее лицо.

– Возможно, их открыли оперативники, чтобы проветрить, – предположил он.

Ольга покачала головой:

– Нет. Когда они приехали, окна уже были открыты. Они сами мне об этом сказали.

– Их могла открыть уборщица.

– Уборщица?.. А, это та женщина, которая нашла Виктора? – Ольга качнула головой. – Нет, вряд ли. Ей было не до этого. Я слышала, что у нее нервный срыв, она до сих пор не может прийти в себя.

Ольга одним глотком допила портвейн, поискала глазами официанта и сделала ему знак, показав пальцем на пустой бокал. Тот кивнул. Не прошло и минуты, как новая порция с «порто» стояла на столе.

– Надеюсь, ты не против? – спросила Ольга.

Корсак покачал головой:

– Нисколько.

– Это хорошо. Виктору не нравилось, что я пью. Он считал, что женщина вообще не должна пить. У него были довольно патриархальные взгляды на семью. По крайней мере, сначала. А потом он понял, что домостроя у нас не получится, и просто махнул рукой.

Ольга смочила губы в портвейне. Глеб посмотрел, как она пьет, и спросил:

– Когда у вас с ним разладилось?

– Давно. Год назад или больше. В последние месяцы мы почти не общались. Нам просто не о чем стало говорить. Виктор до позднего вечера работал, а когда приезжал – запирался у себя в кабинете и возился с картинами. Вечно вел переговоры с какими-то дилерами.

Она замолчала. Несколько секунд сидела молча, глядя куда-то в пустоту и усмехаясь своим мыслям. Потом медленно поговорила:

– Два человека живут под одной крышей, спят в одной постели и почти не разговаривают друг с другом. В этом есть что-то жуткое, тебе не кажется?

– Такое случается, – сказал Глеб.

– Откуда ты знаешь? Ты ведь не был женат. – Ольга пристально посмотрела Корсаку в глаза и повторила, понизив голос: – Ведь не был?

Глеб покачал головой:

– Нет.

Ольга улыбнулась:

– С тобой у нас все было иначе. Мы могли болтать с утра до вечера и не уставали друг от друга. Ты здорово умел меня смешить. Помнишь?

На смуглых скулах Глеба заиграли желваки.

– И ночами… – продолжила Ольга, не обращая внимания на его изменившееся лицо. – Ночами мы тоже много разговаривали. – Глаза Ольги подернулись дымкой. – Я очень скучала по тебе, Глеб, – сказала она. – А ты? Ты обо мне вспоминал?

– Иногда, – сказал Глеб.

Ольга протянула руку к его ладони и тихонько погладила кончиками пальцев.

– Хочешь, поедем сейчас ко мне? Хочешь?

– Я бы с радостью, но мне еще нужно кое-что сделать.

Теплая ладонь Ольги легла на руку Глеба.

– Ты можешь приехать позже, – тихо сказала она. Глеб молчал. Ольга дернула уголками губ и убрала руку: – Что-то я не то говорю. – Она посмотрела на бокал и поморщилась. – Виктор был прав – мне совершенно нельзя пить. Меня развозит от одного глотка. – Вздохнув, она вновь перевела взгляд на Корсака. – Но мне одиноко, Глеб… Страшно одиноко. Это глупо звучит, но мне нужно, чтобы кто-нибудь был рядом.

– Вряд ли я гожусь, – сказал Корсак.

Несколько секунд Ольга сосредоточенно смотрела на журналиста, словно пыталась проникнуть в его мысли. Потом откинулась на спинку стула и кивнула:

– Ты прав. Слишком много времени прошло. Потом мы оба пожалели бы.

Глеб молчал, сжимая в пальцах кружку с пивом.

– Мне пора, – сказала Ольга. – Прости, если что не так. Мне очень приятно было с тобой встретиться. Правда.

Она перегнулась через стол и поцеловала его в щеку. Потом встала.

– Звони мне иногда, ладно?

– Ладно.

Ольга повернулась и пошла к двери. Возле выхода обернулась и приветливо помахала Глебу рукой. Стеклянная дверь открылась и снова закрылась, поглотив Ольгу.

Столбик пепла с сигареты упал Корсаку на руку. Глеб вздрогнул, тряхнул рукой и затушил окурок в пепельнице. Потом снова посмотрел на дверь и тихо произнес:

– Даже не думай, парень… Даже не думай.

Встреча с Ольгой, как неожиданный порыв ветра, раскалила угли, которые Глеб давно привык считать остывшими. Вспыхнув, они начали жечь душу бедного журналиста, и тушить их нужно было отнюдь не водой. Вечером Корсак решил как следует напиться. Однако после двух стаканов водки с тоником вдруг почувствовал отвращение к спиртному.

«Взрослый, сильный мужчина, а ведешь себя, как подросток», – с досадой подумал Глеб.

Он отставил бутылку и достал из кармана телефон. В записной книжке нашел несколько подходящих женских имен.

Договорившись о встрече, Корсак убрал телефон, встал и направился в прихожую. Проходя мимо зеркала, остановился и посмотрел на свое отражение. Из зеркала на него глянуло желтоватое, осунувшееся лицо. Под нижними веками наметились тени, белки глубоко посаженных глаз покраснели от бессонниц. Глаза рыцаря, смирившегося со своим поражением раньше, чем закончилась битва, и не чувствующего теперь ничего, кроме усталости.

Глеб накинул пальто и вышел из квартиры.

Глава 2

Пока ж пред нами призраки предстанут.

И призраков нам должно одолеть.

Т. С. Элиот. «Убийство в храме»

1

Утро выдалось тяжелым. Болела голова, во рту стоял отвратительный привкус кислого железа и табака. Да и на душе было не лучше. Домой Корсак приехал около трех часов ночи, а сейчас часы показывали девять. Поднявшись с постели, Корсак принял ледяной душ и выпил чашку крепчайшего кофе. Это помогло взбодриться.

Профессору Северину Глеб звонил, ощущая приятное волнение. Когда-то культуролог Игорь Федорович Северин был его научным руководителем. С тех пор утекло много воды, но Корсак вспоминал об учителе с неизменно теплым чувством.

– Слушаю вас! – послышался в трубке характерный хрипловатый голос.

– Игорь Федорович, здравствуйте. Это Корсак.

– Корсак?.. Какой такой Корсак?.. Ах Корсак! – хрипло воскликнул Северин, делая вид, что только что вспомнил Глеба. – Рад тебя слышать!

Несмотря на почтенный возраст, Северин любил повалять дурака, и в былые годы их словесные пикировки приносили Глебу много удовольствия.

– Я вас тоже, – сказал Корсак. – Как поживаете?

– С переменным успехом. Третий день борюсь с ангиной, утопил часы в раковине, опоздал вчера на собственную лекцию, но зато через пару недель выходит моя новая книга. А значит, меня можно назвать счастливчиком.

– Вижу, вы по-прежнему оптимист. О чем книга?

– Небольшая монография о Чимабуэ и Джотто[2]. Если ты еще помнишь, кто это такие.

– Как же, – сказал Глеб. – Если не ошибаюсь, Джотто – это американский киноактер. Кажется, это он играл в «Крестном отце»?

– Точно. Он сделал Чимабуэ предложение, от которого тот не смог отказаться!

Они рассмеялись.

– Не забудьте подарить экземпляр, – весело сказал Глеб.

– С удовольствием тебе его… продам. – Искусствовед снова хохотнул, но тут же закашлялся. Прокашлявшись, сипло проговорил: – Прости. Проклятая ангина. Ты сам-то как?

– Лучше всех, – ответил Глеб.

– Читал твой репортаж о любовных играх рачков-комарусов. Сильно написано. Жестко, логично, бескомпромиссно.

– Что-то не припомню, чтобы я про это писал.

– Правда? Жаль. Тебе непременно нужно написать о чем-нибудь этаком.

Глеб покосился на картину, стоявшую на стуле.

– Игорь Федорович, у меня к вам дело.

– Слушаю тебя.

– Мне нужно узнать как можно больше об одной картине.

– Что за картина?

– Гильрен ван Тильбох. «Автопортрет со смертью».

– Ван Тильбох? Отличный художник. Тебе нужен подробный отчет?

– Желательно.

– Тогда я должен кое-что освежить в памяти. У тебя есть цифровые фотографии работы?

Глеб снова покосился на Тильбоха.

– Как вам сказать… В общем, да.

– Можешь выслать по электронке?

– Да.

– Тогда диктую.

Северин сообщил свой смейл, дождался, пока Корсак запишет, и сказал:

– Позволь задать тебе вопрос: почему ты интересуешься Тильбохом?

– Журналистские дела, – ответил Корсак.

– Пишешь статью о каких-нибудь мошенниках?

– Что-то вроде этого.

– Ясно. Подъезжай на кафедру к концу третьей пары. Дорогу к университету помнишь?

– Такое не забывается.

– Забывается и не такое, – возразил искусствовед. – Значит, тебя ждать?

– Угу.

– Ну до встречи в эфире.

Разговор с профессором всколыхнул в памяти Корсака воспоминания восьмилетней давности. Глеб покосился на бутылку водки, все еще стоящую на столе. Потом тряхнул головой и строго сказал себе:

– Не будь болваном, Корсак.

Достав из шкафа цифровой фотоаппарат, Глеб сделал несколько снимков картины и отправил их Северину. Дождался, пока придет уведомление о получении, и стал собираться. Он был уже совсем одет, когда вдруг вспомнил, что следует позаботиться о безопасности картины. Возить дубовую доску с собой рискованно, но не менее рискованно оставлять ее дома.

Минут пять Глеб расхаживал по квартире, оглядывая каждый угол в поисках укромного и безопасного места. Наконец его осенило. Он подошел к старому журнальному столику (подарок одного мастера-кузнеца, о котором Глеб написал развернутую статью в воскресный «МК»). Столик представлял собой прямоугольную деревянную плашку, лежащую на опоре из трех витых чугунных ножек (ножки выковал сам кузнец, демонстрируя Глебу мастерство). За три года столик несколько раз падал, и теперь деревянная столешница едва держалась на железных креплениях.

Повозившись несколько минут, Глеб отвинтил болты и снял столешницу. На ее место положил Тильбоха – лицевой стороной вверх. Затем накрыл картину скатертью. Немного поколебавшись, поставил на скатерть стеклянную пепельницу и початую бутылку водки. Потом отошел и придирчиво осмотрел столик. Выглядело неплохо. Столешницу Корсак забросил на антресоли.

2

Чтобы пройти в подсобное помещение кинотеатра, Корсаку пришлось воспользоваться одним из семи фальшивых удостоверений, которые он постоянно таскал в сумке, небрежно наброшенной на плечо. На этот раз он назвался оперуполномоченным службы «КВД».

– КВД? Что-то знакомое… – Старик-охранник озадаченно наморщил лоб. – А как это расшифровывается?

– «Комитет внутренних дел». Неужели не слышали?

– Как же, как же, слышал, – охранник вернул Корсаку удостоверение и браво ему козырнул.

– Где тут у вас афиши рисуют? – поинтересовался Глеб.

– Это вам мастерская художника нужна. Войдете вон в ту дверь. Потом прямо по коридору и направо. А что случилось-то?

– К счастью, пока ничего, – сказал Глеб. – Надеюсь, не случится. Для этого я сюда и направлен.

Охранник многозначительно кивнул. (Таинственную аббревиатуру «КВД» Глеб придумал сам, и в его незамысловатой интерпретации она означала всего-навсего «ключ от всех дверей».)

Пока охранник озадаченно скреб пятерней в затылке, Глеб пересек небольшой коридорчик и вошел в мастерскую. В нос ему ударил запах красок и растворителей. Баночки и бутылки были расставлены повсюду – на грязном столе, на стеллажах, на широком подоконнике и даже на полу.

Обшарпанный стол украшала ваза, похожая на огромный мыльный пузырь. Вместо цветов из нее торчал кисти всех видов и размеров.

На внушительных размеров подрамник, стоявший у стены, натянуто огромное полотно. Края закреплены специальными кронштейнами, напоминающими маленькие тиски. Стройная девушка с вьющимися белокурыми волосами, сложенными на затылке в пышный пучок, сидела перед холстом на корточках и валиком наносила на холст грунтовку. Одета она была в белую футболку и джинсовый комбинезон, заляпанный разноцветными пятнами краски.

Корсак остановился у двери, некоторое время наблюдал за ритмичными движениями (от усердия она даже высунула кончик языка, и смотрелось это очень забавно), затем кашлянул и сказал:

– Добрый день. Вы Лиза Фаворская?

Девушка вздрогнула и обернулась. Глаза у нее были зеленые; густые, темные ресницы расходились в стороны маленькими лучиками. Девушка близоруко сощурилась, затем потерла сгибом запястья нос и сказала:

– Для кого Лиза, а для кого и Елизавета Андреевна. Что-то я вас не узнаю. Мы знакомы?

Корсак покачал головой:

– Нет. Я как раз пришел исправить это досадное недоразумение. Меня зовут Глеб. Глеб Корсак.

– Очень приятно, Глеб Корсак.

Лиза выпрямилась, сдернула с рук резиновые перчатки и швырнула их на стол. Затем достала из кармана комбинезона сигарету.

Пока она прикуривала, Глеб оглядел мастерскую. На стенах висели холсты, испещренные цветовыми полосами и пятнами – что-то среднее между плохим Кандинским и не слишком хорошим Миро.

– Нравится? – спросила Лиза, кивнув в сторону картин.

– Не очень, – сказал Глеб. – Не люблю авангард. Кто автор?

Девушка чуть склонила голову набок:

– Угадайте.

– Неужели вы?

– Поразительная догадливость, – усмехнулась девушка.

– Простите, не знал.

– А если б знали, они превратились бы для вас в шедевры?

– Не думаю.

– Что ж, по крайней мере, откровенно. – Девушка откинула со лба волосы и язвительно поинтересовалась: – Может, я и сама не в вашем вкусе?

– Напротив, – сказал Глеб. – Очень симпатичная девушка.

– Приятно слышать. – Она выпустила тонкую струйку дыма и с интересом оглядела журналиста с ног до головы. Затем оттопырила нижнюю губу, дунула на челку и небрежно произнесла: – Ну давайте, выкладывайте. Что у вас ко мне за дело?

– Я знал вашего дядю – Виктора Фаворского.

– И что?

– Он был неплохой человек.

– Правда? – Девушка пожала острыми плечами. – Вполне может быть, хотя верится с трудом. Я его мало знала. Мы и встречались-то всего пару-тройку раз. А вы его друг, да?

– Что-то вроде этого, – сказал Глеб.

Лиза вытерла ладонь об комбинезон и протянула ее Корсаку:

– Разрешите пожать лапу человеку, который дружил с моим дядей. Вы первый из его друзей, кого я вижу.

Ладонь у девушки была узкая, твердая и прохладная.

– Вы не были на похоронах? – спросил ее Глеб.

Она покрутила белокурой головой:

– Нет. Не выношу вида покойников. Я понимаю, что нехорошо так говорить о Викторе, но…

– Иначе о нем уже не скажешь, – сказал Глеб. – Я слышал, он завещал вам все свое имущество?

– Угу. – Лиза вынула изо рта сигарету, перевернула ее и задумчиво посмотрела, как сизая струйка дыма поднимается кверху. – Адвокат уже звонил мне. Только я все равно ничего не понимаю в этих делах. Я даже не знаю, что именно получу.

– Насколько я слышал, все. Включая рестораны, – сказал Глеб.

Лиза покосилась на него и тонко усмехнулась:

– Неплохо, да? Особенно для провинциальной девчонки, которую еще неделю назад господин Фаворский и на порог-то пускать не хотел.

– Это почему же? – поинтересовался Глеб.

– А у меня плохая репутация, – просто ответила девушка. – Даже судимость есть. К счастью, условная. – Она стряхнула пепел с сигареты в стеклянную банку из-под майонеза, доверху набитую окурками, и снова уставилась на Глеба. – Спрашивайте, не стесняйтесь. Вы ведь хотите знать, за что меня судили?

– Не очень.

– А я все равно скажу. Обожаю хвастаться своими подвигами. Полтора года назад я угнала машину.

Глеб кивнул и спросил:

– Хорошую?

– «Ауди-S6». С тюнинговыми модификациями.

– Неплохо.

– Еще бы! Вижу, я поднялась в ваших глазах? А вот Виктор, когда узнал, что я угонщица, стал шарахаться от меня как от чумы. Видимо, считал, что такие родственнички, как я, могут основательно подпортить ему репутацию. Он, видите ли, очень заботился о своей репутации. Ну да я на него не в обиде. Тем более теперь, когда он помер и оставил мне наследство. – Лиза подняла руку и глянула на часики. – Послушайте, Глеб, или как вас там… У меня сейчас перерыв на обед. Хотите, угощу вас кофе?

– С удовольствием.

– Ну тогда айда в кофейню! Здесь недалеко.

3

Кофейня оказалась дешевой забегаловкой с грязными окнами и неистребимым запахом киевских котлет. Глеб и Лиза сидели за маленьким столиком, накрытым клетчатой клеенкой, и пили кофе. Вернее, кофе пил Глеб, а девушка сосала через трубочку земляничный коктейль из дешевого граненого стакана.

Красавицей в общепринятом смысле слова Лизу Фаворскую назвать было нельзя. Но она была чрезвычайно обаятельна. В ее лице было что-то незавершенное, казалось, в нем не хватает последней детали, штриха, словно Создатель в самый последний момент отложил кисть, предоставив девушке самой завершать работу. Но она с этим явно не торопилась. Бледная кожа, грустные глаза, голубоватые прожилки на висках, тонкие руки с необычно длинными пальцами. Облик ее настолько не сочетался с интерьером забегаловки, что Глеб не удержался и спросил:

– Вы всегда здесь обедаете?

Девушка оторвалась от соломинки, спокойно посмотрела на Корсака и ответила:

– Честно говоря, впервые. Давно хотела сюда зайти, но боялась одна.

– И что же вас сюда тянуло?

– Исследовательский интерес. Люблю бывать в странных местах.

Глеб понимающе кивнул.

– Представляю, как вы удивились, когда узнали про дядино завещание, – сказал он, отхлебнув кофе.

Лиза пожала острыми плечами:

– Не очень. А кому еще Виктор мог завещать свои миллионы? У него ведь нет детей. Со своей драгоценной женушкой он развелся несколько месяцев назад. Кстати, вы ее знаете?

– Немного.

– Она красивая. Настоящая femme fatal[3]. И наверняка стерва.

Глеб удивленно воззрился на девушку:

– Почему вы так думаете?

– Мама говорила, что Виктор вечно связывается со стервами. Впрочем, моя мама часто говорила глупости. – Лиза схватила губами ускользающую соломинку, но неожиданно выпустила ее и произнесла с мстительной насмешливостью в голосе: – Послушайте, а ведь эта femme fatal наверняка сейчас кусает себе локти. Угораздило же ее так рано развестись!

Девушка подождала, не ответит ли Глеб, и, поскольку он промолчал, заговорила снова:

– А у вас интересное лицо. Было бы прикольно написать ваш портрет. С голым торсом.

– Я видел ваши работы. Не думаю, чтобы мне это понравилось, – сказал Глеб.

Девушка прищурила зеленые глаза и засмеялась:

– Не бойтесь, парниша, я работаю в разных манерах. В том числе и в реалистической. Уж как-нибудь намалюю ваш великолепный волевой подбородок. Ну и то, что пониже, естественно.

Глеб изобразил улыбку. Потом стер ее с лица и спросил:

– Давно рисуете?

– Не очень. Несколько лет назад мы с мамой приехали на два дня в Москву и остановились у Виктора. Он к тому времени только начинал заниматься коллекционированием. Все два дня я таращилась на картины. А потом решила, что когда-нибудь научусь рисовать так же.

– И здорово в этом преуспели, – заметил Корсак.

Лиза поглядела на него исподлобья:

– Издеваетесь?

Глеб покачал головой:

– Нисколько. В вас виден талант.

– Разглядели-таки? Вы очень зоркий человек, гораздо зорче моих преподавателей. Не к столу будут помянуты.

Она вновь ухватила губами соломинку. А Глеб отхлебнул кофе и сказал:

– Не думал, что в наше время есть люди, которые вручную рисуют афиши.

– А я и сама не думала, пока объявление в газете не увидела. У нашего кинотеатра такая фишка. Типа все вживую. Ручная работа, и все такое.

Втянув очередную порцию коктейля, Лиза небрежно облизнула губы кончиком языка. Весьма эротично. Вообще, все, что делала эта девушка, выглядело здорово.

– Нравятся? – поинтересовалась Лиза, перехватив взгляд Корсака.

– Что? – не понял он.

– Мои губы. Разве вы не на них смотрели?

Корсак усмехнулся.

– У меня очень чувственные губы – все так говорят, – продолжила девушка таким тоном, словно говорила о чем-то само собой разумеющемся. – Мама говорила, что я бужу в мужчинах похоть. Она думала, что это оскорбление, но, по-моему, это здорово – будить в мужчинах похоть. Как вы считаете?

– Честно говоря, я над этим не думал.

– Зря. Это же природа – против нее не попрешь. Все мужчины – похотливые самцы. По-моему, чем похотливее, тем лучше.

– Почему?

Она пожала плечами:

– Люблю мужчин, которые не скрывают своих истинных намерений. Вот вы явно не такой. Вы себе на уме.

– Я вижу, вы очень уверены в собственной неотразимости, – сказал Глеб.

Девушка весело улыбнулась:

– Конечно. У меня множество поклонников. Среди них есть даже один известный банкир. И один француз – сотрудник визовой службы. С визой, которую он мне сделал, я могу кататься в Париж, когда захочу. Расскажите мне о Викторе, – неожиданно попросила Лиза.

Глеб поставил чашку на стол.

– Мы с ним вместе учились в университете, – сказал он.

– Ага. Значит, вы тоже изучали историю культуры? Вы, наверно, жутко умный. Ну как? Умный?

– Чудовищно, – ответил Глеб.

– Я так и знала. У вас взгляд умного человека, который всех вокруг считает дураками.

Глеб неопределенно пожал плечами и спросил, чтобы сменить тему разговора:

– Откуда вы приехали?

– Из Барнаула, – ответила девушка. – Полгода назад. Думала, что здесь легче найти работу. Ну там… сделать карьеру, и все такое.

– И как? Получается?

– Пока не очень. Но я уже знакома с несколькими галеристами. Двое из них сделали мне выгодные предложения, но я пока раздумываю.

– О чем?

– Ложиться с ними в постель или нет, – ответила Лиза, схватила губами соломинку и шумно втянула очередную порцию коктейля. На этот раз она не просто облизнула губы, а провела языком по губам медленно и плавно, с легкой усмешкой поглядывая на Корсака. – Я слышала, что многие женщины делают карьеру через постель, но мне кажется, что должны быть и другие способы. Вы, случайно, не знаете?

– Что? – не понял Корсак.

– Есть другие способы или нет?

– Должны быть.

– Вот и я так думаю, – кивнула Лиза. Затем внимательно посмотрела на журналиста и сказала: – А теперь колитесь – что вас ко мне привело? Ведь не о жизни потрепаться вы сюда пришли, правда?

– Правда, – кивнул Глеб. – Дело в том, что за пару часов до смерти вашего дяди я с ним беседовал. Дело было в ресторане «Ночная регата». Он попросил меня взять на хранение одну вещь. И эта вещь до сих пор у меня.

– Интересно, – проговорила Лиза. – А что за вещь?

– Картина фламандского художника ван Тильбоха. «Автопортрет со смертью».

Если девушка и удивилась, то ничем не выдала своего удивления. Лишь пожала плечами и сказала:

– Зачем ему это понадобилось? У него что, не было?

– Уверен, что была.

– Тогда какого черта он обратился к вам?

– На этот вопрос я ответить не могу. Ваш дядя просил оказать услугу. Я так и сделал.

– Ясно. А от меня-то вы чего хотите?

– Картина все еще у меня, – сказал Корсак. – А вы наследница Виктора.

– Хотите, чтобы я ее забрала?

– Наоборот. Хочу, чтобы она еще какое-то время побыла у меня.

Девушка подозрительно посмотрела на Корсака и спросила:

– Почему?

– Ваш дядя чего-то опасался, – ответил Глеб. – И я хочу узнать – чего именно.

– Вон оно что. Думаете, картина вам в этом поможет?

– Не исключаю.

Лиза нахмурила брови:

– Не понимаю, зачем вам все это? Вы же не следователь.

– Нет, но я ужасно люблю совать нос в дела, которые меня не касаются.

Лиза кивнула:

– Бывает. Что ж, пускай побудет у вас. Правда, у меня есть одно условие.

– Какое?

– Я хочу, чтобы вы информировали меня о ходе вашего журналистского расследования. Это ведь так называется?

Глеб опешил:

– Это еще зачем?

– Если вы не заметили – я жутко любопытная девица. И так же, как и вы, люблю совать нос куда не надо. К тому же я наследница Виктора. А значит, дело касается меня напрямую.

Корсак поскреб ногтем горбинку на носу.

– Определенный резон в ваших словах, конечно, есть, – задумчиво проговорил он.

– Значит, договорились, – удовлетворенно кивнула Лиза. – И каковы будут наши первые шаги?

– Наши? – Корсак с изумлением воззрился на девушку. – Вы о картине?

– О ней, – кивнула Лиза.

– Гм… А в вас чувствуется деловая жилка. Я думаю, что для начала было бы неплохо просветить ее рентгеном.

– Отличная идея! – одобрила Лиза. – Я однажды видела, как это делается. Жутко интересно. Могу порекомендовать одного московского реставратора. Очень забавный человек и, кажется, немного влюблен в меня. Фамилия у него Долгих, но я зову его Долгоносик. Дать вам телефон?

Корсак помолчал. Ему не очень-то нравилась ретивость девушки, однако ее связи могли пригодиться.

– А он действительно хороший реставратор? – с сомнением в голосе поинтересовался Глеб.

– Один из лучших! – заверила Лиза.

– Что ж… давайте.

Лиза достала из нагрудного кармана комбинезона маленький блокнотик, полистала его, потом продиктовала номер. Глеб внес его в память телефона.

– Представьтесь каким-нибудь моим родственником, – сказала Лиза. – Например, двоюродным братом.

– С чего вдруг такие сложности?

Лиза посмотрела на Корсака, как на кретина:

– Как это? Да иначе он просто умрет от ревности. Или вас прикончит. Направит на вас лампу Вуда, и – фьюить! – прожжет дыру. В этом, конечно, есть и свои плюсы. Например, вентилятор в жару не понадобится. Будете проветриваться естественным образом.

Корсак улыбнулся:

– У вас изощренная фантазия.

– Есть такое, – кивнула Лиза. – Тяжело, наверное, зависеть от женщины с изощренной фантазией? А я вот всю жизнь мечтала, чтобы от меня зависел такой мужчина, как вы. Самоуверенный и упрямый.

– Кто от кого зависит – это еще вопрос, – сказал Корсак. – Вот отдам вам картину, и будете носиться с ней по городу сами.

Лиза фыркнула:

– Подумаешь. Найму частного детектива, и он все сделает.

– Много у вас знакомых детективов?

– Ни одного.

– Ну тогда и не выпендривайтесь.

Лиза приложила пальцы к виску и торжественно произнесла:

– Есть, мой капитан! Ну хватит хмуриться. Не думайте, что я такая уж вредина. Езжайте к Долгоносику и проверьте, нет ли у Тильбоха пятен в легких или еще какой-нибудь болячки. Захотите – позвоните мне. А нет… – Она пожала плечами. – Одной обиженной дурочкой на свете станет больше, только и всего.

4

Реставратор Семен Иванович Долгих оказался худым, невзрачным человеком. Лицо у него было грустное: печальные глаза, спрятанные за синими стеклами очков, печальный, вялый рот. Даже длинный нос был приделан к лицу под каким-то трагическим углом.

– Вы приехали раньше, чем я ожидал, – едва поздоровавшись, произнес Долгих кислым голосом. – Мне нужно закончить работу. Придется подождать минут пятнадцать. Полагаю, на кухне вам будет удобно. Картину можете оставить в прихожей.

Корсак поставил завернутую в бумагу доску на пол и пошел следом за хозяином дома. Проводив Корсака на кухню, Долгих ушел в комнату. Глеб вынул из кармана пальто колоду карт, перетасовал их и принялся раскладывать пасьянс на столе, между тарелками с остатками еды и стаканами с присохшими к стенкам чаинками. Минут через десять Долгоносик вернулся. Глянул на разложенные карты и сказал:

– Сюда лучше положить бубновую даму. Но было бы лучше, если б вы занялись этим в другом месте.

– Почему?

– Не люблю карты. Однажды я очень сильно проигрался в поезде, и с тех пор они вызывают у меня нервозность. Будете чай?

– Предпочел бы кофе.

– У меня только растворимый.

– Сгодится, – сказал Глеб, пряча колоду в карман.

Вскоре кофе был готов. Корсак придвинул к себе чашку и принюхался. Судя по запаху, качество отвратительное. Долгоносик подцепил кусочек сахару, бросил в чай и принялся меланхолично помешивать, громко и монотонно звякая ложечкой. Спустя полминуты Глеб не выдержал и небрежно заметил:

– Слаще он уже не станет.

– Что? – не понял реставратор.

– Я говорю: сахар давно растворился, так что можно перестать гонять волну в чашке.

Долгих усмехнулся тонкими бледными губами:

– Не любите звон?

– Однажды я выпил слишком много чая в поезде, и с тех пор звон чайных ложек вызывает у меня нервозность.

– Веселый вы человек, – грустно констатировал реставратор.

У Долгоносика была странная манера говорить: после каждой реплики он чуть-чуть втягивал голову в плечи и быстро стрелял глазами вокруг, словно кто-нибудь мог ударить его дубинкой по голове за то, что он чаще положенного открывает рот.

– Так, стало быть, вы брат Елизаветы Андреевны? – снова заговорил реставратор. – Вероятно, вы хорошо ее знаете. Скажите, что она за человек?

– А разве вы сами не знаете?

Долгоносик печально покачал головой:

– Нет. Она ничего про себя не рассказывает. Видите ли, у меня на ее счет самые серьезные намерения. Я хочу знать о ней как можно больше. Я некоторым образом… влюблен в нее.

– Мы жили в разных городах и редко общались, – сказал Корсак.

– Ну, может, она вам что-нибудь рассказывала?

– А что именно вы хотите узнать?

Долгоносик покраснел. Затем откашлялся в кулак и неуверенно заговорил:

– Один наш общий знакомый утверждал, что Лиза… ну, когда она еще только приехала в Москву… устроилась на работу в одну… э-э… фирму. – Он замялся, явно не находя подходящего слова. – Ну, в общем, это место, куда приходят состоятельные господа, которые хотят, чтобы их слегка… – Долгоносик сделал неопределенный жест рукой и посмотрел на Корсака. – Вы понимаете, о чем я?

– О плетках и наручниках?

Долгоносик грустно кивнул:

– Именно. Этот мой знакомый говорит, что якобы видел ее фотографию в Интернете. Не то чтобы я ему верил… Тем более девушка на фотографии была в маске. Но иногда… Иногда я думаю, что она на это способна.

– Они все на это способны, – заметил Корсак. – К счастью, плеток и наручников на земле меньше, чем женщин. Иначе веселенькая бы у нас с вами началась жизнь.

Глеб сунул в рот сигарету и весело подмигнул реставратору. Тот кисло улыбнулся в ответ и попросил:

– Не курите здесь, пожалуйста. Не выношу дыма.

Корсак послушно убрал сигареты в карман.

– По телефону вы сказали, что хотите обследовать картину с помощью рентгеновских и ультрафиолетовых лучей. Могу я узнать – зачем вам это?

– Есть причина, – сказал Корсак.

Долгоносик помолчал, затем угрюмо спросил:

– Это она вас попросила? Лиза?

– Да.

Он подумал и сказал:

– Что ж… Пожалуй, я могу это устроить. Когда вы хотите получить заключение?

– Чем раньше, тем лучше. Желательно прямо сегодня.

Долгоносик покачал головой:

– Это слишком быстро.

– Лиза настаивала, чтобы я обратился именно к вам, – заметил Глеб.

Дряблые веки реставратора едва заметно дрогнули. Он недоверчиво покосился на журналиста и тихо спросил:

– Это правда?

– Чистейшая, – заверил его Корсак. – Она сказала, что с вашей помощью можно проделать эту работу быстро и качественно.

Реставратор колебался.

– Даже не знаю. Хотя… если это действительно так срочно…

– Срочнее не бывает. Можно сказать, что от этого зависит дальнейшее материальное благополучие Елизаветы Андреевны.

Долгоносик внимательно посмотрел на Глеба сквозь бледно-синие стекла очков.

– Значит, это связано с завещанием покойного Фаворского? – спросил он.

Глеб молча кивнул, удивляясь с какой скоростью распространяются новости.

– Что ж, – сказал Долгоносик. – Сделаю все, что от меня зависит. Позвоните мне сегодня вечером. Часиков этак в девять. А теперь простите, мне нужно работать.

5

Войдя в первый гуманитарный корпус МГУ, Глеб ощутил прилив ностальгии. Здесь все осталось так же, как восемь лет назад. По «сачку» (так студенты называли холл) ходили группами и порознь молодые парни и девушки. Парни были говорливыми и поджарыми, а девушки все до одной красавицы. Нежные лица, на которых еще не осела пыль времени и зола сгоревших лет, белозубые улыбки, стройные фигуры, голые пупки, длинные ноги, попки, туго обтянутые джинсами. У Глеба защемило в груди. Он вдруг почувствовал, как постарел. Хотя его, пожалуй, еще можно принять за какого-нибудь озабоченного аспиранта.

Прежде чем подняться наверх, Глеб – просто для того, чтобы подольше повариться в студенческом «котле», подзарядиться жизненной энергией, – подошел к киоску и купил себе шоколадный батончик. Есть не хотелось, и он сунул батончик в карман.

«Пока еще живы, – грустно думал Глеб, глядя на снующих вокруг жизнерадостных ребят. – Но время убивает и их. Даже сейчас убивает, когда они просто сидят на приступке и грызут свои чипсы и сухарики».

На кафедре профессора Северина не оказалось.

– Вы Корсак? – поинтересовался у Глеба тощий бледный лаборант с унылым лицом и круглыми, как обточенные водой камни-голыши, глазами. (Перед приходом Корсака лаборант читал книгу и, судя по взгляду, мыслями все еще был в ней.)

Глеб ответил утвердительно.

– Игорь Федорович почувствовал себя плохо и поехал домой, – сообщил лаборант. – Он пытался вам позвонить, но вы были недоступны.

– Мой телефон был недоступен, – поправил Корсак. – А сам я доступен в любое время дня и ночи. Давно он уехал?

– С полчаса назад.

Глеб посмотрел на часы и нахмурился. Уходя, протянул лаборанту шоколадный батончик:

– Спасибо, – невозмутимо поблагодарил лаборант и сунул батончик в карман пиджака. Затем, потеряв к Корсаку всякий интерес, снова взялся за свой талмуд.

Профессор-культуролог Игорь Федорович Северин встретил Корсака в домашнем халате и тапочках, с шарфом на шее. Северину было сорок семь лет, однако выглядел он старше – отчасти благодаря седой шевелюре, отчасти – небольшой «профессорской» бородке, которая украшала его узкий, как у Дон Кихота, подбородок. Однако голубые глаза Северина поблескивали ясным и чистым блеском, как у молодого человека, а в черных бровях не имелось ни единого седого волоска.

– А, Глеб! Входи, входи. – Говорил профессор хрипло и в нос.

– Здравствуйте, Игорь Федорович. – Корсак посмотрел на шарф, перевел взгляд на покрасневшие глаза своего бывшего учителя и спросил: – Что, совсем расклеились?

– Ангина, будь она неладна. Вечная моя напасть. – Северин расслабленно махнул рукой. – Да ну и черт с ней. Дай-ка лучше я на тебя взгляну. Н-да… Годы действительно никому не идут на пользу. Кстати, ты в курсе, что галстук… а я полагаю, что эта красная тряпочка у тебя на шее – все-таки галстук… так вот, что галстук полагается носить на груди, а не на плече?

– Правда? – улыбнулся Глеб. – Жаль, что мне раньше никто этого не сказал. – Он поправил съехавший в сторону узел. – Так лучше?

– Намного, – кивнул Северин. – Теперь даже могу пустить тебя в гостиную.

Едва они вошли в комнату, как из клетки, стоящей на подоконнике, раздался гортанный крик:

– Кар-рамба! Свистать всех наверх!

Огромный, разноцветный попугай энергично раскачивался на деревянном шестке.

– Угомонись, Бенвенуто, – строго сказал ему профессор, и попугай замолк.

– Жив еще, курилка? – улыбнулся Глеб, весело глядя на красавца попугая.

– Этот разбойник нас с тобой переживет, – улыбнулся Северин. Он достал из кармана халата трубку и сунул в рот. – Ну что же ты встал? Давай садись, где тебе удобней, и рассказывай. Все-таки года два не виделись.

– Три, – сказал Корсак.

– Тем более! Ты пока подготовься, а я сделаю кофе.

Глеб уселся в кресло, а Северин отправился на кухню.

– Гр-ром победы раздавайся… – послышался из кухни его густой, сочный баритон.

Глеб улыбнулся и устало вытянул ноги, наслаждаясь комфортом. Взгляд его упал на небольшую пепельницу, в которой лежали два белых окурка со следами губной помады на фильтре. Глеб усмехнулся и покачал головой.

Вскоре Северин вернулся с двумя чашками ароматного кофе. Минут двадцать преподаватель и его бывший ученик трепались о жизни. Во время разговора Северин держал во рту трубку, но не зажигал ее по причине больного горла.

Дождавшись паузы в очередном монологе профессора, Глеб закурил, показал сигаретой на пепельницу и спросил:

– Это серьезно?

Северин посмотрел на испачканные помадой окурки и слегка покраснел.

– Серьезней, чем я думал, – сказал он. – Видишь ли… смешно говорить, но я вроде как надумал жениться.

Глеб присвистнул:

– Еще один холостяцкий бастион пал?

– Ну, рано или поздно это должно было случиться, – ответил профессор. – Я никогда не давал обет безбрачия, ты же знаешь.

– И кто эта коварная соблазнительница?

Северин улыбнулся:

– Историк. Хорошая женщина. На десять лет моложе меня.

– На свадьбу-то пригласите?

– Обязательно. Если не будешь зубоскалить.

Северин откинулся на спинку кресла, подставив падавшим из окна солнечным лучам свое лицо вышедшего на покой флибустьера, прищурил глаза и сказал:

– Я знаю о смерти Фаворского. Это он дал тебе картину, не так ли?

– Да, – ответил Глеб.

Северин вставил в рот трубку и задумчиво ее пососал.

– Полагаю, ты взялся за это дело из профессионального любопытства, – сказал он. – Но что может быть любопытного в человеке, умершем естественной смертью?

– Если он действительно умер естественной смертью, то ничего, – сказал Глеб.

– Ага, – прищурился Северин. – Стало быть, ты видишь в кончине Фаворского чей-то злой умысел? Позволь узнать, на чем основываются твои подозрения?

– Много на чем, – ответил Глеб. – Во-первых, я говорил с Фаворским незадолго до его смерти. Он был напуган.

– Виктор? Напуган? Забавно. Насколько я помню, он был не из пугливых.

– Об этом я и говорю. Чтобы выбить его из колеи, нужно было сильно постараться.

Северин вынул изо рта трубку и с тоской на нее посмотрел.

– Чертова ангина, – пробормотал он. Почесал черенком трубки черную бровь и вздохнул: – Ну хорошо. Это во-первых. А во-вторых?

– Я звонил личному врачу Фаворского, и тот заверил, что с сердцем у того все было в порядке. Не пил, не курил, занимался спортом, и все такое. Даже простудами не болел.

Северин нахмурился:

– Действительно, странно. Это все? Или тебя еще что-то насторожило?

– Еще три странных факта. Во-первых…

– Это уже в-третьих, – поправил Северин.

Корсак кивнул:

– В-третьих, на лице Виктора застыло выражение неописуемого ужаса. Я понимаю, как странно это звучит, но факт остается фактом. Об этом мне рассказывал следователь из МУРа. Перед смертью что-то сильно напугало его…

– Или – кто-то, – задумчиво проговорил Северин.

– В-четвертых, – продолжил Корсак, – все, кто побывал в то утро в квартире Фаворского, почувствовали безотчетный страх. Буквально как физическую реальность.

– Все интересней и интересней, – пробормотал Северин. – Это все, или есть еще и «в-пятых»?

– Есть, – кивнул Корсак. – В квартире были открыты все окна, хотя Фаворский терпеть не мог сквозняков. – Глеб прищурил карие глаза. – Что вы об этом думаете, Игорь Федорович?

Северин задумчиво пощипал пальцами флибустьерскую бородку.

– Все это в высшей степени загадочно. И у тебя действительно есть основания предполагать худшее. – Профессор рассеянно посмотрел на распечатанные фотографии картины, лежащие на столе среди книг и тетрадей. – Значит, мистер Спейд[4], ты думаешь, что ключ к разгадке тайны заключен в картине Тильбоха? Кстати, ничего, что я назвал тебя мистером Спейдом? Мой любимый сыщик – миссис Марпл[5], но на нее ты не слишком-то похож.

– Я и на Сэма Спейда не тяну, – усмехнулся в ответ Корсак. – А насчет картины… – Он пожал плечами. – Эта история началась с нее. У меня больше нет никаких зацепок.

Профессор еще немного походил в задумчивости по комнате, потом остановился перед Корсаком. Взгляд его стал тревожным.

– Глеб, ты меня прости, но если смерть Фаворского как-то связана с картиной, то и твоя жизнь под угрозой. Или будет находиться, когда ты поглубже увязнешь. Ты осознаешь опасность?

– Это часть моей профессии, – сказал Глеб.

– Не думаю, что риск оправдан, – с сомнением произнес Северин. – Ну да это твое дело. Если человек перепутал веревочную петлю с галстуком, ему никто не может помешать затянуть узел потуже… А теперь давай-ка вернемся к твоему фламандцу. Итак, Гильрен ван Тильбох родился в 1623 году в Брюсселе. Отец его был художником-неудачником. О матери ничего толком не известно. В тридцать лет Тильбох получил право на профессиональную деятельность и вступил в корпорацию художников – Гильдию Святого Луки. А десять лет спустя возглавил ее. Еще через несколько лет получил статус хранителя городского собрания живописи.

– Неплохая карьера, – заметил Корсак.

– Все эти годы Тильбох усердно писал, вырабатывая свою манеру. Своими учителями он считал Ван Эйка и Ван Гюйса. У них научился композиции, колориту, прорисовке деталей. В своих работах Тильбох часто «цитировал» полотна других художников. И твоя картина – типичный тому пример.

– Что-то типа принципа матрешки? – уточнил Корсак. – Одна картина внутри другой?

– Именно так. В твоем случае – две картины внутри одной. Возглавив Гильдию, Тильбох стал весьма уважаемым господином, отрастил бороду, оброс учениками. Но есть в его радужной биографии и нечто темное. Про Тильбоха ходили такие же легенды, как про Микеланджело. Видишь ли, Тильбох был страстно увлечен анатомией. Современники поговаривали, будто он платил бродягам, чтобы они выкапывали для него трупы из могил. Порой это не получалось, и тогда Тильбох зазывал к себе бродяг, поил их вином и, дождавшись, когда они захмелеют, убивал.

– Жуть какая, – передернул плечами Корсак.

Северин улыбнулся:

– Подобные легенды в то время ходили про многих художников, не стоит безоговорочно им верить. Современники считали, что Господь наказал Тильбоха за грехи тем, что не послал ему ни жены, ни детей. Первая невеста художника скончалась за три дня до свадьбы от удушья. Вторая умерла прямо во время свадьбы – упала с лестницы и сломала шею. После этого Тильбох счел себя проклятым и жениться больше не пытался. Умер он от чахотки в возрасте пятидесяти трех лет.

– Это все?

– Все. – Северин откинул со лба седую прядь и посмотрел на Корсака. – А теперь о картине. В девятнадцатом веке картина «Автопортрет со смертью» входила в коллекцию знаменитого московского парфюмера Генриха Брокара.

– Того самого, чья фабрика стояла на Мытной? Изготовитель мыла и одеколонов? Официальный поставщик российского императорского дома?

Северин улыбнулся:

– Российского императорского дома и испанского королевского двора. Рад, что твое увлечение историей Москвы не прошло даром. Никто не знает, как картина попала к Брокару. Впрочем, путей множество. Это было странное время. При известном везении картину Рембрандта можно было купить на Сухаревском рынке всего за червонец. Да-да, не удивляйся. Зачастую так и происходило. Однажды Брокар за трешку купил на Сухаревке темную доску с едва различимым изображением. Забираясь в карету, он швырнул доску на сиденье, а затем по рассеянности уселся на нее. Доска треснула. Брокар хотел ее выбросить, но решил не торопиться. И, как выяснилось, не зря. Треснувшая доска оказалась картиной Дюрера!

– Миф, – сказал Корсак.

– Похоже, – согласился Северин. – Но это абсолютная правда. Вернемся, однако, к твоей картине. После революции коллекция Брокара рассеялась по разным собраниям. Часть картин попала в Третьяковку, часть – в Музей изобразительных искусств. В числе последних был и Тильбох. В 1934 году Музей изобразительных искусств передал картину Угличскому музею как не представляющую особого интереса. Ее забросили в хранилище и забыли на много десятков лет. Год назад угличский искусствовед Яриков копался в хранилище и выкопал Тильбоха буквально из-под кучи мусора.

– В каком состоянии была картина?

– В отличном. Живописный слой на удивление хорошо сохранился. Виктор Фаворский прознал о картине по своим каналам и предложил, что он ее купит. Музей нуждался в средствах. Тильбоха каким-то сложным путем выставили на аукцион, и Фаворский стал его законным владельцем. Тут, конечно, не обошлось без махинаций и интриг, но, как говорится, не пойман – не вор. Так «Автопортрет со смертью» снова оказался в Москве, но на этот раз в частной коллекции ресторатора Фаворского. Кстати, я не предложил тебе выпить. Хочешь чего-нибудь?

– Если можно, немного виски.

– Можно.

Пока профессор возился с бутылкой и стаканом, Глеб размышлял о странных перипетиях судьбы и о том, что история, в которую он ввязался, видимо, сложнее, чем он мог предположить.

– Держи! – Северин протянул Корсаку стакан, а сам взял со стола фотографии картины, уселся с ними в кресло и, сунув в рот трубку, продолжил «лекцию»:

– Теперь поговорим конкретнее. Итак, «Автопортрет со смертью». Сюжет довольно распространенный, хотя, по правде сказать, распространение он получил столетием позже благодаря полотнам художников французской школы. Подожди-ка…

Северин достал из кармана халата очки и изящным жестом водрузил их на нос.

– Одно из двух полотен, попавших в пространство нашей картины, – это версия довольно известной работы Питера Брейгеля Старшего «Опасность обоняния».

– С женщинами, зажимающими носы?

Северин кивнул седовласой головой:

– Да.

– А вторая?

– Со второй сложнее. Судя столу, уставленному химическими реактивами, здесь изображена лаборатория алхимика. Вот это – перегонный куб. А это – тигель, в котором плавили металлы.

– А что вы думаете о желтом облаке в углу лаборатории?

– Гм… – Северин сдвинул черные брови и облизнул губы кончиком языка. – Даже не знаю, что тебе сказать. Что-то такое вертится в голове, что-то ужасно знакомое, но никак не могу ухватить.

– Вы заметили силуэт, появляющийся из облака?

– Да, конечно.

– Ученый, облако серы, черный силуэт, появляющийся из облака… Ничего не напоминает?

Северин легонько хлопнул себя ладонью по лбу:

– Вот черт!

– Именно, – усмехнулся Глеб. – Думаю, этот монах – что-то вроде доктора Фауста, который вызвал из преисподней черта, чтобы продать ему душу.

– Да-да-да, – забормотал Северин, еще пристальней вглядываясь в фотографию. – Весьма похоже.

– Но сам монах не очень-то похож на Фауста, – заметил Корсак.

Профессор некоторое время разглядывал снимок, затем снял очки, протер их полой халата и снова водрузил на нос.

– Ты прав, – сказал он наконец. – Скорее всего, это епископ Феофил.

Глеб удивленно вскинул брови:

– Это еще кто?

– Герой одной занимательной средневековой легенды. Считается, что святой Феофил продал душу дьяволу и отрекся от христианской веры.

– Я не ослышался? Вы сказали «святой»?

Северин кивнул:

– Именно так. Осознав, что ступил на скользкую дорожку, Феофил раскаялся. Он обратился с молитвами к Богоматери, и та вымолила ему прощение. Остаток жизни Феофил провел в молитвах, ведя благочестивую жизнь. И, видимо, настолько в этом преуспел, что умер святым.

Глеб посмотрел на фотографию, которую Северин держал в своих длинных и гибких, как у музыканта, пальцах, и спросил:

– Почему Тильбох вставил в картину эти два полотна?

– Дух времени, – сказал Северин. – Тогда было модно писать кабинеты ученых, мастерские художников, апартаменты знатных особ. А какая же это мастерская, если на стенах не висят картины? То же касается и домов, в которых жили вельможи. В ту пору живопись была везде. – Он поправил очки и задумчиво проговорил: – Тут загвоздка в другом…

– В чем? – быстро спросил Корсак.

– Видишь ли, фламандцы никогда и ничего не изображали зря. Каждый предмет, изображенный на картине, – это символ. Вот, например, часы без стрелок и скелет. Скорей всего, они должны были наводить зрителя на мысль о «vanitas» – бренности и скоротечности земного бытия. Художники тех времен любили изображать на картинах подобные штуки. Особенно жаловали черепа.

– Да, я об этом читал, – кивнул Глеб. – Что-то вроде напоминания человеку о том, что его тщеславию и гордыне грош цена. Это как если бы ты выполнил заказ богача и одновременно плюнул ему в лицо.

Северин подергал пальцами бородку и усмехнулся:

– Слишком грубо, но, по сути, верно. Случайности в данном случае абсолютно исключены. Каждая деталь не только тщательно прорисовывалась, но и основательно продумывалась.

Глеб снова покосился на фотографию и усмехнулся:

– Значит, кухарки, зажимающие носы, и алхимик, собравшийся продать душу дьяволу, каким-то образом связаны? И непременно с художником, который сидит за столом и беседует со своей смертью?

– Именно так, – ответил Северин.

Глеб смотрел на него недоверчиво.

– Но какая может быть связь между вонью и проданной душой? – спросил он. – Может, Тильбох намекал, что отягченная грехами душа не только плохо выглядит, но и дурно пахнет? Ради такого простого вывода не стоило корпеть над работой. К тому же…

В кармане у Глеба зазвонил телефон.

– Прошу прощения. – Журналист прижал трубку к уху.

– Алло, господин Корсак? – раздался в трубке взволнованный голос реставратора.

– Он самый.

– Это Долгих вас беспокоит. Вы можете сейчас приехать?

– А что случилось?

– Не по телефону. Приезжайте, – я все покажу. И вот еще что. Я буду чрезвычайно благодарен, если Елизавета Андреевна приедет с вами.

– Это еще зачем?

– Она владелица картины.

– Будущая владелица, – поправил Корсак.

– Это не меняет дела. Когда вас ждать?

– Это будет зависеть от Елизаветы Андреевны, – сказал Глеб.

– Приезжайте, как только сможете!

– Хорошо. – Глеб, отключил связь и сунул телефон в карман брюк.

– Что? – поинтересовался Северин. – Труба зовет?

– Да, мне пора. Спасибо за бесплатную лекцию, Игорь Федорович.

– А кто тебе сказал, что она бесплатная? – насмешливо вскинул брови Северин.

– Вы правы. С меня бутылка… я забыл, что вы пьете?

– «Зеленую фею», – весело сказал профессор. – Как Ван Гог и Артюр Рембо.

– Значит, ждите нас с «феей». Но разопьем мы ее вместе, если не возражаете.

– Напротив, буду рад!

6

Долгоносика было не узнать. Грустное лицо сияло, как начищенная сковорода. Поглядывая на Корсака, он лукаво усмехался и потирал ладони с видом человека, посвященного в большую тайну, которую он больше не в силах хранить.

– Елизавета Андреевна, вы должны это видеть! – воскликнул Долгих, едва Глеб и Лиза вошли в прихожую. – Идемте же!

Не дав гостям раздеться, Долгоносик потащил их в комнату.

– У него такой вид, будто он нашел бриллианты, – шепнула Лиза на ухо Корсаку.

Реставратор усадил гостей в кресла, прямо напротив мольберта, на котором стояла картина ван Тильбоха. С тех пор как Глеб видел ее в последний раз, она нисколько не изменилась.

– Ну? И где ваши брильянты? – поинтересовался Корсак, вставляя в рот сигарету.

– Какие брильянты? – удивился реставратор.

– Это я так, к слову. – Глеб поднес к сигарете зажигалку, но Долгоносик властно взял его за запястье худыми, длинными пальцами.

– Пока вы у меня в доме, вам придется воздержаться от курения, – строго сказал он. – Это вредная привычка. К тому же это может повредить живописному слою картины.

– Как скажете. – Корсак убрал сигарету обратно в пачку.

– Итак, – снова заговорил Долгоносик, глядя на Лизу Фаворскую сияющими глазами. – Вы готовы узнать кое-что удивительное?

– Я вся внимание, – заверила его Лиза, складывая ладони на коленях, как примерная школьница.

Глеб посмотрел на мятую пачку сигарет и со вздохом запихал ее в карман рубашки.

– Надеюсь, оно того стоит, – пробормотал он.

Долгих бросил на Корсака сердитый взгляд, взял со стола рентгеновский снимок картины и протянул Лизе:

– Елизавета Андреевна, взгляните на этот снимок. Только внимательнее. Вы видите что-нибудь необычное?

Лиза внимательно вгляделась в снимок, затем перевела взгляд на стоящего на мольберте Тильбоха – и обратно на фотографию. Ее светлые бровки взлетели вверх. Она коротко присвистнула и проговорила:

– Вот это да!

– Разрешите взглянуть. – Корсак довольно бесцеремонно вынул снимок из пальцев девушки и подошел с ним к картине. Некоторое время он изучал снимок, сравнивая его с картиной, потом крякнул от удивления и произнес:

– Если не ошибаюсь, вы обнаружили следы позднейших дорисовок?

– И вы это говорите таким спокойным голосом?! – Долгоносик вырвал снимок из рук Глеба и снова передал его девушке. – Елизавета Андреевна, вы только посмотрите! – проговорил он дрожащим от возбуждения голосом. – Ну не чудо ли? Это же настоящая сенсация! Видите? Вот тут! Раньше на столе стояла свеча. Кто-то закрасил ее, а поверх нарисовал ключ.

Лиза легонько потерла пальцем призрачно-зеленоватый контур свечи на фотографии. Потом рассеянно посмотрела на палец, словно ожидая, что на нем останутся следы.

– Да. Действительно, похоже на свечу, – проговорила она.

– А теперь посмотрите вот сюда! – Долгоносик ткнул костлявым пальцем в снимок. – Раньше вот этой картины на стене не было!

– Что же было? – изумленно спросила Лиза.

– Голая стена. Просто стена!

– И все?

– И все, – кивнул реставратор.

– Честно говоря, я ничего не понимаю. Кто-то закрасил свечу, а на ее месте нарисовал ключ. Но этого ему показалось мало, и он нарисовал на стене еще одну картину. Кстати, что на ней?

– Монах-алхимик, – ответил вместо реставратора Глеб. – Предположительно, святой епископ Феофил, продавший душу дьяволу.

– Это настоящая сенсация! – прошептал Долгих. Его синие очки сползли на кончик носа. Не замечая этого, он блаженно зажмурил грустные глаза и с улыбкой произнес: – Представляю, что скажут мои друзья-реставраторы, когда я поделюсь с ними своей находкой!

– Ничего не скажут, – снова подал голос Корсак.

Долгих удивленно на него воззрился:

– Это еще почему?

– Потому что вы ничего им не расскажете, – так же спокойно ответил Глеб.

По бледным губам реставратора змейкой скользнула усмешка. Он поправил пальцем очки и сказал:

– Ошибаетесь, Корсак. Я не имею права скрывать эту тайну от общественности.

Корсак уставился на Долгоносика тяжелым взглядом. Тот слегка поежился и повернулся к Лизе.

– Елизавета Андреевна, – заговорил он, – урезоньте своего братца. Объясните ему, что мы не имеем права скрывать нашу находку.

Лиза посмотрела на Корсака, затем перевела взгляд на Долгоносика и твердо произнесла:

– Вы никому об этом не расскажете, Семен Иванович.

– Но позвольте…

– Я владелица картины, мне и решать. И я уже сообщила вам о своем решении.

– Но, Елизавета Андреевна… – растерянно забормотал Долгих. – Вы должны… В конце концов, вы обязаны…

В глазах реставратора читалось отчаяние. Сенсация, а вместе с ней и дивиденды, которые она сулила, ускользали, и он ничего не мог с этим поделать.

– Хорошо, – выговорил Долгих сдавленным голосом. – Видимо, у вас есть резон замалчивать это открытие. И, раз уж вам так угодно, я… я тоже буду о нем молчать.

– Вот и славно, – кивнула Лиза. Она снова сверила рентгеновский снимок с картиной и спросила: – Слушайте, а что означает эта надпись на срезе книги? Ultimam cogita!

– Думай о последнем, – сказал Глеб.

– Думай о последнем? И зачем она здесь?

– По всей вероятности, это девиз Тильбоха, – сказал Корсак. – Фламандцы часто украшали портреты девизами того, кто на них изображен.

– «Думай о последнем»… – задумчиво повторила Лиза. – Это что-то вроде «мементо мори»? Как грустно.

Долгоносик угрюмо посмотрел на Корсака.

– Я смотрю, вы неплохо разбираетесь в искусстве, – проговорил он.

– Разбирался когда-то.

– Что ж, в таком случае вы, вероятно, сможете объяснить, каким образом епископ Феофил и этот ключ попали на картину?

Глеб посмотрел на доску и сказал:

– Пожалуй, могу попробовать. Только для начала нужно определить, к какому времени относятся правки. Может, их сделал сам Тильбох? – Корсак перевел взгляд на реставратора и прищурился. – Семен Иванович, Лиза говорила, что у вас есть лампа Вуда?

В угасших было глазах Долгоносика вновь зажглось подобие интереса.

– Лампа есть, – сказал он.

Корсак развел руками:

– Ну так действуйте.

– Прямо сейчас? – неуверенно проговорил Долгих и посмотрел на Лизу.

– А зачем ждать? – ответила она.

Улыбка девушки воодушевила реставратора.

– Да-да, вы правы! – пробормотал он, встал с кресла и вышел из комнаты. Через минуту Долгих вернулся, неся в руках лампу, укрепленную на треножнике. Он поставил треножник на пол и придвинул к Тильбоху. Глеб, который до сих пор никогда не видел лампу Вуда, следил за действиями реставратора с нескрываемым интересом.

– Выключите свет и задерните штору! – скомандовал Долгих.

Глеб выполнил указание. Комната погрузилась в густой полумрак. Ультрафиолетовые лучи упали на поверхность доски.

– Удивительно! – восхищенно проговорил Долгих. – Видите? Имитация картины на стене и изображение ключа совсем черные!

– И что это значит? – спросил Корсак.

– Свет лампы вызывает флуоресцентное свечение старинных красок и лаков, – ответила Лиза. – Более поздние подправки остаются темными.

– Это значит…

– Это значит, что епископ Феофил, продавший душу дьяволу, и ключ, лежащий на столе, появились на картине гораздо позднее, – объяснил реставратор. – Я бы сказал, что этим дорисовкам чуть больше ста лет. Можете раздвинуть шторы и включить свет.

Троица вновь расселась вокруг журнального столика. Реставратор выглядел оживленным. Он протер салфеткой круглые очки с синими стеклами и водрузил их на длинный нос.

– Елизавета Андреевна, должен вам сказать, что я поражен. И как человек, и как профессионал. Не каждый день сталкиваешься со столь искусной фальсификацией.

– Понимаю ваш восторг, и все-таки… Что за варвар мог это сделать? – недоуменно проговорила Лиза, поглядывая на картину.

Долгоносик улыбнулся:

– Вероятно, он был очень тщеславен и хотел оставить след в истории искусства. Хотя бы и таким способом.

– Да, но посмотрите, как он прорисовал детали. Монах, реторты и это желтое облако… Это же просто шедевр!

Долгоносик пожал сутулыми плечами:

– Значит, фальсификатор был не лишен определенного таланта. Непонятно только, почему он выбрал столь жуткий сюжет, как продажа души дьяволу? И зачем закрасил свечу? И что за ключ нарисовал на ее месте?

– Все это неспроста, – задумчиво сказал Корсак, доставая из кармана сигареты. – Он явно подражал фламандцам, а эти ребята ничего не изображали зря. Ключ и картина – символы.

– Или… подсказки, – тихо сказала Лиза.

– Какие? – не понял реставратор.

Лиза пожала плечами:

– К разгадке какой-нибудь тайны. Вы, Семен Иванович, забыли три самых главных вопроса.

– Вы о чем? – продолжал недоумевать Долгих.

– Первый вопрос: какую дверь можно открыть этим ключом? Второй: что за ней скрывается? И третий, самый главный: кто сделал поправки?

Корсак щелкнул зажигалкой. Долгоносик посмотрел в его сторону и простонал:

– Я же просил…

– Извините, запамятовал. – Глеб жадно затянулся и потушил сигарету.

– Что за человек, – пробурчал Долгих, демонстративно зажимая нос платком.

Лиза глянула на него с легкой усмешкой, затем обратилась к Корсаку:

– Вы знаете, кому принадлежала картина сто с лишним лет назад?

Глеб кивнул:

– Московскому парфюмеру Генриху Брокару. У него была большая фабрика на Мытной. Знатный был господин. Снабжал мылом, духами и одеколоном пол-России.

– И что с его фабрикой случилось потом?

– То же, что и с остальными, – ответил Корсак. – Национализация. Впрочем, ничто не исчезает бесследно. Фабрика действует и поныне, только называется она «Новая заря».

– Откуда вы знаете?

– Я журналист, – просто ответил Корсак. – Знать все и обо всем – моя профессия.

– Про Брокара вам любой москвич расскажет, – угрюмо заметил Долгих. – И, кстати, если картина принадлежала ему, это многое объясняет.

– Что именно? – повернулась к нему Лиза.

Заполучив внимание девушки, реставратор вновь воспрял духом:

– Как известно, Брокар переписывал картины, которые ему принадлежали. Однажды он закрасил некую кошку, потому что, по его мнению, она портила композицию картины.

– С ума сойти! – снова покачала головой Лиза.

Долгих оживился еще больше.

– А однажды, – продолжил он, – Брокару показалось, что герцогиня, изображенная на портрете четырнадцатого века, слишком худосочна. И тогда он… Он… – Долгих вдруг замялся.

– Что? – спросила Лиза. – Что он сделал?

– Он…

– Семен Иванович хотел сказать, что Брокар увеличил герцогине грудь, – с ироничной усмешкой проговорил Корсак.

Долгоносик смущенно закряхтел.

– Вот это да! – еще больше восхитилась Лиза. – Но как он решился? Ведь тут нужно… особое мужество.

Долгоносик пожал плечами:

– Чего только не взбредет в голову дикарю? – Выдав эту сентенцию, реставратор посмотрел на часы и сказал, как бы невзначай глянув на Корсака: – Однако уже поздно. На дворе почти что ночь. Глеб…

– Иванович, – подсказал Корсак.

– Глеб Иванович, у вас наверняка есть важные дела, которые необходимо сделать сегодня.

– Вовсе нет.

– А у меня есть.

– Вы нас выпроваживаете? – поинтересовалась Лиза.

Долгоносик сконфуженно покраснел и выдавил:

– Я не это имел в виду.

– Семен Иванович имел в виду, что хотел бы остаться с вами наедине, – сказал Корсак.

Реставратор метнул в журналиста полный яда взгляд и покраснел еще больше. Лиза улыбнулась:

– Глеб, не наговаривайте, пожалуйста, на Семена Ивановича. Ему очень приятна ваша компания. Правда, Семен Иванович?

Лоб реставратора заблестел от капелек пота.

– Конечно, – сдавленно выговорил он.

– Ну вот, что я говорила! Хотя нам с вами и в самом деле пора уходить. Час уже поздний.

Лиза поднялась с кресла. Долгих сделал неопределенный жест, словно хотел ухватить девушку за руку, да на полпути испугался.

– Елизавета Андреевна, вы можете остаться, – нахмурившись, произнес он.

– Зачем?

– Мы могли бы еще раз посмотреть на картину под лампой Вуда.

– Я бы рада, но Глеб Иванович забирает картину. Я права, Глеб Иванович?

– Истинно так, – заверил ее Корсак, тоже поднимаясь с кресла.

Долгоносик выглядел сконфуженным и растерянным.

– Ну что ж… Раз так…

Он тоже встал.

В прихожей, пока Лиза натягивала сапожки-казаки, реставратор взял Глеба под локоть и отвел его в сторону.

– Вы меня обманули, – прошептал он.

– О чем вы?

– Никакой вы не брат. Вы самозванец.

Корсак дернул уголком губ и холодно проговорил:

– Полегче на поворотах, приятель.

– Предупреждаю вас, если вы вздумаете ухлестывать за Елизаветой Андеевной, я… – Глаза реставратора злобно сверкнули. – Я ни перед чем не остановлюсь. Так и знайте.

– Хорошо, я запомню, – спокойно сказал Корсак.

– Эй, заговорщики! – окликнула их Лиза. – Долго мне еще томиться в ожидании?

– Так и знайте, – еще раз проговорил Долгоносик, выпуская локоть журналиста из тощих, бледных пальцев.

* * *

Вечер выдался теплый. В воздухе пахло сухими листьями и влажной землей. Девушка подняла ворот джинсовой куртки и небрежным движением взяла журналиста под руку.

– В тщедушном теле этого господина бушуют поистине шекспировские страсти, – с усмешкой проговорил Корсак и затянулся сигаретой.

– Вы злой.

Прикурив от зажигалки Глеба, Лиза с любопытством спросила:

– Что он вам сказал?

– Когда?

– Там, в прихожей.

– Ну… Он сказал, что очень рад был со мной познакомиться. Просил не забывать и почаще заходить в гости.

Лиза легонько стукнула Глеба кулаком по плечу:

– Хватит дурачиться. Я вас серьезно спрашиваю.

– Ну если серьезно… Он сказал, что, если я буду к вам клеиться, он меня «зарэжэт». К счастью, мне это не грозит.

– Почему?

– Потому что мне и в голову не придет к вам кле… – Глеб осекся и покосился на Лизу.

Щеки девушки покраснели.

– Если вы думаете, что это комплимент, вы ошибаетесь, – холодно проговорила она, убирая руку.

– Я совсем не то имел в виду.

– Мне плевать, что вы имели в виду!

«Дурак. Самый настоящий дурак», – подумал Корсак и поморщился.

– Лиза, на самом деле вы очень обаятельная девушка. Лет десять назад я бы горы свернул, чтобы завоевать ваше внимание.

– Что же вам мешает сделать это сейчас? – прямо спросила Лиза.

– Я… – Глеб повернулся к ней.

Свет фонаря ярко осветил лицо девушки. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

– Я уже слишком стар для таких игр, – пробормотал Корсак и отвел взгляд.

Губы девушки дрогнули.

– Хорошая отмазка, – насмешливо произнесла она. – Ладно, парниша, не волнуйтесь. Будем дружить семьями. – После секундного молчания она улыбнулась и добавила с напускной веселостью: – Ужином-то вы меня, по крайней мере, можете накормить? Или вы и на это не годитесь?

– Это запросто, – в тон девушке ответил Корсак.

– Ну тогда ноги в руки – и вперед!

7

В баре «Пьяная креветка» стоял страшный гам. Народу – не протолкнуться. Глеб и Лиза кое-как пробрались к барной стойке.

– И в это заведение вы постоянно заходите? – удивленно спросила Лиза, диковато поглядывая на облепивших барную стойку парней и девушек.

– Раньше здесь все было иначе, – сказал Глеб.

– Как «иначе»?

Глеб хотел объяснить Лизе, что по-настоящему любит только вновь открывшиеся заведения. Стоит вездесущим клеркам и менеджерам среднего звена пронюхать о новом баре, как орды этих вечных тружеников заполняют залы под завязку. После этого на заведении можно ставить крест. Через два месяца в нем портится пиво, еще через два месяца наглеют официанты, а полгода спустя из меню таинственным образом исчезают лучшие блюда. Постепенно отличный когда-то бар окончательно превращается в помесь вокзальной тошниловки и проходного двора.

Глеб подумал, как бы выразить все эти мысли одной фразой, и не надумал ничего лучше, как сказать:

– Здесь стало слишком много менеджеров.

– Ясно, – кивнула Лиза, словно и в самом деле что-то поняла.

Из толпы вынырнул взлохмаченный, угловатый парень. Он был румян, голубоглаз и курнос. Щеки и подбородок покрывала трехдневная рыжеватая щетина. Над низким лбом курчавились густые рыжие волосы. В левом ухе странного субъекта болталось дешевенькое серебряное колечко. Одет молодой человек был в застиранную желтую водолазку и потертый пиджак из коричневого велюра. На плече у него висел старенький фотоаппарат «Пентакс».

– Здравствуй, б-бродяга! – завопил он, обнимая Корсака.

– А, братское сердце! – улыбнулся тот. – Привет!

– Привет, п-привет!

Рыжий слегка заикался, отчего сразу показался Лизе очень милым. Незнакомец быстро и внимательно оглядел девушку и спросил Корсака:

– Ты меня п-представишь своей спутнице?

– Обязательно. Вот, Лиза, вы, конечно, удивитесь, но это лохматое, нечесаное существо, которое стоит перед вами, – совсем не леший и не черт. Это мой старинный друг Петр Давыдов.

– Для вас просто Петя, – сказал рыжий фотограф. Затем взял Лизину руку, поднес к губам и церемонно поцеловал. – Вы п-подруга Глеба? – поинтересовался он.

– Хотелось бы в это верить, – сказал Лиза.

Рыжий подумал и глубокомысленно заметил:

– У Глеба много д-друзей.

– Да уж, – сказала Лиза. – А вы, я вижу, фотограф? – спросила она, кивнув на болтающийся фотоаппарат.

– Фотографирую п-помаленьку.

– Петя фотокорреспондент, но в душе – настоящий художник, – сказал Корсак.

– Ну, это ты, старик, преувеличиваешь. Хотя и н-ненамного.

Лиза засмеялась. Рыжий фотограф тоже засмеялся. Смех у него был мягкий и приятный.

– Выходит, мы с вами коллеги, – сказал Лиза.

– У вас т-тоже есть фотокамера?

– Нет, я тоже художник.

– Правда? А выглядите как м-модель.

Корсак шутливо ткнул его кулаком в бок:

– Ну ты, дамский угодник, угости-ка нас выпивкой.

Петя Давыдов вздохнул и сказал Лизе:

– Представьте себе, Лиза, эта х-хамская личность постоянно пьет за мой счет.

– А вы ему не наливайте, – посоветовала Лиза.

– П-пробовал. Но у него делается такой несчастный вид, что у меня сердце к-кровью обливается.

Лиза засмеялась, потом посмотрела на лакцан Петиного пиджака и спросила:

– А что это за медведь у вас?

– Это мой т-тотем. Он есть на гербе моего рода, – гордо произнес Давыдов.

– Вы что, дворянин?

Петя слегка поклонился и сказал:

– Я принадлежу к с-старинному графскому роду. Мои предки, московские бояре, служили верой и правдой еще Ивану Г-грозному.

– Не удивляйтесь, – насмешливо заметил Корсак. – На досуге Петя пишет фантастические рассказы, поэтому часто смешивает вымысел с реальностью.

Фотограф усмехнулся:

– Это он из з-зависти. Мой прадед этого шелкопера дальше п-прихожей не пустил бы. А я вот вынужден пить с ним водку.

Давыдов опрокинул рюмку и потряс головой:

– Ух! А вы п-почему не пьете? – спросил он у Лизы.

– Я не пью спиртное.

– Что, даже пиво?

– Даже пиво, – кивнула Лиза.

Петя улыбнулся, окинул Лизу восхищенным взглядом и сказал:

– Вы очень красивы! Вы знаете, что вы похожи на Венеру с полотен К-кранаха?

– Спасибо, – весело поклонилась фотографу Лиза.

В этот момент шумная компания рядом с ними загалдела особенно громко.

– Я должен извиниться, – сказал Лизе Петя Давыдов.

– За что?

– За то, что мой друг привел вас в эту д-дешевую забегаловку. Впрочем, он никогда не отличался избирательностью.

– Я же не аристократ, – пожал плечами Глеб.

Давыдов окинул его ироничным взглядом и сказал:

– З-заметно. И с этим человеком, Лиза, я п-прожил в одной комнате два года. О доля соловья, звонкоголосой птицы! О грустная судьба пернатого п-певца!

Петя со вздохом взялся за стакан, и в этот момент дымную атмосферу зала прорезал хриплый, пьяный окрик:

– Вали отсюда, обезьяна черножопая!

Тощий негр в грязной джинсовой куртке встал из-за стола и послушно засеменил к выходу. Вслед ему раздался гогот. Когда негр поравнялся с барной стойкой, Давыдов положил ему руку на плечо и сказал:

– Не спеши, д-друг. Садись, выпей с нами.

Негр испуганно посмотрел на Петю.

– Я не могу, – проговорил он.

– Можешь, – сказал Петя. – Я угощаю.

Совсем сбитый с толку негр послушно сел на крутящийся стул возле барной стойки. Петя сделал бармену знак, чтобы тот налил ему водки.

– Эй, черножопый! – хрипло прокричал тот же голос. – Чего уселся? Вали к себе в Африку, ублюдок!

Негр испуганно вжал голову в плечи.

– Не обращай на них в-внимания, – спокойно сказал ему Петя Давыдов.

– Черномазый, не понял, что ли? Тебе говорят!

Негр повел худыми плечами и боязливо произнес:

– Я лучше пойду.

Он привстал, однако Давыдов снова усадил его на стул. Повернулся к группе бритоголовых парней в черных куртках, сидящих за ближайшим столиком, и сказал:

– Эй, п-парни, отвалите от него!

– Не зарывайся, родной, – отозвался один из компании. – Откапывать будет некому!

Парни заржали. Петя усмехнулся и сухо проговорил:

– Я вам н-не родной.

– Гляди-ка, заика! – хрипло крикнул один из парней. – Ты сначала говорить научись, д-д-друг.

Бритоголовые снова загоготали. Петя медленно сполз с табуретки.

– П-простите, Лиза. Мне придется ненадолго отлучиться, – мягко сказал он.

Корсак вздохнул, затем снял с запястья часы и положил в карман пальто.

Бритоголовые – их было трое – встали из-за стола. Рослые и сильные парни выглядели куда крепче худощавого невысокого Пети. Один медленно, вразвалочку, подошел к фотографу.

– Ну че, баклан, похоже, ты нарвался? – с усмешкой проговорил он.

Петя посмотрел на него снизу вверх и сказал:

– В-выйдем-ка на улицу.

– Зачем?

– Воздухом п-подышим.

– Ну п-пойдем, к-к-коли не шутишь, – ощерился в усмешке парень.

Петя Давыдов и бритоголовый верзила направились к выходу. Двое остальных двинулись за ними.

– Посидите здесь, – сказал Лизе Глеб. – Мы сейчас вернемся.

Он залпом допил коктейль, вытер рот рукавом пальто и отправился следом. Лиза тоже хотела пойти, но бармен схватил ее за руку.

– Вы там будете лишней, – тихо сказал он.

– Но надо что-то делать! – взволнованно проговорила Лиза.

– Что?

– Ну я не знаю. Вызывать милицию…

Бармен покачал головой:

– Не надо милицию. Сами разберутся.

* * *

– Ну что, заика, любишь черномазых? – Бритоголовый верзила смерил фигуру Пети Давыдова насмешливым взглядом. – Сейчас огребешь по полной программе.

Петя быстро нагнулся, схватил с земли какую-то корягу, выставил ее перед собой, как шпагу, и крикнул:

– Обнажил я клинок свой! Умереть я готов!

Скинхеды опешили.

– Чего? – не понял верзила.

– Умри, несчастный! Твою кончину с легким сердцем я приму! – крикнул Петя. Потом взмахнул корягой, издал горлом воинственный клич, похожий на вопль Тарзана из старого фильма с Джонни Вестмюллером, и ринулся на скинхедов.

Один из скинов с визгом отлетел к стене, второй взвыл и схватился за перебитый нос. Третий отскочил в сторону и, сунув руку в карман, стал быстро обходить Петю Давыдова сбоку, но тут перед ним вырос Корсак.

– Привет! – улыбнулся скину журналист.

Скинхед выхватил руку из кармана. Раздался легкий щелчок, и в свете фонаря тускло сверкнуло узкое лезвие. Однако воспользоваться оружием верзила не успел: мощный хук с правой в челюсть сбил его с ног. Бритоголовый попытался встать, но Корсак завис над бандитом, как коршун над птенцом, и ударом кулака пригвоздил его к асфальту.

Давыдов тем временем продолжал орудовать своей палицей, которая за время схватки успела стать в два раза короче. Удары сыпались на скинхедов градом, но лишь немногие попадали в цель. Один из скинов увернулся и, оказавшись за спиной у фотографа, хватил его за горло. Петя выронил палку и захрипел. Ему пришлось бы туго, но подоспевший Корсак оторвал от него скинхеда и, сделав подсечку, уложил противника на асфальт.

Петя воодушевился, снова издал воинственный клич, еще страшнее прежнего, и бросился на третьего скинхеда с голыми кулаками. Искаженное гневом лицо фотохудожника, взлохмаченные волосы и горящие глаза заставили скина ретироваться. «Атас! Сумасшедший!» – крикнул он и бросился наутек. Второй скинхед вскочил на ноги и последовал его примеру. Третий вышел наконец из нокдауна, в который его отправил Корсак, и попытался подняться. Петя Давыдов, подхватив с земли палку, одним прыжком подскочил к поверженному врагу, наступил ему на руку и, ткнув палку скинхеду в горло, хрипло проговорил:

– Проси пощады, плебей!

– Чего просить? – испуганно загнусавил скинхед, морщась от боли и тщетно пытаясь приподняться.

– П-пощады! – повторил Петя.

– Я прошу… Прошу пощады!

Петя брезгливо скривил губы.

– Т-так и быть, на этот раз я тебя прощаю. – Он убрал ногу и вытер рукавом потный лоб. – И передай своим холуям, чтобы они б-больше здесь не появлялись. Иначе ими займется доблестный сэр Ланселот.

– Лансе… кто? – не понял скинхед.

– Ланселот, болван! Это я. То есть я – Ланселот, а ты – б-болван. Повтори!

– Я Ланселот, а ты – б-болван, – послушно повторил скинхед.

– Правильно, – кивнул Петя. – А теперь – вали отсюда!

Скин тяжело поднялся с земли и, держась ладонью за ушибленную челюсть, заковылял за своими товарищами. Через несколько секунд он скрылся во тьме.

– Остатки вражеских гарнизонов трусливо бежали с поля б-боя, – с удовлетворением констатировал Петя.

– У тебя зуба не хватает, – сказал ему Корсак, отряхивая рукава пальто.

– Где? – поинтересовался Петя, поднимая руку и трогая пальцем окровавленную губу.

– Сбоку… Да не с этого, с другого.

Давыдов потрогал пальцем разбитую десну и поморщился:

– Больно, б-блин. Хорошо, хоть не передний.

– А какая разница?

– Не скажи. Сегодня я д-должен быть неотразим.

Молодые люди привели одежду в порядок и двинулись к бару. Возле двери бара Петя взял Корсака за рукав пальто:

– П-подожди.

– Чего? – обернулся журналист.

– У тебя с этой д-девочкой роман?

Глеб нахмурился и покачал головой:

– Нет.

– А будет?

– Вряд ли.

Конопатое лицо Пети стало пунцовым.

– Значит, ты не б-будешь против, если я слегка за ней п-приударю?

– Нет, не буду, – ответил Глеб. – Только поменьше улыбайся. Иначе она от тебя убежит.

8

– Что-то их долго нет, – волновалась тем временем Лиза. – Я все-таки позвоню в милицию!

Она достала из кармана телефон, но тут дверь бара распахнулась, и на пороге появились наши герои. Они неторопливо прошли к барной стойке.

– Ну наконец-то! – всплеснула руками Лиза. – Где вы пропадали?

– Простите, что задержались, с-сударыня, – вежливо ответил Петя Давыдов.

Корсак ничего не ответил, только сунул в рот сигарету и сделал бармену знак – наливай.

– Хорошо, что вы вовремя вернулись, – сказал бармен, наполняя стакан Глеба. – А то вон барышня нервничала. Все в порядке?

– По-женски дома поджидал ты воинов! Они сражались – ты в п-постели спал! – ответил ему Петя.

Бармен усмехнулся:

– Ну-ну.

– О господи! – взволнованно воскликнула Лиза. – У вас подбородок в крови.

– Г-где? – Давыдов поднял руку и потрогал подбородок. – А, это. Ничего страшного. Как г-говорится, жизненно важные органы на задеты.

– Дайте-ка я вытру. – Лиза достала из сумочки платок, смочила его в стакане Корсака и стерла с подбородка фотохудожника бурые разводы.

Петя блаженно улыбался.

– От вас чудесно п-пахнет, сударыня, – сказал он и улыбнулся еще шире, однако наткнулся на скептический взгляд Корсака и быстро захлопнул рот.

– А где скинхеды? – подавленно спросил несчастный негр, о котором в пылу битвы все позабыли.

Фотохудожник повернулся к нему и гордо проговорил:

– Мы обратили н-неприятеля в бегство. Как твое имя, странник?

– Адам, – ответил тот.

– Адам, – кивнул Петя. – Первочеловек. Скажи, Адам, у тебя есть д-деньги?

Негр покачал головой:

– Нет, они отняли.

– Я т-так и знал, – философски изрек фотохудожник. После чего незаметно покосился на Лизу и сказал: – Ну что мне т-теперь с тобой делать? А, ладно. – Петя вздохнул, достал из кармана мятую сотку и сунул ее негру в ладонь. – На, держи. Это тебе на т-такси.

Негр испуганно посмотрел на купюру.

– Мне не надо… – пролепетал он. – Я пешком.

– Никаких п-пешком. Поедешь на машине. Я сказал.

Корсак тихо хмыкнул, и Давыдов незаметно показал ему кулак.

– У вас доброе сердце, Петя, – сказала Лиза фотографу, когда осчастливленный негр убрался восвояси.

Петя покачал головой:

– Н-напротив. Сердце у меня недоброе. Спросите Корсака, он п-подтвердит.

Глеб оторвался от стакана и кивнул:

– Подтверждаю.

– Но вы только что совершили добрый поступок! – не сдавалась Лиза.

– Ну да, – согласился Давыдов. – Но сердце тут ни п-при чем. Видите ли, Лиза… Когда-то я был сторонником т-теории разумного эгоизма. Только разумный эгоизм хорош до тех пор, пока не натолкнется на другой разумный эгоизм. Что тогда п-произойдет?

– Один разумный эгоизм съест другой, – ответила Лиза.

Петя кивнул:

– Вот именно. Старое как мир правило. Следовать ему – значит уподобиться м-миллиардам людей. Что может быть скучнее? Добро интересней, потому что оно н-неожиданней.

– А вы оригинал, – сказала фотохудожнику Лиза.

Петя улыбнулся:

– Воспринимаю как комплимент.

– Рот закрой, оригинал, – тихо сказал ему Корсак.

Петя поспешно закрыл рот. Затем втянул ноздрями воздух и сказал:

– Изумительный запах. Если н-не ошибаюсь, Sapone di mandorle? Итальянское миндальное мыло?

Лиза посмотрела на него удивленно:

– Удивительно! И как только вы учуяли?

– Моя б-бывшая жена пользовалась таким, – сказал Петя. – Прекрасный запах. Я вообще н-неравнодушен к запахам. Особенно к запахам из детства… Вы знаете, мне кажется, что запах – это своего рода м-машина времени.

– По-моему, любые воспоминания – машина времени, – сказала Лиза.

Петя покачал рыжей вихрастой головой:

– Н-нет, не любые. Воспоминания похожи на н-набор открыток. Вы просто просматриваете их сторонним взглядом, но к вам они уже п-почти не имеют отношения. Если дать вам чужие воспоминания и убедить, что они ваши, – вы поверите. Между прочим, такие методики с-существуют. И только запах не обманет. Это моя старая мысль, – добавил Петя. – Я и фотографом стал из-за этого.

– Из-за чего? – не поняла Лиза.

– Ну, знаете… – Петя смущенно улыбнулся, не разжимая губ. – Когда-то я думал, что фотография способна остановить в-время. Но теперь я знаю, что она на это не способна. А вот з-запах… – Петя качнул головой. – Когда вы чувствуете запах из п-прошлого – вы снова переноситесь туда. И снова превращаетесь в того человека, которым когда-то были. Вы – это он, а он – вы. Запах дает ощущение цельности жизни, п-понимаете? Вы чувствуете, что жизнь – не просто цепочка украденных у вас д-дней и лет, от которых совсем ничего не осталось. И тогда это уже не просто н-набор открыток. Уже нет ни прошлого, ни п-позапрошлого, а есть только настоящее. Живое, волнующее… – Давыдов сглотнул слюну и вдохновенно добавил: – Вы существуете где-то за границами времени. З-запах вас туда переносит.

– За границами времени, – тихо и задумчиво пробормотала Лиза. – Часы без стрелок… – Она повернулась к Глебу. – Вам это ничего не напоминает?

– Напоминает, – сказал Корсак, задумчиво глядя на кончик горящей сигареты. – Кстати, одна из двух картин, которые висят в виртуальном кабинете у Тильбоха, называется «Опасность обоняния».

– Это с кухарками, которые зажимают пальцами носы?

Корсак кивнул:

– Да. Вот вам и связь между запахом и временем. Добавьте к этому тот факт, что Генрих Брокар, которому когда-то принадлежала картина, был парфюмером.

Давыдов вышел из забытья.

– Б-брокар? – удивленно спросил он. – О чем вы, д-друзья мои?

– Да вспомнили одну историю, – ответил Глеб. – Тебе будет неинтересно.

– Ясно, – обиженно произнес Петя. – Очередные тайны м-мадридского двора.

Лиза допила сок и посмотрела на часики.

– Уже поздно, – сказала она.

Фотограф задрал рукав пиджака и тоже глянул на свой фальшивый «патек филипп».

– Да, п-поздно, – небрежно сказал он, как бы невзначай поворачивая руку так, чтобы часы были видны окружающим. Затем кашлянул в кулак и обратился к девушке: – Лиза, если вы позволите мне п-проводить вас до дома, вы окажете мне б-большую честь.

Лиза посмотрела на Корсака. Тот отвел взгляд и взялся за стакан с коктейлем с таким видом, словно все это его совершенно не касалось. Лицо Лизы слегка порозовело.

– Я не против, – сказала она, повернувшись к фотохудожнику.

– Б-благодарю вас.

Петя Давыдов поклонился и церемонно поцеловал ей руку.

9

Часы показывали полпервого ночи. Глеб Корсак сидел в кресле со стаканом коктейля в руке и, прикрыв глаза, слушал музыку. Это был знаменитый нью-портский концерт Майлза Дэвиса и Телониуса Монка. 1962 год. Труба Дэвиса издавала тоскливые, проникновенные звуки, пианино Монка, словно споря с ней, звучало холодновато, нервно и неровно чеканя ритм. Ощущение было такое, словно Монк лепил пальцами геометрические фигуры из неподатливого вещества музыки и от нетерпения отбрасывал их в сторону, оставляя незавершенными.

Глеб отхлебнул водки с тоником и подумал: «Интересно, размышлял ли когда-нибудь Монк о времени? И не пытался ли он своей музыкой настичь время, схватить его за уши? Показать, как оно сжимается и растягивается, а иногда рвется, как затертая тысячами рук истонченная веревка?»

Глеб сделал большой глоток и облизнул губы. Мысли его вернулись к картине Тильбоха. Итак, парфюмер Генрих Брокар переиначил картину, дорисовал ее. Зачем ему это понадобилось? Объяснять это сумасбродством парфюмера его дремучестью и темнотой было бы наивно. Брокар – европеец по складу ума, по восприимчивости души, по самому составу крови. Он и Россию-то считал страной варварской, недолюбливал ее. Взяться править картины старых мастеров он мог только по веской причине.

Что, если он хотел оставить потомкам какое-то послание? Но какое? Может, права Лиза, решившая, что ключ, лежащий на столе, открывает какую-то тайну? – это ключ к какому-то тайнику?

Во лбу у Корсака слабо запульсировала мигрень. Сказывался тяжелый день со всеми его прелестями – беготней, спорами, открытиями и славным мордобоем под занавес. Глеб болезненно дернул щекой, послюнил палец и потер пульсирующую точку во лбу. Боль стала чуть тише, но не прошла.

К черту! Глеб схватил пульт и включил телевизор. Показывали «Последнего героя». Несколько звезд экрана, отчаянно борясь за выживание, барахтались в каком-то лимане, стараясь собрать на одежду как можно больше грязи. Выбравшись на берег, стряхивали ее с себя в большие ведра. Ведра наполнялись медленно, и звездам приходилось пошевеливаться, чтобы не отстать от конкурентов. Вся эта суета страшно их заводила.

Известная певица, не то Лика, не то Мика, в порыве вдохновения сорвала с тела майку и заелозила в коричневой жиже голыми грудями. Груди были неплохие, из тех, на которые действительно стоит посмотреть. Обнажившись, она забыла о ведре с грязью и направила все усилия на то, чтобы подыскать наиболее выигрышный ракурс.

Глеб сделал еще один глоток и попытался вообразить, на что бы он пошел ради миллиона рублей. Ну вот, допустим, смог бы он снять штаны и показать голую задницу стасорокамиллионному населению страны? Всем этим Сашам, Машам и Витям, завороженно приникшим к голубым экранам своих телевизоров? Пожалуй, нет. Он бы и свою похмельную физиономию постыдился показывать, особенно воскресным утром, когда она выглядит наиболее непрезентабельно. Что уж говорить о других – возможно, привлекательных, но, несомненно, более интимных – частях тела.

Корсак шумно отхлебнул из стакана и переключил канал.

Какая-то важная правительственная голова учила население складывать два и два, выдавая размеренным голосом мощные порции словесных абстракций, лишенных какого бы то ни было смысла. У головы было умное и слегка усталое лицо, утомленное беспрестанными заботами о судьбах страны. Глебу пришло на ум, что, должно быть, такие лица хранятся на специальном конспиративном складе, где-нибудь в мрачных и зловонных подземельях Кремля. Их шьют на секретных фабриках из остатков латекса и выдают вместе с должностными удостоверениями. Лица-маски. Сорвать, и что останется? Кожаные яйца на стянутых галстуками шеях.

– Что-то я сегодня не в духе, – мрачно сказал себе Корсак. Посмотрел на опустевший стакан и со вздохом добавил: – И ты еще… Не успеешь тебя наполнить, как ты снова пуст. Ну что мне с тобой делать?

Пришлось вставать и идти за новой порцией.

Вернувшись, Корсак забрался в кресло с ногами и вновь переключил канал. Здесь молодые люди разыгрывали любовь в прямом эфире, и выглядело это столь же увлекательно, как беготня по грязному лиману и тоскливый монолог правительственного словоблуда, облаченного в пиджачную пару от «Армани».

«Мы взрослые люди и должны понимать, что жизнь – не игрушка, – доказывала шестнадцатилетняя девушка такому же парню, который изо всех сил старался придать своему глуповатому лицу выражение пытливого участия. – В наше время все люди, а особенно женщины должны думать о будущем, – продолжала нудить она. – Вот ты, Коля, думаешь о будущем?» Коля подумал и ответил: «Постоянно». – «И что ты там видишь?» – «Где?» – «В будущем». – «Я вижу там тебя!» – «И все?» – «Ну». Девушка меланхолично усмехнулась: «А я, Коля, вижу в своем будущем трехэтажный особняк, шикарную тачку и белую яхту, стоящую у причала. А тебя, Коля, нет».

Что ответил Коля, Глеб так и не узнал. Выключив телевизор, он посмотрел на люстру сквозь стакан и слегка взболтнул его. В стакане, медленно покачиваясь, заискрились оплывшие куски льда. Измельчавшие потомки тех могучих айсбергов, которые сто лет назад отправили на дно «Титаник». Корсак отхлебнул из стакана и закрыл глаза.

Минуту или две он сидел неподвижно, наслаждаясь тишиной. Потом протянул руку к телефону и набрал номер Лизы Фаворской.

– Я слушаю, – отозвалась девушка.

– Как добрались до дома? – спросил Глеб. – Все в порядке?

– Разумеется.

– Это хорошо. – Глеб поднял стакан и допил остатки коктейля. Затем поставил пустой стакан на стол и сказал: – Вот что я подумал, Елизавета Андреевна… Может, ваш дядя боялся не за картину? Может, он боялся самой картины? – Корсак вздохнул и усмехнулся. – Похоже, я основательно надрался, да?

– Мне тоже так кажется, – ответила Лиза. – Оставьте бутылку в покое и ложитесь спать.

– Да она уже пуста.

– Тем более. Если вам так тяжело с ней расстаться, можете взять ее с собой в постель вместо плюшевого мишки.

– Ох и острый же у вас язычок, Елизавета Андреевна. Если бы за каждую колкость вы получали по доллару, вы бы уже стали миллионершей.

– А если бы вы за каждый глоток спиртного получали по центу, вы бы уже спились. Кстати, хотите, я буду давать вам по доллару за каждый вечер, проведенный без спиртного? Я могу себе это позволить.

– А я – нет.

– Дело ваше. Позвоните мне из психушки, когда вас увезут туда с белой горячкой.

– Зачем?

– Помогу вам ловить дракончиков, которые будут ползать по вашему телу.

– Надеюсь, до этого не дойдет. Спокойной ночи, моя милая.

– Спокойной ночи, дорогой.

Девушка положила трубку.

10

Телефон заверещал как зарезанный. Корсак оторвал заспанное лицо от подушки, словно вынырнув из черного омута, и потянулся за трубкой.

– Глеб, доброе утро! – Голос у профессора Северина был бодрый и свежий.

– Доброе… – сипло отозвался Корсак, хотя и не был в этом уверен.

– Я тебя не разбудил?

– Как вам сказать…

– Замечательно! Ты должен сказать мне спасибо.

– За что?

– Я сделал твой день длиннее!

– Видите ли, профессор… рациональное зерно в ваших словах, конечно, есть. Но, будь моя воля, я бы это ваше зерно…

– Хватит бурчать, – оборвал его Северин. – Лучше слушай. Я тут решил проявить инициативу и попытался навести справки о твоих картинах. Ну то есть о тех, которые висят в кабинете у Тильбоха.

Глеб нашарил на тумбочке смятую пачку, вынул сигарету и хрипло уточнил:

– «Опасность обоняния» и вторая – с чертом и алхимиком?

– Да. И вот что я узнал: Питер Брейгель Старший написал несколько версий «Опасности обоняния». Одна из них находится в России. Точнее – в Санкт-Петербурге. Судя по всему, та самая – наша. Вот я и подумал: а не поехать ли тебе к хозяину и не взглянуть ли на нее, что называется, воочию?

– Идея хорошая, – оценил Корсак. – А кто у нас хозяин?

– Некий Сергей Анатольевич Дзикевич. Довольно известный, между прочим, коллекционер. Хозяин цементного завода, живет в Питере. Если хочешь, могу дать его телефон.

– Диктуйте. Записываю.

Корсак кое-как нацарапал номер на пачке сигарет. Северин сказал:

– Я слышал, что Дзикевич очень тщеславный человек и обожает, когда его имя появляется в газетах и журналах.

– Бесценная информация, – заметил Корсак.

– А другой у меня и не бывает! Ты, кстати, про «зеленую фею» не забыл?

– Обижаете, профессор. На днях заскочу.

– Жду!

Попрощавшись с Севериным, Глеб бросил трубку на рычаг. Пару минут потратил на то, чтобы прийти в себя. Затем решительно вмял окурок в пепельницу и занялся делом.

До коллекционера Дзикевича удалось дозвониться только с пятой попытки. Судя по приветливому голосу, он и в самом деле был рад звонку.

– Так, значит, вы пишете для «Мира Искусств»? Гм… Неплохой журнал. Правда, иногда его оценки грешат субъективностью. Ну да от этого никто не застрахован. Что именно вы от меня хотите?

– Сергей Анатольевич, я сейчас составляю рейтинг русских коллекционеров… – начал было Корсак, но Дзикевич не дал ему договорить.

– Вас, журналистов, хлебом не корми, дай только составить рейтинг! – насмешливо сказал он.

– Что есть, то есть, – согласился Глеб. – Но читатели это любят, и мы вынуждены идти у них на поводу.

– И какое место в вашем рейтинге займу я?

– Уверен, что одно из первых. Но для начала неплохо было бы встретиться и поговорить. Посмотреть на вашу коллекцию, сделать несколько снимков. Вы не против?

– Да я-то не против. Вот только со временем у меня туговато. Вы сказали, что звоните из Москвы?

– Да.

– Завтра утром я улетаю в командировку за рубеж. Если сможете приехать сегодня вечером – поговорим.

– Сегодня? – Глеб потер пальцами лоб. – Во сколько?

– Часов в семь. Сможете?

Корсак посмотрел в окно тоскливым взглядом.

– Пожалуй, подъеду, – уныло сказал он.

– О’кей. Приезжайте прямо ко мне домой. Записывайте адрес…

Адрес Корсак записал на той же сигаретной пачке, но с другой стороны.

– У вас будет этот же телефон? – спросил коллекционер.

Корсак ответил утвердительно.

– Замечательно. Если что-то изменится, я вам позвоню. Всего доброго!

– До встречи.

Переговорив с питерским коллекционером, Глеб позвонил на вокзал и забронировал билет на «Аврору». Затем отправился в ванную. Холодный душ и чашка крепкого черного кофе привели Корсака в порядок. Для встречи с коллекционером журналист надел свой лучший галстук. Перед выходом из дома он, как обычно, замаскировал доску Тильбоха под столешницу.

11

Питер встретил журналиста сырой и ветреной погодой. На город опускались сумерки, зеркальная поверхность мокрых тротуаров отражала желтые огни фонарей. Стоя на площади Восстания, Глеб поднял воротник пальто и закурил, прикрывая ладонью от ветра колеблющееся пламя зажигалки. Потом посмотрел на часы. В запасе еще полчаса. Немного подумав, Корсак решил пройтись до дома коллекционера пешком.

Идти по Невскому проспекту, вдыхая сырой, просоленный воздух, было приятно, несмотря на холодный ветер, который то утихал, то начинал дуть с удвоенной силой, словно хотел предостеречь Глеба, остановить его, не дать увязнуть в этом деле еще сильнее. Однако, как говаривал редактор Турук, «остановить Корсака – занятие заведомо безнадежное; легче остановить курьерский поезд, мчащийся на полном ходу». Если он и преувеличивал, то ненамного.

Журналист упрямо двигался вперед, слегка наклонив голову, и чем дальше шел, тем тревожнее становилось на душе. Когда-то, в такой же точно вечер, они гуляли по Невскому с Ольгой. На ней было длинное приталенное пальто песочного цвета, небрежно повязанный черный шарф, черные перчатки. Выглядела она великолепно. Ветер растрепал и запутал ее темные волосы. Время от времени она откидывала их от лица, и Корсак любовался этим небрежным, изящным жестом.

Лиловый воздух все больше густел. Гризайлевые сумерки сменялись синими, на город опускалась ночь.

Вот здесь когда-то была кофейня, в которой они грелись после долгой прогулки. За двадцать шагов до кофейни Ольга остановилась, понюхала воздух (Глеб до сих пор помнил, как затрепетали ее тонкие ноздри). «Кажется, я чувствую запах кофе!» – весело сказала она.

Картины прошлого одна за другой оживали в памяти Корсака. Маршрут, начавшийся возле Спаса на Крови, привел их в Летний сад, потом – мимо дома Мурузи, по Литовскому проспекту – к Фонтанному дому.

А потом наступили сумерки, такие же точно, как сейчас. К кофейне они пришли совершенно продрогшими. Кофе был горячим и ароматным. Ольга пила его, как пьют дети, – сжимая бока чашки обеими ладонями и с наслаждением вдыхая запах.

Из синего воздуха величественно выплыл ярко освещенный купол Казанского собора, чуть позже из мрака выступила и его грандиозная коринфская колоннада. На скамейках перед неработающим фонтаном сидели подростки. В сгустившихся сумерках мерцали огоньки их сигарет. До слуха Корсака долетел девичий смех. Он вздрогнул. Этот смех в сумерках снова напомнил ему об Ольге.

– Ну хватит, – со злостью сказал себе Корсак. – Хватит чертовщины.

Девушка снова засмеялась, и Корсак ускорил шаг, словно старался убежать от своего прошлого.

Ориентиром служил Дом Мертенса, возле него Глеб перешел через дорогу. Еще несколько минут, и он на месте.

Двери лифта с грохотом раскрылись и выпустили Глеба наружу. Он нажал на кнопку электрического звонка, подождал немного, однако ответа не последовало. Снова позвонил – и опять никакой реакции.

Глеб полез было в карман за телефоном, но вдруг заметил, что дверь не заперта. Он нажал на ручку, и дверь бесшумно открылась. Прежде чем что-то предпринять, Глеб на всякий случай еще раз позвонил. Не дождавшись отклика и постояв немного в нерешительности, он вошел в квартиру.

Первым, что почувствовал журналист, был холод. Здесь, в темной прихожей, было холоднее, чем в подъезде. Корсак удивленно замер на пороге. Поежился. Затем нашарил выключатель и зажег свет.

Прихожая коллекционера своими размерами напоминала гостиную. Обитый красным бархатом диван, изящные бронзовые лампы на стенах, декорированных под грубую каменную кладку. Прямо напротив двери – небольшой пейзаж, написанный маслом и изображающий развалины средневековой крепости, поросшие травой и молодыми побегами деревьев. На соседней стене – три гравюры Данте Габриэля Россетти[6]. В квартире стояла тишина.

– Есть кто-нибудь дома? – громко спросил Глеб.

Ему никто не ответил.

– Сергей Анатольевич, это Корсак! Журналист!

И снова тишина.

Глеб шагнул в направлении ближайшей комнаты. Внезапно он почувствовал, как по его телу пробежал озноб, и вдруг понял, что это вовсе не от холода. В душе ледяной волной поднимался страх.

До входа в комнату оставалось всего три шага, но Корсак почувствовал, что сделать их будет очень нелегко. Черный прямоугольник дверного проема напоминал вход в склеп. От него тянуло сквозняком.

– Сергей Анатольевич, вы здесь? – Глеб перевел дух и громко сказал: – Я вхожу в комнату!

Несмотря на царящий в квартире холод, лоб журналиста покрылся крупными каплями пота.

«Да что же со мной происходит?» – подумал он.

«Помню, когда я была маленькая, у нас в доме был подвал. Такая черная дыра, пахнущая сыростью. Когда я проходила мимо этой дыры, я просто цепенела от страха… Здесь было что-то подобное. В квартире Виктора пахло страхом. Как из той дыры. Как будто в его квартире поселились привидения, и я их сразу почувствовала».

Приведения? Ну, это полная чушь. Никаких привидений не бывает. Внезапно Корсаку захотелось убежать. Бросить все, забыть о картине, о коллекционере, пулей вылететь из подъезда, поймать такси и уехать на вокзал.

«Дурак, – сказал себе журналист, – да возьми же ты себя в руки. У тебя просто разыгралась фантазия. Ты ведь даже не знаешь, что там».

Однако Корсак знал, что ждет его в комнате. Знал, что увидит.

Превозмогая страх, Глеб сделал еще один шаг по направлению к темной комнате, и тут его ноздри уловили едва слышный запах мускуса и сухой травы. Запах этот снова заставил Глеба поежиться. Ему вдруг показалось, что аромат исходит от живого существа, и существо это притаилось во мраке комнаты и ждет его. Как только он войдет, оно набросится и разорвет на части.

Возможно, впервые в жизни Корсак пожалел, что у него нет оружия.

– Я вхожу в комнату! – сказал он подрагивающим голосом. Сжал кулаки и добавил: – Если там кто-то есть, лучше подайте голос. Я вооружен, слышите? У меня есть пистолет, и я пущу его в ход. Без колебаний!

Корсак мысленно досчитал до пяти, чтобы успокоиться, и вошел в комнату. В лицо ему дунул холодный воздух. Выключатель удалось нащупать не сразу. Тихий щелчок – и яркий свет люстры осветил кабинет коллекционера. В том, что это именно кабинет, сомневаться не приходилось. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами и художественными альбомами. На специальных декоративных полочках замерли в боевых позах черные африканские скульптурки из эбенового дерева. Над камином висела старинная карта Венеции в тяжелой деревянной раме.

Тяжелое кожаное кресло было повернуто к окну. Над массивной прямоугольной спинкой кресла возвышался затылок сидящего человека. И затылок этот был абсолютно седой.

– Сергей Анатольевич, – тихо позвал Глеб, – с вами все в порядке?

Мужчина в кресле не двигался. Затаив дыхание, Корсак осторожно обошел кресло и заглянул коллекционеру в лицо. Некоторое время Глеб стоял неподвижно. Потом разлепил разом пересохшие губы и прошептал:

– Господи…

Он пятился от кресла до тех пор, пока не уперся спиной в стену.

Только теперь он обратил внимание, что окно в комнате распахнуто настежь. Сквозняк тихонько шевелил штору, и Корсак понял, что это не единственное открытое окно в доме.

«Соберись. Возьми себя в руки».

Он стал осматривать стены кабинета в поисках картины Брейгеля. В одном месте, между секретером и старинным резным шкафчиком, зиял пробел: обои здесь были темнее, чем вокруг. По всей вероятности, раньше на этом месте висела картина, но теперь от нее остался лишь гвоздь.

Странный запах мускуса и сухой травы чувствовался уже не так сильно. Благодаря открытым окнам минут через двадцать он должен был выветриться совсем. От внезапного порыва ветра штора тихонько прошуршала оборками по паркету. Глеб вздрогнул и покосился в сторону кресла.

«Надо уносить отсюда ноги, – сказал себе Глеб. – Чем скорее, тем лучше!»

Глеб осторожно, пятясь боком, чтобы держать в поле зрения страшный затылок мертвеца, выбрался из комнаты, затем выскочил из квартиры и, не дожидаясь лифта, сбежал вниз по ступеням.

Когда он шагал по улице, жуткое лицо трупа все еще стояло у него перед глазами. Бледное и застывшее, как у скульптуры, с искаженными чертами и вывалившимися из орбит глазами. Лицо человека, испытавшего перед смертью настоящий ужас. И эти вставшие дыбом седые волосы…

(Перед поездкой Корсак влез в Интернет и отыскал биографию Дзикевича. Там было и фото. В мертвеце, сидящем в кресле, с трудом можно было узнать моложавого сорокадвухлетнего мужчину с широким смуглым лицом и черными как смоль волосами, смотревшего на Глеба с фотоснимка. Но, безусловно, это был он.)

Торопливо шагая мимо Казанского собора, журналист вдруг отчетливо почувствовал, что за ним наблюдают. Он быстро обернулся, однако на улице было слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

Через минуту Корсак поймал такси и, забираясь в салон, снова быстро оглянулся. Шагах в десяти от бордюра стоял человек. Лица не было видно. Просто темная неподвижная фигура. Непонятно даже, в какую сторону смотрит незнакомец. Глеб с трудом подавил в себе желание подойти к нему и щелкнуть перед лицом зажигалкой. Возможно, так и нужно было сделать, но щепетильность взяла верх. Корсак забрался в машину и захлопнул дверцу.

– Московский вокзал, – коротко сказал он водителю.

12

Сергея Анатольевича Дзикевича природа одарила разнообразными талантами. Он хорошо рисовал, замечательно играл на пианино, а в молодости даже сочинял стихи – по словам старших друзей-литераторов, «весьма и весьма недурственные». Лет до двадцати восьми Сергей Анатольевич считал себя гением. Не то что бы он каждый день говорил себе: «Я гений». Нет, ничего подобного. Просто он чувствовал, что стоит ему отвлечься от посторонних дел, и он совершит нечто действительно великое. В какой именно области искусств максимальное напряжение сил вызовет взрыв, он не знал, но больше склонялся к живописи.

С самого детства родители, родственники и учителя поддерживали в Сергее уверенность в его одаренности. В силу общительности и некоторой – не выходящей, впрочем, за рамки установленного приличия, – загадочности характера Дзикевич легко сходился с людьми. Его считали интересным. В компаниях Сергей был весел, пил много вина, рассказывал изящные, но в то же время глубокомысленные анекдоты. Вроде такого: «Скажите, мы с вами не встречались в Цинциннати?» – «Нет. Я никогда не был в Цинциннати». – «Странно… Я тоже».

Приятели смеялись, понимая, что в анекдоте заключена глубочайшая мысль, и какой-то задней стенкой подсознания чувствовали, что вот-вот постигнут ее. И, видимо, постигали.

Временами Сергей напускал на себя задумчиво-рассеянный вид, и присутствующие понимали – в этот самый момент ему в голову пришла какая-то оригинальная идея: возможно – сюжет будущей картины, а возможно, строки нового стихотворения. Продолжая беседу, они уважительно на него поглядывали и понижали голоса. Но даже в такие моменты Дзикевич не отдалялся от компании настолько, чтобы стать чужим. Он точно знал меру и поэтому никогда не перегибал палку.

Иногда Сергей развлекал друзей тем, что набрасывал на бумаге их портреты. Карандаш Дзикевича скользил легко, на едином дыхании. Каждый такой набросок неизменно вызывал восторженные возгласы и комплименты.

– Старик, скажу тебе честно, это гениально, – говорил ему кто-нибудь из приятелей. – Немного напоминает «Метаморфозы» Пикассо. Та же легкость линии, та же точность попадания… Нет, правда, здорово!

Дзикевич принимал комплименты со сдержанной улыбкой, давая понять, что в общем-то их не заслуживает, но, в сущности, ничего не имеет против.

В музыке Сергей Анатольевич тоже достиг определенных высот. В двадцать пять лет он получил почетный диплом на одном довольно престижном столичном конкурсе молодых композиторов. (Диплом этот и сейчас висел в его спальне)

Удача сопутствовала Дзикевичу и в занятиях живописью. Что бы он ни сделал, всегда находилась пара-тройка знакомых, обладающих вкусом и должным весом в мире искусства, которые с симпатией принимали его новые работы, выполненные маслом или темперой, гуашью или пастелью.

– У тебя большое будущее, старик, – говорили они ему. – Главное, не сломаться и не уподобиться мещанам, которые выше своего корыта морд не поднимают.

Сергей и не думал уподобляться. Его отец, большой чин в городской администрации, был не в восторге от увлечений сына. Он считал живопись и музыку чем-то вроде изящного развлечения, хобби, и не понимал, как можно отдавать им все свое время. Благо бы еще прибыль приносило, так ведь нет.

– Сынок, – с укоризной говаривал он Сергею, – через несколько лет тебе стукнет тридцать.

– И что? – с ироничным вызовом отвечал Дзикевич-младший. – Сейчас ты скажешь, что мне пора образумиться и заняться настоящим делом?

– Вот видишь, ты и сам все понимаешь.

– Отец, то, чем я занимаюсь, – самая настоящая вещь на свете! – доверительно-высокомерным тоном сообщал Сергей. – Я знаю, ты не поймешь, но поверь мне на слово.

Отец вздыхал:

– Когда тебе надоест играть в эти игрушки, ты сам ко мне придешь. И вот тогда мы с тобой поговорим о серьезных делах.

– То есть о том, как зарабатывать лавэ?

– Скорей о том, как приобрести влияние в обществе. Деньги – побочный продукт. Но будут и они.

В двадцать семь лет Сергей встретил необыкновенную девушку. Ее звали Надя. Надя обожала его рисунки и картины, могла часами слушать, как он играет на пианино. Стоило Сергею взять несколько аккордов, как на лице Нади проступал взволнованный румянец, а зрачки расширялись так, словно ей в глаза накапали белладонны. Слушала Надя так: складывала пальцы рук и утыкалась в этот замочек маленьким, изящным подбородком. Глаза ее смотрели на Дзикевича настороженно и внимательно.

– Сережа, природа наделила тебя огромным талантом, – проникновенно говорила она. – Твои картины и твоя музыка заставляют людей радоваться и грустить. Но грусть эта светлая… Да, да, светлая! Как у Пушкина!

Сергей и Надя проводили вместе много времени и постоянно говорили об искусстве. С детской восторженностью сочеталась в характере Нади большая твердость. Почти с самого первого дня знакомства она, несмотря на юный возраст, взяла над Дзикевичем что-то вроде шефства. Оберегала его от грубиянов, как могла, спасала от депрессий, оценивала каждую из работ, вынося на редкость точные и правильные суждения.

К тому же Надя была очень хороша собой: тонкая, хрупкая, с блестящими белокурыми волосами, худощавым лицом и огромными синими глазами.

– Сережа, когда мне исполнится восемнадцать, я выйду за тебя замуж, – говорила Надя, глядя на Дзикевича твердым взглядом.

– Но я намного старше тебя, – кокетничал Дзикевич, втайне испытывая восторг.

Надя возмущенно качала головой:

– Вовсе нет! Между нами всего десять лет разницы. В наше время это почти ничто.

Дзикевич смотрел на Надю, на ее изящные руки, тонкую талию, большую грудь, и незаметно в сознание его проникали не слишком приличные и совсем уж далекие от искусства мысли – о том, что когда-нибудь он овладеет этим юным телом, когда-нибудь он сорвет с этих белых, упругих грудей лифчик, когда-нибудь он… Но тут Дзикевич гневно себя обрывал. «О чем это я? Что за глупости лезут мне в голову! Ведь это любовь, черт возьми! Настоящая любовь!»

При этом надобно отметить, что особым целомудрием Дзикевич не отличался и в кругу художников и натурщиц позволял себе много шалостей. Впрочем, эта сторона его жизни, темная и грязная, никак не пересекалась с другой, чистой и светлой, – той, где его ждала Надя, девушка с белокурыми, как у ангела, волосами и огромными синими глазами. Глядя в них, Сергей и сам начинал чувствовать себя кем-то вроде ангела.

Надя часто приходила к Сергею домой и постепенно подружилась с его отцом. Как-то раз после ее ухода отец сказал:

– Сын, это необыкновенная девочка. Если ты сломаешь ей жизнь, будешь полной свиньей.

– Не волнуйся, не сломаю, – небрежно ответил Сергей. – Между прочим, через год мы поженимся.

Отец внимательно посмотрел на Сергея и сказал с непонятной задумчивостью:

– Мне бы не хотелось, чтобы ты заставил ее страдать.

Прошел еще один год. За это время в характере Дзикевича произошли кое-какие изменения. Все началось с того, что однажды Сергей со всей отчетливостью понял, что он не гений: природа не столько щедро его наградила, сколько дьявольски поиздевалась над ним, сделав разносторонне одаренным дилетантом. До конца дней ему суждено ходить в «молодых и многообещающих». Он вдруг осознал, что ему не хватает чего-то сильного, настоящего, какой-то стихии или воли, которая заставляет талантливого человека работать на пределе возможностей и превращает его в гения.

– Во мне нет демона, вот в чем дело, – сказал себе Сергей. – А все эти… которые вокруг… просто подхалимы и идиоты.

С этого момента жизнь Дзикевича переменилась. Он больше не находил прежней радости во вдохновенной возне с красками и холстами. Да и само вдохновение куда-то улетучилось. Сергей мог часами бродить по городу или какой-нибудь подмосковной деревушке, держа под мышкой папку с листами, но так и не сделать ни одного наброска. А если и делал, то при внимательном рассмотрении эскизы не вызывали в нем ничего, кроме омерзения. Он рвал бумагу на части, швырял в корзину для мусора и озлобленно бормотал:

– И на это уходит моя жизнь!

Все чаще вместо кисти или карандаша Сергей брал в руки бутылку. Отец несколько раз пробовал поговорить с сыном – бранил его, увещевал, даже угрожал, но Сергей лишь высокомерно усмехался в ответ и цедил сквозь зубы:

– А не пошли бы вы к черту с вашими советами, папаша.

Но однажды, хорошенько протрезвев, сам пришел к отцу.

– Когда-то ты обещал сделать из меня человека, – мрачно сказал Сергей.

Отец улыбнулся:

– Жаль, что так много времени упущено, но ничего – мы с тобой возьмем с места в карьер. Что ты знаешь о цементе?

– Только то, что из него делают плиты, – хмуро ответил Сергей.

Отец удовлетворенно кивнул:

– Уже неплохо. Скоро будешь знать о нем все.

– И на кой черт мне сдался цемент?

– Возможно, ты удивишься, но он сделает тебя обеспеченным человеком. Не без моей помощи, конечно.

Так Сергей Анатольевич стал бизнесменом.

С тех пор как Сергей подружился с бутылкой, он перестал встречаться с Надей. Сначала стыдился, а потом он и вовсе о ней забыл. С момента их последней встречи прошло несколько месяцев, и Сергей был очень удивлен, когда однажды вновь увидел ее на пороге своей квартиры.

Она прошла в комнату, села на стул и твердо произнесла:

– Сережа, нам нужно серьезно поговорить.

– Ну говори, – разрешил Дзикевич.

– Ты губишь себя. Убиваешь в себе гения. Ты это понимаешь?

Дзикевич нервно усмехнулся:

– Не говори глупости. Невозможно убить того, кто никогда не существовал.

– Ты совсем бросил рисовать?

– Совсем.

Надя сжала кулаки:

– Я буду бороться за тебя, слышишь?

– Борись, – пожал плечами Дзикевич.

Он взял со стола бутылку коньяка, плеснул в бокал, посмотрел на Надю и насмешливо поинтересовался:

– Дернешь со мной рюмашку?

– Ты же знаешь, я не пью!

– Тем хуже для тебя.

Сергей поднял бокал и разом его ополовинил. Потом сгреб со стола кусок лимона и, морщась, высосал сок.

– Я знаю, что я сделаю! – сказала вдруг Надя.

Быстрым движением схватила она со стола бутылку и побежала с ней на кухню.

– Куда! – рявкнул Дзикевич и бросился за ней.

По пути он наткнулся на кресло и больно ушиб ногу. Зашипев от боли, Дзикевич проковылял на кухню… и опоздал. Надя выливала в раковину последние капли дорогого коллекционного коньяка.

В голове у Дзикевича помутилось от ярости и боли.

– Что ты сделала? – заорал он.

– То, что давно должна была сделать.

Дзикевич посмотрел на раскрасневшееся лицо девушки и вдруг почувствовал, что ненавидит ее. Она олицетворяла все, что он ненавидел. Всех этих сюсюкающих и панибратски хлопающих по плечу уродов, которые чуть не погубили его жизнь. И тут Надя совершила роковую ошибку. Она качнула у Дзикевича перед носом пустой бутылкой и сказала:

– Видишь, яда больше нет. С сегодняшнего дня в твоей жизни все переменится.

– И в твоей тоже, – хрипло проговорил Дзикевич и двинулся на девушку.

Вид у него был страшный.

– Ты что? – испуганно проговорила Надя и попятилась. – Сергей, что ты делаешь?

– То, что давно должен был сделать.

Он схватил девушку за плечи, грубо развернул ее и швырнул грудью на стол. Затем грубо задрал ей подол платья.

– Не смей! – крикнула она. – Слышишь, не смей!

– Молчи! – Дзикевич схватил девушку за волосы и ткнул лицом в вазу с печеньем. – Молчи, дрянь!

Одним рывком Дзикевич разорвал трусики и отшвырнул их в сторону. Надя застонала.

– Что, сука, хотела гения? Сейчас ты его получишь! Сейчас ты мне за все ответишь…

Через минуту все кончилось. Разбитый подбородок девушки был в крови, на него налипли крошки от печенья. Всхлипывая, Надя сложила руки на груди и, не глядя на Дзикевича, пошла к двери.

– Подожди, – окликнул ее Дзикевич.

Она не остановилась.

– Подожди, слышишь? Ну я погорячился… Извини.

В прихожей хлопнула дверь.

– Ну и черт с тобой! – рявкнул Дзикевич. – Дура! Сама прибежишь!

Застегнув ширинку, Дзикевич вернулся в комнату, достал из бара новую бутылку и хорошенько напился. А на следующий день ему позвонил приятель и сказал, что Надя умерла. Удавилась бельевой веревкой. Дзикевич почувствовал раскаяние, но сильнее был страх – животный страх за свою собственную жизнь.

«Господи, сделай так, чтобы никто ничего не узнал! – испуганно бормотал Сергей. – Я никогда в жизни не совершу дурного поступка! И пить брошу, только помоги мне!»

Дзикевичу повезло – Надя никому не рассказала о том, что произошло на кухне.

Поначалу Сергей мучился и переживал, но спустя пару лет окончательно выкинул Надю из головы. Однако свое обещание, данное Богу, выполнил и никогда больше не притрагивался к спиртному.

Иногда, оказавшись в теплой компании, Сергей Анатольевич говорил о себе так: «Моя жизнь – классическая история нежного мальчика, который чуть не превратился в негодяя, но благодаря волшебной силе искусства встал на путь исправления». На все просьбы рассказать об этом подробнее отвечал вежливым отказом.

Звонок журналиста Корсака был Сергею Анатольевичу приятен. С тех пор как Дзикевич стал коллекционировать картины (вернее сказать – с тех пор, как смог позволить себе это дорогое удовольствие), его имя часто появлялось на страницах глянцевых журналов. Со временем он приобрел известность в кругу коллекционеров, и это и льстило бизнесмену, подрастерявшему за годы работы в «цементном бизнесе» почти всех прежних знакомых – художников, редакторов, критиков.

Став коллекционером, Дзикевич словно вернул себе частицу прошлого со всеми его прелестями. Дух искусства снова стал витать над его жизнью, и Сергей почувствовал себя обновленным. Он охотно шел на контакты с журналистами, в глубине души понимая, что это, пожалуй, единственный способ приблизиться к свету, который он утратил.

В течение дня Дзикевичу пришлось много разъезжать по городу. Погода стояла сырая, и к вечеру Сергей Анатольевич слегка занемог. Взвалив недоделанную работу на плечи помощников, вернулся домой пораньше. До встречи с журналистом оставалось еще полтора часа. Сергей Анатольевич снял пиджак и накинул пестрый мягкий халат, напоминавший расцветкой камзол герцога Генриха Благочестивого с полотна Лукаса Кранаха.

Сварив себе кофе, Дзикевич уселся в кресло и положил на колени свежую газету. Кресло стояло у окна, и, прежде чем приступить к чтению, Сергей Анатольевич долго смотрел на небо. Оно было серым, неприветливым. На город опускались сумерки – любимое время Сергея Анатольевича. Часы показывали шесть часов вечера. Шесть часов…

В душе у бизнесмена засаднило. Он вдруг вспомнил, как лет двадцать тому назад так же сидел в кресле и смотрел на небо. И почему-то чувствовал себя счастливым. На душе было легко, словно он искупался в купели со святой водой. Никаких забот, никаких тревог. Куда уходит время? – подумал вдруг юный Сергей. Ему стало обидно, что и это блаженное мгновение уплывет во тьму, не оставив после себя даже самого слабого следа. А сколько их было, таких мгновений? Десятки, сотни, тысячи? Почему он забыл о них? Почему прошлое сливается в какой-то неразличимый мутный поток, и лишь отдельные минуты легко всплывают в памяти, подобно рифам, торчащим из черной воды океана? За плечами двадцать лет жизни, а если начать вспоминать, то вспомнятся от силы дней тридцать. Ну сорок, ну пятьдесят – не больше. Где все эти годы? Что за туман скрыл их? О, это ненавистное, ядовитое, черное облако времени, пожирающее реальность.

И тогда он решил специально запомнить этот миг, зафиксировать его в памяти, поставить вешку. Кресло, окно, небо, круглый циферблат часов и черные стрелки, показывающие шесть часов вечера. Это было двадцать лет назад, а сейчас…

Сергей Анатольевич потер пальцами усталые глаза, перевел взгляд на газету, которую по-прежнему держал в руках, и вдруг вспомнил Надю! – ее тонкие руки на своих плечах, когда он сидел перед мольбертом с кистью в руке и, слегка отклонив голову, смотрел на холст хищным, цепким взглядом художника. Ее теплое дыхание на своем затылке.

– Твое мастерство растет с каждой картиной. Господи, Сережа, как я счастлива, что ты рядом.

– Это я счастлив.

– Когда-нибудь твои картины будут висеть в Третьяковке.

– А почему не в Лувре?

– Потому что ты патриот и не позволишь вывозить свои шедевры из страны. Захотят посмотреть – сами приедут.

Дзикевич улыбнулся и, не отрывая взгляда от полотна, нежно погладил ее пальцы.

– Что у тебя за духи? – спросил он.

– Тебе не нравятся?

– Да нет. Просто странный запах. Пахнет травой и… еще чем-то.

Надина кожа была теплой и бархатистой.

– Я люблю тебя, – тихо прошептала она.

– Я тоже, – ответил Дзикевич.

И вздрогнул. Он готов был поклясться, что еще секунду назад гладил пальцы девушки. По телу Сергея Анатольевича пробежала дрожь.

– Что за наваждение, – пробормотал он, убрал руку с плеча и растерянно оглянулся, словно надеялся увидеть растворяющийся в воздухе призрак девушки. Внезапно Сергей Анатольевич почувствовал на пальцах влагу. Он опустил глаза и вздрогнул. Пальцы были испачканы чем-то красным. Недоумевая, Дзикевич поднес руку к глазам. Сердце бизнесмена учащенно забилось.

– Кровь! – испуганно прошептал он.

Но там была не только кровь, к темным пятнышкам крови прилипли коричневые крошки. Дзикевич зажмурил глаза. Снова открыл их. Пальцы были чистыми – ни крови, ни крошек. Казалось бы, самое время успокоиться, но вместо этого Сергей Анатольевич разволновался еще сильнее. Он вдруг отчетливо почувствовал, что в квартире чем-то пахнет. Чем-то необычным.

Дзикевич втянул ноздрями воздух и нахмурился. Странный запах. Будто живое существо. Внезапно бизнесмену показалось, что за спиной у него кто-то стоит. Он привстал с кресла и со страхом оглянулся. Комната была пуста, однако на какое-то мгновение Сергею Анатольевичу почудилось, что он увидел тень, скользнувшую к двери.

– Чепуха какая-то, – сказал Дзикевич вслух. – Здесь никого нет, кроме меня.

Он снова сел в кресло и заставил себя успокоиться. Через пару минут, немного придя в себя, Сергей Анатольевич развернул газету и заскользил взглядом по заголовкам.

«В Подмосковье обнаружено тело убитой школьницы».

«Шэрон Стоун снова обнажила грудь».

«Массовая гибель обезьян в Коста-Рике».

«На Америку надвигается ураган века».

Вдруг Дзикевич вздрогнул так сильно, что газета едва не порвалась в его руках. На этот раз он отчетливо услышал посторонний шорох, прозвучавший прямо у него за спиной. Побледнев от ужаса и дрожа всем телом, Сергей Анатольевич медленно, с неимоверным усилием повернул голову. То, что он увидел, свело бы с ума даже самого крепкого человека. На спинке кресла лежали тонкие женские пальцы, испачканные красными пятнами крови с прилипшими к ним крошками от печенья.

– Здравствуй, Сережа. Я вернулась, – прошелестел слабый голос.

Дзикевич медленно поднял взгляд, и в ту же секунду сердце его остановилось.

13

Глеб Корсак возвращался домой далеко за полночь. Подземный переход под площадью Рижского вокзала был пуст. Окна киосков затянуты ширмами. Повсюду валялись обрывки газет и деревянные ящики из-под овощей. Каждый шаг журналиста гулким эхом проносился по длинному, тускло освещенному туннелю.

Несколько раз Корсак замедлял шаг и встревоженно оглядывался. В переходе по-прежнему пусто. Журналист шел дальше. За те несколько часов, что Глеб провел в поезде, он немного оправился от шока, но на душе у него все еще оставалось неспокойно.

Корсак старался не вспоминать ужасное лицо Дзикевича. Бледность, седые волосы, вылезшие из орбит глаза… И этот странный запах… Сухая трава и мускус. Так, должно быть, пахли наши далекие предки-охотники, ночевавшие в открытом поле.

Выйдя из перехода на улицу, Глеб с наслаждением закурил. У стены Рижского вокзала сидел на деревянном ящике бомж. Увидев Корсака, он ощерил рот в усмешке и сделал рукой какой-то непонятный знак – то ли благословлял, то ли предавал анафеме. Бомж был смуглый, бородатый, с воспаленными глазами и черными, давно не мытыми волосами. Корсак подумал, что так, должно быть, выглядели наши древние предки-охотники.

Сворачивая на Сущевский вал, Глеб оглянулся. Возле гранитного бордюра подземного перехода виднелась одинокая фигура. Лица было не разглядеть. Человек не двигался и, судя по всему, смотрел вслед Корсаку.

На секунду Глеб замедлил шаг. Что, если вернуться и подойти к незнакомцу? Заглянуть ему в лицо? Узнать, кто он?.. Но через секунду Корсак снова торопливо шагал по Сущевскому валу. На этот раз победила не щепетильность – страх.

До дома Глеб добрался без приключений. Правда, набирая код электронного замка, снова почувствовал на себе чужой взгляд. Но во дворе никого не было.

«Нервы», – решил Корсак и вошел в подъезд.

В квартире его ждал неприятный сюрприз. За время отсутствия журналиста здесь явно кто-то побывал. Беспорядка не было, и на первый взгляд все вещи находились на своих местах. Глиняные фигурки, наборы открыток, стопка книг на столе. Однако верхняя книга в стопке лежала корешком внутрь, а Корсак терпеть этого не мог. Верхний ящик стола был закрыт слишком плотно. Скособоченная дверца антресолей, наоборот, была слегка приоткрыта. Закрывать ее так, как нужно, умел только сам Корсак. Были и другие мелочи, на которые Глеб сразу обратил внимание. Сомнений не оставалось – квартиру тщательно и умело обыскали.

С бьющимся сердцем Корсак подошел к журнальному столику. Початая бутылка водки стояла там, где он ее оставил. Стакан – тоже. Глеб задрал край скатерти и облегченно вздохнул – Тильбох на месте. У таинственных недругов не хватило воображения заглянуть под скатерть. Им, вероятно, и в голову не могло прийти, что с картиной можно поступить таким вот варварским образом. Так или иначе, но Тильбох уцелел – а в том, что искали именно Тильбоха, у Корсака не осталось никаких сомнений.

Чтобы успокоиться, Глеб взял из бара бутылку водки и отхлебнул прямо из горлышка. Вытер мокрые губы рукавом, поставил бутылку на стол, и тут в дверь позвонили: так бесцеремонно и настойчиво, словно гостю легче было высадить дверь пинком, чем убрать палец с кнопки. Корсак не стал дожидаться, пока это случится, и пошел открывать.

На пороге стоял старший следователь по особо важным делам Шатров. Стоял, широко расставив ноги, нахмурившись и засунув руку в карман серого мокрого пальто. Глеб посторонился, и сыщик вошел в прихожую. Захлопнул за собой дверь и осмотрелся.

– Звонил тебе полдня, – строго сказал Шатров, – но трубку никто не брал.

– Я был на работе, – ответил Корсак.

Следователь мрачно усмехнулся и достал из кармана сигареты. Прикурил от железной зажигалки, громко щелкнув крышечкой. Корсак сделал приглашающий жест, Шатров кивнул и прошел в комнату, оставляя на ковре грязные мокрые следы, похожие на отпечатки копыт нагруженного дровами першерона.

Прошел, рухнул в кресло, едва не развалив его, и пододвинул к себе пепельницу, не обращая внимания на сыплющиеся из нее окурки.

– Что за работа? – спросил Шатров, стряхивая пепел мимо пепельницы.

– Хреновая, – ответил Глеб. – Беготни много, а денег мало.

Шатров кивнул:

– Времена сейчас такие.

Затянулся сигаретой и глянул на журналиста со снисходительной улыбкой.

– Честно говоря, Корсак, выглядишь ты отвратительно. Щеки запавшие, рожа зеленая, как у лягушки. Давно не отдыхал?

– Давно.

– Смотри, а то могу посодействовать, – сказал Шатров. – Санаторий люкс. Круглосуточный уход, охрана, все удобства. Соседи – все сплошь милые, интеллигентные люди, на каждом не больше пары трупов. Тебе понравится.

– А как насчет вида из окна?

– Вид хороший. – Шатров выпустил струю дыма Корсаку в лицо и добавил: – На лесоповал.

– Замечательно. И когда заезд?

– Да можно прямо сейчас. Там уже все готово.

– Спасибо за предложение, но у меня еще есть дела в городе. Приятно было повидаться. Вас проводить?

Шатров задумчиво поскреб подбородок желтым от въевшегося никотина ногтем и сказал:

– Где ты был сегодня в семь часов вечера?

– Гулял по городу, – ответил Глеб.

– Один?

– Один.

– Напрасно. Свидетель тебе не помешал бы.

– С какой стати?

Майор мрачно усмехнулся:

– Ты, наверно, в курсе, что в Питере умер коллекционер картин Дзикевич?

– Не знал, – сказал Глеб.

– В ежедневнике Дзикевича нашли запись, что он должен был встретиться с тобой в семь часов вечера.

– Вы уверены?

Усмешка Шатрова превратилась в хищный оскал.

– Как и в том, что ты отъявленный врун, – жестко поговорил он.

Глеб вздохнул:

– Ну хорошо. Мы действительно должны были встретиться с Дзикевичем в семь часов вечера. И я действительно приехал в Питер. Я должен был позвонить ему с вокзала и позвонил. Но Дзикевич не взял трубку. Я звонил целый час, но все безрезультатно. Тогда я сел в поезд и уехал обратно в Москву.

– Вот так вот просто?

Глеб кивнул:

– Именно так.

– И тебя не разозлило, что коллекционер повел себя как свинья?

Глеб пожал плечами:

– В жизни журналиста бывает и не такое. А теперь, после ваших слов, я понимаю, что у Дзикевича имелась уважительная причина.

– Когда ты вернулся домой?

– Двадцать минут назад.

– О чем ты хотел поговорить с Дзикевичем?

– Я собираю материал о русских коллекционерах.

– И много собрал?

– Пока нет.

– Похоже, тебе не везет с коллекционерами, а? – Голос Шатрова звучал сухо и холодно. – Стоит тебе с кем-то из них связаться, как он тут же отправляется на тот свет.

– В жизни всякое бывает, – пожал плечами Глеб.

Шатров уставился на журналиста холодным, неприязненным взглядом.

– А я вот уверен, что ты был в квартире Дзикевича, – сказал он. – И лучше тебе рассказать об этом здесь и сейчас. Ты ведь наверняка предпочитаешь вести беседу за чашечкой кофе.

Глеб прикурил, выпустил в потолок струю дыма и спокойно спросил:

– У вас есть доказательства?

– Пока нет.

– Ну, значит, и говорить не о чем.

– Гм… – Шатров исподлобья посмотрел на Глеба, потом потер пальцами небритую щеку и проговорил: – Считаешь себя неуязвимым?

– Вовсе нет, – ответил Глеб.

– Ладно, черт с тобой. – Майор покрутил головой и остановил взгляд на журнальном столике. – Вижу, у тебя тут водка…

Корсак встал с кресла, подошел к серванту, взял еще один стакан и поставил на журнальный столик. Потом сходил на кухню и принес тоник и лед.

– С закуской проблемы. Придется прямо так.

– Ничего, переживу, – отозвался Шатров.

Выпили. Помолчали. Корсак разлил еще. Опять выпили. Шатров закурил, щелкнув крышкой зажигалки так, словно это была маленькая гильотина. Выпустил дым ноздрями и, прищурившись, проговорил:

– Не могу понять, Глеб, что за игру ты ведешь?

– Я же сказал – хочу написать большой материал о русских коллекционерах.

Шатров махнул сигаретой:

– Да слышал, слышал… – Он пригладил ногтем большого пальца правый ус и внимательно посмотрел на Корсака. – Кстати, как твое здоровье? Нервишки в последнее время не пошаливают? Не тянет порой выкинуть что-нибудь этакое?

– Тянет, – кивнул Глеб. – Давно хочу выкинуть вон тот диван. Пружины скрипят, обивка поистрепалась. Спать – просто мучение.

Шатров ухмыльнулся:

– Значит, так, Корсак, – сказал он хрипло, – приставать с вопросами я к тебе больше не стану. Все равно ведь валяешь дурака. Я просто предупрежу. Если выяснится, что ты хоть как-то замешан в этих делах, я повешу все эти трупы на тебя. Огребешь по полной программе. Усек?

– Усек, – спокойно ответил Глеб. – Из квартиры Дзикевича что-нибудь пропало?

– Пропало. Картина.

– Что за картина?

– Брейгель. «Опасность обоняния». – Шатров внимательно следил за реакцией Корсака. – Слыхал про такую?

Корсак невозмутимо покачал головой:

– Нет.

Шатров усмехнулся и ткнул пальцем в стакан:

– Давай-ка еще по сто грамм.

Глеб налил следователю водки, себе смешал коктейль. Едва они взялись за стаканы, как в дверь позвонили – коротко и робко, совсем не так, как Шатров. Корсак положил дымящуюся сигарету на край пепельницы и пошел открывать. За дверью стоял молодой парень в очках, с напряженным, умным лицом, похожий на студента-старшекурсника престижного вуза. Это был давнишний помощник Шатрова.

– Шатров здесь? – спросил лейтенант.

– В комнате. Вы бы хоть представились, что ли…

– Алексей Синицын.

Корсак отошел в сторону, впуская оперативника. Синицын вошел и протопал прямо в комнату, оставляя на ковре аккуратные мокрые следы.

– Можете не разуваться, – с ухмылкой поговорил ему вслед Корсак.

– Синицын! – приветствовал молодого оперативника Шатров. – Выпей-ка, брат, с нами. Корсак, накапай моему напарнику.

Корсак достал третий стакан.

– Товарищ майор, вы же знаете, я не употребляю, – сказал Синицын с упреком и покосился на Корсака. Во взгляде его сквозило неодобрение.

– Это приказ, – сказал Шатров.

Лейтенант вздохнул, взял стакан и, ни слова не говоря, вылил содержимое в рот. Даже не поморщился.

– Вот и ладно, – сказал Шатров. – Теперь можно и ехать. Ключи от машины не потерял?

– Мне нельзя за руль, – отозвался Синицын унылым голосом.

– Почему?

– Я выпил.

– А, ну да, как это я сразу не подумал. Ну ничего, я поведу.

Майор поднялся с кресла, пригладил на плешивом лбу прядку волос и протянул Корсаку руку. Тот ее пожал.

– В рискованные игры ты играешь, парень, – сказал Шатров. – Не считай себя самым умным. Повторяю: если пойму, что ты замешан в чем-то нехорошем, я тебя по стенке размажу, понял? Твое счастье, что Дзикевич умер естественной смертью и что в квартире не нашли твои отпечатки.

– Нельзя найти то, чего нет, – спокойно заметил Корсак.

Шатров внимательно посмотрел на него, вместо ответа вынул изо рта давно догоревший окурок и с силой вдавил его в пепельницу.

В прихожей Шатров еще раз, не стесняясь в выражениях, высказал Корсаку все, что думает о журналистах и о нем лично, снова напомнил о перспективе быть размазанным по стенке и ушел, жутко недовольный и Глебом, и состоявшимся разговором, и всей журналистской братией.

14

Оставшись один, Корсак вспомнил, что ничего не ел с самого утра. В холодильнике было шаром покати. Выходить на улицу не хотелось, живы еще были недавние страхи. Но именно поэтому Корсак, всегда с упорством и остервенением глушивший в себе ощущение страха, решил-таки выйти. Пальто журналист накинул прямо на футболку, в карман на всякий случай положил складной нож.

Прежде чем уйти, Глеб достал с антресолей столешницу, замотал ее в старое покрывало, а сверху плотно, крест-накрест, перетянул скотчем. Упакованную таким образом столешницу сунул за шкаф. Если грабители вновь нагрянут, это собьет их с толку и задержит на несколько минут. Не ахти какая хитрость, но все-таки.

Выйдя из дома, Глеб отправился в ближайшее ночное кафе задабривать разворчавшийся желудок. Стояла холодная и сырая ночь. Пахло мокрой листвой, и Глеб с жадностью глотал воздух, бодривший не хуже крепкого кофе. В темноте тускло желтели фонари, выглядевшие так уютно, что Корсак с удовольствием постоял бы под любым из них с букетом цветов, если б было кому дарить букеты.

В ночном кафе Глеб заказал себе салат из кальмаров, кусок копченой курицы и бокал вермута.

Выйдя из кафе, журналист сунул в рот сигарету и неспешно побрел к шоссе, обдумывая все, что случилось за минувшие дни. В подземном переходе дремал старик со скрипкой в руках. Походя мимо, Глеб остановился, чтобы зажечь сигарету. Старик открыл глаза и внимательно посмотрел на Корсака, потом вялым движением взгромоздил скрипку на плечо и сделал одухотворенное лицо. Остановить его Глеб не успел. Старик заработал смычком с такой яростью, будто собирался перепилить скрипку пополам. В длинном пустом переходе скрипка звучала гулко и жутковато. Корсак нахмурился.

Откуда-то появилась большая белая собака. Подошла к старику, осторожно понюхала воздух, потом села на скомканную газету и, блаженно скривив морду, стала чесаться. «Pax tibi Marce, evangelista meus[7]. Не хватает только крыльев», – усмехнулся Корсак. Он достал из кармана бумажник, вынул мятую купюру и швырнул в футляр скрипки. Затем повернулся и двинулся дальше. Старик перестал играть, сунул деньги в карман, проводил Корсака долгим взглядом, а потом протянул руку и погладил собаку.

* * *

Корсак вошел в полутемный подъезд, поднялся на свой этаж и остановился перед дверью. Сердце его учащенно забилось. Можно обмануть глаза и уши, но нос не обманешь. Она здесь. Корсак узнал аромат духов, который тревожил, как может тревожить тихая красивая мелодия, звучащая черт знает где, за пятью стенами и предназначенная для чужих ушей.

Корсак осторожно открыл дверь, закрыл ее за собой на замок, прошел, не разуваясь, в комнату и зажег свет.

Ольга Фаворская сидела в кресле, закинув ногу на ногу, прикрыв глаза. Когда зажегся свет, она прищурилась и посмотрела на Глеба. Выглядела Ольга роскошно. Темные густые волосы, ярко накрашенные губы, узкая черная юбка и полупрозрачная кофточка, сшитая из какой-то немыслимой ткани – тоньше и невесомей сигаретного дыма. Глеб встал у двери и уставился на ее стройные загорелые ноги, открытые до самых бедер.

– Глеб! – сказала Ольга, улыбнувшись. – Наконец-то! Я жду уже полчаса!

Глеб прошел в комнату и сел на диван.

– Как ты вошла? – хмуро спросил он.

– Восемь лет назад ты дал мне ключ, – ответила Ольга. – За все эти годы ты так и не удосужился сменить замок.

Глеб поморщился и потер пальцами лоб. Опять начиналась мигрень.

– Я тут немного ограбила твой бар, – сказала Ольга и показала на стоявшую у ее ног бутылку коньяка. – Ты бы все равно меня угостил, а ждать просто так невыносимо.

– Зачем ты пришла?

– Я скучала.

Ольга встала с кресла и подошла к Глебу так близко, что у него закружилась голова. Затем взялась пальцами за полы кофточки и одним плавным движением сняла ее. Корсак почувствовал, как кровь прилила к щекам, как предательски задрожали пальцы, сжимающие сигарету.

Ольга села Глебу на колени, обняла его за шею и прижалась теплыми губами к его губам. Язык быстрый и горячий, метался между губ Корсака, как обезумевший птенец. Глеб слегка прикусил его. Ольга отпрянула и посмотрела на журналиста с удивлением. Ее пушистые ресницы подрагивали, на самом дне карих глаз светились искорки, как золотые монетки на дне фонтана.

Ольга неуверенно улыбнулась, вынула из его пальцев сигарету и, сделав затяжку, притушила ее в пепельнице. Потом взяла ладонь Глеба и положила себе на грудь. Глядя на ее совершенное тело, Корсак вдруг вспомнил кадры нацистской хроники тридцатых годов. Ночь амазонок в Мюнхене, факельное шествие, белокурые арийки, восседающие на конях нагишом. Вспомнил их белые груди с маленькими сосками, тугие бедра, самодовольные лица.

– Ты по-прежнему считаешь меня красивой? – тихо спросила Ольга, внимательно вглядываясь в глаза Корсака.

– Да, – ответил Глеб.

– Тогда чего же ты медлишь?

Ольга прижалась к Корсаку еще сильнее и снова попыталась его поцеловать. Он отстранился.

– Что случилось? – удивленно спросила Ольга. – Я уже недостаточно хороша для тебя?

– Слишком хороша, – ответил Глеб.

Ольга усмехнулась, провела пальцем по его носу – от горбинки до верхней губы – и сказала:

– Я замерзла. Налей мне чего-нибудь выпить.

– Может, ты лучше что-нибудь на себя накинешь?

– Может, ты лучше меня поцелуешь? – Она мягко коснулась пальцами его лба. – Ну не хмурь лоб. Это тебя старит.

Корсак хотел что-то сказать, но Ольга положила свои мягкие, теплые пальцы на его ладонь. Он высвободил руку и поднял с пола бутылку. Отхлебнул из горлышка и протянул бутылку Ольге. Когда Ольга отпивала, на шее у нее дрогнула жилка. Глеб едва не застонал – ему вдруг до смерти захотелось поцеловать эту жилку.

– Я совсем пьяная, – с улыбкой произнесла Ольга.

Голос ее стал томным и ленивым, словно разговор ей ужасно наскучил. Она поставила бутылку на пол, затем взяла руку Глеба и положила ее себе на живот. Кожа была теплой и бархатистой. Повинуясь порыву, Глеб наклонился и поцеловал Ольгу в губы. Потом еще и еще. Остановиться он уже не мог…

Час спустя они лежали в постели; Глеб курил, а Ольга, с задумчивой улыбкой, положив щеку на ладонь, разглядывала его горбоносый профиль.

– И что все это значило? – спросил Глеб.

Ольга промолчала.

– Мы снова вместе? – спросил Глеб.

Ольга улыбнулась и сказала:

– А у тебя есть сомнения? – Она наклонилась и поцеловала его в плечо. Потом раздумчиво произнесла: – В прошлую нашу встречу ты рассказывал мне о картине.

– Да.

– Она все еще у тебя?

– Да.

– Но я ее не видела. Разве ты не повесил ее на стену?

– Я ее даже не распаковывал. Сунул за шкаф, и дело с концом.

– А ты… рассказал о ней племяннице Виктора?

– Нет.

Ольга облегченно вздохнула (или это только показалось Глебу?).

– Я узнавала, – сказала она. – Оказывается, Виктор купил ее нелегально, она не значится ни в каких каталогах. Как думаешь, может, нам с тобой ее продать?

Корсак протянул руку к ночному столику и стряхнул с сигареты пепел.

– Нет, правда, – снова заговорила Ольга. – Я знаю человека, который даст за нее хорошие деньги.

– Картина не моя, – спокойно сказал Корсак. – И не твоя. Владелица – Лиза Фаворская.

– Ты твердо решил?

– Да.

– И уже не передумаешь?

– Ты же меня знаешь, – сказал Корсак.

– Да, – грустно сказала Ольга. – Знаю. Если ты что-то решил, переубедить тебя невозможно.

– В этом мы с тобой похожи, – заметил Глеб.

Ольга вздохнула. Потом усмехнулась и сказала:

– Ладно, черт с ней, с этой картиной. Главное, что мы снова вместе. Иди ко мне!

Глеб затушил сигарету, повернулся к Ольге и обнял ее. И тут зазвонил телефон.

– Не бери, – сказала Ольга.

Телефон звонил и звонил. Прошла, наверно, целая вечность, а он все не умолкал. Корсак, чертыхнувшись, протянул руку, рывком поднял трубку и, прижав ее к уху, рявкнул: «Да!» Никто не отозвался. Он слышал только чье-то дыхание.

– Да говорите же вы, черт! Я же слышу, как вы там дышите!

За спиной у Глеба раздался странный щелчок. Журналист повернул голову, и тут что-то укололо его в шею. Перед глазами у Глеба поплыли желтые круги. Он хотел встать, судорожно ухватился пальцами за подушку, но потерял равновесие и сполз вместе с нею на пол.

15

Корсак приоткрыл глаза, но яркий свет из окна больно резанул по зрачкам, и он снова зажмурил веки.

– Ага, очнулся наконец, – услышал он негромкий мужской голос.

Глеб снова приоткрыл глаза.

– Давай-давай, просыпайся, спящая царевна, – насмешливо произнес тот же голос.

Верзила, сидевший в кресле, глянул на сильно опустевшую бутылку коньяка и ухмыльнулся:

– Что, приятель, слегка перебрал?

Корсак машинальным движением ощупал шею, ожидая обнаружить на ней что-нибудь вроде иглы, но ничего такого не было. Он разлепил слипшиеся губы и глухо произнес:

– Что… ты здесь делаешь?

– Жду, пока ты придешь в себя, – ответил верзила.

– Как ты вошел?

Тот улыбнулся:

– Как все, через дверь. Ты что, никогда ее не запираешь?

Глеб потер глаза пальцами и спросил:

– Сколько сейчас времени?

– Девять, – ответил верзила.

Глеб сел и, стянув одеяло с дивана, прикрыл бедра и ноги. Затем дрожащими пальцами вынул из пачки сигарету, сунул в рот и поискал глазами зажигалку. Верзила чиркнул спичкой о коробок, нагнулся и поднес огонек к лицу Глеба.

– Хреново выглядишь. Тебе бы сейчас опохмелиться, – сочувственно произнес он.

– Не твое дело. – Глеб выпустил клуб дыма и хмуро посмотрел на незваного гостя: – Чего тебе надо?

– Долинский просил напомнить тебе о долге.

– Время еще не истекло, – сказал Глеб.

Верзила кивнул:

– Ты прав. Но у многих моих клиентов отшибает память. Поэтому приходится заниматься профилактикой. Встань-ка!

– Зачем?

– Хочу тебе кое-что показать.

Глеб облизнул сухие губы сухим языком и сказал:

– Иди к черту.

– Ладно, я тебе помогу.

Верзила встал с кресла, шагнул к Корсаку, нагнулся, схватил журналиста за плечо и одним рывком поставил на ноги. Силища у него была богатырская.

– Стоишь? – поинтересовался верзила.

– Пошел ты, – снова сказал Глеб.

– Крепко стоишь?

– Достал.

Верзила добродушно улыбнулся, затем коротко, без замаха, ударил журналиста кулаком в живот. Корсак, издав горлом сдавленный звук, согнулся пополам. Сигарета беспомощно повисла у него на губе. Кровь отлила от лица. Корсак вытаращил глаза и два или три раза хватанул воздух ртом. Продолжая держать журналиста за плечо, верзила насмешливо произнес:

– Вот теперь точно не забудешь.

Внезапно выпрямившись, Корсак изо всех сил пнул верзилу коленом в пах. Затем, не делая паузы, ударил его кулаком в челюсть. Голова верзилы слегка дернулась, но в следующее мгновение он по-медвежьи сгреб Корсака в охапку и так сдавил, что из горла журналиста вырвался гортанный стон.

– Не шали, – медленно и четко проговорил верзила, держа журналиста в объятиях и пристально глядя в налившиеся кровью глаза.

Дыхание у Глеба перехватило, лицо побагровело. Он попытался высвободиться, но не смог. Подержав Глеба еще несколько секунд, верзила ослабил хватку и слегка отвел плечо назад. Второй удар свалил журналиста на пол.

Верзила склонился над ним и, тяжело дыша, произнес:

– Без обид, парень. Я просто делаю свою работу. Если ты не вернешь деньги в срок, тебе будет очень и очень плохо. Вот все, что я хотел тебе сказать. Думаю, теперь ты это, запомнишь.

Верзила повернулся и неспешно направился к двери.

Корсак пришел в себя только минут через десять. Морщась от боли, он нашарил рукой бутылку с остатками коньяка, поднес ко рту и отхлебнул. Горло сильно обожгло, и Глеб закашлялся. Спустя полминуты в голове немного прояснилось.

Борясь с головокружением, Глеб поднялся на ноги, неверной походкой проковылял к шкафу и заглянул за него. Столешница, упакованная в покрывало, исчезла. Глеб вернулся к дивану, сел и попытался сосредоточиться. Он уперся локтями в колени, крепко обхватил ладонями разламывающуюся на части голову и стал думать. Минут через пять он придумал, что хорошо бы еще немного выпить.

Сходив на кухню и смешав себе коктейль, Корсак вернулся в гостиную. Сел на диван, глотнул ледяного напитка, ожидая, пока голова прояснится настолько, что снова сможет соображать. Зазвонивший телефон заставил Глеба вздрогнуть. Он взял трубку. Ольга.

– Хорошую шутку ты выкинул, – холодно сказала она.

– Да, – промямлил Корсак, – неплохую.

– Где картина, Глеб?

– В надежном месте.

– Ты должен отдать ее мне.

– С какой стати?

– Картина краденая.

Корсак усмехнулся:

– И давно ты занимаешься скупкой краденых картин?

Ольга помолчала, потом сказала:

– Брось острить, Глеб. Это не в твоих интересах. Отдай мне картину. Я знаю, что тебе нужны деньги, и хорошо заплачу.

– Вот как. – Глеб отхлебнул из стакана. – И о какой же сумме идет речь?

– Сто тысяч долларов.

Корсак прижал холодный стакан ко лбу и спросил:

– Для кого ты так хлопочешь? Кто он?

– Неважно, – сказала Ольга. – Сам ты все равно не сможешь ее продать. Глеб, сто тысяч – это хорошие деньги. Ты ведь игрок: если повезет, ты сможешь превратить эти сто тысяч в двести.

– А если нет?

– Это уже твои проблемы.

Корсак немного помолчал, затем тихо сказал:

– Заманчивое предложение. Но я отвечаю – нет.

– Зря, – сказала Ольга. И добавила дрогнувшим голосом: – Глеб, если ты не отдашь картину, меня убьют.

– Да ну? – усмехнулся Корсак.

– Я не шучу. Если ты хоть немного любишь меня, ты отдашь картину.

– Если бы любил, то, возможно, так и сделал бы, – сухо сказал Глеб.

– Значит… нет?

– Нет.

Ольга дышала тяжело и хрипло.

– А как же прошедшая ночь?

– Мы немного развлеклись, только и всего, – ответил Глеб.

– Ты свинья!

– Это твое мнение.

В трубке послышался шум, вслед за тем Ольга проговорила сдавленным голосом:

– Глеб… Ты должен согласиться…

– Хорошая попытка, – оценил Корсак.

– Ты… не понимаешь… Я… Брокар… – Ольга захрипела.

Все это было так фальшиво и вычурно, что Корсак скрипнул зубами от злости.

– Тебе бы в цирке работать, – с сухой злобой в голосе проговорил он. – Всего хорошего.

Глеб положил трубку на рычаг и откинулся на спинку дивана. «Брокар, – повторил он. – Она сказала «Брокар».

Глеб посмотрел на журнальный столик, накрытый скатертью. Протянул руку и заглянул под скатерть. Благодаря трюку со столешницей картина все еще была на месте.

Немного подумав, Корсак позвонил Пете Давыдову.

– Алло, братское сердце… И тебе того же. Слушай, можешь взять на хранение одну вещицу?.. Не волнуйся, всего лишь картина… Само собой, с меня бутылка коньяка… Хорошо, завезу через час. Ну пока.

Корсак положил трубку на рычаг. Итак, картину удалось пристроить. Глеб снова задумался. Ольга сказала «Брокар». Нарочно, чтобы сбить его со следа? Или же это слово вырвалось у нее случайно? В любом случае Брокаром стоит заняться серьезно. Тильбох нарисовал, Брокар исправил. Зачем ему это понадобилось – вот в чем вопрос?

Глава 3

Когда сквозь вечные туманы,

Познанья жадный, он следил

Кочующие караваны

В пространстве брошенных светил,

Когда он верил и любил…

М. Ю. Лермонтов. «Демон»

Москва, 1862 год от Р. Х.

1

Вопреки ожиданиям Генриха и предупреждениям отца погода здесь вовсе не была хмурой. Светило яркое весеннее солнце. Темные камни мостовой, отполированные десятками тысяч ног, лоснились и, отражая лучи солнца, блестели, как черный лабрадорит.

Несмотря на холодный климат, способствующий формированию флегматического характера, москвичи оказались говорливым и весьма подвижным народом. Головы женщин были повязаны платками, по преимуществу светлыми. Беседуя друг с другом, они имели обыкновение размахивать руками и громко смеяться. От многих пахло потом и тем жутковатым, прогорклым запахом, который образуется в плохо проветриваемых помещениях. Этот запах въедается в одежду, и от него крайне трудно избавиться. (Проходя мимо, Генрих задерживал дыхание.) На площадях стояли лоточницы в белых, длинных и очень грязных передниках. По тротуарам, сгибаясь под тяжестью плетеных корзин, из которых торчали горлышки бутылей, бродили торговки напитками. Корзины эти они носили с помощью специального дугообразного приспособления, называемого «koromislo». Покупательницы отличались от торговок чистыми кофтами, довольно привлекательными лицами и тем, что плечи их были покрыты элегантными цветастыми шалями.

Кроме того, многие женщины беспрестанно грызли семена подсолнечника, кожуру от которых бросали прямо себе под ноги. В иных местах тротуар был так плотно усеян этой кожурой, что напоминал пестрый ковер с причудливым узором.

Московские мужчины щеголяли в потертых цилиндрах, украшенных медными пряжками, и кожаных сапогах, голенища которых, по здешней моде, были смяты в гармошку. На шеях у некоторых красовались франтовато повязанные платки. Одеты мужчины были в длинные цветастые рубашки, стянутыми на талии широкими поясами.

Время от времени по площади, гремя закопченными котелками, привязанными к потертым ранцам, проходили солдаты в серых шинелях. От них исходил сильный и неприятный запах – помесь сапожной ваксы, перегара и грязного нижнего белья.

Кучеры здесь все сплошь были лихачами, и с непривычки Генрих несколько раз едва не угодил под копыта. Однажды страшная оглобля просвистела в двух дюймах от его головы, а кучер, не сбавляя хода, яростно выкрикнул что-то: «Kuda priosh, oriasina!»

В целом же впечатление от Москвы было более приятным, нежели неприятным. В сравнении с парижанами москвичи, конечно, выглядели дикарями, однако в сравнении с американцами они, безусловно, казались вполне цивилизованными людьми.

Наряду с заведениями для еды и питья, именуемыми щелкающим словом «traktir», повсюду здесь встречались заведения, где подавали один только чай. На чистых скатертях стояли блюда с круглыми, толстыми галетами и колечками, испеченными из сдобного теста. Видимо, для того, чтобы остудить чай, москвичи переливали его из чашек в блюдца. Потом они дули на чай, пуча глаза, – выглядело это чрезвычайно комично. А потом, по всей вероятности ленясь совершать обратный маневр, из этих же блюдец и пили.

Как ни странно, народу здесь бывало едва ли не больше, чем в питейных заведениях, где подавали водку и вино. Судя по интенсивности общения, «чайные» заменяли москвичам клубы.

В приемной, в которую вошел Генрих Брокар, находился всего один человек, маленький, тощий и вертлявый. Пахло от него дешевым фруктовым мылом.

– Мсье Брокар, очень рад познакомиться! – на родном языке поприветствовал Генриха вертлявый, выходя из-за стола и пожимая ему руку. – Мсье Гика давно вас ожидает!

Тотчас же дверь, ведущая в кабинет, отворилась, и на пороге появился представительный носатый господин с кадыкастой шеей. Запах от него исходил дорогой и не без изысков (духи «Embleme» – мгновенно определил Генрих).

– Это мсье Брокар, – отрекомендовал вертлявый, указывая на Генриха костлявым пальцем. – Тот самый, что претендует на место лаборанта при нашей фабрике!

Представительный посмотрел на Генриха сквозь круглые стекляшки очков и улыбнулся:

– А, да, да. Здравствуйте, мсье Брокар! Ваш батюшка писал мне о вас. Старый Атанас по-прежнему держит лавку на улице Шайо?

– Да, – ответил Генрих, пожимая ему руку.

– Как же, как же… Должен заметить, что Атанас большой мастер своего дела. – Гика повернулся к вертлявому: – Представьте себе, однажды он умудрился сварить мыло из конского навоза. И вся партия разошлась «на ура»!

– Настоящий виртуоз! – с готовностью улыбнулся вертлявый.

Гика тоже улыбнулся.

– С удовольствием заглянул бы к вашему батюшке, вспомнил прошлые годы, – вновь обратился он к Генриху. – Да все, знаете, недосуг вырваться из холодной Москвы. – Гика передернул плечами. – Атанас писал мне, что вы пробовали наладить дела в Америке.

– Мы прожили там два года, – ответил Генрих.

Стеклышки очков мсье Гика любопытно блеснули:

– И что, были успехи?

– Благодаря семейным рецептам и американским техническим возможностям business удалось поставить на широкую ногу. Однако несколько месяцев назад отец покинул Америку, оставив предприятие моему старшему брату.

– Вот как. По какой же причине, позвольте спросить?

– Тоска по родине, – просто ответил Брокар.

– Ностальгия, значит? Что ж, понимаю. – Взгляд мсье Гика на мгновение затуманился, а из тощей груди вырвался тоскливый вздох. Качнув головой, он взял в руки бумаги Брокара и внимательно их изучил. Поднял взгляд и сказал: – Значит, вы решили применить ваши навыки на российской ниве? Дерзкое решение. В условиях обострившейся конкуренции приходится работать с удвоенной энергией.

– Конкуренция? Здесь? – удивился Брокар.

Гика кисло улыбнулся:

– Увы. Наш главный конкурент – Альфонс Ралле. Никогда не слышали? Продукция его фирмы пользуется у россиян большим спросом. Скажите, мсье Брокар… а вы действительно хороший химик?

– Неплохой, – со сдержанным достоинством ответил Брокар.

– Гм… Гм… А позвольте спросить, вам что-нибудь говорят слова «4-гидрокси-3-метоксибензальдегид»?

Брокар усмехнулся:

– Разумеется. Это формула ванилина.

Гика удовлетворенно кивнул:

– Замечательно! Прошу прощения за этот небольшой экзамен. Мне страшно не хватает ученого лаборанта.

Мсье Гика так тряхнул головой, что его очки сползли на кончик носа. Парфюмер длинным пальцем утвердил их на прежнее место и поинтересовался:

– И каково ваше первое впечатление о России, мсье Брокар?

Генрих напустил на себя деловой вид, солидно кашлянул в кулак и сказал:

– Не скажу за всю Россию, так как нигде не был, кроме Москвы. Но должен признать, что здешняя столица довольно дурно пахнет.

Мсье Гика рассмеялся:

– Дельное замечание! Хотя и не совсем справедливое. Русские чистоплотны и любят мыться. Но мыло здесь пока не в ходу, хотя в Московской губернии есть несколько мыловаренных фабрик. Для гигиенических целей здешний люд использует щелок, получаемый из печной золы. И еще – березовые веники.

– Я не ослышался? – удивленно переспросил Генрих. – Вы сказали «веники»?

– Нет, мсье Брокар, вы не ослышались. Именно веники!

Генрих изо всех сил попытался представить себе мытье березовыми вениками, но не смог. Лишь почувствовал запах березовых листьев.

– Но каким же образом? – недоверчиво спросил он.

Мсье Гика переглянулся с вертлявым. Тот иронично улыбнулся. Парфюмер снова повернулся к Генриху и сказал:

– А очень просто. Обливают веник кипятком, затем распаривают его на печке и хлещут себя что есть мочи по бокам.

Брокар недоверчиво хмыкнул.

– Должно быть, эта процедура очень болезненна? – заметил он.

– Я бы так не сказал. Впрочем, если осядете в Москве, попробуете сами.

«Уж не потешаются ли они надо мной?» – слегка уязвленно подумал Брокар. А вслух вежливо и с достоинством произнес:

– Не уверен, что захочу.

– А я так готов об заклад побиться, что захотите! – улыбнулся Гика. – Мсье Брокар, сегодня вечером ко мне в гости придет торговец Равэ. Он бельгиец. Думаю, ему, как и мне, будет чрезвычайно интересно выслушать ваш рассказ о Париже и Америке. Вы не откажетесь зайти ко мне на чашку чая?

– Во сколько? – деловито осведомился Генрих.

– В семь.

– Благодарю вас. Буду.

– Замечательно! Итак, когда вы намерены приступить к работе?

– Чем раньше, тем лучше, – сказал Брокар.

Мсье Гика поправил на носу сползающие очки и сказал:

– В таком случае можете начать прямо с завтрашнего утра.

2

В тот же вечер Брокар нанес свой первый светский визит в Москве. Бельгиец Томас Равэ оказался невысоким и сухопарым стариком. Сухая кожа, плотно обтягивающая маленький череп, придавала ему сходство с мумией. Взгляд небольших серых глаз был быстрым и острым.

Обежав взглядом худощавую, нескладную фигуру Генриха, он на пару секунд задержался на его лице и улыбнулся так, словно увиденное доставило ему удовольствие. Рукопожатие у старика (так мысленно окрестил Генрих бельгийца) было на удивление крепким, как у сильного и молодого человека.

– Семейство мое отдыхает на даче, – объяснил Равэ гостям, проводив их в гостиную и усадив на диван. – Значит, только что из Парижа? Интересно, интересно. Ну расскажите же – как нынче поживают парижане?

Генрих стал рассказывать. Равэ слушал внимательно, время от времени качая головой и тихо восклицая: «Ах! да что вы говорите!» или «ах, не может быть!»

Вскоре позвали к столу. Угощение было типично московским – севрюга, кулебяки, гречневая каша с грибами, крепкие наливки.

Брокар с наслаждением вдыхал аромат кушаний. За столом он продолжил повествование о Париже и о своей жизни в Америке. Рассказывал подробно, во всех деталях. Мсье Равэ и мсье Гика остались весьма довольны услышанным.

С этого дня старик Равэ и молодой парфюмер Генрих Брокар стали друзьями. Равэ содержал магазин хирургических инструментов на Никитской улице, и Генрих, которому русский давался с большим трудом, частенько захаживал к старому бельгийцу поболтать на родном языке.

День, который перевернул жизнь Брокара, был солнечным и ветреным, как это часто бывает в Москве. На лестнице раздался быстрый цокот туфелек, и в то же мгновение Брокар уловил тончайший аромат гардении, дикой гвоздики, мускуса и кофе. В магазин вошла – нет, вбежала девушка. Ее улыбающееся лицо раскраснелось от солнца и ветра. Она тут же, нисколько не стесняясь незнакомца, поцеловала старого Равэ в сухую щеку и прожурчала высоким, звонким голосом:

– Здравствуй, папочка!

Равэ смущенно кашлянул и сказал:

– Шарлотта, позволь представить тебе моего приятеля. Это мсье Генрих Брокар. Он работает на фабрике у парфюмера Гика.

Шарлотта выслушала отца внимательно, с любопытством поглядывая на Брокара. На губах ее застыла приветливая улыбка.

– Очень приятно! – проворковала она, протягивая Генриху руку.

Шарлотта была худощава и бледна, как отец, однако ее серые, блестящие глаза, окаймленные густыми темными ресницами, имели то особое выражение, какое бывает только у очень молодых, очень добрых и очень любопытных девушек.

В этот момент в магазин вошел клиент весьма богатой наружности, и старик Равэ удалился, чтобы самостоятельно его обслужить.

Шарлотта посмотрела на Генриха и весело спросила:

– У вас, должно быть, интересная профессия, мсье Брокар?

Несмотря на то что Шарлотта была урожденной москвичкой, по-французски она говорила без малейшего акцента.

– Как сказать, мадемуазель, – ответил Генрих. – Кому-то она может показаться скучной, но мне нравится.

– Но ведь это так романтично – изготавливать запахи! Все равно что шить платья из тумана. В этом есть поэзия, вы не находите?

– Это обыкновенный труд. Часто очень тяжелый, – со сдержанной улыбкой ответил Брокар.

Девушка улыбнулась:

– Это вы намеренно кокетничаете.

– Кокетничаю?

– Конечно! Достаточно посмотреть на ваше лицо, чтобы понять – такой человек, как вы, не может заниматься обыкновенным делом. Знаете, кого вы мне напоминаете?

– Кого?

– Демона! Надлом густых бровей, хищный нос, надменная усмешка, черные, как смоль, волосы.

Печальный Демон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой!

Это про вас! – засмеялась Шарлотта.

Стихи Шарлотта прочла по-русски, и Генрих уловил лишь два знакомых слова «демон» и «воспоминанья».

Он изумленно посмотрел не девушку. Каким образом ей удавалось проникнуть в самую суть его мыслей?

– Что это? – смущенно спросил Брокар.

– Стихи поэта Лермонтова. Нет, право же, если б я не знала, что вы парфюмер, я бы и вас приняла за поэта. Вы обязательно должны написать мне пару строк в альбом!

– Вы так сильно любите литературу? – удивился Брокар.

– А разве есть в мире что-нибудь интереснее? – удивилась Шарлотта. – Литература развивает умственные способности, учит нас размышлять, искать Бога. Она делает нас людьми. Если бы не литература, мы бы до сих пор бегали по полям в звериных шкурах и мычали по-коровьи. Му-у… – Шарлотта засмеялась и добавила: – Кроме того, без нее на свете было бы невыносимо скучно.

– Интересно, откуда в вас эта страсть к литературе?

– Когда-то мой папа был гувернером. Среди его воспитанников были дети Тютчева. Вы, должно быть, не знаете, кто это?

– Полагаю, здешний литератор?

Шарлотта кивнула:

– Угадали. Вот, послушайте.

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои.

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне

Безмолвно, как звезда в ночи.

Любуйся ими – и молчи.

– Красиво, – признал Генрих, которого и впрямь впечатлила музыка чуждых уху звуков.

Брокару вдруг безумно захотелось сказать девушке комплимент.

– Приятно узнать, что в этом диком городе есть такие образованные девушки, – сказал он с улыбкой.

Шарлотта же, вопреки ожиданиям, вспыхнула и нахмурила бровки.

– Мсье, этот «дикий город» – моя родина! – с чувством сказала она. – А что касается моей образованности, так я закончила московский пансион благородных девиц. И смею вас заверить, что там нас обучали не только музыке, танцам и художественной вышивке, но и математике и бухгалтерскому делу. И еще – языкам. Кроме французского, я знаю английский, немецкий и латынь. Как видите, не такие уж мы, москвичи, и дикари.

Генрих сконфузился:

– Я не хотел вас обидеть, мадемуазель. Я просто…

– Мне нужно по делам. Прощайте!

Шарлотта повернулась и быстро, как пташка, упорхнула. Обслужив покупателя, вернулся Равэ. Увидел, что дочери нет, и удивленно спросил:

– А где же Шарлотта?

– Ушла, – коротко ответил Брокар.

Старик крякнул и, прищурившись, посмотрел на Генриха:

– Что ж такого вы ей сказали, что она даже не попрощалась со своим стариком?

Брокар замялся и со смущением ответил:

– Кажется, я оскорбил ее патриотические чувства.

– Правда? – Старик усмехнулся. – Ну ничего, это дело мы поправим. Вы знаете, Генрих, госпожа Молоховец из пансиона благородных девиц научила Шарлотту печь великолепные пирожные. Вы обязательно должны их отведать. Приходите к нам сегодня вечером.

– Почту за честь! – с воодушевлением сказал Брокар. И отчего-то покраснел.

3

Вот уже больше полугода жил Брокар в Москве. За это время он успел привыкнуть к ее странным обитателям и их странным привычкам. Мсье Гика оказался прав – движимый исследовательским интересом Генрих действительно пару раз посетил русскую баню. Однако манера хлестать себя по телу распаренными вениками не пришлась французу по вкусу. Венику, каменке и скребку он предпочитал глицериновое мыло и ванну с ароматной солью. Впрочем, запах веника пришелся Брокару по вкусу. В порядке опыта он даже изготовил небольшое количество эссенции «beriozovi venik», которую растворил в ванне. Однако, на беду, Брокар решил принять ванну с открытым окном, а запах эссенции оказался таким сильным и стойким, что собрал под окнами толпу простолюдинов, которые решили, что в доме открылась «novaia bania dlia naroda».

После этого Брокару пришлось отказаться от употребления березовой эссенции. Несколько раз он опасался, что невежественная толпа придет в замешательство и от фруктовых эссенций, которые француз употреблял для ароматизации воды; он боялся, что москвичи примут его дом за магазин, в котором продаются свежие фрукты. Однако к запаху фруктов русские носы оказались менее восприимчивы. И на том спасибо.

По ночам, когда гул голосов за окном затихал, Генрих подолгу лежал в постели, закинув руки за голову, и вспоминал Париж. Монмартрский холм, широкую, как река, площадь Согласия, тенистые парки и скверы, запахи свежих фруктов на улице Муфтар. Даже зловоние кожевенной мастерской, мимо которой Генрих часто проходил, зажимая нос, когда бродил с мальчишками по городу, теперь вспоминалось с теплым чувством и вызывало ностальгию.

Каждый день, выполнив необходимую работу, Брокар оставался в лаборатории и до самой ночи возился с колбами, ретортами и перегонными аппаратами.

Если бы старый Равэ увидел своего молодого друга в эти часы, он бы вряд ли его узнал. Черные волосы француза были всклокочены, глаза страстно пылали, на щеках розовел нервный румянец. Иногда он вскакивал со стула и принимался взволнованно расхаживать по лаборатории, ероша пятерней густые волосы. В такие минуты Генрих и впрямь напоминал демона. Порой, в порыве гнева, он швырял на пол какую-нибудь склянку и произносил страшные богохульные ругательства, но уже в следующую минуту, успокоившись, снова принимался за прерванную работу.

– Все же я заставлю тебя зазвучать! – бормотал он, возясь с эссенциями, как еврейский маг, вычерчивающий на лбу голема тайное имя Бога и вдыхающий жизнь в мертвый кусок материи.

Однажды Генрих откинулся на спинку стула, вытянул перед собой флакон и воззрился на него торжествующим взглядом, как алхимик, сумевший вырастить в пробирке гомункулуса. Он вытер потный лоб платком и выдохнул с усталой улыбкой на обескровленных от бессонной ночи губах:

– Готово. Теперь жизнь моя переменится.

Спустя два дня он присутствовал на небольшом soiree[8] в доме старика Равэ. С Шарлоттой Генрих давно помирился, но некоторое напряжение в их отношениях еще осталось. Шарлотта, которой отец велел «развлекать нашего дорогого гостя», пока сам он отдает распоряжения на кухне, спросила вежливым, но довольно равнодушным тоном:

– Должно быть, варить мыло – чрезвычайно сложное занятие?

– Не очень, – скромно ответил Брокар. – Чтобы приготовить простейшее мыло, нужно взять два килограмма каустической соли и растворить ее в восьми литрах воды. Затем влить раствор в расплавленное и охлажденное сало. После получения густой жижи разлить ее по заготовленным формам. Вот, собственно, и все.

Брокар на секунду задумался и, не заметив, как Шарлотта наморщила носик, продолжил:

– Хотя и здесь имеются свои нюансы. К примеру, ежели вам нужно получить пенистое мыло, то в соляной раствор добавляют очищенного поташа или кокосового масла. А изготавливая формалиновое мыло, ни в коем случае нельзя примешивать формалин к горячему мылу, иначе может образоваться муравьиная кислота. Ну а ежели вы хотите изготовить мыло для бритья, то необходимо добавить к жиру канифоль и овинное сало. Да, кстати, сало в этом случае должно быть…

– Достаточно! – прервала его Шарлотта. – Я не собираюсь варить мыло, подробные инструкции мне не нужны.

Брокар понял, что опять попал впросак, и конфузливо покраснел.

– Прошу прощения, – выговорил он виноватым голосом.

Вошел дворецкий и громогласно объявил:

– Господин Козловский!

Серые глаза Шарлотты засверкали. Через несколько мгновений двери распахнулись и в гостиную, источая аромат духов «Maitre», вошел высокий мужчина. Он был строен, изящен и внешность имел весьма романтическую – бледное лицо, длинные каштановые волосы, большие грустные глаза и темные «собольи» брови.

Шарлотта протянула ему обе руки:

– Семен Иванович! Как замечательно, что вы пришли!

– Бывать в вашем доме для меня настоящее счастье, Шарлотта Андреевна! – поговорил Козловский туманным, красивым голосом.

Брокар нахмурил густые брови, однако, считая себя человеком светским, тоже сделал шаг навстречу гостю.

– Вы ведь знакомы с Генрихом Афанасьевичем Брокаром? – не сводя с гостя радостных глаз, спросила Шарлотта.

– Брокар? – Певец вздернул тонкие, круглые брови и посмотрел на Генриха. – А, мыловар! Как же, как же.

– Не то чтобы мыловар, – запинаясь, проговорил Генрих. – Мы делаем и одеколоны, и саше, и…

– Замечательно! – сказал Козловский, небрежно пожав Брокару руку. И тут же повернулся к публике, которая уже спешила ему навстречу.

Принимали Козловского как дорогого гостя. Даже старик Равэ, обычно сдержанный и суховатый, расплылся в улыбке и сказал восторженной скороговоркой:

– Чрезвычайно рад, что вы пришли, господин Козловский! Вы нам что-нибудь споете?

– Папа, ну нельзя же так – прямо с порога, – с укором сказала ему Шарлотта.

Козловский артистически улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами:

– Ничего страшного, мадемуазель. Петь я готов всегда!

Гости оживленно загалдели и, окружив певца плотным кольцом, проводили его к роялю. Козловский уселся за рояль, изящным жестом откинул с лица длинную прядь каштановых волос, ласково посмотрел на гостей и хозяев и спросил:

– Что же вам исполнить, господа?

– «Хризантемы», «Тройку», «Не растравляй моей души», – загалдели гости.

Козловский остановил внимательный взгляд на Шарлотте:

– А вы что скажете, Шарлотта Андреевна?

Шарлотта слегка порозовела и тихо произнесла:

– «Искрометные очи».

Козловский кивнул, затем растопырил над клавиатурой длинные пальцы и взял первый аккорд. Публика замерла в ожидании. Козловский откинул голову и запел чистым, хорошо поставленным тенором:

За чарующий взгля-яд искрометных оче-ей

Не страшусь я ни мук, ни тяжелых цепе-ей…

Гости, окружившие рояль, слушали певца как зачарованные, не двигаясь и почти не дыша. Шарлотта, с лица которой так и не сошел румянец, не сводила с певца восторженно-задумчивого взгляда.

Ах, пожалей же меня, дорога-ая…

Освети мою те-омную жизнь.

Ведь я плачу, от страсти сгорая.

Но напрасно – ведь счастию не быть…

Взяв последний аккорд, Козловский поднял длинные пальцы, которые напомнили Брокару ноги большого, омерзительного белого паука, и еще некоторое время печально смотрел на клавиши, как на родник с живой водой, от которого его силой оторвали. Затем под аплодисменты и восторженные возгласы поклонников повернул к Шарлотте усталое лицо.

– У вас волшебный голос, – прижав руки к груди, проговорила Шарлотта.

– Вы находите? – Певец устало улыбнулся. – Уверяю вас, мадемуазель, что рукоплесканье залов ничто в сравнении с одним лишь взглядом, одной лишь улыбкой той, которая…

Далее Козловский произнес несколько слов по-русски. Брокар, до сих пор не освоивший толком русский язык, понял лишь, что это стихи.

– Как же зовут эту счастливицу? – сияя от счастья, спросила Шарлотта.

– До поры до времени я намерен хранить этот секрет в самых укромных тайниках моей души, – с чувством ответил Козловский.

«Ишь как завернул, подлец, – в сердцах подумал Брокар. – Ему бы только романы писать».

Козловский спел еще одну песню, после чего выбрался из-за рояля и, взяв с подноса бокал шампанского, принялся прохаживаться по зале, беседуя с хозяином и гостями.

Тут дворецкий объявил о приходе нового гостя – известного в Москве артиста. Гости заспешили к дверям, и Козловский остался у стены один. Воспользовавшись этим, Брокар подошел к певцу вплотную и сухо произнес:

– Господин Козловский, давеча вы позволили себе назвать меня мыловаром.

Певец удивленно на него посмотрел, затем усмехнулся и ответил:

– А разве это не так?

– Не совсем, – строго сказал Брокар. – Я изготавливаю ароматы.

– Ароматы? Ах да, вы сказали, что делаете саше.

– И не только, – сказал Брокар тем же строгим голосом. – И еще… Я хотел вам сказать, что мне неприятно, что вы говорите об этом в небрежном тоне.

Певец смерил Брокара насмешливым взглядом:

– Дорогой мой, я признаю значительность вашей профессии, но разве запахи могут оказывать такое влияние на людей, как музыка?

– Запахи приводят человеческую душу в гораздо большее волнение, нежели музыка, – упрямо сказал Генрих.

– Чепуха! – проговорил певец по-русски, затем, снова переходя на французский, произнес: – Мсье, существо запахов неустойчивое и эфемерное. И потом, в обонянии есть нечто вульгарное. Сразу вспоминается повесть Гоголя «Нос»! – Козловский издал горлом мягкий смешок. – Нет, милостивый государь, вы меня никогда не убедите в том, что запах хризантем взволнует женское сердце сильнее, чем хороший романс, исполненный красивым, чувственным голосом. Голос – вот настоящая сила мужчины, а отнюдь не эманации, ощущаемые ноздрями… Пардон!

Козловский пошел было к прочим гостям, но Брокар удержал его за руку:

– Постойте!

– Что такое? – нахмурился певец.

– Сударь, мне не понравился ваш тон, – сверкнул на него глазами Брокар.

– И что с того?

– Я…

– Господа, что здесь происходит? – Подошедшая Шарлотта остановилась возле мужчин. Брови ее удивленно взлетели вверх: – Вы что, ссоритесь?

Брокар выпустил запястье певца и отвернулся.

– Наш спор касался влияния искусства на людские души, – с вежливым поклоном ответил девушке Козловский. – Но это вовсе не означает, что мы поссорились.

– Я хочу, чтобы вы были друзьями, – с улыбкой сказала им Шарлотта. – Семен Иванович, вы нам еще споете?

– С удовольствием! – сказал Козловский, улыбнулся и направился к роялю.

Шарлотта пошла было за ним, но Брокар мягко окликнул ее и тихо спросил:

– Что такое «tchepuha»?

– Глупость, пустяк, бессмыслица, – ответила Шарлотта.

Она отвернулась и тотчас устремилась к роялю.

Черные брови Брокара угрюмо сошлись на переносице. «Пустяк? – мрачно подумал он. – Бессмыслица? Ну так я покажу тебе пустяк, пустоголовый зазнайка».

4

На следующее soiree Брокар пришел не с пустыми руками. Он поздоровался с Шарлоттой и всучил лакею корзинку с фиалками.

– Что это? – удивленно спросила Шарлотта. – Фиалки?

– Да, мадемуазель. Распорядитесь поставить корзинку на крышку рояля. В прошлый раз я имел неосторожность сказать мсье Козловскому грубость. Теперь я желаю, чтобы мсье Козловский знал, что доставил мне своим пением истинное удовольствие!

– Вы очень странный человек, мсье Брокар, – проговорила Шарлотта. – Но ваша идея мне по душе.

Козловский, который к тому моменту уже успел спеть пару романсов, был тронут неожиданным подарком.

– Цветы? – удивленно переспросил он.

– Да! – радостно кивнула Шарлотта. – Мсье Брокар принес их вам в знак примирения. Не хотите ли отплатить ему той же монетой?

Козловский подозрительно покосился на букет и спросил:

– То есть какой же это монетой?

– Спойте нам, пожалуйста!

– Да-да, Семен Иванович, спойте! – подхватили гости.

– Спойте, дорогой вы наш!

Лицо тенора выглядело слегка растерянным.

– Право, господа, я уже собирался уходить… – промямлил Козловский, однако, взглянув на огорченное лицо Шарлотты, тут же поправился: – Но раз вы меня просите, я останусь и с удовольствием что-нибудь спою.

Как только всеобщее ликование, вызванное этими словами, утихло, Козловский запел. Начал он великолепно, но в середине первого куплета голос его вдруг визгливо взлетел вверх и тут же сорвался на сиплый писк. Прозвучало это так отвратительно, что гости поморщились. Козловский продолжил пение, но голос его вдруг потерял былую звучность и чистоту. Теперь каждый раз, когда он старался взять высокую ноту, голос его срывался и напоминал по тембру козлиное блеяние. И чем дальше, тем хуже. Наконец Козловский замолчал и убрал пальцы с клавиш.

– Господа… – сдавленно произнес он. – Я, кажется, нездоров.

Козловский выглядел жалким и растерянным. Осанка его потеряла значительность, с лица слетел прежний лоск, улыбка стала кислой, а глаза – тусклыми. Все вдруг заметили, что, при внешней худощавости, лицо певца несколько одутловато.

– Прошу прощения, господа, я должен идти!

Козловский выскочил из-за рояля и, наспех раскланявшись, покинул вечер под сочувственные возгласы гостей.

Шарлотта подошла к Брокару и пристально посмотрела ему в глаза. Зрачки ее сузились.

– А вы, оказывается, не только химик, – раздумчиво проговорила она. – Вы, оказывается, колдун?

Генрих вежливо поклонился. Лицо его при этом оставалось совершенно спокойным.

– Я думала, что в вашей душе для меня не осталось загадок. Похоже, я ошибалась.

– Душа человека – бездна, – загадочно ответил Генрих. – Порой мы и сами не знаем, на какие поступки способны.

– Весьма дельное замечание. Вы останетесь на чай?

– Да.

– Это хорошо. Я хочу с вами поговорить.

Шарлотта вышла из комнаты. Брокар проводил ее взглядом и победно улыбнулся. В кармане у него лежал маленький флакон с эссенцией, которой полчаса назад он опрыскал букет фиалок.

После чая между Генрихом и Шарлоттой произошел любопытный разговор. Теперь Шарлотта хотела знать о парфюмерном искусстве все. Брокар, чувствуя, что наконец-то сел на своего «конька», был как никогда говорлив:

– В былые времена мастерами ароматов были в основном медики, алхимики и скорняки, – объяснял он девушке.

– Почему? – удивилась та.

– Потому что ароматные настойки использовались и в качестве лекарств. Я вижу, у вас на столике лежит «Декамерон» итальянского автора Боккаччо. В четырнадцатом веке Италию поразила эпидемия бубонной чумы и…

– Ой, это я помню! Флорентийцы ходили по городу, держа в руках цветы, и беспрестанно их нюхали, чтобы освежить мозг ароматом. Они считали, что запах цветов спасает от зараженного воздуха.

– Именно так, – улыбнулся Брокар. – Что же до алхимиков, то в поисках философского камня они занимались возгонкой, перегонкой и фильтрованием различных веществ, получая пахучие эссенции.

– А скорняки?

– Мадемуазель Шарлотта, вы когда-нибудь бывали в кожевенной мастерской?

– Нет, – покачала головой девушка.

– Ваше счастье, потому что вонь там стоит непереносимая. Чтобы не тронуться умом, скорняки перебивали ее сильными ароматами.

– Как интересно! – сказала Шарлотта. – А кто изобрел первую ароматную воду? Французы?

– Я бы хотел ответить «да», но это было бы ложью. Ароматную воду изобрели итальянские монахи. По легенде, монах-отшельник принес жене Карла Роберта Анжуйского рецепт ароматной эссенции, названной «Вода венгерской королевы». В ту пору ароматную воду принимали не только наружно, но и внутрь. Считалось, что запахи способны воздействовать на человеческую физиологию. Правда это или нет – не знаю, но вскоре старушка излечилась от всех недугов. Кроме того, ее седые волосы потемнели и погустели, а лицо стало гладким, как у юной девушки. Она стала так хороша собой, что в нее влюбился молодой принц.

– Удивительно! – воскликнула Шарлотта, всплеснув руками. – Получается, что пахучая эссенция помогла ей победить само время?

– Вы ухватили суть, – с непонятной серьезностью произнес Брокар.

Шарлотта внимательно посмотрела на него. На этот раз во взгляде появилось нечто новое. Она опустила ресницы и тихо спросила:

– Скажите, Генрих… а бывают запахи, способные приворожить любимого?

– Такие опыты предпринимались и неоднократно, – смущенно и сбивчиво проговорил Брокар. – Например, маркиза Помпадур заказала химикам духи из жимолости с капельками пота Людовика Пятнадцатого, чтобы удержать его в своих объятиях. Впрочем, я не уверен, что рецепт был так уж хорош, – смущенно добавил Брокар.

– И чего же вы хотите достичь в своем деле? – полюбопытствовала Шарлотта. – Каких высот?

– Видите ли, мадемуазель… Мое тайное желание – сделать так, чтобы умываться отличным мылом и пахнуть хорошими духами могли не только представители благородного сословия, но и простые люди. Те самые, что ходят по улицам Москвы во фризовых шинелях, щелкают семечки на площадях и посещают баню по субботам. Я хочу, чтобы мыло и одеколон пришли в русские деревни. Я хочу, чтобы духи стали массовой продукцией. Знаете, Шарлотта… вы первая, кому я об этом говорю.

– Что же тут зазорного? – удивилась Шарлотта, выглядевшая явно польщенной. – По-моему, вполне французская мысль. Свобода, равенство и братство. – Она смешливо фыркнула и добавила: – Хотя бы и посредством мыла!

Брокар посмотрел на Шарлотту с тревогой:

– Вы смеетесь надо мной?

– Вот уж нет!

– Так вам по душе моя идея?

– Конечно! Хороший аромат должен перестать быть роскошью! В человеке все должно быть прекрасно – тело, одежда, запах.

Пока Шарлотта говорила, Брокар смотрел на нее, что называется, во все глаза. А когда она замолчала, он покачал головой и восторженно промолвил:

– Вы удивительная девушка!

– Нет, Генрих, это вы удивительный человек! – со смехом ответила Шарлотта. – Когда-нибудь вас назовут великим русским парфюмером. Вы ведь не возражаете против эпитета «русский»?

– Я? – Брокар покачал головой. – Нисколько. Теперь я намерен остаться в России надолго.

5

Стоит заметить, что на следующую встречу с Козловским Брокар взял с собой иной флакончик. Певец был в ударе, а его отношения с Генрихом перешли бы в пылкую дружбу, когда б не легкая отстраненность Брокара.

Иногда, замечтавшись, Генрих пытался представить себе, кем бы он был, если бы у него отсутствовало обоняние. Совершенно другим человеком – это точно. Порой, прогуливаясь по городу, он останавливался на тротуаре, закрывал глаза и жадно втягивал ноздрями городской воздух. На губах у парфюмера появлялась рассеянная улыбка, как у сумасшедшего или влюбленного.

Вот проехала карета. Сквозь густой запах конского пота пробивались тонкие и изысканные ароматы. Судя по всему, в карете сидит весьма знатная дама. Ухоженное молодое тело, здоровые зубы. На руках у дамы новые лайковые перчатки, на голове шляпка с вуалью… Не новая, но в отменном состоянии.

Мимо, шурша юбкой, прошла торговка-охтенка с коробкой, наполненной башмаками. Брокар поморщился. Какой разительный контраст с запахом молодой особы, проехавшей в карете! А вот запах брусничной воды, которую лоточница несет в своей плетеной корзинке. Бутылка запечатана деревянной пробкой, на которой еще остались кусочки сургуча.

На той стороне улицы раздались мужские голоса и грубоватый смех – компания мужчин шла из кабака (не нужно было быть парфюмером, чтобы это почувствовать). А вот эта теплая, сладкая нотка – это запах пекарни, которая находится за три квартала отсюда. Булочки с клубникой – прекрасно!

В желудке у Генриха заурчало, и он открыл глаза.

– Милостивый государь, вам нехорошо? – поинтересовался сердобольный прохожий.

– Non, au contraire![9] – с улыбкой ответил Брокар. – Я в порядок. Я в польный порядок!

Иногда, открыв дома окно, Брокар вдыхал полной грудью запах улицы, и его охватывало ощущение полного и безграничного счастья. Ему казалось, что все эти люди – его добрые знакомые, что он связан с ними невидимыми, но прочными нитями. Нитями запахов! Кожаный ремень офицера с пряжкой, начищенной канифолью до золотого блеска, надушенный платок девушки, запах новых книг, которые студент несет из книжной лавки, запах сухих и пыльных кленовых листьев, разогретой солнцем мостовой, меда, молока, чайного листа, крепкого табака и кваса. И все это на фоне мощного аккорда – запаха лошадиного пота, запаха, который, подобно теплому облаку, окутывал город и так замечательно роднил его с деревней.

Эх, черт подери, как же прекрасно жить на свете! И как хорошо, что у человека есть нос! Нос – вот главное богатство человека, богатство, которое постоянно находится у него перед глазами и о котором он даже не задумывается. Жизнь хороша тем, что она пахнет! Не будь запахов, жизнь – со всем ее мнимым разнообразием – была бы подобна набору черно-белых фотографических открыток, бесцветных и неподвижных.

Главная задача парфюмера – определил для себя Брокар – смоделировать запах, но не убить при этом жизнь, не заменить ее трепетание голыми, мертвыми формулами. Иногда Брокар испытывал омерзение к формулам, он готов был разорвать бумаги с расчетами на мелкие кусочки, но, успокоившись, снова принимался за работу, понимая, что другого способа просто не существует.

– Изобретать новый аромат – это как ловить бабочку руками, – объяснял он как-то Шарлотте. – Во многих модных духах, при всей их изысканности, нет дуновения жизни. Бабочка поймана, убита и распята иголками на деревянном бруске. Красивый узор, но никакого движения, никакого трепыхания крыл. Я, наверно, смешно говорю?

– Нет-нет, наоборот! – горячо говорила Шарлотта. – Когда вы проповедовали мыло, вы были смешным. А теперь – нет.

– Аромат должен будить в человеке чувства, – вдохновенно продолжал Брокар. – Радость, печаль, восторг, грусть. Он должен делать жизнь еще живее, а не превращать ее в кукольный дом. По крайней мере, о таких ароматах я мечтаю. Разбудить в старике молодость, разжечь огонь в остывшем сердце, оживить прошлое и… да, и сделать человека бессмертным!

– Так вы хотите победить время? – спросила вдруг Шарлотта.

Улыбка слетела с губ Брокара. Он нахмурил густые брови и произнес с величайшей серьезностью:

– Это самое сильное мое желание.

Шарлотта подалась вперед и положила ему ладони на грудь.

– Вы самый странный человек из всех, кого я знаю, – сказала она. И тихо прибавила: – Наверно, за это я вас и полюбила.

– Что? – опешил Брокар.

– Да, я вас люблю, – просто ответила девушка. – Вы удивлены, что я сказала это первой?

В ответ Генрих схватил руки Шарлотты и сжал их в своих сильных пальцах, потом поднес эти руки к губам и принялся их целовать. На глазах у Брокара блестели слезы.

Десятью минутами позже, после бурных и счастливых объяснений, Брокар вдруг снова стал серьезным и проговорил сбивчивым голосом:

– Шарлотта Андреевна, я должен вам кое-что сообщить. Несколько дней назад я осуществил то, над чем бился последние месяцы.

– Правда? – улыбнулась Шарлотта. – И что же такого замечательного вы сделали?

– Я изобрел новую технологию изготовления концентрированных духов. Теперь это можно делать качественно, быстро и дешево. Одно плохо – чтобы применить технологию, нужны большие средства.

Шарлотта вынула из вазы белый цветок гардении, оторвала один лепесток и задумчиво посмотрела сквозь него на окно.

– И у вас их нет, – произнесла она.

– Нет, – признал Брокар. – Через несколько дней я собираюсь выехать в Париж.

– В Париж? – Девушка снова посмотрела на Брокара, и в ее чудесных синих глазах промелькнуло беспокойство. – Надолго ли?

– Не знаю. Думаю, мое изобретение будет иметь в Париже успех, и мне удастся выручить за него приличные деньги!

– Что ж… – Шарлотта взяла руку Брокара в свои тонкие пальцы и, глядя ему в глаза, задумчиво и проникновенно произнесла: – Помоги вам Бог.

6

Бог ли помог Генриху или сам дьявол, но из Парижа он вернулся с победой. И направился прямиком к старику Равэ.

– Значит, вам удалось извлечь из своего изобретения прибыль? – задумчиво сказал Равэ, с любопытством разглядывая Брокара.

– Да, мсье. Я продал рецепт компании «Рур Бертран» за двадцать пять тысяч франков.

– Что ж, деньги немалые, – кивнул старик. – Но все будет зависеть от того, насколько удачно вы воспользуетесь этим капиталом. Шарлотта говорила, вы намерены начать свое дело. Полагаю, вы уже все просчитали и подготовили подробный план действий?

– Покамест я сделал самые общие расчеты, – смущенно ответил Брокар. – Но, полагаю, средств мне хватит с лихвой. Нужно арендовать помещение, закупить сырье и нанять пару-тройку толковых помощников.

– Гм… Так-так. И насколько далеко простираются ваши амбиции?

– Мсье Равэ, у меня есть дар, и я намерен развить его. Я намерен стать истинным повелителем запахов.

– О да, – усмехнулся Равэ. – Шарлотта рассказывала мне, как вы околдовали оперного певца с помощью букета фиалок.

При воспоминании о Козловском Генрих потупил взгляд.

– Фиалки – это так, пустяк, – проговорил он. – Вы даже не представляете, на что способен запах. Он подобен невидимой руке Бога, которая направляет человека в жизни, хоть он того и не замечает.

– И вы хотите заменить Божью руку своей? – с улыбкой поинтересовался старик Раве.

Генрих пожал плечами:

– Бог изобрел запахи. Я тоже изобретаю запахи. Я продолжаю дело, которое он прервал, не закончив. Возможно, у меня получится лучше.

Старик Равэ крякнул:

– Однако ваши амбиции выше, чем у Наполеона. Ваш великий соотечественник хотел властвовать над людьми с помощью одной только грубой силы. Вы же – с помощью силы столь же эфемерной, сколь и всемогущей. Берегитесь, мой друг, Бог не прощает гордецов.

– Тогда для чего он наградил меня способностями? – сказал в ответ Брокар.

Старик Равэ наморщил сухой лоб. Потом задумчиво побарабанил по столу тощими пальцами и сказал:

– Мне не нравятся ваши богохульные речи. Но мне нравится ваша дерзость.

– Мсье Равэ, ради вашей дочери я готов свернуть горы! – выпалил Генрих. – Я пришел сюда, чтобы просить у вас ее руки!

Старик, казалось, ничуть не удивился такому повороту разговора. Он пошевелил седыми бровями и насмешливо заметил:

– Свернуть горы? Гм… Все вы так говорите. А на деле часто бывает наоборот. Однако будь что будет. Моя дочь хочет выйти за вас, мсье Брокар, и я не намерен ей препятствовать. Ну-ну, не краснейте так, это вредно для сосудов! Давайте-ка лучше обсудим приготовления к свадьбе.

* * *

Алеша Бурдаков был невысоким, коренастым парнем. Косоворотка его была довольно поношенной, но чистой, картуз он носил слегка набекрень, отчего имел вид лихой и бесшабашный. Широкое лицо с румянцем вполщеки, крепкие, крупные зубы и литые плечи парня произвели на Брокара отрадное впечатление. («Этакий богатырь за троих работать сможет», – подумал он.) Костяшки пальцев на кулаках у Бурдакова были опухшие, из чего можно было сделать вывод, что парень большой забияка и любит раздавать зуботычины направо и налево.

Левая белесая бровь Бурдакова была разделена надвое белым клинообразным шрамом. Когда Брокар поинтересовался у парня, где он приобрел столь живописное украшение, Алеша хитро усмехнулся и ответил, что его в детстве «мамка с печки уронила».

Несмотря на задорный и дерзкий вид, с Брокаром Алешка Бурдаков был вежлив и по-своему даже деликатен, сразу признав в нем авторитетного хозяина.

Второй работник – Герасим – был угрюм и молчалив. Высокий и худой, он был одет в длинную темную рубаху, похожую на рясу священника, подпоясанную серым линялым кушаком. На желтом костлявом лице Герасима красовалась черная борода, такая густая и страшная, что сделала бы честь самому свирепому из испанских флибустьеров.

Брокару понравилась неразговорчивость Герасима. Он по своему опыту знал, что чем меньше человек болтает языком, тем быстрее спорится работа в его руках. К тому же вскоре после знакомства обнаружилось, что, несмотря на угрюмый вид, Герасим довольно добродушен. На вопрос о возрасте Герасим долго думал, а подумав, сообщил, что ему «лет сорок или около того».

Объясняя Алеше и Герасиму тонкости предстоящей работы, Брокар через каждые три слова спотыкался, не находя в русском языке нужных выражений. Когда он наконец изложил суть дела, Герасим кивнул и деловито поинтересовался:

– Извиняюсь, барин, а что ж такое будет этот «парфум»?

– Парфюм – это… – Брокар наморщил лоб, подыскивая слово, но тут на помощь ему пришел Алеша Бурдаков.

– Балда ты, чернец, – весело сказал он Герасиму. – Парфум по-нашему значит запах. Правильно я говорю, мусье Брокар?

– Правильно, – ответил Генрих.

Герасим с сомнением посмотрел сперва на Алешу, потом на Брокара, потом почесал грязным пальцем свой длинный, хрящеватый нос и задумчиво изрек:

– Вот оно, значит, что. А что, барин, нешто запах можно своими руками сделать?

– Можно, – ответил Брокар.

– Как так? – не понял Герасим.

– Как, как! – с еще большей веселостью заговорил Алеша Бурдаков. – А то сам не знаешь? Ты съешь-ка тарелку гороху – и таких запахов понаделаешь, что хоть святых вон выноси!

Герасим хмыкнул, а Брокар пояснил, тщательно подбирая русские слова:

– Мы будем брать запах из разний предмет. Например, из трава и цветы. Работа будет много.

– Нам не привыкать! – весело сказал Бурдаков. – Ты, главное, плати вовремя, а мы свою работу сделаем. А не заплатишь, так все равно сочтемся – по-свойски.

Тут Бурдаков хитро подмигнул Герасиму. Герасим нахмурил брови, но ничего не сказал.

– Начинать мы с мыло, – продолжил объяснить Брокар. – Оно у вас нет, но очень скоро есть. Только так.

– Это почему же «только так»? – поинтересовался Бурдаков.

– Потому что человек бистро привыкать хорошее, – ответил Брокар. – Если мыло будет дешево, русский человек забывать веник и скребок.

– Насчет этого вряд ли, – с сомнением произнес Бурдаков. – Баня с парком да с березовым веничком – вещь превеликая. Иной мужик от бани больше удовольствия имеет, чем от бабы или от водки.

– Это пока они не знать лючший, – сказал Брокар. – А я им показать. После мыла будем работать духи. Хороший духи!

– Про духи я знаю, – кивнул Бурдаков. – Только вот, барин, никак я не могу понять одну вещь.

– Какой вещь? – прищурился на него Брокар.

– Я так разумею, господин Брокар, что запахи должны улетучиваться в воздух. Как же их удержать?

– Правильно разуметь, Алексей, – улыбнулся Брокар. – Для того чтобы держать запах, парфюмер делать специальный фиксатор – мускус или амбра. Они замедлять испарение ароматный смесь.

– А что ж это такое?

– Амбра получаться из внутренности кит. А мускус – из олень-кабарга.

Бурдаков озадаченно поскреб в затылке.

– Живодерская наука, – резюмировал он. – А что, дороги эти вещества?

– Очшень, – кивнул Брокар. – Чтобы брать килограмм мускус, надо губить целое стадо олень.

Бурдаков присвистнул:

– Вот это да! Кто ж нам это стадо пригонит?

– Это мой забота, – улыбнулся Брокар. – Ладно, братцы. Утром будем начинать работа. Надо приходить раньше. И надо спать хорошо – день будет очшень тяжелый.

Следующий день и впрямь оказался очень тяжелым – равно как и последующие. Свое «дело» Брокар открыл в Хамовниках, в Теплом переулке. В большой комнате, которую Генрих гордо именовал «лабораторией», стояла дровяная плита, на ней – несколько чанов, в которых Брокар с помощью своих подручных – Алешки Бурдакова и Герасима – варил мыло. Расходились по домам после заката. А с рассветом снова были на месте. Герасим и Бурдаков нарезали остывшее мыло на куски и шли с ним на улицу – торговать.

Во время обеда Генрих часто мечтал вслух. Он рассказывал Герасиму и Бурдакову о паровой машине, которую он непременно купит, о настоящей лаборатории, в которой родятся его новые неподражаемые ароматы, и даже – чего уж скромничать – об огромной фабрике, которой он будет владеть вместе с Шарлоттой.

Поскольку рассказывал все это Генрих по-французски, Герасим и Бурдаков не понимали ни слова. Однако, видя блуждающую, мечтательную улыбку на губах своего патрона, они считали должным кивать и улыбаться в ответ.

На исходе третьего дня Алеша Бурдаков и Герасим сидели в кабаке и обсуждали свою новую работу. Вернее, Бурдаков обсуждал, а Герасим изредка поддакивал, закусывая очередную порцию водки куском черного хлеба с солью.

– Нам за этого мусью, как за мамкин подол, держаться надо, – говорил Алеша, вращая мутными от выпитого глазами. – Работать мусью умеет и дело свое знает.

– Работать многие можуть, – философски изрек Герасим.

– А ты глаза его видал? – не унимался Бурдаков. – Видал, как он на всех поглядывает?

– Ну?

– Чего «ну», балда?

– А как поглядывает-то?

– Как, как. Как будто весь мир купил и в карман себе положил. Попомни мое слово, борода, далеко шагнет наш мусью. – Бурдаков откусил соленого огурца, подумал, ухмыльнулся и добавил, похрустывая огурцом: – Ежели, конечно, ног по пути не обломает.

– Держись не держись, а на чужом горбу в рай все равно не въедешь, – философски заметил Герасим.

– Это смотря какой горб, – прищурился на него Бурдаков. – Ты пораскинь мозгами-то! А ну как он и правда разбогатеет?

– Хорошо, ежели так. Но нам-то какой с этого прок?

– А такой, что и мы свою денежку отхватим!

Герасим скептически усмехнулся и сказал:

– Это когда ж такое было, чтобы работники за хозяином в гору пошли?

– А я тебе говорю – пойдем! – горячо заверил его Бурдаков. – Мы с тобой свой кусок с барского пирога поимеем, уж попомни мое слово. А ежели нет… – Бурдаков с хрустом сжал пальцы в кулак, и пьяные глаза его еще больше затуманились. – Мы мужики не гордые, можем и сами свое взять. Правильно я говорю, борода?

Герасим ничего не сказал, лишь ухмыльнулся в черную бороду и посыпал горбушку хлеба крупной темноватой солью.

Глава 4

Но темен, мрачен сердца свиток.

В нем скрыты наших чувств черты.

Г. Р. Державин

1

Глеб Корсак, тридцатилетний журналист, предпочитающий называть себя «вольным стрелком», сидел дома и раскладывал на столе пасьянс. Ночные события порядком утомили его, да и утренние не прошли бесследно. На лбу у журналиста темнел синяк. Тело болело так, словно его обработали молотилкой. Нужно было собраться с силами и отвезти картину Пете Давыдову, но, приняв душ, Корсак расслабился и никак не мог заставить себя подняться с кресла. Даже кофе не помог.

Из проигрывателя доносились нежные звуки трубы Джеймса Картера. На столике валялась коробка от диска – труба, выдувающая белоснежную гардению. Чуть ниже надпись – «Гардении для леди Дэй»[10]. Мелодии все больше грустные. Да и настроение у Корсака было соответствующее.

Плюнуть бы на все, отключить телефон и завалиться в постель. Проспать часиков этак двенадцать, а потом слушать музыку, вставая с кресла лишь затем, чтобы смешать очередную порцию коктейля.

Но нужно действовать.

Глеб поднялся с кресла и пошел упаковывать картину. Едва он закончил работу, как в дверь настойчиво позвонили. «Что это за мода у людей пошла – приходить без всякого предупреждения», – недовольно подумал Корсак. Но дверь открыл.

На пороге стоял майор Шатров. Круглая физиономия, похожая на потертый циферблат с седыми усами-стрелками, навсегда застывшими на полшестого. Из-за плеча майора торчала фуражка местного участкового. Корсак посторонился, впуская милиционеров в квартиру. Дальше прихожей они, впрочем, не прошли. Шатров оглядел опухшую физиономию Корсака и ухмыльнулся:

– Встал уже? Хорошо. А я тут узнал любопытный фактик. Оказывается, ты живешь в квартире нелегально.

«Вот еще фокусы», – подумал Глеб и устало посмотрел на следователя.

– Вы же знаете, это квартира моего друга, – сказал Глеб. – Сам он работает по контракту в Африке, уже два года.

– Знаю. Но чтобы жить в этой квартире, ты должен зарегистрироваться. Есть у тебя регистрация, Корсак?

– Да. То есть… нет. Да какая, к черту, разница?

– Так «нет» или «да»? – повторил свой вопрос Шатров.

– Ну нет.

Шатров посмотрел на участкового, и тот выступил вперед. «Начинается», – подумал Глеб. И не ошибся.

– В таком случае, гражданин Корсак, – быстро проговорил участковый, – вы обязаны сегодня же освободить эту квартиру.

Глеб поморщился:

– Что за бред, старлей?

– Это не бред. Это закон. Квартира будет опечатана, проживание в ней для вас – запрещено. По крайней мере, до тех пор, пока не появится настоящий хозяин.

– Но ведь его нет в России и еще долго не будет!

– Это ваши проблемы, – сухо ответил участковый.

– Тридцать седьмой год какой-то… – пробормотал Глеб. – Вещи-то хоть могу собрать?

Участковый вопросительно посмотрел на Шатрова:

– Как, товарищ майор, разрешим гражданину собрать вещи?

– Даже не знаю, – насмешливо ответил тот. – А он не прихватит с собой ничего лишнего?

– Вот и я опасаюсь, – усмехнулся участковый.

Корсак нервно дернул щекой:

– Юмористы, блин… Ладно, черт с вами. Через час я отсюда свалю. Что-нибудь еще?

– У тебя ведь замок защелкивается? – поинтересовался Шатров.

Глеб кивнул. Шатров взял с полки связку ключей и положил себе в карман.

– Вот так, – сказал он. – Будешь уходить – захлопнешь дверь. И не попадайся мне больше на глаза, Корсак. Иначе твои неприятности на этом не закончатся. Усек?

– Зиг хайль, майн фюрер.

– Вот и молодец. Пошли, старлей. Через час зайдешь, проверишь. Если он не уберется, веди его в отделение.

– А на каком основании? – поинтересовался Корсак.

Шатров обернулся:

– Как на каком? Незаконное проникновение в чужое жилище. Подойдет тебе такое основание?

Глеб мрачно усмехнулся:

– Я смотрю, у вас все схвачено.

– Это наша работа, малыш. Это наша работа.

Закрыв за непрошеными гостями дверь, Корсак вернулся в комнату. Вид у него был мрачный. Он взялся за телефон.

* * *

Глеб поставил спортивную сумку с вещами на пол. Смущенно посмотрел на профессора.

– Игорь Федорович, извините, что свалился вам на голову.

– Да о чем ты говоришь! – воскликнул Северин. – Можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь. Главное, не обижай Бенвенуто!

– Кош-марр! – гаркнул попугай, услышав свое имя.

– Его обидишь, – усмехнулся Глеб.

Северин погрозил попугаю пальцем, затем повернулся к Глебу и бодро спросил:

– Позавтракаешь со мной?

– Вообще-то я не голоден. Но раз уж вы приглашаете…

– Приглашаю! Снимай пальто, мой руки и топай в комнату. А я пока сварю кофе.

На завтрак у профессора были бутерброды с маслом, тонко нарезанная ветчина и вишневое варенье.

– Кажется, я тебе уже говорил, что у Брокара работал художник, который по его приказу правил картины? – говорил Северин, намазывая масло на хлеб. – Так вот, это не единственная странность. Дело в том, что Брокар собирал коллекцию масонских предметов и даже выставлял ее на всеобщее обозрение.

– Так он был масоном? – отозвался Глеб.

Северин кивнул:

– Угу. Только недолго, года полтора. Потом рассорился с магистром и покинул ложу. Вот я и думаю… что, если закрашенная свеча и ключ, который появился на ее месте, имеют отношение к масонскому прошлому парфюмера? Ты знаешь, в те времена по Москве ходили легенды о баснословном богатстве масонов. Что, если этот закрашенный ключ – от какого-нибудь сейфа, в котором лежат сотни золотых слитков? Как тебе такая идея?

– Неплохая, – сказал Глеб.

Северин засмеялся:

– Ладно, найдешь золото – не забудь поделиться.

Глеб умял кусок ветчины, запил его крепким кофе и сказал:

– Не знаю, как там золото, но вот о запахах я точно хотел бы знать больше.

– О запахах? – удивился Северин.

Глеб кивнул:

– Да. Брокар ведь занимался парфюмерией. В этом был смысл его жизни.

– Так ты думаешь, его профессия как-то связана с загадкой картины? – Северин задумчиво пощипал пальцами флибустьерскую бородку. – Собственно, а почему и нет? Брокар был темной личностью. Как любой художник, он был раздираем страстями. Любовь, ревность, нищета, слава, успех, богатство – в его жизни было все. И чем больше мы о нем узнаем, тем больше шансов разгадать тайну картины. Тебе нужен человек, знающий толк в парфюмерии. У тебя такой имеется?

– Года два назад я писал статью о контрафактных духах и одеколонах. Думаю возобновить давние связи.

– Погоди… Кажется, я знаю, с кем тебе нужно поговорить. Один мой коллега был когда-то парфюмером. Сейчас он преподает, читает лекции об обонянии на кафедре биохимии. Раз в месяц я играю с ним в преферанс, и он еще ни разу у меня не выиграл. Прекрасный человек!

Глеб потрогал пальцами шишку на лбу и усмехнулся:

– Что-то мне подсказывает, что мы с ним подружимся.

– Ты считаешь? В таком случае я немедленно ему позвоню!

Северин вышел в прихожую, а Корсак встал с кресла и, держа чашку с кофе в руке, подошел к стеллажам с книгами. Через несколько секунд из прихожей глухо зарокотал голос Северина. Корсак снял с полки первую попавшуюся книгу и принялся задумчиво ее листать. На одной из страниц он остановился.

«Часы эти дедовы, – прочел Корсак, – отец дал их мне со словами: «Дарю не с тем, чтобы ты блюл время, а чтобы хоть иногда забывал о нем на миг-другой и не тратил весь свой пыл, пытаясь подчинить его себе. Ибо победить не дано человеку. Даже и сразиться не дано. Дано лишь осознать на поле брани безрассудство свое и отчаянье. Победа же – иллюзия философов и дураков».

Корсак закрыл книгу и поставил ее на полку. Вскоре вернулся Северин.

– Ну как? – спросил у него Глеб.

– Все в порядке, – сказал Северин. – Профессор Романов готов с тобой встретиться. Вот тебе его телефон. О времени встречи договоритесь сами.

Корсак взял листок с номером телефона и сунул в карман рубашки.

– Игорь Федорович, у вас ведь, кажется, есть Интернет?

– Ну да. А что?

– Вы сказали, что Брокар выставлял коллекцию масонских предметов. Хочу поискать какую-нибудь информацию на эту тему.

– Ты забыл, с кем имеешь дело, мой мальчик, – улыбнулся Северин. – Прямо перед тобой, на третьей полке. Видишь? В коричневом переплете с золотым тиснением. «Золотая коллекция Брокара». Между каталогом Третьяковки и биографией Ван Гога. Нашел? Молодец! Возьми. Там наверняка что-нибудь есть.

Глеб взял со стеллажа объемистый том, сел с ним в кресло и принялся листать, внимательно просматривая страницы. Вскоре он нашел то, что хотел. Однако список был явно неполным.

– Жаль, что тут не все перечислено, – посетовал Глеб. – Сплошные пропуски. Впрочем, я не уверен, что все это вообще пригодится.

– Как знать, – сказал Северин, посасывая холодную трубку. – Кстати, ты уже вернул Тильбоха хозяйке?

Глеб покачал головой:

– Еще нет.

По лицу Северина пробежала тень.

– Но ты ведь не оставил картину в пустой квартире?

– Нет. Я спрятал ее в надежном месте.

На самом деле картина все еще лежала в багажнике его машины, поскольку Глеб из-за чехарды с переселением так и не добрался до Пети Давыдова.

– Слава богу, – облегченно вздохнул Северин. – А то я уже начал волноваться. Для будущих поколений эта картина значит больше, чем наши с тобой жизни, Глеб. Так что, пожалуйста, будь с ней бережней.

– Не беспокойтесь, профессор. Картина в надежных руках. Уж вы мне поверьте.

2

Петя Давыдов встретил Глеба в заношенном халате и стоптанных тапках. Фотограф был заспан и лохмат и от этого казался еще рыжее и конопатее, чем обычно.

– Ага, п-приехал! Ну здравствуй, братское сердце! А я уж и не ждал. Ну-ка покажи, что за чудо ты мне п-привез?

Глеб развернул картину и поставил на стул.

– Ого! – воскликнул Давыдов, почесывая грудь, покрытую рыжими завитками. – Чую руку фламандца. Кто это? Ван Эйк?

– Ван Тильбох, – сказал Глеб.

– Не слышал о таком.

– Ты много о ком не слышал.

Взгляд Пети стал саркастическим.

– Намекаешь, что я необразованный болван? – осведомился он.

– А разве нет? – ухмыльнулся в ответ Корсак.

Фотограф вздохнул:

– Художника может обидеть к-каждый. А вот помочь финансово… Поллитру-то хоть привез?

Корсак достал из сумки бутылку коньяка и протянул Давыдову:

– Держи, вымогатель.

– Так-так. Я сейчас еще звездочки п-пересчитаю. – Петя внимательно осмотрел этикетку и удовлетворенно кивнул: – Тебе повезло: все пять на месте. – Он снова посмотрел на картину: – Ты хоть скажи, чего ради ты мне ее приволок?

– У меня небезопасно, – сказал Глеб.

– Ну у меня, знаешь, тоже не Форт Нокс. Ладно, п-присаживайся. Покурим, поговорим.

Мужчины уселись в кресла и закурили.

– Ты д-давно видел Лизу? – спросил Петя.

– Давно. А что?

На лице Давыдова проступило страдание.

– Да, понимаешь, я ей звоню, звоню… А она трубку не берет.

– Ты ей, случайно, не нахамил?

Давыдов вытаращил глаза:

– Ты что, с ума сошел? Д-да я за нее готов в лепешку расшибиться! А ты говоришь – н-нахамил. – Петя поскреб грязными ногтями в затылке и грустно сказал: – Не знаю. Может, ее раздражает мой д-дефект?

– Ты о котором? – поинтересовался Глеб.

– Можно подумать, что у меня множество д-дефектов! – фыркнул Петя.

– Вообще-то хватает. Считай сам. – Глеб принялся загибать пальцы. – Ты болтлив, неуклюж, беден и…

– Д-дурак, – обиделся Давыдов. – Я про з-заикание.

– А, так ты еще и заикаешься? Ну тогда конечно. Какая нормальная девушка свяжется с неуклюжим, болтливым заикой?

– Тебе бы только издеваться.

Глеб ухмыльнулся и похлопал друга по плечу:

– Ладно, братское сердце, не грусти. Ты красив, как Дориан Грей, и умен, как Гарри Стотель. Будь я девчонкой, я бы на тебя запал.

– Правда? – с надеждой в голосе спросил Петя.

– А то. Знаешь, морячок… а ведь ты мне и правда нравишься. – Глеб взъерошил ему волосы.

– Ну тебя! Дурак. – Давыдов стряхнул с головы руку Глеба, затем печально вздохнул. – И все-таки трубку она не берет. А я, п-понимаешь, влюбился, как мальчишка. – Петя еще немного повздыхал, но тут взгляд его снова упал на картину, и он сказал: – Слушай, Глеб, а картинка-то ничего. Этот, с б-бородой, – это кто?

– Тильбох, – ответил Глеб.

– А скелет?

– Его смерть, – ответил Глеб.

– И о чем они, интересно, б-беседуют?

– Ну ты и спросил. Откуда ж я знаю?

Давыдов внимательно посмотрел на картину.

– А я, кажется, знаю, – неожиданно сказал он.

– И о чем же?

– Они б-беседуют о том, как можно победить время и обрести бессмертие. П-проблема Фауста. Вот смотри: Тильбох показывает на ключ, лежащий на столе, так?

Глеб посмотрел на ключ и сказал:

– Так.

– Этим он, типа, говорит: у меня есть ключ от б-бессмертия. А смерть показывает на картину с монахом, так?

– Так.

– А на картине м-монах явно вызывает дьявола. Видишь, какие клубы дыма? Я прямо чувствую з-запах серы! Так вот, смерть показывает на это б-безобразие и говорит: «Глупый человечишко! Неужели ты и вправду решил, что дьявол, с которым ты заключил д-договор, поможет тебе победить меня? Твой ключ от бессмертия, на который ты так рассчитываешь, – п-просто жалкая, бесполезная игрушка.

– Хм… – Глеб снова вгляделся в картину. – Ну а что ты скажешь о женщинах, зажимающих носы?

– А вот это уже вне пределов моей к-компетенции, – сказал Петя. – Ты же знаешь – я никогда не мог понять женщин. Может быть, они тоже почуяли запах серы? Эти женщины явно не аристократки. А простой народ, в отличие от нас, интеллигентов, очень восприимчив ко злу. Итак, Тильбох решил, что он м-может победить смерть. Дьявол, с которым он заключил соглашение, вручил ему ключ от бессмертия. Сам собой напрашивается вопрос: где же тогда тот замок, который нужно открыть этим к-ключом?

– И где? – поинтересовался Глеб.

Давыдов почесал затылок и ответил:

– А черт его знает.

– Дельное замечание, – усмехнулся Корсак. – Может, тебе что-то прояснит история картины. Когда-то она принадлежала парфюмеру Генриху Брокару. Но во времена Брокара ключа на столе и вот этого монаха с чертом на стене еще не было. На столе стояла свеча в подсвечнике. Брокар ее закрасил и нарисовал на ее месте ключ. Ну не сам, конечно, нарисовал, а нанял для этого специального художника.

– А на месте картины с монахом и чертом? – поинтересовался Петя. – Что было на месте картины?

– Ничего, – ответил Глеб. – Просто голая стена.

– Это т-точно известно?

– Абсолютно.

– Гм… – Петя положил небритую щеку на ладонь и нахмурился. – А женщины с носами там были раньше?

– Да. Женщин Брокар не трогал.

Петя улыбнулся:

– Очень благородно с его стороны. Знаешь, что я д-думаю? Я думаю, в картине его привлекли именно они. Все-таки он п-парфюмер и привык иметь дело с запахами. Ну и сюжет разговора со смертью его, конечно, п-привлек. Не удивлюсь, если ван Тильбох был внешне похож на парфюмера Брокара.

– В точку! – кивнул Глеб. – Они очень похожи. – Он уже успел это выяснить, только раньше никто не спрашивал.

Петя улыбнулся:

– Ну вот видишь. Думаю, твой Брокар д-долго разглядывал картину и постепенно н-начал находить в ней что-то общее с собственной ситуацией. Прибавь внешнее сходство Тильбоха и Брокара. В к-конце концов он решил, что картину ему послала сама судьба, онако она упустила кое-какие детали, и тогда Брокар нанял художника, чтобы тот д-дорисовал эти детали. Говоришь, на месте ключа была свеча в подсвечнике?

– Угу.

– А ты не думал, что эта свечка… ну или подсвечник может быть тем самым ключом? Ключом от ворот бессмертия!

– Каким образом?

– А я откуда знаю? – пожал Петя сутулыми плечами. – Я всего лишь скромный фотограф, а ты – известный журналюга. Тебе и к-карты в руки. Но я бы на твоем м-месте пристальней пригляделся к подсвечнику.

– Постой-постой… – задумчиво проговорил Корсак. – А ведь у Брокара была коллекция масонских предметов. Он даже выставлял их на всеобщее обозрение.

– Что ты г-говоришь!

– Сегодня я листал каталог с той выставки и видел в перечне целую кучу старинных подсвечников.

– Ну, вот видишь, – сказал Петя. – Получается, что Брокар увидел на к-картине этот подсвечник и вспомнил, что у него в коллекции точно т-такой же. Прибавь к этому внешнее сходство с ван Тильбохом. Тут бы и самый закоренелый скептик поверил в знаки судьбы!

Глеб внимательно посмотрел на рыжего фотографа и сказал:

– Давыдов, тебе кто-нибудь говорил, что ты гений?

– Т-тоже мне открытие, – фыркнул фотограф. – Я всегда знал. Но мне приятно, что и ты наконец это з-заметил.

Корсак склонился над сумкой и принялся в ней рыться.

– Что ты там ищешь? – поинтересовался Давыдов.

– Рентгеновские снимки картины, – ответил Корсак.

Он достал из сумки пачку фотографий и протянул Пете:

– Вот, посмотри.

Давыдов внимательно всмотрелся в первый снимок, потом в другой – с увеличенным фрагментом стола.

– Что ж, з-закрашенный подсвечник виден хорошо, – сказал он. – Интересная, кстати, форма: две п-переплетенные змейки. На твоем месте я был бы повнимательнее к масонскому следу. Эти ребята обожали тайны. А кстати, Брокар был м-масоном?

– Недолго. Он рассорился с магистром, и его выгнали из ложи.

– Ясно. А в отместку он выставил т-тайные атрибуты на всеобщее обозрение. Хорошая месть.

– Возможно, все было наоборот. Брокар выставил коллекцию на обозрение, и за это его выгнали.

– М-может, и так, – согласился Петя. – В любом случае тебе стоит покопаться в грязном масонском б-белье и поискать этот подсвечник. Тут вот и Святое Писание на столе лежит. А это, между прочим, один из масонских символов.

– И в кого ты такой умный? – насмешливо поинтересовался Глеб.

– В папу, – так же насмешливо ответил Петя. Но вдруг лицо его напряглось, словно он только сейчас что-то понял. – П-постой… – проговорил Петя. – Эту картину тебе оставил Витька Фаворский?

– Да. Перед самой смертью.

– И ты д-думаешь, что его смерть как-то с ней связана?

– Хотел бы я, чтоб так было.

Давыдов нахмурил рыжие брови:

– Собираешься выжулить за историю с картиной сотню-другую б-баксов?

– Бери выше, – сказал Глеб. – Если я докажу, что Фаворский был замешан во что-то грязное, я огребу большой куш.

– Но ты ведь, кажется, дружил с Фаворским? – сухо поинтересовался Петя.

– Угу.

– А теперь хочешь облить его имя г-грязью? Ну ты и свинья, К-корсак.

Глеб усмехнулся:

– Я журналист, Петя. Журналист до мозга костей. И мне очень нужны деньги.

– А кому они не нужны, щелкопер?

– Не читай мне мораль, малыш. Можно подумать, ты сам ангелок. Я-то помню, как ты охотился на «приму-балерину» возле бани, когда узнал, что она ныряет голой в снег. Ну-ка скажи мне: чьи фотографии были опубликованы в «МК»? Скажешь, не твои?

– Это д-другое, – угрюмо отозвался Давыдов.

– А по мне, так один хрен. Ладно, мне пора. Говори прямо: берешь картину или нет?

Петя пожевал губами, поглядывая на Корсака исподлобья, затем вздохнул и ответил:

– Беру.

– Вот и отлично. Только будь с ней осторожен. Есть предположение, что эта картина приносит беду.

– Как-нибудь п-переживу.

Прощаясь с Глебом в прихожей, рыжий фотограф вдруг замялся и смущенно проговорил:

– Знаешь… я не хотел т-тебя обидеть.

– Я знаю, – спокойно ответил Глеб.

– И все-таки ты свинтус.

Глеб улыбнулся:

– Согласен. Держи «пять»!

Глеб крепко пожал Пете руку и вышел из квартиры.

Проводив друга, Петя какое-то время стоял в прихожей и о чем-то размышлял, затем повернулся и побрел в комнату, задумчиво бубня себе под нос:

…Да и когда от ясновидцев слышали

Благие вести? Только скорбь и боль

Оракулы сулят…

* * *

Едва Корсак вышел на улицу, как в кармане у него запиликал телефон. Звонила Лиза Фаворская.

– Глеб, вы обещали держать меня в курсе расследования, – напомнила она.

– Обещал, – нехотя согласился Корсак.

– Если у вас есть свободные полчаса, мы можем встретиться и немного прогуляться.

– Где?

– Вы знаете дом на Мытной, в котором жил Брокар?

– Я-то знаю. А вот вы откуда о нем узнали?

– Прочитала в Интернете. Что, если нам наведаться туда? Просто для общего развития. Кстати, что там теперь?

– Офис фабрики Гознака, и нас с вами туда вряд ли пустят.

– Но попробовать-то стоит? Давайте встретимся прямо там, у дома. Скажем, через полчаса. Вас устроит?

– Устроит.

– Тогда до встречи!

3

Лиза была одета в черное двубортное полупальто, похожее на матросский бушлат, и в нежно-голубые джинсы с драными по последней моде коленками. На шее пестрел платок, а белокурые волосы были зачесаны назад и скреплены заколкой.

– Ну наконец-то! – недовольно сказала Лиза. – Я жду уже двадцать минут. Где вы шляетесь?

– Если хотите сойти за интеллигентную девушку, забудьте такие слова, как «шляетесь», – посоветовал ей Корсак. – Иначе вас просто не пустят в особняк.

– Вы что, не видите – его же ремонтируют!

– Это нам на руку. Значит, документацию Гознака перевезли в другое место и есть возможность проникнуть внутрь. Идемте!

Глеб поднялся по мраморным ступенькам, подошел к двери и нажал на кнопку звонка.

– Вы к кому? – послышался из динамика недовольный женский голос.

– Я из Министерства культуры, – сказал Глеб. – Хотел бы с вами кое-что обсудить.

– Из министерства?

Глеб посмотрел в видеокамеру, висевшую у него над головой, и кивнул:

– Да. Если вы откроете, я покажу вам удостоверение.

– Входите.

Раздался негромкий писк, и дверь, лязгнув затворами, приоткрылась.

Едва Глеб и Лиза вошли внутрь, как перед ними выросла грузная женщина гренадерского роста – в деловом костюме, с высокой прической и суровым, словно вытесанном из дерева, лицом. На носу у дамы красовались массивные очки в строгой роговой оправе.

– Так кто из вас из министерства? – погудела она низким, грудным голосом. – Вы?

– Да, я. – Глеб достал одно из фальшивых удостоверений, которые постоянно таскал в сумке, и показал его женщине.

Она внимательно изучила удостоверение и перевела взгляд на Лизу:

– А вы? Вы тоже из министерства?

– Я аспирантка, – соврала Лиза. – Пишу диссертацию о Генрихе Брокаре. Он здесь когда-то жил.

– Вот как? – Женщина с любопытством оглядела Лизу. Взгляд ее слегка смягчился. – Что ж, входите. Меня зовут Инна Львовна Галибина. Вообще-то я секретарь, но сейчас просто присматриваю за помещением. Несмотря на ремонт, люди продолжают сюда приходить и звонить. Не все еще в курсе. Вас, извините, как зовут?

– Елизавета Андреевна Фаворская, – представилась Лиза.

– Очень приятно. Пойдемте со мной!

Они прошли по пустому коридорчику и свернули в офисное помещение, которое также было почти пустым.

– Это хорошо, что в Москве остались люди, которые помнят про Брокара, – сказала Инна Львовна. – А вы, я извиняюсь, Глеб…

– Иванович.

– Глеб Иванович, – кивнула женщина, – вы тоже по поводу Брокара?

– Да. Видите ли, мы планируем запустить программу реставрации старинных интерьеров и для этой цели осматриваем особняки.

Инна Львовна недоверчиво повела головой:

– У нас здесь вы старых интерьеров не найдете. Как видите, из старинной мебели остались только часы и этот ветхий стол. Их трогать не стали – побоялись, что не выдержат погрузочных работ и развалятся. Просто накрыли полиэтиленом и оставили так.

Глеб подошел к столу, задрал край полиэтилена и внимательно его осмотрел.

– Значит, эти вещи очень старые? – спросил он.

– Да, – кивнула Инна Львовна. – Думаю, они здесь стоят еще со времен Брокара.

Лиза тем временем осмотрела огромные напольные часы.

– Какие миленькие! – Она провела пальцем по стеклу циферблата, задержав палец на уровне темного отверстия возле цифры «XII», предназначенного, по всей вероятности, для завода механизма. – Я себе хочу такие же!

– Это «Гутьер», – сказала Инна Львовна. – Знаменитая марка. Когда-то они были инкрустированы черепахой, но со временем инкрустация исчезла. Ну или ей помогли исчезнуть. Зато корпус – из настоящего черного дерева.

– «Гутьер», – задумчиво повторил Глеб. – Что-то они мне напоминают.

– Они похожи на часы, которые были на картине, – тихо сказала Лиза. – На той, с алхимиком и чертом, помните?

– Помню, – ответил Глеб, внимательно разглядывая часы. – Действительно, похожи. Но те были слегка другой формы. И не такие громоздкие.

– И без стрелок, – добавила Лиза.

– Позвольте узнать, о каких часах вы говорите? – заинтересовалась Инна Львовна.

– О виртуальных, – ответил Глеб. – Просто мы видели похожие часы на одной старинной картине.

– И что, эта ваша картина – она старинная?

– Семнадцатый век, – сказал Глеб.

Инна Львовна улыбнулась:

– Ну тогда это совсем другие часы. Этим всего полторы сотни лет.

– Они точно принадлежали Брокару?

– К сожалению, утверждать невозможно. Инвентаризацию имущества Брокара никто не проводил. После революции многое было разграблено. Однако я не думаю, чтобы кто-то из революционных матросов уволок отсюда брокаровские часы, а на их место поставил новые. Вот на то, чтобы сбить с дерева дорогую инкрустацию, у них сил хватило.

Лиза подняла руку и глянула на свои часики.

– Надо же, – удивленно проговорила она, – идут точно. Их давно ремонтировали?

– Лет двадцать назад, – ответила Инна Львовна. – Механизм первоклассный. Они будут так же точно отмерять время, даже когда нас с вами не будет на земле.

– Может быть, – согласился Глеб. – Что ж, пожалуй, здесь нам больше нечего осматривать.

– А я вам сразу сказала – никаких интерьеров здесь нет.

– И, к сожалению, оказались правы. Спасибо, что пустили, Инна Львовна.

– Мне это было не сложно. Хотя… если честно, я слегка нарушила инструкцию. Но когда сидишь здесь часами в полном одиночестве… – Инна Львовна сделала несчастное лицо и красноречиво вздохнула.

– Да, вас можно понять, – сказал Глеб. – При случае снова зайдем к вам в гости.

– Буду рада, – сказала Инна Львовна и поправила выбившийся из прически локон плавным и очень женственным движением; впрочем, слишком изящным для ее грузной комплекции.

* * *

На улице Глеб закурил, а Лиза распустила волосы.

– Зловещая женщина, – проговорил он. – Особенно эта ее реплика про часы, которые будут идти, даже когда нас не будет. Так и представил себе, как они тикают – в пустоте, после конца света.

– И не говорите, – поморщилась Лиза. – Мне до сих пор не по себе. – Она посмотрела на сизое облачко дыма, расплывающееся в воздухе, и спросила: – Ну куда теперь?

– Куда хотите, – ответил Глеб. – Можно прогуляться по Красной площади и выйти к реке. Как вам такой маршрут?

– Я за.

– Тогда двинули?

Погода была пасмурная, но изредка сквозь пелену туч проглядывало солнце. В такие мгновения тени, падающие на брусчатку площади, делались резче, а на губах Лизы появлялась блуждающая улыбка.

По пути Глеб рассказал девушке о смерти коллекционера Дзикевича и пропаже картины Брейгеля «Опасность обоняния».

– Н-да, дела, – сказала Лиза, когда он замолчал. – Прямо детективная история. Я с самого начала знала, что во всем виновата картина. Но как, по-вашему, их убили?

– Понятия не имею, – ответил Глеб. – Ваш дядя умер от испуга, Дзикевич – тоже. Вот все, что я знаю.

– Напугать до смерти взрослого мужчину – дело нешуточное, – сказала Лиза. – Послушайте, а может, их пытали? Сердце могло не выдержать боли.

– Следов пыток нет, – возразил Глеб.

Некоторое время они шли молча. Потом Корсак снова заговорил. Голос его звучал задумчиво и неуверенно:

– Знаете, когда я был в квартире у Дзикевича, я что-то почувствовал.

– Что почувствовали?

– Не знаю, как объяснить… Вам страшно ходить одной по ночной улице?

– Конечно!

– А чего вы боитесь?

Лиза пожала плечами:

– Не знаю. Темноты, теней, того, что скрывается в этой темноте. Да всего! Я где-то читала, что боязнь темноты у нас заложена в генах. Еще со времен первобытных предков. Им-то ведь точно стоило опасаться. В темноте мог скрываться настоящий зверь.

При упоминании о звере Глеб нахмурился, и от взгляда Лизы это не укрылось.

– Что? – взволнованно спросила она. – Вы что-то видели?

Глеб покачал головой:

– Нет, не видел. Но почувствовал. Какой-то запах. Запах живого существа. Так мне, по крайней мере, показалось.

– Это был человек?

– Не знаю, вряд ли. Это не было похоже на человеческий запах.

– Чушь какая-то, – хмыкнула Лиза. – Там что, пахло псиной?

– Нет.

– Чем же там пахло?

Глеб затянулся сигаретой и небрежно махнул рукой:

– Зря я об этом заговорил. Мне просто что-то почудилось, только и всего.

– Странный вы, – задумчиво произнесла Лиза. – И друзья у вас странные.

– Угу. – Глеб усмехнулся. – Кстати, насчет друзей. Вы бы позвонили Пете Давыдову. Он волнуется.

– С какой стати ему волноваться?

– Кажется, он решил, что у вас с ним роман.

Лиза наморщила носик:

– Ну вот еще! Мало ли что он решил.

– Но он страдает.

– Мужчина должен страдать из-за женщины. Это нормально. И, кстати, очень продуктивная для таких творческих натур, как ваш Петя.

– У вас просто каменное сердце, – заметил Глеб.

– Конечно. Я ведь женщина!

– И, судя по всему, умная, – сказал Глеб, исподволь разглядывая ее нежный профиль.

Лиза улыбнулась и покачала белокурой головой:

– Нет. Просто красивая. А какую бы глупость ни сморозила красивая женщина, мужчина, даже самый умный, будет слушать ее, раскрыв рот. Таков закон джунглей.

– Вы не только философ, но и психолог.

– Угу. А еще я неплохо готовлю и умею вышивать крестиком. Как кот Матроскин. Хотите, и вам что-нибудь вышью? Или приготовлю?

– Спасибо за предложение. Когда-нибудь я вам его припомню.

– Только особо не затягивайте. Вот выйду замуж за Долгоносика и буду готовить только ему.

Глеб хмыкнул:

– Что за глупые фантазии?

– А что, думаете, не выйду? Еще как выйду! Красивые женщины сумасбродны и выходят замуж только за уродов. Это еще Достоевский подметил.

– Не выдумывайте. И ни за какого Долгоносика вы не выйдете. Вы выйдете замуж за хорошего парня.

– За журналиста, например, – сказала Лиза, с лукавой усмешкой поглядывая на Глеба.

– Я ведь сказал «за хорошего», – напомнил Глеб. – При чем тут журналист?

– Ну да, вы правы. Журналисты – народ неприятный. А Долгоносик меня обожает. И страшно ревнует. Как будто имеет на это право.

– Обычно на это не спрашивают разрешения, – заметил Глеб.

– А следовало бы, – строго сказала Лиза.

Беседуя, они подошли в реке. Подул ветер, и волосы Лизы взвились над головой, как языки огня.

Холодный ветер от лагуны.

Гондол безмолвные гроба, —

задумчиво произнес Корсак, глядя на воду.

Лиза удивленно на него посмотрела. Потом вдруг спросила:

– А вы были в Венеции?

– Был.

– Там действительно так красиво?

– Очень, – кивнул Глеб.

– Когда получу наследство покойного дядюшки, обязательно съезжу. И вас приглашу – для компании. Будете мне там все показывать.

– С удовольствием.

– Ловлю на слове. А на что потратите деньги?

– Какие деньги? – не понял Глеб.

– Ну те, из клада, который спрятал Брокар. Я уверена, что вы его найдете. Мне Долгоносик сразу сказал, что вы очень ушлый молодой человек и далеко пойдете.

– Вы обсуждали меня с Долгоносиком?

– Угу. Он звонил мне, рассказывал про Брокара и просил разрешение еще раз взглянуть на картину. Я сказала, что картина у вас. Тогда он попросил, чтобы я дала ему ваш телефон. Но я не дала.

– Почему?

– Нечего ему лезть.

Глеб улыбнулся:

– Вы и в самом деле умная девушка. Что он вам рассказывал?

Лиза замялась, словно ей было стыдно пересказывать чужую чепуху.

– Ну… – пожала она плечами. – Долгих уверен, что Брокар общался с темными силами. То есть что они ему помогали. Что он подписал с чертом контракт и хорошо на этом заработал. Долгоносик вообще двинут на подобных вещах.

– И чем он это мотивирует?

– Ну, во-первых, Брокару чертовски везло. Он сумел из обычного лаборанта превратиться в одного из самых богатых людей России. Стал поставщиком императорского двора, и все такое. Так же везло ему и с картинами. Вы слышали про доску Дюрера, которую Брокар купил на Сухаревке за три рубля?

– Слышал.

– Ну вот видите. Деньги сами плыли ему в руки. Долгоносик считает, что Брокар был колдуном. Ну или чем-то вроде этого. Поэтому и картины заставлял переписывать.

– И вы верите во всю эту чепуху?

– Только как в метафору, – сказала Лиза. Внезапно она уставилась куда-то мимо головы Корсака и тихо воскликнула: – Ах ты, черт! Помяни дурака, они появится. Напророчили на свою голову.

– Вы это о чем?

– Не о чем, а о ком. Вон он – идет, красавец!

Со стороны Красной площади к ним шагал реставратор Долгих. Он был одет в черный старомодный плащ и синюю вязаную шапочку. В руках у Долгоносика был букет ярко-алых роз.

– Елизавета Андреевна, какая встреча! – Долгих сделал что-то вроде реверанса, схватил руку Лизы и страстно поцеловал.

Лиза поморщилась.

– Вы здесь откуда? – неприязненно спросила она.

– Ниоткуда. Просто гулял.

– Врете!

– Это как вам будет угодно, – с достоинством произнес Долгих. Он метнул на Корсака быстрый взгляд и сказал: – А вы, я вижу, не расстаетесь с братцем. А, братец? – Реставратор растянул в усмешке тонкие губы. – Братец Кролик.

Корсак вынул изо рта сигарету, стряхнул пепел на асфальт и спокойно спросил:

– Где это вы так надрались?

– Не ваше дело! – резко ответил реставратор. Он пьяно пошатнулся. Затем снова повернулся к Лизе и вдруг быстрым движением схватил ее за руку. – Елизавета Андреевна, идемте со мной! – произнес Долгих взволнованно. – Я все для вас… Я жизнь свою за вас отдам!

Лиза испуганно на него посмотрела и попробовала высвободить руку, но Долгих держал крепко.

– Отпустите меня, сумасшедший!

– Вы должны пойти со мной, – упрямо повторил Долгих. – Вы меня извели, опустошили. Я ночей не сплю.

– Уважаемый, мне кажется, Лиза не хочет с вами идти, – спокойно заметил Корсак.

– А вы не вмешивайтесь! – рыкнул на него реставратор.

Глеб посмотрел на него задумчивым взглядом, затем повернулся к Лизе и сказал:

– Может, дать ему по морде, и дело с концом?

– Не вздумайте! – сказала Лиза. – Еще не хватало устраивать сцену посреди города. А вы, Семен Иванович, идите домой и хорошенько проспитесь. Вы страшно пьяны!

– Да, я пьян! Но я пьян от любви! – воскликнул Долгих высоким, визгливым голосом. – Я люблю вас, Лиза. Люблю, как никогда и никого не любил!

В устах Долгоносика эта романтичная во всех отношениях фраза прозвучала как-то глуповато и пошло. Видимо, реставратор сам это почувствовал, потому что лицо его передернулось, как от судороги.

– Вы дали мне надежду, – хрипло, со страданием в голосе произнес он, сжимая запястье Лизы в своих побелевших пальцах. – И теперь не имеете права топтать меня. Тем более – на глаза у этого варвара, – кивнул он в сторону Глеба.

– Вы делаете мне больно, – морщась, проговорила Лиза.

– Идемте со мной! – гнул свою линию реставратор. – Мы будем богаты. Обещаю вам. Скоро у меня будет много денег.

– Много денег? Что вы несете? Откуда у вас деньги?

Подобная постановка вопроса, видимо, задела Долгоносика. Он обиженно поджал губы и быстро проговорил:

– Я скажу. Но не сейчас. И пусть ваш «братец» на меня не пялится. Его это вообще не касается!

Метнув на Корсака злобный взгляд, реставратор еще сильнее сдавил запястье девушки. Лиза ахнула. Корсак решительно отбросил сигарету, шагнул к Долгоносику, сгреб его пятерней за воротник плаща и хорошенько встряхнул. Пальцы реставратора разжались, красные розы рассыпались по асфальту. Лиза вырвала руку и отскочила в сторону.

– Хватит или еще раз? – спросил Корсак, все еще держа Долгоносика за шиворот.

– Я вас уничтожу! – провизжал тот, пытаясь вырваться.

Глеб еще раз встряхнул Долгоносика, да так сильно, что у того клацнула челюсть. Потом грубо отпихнул от себя и сухо посоветовал:

– Идите домой и проспитесь.

Долгих весь как-то сжался, стал маленьким и сутулым. Однако в глазах, спрятанных за синими стеклышками очков, сверкала такая лютая злоба, что Глеб даже удивился.

– Вы не знаете, на кого подняли руку, – сказал Долгих дрожащим от ярости и обиды голосом. – И вы мне за это ответите… Не здесь и не сейчас, но потом. Когда случится подходящий момент. – Он повернулся к Лизе и желчно произнес: – Всего хорошего, Елизавета Андреевна. Бог даст, когда-нибудь свидимся.

Не дождавшись ответа, реставратор повернулся и быстро зашагал в сторону метро. Лиза посмотрела ему вслед и тихо проговорила:

– А ведь он опасен.

– Не больше, чем любой другой, – пожал плечами Корсак.

Лицо Лизы стало задумчивым.

– Интересно, про какие это деньги он говорил? – пробормотала она.

– Вас, я вижу, это заинтересовало, – насмешливо произнес Корсак.

Лиза сердито нахмурилась:

– Вы не понимаете. Мне все это кажется подозрительным. Он ведь явно следил за нами. И потом, вы слышали, каким тоном он обращался к вам? Как будто точно знает, что никакой вы мне не брат.

– Просто я ему с самого начала не понравился, – сказал Корсак.

– Хотела бы я верить, что причина только в этом.

Корсак пожал плечами, потом поднял руку и посмотрел на часы.

– Вы сейчас куда? – спросила Лиза.

– Хочу встретиться с одним парфюмером.

– Зачем он вам?

– Брокар ведь был парфюмером. Хочу изучить этот вопрос подробнее.

– Думаете, поможет?

– Не знаю. Я ведь не Шерлок Холмс, всего-навсего журналист. Приходится хвататься за каждую соломинку. А вы? У вас есть дела?

– Да, я обещала заехать к подруге. – Лиза улыбнулась и, прищурившись, посмотрела на Корсака. – А что, хотите взять меня с собой?

– Вот еще.

– А зачем тогда спросили?

– Просто из вежливости.

– Понятно. Ну что? Тогда до свидания?

– До свидания.

Глеб протянул Лизе руку, но она на нее даже не посмотрела, а быстрым движением приникла к Глебу и поцеловала его в губы. Затем отпрянула и, слегка покраснев, объяснила с каким-то непонятным вызовом в голосе:

– Не волнуйтесь, это просто дружеский поцелуй.

– Жаль, – пошутил Глеб.

– Жаль? – Во взгляде Лизы мелькнуло удивление. Затем она едва заметно усмехнулась и понимающе кивнула: – Ах да, это опять из вежливости. Ну всего хорошего!

Глеб хотел что-то сказать, но девушка повернулась и пошла от него быстрыми, стремительными шагами. Корсак проводил ладную фигурку долгим, грустным взглядом, потом вынул из кармана пачку «Честера», сунул в губы сигарету и задумчиво проговорил:

– Что ты делаешь, Корсак? Что же ты, мать твою, делаешь?

4

Вечерело. Парень, подошедший к Корсаку на улице, был худощав и подтянут. На губах его застыла глумливая улыбка, рука была опущена в карман куртки.

– Привет, дядя! – весело сказал парень.

Глеб смерил его спокойным взглядом и неприязненно проговорил:

– Ты от Долинского? Срок еще не истек.

– Не знаю, о чем ты.

– Если ты не от Доли, то от кого?

– Один человек хочет с тобой поговорить. Он ждет в машине. Я тебя провожу. И не вздумай дергаться, у меня в кармане «вальтер». Знаком с такой игрушкой?

– Шапочно.

– Ну тогда топай вперед!

У высокого бордюра стоял черный «БМВ». Глеб и незнакомец подошли к машине. Парень открыл заднюю дверцу.

– Забирайся! Да поживее, если не хочешь по башке получить.

Глеб не стал искушать судьбу и забрался в машину. В салоне, на кресле рядом с водительским, сидел человек. Глеб видел только его плечи, обтянутые серым кашемиром, и массивный затылок. Волосы у сидящего были длинные, темные и волнистые.

– Здравствуйте, Глеб Иванович, – проговорил человек, не поворачиваясь, спокойным и довольно высоким голосом.

– Мы знакомы? – поинтересовался Глеб.

– Нет. Меня зовут Амир. Амир Амирович.

– И что с того?

– Вы, кажется, в хороших отношениях с Елизаветой Фаворской?

– А вам-то что за дело?

Незнакомец слегка повернул голову, и Глеб увидел смуглую щеку незнакомца и его крючковатый нос.

– Видите ли, я коллекционирую картины, – объяснил незнакомец.

– Поздравляю, – сказал Глеб.

– Спасибо. У вас есть кое-что, что представляет для меня большой интерес.

– Я не коллекционирую картины. Когда-то в детстве собирал марки, но давно с этим завязал.

Незнакомец слегка улыбнулся, давая понять, что оценил шутку, затем спокойно произнес:

– Неделю назад я беседовал с Виктором Фаворским насчет продажи одной из его картин. Речь идет об «Автопортрете со смертью» Ван Тильбоха. Виктор собирался продать ее мне, но мы не успели оформить сделку. Теперь Виктора нет, а картина находится у вас.

– С чего вы взяли?

– Она у вас, – повторил длинноволосый незнакомец.

– Я же сказал – я не коллекционирую картины.

– Картину вам передал сам Виктор. А Елизавета Андреевна Фаворская позволила вам оставить ее у себя.

– Откуда у вас такая информация?

Незнакомец улыбнулся:

– Видите ли, Глеб Иванович, у меня много денег. И я могу себе позволить платить за информацию, как бы дорого она ни стоила.

– Ну допустим, – сказал Глеб. – И что теперь? Вы собираетесь меня ограбить?

Незнакомец усмехнулся и насмешливо произнес:

– Дорогой мой, я не какой-нибудь урка с большой дороги. Я хочу предложить Елизавете Андреевне хорошую сделку. Но она девушка строптивая, и мне нужен надежный союзник. Для этого я и решил заручиться вашей поддержкой.

– Вы считаете, что я смогу ее уговорить?

– Насколько я могу судить, вы имеете на нее определенное влияние.

– Вы слишком плохо знаете женщин.

– Я хорошо знаю женщин, – возразил длинноволосый. – И мне знакомы такие люди, как вы. Если вы возьметесь за дело, она не станет противиться. В этом я уверен. Я собираюсь позвонить Елизавете Андреевне завтра. Предложу ей за картину двести тысяч долларов. Согласитесь, это хорошие деньги. Ваша задача – сделать так, чтобы Елизавета Андреевна приняла мое предложение. Как только картина окажется у меня, вы получите щедрые комиссионные. Что вы на это скажете?

– Для начала я бы хотел поговорить с Ольгой, – сказал Корсак.

– С кем? – не понял незнакомец.

– С Ольгой Фаворской, – повторил Глеб. – Только не говорите мне, что вы не знакомы.

– Вы про бывшую жену Виктора? Но я не имею к ней никакого отношения. Я вижу, вы мне не доверяете? У вас будет время навести обо мне справки. – Незнакомец пригладил ладонью волосы, затем слегка повернулся к Глебу и спросил: – Итак, что вы решили?

– Решил, что было бы неплохо послать вас к чертовой матери, – сказал Глеб.

– Грубо. Вы хотите показаться глупее, чем есть. Но я-то знаю, что вы умный человек и тщательно обдумаете мое предложение. – Он вынул из кармана картонный прямоугольник и протянул его через плечо Глебу. – Это моя визитная карточка. Жду вашего звонка в любое время дня и ночи. Всего хорошего!

Глеб взял карточку, спрятал ее в карман и сухо произнес:

– Я хочу поговорить с Ольгой.

– Это ваши проблемы. – Незнакомец опустил стекло и негромко позвал: – Яша! Помоги нашему гостю выбраться из машины.

Парень, все это время терпеливо ожидавший снаружи, подошел к машине и открыл дверцу. Ухмыльнулся:

– Давай, дядя. Не заставляй меня применять силу.

Глеб не стал возражать.

Как только журналист оказался на улице, парень сел на водительское место.

– Отнеситесь к моему предложению серьезно, – бросил Глебу длинноволосый незнакомец и поднял стекло.

Мотор тихо зарокотал. Машина сверкнула боком, отражая желтый свет уличных фонарей, и унеслась в ночь.

5

У Пети Давыдова было много работы. С утра пришлось снимать выставку современного дизайна, потом зимний сад в доме одного толстосума, который пожелал, чтобы фотографии его волосатых карликовых пальм украсили обложку журнала «Русский садовод». Потом еще была разнузданная презентация с полуголыми красотками, которых гости обливали шампанским. К вечеру Петя чувствовал себя совершенно измотанным и, когда коллега позвал его в китайскую чайную «Зеленая река», чтобы восстановить «растраченные на идиотов силы», не стал возражать.

– Чай – вещь х-хорошая, – рассудил Петя. – А от водки у меня уже изжога.

В чайной Пете и его коллеге выделили маленькую уютную комнатку, в одном углу которой находился алтарь, а в другом – лакированный столик, уставленным чайными приборами, за которым восседал варщик чая. Это был худенький парень с раскосыми глазами и странным именем Санганжи. Полулежа на мягких подушках, Петя отдыхал душой и телом.

– Что будем готовить? – поинтересовался Санганжи.

– Дикорастущий Е-Шен, – со знанием дела ответил варщику коллега Пети.

– По процедуре Лу Юю? – уточнил варщик.

Приятель Пети деловито кивнул. Варщик поклонился и вышел из комнаты.

Экзотические слова и мягкие голоса варщика и коллеги настроили Петю на благодушный лад. У ближайшей стены стоял небольшой стеллаж с книгами. Петя протянул руку и взял пухлую, потрепанную книжку. «ДАО» – прочел он на обложке. Полистав книгу, Петя наткнулся на странноватую метафору:

«Тот, кто умеет шагать, не оставляет следов».

Фраза показалась Пете чрезвычайно приятной. Он представил себе монаха-даоса, маленького, седого старичка, идущего по лугу такой мягкой и невесомой походкой, что его сухонькие босые ступни не приминают травы.

Петя перелистнул несколько страниц и увидел отчеркнутый чьим-то острым ногтем абзац.

«Пустота предполагает возможность», – гласил абзац.

Петя подумал, что и с этим трудно спорить, и закрыл книгу. Потом он закрыл глаза.

– Кое-кто из исследователей, – зажурчал в темноте мягкий голос коллеги, – полагает, что Чжуан-цзы датируется более ранним периодом, чем «Дао дэ цзин». На основе этого можно с большой вероятностью утверждать, что «Чжуан-цзы» – более аутентичный даосизм.

Петя Давыдов приоткрыл один глаз, посмотрел на коллегу и сказал:

– Это самое приятное известие за весь день.

Затем снова закрыл глаз и погрузился во тьму. Он почти задремал, когда вернулся варщик чая Санганжи. Санганжи зажег свечи на алтаре и на своем церемониальном столике. Потом погасил лампу.

Заиграла тихая китайская музыка, и варщик приступил к делу, сопровождая свои действия негромкими комментариями:

– Дикорастущий чай Е-Шен относится к напиткам с хорошо проявленным вкусом. Он имеет ярко выраженный янский характер, особенно в сочетании с процедурой Лу Юю… Я только что насыпал чай в Ча-Хэ. Это специальная емкость для знакомства с чаем. Запах Е-Шена настроит вас на взаимодействие с дао.

Санганжи протянул коробочку Пете и его коллеге. Они по очереди понюхали.

– П-прекрасный запах, – сказал Петя.

– Насыщенный, – деловито добавил коллега.

Санганжи взял со столика специальный сосуд для кипячения и поставил его на газовую горелку.

– Этот сосуд называется Ча-хай, – прокомментировал он. – В переводе на русский означает «море чая». Теперь понаблюдаем в тишине.

В полумраке комнаты тихо подрагивали языки свечей. Умиротворяющая музыка вносила в истерзанную душу Пети покой. В какой-то миг Петя вдруг ясно ощутил, что время в комнате остановилось. Ощущение было таким сильным, что фотограф даже поднес к уху руку – послушать, как тикают часы. Но на полпути остановился – зачем портить такой приятный настрой?

Минут двадцать мужчины сидели в полной тишине, наблюдая, как в сосуде Ча-хай закипает вода. Время от времени Санганжи выливал из сосуда часть воды. Потом доливал ее обратно.

Наконец варщик всыпал в кипящую воду заварку. Частички сушеного чайного листа равномерно всплывали со дна к поверхности и затем так же плавно опускались на дно. В мерцающем свете свечей это выглядело невероятно красиво.

Петя смотрел на танец чаинок раскрыв рот. Через несколько минут чаинки перестали танцевать. Чай в сосуде Ча-хай приобрел чистый зеленовато-желтый цвет.

– Чай готов. Можно пить, – сказал Санганжи.

Первый глоток показался Пете безвкусным. Но с каждой новой порцией вкус становился все более насыщенным и терпким.

– Чай проявляется, – объяснил Санганжи.

Петю стало клонить в сон. Перед глазами у него поплыли неясные образы. Чистое лицо Лизы Фаворской… Худые щеки Глеба Корсака, его темные, недобро поблескивающие глаза… «Странный он, этот Корсак, – подумал Петя. – Никогда не отгадаешь, что у него на уме. Знаю его тысячу лет, но до сих пор не могу понять, что он за человек. Если мне скажут, что он прикончил Витьку Фаворского, чтобы прикарманить картину, я, пожалуй, не удивлюсь. Но если мне скажут, что Корсак бросился в огонь, чтобы спасти какую-нибудь никчемную старушенцию, я и этому поверю. Странный человек, очень странный».

Среди многочисленных знакомых Пети Давыдова было немного людей, на которых он мог бы положиться в опасной или просто скверной ситуации. Случалось, что самые лучшие и честные из них вдруг начинали вести себя как подонки. Петя, честный и добрый парень, никогда не мог понять, что за дьявольская перемена происходит с людьми, когда дело касается их шкурных интересов.

Он вдруг ясно припомнил один случай, который произошел восемь лет назад. Тогда Витька Фаворский и Глеб Корсак никак не могли поделить девчонку. Ольга Танеева, так ее звали. Они тогда сидели вчетвером на крыше общаги и пили вино. Внизу простиралась, мигая огнями, Москва. Двадцать два этажа, не считая цоколя! Корсак отхлебнул из бутылки, вытер ладонью рот и вдруг запрыгнул на козырек крыши.

– Что ты делаешь, сумасшедший! – испуганно крикнула Ольга.

– Спокойно, – сказал Корсак и принялся, пританцовывая и напевая какую-то дурацкую песню, разгуливать по козырьку – туда-сюда, туда-сюда.

Когда ему надоело, он слез, схватил бутылку и жадно отхлебнул, победно поглядывая на Фаворского. И тогда случилась совершенная дикость. Витька Фаворский вдруг подхватил Ольгу на руки и вскочил вместе с ней на козырек. Ольга испуганно вскрикнула, зажмурила глаза и прижалась к Фаворскому.

Глеб смотрел на все это молча. Но когда Фаворский спрыгнул с козырька и отпустил Ольгу, Корсак подошел к нему, на мгновение замер, глядя Фаворскому в глаза, потом размахнулся и смазал ему кулаком по морде. Фаворский упал, но тут же приподнялся на локте и весело рассмеялся. Глядя в тот момент на Корсака, Петя понял, что значит литературное выражение «в лице его не было ни кровинки». Корсак был так бледен, будто из него выкачали всю кровь.

Ольга же, успевшая к тому моменту оправиться от страха (чему немало способствовало выпитое вино), расценила все по-своему. Она подошла к Корсаку вплотную, положила ему ладонь на грудь и, улыбнувшись, презрительно проговорила:

– Слабак.

После чего оттолкнула его от себя. Глаза Корсака яростно сверкнули, но в следующее мгновение он весь как-то обмяк, медленно развернулся и, понурив голову, побрел к лестнице. А спустя несколько месяцев Ольга вышла замуж за Витьку Фаворского.

– Церемония закончена, – услышал Петя голос коллеги и открыл глаза.

Сердечно распрощавшись с варщиком чая, Петя и его коллега вышли из чайной на улицу. Дул холодный ветер, накрапывал дождь.

– В чайной было лучше, – поежившись, сказал Петя.

– Не то слово, – согласился коллега. – Ну куда теперь?

– Я д-домой. У меня в холодильнике копченая курица. Жрать охота, мочи нет. Хочешь, пошли со мной?

Коллега покачал головой:

– Не, я спать. Мне после чайной церемонии хорошо спится.

– Ну б-бывай.

Фотографы пожали друг другу руки и разошлись.

Дома Петя лениво поковырял копченую курицу, но есть отчего-то расхотелось. Он сунул еду обратно в холодильник, сходил в душ, потом, закутавшись в потрепанный халат, улегся на диван и стал думать о Лизе. Незаметно мысли его перескочили на картину, которую ему оставил Корсак. Свеча в подсвечнике. Часы без стрелок. Думай о последнем… Как это сказано у кого-то у великих? «Все минуты ранят, последняя – убивает». Как-то так. Ах, черт, как это верно подмечено. Внезапно в усталом сознании Пети зашевелилась мысль.

– Все дело в «последнем», – рассеянно пробормотал он.

Петя взял со стола телефон и принялся набирать номер Корсака. Дома журналиста не оказалось. Петя набрал номер его мобильника.

– Абонент находится вне зоны действия… – услышал он в трубке.

Петя вздохнул и швырнул телефон на кресло.

«Ну и ладно, – сказал он себе. – Спешить все равно некуда».

Петя включил телевизор, пощелкал каналами. На первом показывали теннис. Некоторое время Петя любовался стройными ножками и белыми трусиками Марии Шараповой, потом ему это надоело. Он переключился на «Культуру». Стареющий Ален Делон с приклеенными усами и в цилиндре ковылял, опираясь на трость, за Джереми Айронсом. Это была экранизация первого тома многословной эпопеи Пруста. Ален Делон изображал подлого гомосека барона Шарлюса. Он что-то доказывал Айронсу, а тот, снисходительно склонив голову, слушал.

Несколько минут Петя пялился в телеэкран, стараясь припомнить, в чем там у них дело. В голове вертелась какая-то беременная кухарка, фраза «Зачем же робкого еврея, зачем влечете вы сюда?» и еще странное рассуждение о том, что во сне мы можем вообразить себя чем угодно – например, церковью или даже соперничеством Франциска I и Карла V.

В конце концов Петя плюнул на Пруста со всеми его дикими фантазиями и выключил телик. Запахнув полы халата, фотограф снова развалился на диване, закинув босые ноги на спинку и блаженно шевеля пальцами. И тут ему вдруг показалось, что в комнате витает непривычный запах. Петя втянул ноздрями воздух. Запах был слабый и очень странный. Как будто бы пахло деревней – травой, хлевом, свежими дровами. Но и еще чем-то – терпким и незнакомым.

Петя вдруг заволновался. Его объяла непонятная тревога. В груди заколотилось сердце, спина вспотела. Такое с ним случалось и раньше. Например, когда он провалился на вступительных экзаменах во ВГИК. В тот вечер Петя сидел в сырой и темной комнате общежития один. Внезапно навалилась страшная тоска, Петю охватило чувство бесконечной потерянности в пространстве и времени. Петя не мог больше оставаться на месте. Хотелось куда-то идти, что-то делать, кому-то что-то говорить, слушать чьи-нибудь слова… Он словно бы выпал из потока времени в какую-то прореху, оказался в каком-то темном и затхлом кармане, из которого невозможно было выбраться. Хотелось расцарапать ногтями грудь, чтобы не задохнуться от тоски.

То же самое, но только во много раз сильнее, почувствовал Петя и сейчас.

Он вскочил с кресла и принялся взволнованно расхаживать по комнате, стараясь осознать причину своей тоски. В памяти что-то такое брезжило. Казалось – еще мгновение, и он поймет причину, схватит цепкими пальцами памяти какое-то далекое воспоминание. Но оно ускользало, вызывая в душе отчаяние и саднящую боль.

Петя остановился посреди комнаты.

– Да что же это т-такое? – в отчаянии пробормотал он, взъерошив пальцами рыжую шевелюру.

Наваждение не проходило. И вдруг Пете показалось, что сзади кто-то есть. Он испуганно повернул голову и уткнулся взглядом в картину Тильбоха, стоявшую на полу. Бородатый художник и его смерть по-прежнему что-то обсуждали, обмениваясь мнениями. Но на этот раз Пете показалось, что их спор имеет самое непосредственное отношение к нему. Ему даже почудилось, что художник метнул в его сторону молниеносный взгляд из-под черных бровей. Да и череп скелета слегка качнулся вперед. Утвердительно так качнулся, словно они наконец-то пришли к соглашению. И Петя вдруг понял, что они говорят о нем!

– Вроде и не пил, – растерянно проговорил Петя. – Чертов варщик явно что-то д-добавил в чай!

В ноздрях засвербило. Запах! Он стал еще сильнее. Петя снова стал расхаживать по комнате, заглядывая во все углы и пытаясь отыскать источник. Он готов был поклясться, что запах перемещается по квартире. В какой-то миг он даже почувствовал легкое дуновение теплого воздуха, словно кто-то невидимый прошел совсем близко. Запах в это мгновение стал нестерпимым, Петю даже слегка замутило.

И снова ему показалось, что чернобородый художник смотрит на него. Петя схватил с кровати покрывало и накинул на картину. Тревога в душе немного утихла, хотя и не ушла совсем. Да и запах вроде стал не так заметен. А вскоре исчез совсем.

– К-конец наваждению, – бодро проговорил Петя.

Чтобы окончательно прийти в себя и вернуть себе прежнее ее расположение духа, Петя включил проигрыватель, дождался, пока заиграет музыка, затем, пританцовывая, подошел к столу, выдвинул верхний ящик и достал оттуда старенький алюминиевый портсигар с эмблемой Олимпиады-80 на крышке. В портсигаре лежали три папиросы с «планом».

– Это т-только чтобы успокоиться, – сказал себе Петя, достал папиросу и захлопнул крышку портсигара.

Вскоре по квартире пополз сизый дымок. Петя лежал на диване, шевеля пальцами босых ног, и блаженно затягивался. Ему стало гораздо лучше.

Ты когда-нибудь встречал укуренного чувака?

Он может наплести тебе, что шлялся пешком по океану.

Он постоянно несет всякую фигню.

Но ты-то знаешь, что базаришь с укуренным чуваком! —

надрывался из динамика Кэб Кэлловэй.

Когда-то, лет десять назад, отец поймал Петю за курением травки. Ох, что началось! Отец бегал по квартире, выпучив глаза, хватался за голову и гневно восклицал:

– Кого мы вырастили, мать! Наркомана! Поганого наркомана!

– Да ладно тебе, п-пап, это всего лишь т-травка, – успокаивал Петя отца.

– Всего лишь? – бушевал отец. – Ты знаешь, как твоя «травка» действует на человеческий мозг? Она его ис-су-шает! Она превращает нормального человека в никчемного тупицу с заторможенным сознанием! Ты хочешь сломать себя жизнь, да?

Петя начал злиться.

– Ты-то вон травку не курил, а в-выше начальника отдела так и не поднялся, – язвительно заметил он.

– Что-о? – вытаращил глаза отец.

– Что слышал, – с угрюмой злостью ответил Петя. – Кури не кури – а все равно п-подыхать. Да лучше уж сдохнуть, чем жить так, как вы. Считая каждую к-копейку. Мозги у тебя, может, и есть, а вот с д-деньгами туго.

Лицо Давыдова-старшего налилось кровью.

– Мерзавец! – завопил он. – Негодяй! А ну пошел вон из моего дома! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!

– П-пожалуйста, – пожал плечами Петя. – Все равно через пару дней обратно будете звать. А я еще п-подумаю – возвращаться или нет.

– Во-он! – проревел отец.

Ох, детка, это же укуренный в дым чувак!

Три дня Петя прожил в общаге у друзей. Прожил припеваючи: пиво, травка, девушки – и никаких родителей рядом. О доме он даже не вспоминал. А на третий день его разыскала тетка. Голос у нее был тихий и какой-то пришибленный. Рассказывая, она все время отводила глаза, боясь встретиться взглядом с Петей.

– Выбраться они так и не смогли, – закончила она рассказ.

Петя проглотил ком, стоявший в глотке, и хрипло спросил:

– Они сильно мучились?

– Не знаю. Люди говорят, они просто задохнулись от дыма. Во сне. Потому и не выскочили. А дача-то выгорела дотла.

Если у него случится внезапный заскок,

и он захочет подарить тебе весь мир на тарелочке —

ты-то знаешь, что базаришь с укуренным чуваком!

Выкурив папиросу, Петя достал новую. Снова улегся на диван. За окном опускались сумерки, в комнате стремительно темнело. В тишине раздавалось лишь потрескивание папиросы. Вдруг Пете послышался легкий шорох. Петя привстал на локте и посмотрел на картину. Ему показалось, что покрывало едва заметно колыхнулось. Он нахмурился и качнул головой, словно прогонял наваждение. Но нет! Оно точно колыхнулось! Вот еще раз! По Петиному телу пробежали мурашки. Теперь он, не отрываясь, смотрел на ткань, отчетливо видя, что край приподнимается. И еще кое-что увидел Петя. Нечто черное. Оно все больше и больше высовывалось из-под ткани. Да ведь это же…

– Рука! – выдохнул Петя, обмирая от ужаса.

Черные обугленные пальцы ухватились за край и потянули вверх. Что-то большое и тяжелое пыталось выбраться наружу. Покрывало поднималось все выше. Вот уже стала видна черная голова странного существа. По-собачьи скуля и постанывая, оно скребло по полу обугленными пальцами.

– Уйди! Уйди! – закричал Петя, вытаращив глаза от ужаса, вскочил с дивана и бросился к картине. Одним рывком сорвал покрывало, отшвырнул его в сторону и… Ничего Петя не увидел. Никакой черной головы, никаких обугленных рук. Тильбох и скелет по-прежнему мирно о чем-то беседовали.

– Да что ж это т-такое? – пробормотал Петя, приложив ладонь ко лбу. – Что со мной п-происходит?

Взгляд его упал на телефон. Он подбежал к креслу, схватил телефон и набрал номер Корсака. Глаза Давыдова лихорадочно блестели. На конопатом лице выступили алые пятна, волосы потемнели от пота.

– Да, – отозвался на том конце Корсак.

– Глеб! – крикнул Петя. – Я… – И вдруг на него словно бы накатило какое-то помутнение, и он стал бормотать в трубку что-то совершенно несусветное. Что-то про дьявола и про то, что дьяволу с нами скучно. – На весь мир ни одной п-приличной души, – сбивчиво и быстро бормотал Петя. – Как тут заключить сделку? Это как если бы ты попал в супермаркет, где на вещах нет ценников, потому что они ничего не стоят. Кому н-нужен этот хлам! – Тут Петя хрипло засмеялся и заключил: – Все, что остается дьяволу, – это хорошенько н-напиться!

– Давыдов, ты что, выпил? – изумленно спросил Корсак.

Эта реплика отчего-то расстроила Петю.

– Я знаю, – забормотал он, – знаю: ты скажешь, что это в-высокопарная чушь. Наверно, даже рассмеешься – так, как ты умеешь. Но от себя не спрячешься, Глеб. От себя-то, ч-черт бы тебя побрал, не спрячешься! Времени на то, чтобы хоть что-то понять, совсем не остается. Часы тикают, Глеб, – тик-так, тик-так… Если б только можно было вспомнить каждый п-прожитый миг. Нет, не просто вспомнить, а прочувствовать, прожить снова! Помнишь? Помнишь, в школьном учебнике была к-картинка – пирамида из черепов! Эта пирамида, Глеб… это ведь человеческая жизнь. А черепа – наши собственные, черепа тех «нас», которых мы оставили г-гнить в выгребной яме прошедших дней. И ничего нельзя сделать, Глеб. Ничего… Пустота за плечами, пустота впереди, а между ними – крошечный проблеск сознания… Некуда д-деваться.

– Оставайся на месте, я сейчас приеду, – сказал Глеб. – Ничего не предпринимай. Просто сиди и жди.

– Слишком п-поздно, Глеб… Слишком поздно.

Давыдов обессиленно уронил трубку на рычаг. Обернулся и посмотрел на картину.

– Ты не можешь копаться в моей голове, – со злостью сказал он картине. – Слышишь?

Чернобородый художник усмехался ему в лицо. Глаза фотографа наполнились гневом.

– Я тебя уничтожу! – рявкнул Петя.

Полный ярости, он бросился на кухню и вернулся с разделочным ножом. Но вдруг вся злоба Пети улетучилась, он испуганно замер на пороге. Возле картины стояло что-то, похожее на человека. Оно было черным от сажи. Черные руки сочились кровью, на теле висели грязные, обгоревшие лохмотья. Существо подняло голову (Петя отчетливо увидел, как сверкнули белки глаз) и вдруг произнесло:

– Ты опять курил свою поганую траву? Маленький тупоголовый мерзавец! Никчемный выблядок! Я выбью эту дурь из твоей башки!

Существо оскалило белые зубы и двинулось на Петю. А скованный ужасом Петя стоял на месте и ждал.

«Я умер! – пронеслось у него в голове. – Я в аду!»

Черный человек протянул к Пете кровоточащие обугленные руки со скрюченными пальцами и схватил его за горло.

6

Шагая по коридору, Корсак неожиданно столкнулся с высоким молодым человеком, вышедшим из боковой двери, ведущей, как позже узнал Глеб, в спортивный зал. Молодой человек, глаза которого, по всей вероятности, не успели привыкнуть к полумраку коридора, наступил Глебу на ногу, но тут же отпрянул и произнес виноватым и чрезвычайно вежливым голосом:

– Прошу прощения, я вас не заметил.

– Ничего, – ответил ему Глеб.

Молодой человек заспешил по своим делам, но Корсак окликнул его:

– Вы, случайно, не знаете, как мне найти профессора Романова?

Молодой человек остановился и обернулся, внимательно посмотрел на Корсака и сказал:

– Как раз сейчас профессор Романов читает лекцию в первой поточной аудитории.

– А это где?

– Прямо перед вами, – ответил молодой человек и кивнул подбородком в сторону двери. – Можно попасть внутрь через второй этаж. Там верхние ряды амфитеатра, и вы сможете войти в аудиторию тихо и незаметно.

Корсак поблагодарил и двинулся к лестнице.

Профессор Георгий Александрович Романов оказался очень высоким и очень хорошо сложенным мужчиной. Светлые волосы его были аккуратно зачесаны набок, щеки – тщательно выбриты. Голубые глаза бывшего парфюмера смотрели спокойно и холодновато. Он прохаживался вдоль зеленой доски, заложив руки за спину, и говорил четким, громким голосом:

– Вещества, которые приятно пахнут, относятся к разным классам органических соединений. Однако большинство из них… – Тут профессор остановился, начертил на доске формулу и, повернувшись к аудитории, тихонько постучал по ней мелом. – Сложные эфиры. В попытке установить зависимость между молекулярным строением вещества и его запахом было проведено огромное количество экспериментов. Однако четкую взаимосвязь выявить так и не удалось. Известно, что приятным запахом обладают те соединения, у которых в цепи больше шести углеродных атомов. Но превышение количества атомов углерода в молекуле ведет к ослаблению и даже потере запаха. Если в разветвленной цепи соединения присутствуют от семи до двенадцати углеродных атомов, то мы получим жирный запах с апельсиновым оттенком. Если таких атомов будет четырнадцать, то в запахе альдегида появляется цветочная нота. Я понятно излагаю?

– Вполне, – с усмешкой проговорил Корсак, пялясь на начертанные на доске формулы химических соединений.

Сидевшие рядом с ним девушки хихикнули.

– Есть примеры, – продолжил Романов, – когда вещества, имеющие разное молекулярное строение, пахнут одинаково. Например, гераниол, фенилэтанол и пеларгол пахнут розой. А синильная кислота и бензальдегид – горьким миндалем. При этом, повторяю, химическое строение у них разное. В природе запахов существует множество парадоксов. Вот, например: кто мне скажет, чем пахнет эфирное масло, получаемое из фиалки?

– Фиалкой, чем же еще? – отозвалась со своего места грудастая рыжеволосая девица в белой майке с кроваво-красной надписью, гласящей – «sexy girl».

Романов усмехнулся:

– Должен вас разочаровать, милая девушка. Свежим огурцом.

– Но масло «фиалкового корня» пахнет фиалкой! – настаивала девушка. – Я точно знаю!

Романов снова усмехнулся:

– Не спорю. Вот только ваш «фиалковый корень» на самом деле является корневищем цветка ириса. А сам ирис может пахнуть и ландышем и шоколадом – в зависимости от сорта.

– Значит, изменив молекулярный состав своих духов, я могу заставить пахнуть их сильнее?

Сидевший рядом с рыжей девушкой лысый студент хмыкнул и сказал:

– Куда уж сильнее-то, Петрова? Нам что, в противогазах на лекции ходить?

– А тебя вообще не спрашивают, – сердито осадила его девушка.

Кое-кто из парней захихикал.

– Смех смехом, но госпожа Петрова права, – сказал Романов. – Скажу вам по секрету, что ваши духи будут пахнуть сильнее, если вы добавите во флакончик два-три кристаллика нафталина.

– Здорово! – весело отозвался лысый парень. – И с молью проблем не будет!

– Тебе бы тоже не помешало пользоваться одеколоном, – язвительно проговорила рыжая девица. – Воняешь, как скунс!

Студенты весело загалдели. Профессор взял указку и постучал ею по кафедре.

– Тише, ребята, тише. Что касается скунса, то бутил-меркаптан, который он выделяет, способны чувствовать девятьсот девяносто девять человек из тысячи. И лишь один лишен этой приятной возможности.

Рыжая девица покосилась на лысого студента и язвительно проговорила:

– Вот счастливчик.

– Интересно, а есть люди, которые вообще не чувствуют запахов? – поинтересовался лысый студент, не обращая внимания на выпады рыжей.

– Есть, – ответил Романов. – Их называют аносматики.

– Повезло им. Они могут спокойно ездить в плацкартных вагонах.

Романов покачал головой и сказал:

– Не думаю, что им так уж повезло. Чувствительность вкусовых сосочков на языке во много раз ниже, чем восприимчивость нашего обоняния. Вот вы, моя милая, любите кофе? – обратился он к рыжей девице.

– Люблю, – ответила та. – Особенно по утрам.

Романов кивнул:

– Отлично! Вы пьете кофе и чувствуете вкус. А если бы вы были аносматиком, вы бы ничего не почувствовали, кроме омерзительной горечи на языке.

– А как насчет вина, профессор? – поинтересовался лысый студент.

– Точно так же. Максимум, что может почувствовать аносматик, пробуя хорошее вино, – это вяжущую кислятину прокисшего виноградного сока.

– Н-да… Чуваку не позавидуешь.

– Интересно, а есть люди, у которых обоняние как у собак? – крикнул кто-то.

– Есть, – отозвался лысый студент. – Это моя мать. Отец только входит в подъезд, а она уже чувствует, что он выпил!

По рядам пробежал смех. Романов, однако, остался серьезен.

– Увы, с собакой человеку никогда не сравниться, – сказал он. – Дело в том, что у человека площадь обонятельных рецепторов составляет примерно десять квадратных сантиметров. А у собаки – семь квадратных метров. Однако есть люди, у которых обоняние развито гораздо сильнее, чем у окружающих.

Он снова принялся расхаживать воль зеленой доски:

– Жену английского генерала Уильяма Шлимана, который руководил подавлением восстания в Индии, каждую ночь мучили кошмары, в которых она видела полчища мертвецов, подступающих к лагерю. В конце концов выяснилось, что палаточный лагерь стоял на месте большого захоронения. Жена генерала сумела уловить трупный запах сквозь несколько метров плотного грунта.

Аудитория притихла. Шутить на тему мертвецов никому не захотелось. Профессор остановился и обвел аудиторию холодным взглядом:

– Вижу, отсутствием воображения вы не страдаете. Это похвально. Но не все так мрачно, коллеги. Есть и просто очень чувствительные к запахам люди. Знаменитый врач Боткин, например, умел ставить диагноз по запаху больного человека. В частности, он утверждал, что больной брюшным тифом пахнет вспотевшим гусем.

– Хотел бы я хоть раз в жизни посмотреть на вспотевшего гуся! – весело сказал лысый студент.

– Посмотри в зеркало – и увидишь, – посоветовала ему рыжая девица.

Романову вновь пришлось постучать по кафедре указкой, чтобы унять поднявшийся галдеж.

– В конце концов, – повысил он голос, – обоняние, так же как и другие чувства, подвержено тренировке. Известно, что представитель африканского племени, живущий в дикой природе, может уловить запах своего товарища, прошедшего по тропинке несколько часов назад.

– Здорово же от него воняет, – сказал лысый студент.

– Не сильней, чем от тебя, – осадила его рыжая девица.

Снова поднялся ропот. Дело шло к перемене, и студенты заметно расслабились. Видимо поняв, что бороться со стихией бесполезно, Романов больше не прибегал к помощи указки.

– Кто еще хочет задать вопрос? – громко спросил он.

Лысый студент снова поднял руку.

– Профессор, – заговорил он, – то, что есть вещи, которые не пахнут, вы уже сказали. А бывают запахи, на которые людям плевать? Ну, от которых человеку ни холодно ни жарко?

– Вопрос понятен, – кивнул Романов. – Я отвечу так: «безразличных» запахов практически не существует. Видите ли, обоняние – древнейшее из человеческих чувств. Поэтому и корковые центры обоняния находятся в древнейшей части головного мозга – в так называемой извилине морского коня и в аммониевом роге. Совсем рядом с ними расположен центр, который отвечает за наши эмоции. Поэтому все запахи эмоционально окрашены, и все они вызывают у человека переживания. Одни – приятные, другие – не очень.

– Значит, где-то в природе должен быть запах, который может сделать человека абсолютно счастливым? – спросил Корсак.

Романов поднял голову и внимательно на него посмотрел. Затем сказал:

– В природе – вряд ли. А вот синтезировать подобный запах теоретически возможно. Но для этого наших знаний пока маловато.

– Жаль, – насмешливо отозвалась рыжая девица. – А счастье было так возможно.

– Но ты «Диору» отдана и будешь век ему верна! – заключил лысый студент.

Студенты засмеялись. Романов тоже улыбнулся.

– Вы, моя милая, – вновь заговорил он, – возможно сами того не желая, коснулись еще одной важнейшей функции обоняния. Эта функция – сексуальная. Известны случаи, когда мужчины, которым сделали пластическую операцию по изменению формы носа, испытывали после этого проблемы с потенцией.

Рыжая девица повернулась к лысому студенту и сказала:

– Петров, а ведь у тебя сломан нос!

– Ну и что? – отозвался тот, слегка покраснев.

– Ничего. Просто теперь мне понятно, почему ты на меня так реагируешь.

– А как я на тебя реагирую?

– В том-то и дело, что никак!

По рядам пронеслась волна веселья. По счастью, прозвенел звонок, и эта волна не успела превратиться в цунами.

* * *

Корсак дождался, пока студенты освободят аудиторию, и подошел к Романову.

– Здравствуйте, Георгий Александрович. Я Глеб Корсак, – представился он. – Профессор Северин звонил вам насчет меня.

Романов прищурил на Корсака голубые, холодноватые, словно прихваченные морозцем, глаза и кивнул:

– Да, помню. Приятно познакомиться. – Он пожал Глебу руку. – Игорь Федорович сказал, что вы пишете статью о парфюмерии и хотите, чтобы я вас проконсультировал.

– Совершенно верно.

Романов достал из кармана пачку сигарет, однако она оказалась пуста. Он поднял взгляд на Корсака.

– Сигаретой не угостите?

– Конечно. Правда, у меня без фильтра.

– Ничего, переживу.

Мужчины закурили.

– Вам полезней было бы обратиться к практикующему парфюмеру, – сказал Романов. – Я давно этим не занимаюсь.

– Возможно, после беседы с вами я так и сделаю, – сказал Глеб. – Скажите, а запах и правда играет такую огромную роль в жизни человека?

– А как же. Ведь запахи мы чувствует не носом, а мозгом. Вот вы когда-нибудь слышали о гематогенном обонянии?

– Нет, но в детстве любил гематоген.

Романов сдержанно улыбнулся, затем так же сдержанно сказал:

– Феномен заключается в следующем. Если в кровь человека – с помощью простого укола – ввести пахучее вещество, то через несколько секунд человек почувствует запах этого вещества. Механизм данного явления не совсем ясен. Но факт остается фактом.

– Забавно. И все-таки не преувеличиваете ли вы значение обоняния для человека?

– Преувеличиваю? – Романов нахмурил высокий лоб. – Вот вам еще один научный факт. У человека около тридцати тысяч генов. И тысяча из них участвуют в механизме обоняния. Много это или мало – судите сами. А вообще что вы знаете про парфюмерию?

– Только то, что Ален Делон не пьет одеколон, – ответил Глеб.

– Думаю, действительно не пьет. Но и не делает. Знаменитости лишь ставят на флаконах свои имена. Многие из них даже не знают, как выглядит перегонный куб. Высокая парфюмерия – это самая изысканная сфера деятельности человека, так как она находится в точке соприкосновения искусства и науки. Парфюмер тренирует свой нос ежедневно, если не ежечасно.

– Каким же образом? – поинтересовался Корсак.

Романов задумчиво взглянул на кончик сигареты, стряхнул пепел и сказал:

– На первый взгляд выглядит все несложно. Вы смачиваете во флаконе бумажную полоску, сделанную из специальной бесклеевой бумаги «бювар». Потом отводите руку к уху – это для того, чтобы в ноздри попало как можно меньше вашего собственного запаха, ну и – нюхаете. Если долго тренироваться, можно научиться различать сотни оттенков запахов.

– И много на это уходит времени? – поинтересовался Глеб.

– У кого как. У некоторых месяцы, у других – годы. Но это еще не все. Затем наступает второй этап подготовки парфюмера. Его цель – научить нос свободно ориентироваться в новых запахах. Многие профессионалы ведут специальные дневники, в которых описывают свои обонятельные впечатления. При этом они вызывают в памяти какую-нибудь стойкую ассоциацию, чтобы потом, спустя время, запах легко можно было вспомнить.

– Ассоциации? – переспросил Глеб, заинтересованно прищурившись. – Какие, например?

– Разные, – ответил Романов. – Например, запах страниц любимой книги. Или, скажем, сохнущего на балконе белья. Или даже недокуренной сигары, пролежавшей всю ночь на мокрой веранде. Чем подробнее и необычнее будут описания, тем надежнее запах закрепится в памяти. И затем его можно будет оттуда извлечь, чтобы использовать при создании нового аромата.

– Удивительно, – проговорил Глеб. – Помнится, я где-то читал, что парфюмеры сравнивают создание новой композиции с написанием симфонии.

– Верное сравнение, – согласился Романов. – Но парфюмеру приходится работать с более эфемерным материалом, чем звуки. У музыканта все-таки есть семь нот. А универсальной классификации запахов не существует. Ученые делали много попыток упорядочить запахи в единую систему. В середине прошлого века французский аптекарь Рене Сервело разработал классификацию из семидесяти пяти типов запахов. Но для парфюмерии эта система оказалась бесполезна. Так же, впрочем, как и все другие. Вот и приходится ориентироваться исключительно на свой собственный нос и на свою собственную память.

– Значит, у каждого специалиста своя собственная система классификации?

– Именно так. На последнем этапе обучения парфюмер, ориентируясь на накопленный опыт, пытается вникнуть в уже существующие композиции. Начинает с классических схем – шипровые, цветочные, цитрусовые, ориентальные, фужеры…

– Фужеры?

– Папоротники, – пояснил Романов. – Потом доходит и до известных духов.

– Я помню, отец после бриться душился «Шипром», – сказал Глеб. – Это один из запахов моего детства.

– Весьма символичный запах. И, кстати, одногодок нашей революции. В 1917 году его создал парфюмер Франсуа Коти, собрав в один букет запахи пачули, дубового мха, ладанной камеди и бергамота.

– Никогда бы не подумал, что запах «Шипра» так сложен, – удивился Глеб. – Значит, опытный парфюмер может понюхать чужие духи и сказать, из каких ингредиентов они созданы? Но ведь тогда возникает соблазн их скопировать?

– Так и есть, – кивнул Романов. – В штате крупных пафюмерных фирм есть специальные люди, обязанность которых – расшифровывать композицию новинок, выпущенных конкурентами.

– Своего рода промышленный шпионаж?

– Не совсем. Полностью воссоздать сложную композицию, ориентируясь только на запах, невозможно. Разумеется, парфюмер различит составляющие запаха – розу, сандаловое дерево, мускус и так далее. Но тут ведь нужно в точности воспроизвести количественный состав химических ингредиентов, которые создают парфюмерную композицию, а также порядок их добавления. Другое дело, если перед глазами у парфюмера будет химическая формула запаха. Глядя на формулу, настоящий профессионал может мгновенно представить себе конечный результат, подобно тому как музыкант, глядя на ноты, представляет себе звучание пьесы.

На мгновение Романов прикрыл глаза, словно услышал отзвуки далекой музыки. Потом снова открыл их и тяжело вздохнул.

– Северин говорил, что раньше вы работали на фабрике «Новая заря», – снова заговорил Глеб.

– Работал, – ответил Романов. – На той самой «Новой заре», которая раньше принадлежала Генриху Брокару. Я был неплохим парфюмером. Но потом случилась неприятность – я попал в аварию и покалечил нос. Нос мне врачи починили, а вот обоняние вернуть не смогли.

– Вы сильно переживали?

– Как вам сказать… Ну да, переживал. Пока не обнаружил, что кроме запахов в мире есть много других интересных вещей. Жизнь потихоньку наладилась. Я стал писать книги, читать лекции. – Романов пожал плечами. – Я вполне доволен своей нынешней жизнью. Говорю это без всякого лукавства.

Он затушил сигарету о край железной урны и попросил еще одну. Закурил и продолжил:

– Вас вроде бы интересует Генрих Брокар?

– Интересует, – ответил Глеб.

Романов слегка прикрыл бледные веки.

– Это был удивительный человек, – задумчиво проговорил он. – Его страшно занимал вопрос о влиянии запахов на человеческий организм. Он всю жизнь этим занимался и, по слухам, многого достиг.

– А что, запахи и впрямь могут воздействовать на организм? – спросил Корсак.

– Еще бы. О воздействии запахов на физиологию человека известно давно. Некоторые улучшают слух, другие, наоборот, могут сделать человека почти глухим. С их мощью можно сделать глаза человека зорче, повысить или понизить его кровяное давление, замедлить сердцебиение и так далее. Между прочим, в былые времена люди придавали запахам гораздо большее значение, чем сейчас. Во времена Екатерины Медичи в парижских лавках продавали ядовитые духи, которым можно было отравить соперницу или, скажем, лишить ее красоты. По слухам, Брокар искал идеальный запах. Запах, который мог бы исходить от Бога и вызывать в людских сердцах почитание и любовь.

– Запах Бога? – изумленно повторил Корсак.

– Именно так, – невозмутимо ответил Романов. – И кое-кто из современников утверждал, что он преуспел. Видите ли, московские купцы и мастеровые были поражены быстрым взлетом Брокара. Многие ему завидовали. Отсюда и пошли слухи о том, что Генрих Брокар заключил сделку с дьяволом, как доктор Фауст у Гете; продал ему душу в обмен на успех.

Перед мысленным взором Корсака пронеслась знакомая картина: лаборатория, стол, уставленный ретортами и пробирками, за столом – монах-алхимик. А в углу – дьявол, выходящий из дымного облака.

– Родись Брокар на несколько столетий раньше, он мог бы стать великим алхимиком, – продолжил Романов, поглядывая на Глеба цепким взглядом голубых глаз. – Еще в молодости он предположил, что запахи имеют гораздо большую силу, чем принято считать. Если я правильно понял, он был уверен, что человек, овладевший запахами, может повелевать пространством и временем.

– А вы сами об этом что думаете? – спросил Глеб.

Бывший парфюмер пожал плечами:

– Красивая сказка, не более того. Наука ничего такого создать не может. Если только ей не поможет дьявол, как он помог Брокару. Впрочем, если верить биографам, в зрелом возрасте Брокар отказался от своих безумных идей. Из юного мечтателя он превратился в расчетливого и удачливого бизнесмена. – Романов вздохнул и посмотрел на часы. – Извините, но мне пора идти.

– Могу я вам позвонить, если у меня возникнут вопросы? – поинтересовался Корсак.

– Почему нет? Звоните.

7

Встреча с бывшим парфюмером не прояснила ситуацию, а еще больше ее запутала. В голове у Корсака обрисовывалась настоящая каша из французских имен, описаний запахов и всякой метафизической дребедени.

Идея создания «идеального запаха», мучившая молодого Брокара, забавляла Корсака. Но, в конце концов, кто из нас в юности не чудит? С годами на смену восторженным мечтаниям приходят опыт и расчет. Брокар стал гениальным бизнесменом, что же тут плохого? Великий Пикассо тоже был бизнесменом. И тоже поставил вдохновение на службу кошельку. Не у всех получается, но если уж получилось – глупо жаловаться. Алхимикам тоже нужно было что-то кушать, и все эти опыты по превращению свинца в золото говорят о многом.

Корсак брел к машине, сунув руки в карманы пальто и рассеянно поглядывая по сторонам. Он вдруг вспомнил юность, безденежную и тощую. Вспомнил, как с утра до вечера шлялся по городу с фотоаппаратом в руке в погоне за удачным освещением и интересным кадром. Как задумал написать книгу и как носился с этой идеей, пересказывая сюжет будущего шедевра друзьям и знакомым, которым одна только вежливость не позволяла послать его к черту. И как потом, спустя несколько лет, постепенно осознал, что самая метафизическая вещь на свете – это деньги. Только деньги могут управлять пространством и временем, а вовсе не человеческая фантазия, от преизбытка которой не перестанет урчать в животе.

По газону ходил рабочий с ручной газонокосилкой. Воздух был влажным, пахло свежескошенной травой. Глеб втянул носом этот запах и вдруг почувствовал в сердце щемящую тоску.

А что, если все это не так глупо, как кажется на первый взгляд? Что, если Брокару удалось создать проклятый запах, возвращающий к жизни умершие дни?

Машина срывается с места и уносится из среды —

в четверг. И снег заметает ее следы…

Да нет, бред какой-то. Запах – всего лишь запах, и ничего больше. Не стоит его мистифицировать.

Звонок Пети вывел Корсака из задумчивости.

* * *

Спустя полчаса Глеб был на пороге Петиной квартиры. Дверь оказалась приоткрыта. Полный дурных предчувствий, Глеб вошел в прихожую, и в то же мгновение испытал что-то вроде дежавю. Тот же полумрак в прихожей, тот же странноватый жаркий запах травы и чего-то живого. Та же тяжесть в душе и то же смутное беспокойство, готовое перерасти в липкий страх.

Глеб схватил со скамейки зонт и, держа его перед собой, как пику, двинулся в глубь квартиры. Окна в гостиной и на кухне были открыты. На полу перед диваном валялись грязные носки, в пепельнице Глеб нашел окурок папиросы. Понюхал его, поморщился и положил обратно в пепельницу. Ни Пети, ни картины в квартире не было.

– Опоздал, – пробормотал Глеб и в сердцах швырнул зонт на диван. В этот момент взгляд его упал на белый лоскут, лежащий возле ножки дивана. Глеб поднял лоскут и осмотрел его. Носовой платок. Шелковый, абсолютно белый, без узора и вышитых инициалов.

Глеб поднес платок к лицу и осторожно его понюхал. Запах был какой-то странноватый – смесь очень дорогих духов с чем-то еще. Глеб знал, что Петя пользовался самыми дешевыми носовыми платками, которые уж точно не пахли никаким парфюмом. Между тем запах травы уже совсем не чувствовался. Журналист еще раз, самым тщательным образом, осмотрел квартиру. Однако никаких следов Пети Давыдова, кроме грязных носков у дивана и окурка в пепельнице, не обнаружил.

Может, Давыдов решил разжиться и толкнуть картину какому-нибудь коллекционеру? Но для этого у него нет нужных связей. Да и не верится. Нет-нет, глупости. Кто угодно, только не Петя!

Корсак сердито мотнул головой и двинулся к выходу.

Исчезновение приятеля и злосчастной картины расстроило его, но с другой стороны, гораздо страшнее было бы найти в квартире труп. Возможно, для паники нет причин. Фотограф мог обкуриться травки и потащиться к кому-нибудь из знакомых, просто чтобы похвастаться. Или побоялся за ее сохранность и отвез с собой в редакцию какого-нибудь журнала. Вариантов множество.

Корсак вздохнул было спокойно, но тут же встрепенулся. А раскрытые окна! А тонкий, едва уловимый запах травы и мускуса! А связанные с этим запахом волнение и страх!

Петю могли одурманить наркотой и похитить вместе с картиной. Хотя… на кой черт его похищать? Кому нужен фотограф-неудачник? В карты он не играл, спиртного почти не употреблял, дурных компаний избегал. Не прочь был влезть в драку, вступившись за честь какого-нибудь униженного и оскорбленного негра, но за это, как правило, не похищают, а элементарно бьют по морде. Нет, объяснений таинственному Петиному исчезновению Корсак не находил. На сердце у журналиста становилось все тревожнее.

На следующее утро на улице было пасмурно. Однако на скамейке во дворе сидели две старушки, седые, почти прозрачные от старости, словно бы сделанные из тусклого, мягкого стекла.

– Здравствуйте, бабули! – поприветствовал Корсак старушек, одарив их одной из тех обаятельных улыбок, целый набор которых имеется в загашнике любого журналиста и употребляется в зависимости от ситуации. Корсак выбрал улыбку вежливую и интеллигентную. Старушки оглядели журналиста с ног до головы и, видимо, сочли его достойным беседы.

– Здравствуй, сынок! – едва не хором ответили они.

Корсак добавил в улыбку теплоты и душевности.

– Вы меня, наверно, не помните. Я друг Пети Давыдова.

Старушки переглянулись. Морщины на их лицах странно заиграли.

– Вот, решил зайти к нему в гости, да не застал дома, – продолжил Глеб. – Не знаете, где он может быть?

Пантомима с загадочным переглядыванием повторилась.

– Где может быть – не знаем, но куда пошел – покажем, – сказала наконец одна из старушек, та, у которой лицо было побойчее.

– И куда же? – поинтересовался Глеб.

– А вон туда, – сказала бойкая и ткнула морщинистой рукой в сторону выхода со двора.

Глеб мельком посмотрел в ту сторону и снова перевел взгляд на старушек. На их запавших губах играли какие-то странные полуулыбки.

– И что это значит? – спросил Глеб.

– Это значит, что Петька окончательно свихнулся, – сказала вторая старушка. – Выскочил из подъезда и понесся по двору очертя голову. Прямиком туда, куда тебе показали. Весь бледненький, голова трясется… Ужас! Да еще и бормотал чего-то по пути.

– Бормотал?

– Бормотал, бормотал. И пыхтел, как еж, – «ух, ух».

– Из-за этого вы и решили, что он свихнулся? – уточнил Корсак.

– А ты бы не решил? – с ехидцей проговорила бойкая старушка.

– Погоди, Матвеевна, – снова встряла в разговор вторая. – О главном-то я не сказала. Друг твой по двору босым бежал, о как.

– Как – босым? – не понял Глеб.

– Да как всегда бегают – без туфлей, то есть. И видок у него был растрепанный, как у мокрого петушка.

– Так-так, – задумчиво проговорил Корсак. – А у него что-нибудь было в руках?

– В руках-то? – Бойкая старушка посмотрела на свою подругу. Та пожала плечами. Бойкая повернула голову к Глебу и твердо сказала: – Ничего у него в руках не было.

– Пустой был, – подтвердила вторая. – Пустой, растрепанный и без ботинок.

– Может, вы расслышали, что он бормотал?

– Да где ж его расслышишь, – сказала бойкая, но ее подруга возразила:

– За меня-то не говори. Я, мать моя, все расслышала.

– Ну и что ты расслышала? – усмехнулась бойкая.

– Про черта расслышала. И про Бога. Он вроде как молился. Прямо на ходу.

Бойкая укоризненно покачала тощей, морщинистой головкой:

– Ох, выдумываешь ты, Петровна.

– Когда это я выдумывала? «Господи, спаси! Господи, спаси!» – так и бормотал. И головой все тряс. Вот так вот. – Старушка показала как. – И пыхтел – «ух, ух!».

– Свихнулся, – грустно резюмировала бойкая. – Как пить дать свихнулся.

– Хорошо, что родители, царство им небесное, не дожили.

– А Петька-то вроде не особо пил?

– Да, вроде, нет. Хотя кто ж его знает.

– Бабули, – снова заговорил Корсак, – вы тут наверняка всех жильцов знаете. Припомните, пожалуйста: не выходил ли вчера вечером из подъезда кто-нибудь из чужих – со свертком под мышкой?

Старушки переглянулись.

– А ведь выходил, – сказала бойкая, прищуривая маленькие мышиные глазки.

– Кто? – быстро спросил Глеб.

– Мужчина. В синей куртке с капюшоном. Плешивенький такой, с красным лицом. Петровна, припомни! Он нам еще сразу подозрительным показался.

– Ну а как же? Конечно, помню! Выскочил из подъезда, зыркнул на нас глазами, как пес затравленный, накинул капюшон, повернулся и прочь зашагал. Быстро, как будто кто за ним гонится.

– Он пошел туда же, куда и Петя? – спросил Глеб.

Старуха покачала головой:

– Да нет. Совсем в другую сторону. Только вот свертка я у него в руках чегой-то не припомню. Ты как, Матвеевна?

Бойкая старушка задумчиво пошевелила морщинами.

– С одной стороны, – как будто и был. А с другой – так вроде и не было совсем. Нет, точно не вспомню.

– Хорошо, – сказал Корсак. – Ну а как он выглядел, этот плешивый, краснолицый человек? Рост высокий или низкий?

– Обычный был. Вот вроде тебя. Только чуток пониже.

– Да нет, повыше, – поправила подругу бойкая старушка.

– Ну может, и повыше, – согласилась та. – Хотя по мне, так пониже.

– А волосы? – нетерпеливо спросил Корсак.

Бойкая старушка улыбнулась, отчего лицо ее сложилось в гармошку.

– Да какие там волосы, сынок. Плешь во весь лоб! Вышел, накинул капюшон да и зашагал. Споро так.

– Да, быстро шел, – подтвердила вторая. – Она прищурилась на Глеба. – А ты, сынок, часом, не из милиции? Больно много вопросов задаешь.

– Нет, я сам по себе. Ладно, бабули, спасибо за информацию. Будьте бдительны и берегитесь сквозняков.

– Спасибо. И тебе не хворать!

Корсак сделал старушкам «ручкой», повернулся и двинулся прочь со двора. Старушки проводили его подозрительными взглядами.

– По всему видать, из милиции, – тихо сказала одна.

Вторая подумала и покачала головой:

– Нет, не из милиции.

– А я тебе говорю – из милиции. Ишь, лицо какое строгое.

– Лицо строгое, а одежа нет. Нет, не из милиции.

– Говорю тебе – из милиции. Будешь со мной спорить!

– Ну из милиции так из милиции. Ты лучше скажи, почему ему про второго чужака не рассказала?

– Про какого?

– Про такого. С чемоданчиком!

– Ох, Пресвятая Богородица, забыла! А ты-то чего сидела?

– Так ведь и я забыла.

– Ох и дуры мы с тобой, Матвеевна, – вздохнула старушка.

– Да, дуры, – подтвердила вторая. – Хотя, по здравому разуменью, может, и не дуры. Может, мы хорошего человека от беспокойства уберегли.

– Может, и так, – согласилась бойкая. – А парень-то был странный.

– Ты про какого?

– Да вот про этого, который вопросы задавал. К Петьке всякие ходили, но этого я чегой-то не видала.

– Я тоже.

Старушки принялись перемывать косточки Глебу Корсаку, но к тому времени он был уже далеко и не мог их услышать, иначе узнал бы о себе много интересных и неожиданных вещей.

8

Солнце то заходило за тучи, то выходило снова, ветер то затихал, то начинал дуть с удвоенной силой. Природа демонстрировала людям непостоянство, и за последние дни Глеба это здорово достало. Он сидел на скамейке в сквере – хмурый, осунувшийся, неразговорчивый, – и поглядывал на капризное солнце прищуренными глазами с таким видом, словно хотел его задушить.

– Что-то вы совсем осунулись за последние дни, – насмешливо сказала Лиза, оглядев хмурую физиономию Корсака. – И тени под глазами появились. Спите, наверно, плохо?

– Давайте не будем обсуждать мою внешность.

– Предлагаете обсудить мою? Я не против.

– В вашей внешности ни одного изъяна. Итак, зачем вы меня позвали?

Лиза перестала улыбаться и напустила на себя серьезный вид.

– Я хочу рассказать вам кое-что важное.

– Ну так рассказывайте, не тяните.

– В последнюю нашу встречу вы были гораздо любезнее, – обиженно заметила Лиза. – Ну, да ничего. Мне даже нравится, что вы мне хамите. Вчера вечером мне позвонил один престранный субъект. Предложил продать картину Тильбоха. Не скупился ни в обещаниях, ни в комплиментах.

– Вот как?

– Угу. Сказал, что готов заплатить любые деньги. И еще – что у меня очень сексуальный голос.

Корсак усмехнулся:

– Надеюсь, перед тем как послать наглеца к черту, вы узнали его имя?

– Почему же наглец? Очень милый восточный человек. Зовут Амир Амирханов. Никогда о таком не слышали?

Корсак угрюмо покачал головой:

– Нет.

– А еще журналист! Это же известный коллекционер! Между прочим, очень богатый человек.

– Вот как? И на чем он разбогател?

– На нефти, на чем же еще. Кстати, я как-то видела его по телевизору. Очень приятный мужчина. Белый костюм, черные волосы, изящные манеры.

– У черта тоже приятные манеры, – сказал Корсак.

Лиза насмешливо прищурилась:

– А вы откуда знаете? Встречались с ним, что ли?

– Случалось по работе, – ответил Глеб. – Так что там с Амирхановым? Он сказал вам, зачем ему картина?

– Да. Он коллекционирует картины фламандцев и просто без ума от Тильбоха. Сказал, что пытался выторговать картину у дяди, но тот наотрез отказался ее продавать.

– Ага, – раздумчиво произнес Корсак. – А теперь, значит, решил прибрать Тильбоха к рукам, вскружив вам голову восточными комплиментами. И что вы ему ответили?

– Ответила, что продавать картину не собираюсь. Он просил, чтобы я подумала. И я обещала.

– Это все?

– Все. – Лиза выдержала паузу и вдруг спросила: – Думаете, это он укокошил дядю?

Глеб удивленно на нее посмотрел:

– С какой стати?

– Ну как – хотел купить картину, а дядя заупрямился, вот он его и прикончил. Да только картина оказалась у вас, а Амирханов остался с носом.

– И как же он убил вашего дядю?

– Сами же говорили – напугал до смерти. Может, показал ему какой-нибудь восточный фокус с левитацией или глотанием шпаг. Или выдул столб огня изо рта. А может, просто пообещал сделать «секир-башку».

– Маловероятно, – сказал Глеб.

– Правда? А мне кажется, что вполне. Ну, теперь ваша очередь рассказывать. Я заметила, что вы сильно чем-то расстроены. Что случилось?

Глеб вздохнул и ответил:

– Петя Давыдов пропал. И Тильбох вместе с ним.

Глаза девушки изумленно расширились:

– Как это «пропал»?

– Исчез. Испарился. Квартира открыта, Пети нет. Старушки у подъезда видели, как он бежал по двору в одних носках и молился Богу.

– Подождите… – Лиза нахмурилась. – Что-то я ничего не понимаю. Кто бежал в носках и кто кому молился?

– Петя молился Богу. В носках.

– Спасибо. Если это шутка, то очень жестокая.

– Это не шутка, – сказал Глеб. – Петя действительно пропал. Я был у него в квартире, и там пахло чем-то странным. Точно так же пахло и в квартире Дзикевича. Чем-то, от чего у меня волосы на голове встали дыбом.

– Ах да. Вы что-то рассказывали про странный запах. Но Петя жив, так ведь?

– Когда бежал по двору, был жив.

– В носках, – рассеянно проговорила Лиза.

– В носках, – кивнул Корсак.

– Он что, был не в себе?

– А по-вашему, бежать по двору в носках – нормально?

– Для кого как, – сказала Лиза, но заметила, что Глеб нахмурился, и виновато добавила: – Ладно, извините. И что вы предприняли?

– Позвонил следователю Шатрову. Он дал на Петю ориентировку, его уже ищут.

– Надеюсь, с ним все будет в порядке.

– Я тоже на это надеюсь. Но вы пропустили мимо ушей вторую часть моего сообщения. Картина пропала. Ее нет.

– Да, я поняла, – кивнула Лиза. – Я уверена, что ее украл Амирханов. Почему вы улыбаетесь? Думаете, он не мог втереться к Пете в доверие и чем-нибудь его опоить? По-моему, все логично. Амирханов выследил вас, когда вы отвозили картину Пете. Потом позвонил мне и, когда я отказала, решил не ждать милостей от природы и действовать сам. Скажете, нелогично?

– Логично.

– То-то же. Пока Петя не нашелся, Амирханов – наш главный подозреваемый и наша главная цель. Я сегодня же ему позвоню и назначу встречу.

– Зачем? Думаете, он сознается в краже?

Лиза тряхнула волосами:

– Это необязательно. Мне нужно только посмотреть ему в глаза, и я сразу все пойму. У меня нюх на подлецов!

Глеб достал из кармана пачку «Честера», вытряхнул одну сигарету на ладонь и вставил ее в рот.

– Вот что, моя дорогая, – небрежно сказал он, щелкая крышкой зажигалки, – к Амирханову я пойду сам.

– С чего это вдруг?

Глеб посмотрел на Лизу и сухо пояснил:

– Если вы не забыли – это мое расследование.

– Если вы не забыли – это моя картина! – обиженно сказала Лиза.

– Картины больше нет. А я – вот он, перед вами, цел и невредим. К тому же Тильбоха упустил я и всю эту кашу заварил я. Мне ее и расхлебывать.

– Но…

– Возражения не принимаются. Если хотите мне помочь – просто стойте в стороне и не мешайте. А я буду держать вас в курсе дела.

Глаза Лизы гневно вспыхнули, однако на этот раз она предпочла не спорить.

* * *

Дверь открыл худощавый малый лет двадцати двух с острым лицом и быстрыми черными глазами. Одет он был в коричневую замшевую куртку, под которой ясно угадывались очертания какого-то массивного предмета. Вряд ли это была книга.

– А, это вы, – сказал он, улыбнувшись Глебу, как старому знакомому. – Подождите здесь, Амир Амирович скоро освободится.

Корсак опустился на стул. Парень присел на край стола, прямо перед ним. В руках у него появилась колода игральных карт.

– Не желаете скрасить минуты ожидания? – спросил он сладким голосом профессионального шулера.

– Спасибо за заботу. На мне сегодня пиджак с узкими рукавами, тузы неудобно вытряхивать. В следующий раз.

– Дело хозяйское, – пожал плечами парень. Он ловко перетасовал карты и протянул колоду Глебу: – Подсними-ка, дядя.

Глеб подснял. Парень скинул на стол четыре верхние карты рубашкой кверху. Посмотрел на Корсака с ухмылкой и сказал:

– Переверни.

Глеб перевернул. Туз, король, дама, валет. Все пиковые.

– Кварт-мажор, дядя! – воскликнул парень и хихикнул, как школьник, подложивший учителю кнопку.

Он быстро собрал карты, слегка согнул колоду правой рукой и отпружинил ее веером в левую. Тут же выщелкнул одну карту из колоды и покатал ее по костяшкам кулака – туда-сюда. Карта еще немного потанцевала на его руке и вдруг исчезла, а вместе с ней и вся колода. Пришла ниоткуда и ушла в никуда, словно и не было ее.

– Ловко, – похвалил Глеб. – Дай-ка сюда.

Парень передал ему колоду. Корсак перетасовал карты, бросил одну карту на стол «рубашкой» вверх и тут же прикрыл ее ладонью.

– Красная или черная? – спросил он парня.

Тот подумал и сказал:

– Черная.

– Сколько ставишь?

– Сотню.

– Отвечаю, – сказал и Глеб перевернул карту. Это был червовый валет.

– Везет тебе, дядя, – вздохнул парень, достал из бумажника сто рублей и протянул Глебу. Глеб с довольной ухмылкой спрятал деньги в карман.

– Яша! – послышался из коммутатора высокий голос. – Пригласи гостя в кабинет!

– Хорошо, Амир Амирыч. – Парень глянул на Глеба: – Ну? Чего ждете? Топайте в кабинет, хозяин ждет.

Господин Амирханов сидел в мягком кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Его длинные черные волосы были так тщательно зачесаны назад, словно их пригладили утюгом, а потом еще отполировали бархаткой до зеркального блеска. Лицо у коллекционера было смуглое и скуластое. Одна бровь – изящная и аккуратная, словно нарисованная тонким карандашиком, – слегка приподнята вверх.

В красивых пальцах правой руки Амирханов сжимал сигарету с золотым ободком, а левой почесывал подбородок, украшенный жалким подобием эспаньолки, волоски на которой можно было пересчитать по пальцам, но такой ухоженной, словно ее выращивали в специальной теплице, пропалывая и поливая три раза в день. Да и весь Амир Амирович был такой утонченный и хрупкий, что казалось, дунь на него, и коллекционер вылетит в форточку, как обрывок паутинки. Снимай его потом с какого-нибудь дерева.

– А, Глеб Иванович! – оживился Амирханов, завидев Корсака. – Очень рад вас видеть! Надеюсь, вы без труда нашли мой офис? Присаживайтесь. Яша, принеси нам с господином журналистом по чашечке кофе. Или вы предпочитаете водку?

– Спасибо, кофе вполне подойдет, – сказал Глеб.

Глаза у Амирханова были слегка воспаленные, а веки тяжелые и красные, как будто он всю ночь плакал. Лицо слегка одутловатое, под глазами мешки, такие аккуратные и такой правильной формы, словно их специально выписали из какого-нибудь ювелирного магазина и аккуратно приделали к лицу в качестве украшения.

– Надо полагать, вы поговорили с Елизаветой Андреевной? – снова заговорил Амирханов.

Глеб кивнул:

– Да.

– По телефону вы сказали, что она готова к разговору. Но ведь она ясно дала мне понять, что не хочет продавать картину.

– Она уже в этом не уверена. Все будет зависеть от того, какую цену вы предложите.

– Гм… Женское непостоянство. И долго вы ее уговаривали?

– Меньше, чем вы думаете.

Амирханов улыбнулся и кивнул:

– Я же говорил – вы из тех, кто умеет воздействовать на женщин. Могу я поинтересоваться, где сейчас находится картина?

– Зачем вам это?

– Вопрос касается условий хранений. Если они не соблюдены, картина могла сильно пострадать.

– Картина в порядке, – небрежно сказал Глеб. – Назначайте цену.

Амир Амирович чуть склонил голову набок и спокойно произнес:

– Кажется, цену мы уже обсудили. Двести тысяч долларов. По-моему, вполне достойная сумма.

– Сумма достойная, но какая же сделка без торга? – возразил Глеб.

– Что ж, давайте поторгуемся.

– Поторговаться мы успеем, – сказал Глеб. – А для начала я хочу побеседовать с Ольгой.

На смуглом лице Амирханова отобразилось замешательство.

– С какой Ольгой? – не понял он.

– Не валяйте дурака, Амирханов. Я говорю про Ольгу Фаворскую.

– Ах про Фаво-орскую. – Амир Амировмич развел руками. – Но, дорогой мой, я с ней даже незнаком. Мы никогда не встречались лично. И уж тем более я никогда не говорил с ней о Тильбохе. Я ведь с самого начала знал, что по завещанию нынешняя владелица картины – Елизавета Андреевна.

– Откуда вы узнали про завещание? – поинтересовался Глеб.

– Вы заставляете меня повторяться. Я уже говорил – у меня есть свои источники информации.

Корсак пристально посмотрел коллекционеру в глаза:

– Ольга не отвечает на звонки, дома ее нет. Мне нужно с ней встретиться.

– Далась вам эта Ольга, – поморщился Амирханов. – Ну хотите, поклянусь здоровьем, что ничего о ней не знаю? Нет? Тогда подумайте сами – на кой черт мне связываться с Ольгой? С момента развода она не имела никаких прав на имущество Виктора. Если она избегает с вами встречаться, то это касается только вас лично. Я не лезу в чужие дела, мне и своих проблем хватает.

Глеб некоторое время сидел молча. Потом кивнул и сухо сказал:

– Хорошо. Лиза готова продать картину за полмиллиона долларов.

– Полмиллиона? – воскликнул Амирханов. – Дорогой мой, но это же безумие! Картина не стоит таких денег.

– В таком случае нам больше не о чем говорить, – отрезал Глеб и сделал вид, что встает с кресла.

– Сядьте! Сядьте, прошу вас!

Корсак сел. Амирханов несколько секунд разглядывал его молча, затем произнес серьезным голосом:

– Скажу прямо, я не уверен, что Тильбох у Елизаветы Андреевны. Покажите мне картину – тогда и будем торговаться.

– Не уверены? Но ведь вы сами позвонили Лизе.

– Позвонил, – согласился Амирханов. – Но с тех пор многое могло измениться. Скажем так, у меня есть основания полагать, что картину вы проворонили.

– Что за странное предположение?

– Повторяю – у меня есть основания так полагать. Покажите мне картину, и мы сторгуемся. Вы назвали заоблачную цену, но, так и быть, я готов ее обсудить. И еще… – Амирханов слегка наклонился к Корсаку и понизил голос: – Как я уже говорил, я щедрый человек и никогда не забываю дружеских услуг.

Корсак облизнул губы.

– Что с этого буду иметь лично я?

– Уговорите Елизавету Андреевну продать картину за триста тысяч, и сто я положу в ваш карман.

Корсак вновь облизнул губы и усмехнулся:

– Чувствую себя, как на восточном базаре.

Амирханов засмеялся:

– Но ведь я восточный человек!

– А если я не смогу достать картину? Вы что, объявите мне джихад?

Хозяин кабинета криво усмехнулся:

– Что за дикие домыслы? Нет, конечно. Между нами говоря, меня мутит от всех этих оголтелых «воинов Аллаха». Боюсь, они дальше от райских врат, чем самый отъявленный гяур, с утра до вечера пожирающий свинину. Но хватит о пустяках. Вернемся к картине. Я хочу получить ее, и я ее получу. Чего бы мне это ни стоило.

– Будьте поосторожней в выборе методов, если не хотите попасть за решетку, – посоветовал Глеб.

– Это мне не грозит. У меня слишком хорошие связи. – Он стряхнул с сигаретки пепел, снова поднял на Глеба глаза и с грустной улыбкой проговорил: – Эх, Глеб Иванович, Глеб Иванович… Скучно стало жить. Вокруг ни одного порядочного человека, одни сволочи. Впрочем, я порядочным не особо симпатизирую. В массе своей они просто неудачники и лицемеры. Вас я в виду, разумеется, не имею. При всей вашей мнимой порядочности вы такая же скотина, как и я. Ведь правда?

Глеб ничего не ответил. Амирханов откинул голову и рассмеялся отрывистым, неприятным смехом.

9

Покинув офис восточного коллекционера, Глеб набрал номер Лизы:

– Я только что был у Амирханова, – сообщил он. – Картины у него нет. Но он в курсе того, что мы ее потеряли.

– Откуда?

– Понятия не имею. Возможно, он установил за нами слежку.

– Ой, ну вы прямо Штирлиц. Приезжайте ко мне в гости. Если увидите на подоконнике тридцать восемь сломанных утюгов, значит, все в порядке. А если… – Тут Лиза громко икнула. – Ой, пардон, я не хотела.

– Погодите… – Лицо Корсака вытянулось от внезапной догадки. – Вы что, пьяны?

– Я? Нет. Ну, может быть, совсем немножко.

– Где вы?

– В кинотеатре. У нас сегодня была громкая кинопремьера. Французский блокбастер про чудовищ, которые притворяются людьми. Я смотрела и вспоминала вас. А потом я осталась на фуршет.

– И сколько вы выпили?

– Три бокала шампанского… Ну, может, четыре… А впрочем, я не считала.

– Думаю, на этом можно и остановиться, – сказал Глеб.

– Не волнуйтесь, я уже ухожу домой… – Лиза снова икнула. Хихикнула и сказала: – Ой, кажется, я совсем не в форме.

– Я заеду за вами через полчаса.

– Не стоит. Я поймаю таксу… То есть такси. – Она снова хихикнула. – Какое смешное слово – так-си! Прямо как мерси!

– Ждите меня в холле. Я уже еду.

К кинотеатру Глеб подъехал через сорок минут. Лиза с двумя подругами курила на улице. Вернее, они курили, а она просто стояла рядом и что-то весело им рассказывала. Вся троица была сильно под хмельком.

– А вот и он! – сказала Лиза, заметив приближающегося Глеба.

– Тот самый? – спросила одна из девиц.

– Угу.

Девушки посмотрели на Корсака, затем для чего-то оглядели его брюки, захихикали и стали перешептываться. Глеб поздоровался с девицами, затем взял Лизу под руку и повел ее к машине.

– Чего это они так веселились? – спросил Глеб. – Вы рассказали им что-то интересное?

– Угу. Сказала, что у вас двадцать пять сантиметров. Видели бы вы, в какой они пришли восторг! Берегитесь – теперь эти нимфоманки объявят на вас охоту.

– Н-да, – с усмешкой произнес Глеб, – никогда не думал, что человека может так развезти от трех бокалов шампанского.

– Я и сама не думала, пока не запила шампанское конь… – Лиза икнула, – яком.

Лиза споткнулась и непременно упала бы, но Глеб подхватил ее за талию.

– Не обнимайте меня, – капризно сказала Лиза, – а то я позову на помощь.

Глеб кое-как усадил Лизу в машину, затем сел за руль и завел мотор.

– Лучшие друзья девушек – это бриллиа-а-анты… – пропела Лиза. Потом насмешливо посмотрела на Глеба, громко икнула, устало прислонила щеку к стеклу и вскоре задремала.

Вывести Лизу из машины оказалось еще труднее, чем усадить. Лиза долго не могла понять, где находится, и отказывалась выходить, капризно бормоча:

– Я с вами никуда не пойду… Я хочу домой.

– Я вас туда и веду, – сказал Глеб.

Наконец, девушка слегка пришла в себя и выбралась-таки из машины. На улице темнело. Слава богу, двор был пуст. Глеб обхватил Лизу за талию и повел ее к подъезду. По дороге она окончательно проснулась и уже у самых дверей подъезда неожиданно потребовала:

– Поцелуйте меня!

– С какой стати? – сказал Корсак.

– Я этого хочу! И вы тоже хотите. С самого первого дня нашего знакомства!

Глеб усмехнулся:

– Уж больно вы самоуверенны. А что, если вы ошибаетесь?

– А вы поцелуйте, и я пойму. – Тут Лиза икнула и мучительно произнесла: – Черт, никогда не думала, что буду уговаривать мужчину меня поцеловать. А ведь мне еще нет и семидесяти. Так вы будете меня целовать или нет?

– Нет, – сказал Глеб.

– Ну и черт с вами! Вы просто жалкий бор-зо-пи-сец!

– Если не перестанете ругаться, я сдам вас в милицию, – пригрозил Корсак.

Лиза махнула рукой:

– Куда угодно, лишь бы подальше от вас. Не такой уж вы неотразимый. Даже наоборот. Вы знаете, что вы довольно уродливый мужчина?

– Догадываюсь.

– И глаза у вас вовсе не красивые. Они слишком глубоко посажены, ясно вам? И губы… губы у вас не такие уж и мягкие.

– Согласен. Это просто игра освещения.

Они вошли наконец в подъезд.

– И нос… – продолжила было Лиза, но тут Глеб ее прервал:

– А вот нос попрошу не трогать. Я слишком трепетно к нему отношусь.

– Вот как? – Лиза сжала руку в кулак. – Тогда я дам вам по носу кулаком!

Она подняла руку, но, пошатнувшись, упала Корсаку в объятия, обвила его шею руками и поцеловала в губы. Поцелуй получился долгим и страстным. Щеки Лизы слегка порозовели.

– Ну вот, а вы боялись, – сказала она со смущенной улыбкой. – Между прочим, я не буду возражать, если вы отведете меня домой и уложите в постель. Боюсь, самой мне не добраться. Я слишком пьяна.

– Придется постараться, – сказал Глеб, нажимая на кнопку вызова лифта. – Вы уже признали, что пьяны, а это первый шаг к отрезвлению.

Лиза капризно наморщила нос и сказала:

– Вы самый скользкий тип из всех, кого я знаю.

– Ваша правда, – согласился Корсак.

– Но самое ужасное, что мне это нравится, – удрученно добавила Лиза.

Подошел лифт, и Лиза, пошатнувшись, вошла, вернее, ввалилась в кабину.

– Ну, так как? – обернулась она. – Вы идете?

Секунду поколебавшись, Глеб вошел вслед за девушкой.

Съемная квартира, в которой жила Лиза, была не слишком-то уютной. Обои поистерлись, двери, когда-то дорогие, нынче нуждались в тщательном ремонте. Глеб попытался уложить Лизу на диван.

– Ой… – сказала она, мучительно выкатив на него глаза. – Кажется, меня сейчас…

– Не вздумайте. Потерпите несколько секунд. – Глеб подхватил девушку на руки и отнес ее в туалет.

– Только не подслушивайте. И отойдите подальше, – потребовала Лиза.

– Очень надо, – усмехнулся Корсак.

Оставив девушку в туалете, он вернулся в комнату и закурил. Минут через пять Лиза вернулась.

– Порядок? – поинтересовался Корсак.

– Не ваше дело, – ответила Лиза.

Тут она покачнулась, и Корсаку вновь пришлось подхватить ее на руки.

– Уберите руки… я вам не какая-нибудь…

Не обращая внимания на лепет Лизы, Корсак отнес ее в спальню и уложил на кровать. Взял подушку и аккуратно подложил ей под голову. Затем осторожно снял с ног девушки сапожки и поставил их рядом с кроватью.

– Какой заботливый… – пробормотала Лиза сквозь сон. Не открывая глаз, потерлась щекой о подушку и потребовала: – Ты споешь мне колыбельную?

– Запросто, – ответил Корсак. И тихо напел:

Мне кажется, тогда

Вы были с португальцем.

Ну а потом с малайцем вы ушли.

Дыхание Лизы стало ровным, она заснула. Глеб откинул с ее лица белокурые локоны и легонько пригладил их ладонью. Потом, сам того не ожидая, наклонился и коснулся губами ее горячего лба. Лиза улыбнулась и что-то тихо пробормотала во сне.

10

Оказавшись на улице, Глеб закурил, выпустил в холодный воздух белое облако дыма и посмотрел сквозь него на пасмурное темно-синее небо. Погода не думала налаживаться. Воздух был пропитан влагой. За последний час сильно похолодало. Глеб поднял ворот пальто и медленно двинулся к машине.

Чувствовал он себя довольно скверно. И не столько из-за ненастной погоды, сколько из-за царившей в душе сумятицы.

Тильбох пропал. Петя Давыдов исчез вместе с картиной. Амирханов – мутный человек, кусок восточных сладостей с ядовитой начинкой. Но Тильбоха у него нет – это точно. Картина Брейгеля – с кухарками, зажимающими носы, – которую Тильбох так старательно и детально скопировал на своем полотне, также исчезла. Коллекционер Дзикевич мертв. Витька Фаворский мертв. Ольга… С ней тоже что-то случилось. Она не из тех, кто стал бы прятаться. Тем более что опасаться ей абсолютно нечего. Ну усыпила. (Глеб машинально потер пальцами место на шее, куда угодила игла.) Ну, обшарила квартиру. И что? Разве это преступление? Не привлечешь же ее к ответственности за кражу дубовой столешницы!

За что хвататься? Где та нить, за которую нужно потянуть, чтобы размотать клубок событий? Было бы неплохо разыскать третью картину – с дьяволом, епископом Феофилом и часами без стрелок. Только где ж ее найдешь? Да тут еще эта девочка – Лиза Фаворская. Славная, белокурая головка, набитая романтическим вздором.

Глеб чувствовал, что сегодня вечером между ними что-то произошло. Их сблизило нечто неуловимое, теперь прежние отношения невозможны. Чего греха таить, Лиза ему нравилась. И даже очень нравилась. Но это еще не повод портить девчонке жизнь. Совсем нет.

Глеб остановился возле машины, но садиться за руль не спешил.

И все-таки мог ли Амирханов убить Фаворского и Дзикевича? Он, конечно, отъявленный негодяй, но пойти на такое… Кто он вообще такой, этот Амирханов? Тридцатичетырехлетний баловень судьбы. Сын нефтяного магната, получивший хорошее образование и выжавший из жизни все удовольствия, какие только можно получить за деньги. Коллекционированием картин он занялся просто от скуки, но затем легкое увлечение – как это нередко бывает – переросло в настоящую страсть. Амирханов оброс связями. Среди его знакомых есть и весьма респектабельные люди, и настоящие бандиты.

Глеб швырнул выкуренную сигарету в лужу и полез за второй. Однако пачка «Честера» оказалась пуста. Корсак чертыхнулся и завертел головой в поисках освещенной витрины киоска или неоновой вывески ночного магазинчика. Однако улица была погружена во тьму.

– Что за поганый район, – в сердцах проговорил Глеб.

Он сел в машину и протянул руку к ключу зажигания, но завести мотор не успел.

Последние три дня преподнесли Глебу так много неприятных сюрпризов, что, услышав за спиной тихий голос, он почти не удивился.

– Сидите тихо, и все будет хорошо, – сказал этот голос. Вслед за тем дуло пистолета, сильно добавив веса каждому сказанному слову, ткнулось Корсаку в затылок.

В зеркальце Глеб увидел высокий лоб с большими залысинами и кустистые брови над темными провалами глазниц.

– Зачем вам пистолет? – спросил Глеб.

– Чтобы вы поняли серьезность моих намерений и не принялись валять дурака, – ответил незнакомец.

– Разумно, – сказал Глеб. – У вас есть сигарета?

– Я не курю, – ответил незнакомец.

– Плохо, – вздохнул Глеб. – В мире миллионы курящих бандитов, а в мою машину забрался приверженец здорового образа жизни. Ну что за дерьмовый вечер!

– Я не бандит, – сказал незнакомец.

Глеб кивнул:

– Ну да, не бандит. Вы дух святой Терезы, перепутавший машину с исповедальной будкой. Вот только к исповеди я не готов.

– Много болтаете, – сказал незнакомец.

Корсак пожал плечами:

– Хорошо, говорите вы. Для начал объясните, какого черта вам от меня надо?

– Есть разговор, – сказал незнакомец.

– И о чем же вы хотите поговорить?

– О картине Тильбоха и исчезновении вашего друга Петра Давыдова.

Глеб резко обернулся, и холодный ствол пистолета ткнулся ему в щеку.

– Что с ним? – быстро спросил Глеб. – Где он? Он жив?

Плешивый незнакомец поморщился:

– Слишком много вопросов. К сожалению, ни на один из них я не могу ответить.

– Так какого же черта…

– Погодите. – Незнакомец вытер рукавом пот со лба. – Дайте собраться с мыслями.

Не отнимая ствола от щеки Глеба, незнакомец нервно огляделся по сторонам.

– За вами кто-то следит? – спросил Глеб.

– Да… Нет… Не уверен. Со вчерашнего вечера я ни в чем больше не уверен. Вы меня не знаете, Корсак. Я занимаюсь частным сыском. Моя фамилия ни о чем вам не скажет, поэтому представляться я не буду. Я следил за вами последние три дня.

– Вот оно что. – Глеб отвернулся и, нахмурившись, уставился на бардачок, припоминая, есть в нем что-нибудь, хотя бы издали похожее на оружие, или нет. – А теперь вы решили, что я…

– Не перебивайте! – резко сказал сыщик. – Мне и так трудно говорить. Меня нанял Амирханов. Я и раньше выполнял для него кое-какие поручения. На этот раз я должен был выяснить, где вы держите картину Тильбоха.

– Откуда Амирханов узнал, что картина у меня?

– Ему об этом рассказал один человек. Синие очки, длинный нос…

– Долгих, – выдохнул Глеб.

Сыщик кивнул:

– Да, так его зовут. Я знал, что вы держите Тильбоха дома. Когда вы уехали в Питер, я поручил своим людям обыскать вашу квартиру.

Глеб почесал ногтем горбинку на переносице.

– Вот оно что, – задумчиво повторил он. – А я все думал: кому понадобилось рыться в моем грязном белье?

– Мои люди сработали не очень чисто, – признал сыщик. – Но теперь это не имеет значения. Я следил за вами. В Питере, в Москве.

– Значит, это вас я видел у Казанского собора. Но зачем?

– Амирханов считал, что вы ведете свою игру. Он хотел выяснить, с кем из коллекционеров вы встречаетесь. Похоже, ему очень сильно нужна эта картина.

– Не ему одному, – сказал Корсак и поморщился: – Черт, дьявольски хочется курить! Слушайте, уберите от моей головы ствол. Раздражает.

Немного поколебавшись, сыщик убрал пистолет.

– Я узнал, что вы передали картину Давыдову, – продолжил он, – и сообщил об этом Амирханову. Амирханов поручил мне выкрасть ее.

Сыщик замолчал. В полумраке салона отчетливо раздавалось его хриплое дыхание.

– Хватит дышать мне в затылок, – раздраженно произнес Глеб. – Рассказывайте дальше или выкатывайтесь из машины.

– Мне… трудно об этом говорить.

– Что это еще за девичьи тонкости?

Сыщик усмехнулся и дернул щекой:

– Тише. Не горячитесь. Сейчас я все расскажу. Я не слишком доверяю своим партнерам, поэтому решил приехать за картиной сам. Я дождался подходящего момента и забрался в квартиру Давыдова. Замок оказался плевым, я открыл его за пару секунд. Комнаты были завалены разным хламом. Картины, фотографии, книги, грязное белье, пустые бутылки. Похоже, в детстве вашему другу никто не объяснил, для чего нужны шкафы.

Глеб вспомнил, что еще в общаге чудовищная неряшливость Пети Давыдова стала притчей во языцех, и невольно улыбнулся.

– Я рылся в этом хламе минут десять, – продолжил сыщик, – пока не увидел, что картина стоит у меня под самым носом. На стуле. Заваленная грязными майками и рваным покрывалом. Похоже, ваш друг относится к живописи без всякого почтения.

– Похоже, что так, – ответил Глеб.

Сыщик хрипло кашлянул в кулак и продолжил рассказ:

– В тот день я здорово простыл и на работу вышел с температурой.

– Какая самоотверженность, – усмехнулся Глеб.

– Я уже собрался уходить, но вдруг почувствовал странный запах. Что-то вроде сухой, пыльной травы. У меня закружилась голова, перед глазами все поплыло… Видимо, начался жар. Я упал прямо там, возле картины. Не знаю, сколько провалялся. Очнулся, когда услышал, что кто-то открывает ключом дверь. Поднялся с пола… Чувствовал я себя хреново, будто с большого перепоя. В углу комнаты была небольшая кладовка, я решил спрятаться там. Закрывать дверь плотно не стал – оставил щель для наблюдения… Это был ваш друг. Выглядел он неплохо – довольный, свежий, что-то насвистывал себе под нос. Я стал ждать, что будет дальше. Ждал около получаса, ну или около того.

– Выдержки вам не занимать, – заметил Глеб.

Сыщик сухо произнес:

– Это моя работа. Я решил дождаться подходящего момента и смыться. За все это время ничего значительного не произошло. За исключением одного момента… – Сыщик мучительно поморщился и произнес: – Запах. Тот самый, который я почувствовал, когда бродил по квартире… он стал очень сильным. У меня искривление носовой перегородки и хронический гайморит, поэтому я плохо чувствую запахи. Но этот я почувствовал. Некоторое время ваш друг разглядывал картину Тильбоха, потом закурил папиросу с травкой и улегся на диван. Я стал нервничать. Что в общем-то на меня не сильно похоже. Потом я вдруг почувствовал…

Тут сыщик замялся.

– Что вы почувствовали? – спросил Глеб.

– Страх, – негромко ответил сыщик. – Мне стало страшно. В голову полезли разные мысли. Мерзости… Идиотские воспоминания, о которых я и думать забыл. Пот катился по спине градом. Сердце колотилось, как у девственницы в первую брачную ночь. Что было потом, я смутно помню. Все было как будто в тумане. Ваш друг метался о комнате, потом упал и стал кататься по полу. Ему вроде казалось, что его кто-то душит. Не знаю, может, так оно и было. Я в тот момент мало что соображал.

– Ну а потом? Что было потом? – спросил Глеб.

– Потом он выскочил из квартиры. Я вышел из кладовки, но в квартиру снова кто-то вошел, и мне пришлось снова прятаться. Сперва я подумал, что это вернулся ваш друг, но это был совсем другой человек. Он был одет в темное пальто с поднятым воротником и черную бейсболку. На носу – темные очки. Идиотский маскарад, но он помог. Лица я не разглядел.

– Но это был мужчина?

Сыщик задумался. Потом вздохнул:

– Не знаю. Окна в гостиной были зашторены. За окном начинало смеркаться. И потом – этот маскарад…

– Что незнакомец делал в квартире?

– Открыл окна – в гостиной и на кухне. Потом взял картину Тильбоха и ушел. Да, и еще – пока он был в квартире, он зажимал нос платком. Но к тому моменту запаха я уже не чувствовал. Возможно, из-за моей болезни. Вот и вся история. Я бы никогда вам не открылся, но мне нужно было кому-нибудь это рассказать. Просто чтобы не свихнуться.

– Вы рассказывали об этом Амирханову?

– Не все. Только про то, что меня кто-то опередил. Амир страшно бесился, кричал, что лишит меня гонорара. А я и не возражал, лишь бы поскорее освободиться от этого дела. Честно говоря, беготня за картиной здорово меня утомила.

– И каково ваше мнение обо всем этом? – спросил Глеб.

Сыщик подумал и ответил:

– Трудно сказать. Такого ужаса я не испытывал никогда. Если бы я не был атеистом, я бы решил, что в квартире фотографа орудовал дьявол. Но наверняка этому можно найти и рациональное объяснение.

– И какое о вы нашли?

Сыщик усмехнулся:

– Никакого. Боюсь, что за объяснениями мне придется идти в церковь.

– Вы больше не возвращались в квартиру Давыдова?

– Я скорее залезу в пасть льву, – сказал сыщик. – Спасибо, что спокойно меня выслушали, Корсак. Я боялся, что вы занервничаете, и мне придется применить силу, чтобы вас успокоить.

– Интересно было бы на это посмотреть.

– Да, вы крепкий орешек, я знаю. Сейчас я уйду, а вы постараетесь обо мне забыть. В этом деле я больше не участвую. Мой вам совет – держитесь от картины подальше. Сердцем чую – она принесет еще немало бед.

* * *

Голос Шатрова звучал устало:

– Алло, Корсак, это Шатров. Мы нашли твоего друга. У парня здорово поехала крыша. Сидел под деревом, на Павелецкой площади, в компании бомжей. При задержании сопротивлялся, даже укусил патрульного за руку. А запашок от него…

– Где он сейчас?

– В Кащенко. Парень очень агрессивен и не помнит даже своего имени. Тебя-то уж точно не узнает.

– Ясно. Спасибо.

– Не за что. Кстати, мне доложили, что он все время твердит про какой-то ключ, подсвечник и часы. Не знаешь, что это значит?

– Нет.

– Ну, тогда бывай.

Шатров положил трубку.

Глеб задумался.

Ключ, подсвечник и часы. Ultimam cogita. «Думай о последнем». О чем «последнем»? Или – о ком? Ключ-подсвечник-часы, ключ-подсвечник-часы… Думай о последнем… Ключ-подсвечник… В мозгу Глеба забрезжила какая-то мысль, но он никак не мог ее ухватить.

Глава 5

Не лезь в коперниковы сферы,

Воззри в духовные пещеры.

Г. Сковорода

Москва, 1882 год от Р. Х.

1

Высокий парень во фризовой шинели с судками в руках (по виду – типичный лакей, несущий из трактира обед для своего барина), задумавшись о чем-то своем, хотел было перейти через дорогу, но костлявый мужичонка в поношенном треухе схватил его за рукав и дернул обратно на тротуар. Карета, под которую непременно угодил бы парень, не случись рядом мужика, бодро прогромыхала по брусчатке мимо.

– Вот черт! – выдохнул лакей, приходя в себя. – Чуть Богу душу не отдал! Спасибо, друг!

Мужик беспечно улыбнулся в ответ. Затем оба повернули головы и посмотрели вслед карете. В ней сидел осанистый, бородатый мужчина в дорогой одежде и с лаковой тростью в руке. Блестящие черные глаза смотрели по сторонам надменно и спокойно.

– Это кто ж такой поехал? – поинтересовался мужик у парня. – Какой-нибудь князь? Али енерал в отставке?

– «Енерал», – передразнил парень. – Бери выше! Сам Брокар поехал!

– Кто-кто?

– Брокар. Большой человек. Миллионщик! Его мылом вся губерния моется.

– Мыловар, стало быть? – кивнул мужик. И покачал головой. – Чудеса.

– «Мыловар», – скривил нос парень. – Барынь-то московских видывал?

– Ну.

– Как они пахнут, чуял?

– А то, – улыбнулся мужик. – Ежели богатые, то вкусно пахнут.

– Скажи спасибо Брокару. Это он для них духи готовит. Двадцать пять рублев за флакон, о как!

– Двадцать пять! – ахнул мужик. – Это ж, положим, сколько водки купить можно? Ведро али больше?

– Ведро, – насмешливо повторил парень. – Бери выше!

Мужик проводил карету восторженным взглядом.

– Говорят, на заграничной выставке он своими духами французов за пояс заткнул, – сказал парень.

Мужик поправил на голове треух и весело произнес:

– Ну это нашему брату не впервой – французиков бить. Как, ты сказал, его зовут?

– Брокар.

– Что ж за фамилия такая? Он что, немец?

– Может, и немец, – сказал парень. – Поговаривают, в Москву нищим голодранцем приехал. А потом разбогател, потому как рецепт дьявольского зелья знает.

– Это какого ж зелья? – прищурился на парня мужик.

– А такого. Капнет чуток в воду – глядь, а оно уже в вино превратилось.

– Вот это да! – восхищенно проговорил мужик. – Бывают же счастливцы! А где ж он этот рецепт взял?

– Где, где. От самого дьявола и получил.

– Так он, стало быть, с дьяволом знается?

– А ты как думал? Каждый год в пасхальное воскресенье чай с чертом пьет. Вот так он и мильонщиком сделался.

Мужик нахмурился и снова посмотрел вслед умчавшейся уже карете.

– То-то, я смотрю, рожа у него какая свирепая, – задумчиво проговорил мужик. – Борода торчком, а глазища так и сверкают. Чистый дьявол!

– Ты за языком-то следи, – посоветовал ему парень. – У беса уши заячьи, прознает, что плохое говорил, – вмиг порчу наведет.

– А я что, я ничего. Мне от чужого добра убытку нет. Пускай себе.

По лицу мужика пробежала тень. Он покосился на собеседника, не смотрит ли, затем поднял руку и быстро перекрестился. После этого лицо его вновь обрело прежнее беспечное выражение.

* * *

Дело шло к вечеру, но поток людей не уменьшался. Жадные до новых впечатлений москвичи заполняли павильоны так тесно, что едва можно было протолкнуться. При входе в первую залу гостей встречало огромное белое полотнище с надписью кроваво-красными буквами:

«ВСЕРОССИЙСКАЯ

ПРОМЫШЛЕННО-ХУДОЖЕСТВЕННАЯ

ВЫСТАВКА»

На импровизированных витринах громоздились огромные шоколадные фигуры зверушек и людей, золотые замки из сотового меда, кожаная обувь самого модного фасона. Фарфор, серебро, ткани, даже хирургические инструменты – чего здесь только не было.

– А вот, прошу обратить внимание на волшебный фонтан! – кричал зазывала. – Господа и дамы, подходите, не стесняйтесь! Волшебный фонтан, господа!

– Что же в нем волшебного? – спросил кто-то.

– А вода почему не бьет? Ежели фонтан, то должна бить вода.

– Да, господа, где вода? Будет ли она вообще?

– Прошу всех сюда! – продолжал кричать зазывала, приветливо поглядывая на гостей павильона. – Чудо, приготовленное господином Брокаром! Волшебный фонтан!

В павильоне скапливалось все больше народу. Люди подходили к фонтану и спрашивали друг друга:

– Что за чудо?

– Какой такой фонтан?

– Почему не бьет?

– Где вода?

– Денег, что ли, на воду не хватило?

В толпе стал подниматься смех. И в этот момент зазывала жизнерадостно прокричал:

– Господа и дамы! Волшебный фонтан господина Брокара к вашим услугам!

Он хлопнул в ладоши, и в тот же миг из фонтанной чаши вверх ударила струя ароматной жидкости. По толпе пронесся ропот.

– Господа, да это же…

– Одеколон!

– Чудо! Господа, какое чудо!

Публика заволновалась и пришла в движение. Все хотели подойти к фонтану поближе.

– Господа и дамы, сей великолепный одеколон – новое изобретение господина Брокара! – отрекомендовал зазывала.

– Можно ближе подойти?

– А зачерпнуть можно?

Зазывала посмотрел на балкон. Осанистый, пожилой, чернобородый господин в английском смокинге и в белоснежной рубашке медленно кивнул. Зазывала широко улыбнулся и прокричал, обращаясь к толпе и перекрывая гул голосов:

– Господа и дамы, прошу вашего внимания! Новый аромат господина Брокара называется «Цветочный»! Фонтан приготовлен для вашего удовольствия! Можете использовать его по вашему усмотрению!

– Стало быть, я могу смочить в нем свой платок? – поинтересовалась барышня в белом платье.

– Да хоть шляпку, мадам! – весело ответил ей зазывала.

Дама несмело подошла к фонтану и смочила в струе уголок батистового платочка. Затем зачерпнула несколько капель ладонью и брызнула на свой белоснежный зонтик.

– Господа, а мы-то что? – раздался голос из толпы.

– Все бесплатно!

– Бесплатно, господа!

– Бесплатный одеколон!

– Ай да Брокар!

– Ура Брокару!

Выкрики слились в многоголосый гул, и толпа зевак, едва не подмяв под себя зазывалу (к счастью, бедолага успел отскочить в сторону), бросилась к фонтану. Все смешалось. Один из посетителей, худосочный юноша с русыми тонкими волосиками, зачесанными набок, вдруг скинул пиджак и пихнул его под ароматную струю, прямо через головы обступивших фонтан мужчин и женщин.

– Господа, позвольте! – закричал он затем. – Позвольте мне забрать пиджак!

Кто-то пытался схватить его за плечи, но юноша ловко уворачивался, подбираясь все ближе к фонтану.

– А хитер вьюнош! – закричал розовощекий толстяк, увидев, как юноша достает из фонтана мокрый, пропитанный одеколоном пиджак. – Этак он пару хороших флаконов в карманах унесет. А ну скидай одежду, православные! – Толстяк стянул сюртук и сунул его под ароматный поток.

Народ обступил фонтан и стал пихать под струю пиджаки, шляпки, шали, перчатки, зонтики. Визг, хохот, брызги, выкрики «бесплатно, бесплатно!» заполонили павильон, превратив его в подобие какого-то адского аттракциона.

Генрих Афанасьевич Брокар стоял на балконе, скрестив руки на груди, и наблюдал за беснованиями толпы. Задумчивое лицо его, с суровой складкой над переносицей и вспухшей жилой на лбу, было бледным и слегка одутловатым. Роскошная борода и пушистые усы были так густы, темны и сизы, словно бы их сотворили из грозовых туч. В глубоко посаженных глазах Брокара не отражалась даже искра света.

Рядом с Брокаром стал еще один господин – в великолепном, дорогущем сюртуке; сам невысокий, широкоплечий, вальяжный, с русой ухоженной бородой. Его толстые пальцы были усеяны кольцами и перстнями.

– Бессмысленное копошение, – тихо произнес Брокар по-французски. – Как это грустно.

– Да уж, возятся людишки, – поддакнул по-русски широкоплечий. – Муравейник, не иначе. Сегодня мы их одариваем, а назавтра каждый нам сам монетку понесет. И еще в ноги поклонится, чтоб мы взяли. Вы на старичка того посмотрите! Видите? Уже и портки стягивает! Как там говорит Шарлотта Андреевна?

Силой чар и зелий тайных

Ты из старого кремня

Высек несколько случайных

Искр холодного огня!

Русобородый желчно засмеялся. Брокар посмотрел на него тяжелым взглядом и спросил по-русски:

– Откуда в тебе столько высокомерия, Алексей?

– А что ж, разве я не прав? Вы ведь и сами так о людях думаете. Я только у вас учусь.

– Когда это я плохо говорил о людях?

Бурдаков (а это был именно он) усмехнулся:

– А тут и говорить не надобно. Достаточно увидеть, как вы на них смотрите.

– Интересно, – усмехнулся Брокар. – И как же?

– Как Наполеон на пленных турок. Глядите и думаете, что выгоднее – расстрелять или в море утопить? Утопить выгоднее, поскольку на пули тратиться не придется.

– Хочешь сказать, что, думая о людях, я пекусь только о собственной выгоде?

Бурдаков добродушно улыбнулся:

– А как иначе-то? Люди для того и существуют, чтобы удобнее и ловчее их обирать. Али нет?

Брокар вздохнул:

– Ох и черный у тебя язык, Алексей.

– Лучше язык, чем душа, – философски заметил Бурдаков. – А с фонтаном это вы здорово придумали. Я бы ни за что не догадался. – Бурдаков достал из кармана жилетки круглые часы на массивной золотой цепке, откинул крышку, глянул на циферблат и сказал, убирая часы в кармашек: – Вечереет. Скоро темнеть начнет, а Шарлотта Андреевна просили вас сегодня быть пораньше.

Генрих Афанасьевич ничего не ответил. Он продолжал наблюдать за сутолокой внизу, и лицо его делалось все мрачнее и мрачнее.

– Что-то вы в последнее время не в духе, – небрежно заметил Бурдаков. – Капиталец растет, а настроеньице падает. Парадокс, однако.

– В жизни есть вещи поважнее капитала, – сухо сказал Брокар.

– Конечно, есть, – согласился Бурдаков. – Но и их можно купить. Вопрос лишь в цене. Посмотрите на этих людишек! Думаете, отыщется среди них хоть один человек, который бы вам не позавидовал? Они душу дьяволу продадут, лишь бы к вашему положению на шаг приблизиться. Вы и сами это знаете. Да что деньги! Любой вельможа перед вами на задние лапки встанет, когда вы того захотите.

Брокар сделал недовольное движение губами и сухо произнес:

– Ну довольно болтать. Завтра утром появишься в магазине за полчаса до открытия. Полицейских расставишь, как я велел. Эссенцию распылишь в воздух за пару минут до того, как откроется дверь. Ты сделал, что я просил?

– Вы насчет букета? – уточнил Бурдаков.

– Да.

– Все готово.

– Что герцогиня?

– Докладывают, что будет с минуты на минуту.

– Хорошо. Ступай теперь.

– Слушаю, Генрих Афанасьевич! – Бурдаков собрался было идти, но вдруг остановился, немного помедлил, словно бы о чем-то размышляя, затем заговорил опять: – Между прочим, я тоже кое-что придумал.

– Ты это о чем? – глянул на него Генрих Афанасьевич.

– Помните, вы давеча сетовали, что русские барышни предпочитают вашим духам духи Пино и Любэна?

– Что ж тут удивительного, когда мои духи – русские, а те – французские?

– Обидно, однако же.

Да, ситуация была обидная. Упорство русских женщин злило Брокара, а когда он задумывался об этом, даже приводило в бешенство. Он был уверен, что его духи нисколько не уступают французским и даже превосходят их по качеству. Бьют по всем позициям, как сказал бы старик Равэ, царство ему небесное. Но такова уж сила традиции, что московские барышни, а вместе с ними и петербургские, активно покупая мыло и саше Брокара, в упор не замечали его первоклассных духов. Слава Тебе, Господи, мужья их не так глупы, потому хоть одеколоны расходятся «на ура». Но духи… Не помогают даже изысканные флаконы, сделанные из горного хрусталя.

Несколько лет ушло у Брокара на то, чтобы завоевать рынок и расширить дело. Спустя восемь лет после основания «заводика» Генрих Афанасьевич приобрел усадьбу в Серпуховской части, а затем и несколько соседних участков. «Заводик» превратился в настоящую фабрику. Молодой Брокар не гнушался никакой работой. Он появлялся в цехах раньше своих технологов, вникал в каждый нюанс производства, внимательно отслеживал новинки европейской парфюмерии. Однажды он положил перед Шарлоттой несколько кусков мыла и сказал:

– Мон шер, взгляни на эти предметы и выбери среди них лучший!

Шарлотта внимательно осмотрела благоухающие куски мыла, потерла их пальцами, понюхала, после чего выдвинула один из кусков вперед и уверенно сказала:

– Этот!

Брокар засмеялся и расцеловал жену.

– Мое мыло лучше европейских сортов! – объявил он. – И это только начало! Увидишь сама, скоро мои духи и одеколоны побьют французские!

Однако с духами по-прежнему не получалось.

– Ну что там у тебя? – спросил Брокар, недовольно поглядывая на Бурдакова.

– Идея простая, – ответил тот. – Послезавтра из Парижу должна прибыть партия духов Любэна.

– Ну.

– Вот я и говорю: хорошо бы нам взять французские духи и перелить в наши флаконы. А потом выставить на продажу и посмотреть, что будет.

Брокар нахмурился:

– Ты понимаешь, что предлагаешь? Это же подлог. Преступление.

Бурдаков махнул рукой:

– Да бросьте вы. Вы же сами мне внушали, что настоящий «афер» нельзя делать в белых перчатках. Ваши слова.

Генрих Афанасьевич посмотрел на беснующуюся внизу толпу и задумчиво потер ухоженными пальцами бугристый, высокий лоб.

– Идея хороша, – проговорил он наконец. – Много дерзости требует, но дерзости нам с тобой не занимать. Сам придумал или подсказал кто?

– Кто ж подскажет? – самодовольно отозвался Бурдаков. – Ясное дело, сам!

Брокар прищурил темные глаза:

– У тебя, кажется, скоро именины? Если дело выгорит, получишь от меня роскошный подарок.

Бурдаков усмехнулся в русую бороду.

– Спасибо, коли так, – сказал он. – Но я не из-за подарка. Я единственно, чтобы преданность вам мою доказать и делу нашему общему помочь.

– Ну так, так, – примирительно сказал Брокар. – Сегодня же обсужу эту мысль с женой.

– Гляди, гляди, сама княгиня Эдинбургская! – раздались крики внизу.

– Царская дочь!

По залу пробежал ропот. В павильон Брокара в окружении многочисленной свиты величественно вплыла герцогиня Эдинбургская Мария. Толпа почтительно расступилась. Светлое платье Марии имело фасон скромный, но изысканный. Дамы, делая книксен, провожали ее восхищенными взглядами. Герцогиня рассеянно кивала направо и налево.

«Ни дать, ни взять – звезда, спустившаяся с неба», – насмешливо подумал Бурдаков, смывая с губ извечную усмешку и делая приличествующее ситуации лицо.

Брокар вышел навстречу герцогине и поцеловал ей руку.

– Ваше высочество, я чрезвычайно рад, что вы откликнулись на мое предложение и посетили сей павильон! – спокойно произнес Брокар.

– Отчего же не посетить? – ответила герцогиня. – Говорят, что парфюмер вы замечательный.

Она лукаво прищурила глаза. Затем окинула взглядом душистый фонтан, и губы ее тронула улыбка.

– Забавно, – произнесла она. – Говорят также, что вы мастер делать разные фокусы и дарить экзотические подарки. Чем собираетесь удивить на этот раз?

– Ровным образом ничем, – ответил Брокар. – Если вы не против, я бы хотел преподнести вам букет цветов.

– И только? Ну слава богу. А я уж подумала – будете заставлять меня прыскаться вашими духами.

Брокар подал знак, и малый в щегольском костюме, расшаркиваясь и улыбаясь во весь рот, поднес ему небольшую корзинку цветов. Брокар взял у малого корзинку и протянул герцогине.

– Ваше высочество, вот цветы, о которых я говорил. Буду рад, если они вам понравятся!

Один из сопровождающих хотел было принять корзинку, но герцогиня отстранила его небрежным жестом и взяла корзинку сама.

– Замечательные цветы! А как пахнут! – Она вдохнула аромат цветов и слегка прикрыла глаза от удовольствия. – Как пахнут! – тихо повторила она. По телу герцогини пробежала легкая дрожь. Лицо ее покраснело, губы слегка приоткрылись. Мария вздохнула всею грудью и, благосклонно взглянув на Брокара, промолвила: – Право, господин Брокар, таких цветов нет даже в оранжерее моего мужа. Где вам удалось их раздобыть?

Брокар склонил голову в вежливом поклоне:

– Ваше высочество, я парфюмер. И в своей гордыне не стесняюсь иногда состязаться с самим Господом Богом. Я сделал эти цветы сам.

– То есть как сам?

– Они из воска, – сказал Брокар.

Свита герцогини ахнула.

– Постойте… Вы хотите сказать… – Мария внимательнее глянула на цветы. – Но ведь они совершенно неотличимы от настоящих. И запах! Как вам удалось передать все его оттенки? Я люблю цветы и готова была поклясться, что ароматы настоящие! Они просто вскружили мне голову!

«Еще бы не вскружили, – с усмешкой подумал стоявший поодаль Бурдаков. – Эссенция «Женская услада». Брокар над ней два месяца потел».

– Ароматы изготовлены в лаборатории по моим рецептам, – скромно ответил Брокар.

– Удивительно! – проговорила герцогиня. Лицо ее порозовело еще больше. – Непостижимо! Это просто чудо, господа! Ароматы и впрямь кружат голову! Возьмите их, пока я не лишилась чувств! – Она передала корзинку свите и вновь обратилась к Брокару: – И вы всю жизнь сочиняете ароматы?

– Да, ваше высочество, с юных лет, – вежливо ответил Брокар.

– И вам никогда не хотелось заняться чем-нибудь другим?

– Никогда. Обоняние – самое главное и самое сильное из чувств, которыми одарила нас природа.

Герцогиня улыбнулась:

– Значит, человеку без ароматов никак?

– Никак, ваше высочество. Человек, по моему скромному разумению, – это сумма запахов, которые он вдыхал, чувствовал, ощущал в течение жизни. И более ничего.

– Интересно. Не скажу, чтобы я была полностью согласна, но, по-моему, в ваших словах есть много справедливого. Думаю, мне нужно купить ваших духов и эссенций.

Брокар медленно поклонился.

«Обаял звезду, – восторженно подумал Бурдаков. – Ну теперь пойдет дело!»

2

Праздничный ужин в этот день готовился под непосредственным руководством госпожи Брокар. Луковый суп (Генрих Афанасьевич пристрастился к нему еще в пору юности и до сих пор любил) получился точно таким, каким его подают в парижском «Прокопе». Аромат руанской утки разносился по всему дому. Само собой, не обошлось без спаржи и выписанных из Парижа артишоков. А на десерт было подано любимое Брокаром пирожное, доставленное из кондитерской Бартельса, что на Чистых прудах.

Генрих Афанасьевич, хоть и был француз, а сухие вина и коньяки не жаловал, предпочитая им крепкие крымские портвейны или водку. За ужином он обычно пил и то, и другое, начиная ужин портвейном и заканчивая водкой.

Поедая руанскую утку, Генрих Афанасьевич подробно рассказал жене о выставке, не упустив ни одной мельчайшей подробности. Шарлотта слушала с наряженным вниманием, изредка задавая дельные и лаконичные вопросы.

«Ай да жена у меня, – с удовольствием думал Брокар. – Знает дело лучше самого распрекрасного управляющего. Кабы ей мой нос, я бы ей и совсем не нужен был».

Брокар невольно представил свой мясистый нос на худощавом, милом личике жены и улыбнулся.

– Чему ты улыбаешься? – поинтересовалась Шарлотта.

– Так, ничему. Уж больно утка хороша.

– Ну так и ешь, пока свежа, – сказала жена и тоже улыбнулась.

Когда рассказ о выставке бы закончен, Генрих Афанасьевич, отвлеченно постукивая ножом и вилкой о тарелку, внезапно и как бы невзначай произнес:

– Душа моя, тут Алеша Бурдаков высказал одну прелюбопытную идею.

Шарлотта поморщилась, словно муж заговорил о чем-то неприличном, и неприязненно произнесла:

– Мон шер, ты же знаешь, как я отношусь к этому Калибану.

– Что делать, Ариэль у меня лишь один, и это – ты, – с улыбкой сказал Брокар. – К тому же он давно уже не Калибан.

– Ну да. Ты его выдрессировал и научил ходить на задних лапах. Но этого мало, чтобы превратить дикаря в джентльмена. В душе он все равно людоед и сожрет тебя при первой же возможности.

Генрих Афанасьевич вскинул густые брови:

– Меня?

– Ты видишь только то, что хочешь видеть. С виду он свеж и румян, но сердцевина у него гнилая. Не сомневаюсь, что этот дьявол предложил тебе совершить какую-нибудь гадость.

Брокар добродушно рассмеялся:

– Ангел мой, с тобой решительно невозможно говорить. Ты знаешь наперед все, что я собираюсь сказать.

– Я просто знаю Бурдакова, – возразила Шарлотта. – Ну да бог с ним. Что за дело он предложил?

– Дело простое. Нужно перелить духи Любэна в наши флаконы и пустить их на продажу. А потом, когда разразится скандал, открыть людям правду.

Шарлотта замерла с открытым ртом. Затем, справившись с изумлением, охнула:

– Господи боже мой! И это ты называешь хорошей идеей?

– Отвлекись на минуту от своей ненависти к Бурдакову и оцени все здраво, – сказал Брокар. – Мы запустим поддельного «Брокара» в продажу, а после, когда пойдут жалобы на низкое качество – а они обязательно пойдут, – объявим через газеты о подвохе. То-то удивятся московские барышни и их супруги, когда поймут, что оказались в дураках. Они на собственной шкуре убедятся, что наши духи ничем не хуже французских!

Шарлотта, однако, не разделяла оптимизма мужа. Она прищурила карие глаза и сказала:

– А что, если не получится? Что, если клиенты заметят подвох?

– Тогда я публично объявлю себя дешевым мыловаром и перестану выпускать духи, – сухо произнес Генрих Афанасьевич. – Но этого не произойдет. Мои духи не хуже любэновских, а лучше, и ты об этом знаешь.

Шарлотта надолго задумалась.

– А как же нравственная сторона дела? – сказала она наконец.

Брокар скептически скривил лицо:

– Нравственность – приятная штука, но пользы она не приносит. Нужно действовать. Сейчас или никогда. Если мы не докажем свою правоту, нам придется свернуть производство духов. Я пойду на все, лишь бы этого не случилось, – добавил он, промакивая губы салфеткой. Затем воззрился на жену и прямо спросил: – Ты со мной или нет?

Шарлотта вздохнула. Она по собственному опыту знала, что если уж ее мужу что-то втемяшилось в голову, то переубедить его невозможно. К тому же… идея и впрямь была неплоха. И как только она пришла в калибанскую голову Бурдакова?

– Ну? Так что ты ответишь? – повторил Брокар.

– А что я могу ответить? Ну, конечно, я с тобой.

– В таком случае – решено, – сказал Брокар и тряхнул головой, как бы ставя окончательную точку в разговоре.

3

Молодой художник Николай Струйников существовал жизнью тихой и неприметной. Подобно гоголевскому Чарткову, он жил одиноко в холодной, темной комнате с низким потолком, которую почти никогда не называл «мастерской», а все больше «моей пещерой». Правда, краски ему в последнее время – по причине полного безденежья – приходилось растирать самому. Равно как и выметать мусор из мастерской.

Дом у Калужских ворот, в котором находилась комната Струйникова, принадлежал художнику Грибкову и был населен по преимуществу беднотой, которая платила хозяину дома за проживание от раза к разу или не платила вовсе. Сам Струйников расплачивался с Грибковым тем, что изредка помогал ему в мастерской – грунтовал холсты, красил фон и делал прочую работу.

Часто, лежа на продавленном диване, основную фактуру которого составляли торчащие из боков ржавые пружины, Струйников размышлял о нелегкой судьбе художника, ощущающего в себе талант и способность к большим делам. «Большими делами» молодой художник называл свершения, далекие от меркантильных интересов времени и имеющие непосредственное отношение к душе. На сытый желудок думать об этом было легко и приятно. Перед внутренним взором Струйникова рисовался широкий, блистающий путь, ведущий к вершине какой-то горы, похожей на греческий Олимп или японскую Фудзияму. Вершина горы, как и полагается, была окутана сияющими облаками.

Однако, когда желудок Струйникова был пуст, светлый путь никак не хотел вырисовываться, сколько художник ни напрягал воображение. Представлялась все больше темная, извилистая, узкая дорожка, изрытая ямами и поросшая жесткой, колючей травой.

– Надо терпеть, – говорил себе тогда Струйников. – А что желудок пуст, так что ж. Дрянь все это, вот что. Великие картины пишутся духом, а не желудком.

Получив от Брокара письмо с приглашением, он воспрял духом. Вся Москва знала, что Брокар богат и что с некоторых пор он, с подачи друзей-коллекционеров, стал поощрять искусство.

«Интересно, чего он от меня хочет? – думал Струйников, лежа на продавленном диване. – Впрочем, неважно. Главное, чтобы заплатил побольше. А этот заплатит. Видит бог, заплатит!»

Перед тем как направиться к Брокару, Струйников вымыл голову, подстриг ножницами бородку и взял у Грибкова напрокат приличный костюм.

В доме Брокаров его встретил не сам хозяин, а его жена – высокая, стройная женщина лет сорока по имени Шарлотта Андреевна. У нее было симпатичное лицо, внимательные глаза и очаровательная манера улыбаться одними кончиками губ – кротко, мягко и душевно.

– Посидите немного здесь, – сказала Шарлотта Андреевна художнику, усадив его на диван. – Муж мой скоро освободится и примет вас.

Сама она села в кресло напротив.

– Хотите чего-нибудь? Кофе, чаю, бренди?

– Нет, благодарю, – ответил Струйников и достал из кармана серебряные часы, которые он так же, как и костюм, позаимствовал у добродушного Грибкова.

– Вы торопитесь? – поинтересовалась госпожа Брокар.

Струйников спрятал часы в карман и покачал головой:

– Нет, нисколько. Разрешите поинтересоваться, какого рода заказ хочет сделать мне господин Брокар?

– Точно не знаю, – ответила Шарлотта Андреевна. – Но полагаю, что дело связано с реставрацией картин. Генрих Афанасьевич занялся коллекционированием недавно, но у него внушительное собрание. Особенно он жалует фламандское искусство.

– Стало быть, он поклонник живописи?

Госпожа Брокар улыбнулась:

– Теперь да. Боюсь, поначалу это было просто модным увлечением. Ну и выгодным вложением средств, конечно. Но теперь это переросло в нечто большее. Живопись захватила моего мужа. Он даже подумывал взять несколько уроков рисования. Но, увы, недостаток времени не позволяет этого сделать.

– Мое имя пока не слишком известно, – деловито и вежливо сказал Струйников. – Не знаю, захочет ли господин Брокар поручить мне столь важную работу.

– Не волнуйтесь, – с приветливой улыбкой ответила хозяйка. – Я видела ваши работы и описала их мужу в самых ярких красках. Он обязательно сделает вам заказ.

– Было бы неплохо, – вымолвил художник.

Не зная, как продолжить разговор, он взял со столика томик Вяземского и рассеянно его полистал. Шарлотта улыбнулась и тихо произнесла:

Ты светлая звезда таинственного мира,

Когда я возношусь из тесноты земной,

Где ждет меня тобой настроенная лира,

Где ждут меня мечты, согретые тобой…

Вам нравятся стихи?

– Не очень, – ответил Струйников.

– Жаль.

Она замолчала. Молчал и художник.

– Вы, должно быть, стеснены в средствах? – поинтересовалась вдруг Шарлотта. – Я могу дать вам в долг, если вы хотите.

– Благодарю вас, но я не принимаю материальной помощи от женщин, – с достоинством ответил Струйников.

Это был произнесено с таким юношеским апломбом, что Шарлотта невольно усмехнулась:

– Вы мне напоминаете моего мужа, такого, каким он был двадцать лет назад, – сказала она. – Такой же яростный и гордый. С тех пор он сильно переменился.

– Да, я слышал, что деньги портят людей, – сказал Струйников.

– Не столько деньги, сколько время, которое человек тратит на их добывание. Это самые подлые часы в жизни человека, и они не проходят даром для души. Вы согласны?

– Спорный вопрос, – ответил Струйников. – Я думаю, бывают исключения. Например, ваш муж. Он создает симфонии из ароматов и при этом неплохо на них зарабатывает.

– Да, вы правы. Ему повезло. Подойдите-ка сюда! – с улыбкой позвала Шарлотта.

– Зачем?

– Подойдите, не бойтесь. Я хочу вам погадать.

– А вы разве умеете? – с сомнением в голосе спросил художник.

– Да. Когда-то я научилась этому искусству у одной цыганки.

Художник встал с дивана и подошел к Шарлотте. Протянул руку. Шарлотта задумчиво изучила его ладонь.

– Вас ждет большая слава и несчастливая судьба, – сказала она, глянув на юношу снизу вверх. – У вас будет много денег, поклонников, женщин… Вы сейчас молоды и красивы, и вы пронесете вашу красоту сквозь года, до самых преклонных лет.

Художник хотел убрать ладонь, но Шарлотта удержала ее в своей руке. Художник обратил внимание на то, какая изящная и узкая у нее кисть. А кожа чистая и светлая, как у молодой девушки. Эта женщина прекрасно выглядела для своих лет. Пожалуй, даже лучше, чем иные молодые.

– Почему вы так смотрите на меня? – с озорной полуулыбкой спросила Шарлотта Андреевна.

– Так, – сказал художник. – У вас очень выразительное лицо. С вас можно было бы писать Клеопатру или Федру.

– Вы находите? Но Клеопатра была моложе меня.

– Какая разница? Человека красит не возраст, а свет души, который струится через его внешность.

Шарлотта удивленно на него посмотрела.

– Как вы точно это сказали.

За спиной у художника послышался сдержанный кашель.

– А, Генрих! – воскликнула Шарлотта, приветствуя бесшумно вошедшего мужа.

Брокар посмотрел на ее руку, до сих пор удерживающую ладонь юноши. Шарлотта быстро выпустила ладонь, и художник машинальным жестом убрал ее за спину, слово прятал следы преступления. Брокар нахмурил кустистые черные брови.

– Это тот самый господин Струйников, про которого я тебе говорила! – громко объявила Шарлотта.

Брокар смерил молодого человека угрюмым взглядом.

– Так вы, стало быть, художник? – сухо поинтересовался он.

– Да, – ответил тот.

– И способный?

– Полагаю, да.

– Что ж, это легко проверить. Пойдемте со мной.

Брокар повернулся и, не говоря более ни слова, пошел в кабинет. Художник, секунду поколебавшись, двинулся за ним. В дверях он на мгновение замер, бросил на Шарлотту быстрый взгляд и вежливо ей поклонился. Шарлотта улыбнулась и ответила ему таким же поклоном.

Оставшись одна, Шарлотта стала размышлять.

«Что бы такое значил этот его взгляд? – думала она. – И почему он сморозил эту глупость про Клеопатру? Неужели я и в самом деле ему понравилась?»

Шарлотта повернула голову и посмотрела на свое отражение в венецианском зеркале, висящем на стене.

«Да, неплоха. Фигура, кожа. Я действительно хороша для своих лет. И все это благодаря кремам и эссенциям Генриха. Он у меня и впрямь волшебник. Но этот юноша… Ах, этот юноша!»

Воображение Шарлотты стало рисовать ей картины, от которых она смутилась и покраснела. Шарлотта фыркнула и наморщила нос.

– Вот еще что выдумала, старая коза! – насмешливо сказала она своему отражению. Затем усмехнулась и неожиданно добавила: – А впрочем… не такая уж и старая. Даже вовсе и не старая!

Румянец еще ярче заиграл на ее щеках. Она показала своему отражению язык и засмеялась.

4

Брокар сидел в кресле за столом, а молодой художник – на стуле, прямо перед ним.

– Господин Струйников, я где-нибудь мог видеть ваши работы? – поинтересовался Брокар.

– Вряд ли, – ответил художник. – Я нигде не выставляюсь. Разве только в моей мастерской, но вы там не были.

– Да, вы правы. Я не путешествую по мастерским художников. У вас, однако, прекрасные рекомендации. Квитковский рассказывал мне об вас много хорошего. Обозвал вас вторым Рафаэлем Санти.

– Михаил Константинович склонен к сильным сравнениям, – заметил Струйников.

Брокар усмехнулся:

– Ваша скромность делает вам честь.

– А кто сказал, что я скромен? – возразил Струйников. – Возможно, моя кисть сильнее кисти Рафаэля, только критики покамест этого не разглядели.

– Что ж, бывает и такое, – согласился Брокар. – Мне, по крайней мере, ваши чувства знакомы. Мы ведь с вами, в некотором роде, коллеги. Оба занимаемся искусством. Между прочим, я ставлю искусство изготовления ароматов на одну ступень с живописью, литературой и музыкой. Аромат – такой же способ воздействия на человеческую душу, как цвет, звук или объем. Только более сильный и могущественный.

– Я никогда не рассматривал запахи под этим углом, – сказал художник. – Однако склонен вам верить. Если вы правы, то и в вашей душе, как в душе любого художника, борются искусство и ремесло. И по тому, что вы разбогатели, я склонен предположить, что ремесло одержало решительную победу над искусством.

При этих словах по лицу Брокара пробежала тень.

– Оставим это и поговорим о деле, – сухо сказал парфюмер. – Вы знаете, какую работу я хочу вам предложить?

– Нет.

Брокар взял со стеллажа небольшую картину и поставил ее на стол – лицевой стороной к Струйникову.

– Взгляните на это, – сказал он.

Глаза художника расширились.

– Это… оригинал? – спросил он прерывающимся голосом.

– Да. Все картины, какие вы видите в этом доме, оригиналы. Что вы скажете?

– Она… прекрасна. Похоже на манеру Ван Эйка.

– Это один из его учеников.

– Просто совершенство! – не сдержался Стуйников.

– Совершенство? – Брокар повернул картину к себе и нахмурился. – Вот тут мы с вами расходимся. По моему твердому убеждению, наш мир далек от совершенства. Господь Бог бросил работу, не закончив. Доделывать ее он предоставил нам. Разве не этим занимаются художники?

– Может быть, – ответил Струйников, не понимая, куда клонит Брокар.

– Работа Бога несовершенна, – повторил Брокар. – Что уж говорить о художниках, даже таких великих, как Рембрандт иди Рафаэль. Им тоже порой не хватало вкуса и выдержки, чтобы довести работу до ума. Собственно, за этим я вас и позвал.

Художник выглядел растерянным.

– Я что-то не понимаю… – произнес он.

– Что же тут непонятного? Время не пощадило картины старых мастеров. Многие из них почти уничтожены. Мне нужен человек, который улучшал бы их.

– Так вам нужен реставратор?

Брокар кивнул:

– Да. И не только. Возьмите, к примеру, это полотно. Видите молящуюся девочку? Ее поза прекрасна. Фигура полна смирения и одухотворенности. Но рядом скачет идиотская белая собачка. Полагаю, она не входила в замысел художника и он вынужден был нарисовать ее, чтобы угодить заказчику. Или вот это тусклое окно с закрашенными стеклами. Оно здесь совершенно неуместно. Оно не участвует в игре света и мешает композиции.

– Возможно, вы правы, – задумчиво проговорил Струйников, разглядывая картину.

– Если бы можно было убрать это окно и замазать собачку, картина только выиграла бы. Вы не находите?

– Вполне может быть, – согласился художник. – Но, к счастью, мы не можем править картины старых мастеров, какими бы неудачными они нам порой ни казались.

– Не можем? Почему?

– Как почему? – изумился художник. – Да потому что это не принято.

– Кем не принято?

– Человечеством. В конце концов, это сродни… святотатству.

– Но ведь вы только что признали, что работа Бога несовершенна, и сочли возможным исправлять ее. А теперь объявляете вмешательство в дело рук человеческих святотатством. Нет ли здесь противоречия?

– Вы меня совсем запутали, – растерянно ответил Струйников. – Я не философ и не склонен к теоретическим рассуждениям. Я художник, человек действия.

– Отлично! – кивнул Брокар. – Вот я и предлагаю вам действовать. Мне нужно, чтобы вы превратили эту картину в совершенство. Отреставрируйте ее, а заодно замажьте собачку и окно.

Молодой художник открыл рот от удивления.

– Вы это серьезно? – проговорил он, не веря собственным ушам.

– Абсолютно, – сказал Брокар.

Струйников некоторое время молчал, собираясь с мыслями, затем сказал решительно и твердо:

– Вы странный человек, господин Брокар. Но я не намерен потакать вашим странностям. Подумайте сами, что было бы, если бы профаны стали вмешиваться в вашу работу и исправлять созданные вами запахи? Если бы они стали смешивать ваши одеколоны с коровьей мочой?

– Главное, чтоб они платили деньги. А там – пусть смешивают, с чем хотят, – ответил Брокар.

Молодой художник усмехнулся.

– Теперь я понял, – сказал он. – Вы хотите исправлять картины на том лишь основании, что вы заплатили за них деньги и стали единовластным их владельцем.

– Именно так. Хозяин – барин, как говорят на Руси.

Струйников покачал головой:

– Вот уж нет. Коверкайте картины, как хотите, но я вам в этом не помощник. На этом разрешите откланяться.

Художник встал со стула, повернулся и решительно направился к двери.

– Триста рублей, – негромко произнес Брокар. – Я заплачу вам триста рублей, если вы справитесь.

Художник невольно замедлил шаг.

– Это немалые деньги, если учесть, что сама картина досталась мне за полторы тысячи, – продолжил Брокар. – А работы всего-то на неделю. Подумайте! Разве вам не нужны деньги?

Струйников повернулся к Брокару и гордо проговорил:

– Вы правы, деньги мне нужны. Но я не намерен зарабатывать их таким способом, господин Брокар. Если захотите, чтобы я написал ваш портрет или портрет вашей супруги, я к вашим услугам. А теперь прощайте!

Он насмешливо поклонился Брокару и, гордо подняв голову, вышел из кабинета.

5

Бурдаков собрал со стола просмотренные Брокаром бумаги и убрал их в папку. Затем сказал, как-то странно улыбаясь:

– Генрих Афанасьевич, говорят, ваша жена ездила к Струйникову в мастерскую?

– Она выбирала картины для гостиной, – ответил Брокар, просматривая очередную бумагу.

– Ну да, ну да, – покивал головой Бурдаков. – Где ж их еще выбирать, как не в мастерской художника.

Брокар оторвался от отчета и посмотрел на Бурдакова.

– Ты, кажется, на что-то намекаешь? – спросил он.

– Я? Да господь с вами, Генрих Афанасьевич! Просто я с детства напуган художниками.

«Как? И ты тоже?» – хотел было воскликнуть Брокар, но сдержался.

– Мне тогда годочка четыре было, не больше, – продолжил Бурдаков. – К нам в село два художника приехали. Поставили мольберты перед церквушкой и давай рисовать. Черточка за черточкой, пятнышко за пятнышком. Вот смотрю я – чем больше у них церкви на холстах, тем меньше ее в жизни. А когда до конца дорисовали, она совсем исчезла.

– Как это «исчезла»? – не понял Брокар.

– А так. Не стало ее, и делу конец. А потом они меня рисовать задумали. Мать было согласилась, а я в крик. «Не хочу, – кричу, – из миру исчезать!» Насилу меня мать успокоила. Такие дела. Это я только потом, спустя годы, узнал, что на церковь туман опустился. А тогда подумал, что все, что художники рисуют, из мира исчезает. Ну словно бы они все это забирают и на бумаге или холсте с собой увозят. Думал, и меня увезут, – с ухмылкой закончил рассказал Бурдаков.

– Какое это имеет отношение к Шарлотте? – сухо спросил Генрих Афанасьевич.

– Никакого, – спокойно и серьезно ответил Бурдаков. – Совершенно никакого. Сам не знаю, чего это я про художников тех вспомнил и к разговору их прилепил.

– Болтун ты, Алексей, вот и все дела.

– Правда ваша. Как есть болтун!

Больше Бурдаков не говорил о художнике ни слова. Однако зерно сомнения, посеянное в душу Брокара Бурдаковым, легло на благодатную почву и вскоре дало свои плоды.

Вместо того чтобы сидеть над пробирками и ретортами, Генрих Афанасьевич до самого вечера, расхаживал по лаборатории, ероша черную бороду и хмуря косматые брови.

– Чепуха какая-то, – бормотал он себе под нос. – Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Шарлотта любит меня. А я – ее. У нас замечательный брак и замечательные дети.

Но как это часто бывает, чем больше Генрих Афанасьевич уверял себя в этом, тем гуще делалась тень сомнения, закравшаяся в его душу. Вдруг ему стали припоминаться какие-то мелкие детали, на которые он прежде не обращал внимания. Рассеянный взгляд Шарлотты, брошенный как бы мимо него. Порванная нитка в ее ловких пальцах. Холодноватый тон, которым она пожелала ему вчера покойной ночи…

Вконец утомившись от хождения, Брокар прилег на старенькое сомье, стоявшее в углу лаборатории. Парфюмер по вечерам часто отдыхал там, делая перерыв в напряженной работе. Матрац был неудобный и продавленный, однако Брокар этого не замечал. Он размышлял. О себе, о Шарлотте. Сам не заметил, как от размышлений перешел к воспоминаниям…

Перед внутренним взором Брокара Шарлотта предстала такой, какой она была двадцать с чем-то лет назад, – молодая, пышноволосая, задорная. Тогда у нее была премилая привычка – запрокидывать назад голову и смеяться, сверкая белоснежными зубами. Как будто колокольчик звенит. Вслед за тем в памяти стали всплывать картины из детства.

В Париже раннее утро, моросит мелкий дождь. Мать Генриха – невысокая, полная женщина в старом «импермеабле», с черным зонтиком над головой, семенит, топая башмачками, через площадь Мюэтт, держа Генриха за руку. Путь ведет к кондитерской, витрина которой, освещенная белой лампой, виднеется издали. Ловя трепещущими ноздрями запах сдобы и фруктовой карамели, предчувствуя наслаждение всем своим маленьким тельцем, Генрих почти бежит, но мать идет так быстро, что он за ней едва поспевает.

Вот они заходят в кондитерскую. Продавщица в белом кружевном фартучке здоровается с матерью и весело подмигивает Генриху.

– Как всегда, меренги? – спрашивает она Генриха.

Генрих улыбается и кивает.

– Сколько вам? – Этот вопрос продавщица задает уже матери.

– Полдюжины, – отвечает мать.

– Вам повезло, мадам, осталось как раз полдюжины.

Продавщица цепляет серебряными щипцами великолепные меренги со взбитыми сливками, от одного вида которых у Генриха текут слюнки, и перекладывает их в картонную коробку. Генрих пододвигается к коробке вплотную, почти утыкаясь в нее носом, и, блаженно прикрыв глаза, начинает нюхать. Продавщица замечает это и со смехом говорит:

– Мадам, ваш малыш – настоящий сладострастник! Ваше счастье, что за запахи не берут денег!

– О да, мадемуазель! – с улыбкой отвечает мать.

Мать достает кошелек, чтобы отсчитать деньги, но тут дверной колокольчик снова звякает, и на витрину падает чья-то черная тень. Рука, одетая в черную перчатку, тянется к коробке.

– Это последние, – говорит продавщица.

Черная рука забирает коробку с прилавка. Генрих испуганно смотрит на человека, лишившего его блаженства, но человек так высок, что Генрих не видит его лица. Оно уходит в вышину и, подобно вершине горы, теряется в клубах дыма, который валит из топорщащейся над гладко выбритым подбородком курительной трубки. Человек сует коробку под мышку, швыряет на прилавок несколько монеток, поворачивается и уходит.

– Мама, он забрал наше пирожное! – кричит Генрих.

– Мадемуазель, вы должны объясниться, – сурово говорит мать. – Это было наше пирожное.

– Вы не успели за него заплатить, – отвечает продавщица. – А этот мсье – наш лучший клиент. Это знаменитый художник, мсье Энгр! Поверьте, мадам, когда-нибудь мы с вами будем рассказывать внукам, что видели его своими глазами.

Мать дергает Генриха за руку.

– Идем, Генрих! Ноги моей больше не будет в этой кондитерской!

– О, мадам, для нас это будет тяжелейшей утратой! – воркует им вслед продавщица. Потом она начинает смеяться. Смех звучит все сильнее и звонче… Он превращается в какое-то бульканье, а затем и вовсе в неприятнейший стук…

– Что, Генрих Афанасьевич, никак задремали?

Брокар уселся на сомье и ошалело посмотрел на русобородое лицо.

– Что? Что такое?

– Ничего. Я не знал, что вы спите, иначе не стал бы врываться.

– А, это ты, Алексей. Все в порядке. – Брокар с силой потер ладонями щеки, приходя в себя.

– Я что говорю… – вновь обратился к нему Бурдаков. – С полчаса назад ходил пообедать в трактир и видел, как мадам Шарлотта возвращалась в карете домой. Я только в трактире вспомнил, что она больна. Вот и забеспокоился. Думаю, может, к доктору ездила?

– Может, и к доктору, – сказал Брокар. – Тебе какое дело?

– Да мне-то никакого. Просто обидно, когда мастера меняют на подмастерье.

Брокар уставился на него черными глазами:

– Что? Ты это о чем?

– Полно, Генрих Афанасьевич. Сами ведь понимаете. Нешто стала бы Шарлотта Андреевна к этому оборванцу ездить, кабы не сердечная привязанность?

Брокар сдвинул брови и грозно пророкотал:

– Слишком много себе дозволяешь.

– Я-то дозволю – не беда, – мягко ответил Бурдаков. – А вот если кто другой дозволит… Что, если я прав? Нет, оно, конечно, в Древнем Риме вестников, несущих дурные вести, убивали. Но мы-то с вами в цивилизованной России проживаем. На дворе девятнадцатый век, век разума и здравого скептицизма.

Брокар некоторое время сидел молча, собирая разбегающиеся мысли, затем пристально посмотрел на Бурдакова и холодно сказал:

– Что же ты предлагаешь мне делать?

– Действовать! – отвечал Бурдаков.

Генрих Афанасьевич усмехнулся:

– Наточить топор и отправиться на охоту?

– Ну что за нездоровые у вас фантазии, – поморщился Бурдаков. – Ваша сила в вашем даре. Художник очаровал Шарлотту Андреевну своими картинками, а вы очаруйте своими. Употребите свой дар! Помните, как двадцать лет назад тенорка того уделали? Повторите этот фокус!

Брокар нахмурился и медленно проговорил:

– Уйди с моих глаз, Алексей.

– Да уж и сам собирался. Работы непочатый край, рассиживаться некогда. А все-таки над словами моими подумайте. Я, чай, вам не враг.

– Выйди вон! – рявкнул Брокар, не в силах больше сдерживать гнев.

– Уже, – улыбнулся Бурдаков, поклонился и в мгновение ока выскочил за дверь, оставив Брокара одного.

Сперва Генрих Афанасьевич не чувствовал ничего, кроме возмущения и злобы, но после, когда душевное волнение немного улеглось, крепко призадумался. Он до сих пор любил Шарлотту, и любовь его нисколько не угасла за двадцать лет брака. Любил ее лицо, ее руки, ее голос. Потерять все это? Вновь остаться одному пред лицом холодного мира? О нет! Это никак невозможно.

Генрих Афанасьевич почувствовал вдруг такую бешеную тоску, что вскочил на ноги и принялся расхаживать по лаборатории. Лицо его побледнело, на лбу заблестели капельки пота.

«Годы берут свое, скоро я стану стариком, – размышлял он как бы в горячке. – Отвратительным морщинистым стариком, вялым, растолстевшим. Я уже и сейчас не похож на того человека, которого она когда-то полюбила. Скоро талант мой окончательно иссякнет, и я стану совсем беспомощен… Что же делать?»

Брокар остановился посреди лаборатории и бросил взгляд на нетопленый камин, возле которого валялись потемневшие от копоти щипцы. Он снова вспомнил площадь Мюэтт, продавщицу в кружевном переднике, украшенные сливками меренги, смущенную мать и художника, неотвратимо, подобно каменному рыцарю из поэмы Пушкина, вошедшего в кондитерскую лавку и похитившего мечту маленького Генриха.

«Бурдаков прав – надо действовать! – подумал Брокар. – Но как? «Употребить дар» – так он сказал. Дар, дар, дар… Опять этот дар. Господи, а есть ли он у меня? Когда-то и в самом деле, был, но теперь… – Генрих Афанасьевич взъерошил ладонью волосы и усмехнулся. – Однако тут дело посерьезней, и букетиком фиалок не обойдешься. Надобно вновь возбудить в Шарлотте любовь. Пылкую, юношескую – сродни огненной страсти, а не ровной и отвратительной по своей сути старческой привязанности, за которой не стоит ничего, кроме многолетней привычки».

По мере размышлений лицо Брокара делалось все бледнее. Не без волнения вспомнил он свои юношеские мысли о тайнах хода времени и о поисках способа его обмануть. Сколько воды утекло с тех пор. На что же ушли годы? Бизнес, погоня за достатком, изобретение способов околпачить людей, запуск в оборот законных и незаконных средств. И все это с единственной целью – извлечь прибыль. А где же величие идеи, глубина замысла? Куда все подевалось? Выветрилось из сердца душным ветром бытия? Тем самым ветром, который выдувает из души последние остатки свежести и покрывает ее ржавой пылью повседневности?

Генрих Афанасьевич обернулся. За его спиной располагались стеллажи, туго набитые книгами, а чуть левее – шведское бюро с задвигающейся деревянной шторкой. Брокар подошел к бюро. Минут пять парфюмер рылся в его закоулках, пока не извлек на свет божий четыре потрепанные тетради. С ними он вернулся за стол.

Брокар положил тетради на стол, пригладил ладонью растрепанные волосы, как бы для того, чтобы успокоить расшалившиеся нервы, затем раскрыл первую тетрадь и прочел:

«…Времени не существует. Время – это моя мысль о себе и окружающем мире. Вместилище времени есть сам человек, он и есть – время. Задача в том, чтобы суметь уместить всю прожитую жизнь в одно мгновение. Память этого не сумеет, сколь ни пыжься. А вот запах… Он всколыхнет черный омут души, и все мертвецы мгновенно всплывут на поверхность и оборотятся живыми людьми. И все это случится в одно лишь мгновение, пока нос чувствует запах. Запах вечности, удерживающий разбегающиеся минуты и годы, – вот какой запах необходимо создать! Запах, останавливающий время и превращающий его в вечность. Идеальный запах! Запах Бога!»

От нахлынувших воспоминаний у Брокара закружилась голова. Генрих Афанасьевич принялся тщательно просматривать тетради. Листочки, несмотря на прошедшие годы, были в идеальном состоянии.

– А ведь тут полно здравых мыслей, – задумчиво бормотал Брокар себе под нос. – И каких! Вот тут, например, до искомого результата не хватает всего нескольких шагов – теперь я это отлично вижу. Как же я мог бросить работу на самом интересном месте? Деньгами соблазнился! Прибылью! Ох, дурак!

Чем дальше Генрих Афанасьевич продвигался в изучении старых тетрадей, тем больше его охватывало творческое возбуждение. Полузабытые мысли и идеи вновь зароились в его голове. Ему захотелось продолжить работу сейчас же, немедленно, не откладывая ее на завтра или послезавтра.

Брокар посмотрел на часы. Они показывали девять часов вечера. Время позднее даже для него. Шарлотта небось места себе не находит. Ничего, подождет.

Брокар снова уткнулся в тетрадь.

«Запах герани улучшает остроту слуха, – читал он. – Запах жасмина и бергамота в сочетании с розовым маслом стимулируют работу ума. Смесь йода и соли, то, из чего по преимуществу состоит морской запах, снимает нервное напряжение, способствует дружелюбию, но вместе с тем обостряет эмоциональное внимание. Запах розы улучшает кровообращение, освежает кровь и лечит легкие недомогания. Сирень, в густом ее насыщении, провоцирует мигрени…»

Записи захватывали Брокара все больше и больше. Роза… Жимолость… Пачули… Дым жженых сухих трав… Морские водоросли… Хвоя… Пот юной девицы… Пчелиный воск… Формулы, дозы, замечания по смешению эссенций… Сколько работы проделано, уму непостижимо! И все это за каких-нибудь пять-шесть лет, пока заботы о предприятии не захватили его целиком и полностью.

Чем дольше Брокар читал и вспоминал, тем более уверялся – запах, дающий людям счастье, а тому, от кого он исходит, – бесконечную власть над людьми, возможен. И не только возможен, но и необходим.

Генрих Афанасьевич заканчивал читать третью из четырех тетрадей, когда в дверь постучали.

– Entrer![11] – крикнул Брокар, не отрываясь от записей.

Дверь скрипнула, и в лабораторию вошел Бурдаков. Несмотря на поздний час, вид он имел свежий и бодрый. Русая борода аккуратно причесана. На пальцах поблескивают перстни, на животе, туго обтянутом шелковой жилеткой, – массивная золотая цепь. Ни дать ни взять – образец респектабельности и довольства, сошедший с обложки «Русского коммерсанта».

– Так и знал, что застану вас здесь, – сказал Бурдаков. – Засиделись вы, однако, сегодня.

– Чего тебе? – грубовато спросил Брокар, недовольный тем, что его оторвали от работы.

– С таможни пришла партия духов Любэна, – сообщил Бурдаков каким-то странным театральным голосом. Затем для чего-то оглянулся и, понизив голос почти до шепота, прибавил: – Прикажете начинать?

– Чего начинать? – не понял Брокар.

Бурдаков удивленно приподнял белесые брови. Затем скользнул внимательным взглядом по раскрытым тетрадям и понимающе ухмыльнулся:

– Я о нашем дельце. Пустые флаконы с нашим фирменным оттиском уже подготовлены. Прикажете приступить к работе?

Генрих Афанасьевич потер пальцами глаза, словно приходил в себя после тяжелого сна.

– Так ты о подмене флаконов? – сообразил он, наконец.

– Ну да, – кивнул Бурдаков. – О чем же еще? Так действовать или как?

Брокар на несколько мгновений задумался, затем вздохнул и хрипло произнес:

– Пан или пропал… Действуй. Действуй, черная душа! – И подтвердил свои слова взмахом руки, словно бы говорившим: «Э, гори оно все синим пламенем!»

Бурдаков поклонился, ухмыльнулся, повернулся на каблуках и вышел из лаборатории, сияющий и довольный, словно Мефистофель, получивший от Фауста новое задание. А Генрих Афанасьевич вновь погрузился в изучение своих тетрадей. На губах великого парфюмера застыла странная полуулыбка – в эти минуты мысли его были так же далеки от аферы с подменой флаконов, как Луна от Земли. Брокар не предполагал да и не мог предположить, какие грандиозные изменения привнесут в его жизнь события минувшего дня.

Глава 6

…И, выходит, убийца не внутри такого круга, но за его пределами. Что он из тех, которых не подозреваешь? Иначе говоря, убийца – тот, кто не имеет повода к убийству?

И. А. Бродский.

«Посвящается Ялте»

1

Было почти девять вечера. За темным окном лил дождь. Джазовые переборы электрооргана Джимми Смита мягко ложились на звуки ливня. Глеб сидел за столом с дымящейся сигаретой во рту и раскладывал пасьянс. Время от времени он щурился от дыма, вынимал сигарету изо рта, и тогда карта застывала в руке, а он окидывал взглядом ряды шестерок, дам и королей. Потом, усмехнувшись, клал карту в нужный ряд и лишь затем стряхивал с сигареты пепел, не глядя и часто попадая мимо пепельницы.

Музыка, которую он выбрал для этого вечера, давно вышла из моды, ее не исполняли даже на джазовых вечеринках. Слушая тихую, лягушачью трескотню электрооргана, Глеб чувствовал себя героем какого-то старого черно-белого фильма производства студии «Gaumont». Может быть, Жаном Габеном? Или Бельмондо? Но уж точно не Аленом Делоном.

На обложке диска печально улыбался негр с грустными глазами. Он был облачен в траурный костюм и стоял, сложив на груди руки, перед огромным черным катафалком. В нем музыкант возил свой огромный электроорган, находя это удобным и забавным. Что ж, по крайней мере, в этом был некий смысл.

Положив последнюю карту, Корсак откинулся на спинку стула и взял со стола позабытый стакан с недопитым коктейлем.

– За тебя, старик, – сказал Глеб негру с обложки, отхлебнул из стакана, облизал губы и поставил стакан на стол.

В памяти его, в который уже раз за сегодняшний вечер, всплыло безумное Петино лицо. Шатров был прав – Давыдов рехнулся, в полном смысле этого слова. В приемный покой его ввели двое санитаров. Петя сел на стул, понурил голову и стал раскачиваться всем телом – взад-вперед, взад-вперед, – напряженно глядя в пол. Глеба фотограф не узнал, а когда Глеб взял его за руку, дернулся и загадочно произнес:

– Уж полночь бьет на башенных часах! Они шаги отсчитывают смерти! – И захохотал – громко, истерично, жутко. У Глеба до сих пор мурашки ползли по спине, стоило ему вспомнить этот смех.

– Черт бы тебя побрал, Давыдов, – пробормотал Глеб, передернув плечами. – Что же такое ты увидел, а?

Час назад Корсак озадачил одного старого приятеля, пишущего о выставках и аукционах, попросив его разыскать имя нового владельца картины «Искушение епископа Феофила». Две картины пропали, теперь вся надежда на третью.

Как знать, возможно, третья картина окажется тем самым ключом к загадке Брокара, который никак не удается найти?

Уж полночь бьет на башенных часах!

Они шаги отсчитывают смерти!

«Что это за стихи? – подумал Глеб. – Откуда они? А может, вообще ниоткуда? Может, Петя сам их выдумал?» У бедного фотографа была дурацкая привычка перевирать классические строки, заменяя неудачные, на его взгляд, слова более удачными или подходящими.

Уж полночь бьет на башенных часах!

Эх, если бы только взглянуть на оригинал картины. Внимательно рассмотреть эти чертовы часы… Дурацкие часы без стрелок. А, дерьмо все это. И жизнь – дерьмо. Ни денег, ни зацепок – ничего.

– Жизнь – дерьмо, – произнес Глеб вслух и, вздохнув, собрал со стола карты.

Нужно сказать, что журналист был далеко не одинок в этом мнении. В нескольких кварталах от дома Корсака следователь Шатров стоял под дождем и, зябко поводя плечами, смотрел на распростертый перед ним труп. Это было тело молодого человека, которому в пьяной драке всадили в живот отвертку. Подозреваемые, три пьяных парня, сладко дремали в машине. А Шатров, мрачный, злой, с мокрой от дождя головой, отдавал распоряжения оперативникам, время от времени затягиваясь сигаретой, которую пытался прикрыть от моросящего дождя широкой ладонью.

Оперативники опрашивали свидетелей, фотограф щелкал фотоаппаратом, фиксируя положение мертвеца, а Шатров стоял и думал о том, что жизнь – полное дерьмо. Шатров думал о том, что, пока нормальные люди сидят в теплых кухнях под зелеными абажурами и едят свои супы и пельмени, он вынужден копаться голыми руками в человеческом дерьме. И благо бы ему за это платили хорошие деньги, так ведь нет. Живешь от зарплаты до зарплаты, носишься по городу, как легавая псина, с мокрой спиной и потными подмышками. А в это время нормальные, благополучные люди, до которых пока не добралась рука душегуба (со временем до многих доберется, это несомненно), сидят перед телевизорами в махровых халатах и, щурясь от счастья, пьют свои сраные коньяки.

Сигарета промокла и не тянулась. Шатров со злостью швырнул ее в грязь и проговорил:

– Интересно, одному мне сейчас так хреново? Или есть люди, которым еще хреновее?

В тот самый момент, когда он произносил эту сакраментальную фразу, молодая художница Лиза Фаворская опустила крышку унитаза и пустила воду. Затем поднялась с коленей и проковыляла к раковине. Открыв кран, несколько секунд собиралась с духом, затем решительно сунула голову под ледяную струю, как это делают в кино сильные мужчины. От ледяного холода у Лизы захватило дух. Вытаращив глаза, она схватила полотенце и накинула на мокрую голову.

Лизе было плохо, очень плохо… Первый раз в жизни она напилась, и вот результат.

Дело осложнялось тем, что вчерашнего вечера Лиза почти не помнила. Ну то есть помнила, что домой ее привез Глеб Корсак. Вроде бы он… Да, точно он. Лиза помнила запах его одеколона, сильные руки, мягкий голос. Помнила, как он уложил ее в постель… Разул… Господи, стыд-то какой. А вот что потом? Что-нибудь было или нет? Лизе казалось, она помнит, как Глеб коснулся губами ее лица. Но затем она провалилась в пустоту. Потеряла сознание, впала в забытье, лишилась сил. Короче – отключилась.

А потом? Потом, наверно, что-то было. Или все-таки не было? С одной стороны, Лизе хотелось, чтобы было. Но с другой – стоило ей представить себе эту сцену, как ее тут же охватывал стыд. Хотелось снова сунуть голову под холодную воду и держать до тех пор, пока мысли не окоченеют и не вывалятся из ушей, как кусочки мутного льда.

Вялой рукой нашарила она на столе флакон с аспирином, вытряхнула на ладонь две таблетки, сунула их в рот и запила остатками чая. Затем вздохнула и проговорила:

– Господи, как мне плохо. Я самая несчастная девушка на земле.

За окном по-прежнему лил дождь.

В пяти километрах от дома Лизы, в сточной канаве, до половины заполненной склизкой грязью, лежала красавица Ольга Фаворская. На шее Ольги темнели отвратительные пятна. Холодная дождевая вода отбивала дробь по ее синему лицу и широко открытым остекленевшим глазам, равнодушно глядящим на черное, затянутое тучами небо. Дождь лил и лил, но ей-то уж точно было все равно.

Но не все равно было московскому бизнесмену и коллекционеру картин Амиру Амировичу Амирханову. Он сидел за столом в своем домашнем кабинете, обставленном мебелью из карельской березы, и, насупив тонкие черные брови, просматривал деловые бумаги. В голове его мелькали цифры, проплывали неясные образы – картонные коробки, готовые к отгрузке, люди в костюмах и галстуках, люди в свитерах, золотая фикса во рту бандита, ровный ряд фарфоровых зубов фээсбэшника… И за всем этим тикали невидимые часы. Сроки-сроки-сроки-сроки.

Раскат грома отвлек бизнесмена от работы. Амирханов поднял голову и посмотрел в черный прямоугольник окна. В комнате горел свет, и он ничего не увидел, кроме своего собственного отражения. В это мгновение Амирханов почувствовал что-то вроде неясного зуда в голове, словно какая-то мысль просилась наружу, и он уже готов был ее подумать, но – сорвалось. Мысль улетучилась, оставив после себя неприятный осадок. Амирханов напряг память, пытаясь вспомнить, что это было, да так и не смог.

Тогда он раздраженно вздохнул и отвел взгляд от окна. В голове его снова замелькали цифры, а за ними – равномерным серым фоном – поплыли лица деловых партнеров, черных дилеров, бухгалтеров, консультантов, бандитов, фээсбэшников – короче, всех тех, с кем Амирханову приходилось иметь дело ежедневно, с восьми утра до десяти вечера, без выходных, с редкими перерывами на ланч. А дождь за окном все лил и лил, как зримое воплощение дурной бесконечности, отстукивал по стеклу непонятную морзянку, разгадать которую не было ни способа, ни сил, ни особого желания.

2

Дверь приоткрылась, и в дверной проем просунулась флибустьерская голова профессора Северина.

– Глеб, стол накрыт. Иди ужинать.

– Спасибо, но я что-то не в настроении.

– Как? – округлил глаза Северин. – Неужели ты откажешься от цыпленка табака? Признаюсь, цыпленок куплен в магазине полуфабрикатов, но я собственноручно нашпиговал его чесноком. Получился маленький шедевр!

– Хорошо, сейчас подойду.

– Поторапливайся, пока не остыло!

Профессор не преувеличил – цыпленок действительно оказался очень хорош. А пах просто божественно. При виде его обжаренной золотистой корочки Глеб вспомнил, что не ел с самого утра. В желудке заурчало, да так громко, что Северин с усмешкой поинтересовался:

– Полагаю, это салют в честь моих кулинарных способностей?

Пожилой флибустьер почти оправился от ангины и выглядел великолепно. Иссиня-черная бородка-эспаньолка, в которую уже вкрались серебристые искорки, была подбрита и ухожена. Седые волосы, зачесанные назад, открывали высокий, благородный лоб. Одет Северин был в белую рубашку с широким воротом, открывающим жилистую смуглую шею.

– Как идет расследование? – поинтересовался профессор, уплетая цыпленка.

– Со скрипом, – ответил Глеб. – Тильбох исчез. Вторая картина – «Опасность обоняния» – тоже. Осталась третья – с Феофилом и чертом, но где она – мне неизвестно.

– Н-да, – проговорил Северин. – А ты твердо уверен, что смерть Фаворского и Дзикевича не случайность?

– На все сто, – ответил Глеб. – Фаворского и Дзикевича убили. Петю Давыдова свели с ума. Не знаю точно как, но полагаю, что дело в запахе.

– В запахе? – Северин оторвался от тарелки. – В каком?

– Как бы вам получше объяснить… В квартире Дзикевича и Пети Давыдова пахло одинаково. Что-то вроде запаха сухой травы и… еще чего-то. Чего-то живого. – Глеб пожал плечами. – Не знаю, может, так пахнет сам дьявол?

– Если таинственному злодею служит дьявол, то тебе придется туго, – сказал Северин. – Послушай, а может, убийца – какой-нибудь маленький, пронырливый и жутко вонючий дикарь с острова Борнео? Как в «Сокровищах Агры», помнишь? Представь себе: дикарь, владеющий какой-нибудь экзотической магией, вроде вуду. Неплохая версия, а?

– Неплохая, только вряд ли это так.

– Да, слишком экзотично, чтобы быть правдой. Значит, ты думаешь, все дело в запахе?

– Я уверен, – сказал Глеб. – Тем более что Брокар был парфюмером.

– И что же он мог спрятать? Что нам искать?

Глеб криво ухмыльнулся:

– Кабы я знал. Какие-нибудь новые парфюмерные букеты. А может, Лиза права, и Брокар спрятал клад. Золото, бриллианты.

– Лиза – это племянница Виктора? – уточнил Северин.

– Угу.

Профессор задумался. Затем медленно и печально проговорил:

– А ведь во всем этом есть глубокий смысл.

– В чем?

– Да вот в этом маниакальном увлечении Брокара запахами. Если рассуждать здраво, то обоняние – единственное, что нам осталось, поскольку все другие органы чувств давно себя скомпрометировали.

– Обоняние – всего лишь обоняние, – сказал Глеб.

Северин покачал головой:

– Нет. Обоняние – самая древняя система взаимодействия живого существа с миром. В то время, когда Дух Божий носился над водой, у первой Божьей твари еще не было ни глаз, ни ушей, но у нее уже был нос. Или что-то вроде носа. И первые запахи мироздания остались у нас в памяти. В памяти той сопливой амебы, которая до сих пор живет в каждом из нас.

Северин отрезал кусок цыпленка, сунул в рот и стал задумчиво жевать. Проглотил, посмотрел на Глеба и серьезно произнес:

– Нам кажется, что с каждым прожитым столетием мы делаемся все более цивилизованными. На самом же деле мы все больше дичаем. Душа давно уже никого не интересует, а тело стало новым Богом, которому мы ежедневно молимся. Телевизор – его маленький домашний храм. Реклама – что-то вроде новой Библии или жития святых. Святых с гладкой кожей, белыми зубами, густыми волосами, здоровым пищеварительным трактом и могучей потенцией. Они – наши истинные светочи, ибо указуют, каким путем нам нужно идти. И путь этот ведет прямиком в супермаркет.

– Забавная точка зрения, – сказал Глеб.

– Ты находишь? – Северин покачал головой. – Нет, забавного мало, много страшного. Зрение и слух давно превратились в жуткие окна, через которые демоны проникают в наши души. И я выражаюсь не только метафорически. Я тебе не слишком наскучил?

– Не слишком. Мне всегда было интересно вас слушать.

– Тогда я, пожалуй, закончу. Видишь ли, дружище… Если чувство Бога – это самый древний из человеческих инстинктов, то разбудить его снова сможет только запах. Жрецы поняли это первыми, поняли, что запах – ближайший родственник души, поэтому стали использовать ароматные травы во время жертвоприношений…

– И брат того Святого Духа, который носился над водой?

– Да, именно.

– Поэтому они и стали умащать тела мертвецов благовониями?

Северин шутливо прищурился:

– А ты не так глуп, как кажешься. У искусства ароматов религиозные корни. Жрецы интуитивно искали запах, который мог бы связать их с Богом, приблизить их к Нему. Не сказать, чтобы им это удалось, но…

Северин оставил фразу незаконченной, так сказать, повесил в воздухе, чтобы она развернулась и расправила крылья в сознании собеседника. Но собеседник не спешил напрягаться.

– Чем бы ни были запахи раньше, сейчас они выродились в обыкновенную парфюмерию, – небрежно сказал он. – В «Кензо», «Гуччи» и «Коко Шанель». Запах стал таким же объектом моды, как тряпки.

– Тут ты прав, – вынужден был согласиться Северин. Затем поднял вилку и торжественно изрек: – Но когда-нибудь на земле появится гениальный парфюмер, который вернет аромату его первоначальное качество – проводника между миром живых и мертвых!

Северин засмеялся и снова склонился над тарелкой. Некоторое время они ели молча, потом Глеб спросил:

– Кстати, как поживает ваша невеста?

– Невеста? – Северин сунул в рот золотистую корочку и ответил с набитым ртом: – Уехала к матери, в Днепропетровск. Попытается сломить оборону.

– Вы насчет свадьбы? А что ж сами не поехали?

– Мне велено ждать результатов переговоров в Москве. Ситуация незавидная, что и говорить. Но спорить с моей невестой решительно невозможно. Стопроцентная железная леди, – со вздохом добавил Северин.

Глеб улыбнулся:

– Трудно представить вас в роли подкаблучника.

– Не самая завидная роль, согласен. Но ради любви пойдешь и не на такое.

– Здорово же она вас зацепила. Наверно, настоящая красавица?

– Она-то? – Северин задумался. – М-м… Да, пожалуй, симпатичная женщина. Но дело не только в этом. Мне с ней интересно. С годами найти интересного собеседника все труднее и труднее. Чужое мнение кажется глупым, споры – бессмысленными, люди – скучноватыми. И с этим ничего нельзя поделать. Акутагава признавался, что он не в состоянии беседовать с женщиной, даже с самой любимой, больше часа. Так вот, однажды я проговорил с ней три часа кряду!

– Это говорит о том, что ваша невеста действительно неординарная женщина, – сказал Глеб.

– Либо о том, что сам я страшно поглупел за последние годы, – усмехнулся Северин. – Как думаешь – я поглупел?

– Чтобы сделать правильный вывод, мне нужно прочесть вашу новую книгу.

– А на это у тебя, естественно, нет времени. Молодежь, молодежь… Все бегаете. Роковые страсти, столкновения характеров. Что ж, может, оно и к лучшему. Главное, чтобы в итоге все это не оказалось обыкновенной мышиной возней.

Северин положил вилку на стол, слегка поморщился и потрогал ладонью грудь.

– Что-то сегодня сердце побаливает, – сказал он. – Пойду наглотаюсь таблеток и уложу бренное тело в постель. Может, повезет, и к утру помру – тихо, без мучений, во сне.

3

Вернувшись в комнату, Глеб взял со стола колоду карт и принялся меланхолично ее тасовать, обдумывая слова Северина. В кармане брюк, сбив Корсака с мыслей, задребезжал телефон. Корсак приложил трубку к уху.

– Глеб, с тебя бутылка вискаря! – услышал он жизнерадостный голос приятеля-журналиста.

– Нарыл что-нибудь?

– А то. Твоя картина находится во Франции. Если точнее – в Руане, у некоего Мориса Леже.

– Что за тип?

– Коллекционер, и довольно известный. Специализируется на всякой чертовщине.

– То есть?

– Ну скелеты, черепа, черти, уроды. Этого добра много на старинных картинах. Ты помнишь Дениса Савенка?

– Из «Огонька»?

– Да. Так вот, в прошлом году Савенок написал о Леже большую статью. Позвони ему, и он все тебе расскажет. Есть его телефон?

– Где-то был.

– Тогда будем считать, что я свою миссию выполнил. Запомни – Морис Леже. Да, и не забудь про вискарь.

– С тобой забудешь, – усмехнулся Корсак.

Денис Савенок, старый знакомец Глеба, ответил заспанным голосом:

– Корсак? А я думал, ты помер.

– С чего это вдруг?

– Ходят слухи, что тебя посадили на перо из-за карточного долга. Но я с самого начала знал, что все это брехня. Я так всем и говорил: «Дерьмо, – говорил, – не тонет».

– Ну ты, не слишком-то резвись.

– Ладно, шучу. Чего звонишь – по делу или так?

– По делу, – ответил Глеб.

– Валяй, излагай.

Глеб изложил Савенку суть дела.

– Гм… – сказа тот, выслушав. – Дай-ка сообразить… В общем, так…

И он приступил к рассказу. Рассказ Савенка был пространным, и Глебу приходилось перебивать словоохотливого журналиста наводящими вопросами.

В конце концов удалось выяснить, что Морису Леже за шестьдесят, что в Руан он перебрался из Парижа десять лет назад, устав от столичной суеты. Что полжизни коллекционирует картины на потусторонние сюжеты и что, несмотря на столь мрачное увлечение, имеет веселый и общительный нрав. Что журналистов в общем-то недолюбливает, но к русским относится более-менее лояльно, так как его дед по матери – эмигрант из Одессы.

– Он и по-русски нормально чирикает, – сообщил Савенок. – А чего он тебе так уперся?

– У него есть картина, которая меня интересует.

– Да ну? Чую запах больших лавэ. Что за картина?

– «Искушение епископа Феофила».

– А, знаю. Это с монахом и дьяволом, который выползает из тучи дыма, да?

– Угу.

– Он вроде собирался ее продавать. Но, думаю, все-таки не продал.

– Почему?

– Старый хрен скорее удавится, чем расстанется с любимой картиной. А эта – из любимых. Хочешь, позвони ему. Ну или напиши по «электронке». Координаты я тебе дам. Запишешь?

– Давай.

Глеб записал в блокнот телефон и электронный адрес француза. Потом спросил:

– Как он вообще?

– Да нормальный чел. Только знаешь что… Я тут подумал и вспомнил: он ведь в последнее время журналистов не принимает. Типа душа жаждет уединения, и все такое. Так что, скорей всего, он тебя пошлет. Даже точно пошлет.

– Хреново, – заметил Глеб.

– Да уж. Вот если бы ты был телкой с большой грудью…

– А что, старик до сих пор неравнодушен к женскому полу?

– Не то слово. По-моему, он здорово переживает из-за своего возраста. Силы-то уже не те. Простата размером с картофелину, геморрой торчит, как собачий хвост. Но во взгляде по-прежнему огонь.

– Ясно. Спасибо за информацию, старина. Если что понадобится – звони.

– Да что с тебя взять, сирого да убогого. Впрочем, рад был пообщаться. Передавай привет французу, если дозвонишься. И полюбезней там с ним – мужик из аристократического рода, любит, когда ему лижут жопу.

– А кто не любит?

– И то верно. Ну, пока.

– Постой! – быстро сказал Глеб. Ему в голову пришла отличная идея, и он решил ею воспользоваться.

– Что еще? – нехотя отозвался Савенок.

– Если мне не изменяет память, за тобою имеется небольшой должок.

– Ты о чем? Не понимаю.

– Дурака-то не включай. Карточный долг – святое.

– Карточный?.. А, ты про ту игру? Я думал, ты про нее уже забыл.

– Не надейся, – усмехнулся Глеб. – Короче, Сова, мне нужны деньги. И чем быстрей, тем лучше.

Несколько секунд Савенок недовольно кряхтел в трубку, потом сказал:

– Слушай, Корсак, я сейчас ни при деньгах. Правда.

– Мне плевать.

– Да будь ты человеком. Я, может, жениться собрался.

– Это твои проблемы, – отрезал Глеб.

Савенок вздохнул:

– Ох и гад же ты, Корсак. Бессердечный гад.

– Я тебя за карточный стол не тянул.

– Да знаю, знаю… Черт, где же взять денег…

Корсак выждал, сколько было нужно, и сказал:

– Слушай, Сова, помнится, в универе ты бегал по общаге и доставал народ вопросом – как вступить в масонскую ложу?

– Ну было дело, – признал Савенок.

– Ходили слухи, ты таки стал масоном. И даже продвинулся на этом поприще.

– Не верь всему, что слышишь, мой мальчик.

– Помоги мне встретиться с магистром ложи «Полярное сияние».

– Зачем это? – насторожился Савенок.

– Хочу поговорить.

– Вот как? Желание понятное. Но с чего ты решил, что я соглашусь?

– Ты, кажется, сказал, что собираешься жениться и что тебе нужны деньги.

– Гм… Сколько скостишь?

– Если поговорю с магистром, то прощу тебе долг полностью.

– Что ж… Предложение хорошее. Ладно, замолвлю за тебя словечко. Но у меня есть одно условие.

– Ну?

– Когда будешь валять текст, не упоминай в нем никаких имен. Ни мое, ни его. Вообще никаких.

– Заметано.

Савенок немного помолчал, потом задумчиво проговорил:

– Самое странное, что я тебе верю.

4

– Ну наконец-то вы пришли! Да не стойте на пороге!

Лиза робко вошла в прихожую, и Глеб закрыл за ней дверь.

– Вы мне рады? – с недоверчивым удивлением спросила Лиза. – Невероятно! Если б вы знали, каких трудов мне стоило заставить себя выйти из дома. – Она страдальчески поморщилась и потерла лоб длинными пальцами.

– Однако, – поднял бровь Глеб. – Неужели до сих пор?

Лиза лишь вздохнула в ответ.

– Не беда, – сказал Глеб. – Сейчас я сварю вам кофе по своему фирменному рецепту. Он вас вмиг поставит на ноги. Давайте сюда пальто!

Повесив пальто на вешалку, Глеб проводил Лизу в комнату.

– Чья эта квартира? – спросила она, усевшись на диван с ногами и разглядывая стеллажи с книгами.

– Моего бывшего преподавателя, – ответил Глеб.

– А где он сам?

– Спит за стенкой. Устраивайтесь поудобнее, а я сейчас.

Глеб ушел на кухню и вскоре вернулся с двумя чашками кофе на подносе.

– Запах обалденный! – сказала Лиза, втянув ноздрями аромат, исходящий от чашки с кофе. Потом отпила глоток, по-детски почмокала губами, посмотрела на Глеба и сказала: – Класс! Итак, зачем я вам понадобилась?

– Будете моим переговорщиком, – сказал Глеб.

– Как это?

Глеб подробно ей все объяснил. Девушка выслушала объяснение молча, потом спросила:

– Думаете, он клюнет?

– Судя по тому, что я о нем знаю, должен клюнуть, – сказал Глеб. – Вы допили кофе?

Лиза поставила пустую чашку на стол:

– Тогда подкрасьте губы, поправьте волосы и придайте своему лицу сексапильный вид.

– Это нелегко.

– Понимаю. Но попытаться стоит.

Пока Лиза красила губы и причесывалась, Корсак достал из сумки фотоаппарат и настроил его.

– Готовы? – спросил он.

– Да, – кивнула Лиза.

– Спустите кофту с плеч.

– Зачем?

– Пожилым джентльменам нравится декольте. Чем больше голого тела, тем лучше.

– Можно подумать, молодым оно не нравится, – пробурчала Лиза, сдергивая с плеч кофточку. – Так достаточно?

– Я бы сказал «нет», но вы все равно не послушаете. Ладно, сойдет и так. А теперь – улыбайтесь.

Лиза улыбнулась. Глеб навел на нее объектив и сделал пару кадров. Подошел к компьютеру.

– Но нужно еще придумать текст письма, – сказала Лиза.

– Текст уже есть. Состряпал, пока дожидался вас.

Вскоре послание французу было готово. К письму, написанному в самых изысканных выражениях, Глеб присоединил юзерпик – небольшую фотографию Лизы с декольтированными плечами. Выглядела она на снимке великолепно. Впрочем, как и в жизни.

Ждать пришлось не меньше получаса. За это время Глеб и Лиза выпили еще по две чашки кофе и вконец истомились. Наконец компьютер пискнул, принимая почту. Корсак затушил сигарету и подошел к компьютеру.

– Есть! – сказал он.

Лиза встала с дивана и тоже подошла к компьютеру.

– «Добрый вечер, мадемуазель Фаворски! – прочла она вслух. – Спасибо за столь изящное письмо… – Лиза покосилась на Глеба и иронично хмыкнула. – Можете позвонить мне прямо сейчас. Буду ждать вашего звонка в течение ближайшего часа. С уважением, искренне ваш Морис Леже».

– Сработало! – сказал Глеб, злорадно усмехнувшись и потирая ладони. – Вы готовы к разговору?

– Конечно.

– В таком случае я набираю номер.

Потыкав в кнопки пальцем, Корсак всучил трубку Лизе, а сам включил громкую связь.

– Леже у аппарата, – почти сразу же отозвался француз.

– Мсье Леже, – сказала Лиза, – это Лиза Фаворская!

– А, мадемуазель Фаворская! Рад, что вы дозвонились!

– Можно просто Лиза. Мне порекомендовал к вам обратиться Денис Савенок.

– Да-да, я понял из письма. Очень забавный молодой человек. Он ваш друг?

– Скорее просто коллега. Мсье Леже…

– Для вас просто Морис!

– Мсье Морис, я собираю материал для большой книги о знаменитых коллекционерах.

– Вот оно что! Значит, вы записали меня в «знаменитые»? Довольно лестно для старика, который давным-давно удалился от дел. Я ведь, милая моя, давно ничего не приобретаю. Равно как и не продаю.

– Это неважно, – бодро сказала Лиза. – Ваша коллекция одна из лучших в мире. Может, и не по числу картин, но по числу шедевров – точно.

Француз вздохнул:

– Ох, мадемуазель. Боюсь, мсье Савенок дал вам неверную информацию. Картин у меня мало, а шедевров среди них, – как говорят русские, «кот наплакал».

– Но это не относится к «Искушению епископа Феофила», – заметила Лиза.

– А, так вы слышали про эту картину? Она и в самом деле великолепна.

Лиза переложила трубку в другую руку и спросила:

– Мсье Леже, когда я могу подъехать?

– Когда угодно, моя милая. Застать меня можно всегда. Я ведь почти не выхожу из дома.

– В таком случае я попытаюсь прилететь к вам в ближайшие два дня.

– Буду ждать с нетерпением!

– Тогда до свидания?

– Оревуар, моя милая, оревуар!

Лиза положила трубку на рычаг. Посмотрела на Глеба:

– Ну? Как я вам?

– Отлично, – сказал Глеб. – Вопрос в том, что мы будем делать дальше. До Руана путь неблизкий. И главное – недешевый.

– А, бросьте вы, – махнула рукой Лиза. – Я ведь почти миллионерша. На билет уж как-нибудь наскребу.

– Билет – полдела. Как насчет визы и паспорта?

Лиза кокетливо улыбнулась:

– Вы что, забыли? Среди моих поклонников есть один…

– Сотрудник визового отдела, я помню, – кивнул Глеб. – И он сделал вам визу, с которой вы можете путешествовать по Франции круглый год.

– Ну вот видите, – улыбнулась Лиза. – Вы все знаете. Если повезет с билетом, я могу вылететь во Францию утренним рейсом. Ну? О чем вы задумались?

– А может, зря все это? – задумчиво проговорил Глеб. – Что, если мы ошиблись и никакой тайны Брокара не существует?

– Глупости. Тайна есть – уж поверьте женской интуиции. И мы ее разгадаем.

– Если вы правы, то это может быть… опасно.

– Здесь – да, но во Франции – нет. У злодея, который прикончил моего дядю, не могут быть такие длинные руки.

– А если все-таки…

Лиза скривила лицо:

– Перестаньте нагнетать. Лучше закажите мне билеты.

Глеб сделал изящнейший реверанс и насмешливо произнес:

– Как скажете, ваше высочество.

* * *

Чтобы успеть на восьмичасовой рейс до Парижа, встать пришлось очень рано. Юго-восточный ветер разогнал тучи, и утро выдалось довольно ясным. Почти всю дорогу до Шереметьево-2 Лиза спала на плече у Глеба.

– Берегите себя, – напутствовал Лизу Глеб, стоя у турникета.

Она улыбнулась:

– Ладно. Вы, главное, не отключайте телефон. Будьте на связи.

– Буду. А вы там поосторожней с этим старым французским кобелем.

– Не беспокойтесь, я умею общаться со старыми кобелями. Уж если с русскими получалось, то с французским и подавно получится. – Лиза быстро поцеловала Глеба в щеку и слегка оттолкнула его от себя. – Ну все, идите. Не люблю долгих проводов.

5

Штаб-квартира ложи «Полярное сияние» находилась в подвальном помещении старой кирпичной пятиэтажки. Молчаливый охранник провел Корсака в кабинет и представил сидящему там человеку:

– Корсак. Журналист.

Потом повернулся и вышел из кабинета. За широким письменным столом сидел толстый, лысый мужчина с массивной челюстью и маленькими красными ушами. Он был похож на стареющего боксера. Мужчина вышел из-за стола, протянул руку Глебу и представился:

– Константин Александрович Борзенко. Могу я еще раз взглянуть на ваше удостоверение?

– Разумеется.

Пожав вялую руку толстяка, Глеб достал из сумки удостоверение. Борзенко взял его осторожно, словно опасался испачкаться, внимательно изучил, после чего вернул обратно, улыбнулся и сказал, на этот раз весьма дружелюбно:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Когда они уселись за стол, магистр заговорил снова.

– Обычно я не даю интервью, но «Время новостей» – мое любимое издание, – сказал он весьма дружелюбным тоном. – К тому же один из заслуженных членов ложи рекомендовал вас как человека честного и порядочного. – При этих словах Глеб смиренно опустил глаза. – Итак, что вас сюда привело? Хотите написать о нас статью?

– Только если вы не против.

– Да я-то, собственно, не против. Но сразу оговорюсь, что не смогу рассказать вам о всех тайнах нашего общества.

– Все и не нужны. Расскажите о главных.

Магистр улыбнулся и покачал лысой головой:

– О главных тем более не могу. Если вас устроит, могу совершить краткий экскурс в историю. О современной структуре ложи я, пожалуй, тоже умолчу.

– Почему?

– Враги не дремлют, господин Корсак. Враги не дремлют.

Из рассказа магистра Глеб узнал, что ложа «Полярное сияние» существует уже больше двухсот лет. Когда-то его членами были декабристы Пестель и Муравьев-Апостол. Позже примкнул («Если, конечно, слово «примкнул» годится в данном случае», – оговорился магистр) поэт Андрей Белый, а за ним и сам Александр Блок. Что членом ложи пытался стать дебошир Сергей Есенин, но его не приняли по причине поведения, несовместимого с уставом. Корсак слушал всю эту ахинею с вежливым вниманием, не прерывая рассказа.

– На вашем сайте написано, что в девятнадцатом веке членами ложи были не только люди политики и искусства, но и бизнесмены, – сказал Корсак, когда магистр сделал паузу, чтобы промочить горло минералкой.

– Было дело, – ответил тот. – В разное время в ложу вступили Савва Мамонтов, Арсений Морозов…

– Генрих Брокар, – вежливо подсказал Корсак.

– Брокар? – Магистр наморщил толстый лоб. – Да, Брокар был масоном, но совсем недолго. У него случился конфликт с тогдашним магистром, и он покинул ложу. Видите ли, у Брокара была большая коллекция масонских предметов, и он выставил ее на всеобщее обозрение. В то время подобные выходки не прощались. Брокар был слишком большим индивидуалистом, тщеславным, дерзким, не признающим никаких авторитетов.

Услышав столь точную характеристику великого парфюмера, Корсак удивился. Похоже, не все, что говорит этот клоун, – ахинея. Похоже, и в его словах есть доля правды.

– Я слышал про эту коллекцию, – сказал Глеб. – Кажется, после революции она рассеялась по миру.

– Стоит ли удивляться, – печально усмехнулся магистр.

– А что это были за предметы?

– Да разные. Кольца, циркули с буквой «Т», пентаграммы, подсвечники… Много чего.

– Вы не могли бы взглянуть на одну фотографию?

– Ради бога, – пожал плечами магистр.

Глеб достал из сумки снимок «Автопортрета со смертью» и протянул его магистру. Тот принялся с интересом его разглядывать.

– Интересная картина… Да, тут есть масонская символика.

– Ключ на столе?

Магистр покачал головой:

– Нет. Ключ – нет. Святое Писание, череп… Череп, как и надпись на срезе книги, напоминает о скоротечности жизни. Символика черепа восходит к архетипу крестного пути, инициатической жертве… Вот только часы без стрелок я объяснить не могу. Это скорее из области поэзии. В масонских ритуалах обычно употребляются только песочные часы.

– Взгляните на это, – сказал Глеб и положил перед магистром другой снимок.

– Свеча? Гм… Интересно. Да, свеча тоже масонский символ. Она символизирует свет, ясность, истину… – Магистр поднял на Глеба взгляд. – Кстати, у нас в ложе есть… вернее, был один человек – он многое знает о Брокаре, и даже купил на каком-то аукционе пару предметов из его коллекции. Среди них, кстати, есть похожий подсвечник. Если хотите, я позвоню ему. Он живет совсем недалеко – пара остановок на автобусе.

Глеб слегка поклонился и с чувством произнес:

– Буду чрезвычайно вам благодарен.

Магистр снял трубку и по памяти набрал номер.

– Алло, Георгий… Тут у меня сидит журналист. Он пишет статью о масонах… Я понимаю, и все же… Да дай же сказать! Я рассказал ему о масонских предметах, которые ты купил на аукционе, и он очень хочет на них взглянуть… Ну это ты сам ему скажешь при встрече. Он намерен нанести тебе визит… Что?.. Неподалеку? Конечно, заезжай. Это даже удобнее… Хорошо, ждем.

Магистр положил трубку на рычаг. Улыбнулся:

– Я забыл сказать, что мой добрый знакомый не слишком жалует гостей. Живет по принципу «мой дом – моя крепость». К счастью, он согласился встретиться с вами здесь. Ну а пока он в пути, мы закончим интервью. Что еще вас интересует?

* * *

– Здравствуй, Георгий!

– Здравствуй, Константин! – Вошедший мужчина пожал магистру руку, затем взглянул на Корсака, удивленно поднял брови и усмехнулся: – Вы и есть тот журналист? Забавно.

Бывший парфюмер, а ныне преподаватель факультета биохимии Георгий Александрович Романов был явно смущен. Выглядел он, как всегда, великолепно: арийское лицо с надменно приподнятым подбородком было чисто выбрито, светлые волосы аккуратно зачесаны набок.

– Странная встреча, – сказал Корсак, пожимая Романову руку.

Тот пожал плечами:

– Что же тут странного?

– Меня всегда удивляют совпадения, – ответил Глеб.

Романов посмотрел на Глеба холодными голубыми глазами и спокойно ответил:

– Ничего удивительного. В прошлый раз вы пришли ко мне побеседовать о Брокаре. И сейчас нас снова свел Брокар. Чему же тут удивляться? Общая тема рано или поздно сводит людей. К тому же не так много в Москве чудаков, которые интересуется Генрихом Брокаром.

– Вы правы. И все-таки… Вы – и вдруг масон.

Романов поморщился, словно ему наступили на ногу, и неприязненно произнес:

– Никакой я не масон. Баловался когда-то, но уже несколько лет как завязал. Человеку свойственно увлекаться всякой чепухой. Это сродни болезни, которая со временем проходит. – Лысый магистр при этих словах укоризненно покачал головой. – Константин сказал, что вас интересуют вещи из коллекции Брокара.

– Да. Они до сих пор у вас?

Романов качнул головой:

– Увы, я с ними расстался. Осталась только пара безделушек.

– Меня интересует подсвечник в виде переплетенных змеиных тел, – сказал Глеб.

Романов нахмурил брови и рассеянно проговорил:

– Не помню точно, но, кажется, его я тоже продал.

– Продал? – подал голос лысый магистр. – Но ведь я видел его у тебя на прошлой неделе.

– На прошлой неделе? – Романов покосился на магистра и наморщил лоб. – Ах да. Помню. Никчемная вещица. Одно время я колол ею орехи. Не помню даже, куда я ее сунул.

– Позволь, да ведь он стоит у тебя в кабинете, на пианино, – вновь подсказал лысый магистр. – Весь залит парафином. Я и змеек этих едва разглядел.

Романов одарил магистра ледяным взглядом. Потом снова повернулся к Глебу и спокойно произнес:

– Если Костя прав, и этот предмет по-прежнему «стоит на пианино», я готов вам его показать. Одно непонятно – зачем вам эта рухлядь?

– Меня всегда интересовали старинные вещи, – ответил Корсак. – Особенно подсвечники.

– На любом блошином рынке таких бронзулеток море. С этим же придется здорово повозиться, чтобы придать ему товарный вид.

– Значит, вы готовы мне его показать?

– Я же сказал – извольте. Машина ждет во дворе.

– Прямо сейчас?

– Да ради бога. Я живу неподалеку. Если поедем сейчас, минут через десять будем на месте.

– В таком случае – поехали!

6

Квартира Романова поражала неброской, но изысканной роскошью. В прихожей висело старинное зеркало в старинной позолоченной раме. Старинная мебель в гостиной была тщательно и умело отреставрирована, под потолком, бросая отблески на стены, мерцала хрустальная люстра. На стенах красовались пейзажи и натюрморты, написанные маслом.

Не задерживаясь в гостиной, Георгий Александрович провел Корсака в кабинет.

– Вас интересовал подсвечник? Вот он.

Глеб взял с пианино заляпанный парафином подсвечник и подошел с ним к окну.

– Удивительно, – проговорил он.

– Что такое? – насторожился Романов.

– Это действительно подсвечник из коллекции Брокара?

– Когда я его покупал, меня уверяли, что да. Содрали за это лишние сто баксов.

Глеб достал из кармана перочинный нож, выщелкнул лезвие и посмотрел на Романова:

– Вы не против?

– Валяйте, – разрешил тот.

Глеб принялся счищать с подсвечника нагоревший парафин. Романов посмотрел, как кусочки парафина сыплются на подоконник, и нахмурился. Видимо, магистр был прав: терпеть в доме постороннего человека стоило бывшему парфюмеру больших душевных усилий.

– Сомнений нет, это он, – сказал наконец Глеб.

– Что же такого удивительного в этом подсвечнике? – спросил Романов.

Глеб достал из кармана пачку фотографий и протянул их бывшему парфюмеру:

– Посмотрите – и сами все поймете.

Романов взял фотографии и с недоверчивым видом принялся их просматривать. Надменное лицо его делалось все более удивленным. Наконец он поднял на Корсака заинтересованный взгляд и спросил:

– Эта картина… она ведь из коллекции Брокара?

– Да.

– Гм… Интересно. – Георгий Александрович облизнул губы кончиком языка, словно во рту у него внезапно пересохло. – Если я правильно понял, наш душистый Генрих велел закрасить подсвечник и нарисовать на его месте ключ?

– Вы правильно поняли.

Романов усмехнулся:

– Что ж, это вполне в его духе. А насколько старая эта картина?

– Семнадцатый век. Тильбох. Фламандская школа.

Романов качнул головой:

– Н-да. Вот ведь фокус… Оказывается, я недооценивал этот подсвечник. Выходит, он и впрямь старинный, раз был изображен на картине. Пожалуй, я совершил выгодную сделку, когда купил его, а? Но зачем Брокар его закрасил?

– Мне это пока неизвестно.

– В этом, безусловно, должен быть какой-то смысл, – произнес Романов, задумчиво сдвинув брови.

Глеб пожал плечами и продолжил счищать с подсвечника парафин. Вдруг он замер, уставившись на подсвечник.

– Что? – мгновенно отреагировал Романов. – Нашли что-то интересное?

– Да… Похоже, тут какая-то надпись.

– Где?

– Да вот же. – Глеб тщательно соскоблил парафин и поднес бронзовую вещицу поближе к окну.

Романов глянул через его плечо и кивнул:

– Ах да, я видел. Omnes vulnerant. Я смотрел в словаре, в переводе с латыни это означает – «все ранят».

– Все ранят… – повторил Глеб. – И что значит эта запись? Какой в ней смысл?

– Понятия не имею, – пожал плечами Романов. – В старину на предметах и картинах часто делали надписи. Разные девизы… Как правило, мастера вкладывали в них философский или религиозный смысл.

– Но ведь эта вещь – масонская?

– Может, да, а может, нет, – ответил Романов. – Масонство – игра для взрослых детей. Хотя… – Он пожал плечами. – Если вам так интересно, можете позвонить «магистру», и он выскажет вам свои соображения на этот счет.

– Вы правы. Пожалуй, я так и сделаю.

Глеб достал телефон и набрал номер телефона Борзенко. Когда магистр взял трубку, Глеб процитировал ему надпись, сделанную на подсвечнике.

– Omnes vulnerant? – удивленно переспросил Борзенко. – Что-то я не припомню таких девизов ни у одной масонской ложи, – сказал он. – «Все ранят»… Гм… Вероятно, имеются в виду человеческие грехи или страсти или что-нибудь этакое. Ну или смерть близких людей. Смерть близкого человека ранит нас. Если хотите, покопаюсь в книгах.

– Было бы неплохо, – сказал Глеб.

– Если что-нибудь найду – позвоню вам.

Глеб убрал телефон в карман, и Романов поинтересовался:

– Ну как?

– Магистр не в курсе, – ответил Глеб.

Романов сухо усмехнулся:

– Еще бы.

Глеб снова принялся разглядывать подсвечник. Он был совсем небольшой: две тонкие змейки, чьи пасти образовывали паз, куда вставлялась свеча. Снизу змейки были привинчены бронзовым болтиком к небольшому круглому основанию. Глеб повернулся к бывшему парфюмеру и сказал:

– Георгий Александрович, у меня к вам просьба.

Романов надменно приподнял бровь и проговорил:

– Дайте-ка угадаю. Вы хотите взять у меня на время этот подсвечник, не так ли?

– Да.

– Видите ли, в чем дело… Если бы вы попросили его у меня час назад, я бы ответил – забирайте, и дело с концом. Но, как только что выяснилось, он имеет большую историческую и, что немаловажно, материальную ценность…

– Я вам его верну. Обещаю.

Романов внимательно посмотрел на Глеба, затем махнул рукой:

– А, черт с вами. Забирайте. Мне даже интересно, насколько далеко заведет вас эта запись.

– Главное, чтобы не в те места, откуда не бывает возврата, – пошутил Глеб.

В холодных голубых глазах Романова мелькнул какой-то странный огонек.

– Как знать, – задумчиво проговорил он. – Как сказал поэт, мы в себе не властны.

Глеб нахмурился, а Романов улыбнулся со всем дружелюбием, на какое только был способен.

Глава 7

«Что там белеет, говори?»

«Корабль ишпанский, трехмачтовый,

Пристать в Голландию готовый.

На нем мерзавцев сотни три,

Две обезьяны, бочка злата,

Да груз бесценный шоколата,

Да модная болезнь – она

Недавно вам подарена…»

«Все утопить». «Сейчас!»

А. С. Пушкин. «Сцены из Фауста»

Москва, 1900 год от Р. Х.

1

В двенадцать часов ночи из служебного входа театра Солодовникова, что на Большой Дмитровке, вышел человек в темном плаще и темной шляпе, надвинутой на самые глаза. Следом за ним на улицу выскочила женщина, одетая в белое платье. Женщина была стройна и красива, густые светлые волосы ее выбились из прически и разметались по плечам.

– Обещай, что придешь завтра! – быстро проговорила она, хватая мужчину за руку.

– Тише, – сказал мужчина, тревожно оглядываясь по сторонам.

– Обещай! – вновь выдохнула она, прижав одну руку к сердцу, а другой продолжая удерживать мужчину за руку.

– Обещаю. И вот тебе знак того, что я не обманываю. – Мужчина наклонился и поцеловал женщину в губы. – А теперь иди, – сказал он. – Я не хочу, чтобы нас видели вместе.

– Но…

– Иди, – твердо повторил он, высвобождая руку из ее цепких пальцев.

Полчаса спустя мужчина подошел к угловому дому на Мытной улице, открыл своим ключом парадную дверь и смело вошел в дом. В доме все спали. Мужчина прошел к кабинету, отпер дверь, вошел в кабинет и запер дверь на ключ.

В кабинете он неторопливо зажег стоящую на столе свечу в изящном подсвечнике из двух переплетенных бронзовых змеек, снял плащ и швырнул на стул. За плащом последовала шляпа с широкими полями.

Теперь лицо мужчины можно было разглядеть. Это был немолодой бородатый человек со слегка одутловатыми щеками и темно-карими глазами, которые благодаря длинным и густым ресницам почти не отражали света, отчего – в тусклом свете свечи – казались двумя бездонными впадинами.

Генрих Афанасьевич Брокар, а это был именно он, достал из шведского бюро с раздвижной деревянной крышкой толстую тетрадь и сел за стол. Затем откинулся на спинку кресла и о чем-то глубоко задумался. Над столом, обрамленная в красивый багет, красовалась заметка из «Новостей дня», помеченная 22 марта 1891 года. Заметка гласила:

«Открывая галерею в Верхних Торговых Рядах для публики, знаменитый московский парфюмер Генрих Афанасьевич Брокар весь сбор предстоящего сезона отдает французскому благотворительному обществу.

Среди 5000 выставленных образцов искусства здесь представлены шедевры живописи всех школ, направлений и эпох, старинный фарфор, скульптурные группы, мебель, бронзовые статуи, изделия из слоновой кости, миниатюры, мозаики, дамские безделушки редких форм, ткани и шитье, коллекция старинного оружия, коллекция канделябров, ваз и часов. А также серебряные сервизы, хрусталь, стекло, гербы разных дворянских родов и многое, многое другое.

Выставку посетили Их Императорские Высочества Великий князь Сергей Александрович – генерал-губернатор Москвы и его супруга Великая княгиня Елизавета Федоровна, почти все представители высшего московского общества, многие известные гости и, между прочим, приехавшие в Москву представители Китайского, Бухарского и других иностранных дворов.

Можно без всякого преувеличения сказать, что после «Эрмитажа», как богатейшего собрания в России вообще, после Третьяковской галереи и после Румянцевского музея галерея Брокара является самой обширной и ценной из доступных обозрению публики частных художественных сокровищниц не только в России, но и в Европе!»

Над столом из красного дерева висели два фотографических снимка, так же, как и статья, вставленные в рамку. На первом фигура Брокара нечетко вырисовывалась в темной, нестройной шеренге предпринимателей, внимающих императору Александру II, который стоял перед ними, уперши кулак в бедро. На втором фотоснимке, сделанном пятнадцатью годами позже, Генрих Афанасьевич пожимал руку императору Николаю II, а тот с благосклонным видом ему что-то говорил.

Сощурившись, Брокар взглянул на фотографию и усмехнулся. Ему вдруг вспомнилась грандиозная провокация более чем пятнадцатилетней давности, когда он по совету Шарлотты (кажется, Шарлотты… или – нет?) перелил духи Любэна в свои флаконы и торговал ими целую неделю. А когда восемь из десяти московских барышень вернули духи, недовольные их качеством, обнародовал в газетах истинное положение вещей.

Скандал, конечно, получился страшный, но зато продажа духов в короткие сроки увеличилась более чем вдвое. Так же благотворно сработала и придуманная Шарлоттой publicite[12] с фонтаном, бьющим одеколоном «Цветочный». В тот год (впрочем, как и в несколько последующих) одеколоном «Цветочный» пахла вся Москва. Да что Москва, – пол-России! Спрос на одеколон был так велик, что Брокар не поспевал его удовлетворять.

Дело развивалось. Годовой оборот товарищества «Брокар и К°» достиг двух с половиной миллионов рублей и продолжал повышаться. Генриху Афанасьевичу впору было почивать на лаврах, а то и вовсе передать дело сыновьям, но он не мог сидеть без дела.

– Если я перестану работать, я умру, – всерьез говорил он жене.

В последнее время Генрих Афанасьевич часто предавался воспоминаниям. Особенно часто почему-то вспоминал отца. Атанас Брокар всегда заканчивал ужин бутылочкой молодого бургундского. А выпив, неизменно приходил в благодушное настроение и отправлялся гулять по Елисейским Полям с трубкой в зубах, держа маленького Генриха за руку.

Иногда он останавливался на холме, неподалеку от Сены, делал дымящейся трубкой широкий жест, как бы заключая пространство в замкнутый круг, и говорил:

– Взгляни на это место, сынок. Здесь когда-нибудь построят дворец!

– Здорово, пап! – восхищался Генрих. – А хорошо бы здесь построить башню! Высокую-высокую! Такую, чтобы сверху был виден весь Париж!

– Что ж, может быть, и построят, – говорил Атанас, попыхивая своей любимой бриаровой трубкой, которую выменял на кусок душистого мыла у какого-то американского моряка.

Это было полвека тому назад. А недавно некий архитектор по имени Эйфель построил неподалеку от Шайо огромную башню из ажурных железных конструкций. Редкостное уродство. Впрочем, Брокар смирился бы и с тремя башнями сразу, если б только ему предоставилась возможность жить и работать в Париже.

В последние годы Генрих Афанасьевич сильно тосковал по родному городу. После каждой поездки туда парфюмер на несколько дней впадал в депрессию. «Это как вернуться из бытия в небытие, – говаривал он жене. – Или как переодеться из чистой сорочки в грязную». Несколько раз Шарлотта Андреевна уговаривала мужа перебраться в Париж насовсем, однако тот лишь горестно вздыхал в ответ:

– Еще не время, ма шер. Париж ужасно дорог. Вести бизнес там чрезвычайно сложно. Я слишком стар, чтобы начинать новую жизнь, а сыновья слишком молоды.

Даже теперь, когда Брокар привез с парижской выставки первый приз за духи «Персидская сирень», опередив давнишних своих конкурентов Пинона и Любэна, – даже теперь он боялся перенести бизнес из Москвы в Париж.

– Сдается мне, во Францию я вернусь, только когда буду умирать, – грустно сказал он как-то жене.

Тут надобно отметить, что у Генриха Афанасьевича действительно были причины для беспокойства. С прошлого года его стали одолевать приступы грудных колик. Иногда боль прихватывала за работой. Тогда Брокар закрывал глаза и сидел неподвижно, стараясь обмануть болезнь. Когда приступ заканчивался и он снова открывал глаза, на какой-то миг ему мерещилось, что в лаборатории кто-то стоит. Какая-то темная тень, вроде тех смешных костлявых старух в черных плащах, каких рисуют в юмористических журналах.

В молодости Генрих Афанасьевич искал способ обмануть время, теперь же он прилагал все силы, чтобы обмануть пространство. Он обустроил свой дом по самой последней парижской моде. На книжных стеллажах стояли только французские книги. Он запретил говорить в доме по-русски, и постепенно все домочадцы – даже самые младшие из детей – к этому привыкли.

Часто Генрих Афанасьевич запирался в лаборатории утром и работал до самой ночи. Бывало, даже и ночь захватывал, покидая свое убежище, лишь когда в окнах начинал брезжить рассвет. Жене и сыновьям Брокар говорил, что корпит над новыми одеколонами. На самом же деле великий парфюмер возобновил старую работу – ту самую, о результатах которой не рассказывал никому.

Тетради Генриха Афанасьевича были испещрены формулами. Когда-то с помощью одной из формул Брокар сумел разжечь в сердце жены потухшее было пламя любви. С помощью другой он сумел подчинить себе непокорного художника и заставить его выполнять «свинскую и подлую работу».

Хранить тайну открытий было трудно, то и дело подмывало кому-нибудь рассказать или хотя бы намекнуть о них. Несколько раз Брокар намеревался поведать о своих открытиях жене, но вовремя спохватывался – ведь что известно двоим, известно целому свету.

Пару раз, размышляя о запахах вслух перед своим помощником Алексеем Бурдаковым, Генрих Афанасьевич едва не проговаривался, даже доходил до каких-то неясных намеков, однако и тут вовремя останавливался. «Понял? Не понял?» – думал он, с тревогой вглядываясь в румяное лицо Бурдакова. Однако помощник оставался бесстрастным, из чего Брокар заключал – не понял. Ну и слава богу.

Между тем в своих изысканиях Генрих Афанасьевич продвинулся очень далеко. Он изобрел запахи, которые принуждали людей к проявлению определенных эмоций, заставляли их действовать удобным для Брокара образом. С помощью запаха он мог заставить человека почувствовать ужас или одержимость, восторг или уныние. Но этого Генриху Афанасьевичу было мало. Запах, вызывающий у человека ощущение абсолютного счастья, какое может дать смертному только общение с божеством, – этот запах Брокару никак не давался.

Однако сегодня Брокар приблизился к ответу так близко, что, как выражаются поэты, почувствовал на своем лице дыхание истины.

Если раньше во время ночных прогулок перед Брокаром открывались все двери, то в сегодняшнюю ночь перед ним открывались человеческие сердца. Он сумел возбудить любовь в молодой, красивой женщине, которая, по слухам, была любовницей самого генерал-губернатора. Среди золотой московской молодежи красавица считалась неприступным бастионом. В одиннадцать часов вечера Генрих Афанасьевич познакомился с ней за кулисами театра, а уже через пять минут она готова была отдать ему не только свою любовь, но и жизнь.

Судьба вовлекла Генриха Афанасьевича в круговорот двусмысленных отношений, однако Брокар этого не боялся. С тех пор как парфюмер понял, что может управлять людьми, он стал считать себя в некотором роде неуязвимым. Благодаря открытым формулам Генрих Афанасьевич мог убедить кого угодно и в чем угодно, не прилагая к этому больших усилий.

Гораздо больше Генриха Афанасьевича тревожило другое – как сохранить свою работу в тайне? Доверять формулы бумаге, сидя в запертом кабинете, было делом почти безопасным. Но прежде чем утвердиться в формуле, нужно было прийти к ней путем множества экспериментов.

В лаборатории помимо Брокара и Бурдакова работали несколько технологов-французов, выписанных из Парижа. С окончанием рабочего дня Генрих Афанасьевич отсылал всех помощников по домам и запирался в лаборатории один, однако боялся, что их чувствительные, как у полицейских собак, носы могут учуять странные запахи даже за несколько кварталов от фабрики.

Брокар разжег трубку и принялся расхаживать по кабинету, задумчиво хмуря густые брови. Итак, работа близится к концу. Почти все ингредиенты окончательной формулы найдены. Но удастся ли завершить свой труд до того, как костлявая постучится в дверь?

В груди заболело. Брокар остановился, приложил к сердцу ладонь и испуганно посмотрел на дверь, словно ожидал, что смерть и впрямь стоит на пороге его кабинета.

Прошла пара минут, прежде чем боль отпустила.

«К черту траурные мысли! – сказал себе Брокар. – Работать!»

Он снова уселся за стол, придвинул к себе тетрадь и уставился взглядом в темную пустоту перед собой. Вскоре глаза Брокара закрылись, а лицо оцепенело. Он словно бы впал в транс, отключился от внешнего мира. Лишь ноздри великого парфюмера слегка подрагивали, ощущая сотни и тысячи запахов, собранных им за долгие годы и тщательно спрятанных в грандиозных лабиринтах, которые он выстроил в своем воображении.

2

Три дня спустя Алексей Андреевич Бурдаков сидел у себя дома за столом и, ловко орудуя ножом и вилкой, поедал огромный сочный бифштекс. Напротив Бурдакова, подперев пухлую щеку пухлой ладонью, сидела его жена Авдотья – молодая еще женщина, рослая, белая и румяная, похожая на огромную сдобную булку.

– Ну? – сказала Авдотья. – И скажи мне, ради бога, зачем ты связался с этими бесами? Хочешь угодить в тюрьму, а жену и детей по миру пустить?

– Помалкивай мне, – строго сказал ей Алексей Андреевич, перепиливая ножом кусок кровавой говядины.

Жена вздохнула:

– Придумали какой-то марксизм, будь он неладен. Бабы на курсах говорили, что это сатанинское учение.

– Не говори о том, чего не понимаешь, – вновь осадил ее Бурдаков.

– Да чего ж тут непонятного? Свальным грехом, блудом заниматься, а детишек в складчину воспитывать? Будем мы, бабы, лежать на полках рядочком, а эти твои дружки, надо думать, будут нас…

– Глупая баба! – рассердился Бурдаков. – Марксисты хотят справедливости. А капиталисты вытягивают из рабочих последние жилы.

– Это у Брокара-то несправедливость? – усмехнулась жена. – Да у него самый распоследний бездельник меньше пятнадцати рублев не получает! А одеколоны, мыло и духи на всю семью кажный месяц с фабрики коробками таскает. И все это бесплатно да с полного хозяйского ведома. Чем не жизнь?

– Гнусная подачка, – дернул щекой Бурдаков.

Авдотья вздохнула:

– С жиру вы беситесь, вот что. Ну а тебе-то? Тебе самому, скажи на милость, чего не хватает? У тебя ж капиталу на полмиллиона!

– Тише, женщина, – зашипел на жену Бурдаков, пугливо оглядываясь по сторонам.

– Пятнадцать рублев ему мало, а! – не унималась жена. – Да на пятнадцать рублев простому человеку можно месяц безбедно жить!

– Ага. Жить – зубы на полку положить. Это называется эксплуатация – вот как это называется.

– Тьфу ты. Слов-то каких понапридумывали, бесы. А меж тем все просто: хочешь нормально жить – иди да работай.

– Больно умная стала на своих женских курсах, – проворчал Бурдаков.

– Сам пожелал, чтобы я развивалась.

– Развил на свою голову. Ну полно. Полно скандалить. – Бурдаков отодвинул тарелку, вытер салфеткой рот и, прищурившись, посмотрел на молодую жену. Губы его тронула улыбка. – Иди-ка лучше ко мне.

Он протянул руку и обнял необъятный стан жены.

– Ишь как морда-то замаслилась, – насмешливо отозвалась Авдотья, отстраняясь от него. – Пообещай, что бросишь своих дружков, тогда пойду.

Бурдаков нахмурился, скомкал салфетку в кулаке и швырнул ее комком на тарелку.

– Распустил я тебя! В былые времена баб вожжами воспитывали, а не книжками. То-то было дело.

– Вот и держался бы старых времен. Так ведь нет – все в новую жизнь ужом пролезть мечтаешь. Все «мыслить» хочешь. Но мои-то мысли поважнее будут, потому как истинные. Бог не с ними, не с бесами этими твоими.

– Вот как? – Бурдаков недобро усмехнулся в русую бороду. – А с кем же, по-твоему, Бог?

– Бог с царем, вот с кем.

Бурдаков раздраженно крякнул и встал из-за стола.

– Дрянь мыслишки, – небрежно сказал он. – И говядина твоя дрянь. Пропекла дальше некуда.

– Да из нее крови стакан выдавить можно! «Пропекла»!

– Уголь, а не говядина, – упрямо сказал Бурдаков. Лицо его уже не выглядело таким благодушным, как минуту назад. По всему было видно, что промышленник здорово разозлился. – И вот еще что. Ты, Авдотья, не бери больше того, что унести сможешь. Я, ежели что, не вожжами тебя воспитывать буду, а вот чем. – Бурдаков сжал пудовый кулак и поднес его к носу жены.

Та хотела было возразить, но наткнулась на холодный взгляд мужа и замолкла. Бурдаков некоторое время держал кулак у носа жены, как бы для того, чтобы она получше его запомнила, потом убрал и сказал:

– Гляди ужо у меня. Ежели что – враз дух вышибу. Мне не впервой, сама знаешь.

– Да уж знаю, – покорно отозвалась жена. – Я что, я ничего. О тебе лишь беспокоюсь да о детках наших.

– О детях я сам побеспокоюсь. Чай, и им билет в новый мир выторгую.

– У кого?

– Как у кого? У бесов – сама же сказала.

Жена растерянно захлопала ресницами, а Бурдаков пригладил толстый живот ладонью и весело расхохотался.

За крайним столиком в богатой ресторации Степанова сидели двое. Первый – жирный, лупоглазый человек, неказистый с виду, однако в костюме первоклассного европейского покроя. Второй был жилист и очкаст. Жирного да лупоглазого звали Израиль Лазаревич Гельфанд. Однако он – по понятной, в общем, причине – предпочитал называть себя Александром Парвусом. (У господ революционеров было модно придумывать себе всяческие клички, дабы сбить с толку полицию, и Бурдаков давно уже к этому привык.)

– Кого я вижу! Алексей Андреевич! – Толстяк слегка оторвал от стула объемистый зад и, лучезарно улыбаясь, крепко пожал Бурдакову руку.

– Здоровы будете, Израиль Лазаревич! – поприветствовал толстяка Бурдаков и покосился на второго, очкастого.

Парвус перехватил его взгляд и представил спутника:

– Познакомьтесь. Это доктор Леман, мой старинный приятель. А это наш верный друг и помощник Алексей Андреич Бурдаков, русский промышленник и просто хороший человек.

Бурдаков пожал руку очкастому. Ладонь у того была холодная и влажная, как бока у рыбы. Покончив с приветствиями, Бурдаков уселся за стол. Парвус уставился на Бурдакова выпуклыми рыбьими глазами и сказал:

– Итак, Алексей Андреевич, зачем пожелали меня видеть?

– Дело у меня к вам, Израиль Лазаревич.

Тот кивнул, тряхнув хилой интеллигентской бородкой, как-то неловко приделанной к жирному, бульдожьему лицу:

– Ясно. Зря звать не станете. Не такой вы человек, Алексей Андреевич. Что же за дело вас ко мне привело?

Однако Бурдаков не спешил с ответом. Сперва он деловито кашлянул в кулак, как делал это на деловых переговорах, которые поручал ему вести Брокар, затем пристально посмотрел в глаза Парвусу и медленно произнес:

– Помнится, вы обещались предоставить мне бумажку. О моих пожертвованиях.

– А, вот вы о чем, – добродушно произнес Парвус. – Что ж, это законное ваше право. У меня все учтено. – Эдуард Александрович, передайте-ка мне саквояж.

Доктор Леман поднял с пола небольшой саквояжик желтой кожи и передал Парвусу. Порывшись внутри, тот извлек из саквояжа лист бумаги и протянул Бурдакову:

– Вот, пожалуйста. Ознакомьтесь.

Бурдаков взял лист и пробежал по нему цепким взглядом:

– Типография, значит, – проговорил он.

– Да, – ответил Парвус. – Для печатания революционной газеты. Называется «Искра».

– Где ж будет печататься сия газета?

– В моей личной квартире. В Швабинге.

– Что ж, дело хорошее, – сказал Бурдаков, откладывая бумагу и глядя на Парвуса. – Но ненадежное. Я больше верю в голос ружей, нежели в печатное слово.

– Напрасно, – сказал Парвус. – Оружие всего лишь убивает, а печатное слово рождает новую личность. Свободную от вековых предрассудков и открытую новым веяниям.

– Воля ваша, – согласился Бурдаков. – А как насчет всего остального?

– Остальное тоже закупим. Сейчас в столицах неспокойно, придется немного обождать.

Парвус взял со стола лист бумаги и спрятал его обратно в саквояж. Потом снова заговорил, сильно понизив голос:

– Смею вас уверить, Алексей Андреевич, что вы сильно помогли делу грядущей революции.

Бурдаков усмехнулся в русую бороду и сказал:

– Значит, мне зачтется?

– Еще как, – улыбнулся Парвус. – Всем зачтется, уж вы мне поверьте.

Бурдаков немного помолчал, размышляя, а потом тихо спросил:

– А скоро ли грянет?

– Скоро, – ответил Парвус. – Очень скоро.

– Что ж, хорошо. Я вот еще что… – Бурдаков на секунду замялся. – Тут моей дуре взбрело обозвать вас бесами. Так я хотел…

– Кем? Бесами? – Парвус хохотнул и повернулся к своему товарищу: – Вы слышали, Эдуард Александрович! Меткое замечание, не правда ли? Выходит, милейший мой Алексей Андреевич, вы верите во всю эту дребедень с ангелами и бесами?

– Это мое дело, во что я верю, а во что нет, – спокойно ответил Бурдаков. – Я вот что думаю… деньги деньгами, а Божьей поддержкой вам тоже заручиться не помешало бы.

– И как нам это сделать? Попов, что ли, к правому делу привлечь?

– Зачем попов? Попы от Бога много дальше, чем обычный уличный юродивый.

– Советуете ружья уличным юродивым раздавать?

Бурдаков нервно дернул щекой:

– При чем тут ружья. Вы мне как-то про ученика вашего рассказывали? Который за границей сидит и газеты печатает? Как, бишь, его фамилия… Не Ульянкин ли?

– Почти. Ульянов. Но в своей среде мы называем его Владимир Ленин. И что же? К чему эти вопросы, Алексей Андреич?

– А к тому, что вы изволили этого молодого человека демоном грядущей революции обозвать. О талантах его много распространялись.

– Ну это я фигурально выражался. Так сказать, метафорически. Хотя… – Парвус пожал жирными бабьими плечами. – Почему бы и нет? У этого «молодого демона» хватит сил, чтобы мир перевернуть. Уж если кто настоящую бесовщину устроить способен, так только он.

Бурдаков кивнул, словно услышал то, что хотел, затем слегка наклонился к Парвусу и тихо проговорил:

– Есть силы более грозные, чем вы. Силы серафические. Хорошо бы и их призвать на помощь.

Парвус выкатил на него бульдожьи глаза.

– Ну и как вы предлагаете это сделать? – полуудивленно, полунасмешливо спросил он.

– Просто. – Бурдаков достал из кармана какой-то листок и положил его перед Парвусом.

– Что это? – спросил Парвус.

Бурдаков ответил сухо и коротко:

– Запах.

– Запах?

– Да. Запах, на который слетаются ангелы. Его химические составляющие.

– Любопытно. – Парвус взял листок, пробежал по нему взглядом и пожал плечами: – Только я ведь в этом ничего не понимаю. Эдуард Александрович, посмотрите вы.

Он передал листок доктору Леману.

– В самом деле любопытно, – проговорил тот, внимательно разглядывая листок. – Это формула какой-то душистой смеси. Жаль, однако, что нельзя почувствовать этот запах въяве.

– Можно и почувствовать, – сказал Бурдаков. Он достал из кармана небольшой флакон из толстого стекла с чем-то желтеньким внутри и поставил его на стол. – Вот. Только я бы на вашем месте его не открывал.

– Почему? – спросил Парвус.

– Чревато неприятными последствиями. – Увидев, как вытянулись лица у Парвуса и Лемана, Бурдаков усмехнулся и добавил: – Не бойтесь, это не яд. Сейчас я все объясню.

Парвус слушал объяснение Бурдакова с выражением внимательной сосредоточенности на лице. Лицо же Лемана оставалось бесстрастным.

– Очень интересный рассказ, – сказал Парвус, когда Бурдаков закончил. – И что, вы и в самом деле верите в это изобретение?

– Каждый рецепт Брокара стоит тысячи. А за этот знающий человек не поскупится выложить и миллион! – сказал Бурдаков, слегка повысив голос. (Алексей Андреевич, будучи богатым и влиятельным человеком, не привык к тому, чтобы ему кто-то возражал.) – Я, господа, выкрал этот рецепт с риском для собственной репутации и сам приготовил продукт, – продолжил он. – Я, конечно, не настаиваю, чтобы господин Ленин использовал этот эликсир немедленно. Это даже совсем ни к чему. Но потом, позже… когда настанет решительный момент, пускай вспомнит.

Парвус слушал промышленника с вежливой улыбкой на толстых губах, всем своим видом показывая, что ценит каждое слово, высказанное столь солидным и уважаемым человеком. Когда Бурдаков закончил, он сказал:

– Хорошо, Алексей Андреевич. Я передам ваши слова товарищу Ленину.

– Вот и хорошо, – солидно ответил Бурдаков. – А теперь, господа, разрешите мне откланяться.

Парвус вскинул круглые толстые бровки:

– Что, даже не поужинаете с нами?

– Ужинал уже, – ответил Бурдаков. – К тому ж – дела.

Когда он ушел, Парвус и Леман несколько секунд молчали. Наконец Парвус поинтересовался:

– Ну? И что вы обо всем этом думаете?

– Чушь какая-то, – ответил доктор. – Выдумка дремучего, средневекового сознания.

Парвус крякнул и тихо покачал бульдожьей головой:

– Бурдаков весьма дельный человек и не привык верить сказкам. Равно как и сочинять их.

– Что же вы предлагаете? Воспользоваться этим… одеколоном?

Парвус сгреб флакон со стола и сунул его в карман пиджака.

– Там посмотрим, – небрежно сказал он. – В любом случае, я намерен передать флакон адресату. Владимир Ильич человек веселый и любит подобные розыгрыши. Он оценит шутку по достоинству. Перейдем, однако, к более важным делам, – заключил Парвус, весело глядя на приближающегося полового, держащего в растопыренных пальцах поднос с аппетитно дымящимися блюдами.

3

– Я сделал! Сделал! – Генрих Афанасьевич Брокар радостно засмеялся, глядя в тетрадь и не в силах поверить тому, что видел и что только что начертал своей собственной рукой.

Не в силах усидеть на месте, он вскочил со стула и принялся взволнованно расхаживать по лаборатории. Затем снова сел на стул, взъерошил волосы пятерней и вдруг заплакал – громко, навзрыд, не боясь того, что кто-нибудь может услышать.

– Сделал, – снова проговорил он сквозь слезы. – Черт бы меня побрал, я это сделал.

Генрих Афанасьевич достал из кармана платок и промокнул влажные глаза. Затем тихо повторил со счастливой улыбкой на губах:

– Сделал…

Внутри у него заболело, и он, скрючившись от боли, схватился за грудь ладонью. Посидел так немного, дожидаясь – пока боль отпустит, затем осторожно распрямился.

В дверь постучали. Генрих Афанасьевич убрал ладонь от груди, повернулся к столу и глухо проговорил:

– Входите.

Дверь открылась, и в кабинет бодрой походкой вошел Бурдаков. Притворил за собой дверь, бесцеремонно прошел к столу, остановился перед Брокаром и спросил:

– Звали, Генрих Афанасьевич?

– Нет, не звал, – ответил Брокар, глядя на него из-под кустистых бровей.

– А мне послышалось, что кличете. Ну, видать, ошибся.

– Ты почему еще здесь?

– Замешкался, – просто ответил Бурдаков. – Но сейчас уже ухожу. Покойной ночи, Генрих Афанасьевич!

– Покойной ночи.

Бурдаков повернулся, чтоб идти, но вдруг остановился и внимательно посмотрел на Брокара.

– Что-то вы плохо выглядите, – негромко проговорил он. – Нездоровится?

– Неважно себя чувствую, – нехотя ответил Брокар. – Вероятно, из-за погоды.

Бурдаков усмехнулся:

– Ох, да. Будь она неладна, эта погода. Старые мы с вами совсем стали, Генрих Афанасьевич. Не успели оглянуться, а жизнь-то и прошла. И в чем, спрашивается, был ее смысл?

Брокар поднял на помощника недоуменный взгляд:

– О чем ты говоришь, я не пойму?

– Да ни о чем. Просто философствую. Помрем мы с вами, и целый мир вместе с нами помрет. Ничего ж не останется.

– Ты, стало быть, в Бога не веруешь?

– Да как вам сказать… Я ведь всю жизнь на вас, как на Бога, смотрел. А сейчас вижу – и вас время не жалеет. Вы – мой Бог, я – ваш раб, а помрем, и оба в песок превратимся. Выходит, что и разницы-то никакой нет.

Брокар угрюмо качнул тяжелой головой:

– Врешь, Бурдаков. Разница между нами есть.

– Пока живы, кой-какая есть, – согласился Бурдаков. – А помрем, так и той не останется. Одно гнилое мясо.

– Ну хватит! – гневно воскликнул Брокар. – Надоел ты мне со своими бреднями. Убирайся к черту!

– Вот именно, что к черту. Туда оба и отправимся, – усмехнулся Бурдаков. Вдруг улыбка сползла с его губ. – Эге… – проговорил он. – Да на вас лица нет. Что это с вами, Генрих Афанасьевич?

– Мне плохо. Будь добр, пошли за доктором Бретцелем.

– Сей же час позову! – сказал Бурдаков и вышел из кабинета.

* * *

– Увы, диагноз подтвердился, – сказал Бретцель, опуская рукава сорочки. – Я назначу вам курс лечения, но этого мало. Вы должны немедленно отправиться на воды. Или как минимум покинуть Россию и перебраться в страну с более мягким климатом.

– Все настолько плохо? – спросил, приподнимаясь с сомье, Брокар.

– Хуже, чем вы думаете, – ответил доктор. – Болезнь сильно запущена.

– Иван Богданович, дорогой, сколько мне осталось? – прямо спросил Брокар.

Доктор отвел взгляд и сказал:

– Это зависит от вас.

– Хватит отговорок, доктор. Скажите правду. Будьте мужчиной.

– Гм… Что ж… Если совсем уж честно…

– Честно!

Доктор посмотрел на Брокара, вздохнул и сказал:

– Боюсь, до глубокой старости вы не доживете.

– Даже в «более мягком климате»?

– Даже там, – кивнул доктор. Он снял очки, протер их платком и снова водрузил на нос. – Итак, что вы намерены предпринять?

– Пожалуй, я поеду в Канны, – ответил Брокар.

– Почему именно Канны?

– Если мне суждено умереть, то пусть это случится на родине.

Доктор нахмурился и смущенно кашлянул.

– Напрасно вы так мрачно смотрите на вещи, господин Брокар. При удачном стечении обстоятельств и усиленном лечении вы еще можете…

– Ну хватит, – оборвал его вдруг Брокар. Затем добавил, смягчившись: – Простите за резкий тон, но я не терплю околичностей. Спасибо, что сказали правду. И спасибо за все, что вы сделали для меня.

– Это моя работа.

– Я понимаю. Но и свою работу можно делать по-разному. Уж я-то знаю.

Бетцель вздохнул и неуверенно проговорил:

– Может, все-таки на воды? Это будет много полезнее для вашего организма.

Брокар покачал головой:

– Нет, в Канны. У меня к вам еще одна просьба… Пожалуйста, не говорите ничего жене.

– Как пожелаете, – покорно ответил доктор.

Генрих Афанасьевич пристально посмотрел ему в глаза и тихо произнес:

– Обещаете?

– Обещаю, – вновь кивнул доктор.

– Ну, теперь я спокоен.

Три дня спустя Генрих Афанасьевич сидел у себя в кабинете. Лицо его изображало глубочайшую задумчивость, тогда как на губах застыла рассеянная полуулыбка, в которой было что-то жуткое и словно бы не относящееся к этому миру. Несмотря на то что кабинет был ярко освещен полуденным солнцем, темные глаза Брокара оставались темными и непроницаемыми для света.

На подоконник села черная птица и несколько раз стукнула клювом по стеклу. Брокар вышел из задумчивости и посмотрел на окно. Птица тотчас вспорхнула. Брокар пошевелил тяжелой головой, чтобы размять шею, и тут взгляд его упал на доску фламандского художника, купленную им три дня назад у одного московского антиквара.

Генрих Афанасьевич купил картину случайно, обнаружив, что на картине изображен в точности такой подсвечник, какой стоит у него в кабинете на столе. Это было удивительно. К тому же главный персонаж картины очень походил на самого Генриха Афанасьевича. Брокар счел это знаком судьбы.

– Словно бы в зеркало заглянул, – сказал он тогда антиквару, разглядывая картину.

Старенький антиквар внимательно посмотрел на Брокара, затем перевел взгляд на картину, сощурил в улыбке слезящиеся глазки и гнусаво протянул:

– А похо-ож. Лопни моя селезенка – действительно похож!

Доска была прелюбопытная. За столом сидели художник Тильбох и скелет, изображающий его смерть. А на стене, прямо за ними, висела картина, на которой были изображены кухарки, зажимающие носы руками.

Сидя у себя в кабинете, Брокар долго разглядывал доску Тильбоха. Затем встал, прошел к шкафу и вынул из него другую картину, приобретенную год назад у одного заезжего итальянца. Картина принадлежала кисти неизвестного мастера и называлась «Искушение епископа Феофила».

Брокар поставил картину на стул и стал ее рассматривать. Еще прежде он заметил, что стол монаха-алхимика, уставленный емкостями для химических экспериментов, очень похож на его собственный лабораторный стол. Дьявол, появляющийся из дыма, сильно забавлял Брокара. Генрих Афанасьевич достаточно пожил на свете, чтобы знать – настоящий черт выходит вовсе не из дыма, а из сердца человеческого.

Тем не менее он решил использовать и эту картину, намереваясь создать что-то вроде живописного collage[13]. Collage, который станет ключом к разгадке главной тайны его жизни.

«То-то порадуются потомки», – с усмешкой подумал Генрих Афанасьевич, ставя Тильбоха на мольберт.

Николай Струйников, когда-то молодой художник, подающий блестящие надежды, ныне выглядел довольно жалко. Лицо его стало желтым и одутловатым. Под глазами образовались дряблые мешки. Щеки художника глубоко запали и постоянно были покрыты бурой щетиной, которую не брала ни одна бритва. Одежа была грязна и поношена, сапоги – дырявы. Брокар окинул жалкую фигуру художника спокойным взглядом и сказал:

– Рад тебя видеть, Николай Степанович. Как живешь-поживаешь?

– Вашими молитвами, – ответил Струйников.

– Сесть не приглашаю, дабы не испортил кресел, – без всяких церемоний сказал Брокар. – Так что придется постоять.

– Ничего, я привыкший. Зачем позвали?

– Есть у меня к тебе дело, – сказал Брокар.

Струйников насмешливо дернул ртом:

– Знаю я ваши дела. Небось очередной шедевр изуродовать задумали?

Брокар протянул руку и сдернул с мольберта ткань.

– Как тебе эта вещица? – спросил он.

Струйников внимательно оглядел картину:

– Хороша. Какой-нибудь фламандский мастер?

– Гильрен ван Тильбох. Семнадцатый век.

Струйников склонился и, прищурив отечные, красноватые веки, рассмотрел доску более внимательно.

– Да, прекрасная вещь, – подтвердил он. – Подреставрировать бы, правда, не мешало.

– Для этого я тебя и позвал, – сказал Брокар.

Художник выпрямился и хотел что-то ответить, но тут взгляд его упал на подсвечник, стоявший на столе у Брокара.

– Постойте. Кажется, этот подсвечник…

– Да, – кивнул парфюмер. – Точно такой же, как на картине. По крайней мере, сильно похож.

Художник усмехнулся:

– Ну дела. Так я вам его с натуры так подновлю, что от настоящего не отличите!

– Нет, – сказал Брокар. – Не подновишь. Подсвечник придется закрасить. И кое-что другое тоже.

Струйников выкатил на него глаза и хрипло проговорил:

– Как закрасить? Зачем закрасить?.. Вы, стало быть, опять за старое?

– Тебе не впервой, – ответил Брокар. – А я хорошо заплачу.

Струйников нахмурился и покачал нечесаной головой:

– Нет, господин Брокар. Когда-то вы уже использовали мой талант для своих грязных целей. Вы развратили меня, изгадили мою душу. Более того – испортили мою репутацию, а потом кинули мне эту… халтуру, как кидают собаке гнилую кость. И я эту кость принял, потому что мне не оставалось ничего другого. – Глаза художника увлажнились. – А ведь когда-то у меня были способности, – горестно пробормотал он.

Брокар пожал печами:

– Да, когда-то ты был талантлив. Однако променял свой талант на водку. При чем здесь я? Когда ты работал у меня, ты ни в чем не нуждался. У тебя даже комната своя была.

– В подвале, – с усмешкой произнес Струйников.

– Тогда ты не жаловался. Впрочем, довольно болтовни. Я не затем тебя позвал. – Брокар вынул из жилетного кармашка часы, мельком глянул на циферблат и поднял взгляд на Струйникова. – У меня мало времени, Николай. Говори прямо – ты возьмешься за работу или нет?

Струйников молчал.

– Ну? – нетерпеливо произнес Брокар.

– Да! – крикнул художник. – Да, черт бы вас побрал!

– Вот и отлично. – Брокар защелкнул крышку часов и убрал их в жилетный кармашек. – Приступишь с завтрашнего утра. А пока возьми эти деньги и отправляйся в баню. По дороге купи себе какую-нибудь одежду. Чтобы в моем доме не было этих вонючих лохмотьев. Ты понял?

– Понял, понял, – тихо отозвался художник.

– Ну ступай.

Оказавшись на улице, Струйников раскрыл потную ладонь, посмотрел на деньги, полученные от парфюмера в качестве аванса за предстоящую работу, и изрек с сардонической усмешкой:

– Хозяин жизни. Земное воплощение Бога. А я кто? Древесный червь, не более того. Ну и ладно. Все одно пропадать!

Он горестно вздохнул, спрятал деньги в карман и, оглядевшись по сторонам, направил стопы к ближайшему кабаку, который смог бы отыскать и с закрытыми глазами, по одному только запаху, хотя, конечно, и не был таким гениальным нюхачом, как Генрих Брокар.

Глава 8

Чебутыкин (роняет часы, которые разбиваются). Вдребезги!

Ирина. Это часы покойной мамы.

Чебутыкин. Может быть… Мамы так мамы. Может, я не разбивал, а только кажется, что разбил? Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет. Ничего я не знаю, никто ничего не знает.

А. П. Чехов. «Три сестры»

1

Прогулка по освещенному весенним солнцем Руану, куда Лиза домчалась с парижского Сен-Лазара на скоростном поезде всего за полтора часа, пришлась ей по душе. Старинные нормандские улочки с полосатыми домами, розовые фейерверки декоративной вишни, темные каштаны, бросающие тени на потертую брусчатку, белые шпили готических соборов, похожие на известковые скелеты гигантских доисторических рыб, – все это завораживало.

Лизе казалось, что она попала в далекое прошлое. Если бы из-за угла вывернула, цокая копытами, кавалькада всадников в железных доспехах, Лиза этому ничуть бы не удивилась.

Дом мсье Леже находился неподалеку от того места, где почти шестьсот лет назад сожгли Жанну д’Арк и где теперь высился ультрасовременный собор ее имени, напоминающий груду железа, оставшуюся после морского сражения от какого-нибудь крейсера эпохи Первой мировой.

Мсье Леже оказался чрезвычайно приятным стариком с острым, бойким, несколько «мышиным» лицом. Для начала он попытался угостить Лизу роскошным обедом, от которого девушка отказалась. Затем склонял ее к распитию бургундских вин, чем Лиза также пренебрегла. Затем, показывая Лизе спальню в стиле Людовика XV, пустился в витиеватые комплименты, сопровождая их нежным поцелуем руки, которую Лиза благосклонно ему протянула. Однако сердце московской красавицы и на этот раз не дрогнуло.

Потерпев поражение в спальне, мсье Леже сделал еще несколько довольно ловких, но предсказуемых попыток перевести общение в менее формальную плоскость. И лишь когда все эти попытки закончились неудачей, мсье Леже смирился и провел гостью в большую комнату, которую он превратил в подобие выставочного зала.

– Ну вот она, ваша картина, – грустно сказал мсье Леже. – «Искушение епископа Феофила». Любуйтесь.

Лиза достала из сумочки фотографию, поднесла ее к картине и стала сравнивать, поглядывая то на картину, то на фотографию.

Француз подошел поближе:

– Разрешите?.. Гм… Довольно грубая копия. А что это?

– Вы же сами сказали – копия, – ответила Лиза, не желая вдаваться в подробности.

Старик снова сравнил картину с фотографией.

– Помимо чисто технических огрехов здесь отсутствует надпись, которая есть в оригинале, – сказал он.

– Надпись? – розовея от волнующего предчувствия, спросила Лиза.

Мсье Леже деловито кивнул:

– Ну да. Вот эта, на часах. Видите? – Он протянул худую руку, поросшую рыжими волосками, и ткнул коротким пальцем в картину. – ULTIMA NECAT! На картине она есть, а на вашей фотографической копии – нет.

Лиза взволнованно вгляделась в картину, затем в фотографию и, удостоверившись, что француз прав, тихо воскликнула:

– О боже!

– Не стоит так переживать, – снисходительно успокоил ее мсье Леже. – Тем более что это всего лишь окончание фразы.

– Окончание? – поразилась Лиза.

Француз кивнул тощей головкой и пояснил тоном пожилого сельского учителя:

– Именно так. Полностью фраза должна звучать следующим образом – OMNES VULNERANT, ULTIMA NECAT. А здесь… – Он снова ткнул пальцем в нарисованные на картине часы. – Лишь вторая ее часть. Признаюсь, мне показалось странным, что фраза приведена не целиком, и я просветил картину рентгеном. И знаете, что обнаружил? – Мсье Леже интригующе улыбнулся, выждал пару секунд, чтобы градус Лизиного любопытства достиг верхней отметки, затем торжественно произнес: – Первая часть фразы была закрашена!

– Закрашена! – ахнула Лиза, прижав к щеке ладонь.

Улыбка на самодовольном лице старика француза стала еще шире.

– Вот именно! – воскликнул он. – Причем относительно недавно. Я провел небольшое расследование и выяснил, что в девятнадцатом веке картина принадлежала московскому коллекционеру Генриху Брокару. У этого мсье была странная привычка исправлять старинные картины. Думаю, он и приказал закрасить на часах первую часть фразы, оставив – для каких-то своих личных и непостижимых целей – лишь ее окончание.

Лиза достала блокнот:

– Как, вы сказали, эта фраза звучала целиком?

– OMNES VULNERANT, ULTIMA NECAT, – торжественно произнес мсье Леже. Дождался, пока Лиза запишет фразу в блокнот, и сказал: – В переводе с латыни это значит – «Ранят все последний (час) убивает». Такую надпись в прошлые века ставили почти на всех башенных часах.

– Все ранят, последний – убивает, – эхом отозвалась Лиза, стараясь постигнуть тайный смысл этих слов. – А все – это кто?

– Минуты, мадемуазель. Всего-навсего минуты. Каждая прошедшая минута отнимает у нас кусок жизни, а последняя – отправляет на тот свет. Ну разве это не остроумно?

– Остроумно, – согласилась Лиза, не желая прекословить старику. – Хотя и страшно. Мсье Леже, а можно я сфотографирую картину?

– Ну… – Мсье Леже кокетливо опустил глаза. – Это будет стоить вам поцелуя. Вы согласны?

– Согласна, – самоотверженно ответила Лиза.

– Тогда – пожалуйста!

Лиза достала цифровой фотоаппарат и сделала несколько общих снимков картины. Потом сфотографировала крупным планом циферблат часов, на котором отсутствовали стрелки, но зато имелась таинственная надпись, первую часть которой московский парфюмер Брокар так бессовестно закрасил.

* * *

Глебу Лиза смогла дозвониться уже сидя в самолете.

– Алло, Глеб! Наконец-то я до вас дозвонилась… Я вылетаю через двадцать минут. Вы меня встретите?.. Хорошо. Мне нужно вам кое-что сообщить… На часах, которые стоят в лаборатории монаха-алхимика, есть надпись. ULTIMA NECAT… Подождите, не перебивайте. Так вот, это окончание фразы, начало которой Брокар зачем-то закрасил. Полностью фраза звучит так: Omnes vulnerant, ultima necat. Это значит – «все ранят, последний – убивает»… Алло, вы слышите? Алло, Глеб!.. Черт!

Связь прервалась. Телефон мелодичным перезвоном оповестил Лизу о севшем аккумуляторе, и дисплей потух.

– Сдох, сволочь, – констатировала Лиза и, сердито хмыкнув, сунула аппарат в сумку.

2

До прилета самолета оставалось чуть меньше часа. Корсак отошел от электронного табло аэропорта, сел на скамью и достал из сумки подсвечник, полностью очищенный от парафина. Женщина в красном болоньевом плаще, сидевшая рядом, покосилась, нахмурилась и поближе пододвинула к себе сумку.

Глеб повернул к себе подсвечник той стороной, где на тельце одной из змеек была выгравирована надпись:

OMNES VULNERANT

Итак, это первая часть фразы, окончание которой Лиза обнаружила на часах епископа Феофила.

Глеб потер пальцами лоб. Дельные мысли никак не хотели приходить в голову. Глеб снова провел пальцем по надписи. OMNES VULNERANT. «Все ранят».

Угрожающая фраза. Больше годится для кинжала, чем для простого подсвечника. Глеб представил себе, что держит в руке не подсвечник, а кинжал, и сделал плавный жест, словно вонзал лезвие кинжала в чью-то плоть.

– Кого же ты должен ранить, приятель? – тихо проговорил он, обращаясь к подсвечнику. – В чье бренное тело ты должен войти?

Продолжая держать перед собой подсвечник, журналист рассеянно посмотрел на женщину в красном плаще. Женщина опасливо покосилась на Глеба, затем, видимо решив больше не искушать судьбу, встала и пересела на другую скамью.

– Войти… В тело… – задумчиво бормотал Глеб. – Войти…

Внезапно в голову ему пришла мысль. Он достал из кармана брелок, выщелкнул маленькое лезвие и принялся отвинчивать бронзовый болтик, с помощью которого змейки крепились к круглой чаше основания. Отвинтив, он вытряхнул болтик из паза на ладонь и осторожно отделил чашу от змеек. Затем облизнул пересохшие от волнения губы, улыбнулся и тихо пробормотал:

– Вот оно что! Ах вы мои милые змейки.

Он поднял голову, посмотрел на женщину в красном плаще и весело ей подмигнул. Женщина вскочила со скамьи, схватила сумку и резво засеменила прочь, бубня под нос что-то сердитое про «расплодившееся хулиганье».

Встреча получилась бурной. Лиза Фаворская распахнула объятия и громко воскликнула:

– Боже мой, как же я соскучилась!

Глеб обнял Лизу и смущенно посмотрел по сторонам.

– Вы всегда так громко выражаете свои чувства? – спросил он.

– Конечно! – с улыбкой ответила Лиза. – А кого мне стесняться? – Она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Потом вытерла след от помады и объяснила: – У меня вырубился телефон. Как всегда, в самый неподходящий момент. Вы хоть успели расслышать, что я сказала?

– Про надпись на часах?

– Да.

Глеб кивнул.

– И что вы обо всем этом думаете? – спросила Лиза.

– Думаю, что вы умница! Помните, я рассказывал о Романове? Бывшем парфюмере, который преподает биохимию? Так вот, в свое время он купил несколько вещиц, принадлежавших Брокару. Среди них был и подсвечник в виде двух переплетенных змеек.

– Как на картине Тильбоха? – мгновенно вспомнила Лиза.

– Да. Но самое главное: на подсвечнике есть надпись – OMNES VULNERANT. «Все ранят».

– Постойте… – Лиза на секунду задумалась, и вдруг глаза ее широко распахнулись. – Это что, первая часть фразы?

– Да, – ответил Глеб, с удовольствием разглядывая удивленное лицо девушки. – Я думаю, подсвечник – ключ к тайнику. А теперь подумайте и скажите мне – где, по-вашему, находится замок, который открывается этим ключом?

– Неужели там, где вторая часть фразы? – сказала Лиза. И вдруг прикрыла рот пальцами и, вытаращив глаза, прошептала: – В часах?

– А где, по-вашему, находятся эти часы? – снова спросил Глеб.

– На Мытной? В особняке Брокара?

Глеб улыбнулся и кивнул.

– Петя Давыдов не видел этих часов, но каким-то образом разгадал загадку, – сказал он. – Поэтому-то он и бормотал свою идиотскую «считалку» про башенные часы. Уж полночь бьет на башенных часах! Они шаги отсчитывают смерти! Я бы и сам разгадал, если б не был таким олухом.

– Но мы с вами видели часы, – возразила Лиза. – И в них не было ничего особенного. И ничего похожего на замочную скважину тоже.

– Да ну? – усмехнулся Глеб. – А вы вспомните окончание фразы. «Последняя – убивает». Последняя минута. Понимаете?

На лбу Лизы появилась тоненькая морщинка.

– Кажется, я поняла. Вы говорите про то отверстие на циферблате перед цифрой «XII»? А ведь правда. Какая же я дура, что сразу не догадалась!

Глеб вздохнул:

– Не вы одна. Если бы на свете существовало международное общество олухов, нас бы с вами выбрали его почетными членами.

Лиза схватила Глеба за руку и потащила его к выходу:

– Идем скорее!

– Куда? – удивился Глеб.

– Как куда? На Мытную! В дом Брокара!

– Что, и даже кофе не попьем?

– К черту кофе! Нас ждет клад!

3

Лиза широко улыбнулась Инне Львовне и проворковала сладким голосом:

– Здравствуйте, Инночка Львовна! Вы нас помните? Мы заходили к вам несколько дней назад.

Инна Львовна посмотрела на Лизу поверх очков в роговой оправе. Перевела взгляд на Глеба. Усмехнулась:

– А, любители старины. Человек из Министерства культуры и его верная спутница. Да, я вас помню. Что, решили еще раз осмотреть дом?

– Только если вы не возражаете, – вежливо сказал Корсак.

– Отчего же? Входите.

Глеб и Лиза вошли в дом. Внутреннее убранство офиса со дня их предыдущего визита ничуть не изменилось. Тот же ветхий стол, те же массивные напольные часы, те же пустые стены.

– Действуем, как договорились, – шепнул Глеб Лизе на ухо.

Она кивнула. Глеб сразу же направился к часам. А Лиза тронула Инну Львовну за рукав и вежливо сказала:

– Можно вас на минутку? Говорят, Брокар зарыл в Москве клад. Вы что-нибудь об этом слышали?

Женщина удивленно уставилась на Лизу. Затем поправила толстым пальцем массивные очки и строго сказала:

– Никогда не интересовалась подобными глупостями. Вы и об этом пишете в своей курсовой работе?

– Нет, – ответила Лиза. – Кладами я интересуюсь в свободное от учебы время. Инна Львовна, простите, что отвлекаю вас разными глупостями, но… А вот интересно – что бы вы сделали, если бы нашли клад Брокара? Ну если бы он был спрятан прямо в этой комнате?

Инна Львовна с недоверчивой улыбкой посмотрела на Лизу, затем поправила рукой высокую прическу и сказала:

– Не знаю, что бы я сделала с кладом, но с вами бы точно делиться не стала.

За спиной у женщины раздался шорох. Инна Львовна глянула через плечо, и нарисованные брови на ее монументальном лице возмущенно взлетели вверх:

– Молодой человек, что это вы там…

– Инна Львовна! – Лиза постучала секретаря по мощному плечу. Женщина обернулась, и в ту же минуту мощная струя нервно-паралитического газа ударила ей в лицо.

Инна Львовна с грохотом повалилась на пол и захрипела, прижав ладони к искаженному болью лицу. Глеб чертыхнулся, подскочил к женщине и присел возле нее на колени.

– Не бойтесь, она жива, – невозмутимо сказала Лиза.

Глеб поднял на нее рассерженное лицо:

– Какого черта? Что вы сделали?

– Вырубила ее, – ответила Лиза.

– Мы же договорились, что вы ее просто отвлечете, пока я буду осматривать часы!

– Я и отвлекла. Видите, она больше не смотрит в вашу сторону.

Глеб посмотрел на газовый баллончик, который Лиза до сих пор сжимала пальцах, и с отвращением спросил:

– Где вы взяли эту гадость?

– Позаимствовала у одного приятеля перед путешествием в Руан. Должна же я была как-то обезопасить себя. Действуйте! Скоро она очухается!

Глеб скрипнул зубами, но времени на прения и пикировки не было. Он встал, быстро подошел к часам, вынул из кармана пальто подсвечник и, коротко размахнувшись, выбил им стекло. Убрав острые осколки, вставил основание подсвечника в паз возле цифры «XII» и легонько надавил.

– Ну что там? – взволнованно спросила Лиза.

– Пока ничего, – ответил Глеб.

Он надавил посильнее. В часах что-то зажужжало, и циферблат с легким щелчком отошел от корпуса. Глеб вынул подсвечник из паза, подцепил им край циферблата и расширил проем. Затем сунул туда руку, нащупал пальцами прохладный прямоугольный предмет, вынул его и, мельком осмотрев, положил в карман пальто. Снова сунул руку в проем и хорошенько пошарил.

– Кажется, больше ничего, – проговорил он.

– Точно? – волновалась Лиза.

– Да.

Секретарша застонала, приоткрыла один глаз, с ужасом посмотрела на Лизу и сделала слабую попытку отползти. Лиза вынула из сумочки второй баллончик.

– Нет! – Глеб, одним прыжком подскочив к Лизе, выбил отраву из ее пальцев!

– Вы что! – вскрикнула она, морщась от боли и тряся рукой.

– Ничего. – Глеб швырнул флакон в угол. – По-моему, нам пора уходить.

– Так бы и сказали.

Из дома они вышли спокойно и невозмутимо. Тихая Мытная была практически безлюдна.

– А это было круто! – восторженно прошептала Лиза Глебу на ухо, прижимаясь к нему плечом и все еще дрожа от возбуждения. – Куда теперь?

– Подальше отсюда, – ответил Глеб и поднял руку, останавливая такси.

4

Лиза посмотрела на жестяную коробку, которую Глеб вертел в пальцах, сглотнула слюну и спросила дрогнувшим голосом:

– Не открыть?

Глеб покачал головой:

– Нет. Коробка плотно запаяна. Придется повозиться.

– Черт! – Лиза вскочила с дивана и бросила быстрый взгляд на стеклянную дверцу серванта. – Мне надо чего-нибудь выпить! Здесь есть какая-нибудь выпивка?

– Боюсь, что нет. Все, что можно было, мы с профессором уже выпили.

– Жаль. Меня до сих пор колотит. – Лиза снова присела на край дивана. Но через секунду вскочила опять. – Нет, я так не могу! Здесь правда ничего нет? Может, какое-нибудь вино? Или хотя бы водка?

– Я же сказал – ничего. Внизу ларек. Можете спуститься и купить себе коктейль. А я пока разберусь с этой жестянкой.

Лиза колебалась.

– А сколько времени это займет?

– Минут десять, – ответил Глеб. – Мы ведь не хотим повредить то, что внутри, правда?

Лиза несколько секунд поразмышляла, затем кивнула и сказала:

– Хорошо. Я быстро.

Она стремительно вышла из комнаты. Глеб взял со стола нож и снова склонился над жестяной коробкой. В прихожей хлопнула дверь.

Через несколько минут крышка с хрустом приоткрылась. И в этот момент в кармане у Глеба зазвонил телефон.

– А, чтоб тебя! – выругался Глеб, отложил нож и достал из кармана телефон: – Слушаю!

– Правильно делаете, что слушаете. – Голос был незнакомый и какой-то неживой, словно говорила машина. В груди у Глеба засаднило от неприятного предчувствия. – Если хотите, чтобы девушка осталась жива, оставьте шкатулку в покое, – сказал голос.

– Кто это? Кто говорит?

– Сегодня в полночь. На Москворецком мосту. И не забудьте прихватить с собой шкатулку.

– Где Лиза? С ней все в порядке?

– В полночь, – повторил голос. – И пожалуйста, не пытайтесь меня обмануть. Я знаю, что находится в шкатулке. До встречи.

Невидимый противник отключил связь.

Глеб выскочил из подъезда и затравленно огляделся по сторонам. Возле киоска, лузгая семечки, стояла компания подростков. Глеб подбежал к ним:

– Пацаны, вы не видели здесь девушку? Блондинка с длинными волосами! Вот такого роста! Пару минут назад покупала здесь коктейль!

Самый рослый из подростков с усмешкой оглядел Глеба с ног до головы, сплюнул под ноги и вальяжно ответил:

– Может, видали. А может, и нет.

Глеб достал из кармана бумажник, вынул сотенную бумажку и протянул ее рослому подростку. Тот взял бумажку, деловито посмотрел ее на свет и спрятал в карман.

– Была девушка, – сказал подросток. – Уехала с каким-то чуваком.

– Что за чувак?

– В пальто и в темных очках.

– Она сама села к нему в машину?

– Э-э… Ну, типа, да. Он к ней подошел, что-то сказал, и она пошла с ним.

Глеб смачно выругался. Подростки уважительно переглянулись.

– Номер машины никто не запомнил? – спросил Глеб.

Подростки отрицательно покачали головами.

– Ладно. Спасибо. – Глеб развернулся и, сгорбившись, уныло побрел к подъезду.

* * *

Северин вынул изо рта трубку и растерянно пробормотал:

– Похитили? Какой кошмар! Да разве ж такое возможно? – Он посмотрел на трубку и, не зная, что предпринять, снова сунул ее в рот. Затем нахмурился и спросил: – Ты уже позвонил в милицию?

Глеб ответил:

– Нет.

Северин пощипал пальцами кончик флибустьерской бородки.

– Н-да, в милицию звонить, пожалуй, не стоит, – задумчиво проговорил он. – Что же теперь… – Внезапно глаза старого флибустьера блеснули. – Я знаю, что нам делать. Обойдемся своими силами!

Он вскочил с кресла, прошел к шкафу, распахнул дверцу антресолей и, встав на цыпочки, достал оттуда расхлябанную картонную коробку. Затем поставил коробку на стол, откинул крышку и вынул из нее черный короткоствольный револьвер.

Глеб удивленно посмотрел на револьвер, перевел взгляд на Северина спросил:

– Он что, настоящий?

– Конечно, – кивнул профессор. – Этому револьверу почти сто лет, но работает безотказно.

– Вы-то откуда знаете? – недоверчиво спросил Глеб.

– Раз в месяц езжу в тир и практикуюсь в стрельбе. Никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни. Правда, Бенвенуто?

– Кош-марр! – крикнул попугай и энергично почесал клювом основание крыла.

С револьвером Северин стал еще больше похож на пирата. Не хватало только треуголки на голове и черной повязки на глазу.

– Откуда он у вас? – хмуро спросил Глеб.

– Подарили, – ответил профессор. Перехватил недоверчивый взгляд Глеба и добавил: – Да не волнуйся, у меня есть разрешение.

– Я вам верю, – сказал Глеб. – Но с чего вы решили, что я возьму вас с собой?

– А с чего ты решил, что меня интересует твое мнение? – сказал Северин. – Я принял обоснованное решение и поступлю так, как должен. Пойду с тобой, но буду держаться на расстоянии. Как знать, возможно, эта игрушка спасет твоей подруге жизнь.

Северин выщелкнул барабан, затем снова защелкнул, лихо крутанул револьвер на пальце и сунул его в воображаемую кобуру. Поскольку никакой кобуры у него на боку не было, револьвер с глухим стуком упал на пол. Северин сконфуженно крякнул и нагнулся. Глеб наблюдал за этой сценой молча, с едва обозначенной усмешкой на темных губах.

– Не волнуйся, я не собираюсь из него стрелять, – сконфуженно произнес Северин. – Использую как психологическое оружие. В наше время пистолет – самый веский аргумент в любом споре. Кстати, Глеб, совсем забыл тебя спросить: а что было в шкатулке? Ты ведь ее открыл?

– Открыл, – ответил Глеб.

– И что там?

– Не сейчас, профессор. Потом, когда все кончится. Сейчас я не хочу об этом говорить.

– Что ж, дело твое, – кивнул Северин. – Когда нам выходить?

Глеб посмотрел на часы и ответил:

– Через час.

– Отлично! Значит, у нас есть время подготовиться и разработать подробный план действий. А для начала давай-ка выпьем кофейку.

Флибустьер положил револьвер на стол и, насвистывая под нос что-то в высшей степени легкомысленное, отправился на кухню. Через минуту из кухни донесся скрип открываемых дверок, потом кофеварка глухо брякнулась на конфорку, и густой баритон профессора протяжно пропел:

Гр-ром победы раздавайся!

Веселися, храбрый росс!

Глеб устало улыбнулся. Брать с собой Северина никак не входило в его планы, но по своему опыту Глеб знал, что профессор упрям, и если уж принял «обоснованное» решение, то переубедить его никому не удастся.

Глеб взял со стола револьвер и задумчиво взвесил его на ладони.

5

Москворецкий мост пустынен в этот поздний час. Небо над мостом затянуто черными тучами, не пропускавшими ни единого звездного блика. С реки, отражающей тусклые огни прибрежных фонарей, дул холодный ветер. Зарядивший с утра дождь все еще моросил.

Глеб шел по мосту, подняв воротник пальто и ссутулившись. Темные волосы были влажными от дождя. Дождевые капли поблескивали на худых, словно вылепленных из воска щеках и на остром подбородке, который в неверном свете фонарей казался совсем желтым.

Дойдя до середины моста, Корсак остановился. У перил, глядя на воду, стоял человек в темной куртке и в надвинутой на глаза кепке. Заслышав шаги Глеба, человек медленно повернулся.

– Господин Корсак, – хрипло выговорил он. – Вы все-таки пришли.

– Как видите, – ответил Глеб, спокойно глядя в синие стеклышки очков реставратора. – Где девушка?

Тонкие, бледные губы реставратора растянулись в усмешку.

– Не так быстро, братец кролик. Не так быстро. Сперва вы отдадите мне то, что вам не принадлежит.

Глеб покачал головой:

– Нет, пока не удостоверюсь, что Лиза жива.

Реставратор поморщился:

– Самонадеянный дурак. Вы беспомощны, Корсак. Вы просто смешны. Лиза сидит в машине – здесь, неподалеку. Отдайте мне шкатулку, и я отведу вас к ней.

Несколько секунд Глеб молча рассматривал его лицо. Потом холодно проговорил:

– А что, если я просто возьму и сверну вам шею?

Он двинулся на реставратора, но тот достал из кармана куртки пистолет и направил его Глебу в живот.

– Держите себя в руках, Корсак, – сказал он. – Отдайте мне шкатулку, и разойдемся по-хорошему.

Глеб продолжал стоять, сунув руки в карманы. Дождевая вода стекала с мокрых волос на желтое, осунувшееся лицо, похожее на лицо странствующего рыцаря. Темные, недобро прищуренные глаза были прикованы к лицу реставратора.

– Вы ведь не сами это придумали, Долгих, – сказал Глеб. – Кто вам велел похитить девушку? Я должен это знать.

– Я с удовольствием расскажу вам обо всем, когда вы отдадите мне шкатулку, – ответил Долгих. Он легонько качнул стволом пистолета. – Ну давайте, доставайте. Живее!

– Как скажете. – Глеб потянул левую руку из кармана, наблюдая за напряженным лицом реставратора.

Тот уставился на руку Глеба, и бледные губы его подрагивали не то от нетерпения, не то от холода, не то от того и другого сразу. Вот из кармана показался уголок жестяной шкатулки… Долгих машинально подался вперед, словно его притянуло к шкатулке невидимым магнитом. Глеб, не сводя холодного, пристального взгляда с лица реставратора, быстро вынул жестянку из кармана, а другой рукой ударил по оружию, направленному ему в грудь, вложив в этот удар всю силу.

Пистолет выпал из скрюченных пальцев реставратора. Он взвыл, схватился за ушибленное запястье, повернулся и, как-то нелепо подпрыгивая, побежал в сторону автостоянки. Корсак нагнулся за упавшим пистолетом, угодил ногой в радужную лужицу и, проехав скользким ботинком по асфальту, повалился на бок. Падение было сильным, но Корсак не выпустил из рук ни жестяной коробки, ни пистолета, который он умудрился каким-то образом подхватить.

Когда журналист поднялся на ноги, Долгих продолжал бежать по мосту идиотским, подпрыгивающим аллюром и уже успел ускакать довольно далеко, однако Глеб не сомневался, что сможет его догнать. Но тут в дело вмешалась еще одна сила, о существовании которой Глеб в пылу схватки успел позабыть.

Профессор Северин, который до сих пор стоял в сторонке, выполняя данное Глебу обещание, вдруг бросился наперерез реставратору и с разбегу ударил его грудью в плечо. Удар оказался настолько сильным, что Долгих, как тряпичная кукла, перелетел через перила моста и с диким воплем полетел в реку. Через пару мгновений внизу раздался всплеск воды, и вопль стих.

Глеб подбежал к Северину, перегнулся через перила и уставился на черную гладь воды, потревоженную белыми, пенистыми разводами в том месте, куда угодил несчастный реставратор. Некоторое время он смотрел на воду, потом повернулся к Северину и с горечью произнес:

– Что вы наделали, профессор?

Лицо у Северина было бледным и испуганным.

– Глеб, извини, – пролепетал он. – Я…

– Он знал, где Лиза, – сказал Глеб.

– Я понимаю, но я… Я должен был что-то сделать. – Плечи профессора обмякли. Он провел ладонью по щеке и вдруг вперился взглядом в проклятую жестянку, которую Корсак все еще сжимал в пальцах. – Это та самая шкатулка? – зачем-то спросил Северин.

Глеб кивнул.

– Дай ее мне, – мягко попросил Северин и протянул руку. – Пока она у тебя, ты в опасности. Я не хочу, чтобы ты пострадал.

Глеб не пошевелился, лишь наблюдал за профессором пристальным, недобрым взглядом.

– Ну же, Глеб. Отдай! – повторил Северин, повысив голос, и нервно облизнул губы.

Глаза профессора, прикованные к шкатулке, болезненно блестели, на скулах играли желваки. Северин медленно поднял правую руку и направив дуло револьвера Корсаку в живот.

– Ты должен мне ее отдать, Глеб, – тихим, почти грустным голосом проговорил он. – Ты не знаешь, какую опасность она представляет. Пожалуйста, Глеб. Не вынуждай меня стрелять.

– А вы уверены, что ваш револьвер заряжен? – мрачно сказал Глеб.

В глазах Северина мелькнула растерянность.

– А вот мой – точно заряжен, – сказал Глеб тем же мрачным голосом.

Мужчины стояли на мосту друг против друга. Дождь усилился, и холодные струи воды стекали по их волосам на осунувшиеся, побледневшие, напряженные лица. Профессор облизнул мокрые губы.

– Слишком много оружия, вы не находите? – тихо сказал Глеб.

– Да, – хрипло отозвался Северин.

В это мгновение откуда-то снизу, со стороны реки, донесся слабый, сдавленный крик. Северин дернул подбородком в направлении крика, и в ту же секунду рукоять пистолета обрушилась на его седую голову. Бледное лицо его запрокинулось, по длинным, спутанным волосам, смешиваясь с дождевой водой, побежала кровь.

* * *

Шаг… Еще шаг… Дубовые паркетины были так плотно подогнаны друг к другу, что не издавали ни звука.

Еще один шаг…

Стеклянная дверь распахнулась, и Корсак, подталкиваемый в спину широкой, сильной ладонью, вошел – нет, ввалился, едва не споткнувшись о край расписного персидского ковра, – в шикарнейший кабинет. Сидящий за столом человек развернулся вместе с креслом и уставился на Глеба внимательными, немигающими глазами.

– Он чист? – спросил хозяин кабинета.

Верзила, стоявший слева, молча кивнул.

– Хорошо. Оставь нас одних.

Верзила подмигнул Корсаку, повернулся и вышел из кабинета. Хозяин – упитанный человек с лицом злого клоуна – откинулся на спинку кресла.

– Итак, вы здесь, – произнес он, окидывая фигуру Корсака любопытным взглядом. – Несвежая рубашка, съехавший в сторону галстук, грязное пальто… И тем не менее вы здесь. Выходит, вы умнее, чем я предполагал?

– Где Лиза? – угрюмо спросил Корсак.

Долинский протянул руку и взял со стола пачку коричневых сигарилл. Достал одну пухлыми, ухоженными пальцами и прикурил от золотой зажигалки. Небрежно махнул перед лицом рукой, отгоняя дым, и сказал:

– Насчет девушки можете не волноваться, с ней все в порядке. Я дал ей снотворного. Она спит в соседней комнате.

Глеб молча прошел мимо стола и распахнул дверь, ведущую в соседнюю комнату. Долинский ему не препятствовал.

Лиза лежала на диване, свернувшись калачиком и по-детски подложив ладони под щеку. Гибкая, белокурая, хрупкая. Губы ее были слегка приоткрыты. Дышала она ровно и спокойно, даже чему-то улыбалась во сне.

Глеб вернулся в кабинет.

– Убедились? – сказал Долинский. – Ну хорошо, а теперь… – Он протянул руку. – Пожалуйста, отдайте мне шкатулку.

Глеб достал из кармана пальто жестяную коробку, но отдавать Долинскому не спешил.

– Сначала вы мне все расскажете, – угрюмо произнес он.

Долинский немного помедлил, затем опустил руку.

– Магический сеанс с последующим разоблачением? Что ж, извольте. Помощник Брокара, Алексей Бурдаков, приходится мне прадедом по материнской линии. Он завещал своему сыну, моему деду, несколько рецептов. Однако дед и отец оказались настолько глупы, что не обратили на эти рецепты никакого внимания. Я нашел их на чердаке нашего старого дома в Малаховке. В своих записях прадед сообщал, что Брокар спрятал формулу идеального запаха в тайник, а ключ к тайнику зашифровал в картинах. К сожалению, прадед не знал, в каких именно, и поэтому перечислил те из них, которые висели в кабинете Брокара.

– И тогда вы пошли по следу?

Долинский кивнул:

– Да. Я узнал, что одна из картин находится в Питере, вторая – в Руане. Ну а третья… Третья оказалась совсем близко – в Москве. Я позвонил Фаворскому и сказал, что хочу купить картину. Он отказался. Тогда я решил действовать через его бывшую жену Ольгу. Но Фаворский не повелся на ее уговоры. Больше того, он заинтересовался историей картины. Сами понимаете, конкурент мне был ни к чему. Я избавился от него с помощью одного из рецептов прадеда.

– Что за рецепт?

– Формула аромата, который вызывает у человека чувство ужаса. Затрагивается какой-то участок мозга, связанный с прошлым. – Долинский усмехнулся уголком большого рта. – Можно сказать, что Фаворского убили призраки из прошлого. Впрочем, я не особо разбираюсь во всей этой фантастике, а уж в науке и подавно. Я просто заказал изготовление эссенции знакомым химикам и хорошо им заплатил. Результат оказался ошеломляющим. Да вы, кажется, и сами видели… Там, в Питере.

Глеб кивнул.

– В отличие от ядов запах не оставляет в организме никаких следов, – продолжил Долинский. – Человек просто умирает от разрыва сердца. О технической стороне дела я умолчу, поскольку рассказывать о ней слишком утомительно. Кстати, с вашим другом фотографом этот фокус почему-то не сработал. Вместо того чтобы помереть, он просто свихнулся. Не знаю, в чем тут дело, вероятно, концентрация аромата оказалась слишком слабой.

Долинский затянулся сигариллой, выпустил изо рта несколько колечек дыма, затем весело посмотрел на Корсака и продолжил:

– Вы, вероятно, интересуетесь, почему я выбрал вас? Тут все просто. Когда мы играли в карты, вы обмолвились, что дружите с Фаворским. Вот тогда у меня и родился план – подобраться к коллекционеру через вас. Чудак Фаворский передал картину вам. Я и предположить не мог, что все сложится настолько удачно.

– Откуда вы знали, что сделали правильный выбор?

Долинский холодно прищурился:

– Я хорошо знаю таких людей, как вы, Корсак. В жажде наживы они не останавливаются ни перед чем. Вам нужны были деньги, чтобы рассчитаться с долгом. Вы решили, что ухватились за сенсационный материал, и решили погреть руки на смерти друга. Ваше тщеславие и алчность сыграли мне на руку.

– Я мог кому-нибудь проговориться.

– Вы? – Долинский покачал головой. – Исключено. Вы не из тех, кто делится с кем-то своей добычей. Это был ваш материал. Вы бы и отца родного не пощадили, если б он попытался его у вас отнять. Я просто подумал: а почему бы не сделать всю работу вашими руками? Это освобождало от многих издержек. Я мог стоять в стороне и спокойно наблюдать. Иногда поза наблюдателя очень удобна, вы не находите? Правда, начали вы довольно вяло, и понадобилась небольшая встряска, чтобы слегка вас расшевелить.

– Для этого вы послали ко мне своего громилу?

Долинский кивнул:

– Да. К счастью, вы довольно быстро взяли след. Мне оставалось держать вас в поле зрения, только и всего. Хотя, признаюсь, в какой-то момент я засомневался в ваших способностях и решил взять дело в свои руки. Я забрал картину у Дзикевича. А что касается вас, Корсак… – Долинский дернул уголком рта. – Я послал к вам Ольгу, подозревая, что вы все еще питаете к ней слабость. Так сказать, по старой памяти. Но Ольга со своей задачей не справилась, и мне пришлось ее ликвидировать.

– Вы ее убили?

– Задушил – если быть совсем уж точным. Перед тем как уйти со сцены, Ольга познакомила меня с носатым реставратором, и он предложил мне свои услуги в поисках картины.

– А как насчет Амирханова? Он тоже с вами заодно?

– Амирханов? – Долинский слегка нахмурился, словно не сразу вспомнил это имя, потом покачал головой. – Нет. Он играл в свою игру. И до сих пор, наверное, играет. Я никогда не обращал на него внимания. Слишком много чести.

Глеб помолчал, наблюдая, как Долинский постукивает кончиком сигариллы о край пепельницы, потом сухо сказал:

– Но вы убивали людей. Живых людей.

Долинский небрежно пожал плечами:

– Что делать. Небеса не знают состраданья, сила – милосердие богов. Если ты слаб, не нужно становиться на пути у сильного, таков закон. – Он пристально уставился Глебу в глаза. – Я вижу, вы хотите о чем-то спросить?

– Если бы я отдал шкатулку реставратору, вы бы отпустили Лизу?

Долинский покачал головой:

– Нет. Девушка всего лишь разменная фигура в нашей игре. Я убил бы ее в любом случае. Что с вами? Вы побледнели? Понимаю. Вы, вероятно, рассчитывали встретить обаятельное зло, как это обычно бывает в книжках? Жаль, что разочаровал вас. Ну, и закончим на этом. – Долинский протянул руку. – Отдайте мне шкатулку, Корсак. Она уже принесла вам много бед. Не усугубляйте своего положения.

Глеб не двинулся с места.

– Что ж, не хотите добром… Валун! – громко позвал Долинский.

За спиной у Корсака зловеще скрипнула дверь.

* * *

Долинский держался молодцом. Взгляд его остался твердым, лицо – невозмутимым. Он едва заметно усмехнулся и спокойно спросил:

– И что все это значит? Кто вы такой?

– Кто я такой? Корсак, ты слыхал? Этот парень не знает, кто я такой! Представь меня, будь добр.

– Майор Шатров, – сказал Глеб, с холодным интересом разглядывая Долинского. – А эти парни… – Он качнул головой в сторону заполнивших кабинет людей. – Оперативники из угро.

Долинский кивнул, снова перевел взгляд на Шатрова и поинтересовался:

– Могу я узнать, как вы здесь оказались?

– Любите магические сеансы с последующим разоблачением? – насмешливо сказал майор. – Все просто. Вы позвонили Корсаку – Корсак позвонил мне. Мои люди окружили мост. После того как реставратор упал в реку, ваш помощник – он караулил неподалеку – уехал. Мы сели ему на хвост, и он привел нас сюда. Вот и весь фокус. Кстати, реставратора мы из воды выловили, и сейчас он дает подробные показания.

– Не ожидал, – сказал Долинский, на этот раз обращаясь к Глебу. – Вы, и правда, оказались умнее, чем я думал. Рад встретить достойного противника. – Долинский легонько отсалютовал Корсаку двумя сжатыми пальцами, затем опустил взгляд на руку Корсака, все еще сжимавшую жестяную шкатулку, и вот тут в лице его что-то дрогнуло. Он сглотнул слюну и произнес внезапно севшим голосом: – Можно мне… взглянуть?

Глеб молча положил шкатулку на стол. Долинский взял ее. Немного подержал в руке, словно хотел зафиксировать в памяти это мгновение, затем откинул крышку и запустил в шкатулку пухлые пальцы. Внезапно лицо его оцепенело. Он навел на Корсака выцветшие глаза и произнес дрожащим голосом:

– Мыло? Простое мыло?

– Не простое. Дегтярное, – сказал Глеб.

– Этого не может быть… – пробормотал Долинский, держа на ладони темный брусок. – Этого не может быть.

– Может, может, – ухмыльнулся Шатров и повернулся к оперативникам: – Ребята, берите этого гуся за крылья и тащите в машину!

Двое рослых оперативников надели на Долинского наручники, подняли со стула и повели его к выходу.

– Этого не может быть, – бормотал Долинский. – Этого не может быть.

Как только Долинского вывели из комнаты, Шатров повернулся к Корсаку:

– А теперь с тобой, парень. Ты, наверно, удивишься, но тебе придется возместить ущерб фабрике Гознака за ремонт старинных часов, которые ты раскурочил. И скажи спасибо, что я уговорил гражданку Галибину не подавать на тебя в суд.

– Эх, майор, майор, – устало проговорил Корсак. – Как же ты меня достал.

Эпилог

В комнате было тепло и уютно. В центре журнального столика, накрытого бархатной скатертью, в окружении бокалов и вазочек с закусками, стояла бутылка армянского коньяка. Диван был мягким, разговор – душевным, не хватало только камина с жарко потрескивающими поленьями.

В шелковом халате, с дымящейся трубкой во рту и с забинтованной головой профессор Северин был похож на старого пирата, который попал в жесткий переплет и теперь зализывал раны в будуаре какой-нибудь легкомысленной маркизы.

– Да, вмазал ты мне будь здоров, – сказал Северин, весело глядя на Глеба и посасывая трубку. – Чуть череп не расколол. Одного не понимаю: когда же ты успел разрядить мой револьвер?

– А я и не разряжал, – ответил Глеб.

– То есть… Ты хочешь сказать, что все это время он был заряжен?

Глеб кивнул.

– Какое легкомыслие, – с укором произнес Северин. – Я ведь запросто мог тебя застрелить.

– Не говорите глупостей, профессор. Лучше скажите, зачем вы хотели забрать у меня шкатулку?

Северин поднял руку и осторожно потрогал бинты, словно хотел удостовериться, что они все еще на месте.

– Ну это же понятно, – сказал он. – Я хотел уничтожить формулу.

Лиза, устроившаяся рядом с Корсаком на диване, удивленно посмотрела на профессора и спросила:

– Уничтожить? Зачем?

Северин пыхнул трубкой и ответил:

– Ответ банален. Человечество не созрело для таких подарков. Вы сами видели, на что способны запахи. Я не мог допустить, чтобы этот «божественный аромат» отправился гулять по свету.

Попугай Бенвенуто отвлекся от чистки перьев и громко гаркнул:

– Палундр-р-ра!

– Будь добр, помолчи, – бросил ему через плечо Северин.

– Кошмарр! – сказал попугай и снова занялся своими перьями.

Профессор выпустил в полоток облако ароматного дыма, посмотрел, как оно расплывается в воздухе, и блаженно улыбнулся. Лиза нахмурила тонкие брови:

– Но зачем Брокару понадобилось прятать в часы кусок дегтярного мыла?

– Точно сказать нельзя, – ответил профессор. – Я думаю, что Генрих Брокар возжелал стать Богом. И мог им стать. Ему просто не хватило времени. Да, друзья мои, время было неподвластно ему. И все-таки великий парфюмер попытался простереть свою длань над временем, над смертью, над ограниченной жизнью собственного тела. Он показал, что может распоряжаться чужими судьбами даже спустя годы и столетия после своей смерти.

– Вы действительно считаете, что он распоряжался нашими судьбами? – недоверчиво спросила Лиза.

– С тех пор как мы узнали о секрете картины, мы оказались во власти сурового рока, и этот рок стремительно понес нас навстречу трагической развязке, – сказал Северин. – Брокар, даже будучи мертвым, стал вершителем наших судеб. Выражаясь фигурально, он стал творцом человеческой драмы, действие которой разворачивалось в далеком будущем. Он расписал судьбы героев этой драмы от акта к акту, и так до самого финала.

Северин рассеянно посмотрел в окно, подымил трубкой и тихо добавил:

– Думаю, когда Брокар мастерил свою головоломку, он испытывал удовольствие паука, который сплел такую гениальную паутину, что она должна была сработать и после его смерти.

Лиза положила щеку Глебу на плечо и вздохнула:

– И откуда в человеке столько злости?

– Брокар был художником, творцом, – сказал Северин, щурясь от дыма. – Сорок лет он создавал жизнь, буквально вдыхал эту жизнь в пустые хрустальные флаконы. И вдруг оказался беззащитен перед лицом смерти. Он чувствовал себя обманутым.

Лиза зевнула, прикрыв рот ладошкой.

– Но почему мыло? – сонно спросила она. – Почему он не спрятал в часах настоящую формулу?

– Что-то вроде усмешки дьявола, – ответил Северин. – Плевок в лицо человечеству. Красноречивый жест, цель которого стравить людей между собой, выявив их алчность и ничтожество, и оставить ни с чем. Показать, что все бойни, сражения и изощренные убийства, которые устраивают люди, совершаются в общем-то из-за комочка пустоты, который невозможно ухватить. В том числе и потому, что и хватать-то нам его нечем, потому что и сами мы – пустота. Кусок дегтярного мыла! Ведь мы убиваем друг друга из-за мыльного пузыря, в буквальном смысле этого слова. Если угодно, в этом мрачном взгляде на людей и жизнь заключена вполне внятная философия. Философия, констатирующая полную никчемность человечества со всей его идиотской «историей», в которой, если взглянуть трезво, нет ничего, кроме массовых убийств…

Профессор оседлал своего любимого «конька» и продолжил речь с большим воодушевлением, не замечая, что Глеб и Лиза начинают клевать носами:

– История, друзья мои, – большая бойня, и запах истории – запах протухшей крови. Человек из кожи вон лезет, чтобы превратиться из жертвы в мясника. Но, в конце концов, смиренно кладет голову на плаху и закрывает глаза. Человеческая жизнь – это постоянное ожидание убийцы. В этом смысле она мало чем отличается от жизни животных, жующих отбросы на бойне и ожидающих своего смертного часа. Своего «черного человека», который, если отмести всю романтику, всего-навсего безмозглый мясник с закатанными рукавами.

Размеренный, бархатистый голос Северина убаюкивал. Корсак слушал профессора, и перед его закрытыми глазами проплывала бесконечная череда лиц. Генрих Брокар, Шарлотта, Бурдаков, Долинский, Амирханов, Ольга… Лица то приближались, то удалялись, потом смешались в одну пеструю ленту, и лента эта начала постепенно отдаляться, вращаясь, подобно ленте Мебиуса, и теряя четкость очертаний.

На Глеба мягкими волнами накатывал сон, и, засыпая, он вдруг осознал, что все эти лица – всего лишь плод его измученного бессонницей воображения, изобретения его ума, значащие не больше чем колода карт, подхваченных ветром и рассыпавшихся в воздухе. Бесконечное мелькание картинок – тройки, семерки, валеты, дамы, короли, тузы… Странные двумерные создания, никогда не существовавшие в реальности. Невидимый поток подхватил и самого Глеба, увлек его за собой, полностью поглотил и растворил его, и вот уже ничего не осталось на свете, кроме белой, сияющей пелены.

Примечания

1

Одна из венецианских набережных.

2

Итальянские художники XIII–XIV вв., представители Проторенессанса.

3

Роковая женщина (фр.).

4

Сэм Спейд – сыщик, герой детективного романа Д. Хэммета «Мальтийский сокол».

5

Миссис Марпл – героиня детективных романов А. Кристи.

6

Английский художник XIX века.

7

«Мир тебе, Марк, мой евангелист» – надпись на страницах раскрытой книги, которую попирает лапой венецианский крылатый лев (лат.).

8

Вечеринка (фр.).

9

Нет, наоборот! (фр.).

10

Леди Дэй – прозвище великой американской джазовой певицы Билли Холидэй.

11

Войдите! (фр.)

12

Реклама (фр.).

13

Коллаж (фр.).

Content

Антон и Евгения Грановские
Последняя загадка парфюмера

Глава 1

1

2

3

4

5

6

7

Глава 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Глава 3

1

2

3

4

5

6

Глава 4

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 5

1

2

3

4

5

Глава 6

1

2

3

4

5

6

Глава 7

1

2

3

Глава 8

1

2

3

4

5

Эпилог

Примечания